Часть I

Брак по переписке – вовсе не новый феномен, а неотъемлемая часть истории Северной Америки и становления Соединенных Штатов.

Из доклада международных брачных агентств Конгрессу, 1999

Глава 1

Мистер Хэрмон капал мне на мозги вот уже шесть месяцев, три недели и два дня. С понедельника по пятницу, с девяти до пяти. Сперва он засекал, за сколько я принесу наш утренний кофе. Лучший результат: пятьдесят шесть секунд – чашки с горячим напитком уже меня ждали. Худший: семь минут сорок восемь секунд – мне пришлось готовить кофе самой, а потом шеф разорялся, что на самом деле я точила лясы с охранником. Может, и так, но я же следила за кофемашиной.

Вот мне и приходилось всю дорогу одним глазом смотреть в свой монитор, а другим наблюдать за мистером Хэрмоном. Если он не подглядывал за мной, то прослушивал мой телефон. Если не пялился мне через плечо (и в вырез блузки), то сидел у себя и придумывал, как поставить меня на уши. Но пока что мне удавалось всякий раз его наперед обламывать.

Обычные мелкие пакости не шли ни в какое сравнение с его крайней подляной. Месяц назад мистер Хэрмон наконец согласился подключить мой компьютер к Интернету. На самом деле на этом настоял наш головной офис в Хайфе. Мне давно не терпелось поскорее выйти в глобальную сеть (пусть я и не знала доподлинно, что она из себя представляет), но мистер Хэрмон неизменно находил способ отсрочить подключение. Новый день зажег во мне огонек надежды. Может, уже сегодня я наконец-то выйду на связь со всем миром.

Третий вызванный мной компьютерный мастер пришел в модном по украинским меркам прикиде образца 1996 года: тщательно выглаженные джинсы с высокой талией и коричневая кожаная куртка. С доверчивой улыбкой парня, живущего с мамой, он представился и подсел вплотную ко мне, чтобы объяснить, как пользоваться модемом. Я слегка отодвинула свой стул, зная, что мистер Хэрмон зорко копит злобу. Краем глаза я видела его коричневый свитер – шеф мерил шагами свой кабинет, сердито поглядывая на нас.

– Дарья, зайди ко мне! – наконец не выдержал он.

Компьютерщик приподнял брови. Я закатила глаза и, извинившись, отошла.

– Этот мальчишка с тобой заигрывает, – с ходу заявил мистер Хэрмон.

Верно. В Одессе все от мала до велика шутят и заигрывают. На то мы и одесситы. Будь я пенсионеркой с глазами навыкате и редкими волосиками, мастер все равно бы мне подмигивал и рассказывал те же самые анекдоты. «Почему в прошлом веке время еле тащилось, а теперь натурально летит? Потому что раньше в часах были большие чугунные гири, а теперь микропроцессоры из песка». Или, похлопывая монитор, словно дитё непослушное: «Аккуратнее с этой штукой. Через компьютер можно облажаться шибче, чем через любое другое изобретение из истории человечества, не считая, разве что, автомата Калашникова и водки».

– Он просто делает свою работу, – вступилась я за парня, который жал на дозвон уже в десятый раз. На Украине на все подряд уходит много времени. И денег. Если мистер Хэрмон не прогонит этого мастера, мы станем одной из первых подключенных к Интернету контор в Одессе.

– Мне он не нравится, – проворчал мистер Хэрмон.

– Так он и не должен вам нравиться. Через двадцать минут он закончит налаживать связь, и мы больше никогда его не увидим.

– Выгони его. И не плати ни копейки! Он ничего не сделал.

– Прошу, не заставляйте меня прогонять еще одного, – прошептала я.

– Дарья, не спорь со мной.

Красная от стыда, я вернулась к своему столу и сказала по-русски:

– Извините, вы должны уйти.

Мастер разочарованно на меня посмотрел:

– Старикан заревновал?

Я кивнула. Нелегко зависеть от переменчивого настроения иностранцев. У них и власть и возможности, а у нас – сплошная безнадега.

– Я сюда больше часа добирался, – пожаловался парень. – Сами же знаете, как у нас тут. Мне нужна эта работа. Мама... ее лекарства...

– Знаю. Простите.

– О чем вы там шепчетесь? – заорал из кабинета мистер Хэрмон. – Говорите по-английски!

Я вытащила из своего кошелька деньги и попыталась всучить компьютерщику, но к нему уже вернулась чисто одесская бравада: он отказался взять плату и даже пригласил меня вечером пропустить по стаканчику. Хочешь быть в порядке – будь, не дай себе засохнуть. Чувствуя, как пристальный взгляд начальника жжет мне спину между лопатками, я покачала головой.

– Идите. Пока он охрану не вызвал.

Мистер Хэрмон уже не впервые отделывался от мужчин, завязывавших со мною разговор. Я пыталась найти компьютерного специалиста-женщину, но таких в Одессе просто не водилось. Думала отыскать неказистого старичка, но в компьютерах разбиралась только молодежь. И потому всякий раз, когда приходил очередной мастер, мистер Хэрмон принимался нарезать круги вокруг моего стола, пыхтя и ворча – чисто бульдог – на симпатичных парней, оберегая от их поползновений меня, его личную косточку.

И только Владлену Станиславскому мистер Хэрмон не смел сказать ни слова поперек, но Влад был реально страшен. В конце концов, это ж не секрет, что крайнего, кто ему нагрубил, увезли в венскую реанимацию дышать через трубочку.

Я вздохнула. Хоть когда-нибудь я буду иметь интернет?

                  * * * * *

Никто из других работодателей, с которыми я собеседовалась, не предлагал мне зарплаты и близкой к той, что посулил мистер Хэрмона от израильской транспортной компании «Аргонавт»: аж триста долларов в месяц, при среднем доходе по стране примерно в тридцать.

В первом приближении мистер Хэрмон показался мне даже симпатичным. Другим. Лучшим. Седина на висках придавала ему ученый вид. Хорошо скроенный костюм сидел идеально. Мистер Хэрмон был пониже меня, но я-то ростом намного выше среднего. Он носил усики и был довольно упитанным, но когда расплывался в улыбке, выглядел таким счастливым и беззаботным, что я воспринимала его как ровесника, хотя директору преуспевающей фирмы наверняка было где-то под сорок. Любой из моих бывших украинских начальников не шел с ним ни в какое сравнение. Мистер Хэрмон много где побывал. Говорил на английском и на иврите. Его пальцы были длинными и гладкими, а зубы – ровными, без единого изъяна. Он имел запах свежести и чистоты. И, самое главное, он был иностранцем-фирмачом.

Пока мистер Хэрмон перечислял мои будущие обязанности, я тихонько щупала мягкую кожу кресла в переговорной и восхищалась обстановкой: шелковисто-блестящей краской, яркими лампами, шикарным беспроводным телефоном. Казалось, мы с развалин недостроенного коммунизма зараз перенеслись на Уолл-стрит. Мистер Хэрмон смотрел на меня, словно схватывая прямо с губ каждое мое слово. Он даже предложил мне покушать с ним ланч прямо там, в переговорной. Немолодая женщина шустро накрыла на стол. Тогда я первый раз попробовала французский сыр, беленький бри буквально таял во рту. А вино! Когда мы допили первую бутылку, я сняла ее со стола на пол (пустая бутылка на столе – к неудаче). Мистер Хэрмон откупорил вторую, и я заметила, что в ней настоящая пробочная пробка, а не пластмассовая затычка, как в наших «чернилах». Еда была пальчики оближешь, а больше всего мне понравился хумус. На вкус прям расплавленное солнце: золотистый, теплый и нежный. Чистый марципан. Я закрыла глаза и с наслаждением позволила лакомству проскользнуть в горло.

– Все дело в первоклассном оливковом масле, – пояснил мистер Хэрмон, не сводя с меня глаз. – В Одессе такого, наверное, не сыщешь. Мы привозим всю эту снедь на наших кораблях. Если согласишься у нас работать, будешь есть разные деликатесы каждый день.

Пытаясь не лыбиться, я потерла пальцами подбородок, словно раздумывала, соглашаться или нет. Будь рядом бабуля, она точно схватила бы меня за руки и уложила их на колени.

– У нас филиалы по всему миру, – продолжил мистер Хэрмон. – Германия, Америка... Такой умнице, как ты, нет смысла всю жизнь торчать на одном месте, а?

Америка! Таки да. Я улыбнулась и быстро прикрыла рот рукой.

– Весь день говорить на английском... Это моя мечта.

– У тебя превосходный английский, – похвалил он. – Училась в Англии?

Я покачала головой. В этой стране никто не ездил учиться за границу. Неужели мистер Хэрмон совсем без понятия? Мы учились только среди здесь, без отрыва от родной почвы. Шеф даже вообразить не мог, через что мы прошли на уроках Марии Павловны. Та еще учительница. Редкие седые волосы, стянутые в тугой пучок, тонкие губы и глаза навыкате. Ну очень строгая. Мария Павловна была единственной знакомой мне одесситкой, которая никогда не улыбалась и не шутила. Но преподавала она чудесно, нафаршировывая знаниями даже самых шкодливых обормотов. Мы заучивали тексты наизусть и пересказывали их у доски. Стоило ошибиться, Мария Павловна стукала по доске указкой. При следующей оговорке удар мог прийтись уже по ногам. Учительница раз за разом проигрывала кассеты с упражнениями на произношение.

Though. Thought. Bough. Bought.

Однажды я неправильно произнесла дифтонг, так она схватила меня за подбородок и держала, пока с губ не сорвался нужный звук.

На стол она ставила метроном, и мы ритмично проговаривали формы спряжения неправильных глаголов в темпе, возраставшем с каждым занятием. Тик-так, тик-так. Тик-так-тик-так-тик-так. Arise-arose-arisen, begin-began-begun, break-broke-broken, burst-burst-burst и cut-cut-cut (наши любимые, потому что неизменно шли первыми и все их заучили), eat-ate-eaten, fight-fought-fought, get-got-got, и так далее, и тому подобное. Сколько лет прошло, а как слышу тиканье часов, нервы натягиваются и не могу удержаться, чтобы не начать мысленно перечислять школьный список из сотни неправильных глаголов.

Drink-drank-drunk.

Голова пошла кругом, и я отставила бокал.

– За границу мы не ездили, – пояснила я, – но мне повезло на строгих учителей.

Мистер Хэрмон нахмурился, и я подумала, что он, возможно, тоже близко знаком со школьной дисциплиной.

– Другие претендентки двух слов связать не могли.

Видела я цацу, которую он собеседовал передо мной. Где он ее такую нашел? Уже не в пивной ли?

Подавальщица вернулась с горячим кофе. Я вдохнула пар, исходящий из белой фарфоровой чашки. Пахло так вкусно, насыщенно и восхитительно, что, несмотря на сытость, у меня потекли слюнки. Мистер Хэрмон протянул мне кусочек черного шоколада, который я с благодарностью взяла. Конечно, в Одессе водились деликатесы. Зря мистер Хэрмон выступал, что их тут нет. Просто люди вроде меня – девяносто восемь процентов населения – не могли себе ничего такого позволить. Надеясь, что он не заметит, я спрятала шоколадку в сумку, чтобы позже поделиться с бабулей.

– Ты когда-нибудь пробовала шампанское, дорогая?

Я покачала головой. Мистер Хэрмон щелкнул пальцами и приказал явившейся женщине принести бутылку, а я не могла поверить в привалившее счастье. Будет теперь, что рассказать и Оле, и бабуле: я пила шампанское, настоящее шампанское! Французское! В нашей семье игристое вино (которое в СССР называли шампанским) пили только раз в году, на Новый год. Чтоб вы знали, без сладенького шампанского на тридцать первое декабря в Одессе и праздник не в праздник. Если не верите мне, спросите у моей бабули. Единственный раз на Новый год мы обошлись без шампанского, когда умерла моя мама.

Мистер Хэрмон разлил напиток по бокалам. Пузырьки поблескивали, словно крохотные бриллианты.

Мы чокнулись, и он произнес тост:

– За плодотворное... сотрудничество.

Боже ж ты ж мой же ж, так это значит, что козырная работа – моя?!

Он наблюдал, как я отпиваю первый глоток. Кислятина. Захотелось кашлянуть, но я сдержалась. Мистер Хэрмон протянул мне руку, и я пожала ее, чувствуя, что эта встреча для меня спасательный круг, что после долгих поганых дней наконец-то распогодится. А потом он подмигнул и сказал:

– Безусловно, спать со мной – лучшая составляющая этой работы.

Я отдернула руку. Мистер Хэрмон произнес это шутливо, но я-то поняла, что он всерьез. Внезапно он напомнил мне моржа в своем красно-коричневом пиджаке, о котором при встрече не замедлил схвастнуть, что тот от Версаче. Серебристые ниточки на висках превратились в унылую седину. Да, обычный мужик – не лучше всех остальных, только с белыми зубами и дорогим одеколоном. Мы посмотрели друг другу в глаза. Тишину нарушало лишь тиканье часов.

Weep-wept-wept. Win-won-won. Withdraw-withdrew-withdrawn.

«Перестань киснуть! – тряхнула я головой. – Думай!»

Смогу ли я не просто готовить ему кофе и переводить документы, но и спать с ним? Способна ли я лечь под него ради работы? Представила, как по мне ползают эти мясистые руки, и по коже поползли мурашки – я вегетарианка. Сквозь матовые стекла очков мистер Хэрмон сверлил меня черными глазами, ожидая моего решения.

Тот еще рогалик – ни своего, ни чужого не упустит. Небось, как приехал с Израиля, так быстро привык, что тут с ним носятся как с писаной торбой. Многие западные мужчины специально слетаются в страны бывшего СССР, чтобы здесь выступать птицами высокого полета. Дома-то они почти невидимки, еле сводят концы с концами. А здесь считаются богатыми, снимают огроменные квартиры, нанимают поваров, горничных и девушек для прочих услуги. (Для одесситов Запад – это вся земля от Тель-Авива до Токио: о географии у нас судят не по карте, а по изобилию.)

Я подумала о своих подругах. Об Оле, у которой трое по лавкам, но нет ни мужа, ни работы, ни денег. О Лере, что каждый день преподает в школе, но, как и большинство бюджетников, заработанной зарплаты не получает. О Маше, выпускнице консерватории, которая недавно устроилась работать официанткой и теперь вынуждена носить юбку в ладонь дольшиной. Подумала о многих других знакомых. Не хотелось закончить как они: без перспектив и без денег. Маша пела, словно соловей, а ее унижали и хозяин ресторана, и посетители. Если я устроюсь на эту фирму, по крайней мере, терпеть придется только одного кишкомота.

Я получила диплом полгода назад, но до сих пор не нашла работы с полной занятостью. А нужно было обеспечивать и себя, и бабулю, которая заботилась обо мне с тех пор, как мне исполнилось десять. Бабулина пенсия составляла всего двадцать долларов в месяц. (Украина стала независимой в 1991 году, но и пять лет спустя курс национальной валюты прыгал туда-сюда, поэтому для ясности все на автомате пересчитывали в доллары.) В словах мистера Хэрмона не было ничего удивительного – он не первый предложил мне деньги за секс. Я просто не ожидала, что так себя поведет цивилизованный человек с Запада. Может, бабуля права и мы прокляты. Я снова подняла глаза на мистера Хэрмона.

Шахматы. В СССР было больше всего чемпионов мира по этой игре. Шахматы – это стратегия, упорство, хитрость и способность видеть вперед дальше, чем противник. И жажда крови, приходящая по мере того, как фигуры одна за одной съедаются с доски. Шахматы – это каждый сам за себя. Наука ставить капканы и избегать чужих ловушек. Это сила духа. И жертвенность. Жизнь в Одессе – это бесконечные шахматы. Ходы. Контратаки. Блеф. Глубокое изучение врага, чтобы всегда быть на шаг впереди.

Таки да, я согласилась

                  * * * * *

Через час после собеседования я на все еще трясущихся ногах бродила по центру города. Что за приключение я нашла на свою голову? Ах, если б я могла себе позволить зайти в кафе и выпить чашечку чая, чтобы прояснить мысли. Дом казался бесконечно далеким. Ноги сами понесли меня к морю, к Джейн. Она убежденная оптимистка, в отличие от других моих знакомых. Одесситы поголовно пессимисты и фаталисты. Стоило заговорить о путешествиях, друзья в ответ смеялись и твердили: «Проснись! Это же американская мечта». А бабулины подруги качали головами и приговаривали: «Лошади имеют сахар только вприглядку» – в том смысле, что все хорошее в жизни предназначено для кого-то другого. С Джейн же я могла поделиться своими мечтами и надеждами, и она всегда меня поддерживала, говоря, что они обязательно сбудутся. Ее квартира в центре города, всего в трех кварталах от моря, казалась мне тихой гаванью и сущим раем: высокие потолки, паркетный пол, увитый диким виноградом балкон. У нее была собственная кухня, собственное личное пространство. Никто из моих сверстников не жил отдельно от родителей. Надо думать, в таких условиях, как у Джейн, нетрудно смотреть на мир с оптимизмом.

Американка, приехавшая сюда заниматься, по ее определению, «работой на благо общества», Джейн пыталась учить одесских школьников принципам демократии. Она жила так, словно не знала слова «нет». Ходила на работу в школу в брюках, игнорируя, что учительницы по правилам так одеваться не должны. Я своими глазами видела, как она переспорила чиновника-бюрократа и даже врезала продажному милиционеру! Я бережно хранила блокнот, куда записывала почерпнутые у Джейн слова и выражения. Потрясно. Круто. Пофиг. Проще попросить прощение, чем выпросить разрешение. Лови момент. Шуруй. Ее словарный запас был столь же ярким, как ее огненно-рыжие волосы. А все эти истории, что она рассказывала... Я обожала слушать ее байки про Америку и ее впечатления об Одессе. В нашем лоскутном городе, знаменитом своей неоднородностью, Джейн видела только черное и белое. Ее послушать, так в жизни не бывает ничего сложного.

Я шмыгнула во двор и на цыпочках подкралась к подъезду, но старушка с первого этажа все равно меня услыхала и приоткрыла дверь.

В Одессе всегда кто-то за тобой следачит.

– К Яне, что ли? – спросила она.

– Да, – отозвалась я, хотя это вообще-то ее не касалось.

– Долго у ней не сиди, дай человеку отдохнуть. Чай умаялась – весь день свои бебехи собирала по чемоданам.

Ойц, моя дорогая подруга уезжала домой. Я поднялась на третий этаж. Джейн открыла дверь еще до того, как я постучала.

– Ну, как прошло собеседование? – спросила она, впуская меня в квартиру.

– Меня взяли.

– Потрясно! – воскликнула она и крепко меня обняла. Поставила чайник, и мы сели за кухонный стол. Джейн светилась радостью, говоря: – Я очень за тебя волновалась, потому что уезжаю и чувствую себя так, будто бросаю тебя здесь на произвол судьбы. Но теперь я уверена, что с тобой все будет хорошо.

– Я буду по тебе скучать, – вздохнула я, заглядывая в гостинку, где громоздились кучи одежды и книг – два года в Одессе поместились в два чемодана. – Ты совсем не похожа на других моих подруг.

– Подруг... – фыркнула он. – Знаю, они тебе вроде как добра желают, но ты их не слушай, особенно Олю свою. Никого не слушай.

– Ты права...

– «Все пропало; не срачка, так болячка; кто не рискует, тот не пролетает...» – передразнила Джейн фаталистические одесские присказки. – Нет. Не дай этим овощам тебя сломать. Ты должна верить в себя. Не в одесские суеверия, не в бабушкины приговоры, не в злую судьбу. В себя! Ты сильнее, чем думаешь.

– Не уверена...

– А зря. Я бы здесь без тебя пропала. Приехав сюда, я была ужасно одинока и напугана, а ты звонила мне каждый вечер, помогла освоить русский, научила меня всему полезному об одесских мужчинах...

Мы рассмеялись.

Джейн погладила меня по щеке.

– Господи, что бы я без тебя делала? Буду по тебе скучать. Но теперь-то я хотя бы знаю, что у тебя все сложится. У тебя приличная работа. Нет, отличная работа. Целыми днями сможешь болтать по-английски, как и мечтала.

– Думаешь, мой английский достаточно хорош?

– Черт, да! Ты говоришь лучше, чем многие носители языка. Твой словарный запас больше моего. Не сомневайся, ты владеешь английским в совершенстве! Даже отличаешь «королевский британский» вариант от американского. Говорю тебе, ты знаешь больше, чем я. Помнишь, как расстроились мои коллеги, когда разобрались, что я «всего лишь американка»? И пока они вздыхали, что я не говорю на «настоящем английском», кто помог мне выучить всякие британские словечки, кто поставил мне произношение?

Я улыбнулась – приятно, когда тебе отдают должное. Джейн сжала мою руку:

– Что бы я без тебя делала?

Мы немного помолчали, и в мою голову обратно закрались сомнения.

– Но как же мой акцент?

– Да сколько ж можно тебе повторять? У всех есть акцент. У меня есть акцент – сразу слышно, что я американка. У британцев в разных регионах разные акценты, и у канадцев тоже. А у тебя он настолько неуловимый, что ты запросто сойдешь за коренную жительницу Нью-Йорка!

Я рассмеялась. Джейн прекрасно умела успокаивать.

– Боже мой! Только подумай. У тебя будет шикарный оклад. А с твоей-то умной головой за год-другой наверняка приберешь к рукам всю контору. Я тобой горжусь!

Как же ж я могла сказать ей правду? Что в Одессе нет ничего целиком хорошего. Что и у моей шикарной должности есть своя цена. За работу с высокой зарплатой одесситы обычно давали взятки, которые иносказательно именовали инвестициями. Вот и с меня причитается инвестиция, только более личная и болезненная, чем у большинства.

Глава 2

В первый день я шла на работу, чуя спереди недоброе. Когда? И где? Прямо в офисе или в гостинице? Сразу утром или после обеда? Как вообще это делается? Как бы его отшить?

Месячные? Круглый год месячные? Голова болит? Давайте сначала получше узнаем друг друга?

Удастся ли год за годом обходиться такими отговорками?

Я сидела за столом настороже в ожидании домогательств, готовая отбиваться и словами, и кулаками. Но мистер Хэрмон не захотел иметь со мной секс, разглядев мои зубы.

Во время собеседования я старалась не лыбиться. Императрица Жозефина, которая была замужем за Наполеоном, тоже не могла похвастаться хорошими зубами. Но ей неплохо повезло в жизни, если не считать брака с кровавым диктатором. По тем временам веер был в большой моде, им-то она и прикрывала свой рот, когда улыбалась. Мистер Хэрмон вызвал меня к себе в кабинет, а я представила, как прячу лицо за его электрическим вентилятором вместо устаревшего веера, и глупо расхихикалась.

Моей бабушке, как и многим одесситам времен Советского Союза, приходилось выбирать, куда нести деньги: на базар или к стоматологу. В теории медицина в СССР считалась за бесплатную. На деле же имелась обратная картина. Врачу полагался подарок. Нет подношения – нет лечения. В общем, мои зубы были далеки от идеала, зато я никогда не голодала.

Мистер Хэрмон сделал мне сюрприз, пообещав оплатить мое лечение. Я отказывалась, он настаивал. Я отказывалась, он настаивал. Я отказывалась, он настаивал. Наконец я поняла, что без белозубой улыбки жизни мне не будет, и записалась к врачу. Первый раз от когда родилась я пришла к стоматологу. Он сходу усадил меня в серое кожаное кресло и направил прямо в лицо яркую лампу. Я отвернулась, чтоб не слепило глаза, и увидела на приставном столике кошмарный арсенал крючков, щипцов и иголок, а в раковине – засохшую кровь и плевки. Воду в городе из экономии на дневные часы отключали.

Я стиснула зубы.

– Откройте рот, – потребовал доктор.

Я не могла. Не хотела, чтобы интересный мужчина туда глядел.

– Вообще-то мне нравятся женщины, которые словно воды в рот набрали, но здесь я на работе, – пошутил он.

Я улыбнулась, а он нахмурился:

– Хуже, чем я думал.

– Можно я приду завтра? – спросила я, стараясь не размыкать губ.

– Днем раньше, днем позже – никакой разницы.

Назавтра я вернулась и опять села в кресло. Врач опять засветил мне в глаза. Я вскочила, понимая, что худшее впереди, и не зная, как оно во мне аукнется.

– Сегодня снова не ваш день? – поинтересовался стоматолог, умело скрывая раздражение.

На третий раз я уже привыкла сидеть в кресле со светом, бьющим в лицо и обнажающим главный недостаток моего портрета. Я всю прежнюю жизнь, открыв рот, прикрывала его ладонью, и отвыкать от такой манеры было непросто.

– Тихо, тихо, не балуй, – бормотал врач, – не так уж все и плохо. Сейчас ваши зубы кривые и черные, но мы их сделаем ровными и белыми.

Он обещал, что на все про все уйдёт не больше месяца. Но чем скорее у меня во рту настанет красота, тем скорее мистер Хэрмон заинтересуется мной вплотную, потому я попросила стоматолога не торопиться, и его неторопливость подарила мне целых четыре месяца. В конце я таки обрадовалась своей новой улыбке, хотя, когда мне выдергали все зубы – все от слова со-все-м, — было не до веселья.

Работа мне понравилась с первого дня: я с утра до вечера общалась на английском с филиалами нашей фирмы по всему миру. В детстве я как заведенная зубрила английские топики, поговорки, песни, стихи, но и мысли такой не имела, что однажды это пригодится. Мы, одесситы, жили у Черного моря, на котором пляжились аж четыре страны – теперь-то вообще семь,  – но советский режим запрещал нам ездить в заграницу. Английский язык стал для меня не просто хобби, а страстью и утешением. Мне в нем нравилось абсолютно все. Я проборматывала словарь, словно монахиня псалтырь. И жаждала новых и новых слов, как политики жаждут власти. Я упивалась волшебной алхимией языка, когда t и h, сливаются в совсем другой, неожиданный, необычный звук.

Thistle. Thunder.

А самый кайф, что, говоря по-английски, я чувствовала себя особенной. Умной. Искушенной. Немножко иностранкой.

Ах, как же ж мне нравилось отвечать по-английски на телефонные звонки. И поглаживать сбоку компьютерный монитор, ставший для меня окном в большой мир. Все прибамбасы в офисе были высшей марки, таких в Одессе сроду не видывали – даже наши лампочки накаливания рядом с ними испускали тусклый, безнадежный свет. Как же ж я гордилась, что стала частью компании «Аргонавт», доставляющей с Запада первоклассные водонагреватели, стиральные машины и видеомагнитофоны.

Однажды я общалась по-английски с капитаном корабля, пока моряки разгружали большие металлические контейнеры, доверху набитые завидным товаром.

Мистер Хэрмон сфотографировал меня у штурвала, а потом капитан снял нас вдвоем на «полароид». Я даже не стала возражать, что мистер Хэрмон приобнял меня за талию. На Украине фотографирование – важное событие, потому что мало у кого есть камера. А уж цветные карточки стали делать только в восьмидесятые.

Таможенное оформление грузов оказалось той еще мутотенью, но я быстро нашла общий язык с инспекторами, потому что отлично понимала их желание покушать вкусную еду, посмотреть интересное кино или поносить фирмовый прикид, которые наша компания среди прочего завозила в Одессу. Выяснилось, что если не терендеть по-пустому, а предложить таможне образцы, проверка товаров в разы убыстряется. Почему нет? В конце концов, ведь на почте тоже приходится доплачивать за марку, если ради срочности отправлять авиаписьмо.

Таки да, я купилась с потрохами на безотказные разноцветные ручки, гладкий черный беспроводной телефон и белоснежные фирменные бланки – две большие разницы с нашей шершавой серой канцелярской бумагой. Белая доска, маркеры в переговорной и веселенькие радужные пачки стикеров просто притягивали взгляд.

В первый свой месяц я наклеивала на документы неоново-розовые, сигналя мистеру Хэрмону, где ему подписаться и когда придет груз. Цветные ярлычки наглядно мне показали, насколько вещи на Западе ярче и лучше наших. Я мечтала проложить для себя дорогу в тот сияющий, играющий красками мир и надеялась, что моя новая работа – первый шаг в правильном направлении.

Хорошо хотеть офис на берегу Черного моря. Но мистер Кесслер, директор компании в головной Хайфе, назвал арендную плату в порту натуральным грабежом и снял для нас невзрачное здание в самом центре города на оживленной улице Советской армии, где автомобили подрезали трамваи, цыгане клянчили мелочь возле голубой православной церкви с золотыми куполами, а румяные молодки торговали букетами, громко зазывая прохожих. Шикарный внутренний интерьер нашего офиса с гаком компенсировал обшарпанные стены снаружи, где только фигура охранника у входа говорила за наше процветание.

Рядом с прихожей располагалась ультрасовременная кухня, где можно было перекусить и выпить кофе. Там стоял холодильник, забитый финской водкой, немецким шоколадом и французским сыром. В конце длинного коридора с матовыми белыми стенами размещалось мое рабочее место. По правую руку от меня располагался просторный кабинет мистера Хэрмона с большим черным бюро и кучей дорогущих гаджетов, а слева – переговорная с длинным лакированным столом и кожаными креслами.

Я купила пальму и поставила ее у окна. И под ней мечтала о Калифорнии. Песчаные пляжи, теплые соленые волны, лижущие мое тело, солнце, ласково припекающее кожу… И никаких мыслей про деньги или про секс. Никаких мыслей про то, украинка я или еврейка. Там я была просто я – счастливая девушка на пляже.

Я посмотрела в сторону пальмы и вздохнула. Металлические прутья разрушали мечты. Фирма-то израильская, и потому на окнах стояли стальные решетки, а охранники дежурили круглые сутки даже при том, что шеф немало отстегивал за «крышу» братьям Станиславским.

Я всегда трудилась на совесть. Не прогуляла ни одного дня, даже когда у меня во рту зияли дыры. Работала, не поднимая головы от документов на моем столе. Волосы распустила и прикрывала ими впалые щеки, которые то и дело изнутри прикусывала деснами без зубов.

Я приходила первой и уходила после всех. А мистер Хэрмон в эти недели сам готовил нам кофе, поскольку я стеснялась показываться на общей кухне.

Моя квалификация не соответствовала должности секретаря, так как по специальности, обозначенной в дипломе, я инженер-конструктор. Но это не помешало мне научиться варить превосходный кофе и бегло печатать. Усовершенствовав свой английский, я стала слово за словом изучать иврит. Мистер Хэрмон попросил преподать ему несколько уроков русского, но первые же три занятия показали, что он из тех старых кабыздохов, которые не обучаются новым трюкам, а способны лишь брехать и скулить.

Когда мне наконец установили зубные протезы, мистер Хэрмон принялся меня преследовать. Он довольно быстро сообразил, что не завоюет мое молодое тело просто грязными предложениями, поэтому сменил тактику и стал действовать тоньше.

Как-то раз после обеда обратно отключили городское электричество. Мы с шефом сидели в темной переговорной (он во главе стола, я – справа), потягивали холодный кофе и ждали, когда заработают компьютеры и факс.

– Может, кого-нибудь подкупить?

Я одобрительно кивнула. Наконец-то он начал мыслить по-одесски.

– За бесперебойное электропитание придется платить как минимум троим служащим из муниципальных электросетей, что в сумме составит примерно четыреста долларов в месяц.

– Грабеж средь бела дня!

– Расходы на ведения бизнеса в Одессе, – поправила я.

– Один черт. Может, дешевле подключить резервный генератор? – Мистер Хэрмон опрокинул в рот остатки кофе, и на мгновение повисла тишина. – За все время, сколько здесь живу, я ни разу не ходил куда-нибудь вечером.

– Даже в оперу? Даже в филармонию?

– Никуда.

Ойц, какая жалость. Большинство людей приезжают в Одессу прежде всего развлечься. Опера-балет, пляж, концерты всякие, кафе, рестораны, казино, дискотеки.

– У вас что, нет хорошей компании?

– В смысле?

– Я имею в виду круг друзей. Многие одесситы с радостью заведут с вами дружбу. Вот, например, девушки в нашем офисе довольно… дружелюбные.

В нашем городе не всегда изъясняются прямо. Существует своего рода код. Рассеянная означает чокнутая. Прямолинейная – грубая. Дружелюбная – слабая на передок.

– Да, они такие. Но когда они крутятся вокруг меня, я прекрасно знаю, что им на самом деле нужно. – Мистер Хэрмон потер большим пальцем об указательный: универсальный жест, понятный во всем мире.

Я пожала плечами, что в Одессе одновременно означает и все, и ничего. Напустила на себя сочувственный вид. Спрашивается вопрос, а почему он таки не принял ни одно из столь недвусмысленных предложений?

Шеф рассказал, как, потеряв надежду найти родственную душу, сам с собою просиживает долгие вечера в своей квартире – иностранец, оторванный от семьи и от друзей.

И когда он пригласил меня на балет я – таки да – пошла. Из жалости. Вдобавок мне крепко нравился наш оперный театр, третий в мире по красоте после римского и пражского.

Мы сидели в ложе. Мистер Хэрмон потихоньку придвигал ко мне своё позолоченное кресло, оправдываясь тем, будто ему что-то там не видно. А я все дальше и дальше отодвигалась к бортику.

Leave-left-left.

Лоб начальника блестел от пота. Он смотрел на меня, а не на сцену. Я знала, чего он думал и хотел, но все же ж сидела, скрестив лодыжки, плотно сомкнув колени и выпрямив спину ровно в пяти сантиметрах от красной плюшевой спинки кресла. Подбородок поднят, на губах легкая улыбка, все глаза на балерунах. Зубы скрежетали, сердце бешено колотилось, желудок скручивался узлом, а в голове звучало: «Адиётка! Не дрейфь. У всего в Одессе есть своя цена».

После спектакля люди вокруг нас смеялись и болтали, но мы оба молчали и молчали.

– Поехали ко мне, – тихо прохрипел мистер Хэрмон.

Я сделала вид, что не расслышала. Скороговоркой поблагодарила, попрощалась и, просочившись сквозь толпу перед театром, сбежала вниз по ста девяноста двум гранитным ступеням Потемкинской лестницы к автобусной остановке.

Я не могла позволить себе возмутиться. Не могла позволить себе наотрез его отшить. Не могла позволить себе потерять работу. Я ее полгода искала. Каждый день посещала по два собеседования и получала ответы из серии: «Деточка, вы, конечно, скажете, что это патриархично, но в нынешние поганые дни я должен дать работу мужчине, который кормит семью». Бабушкиной пенсии с трудом хватало на корвалол, а ведь нам нужно было еще на что-то кушать и оплачивать счета за коммунальные услуги. Свечи были нам не по карману, и когда по вечерам отключали свет, мы сидели на темной кухне, где было немного теплее, чем в остальной квартире. Перед сном на ощупь пробирались в ванную, умывались и шли в комнату (по совместительству и гостиную, и спальню), а там вслепую переодевались в ночнушки и раскладывали наш диван.

Таки да, я должна была любой ценой сохранить работу, а значит, по-всякому ублажать мистера Хэрмона. Но и шустрить можно по уму, а незаменимых-то у нас нет. И я нашла для шефа молодую длинноволосую и грудастую цацу, выдававшую себя за преподавательницу русского языка. Но он не пожелал поиметь ее уроки. Тогда я подговорила нашу фигуристую уборщицу подольше задержаться в его кабинете, намекнув, что при правильном розыгрыше выпавших карт она сорвет неплохой куш. Но мистер Хэрмон и к этому покеру не проявил интереса. Чтобы не подпускать его к себе, я забадяжила гремучую смесь из физической дистанции и дремучей наивности. Старалась, чтобы между нами постоянно стояла какая-нибудь преграда. Например, в переговорной это был стол. Помню, как мы медленно кружили вокруг него, оба делая вид, будто ничего особенного не происходит. Где-то после пяти кругов мистер Хэрмон выдыхался и сдавался. Усвоив, что гонку на выносливость ему у меня не выиграть, шеф поменял тактику. Стал соблазнять меня хумусом и баклажанным пюре «баба гануш» и подарил радиоприемник со встроенным фонариком на батарейках, чтобы коротать вечера без электричества. Предложил звать его просто Дэвидом, но я не стала. Наконец он подступил ко мне вплотную, а я посмотрела на него круглыми глазами и сказала: «Вы для меня как отец». Сжав кулаки, он вернулся в свой кабинет. Я же выдохнула и понадеялась, что отвоевала себе еще хотя бы месяц отсрочки.

 Следующим ходом он выставил на рабочий стол две фотографии, где мы с ним были вместе. На одном из наших кораблей и у здания оперы в компании клиентов. На первой карточке он приобнимал меня за плечи, на другой его рука лежала почти на моей груди. Все, кто это видел, думали, что я его любовница. И в результате к нему уважения прибавилось, а ко мне – убавилось. Но на самом деле все офисные женщины или завидовали мне, или восхищались моей хваткой. На некоторое время мистер Хэрмон поостыл и перестал компостировать мне мозги, будто бы удовлетворившись одними лишь слухами о нашей связи. Таки да, возмутительно, что коллеги считали меня его подстилкой и шушукались, будто меня наняли не для перевода важнейших секретных документов, а чтобы согревать постель нашего фуцела, но как же ж я радовалась той временной передышке. Мы с шефом больше не кружили, стараясь занять выгодную позицию, а вроде как зависли в патовой ситуации. Теперь, сидя в темноте и ожидая, когда дадут электричество, мы взаправду разговаривали.

– На следующей неделе у моей дочери день рождения.

Я выпала в осадок:

– У вас есть дочь?

– Да. И бывшая жена, и бывший дом, и бывшая собака.

– А сколько ей лет?

– Восемнадцать. Хм, не знаю, как до нее достучаться. – Он вздохнул. – Представь, она меня ненавидит.

– Есть ли фурия страшнее, чем сердитая восемнадцатилетняя девушка? – улыбнулась я, перефразируя классика.

– У тебя тоже был такой период?

– Так он у всех бывает, разве нет? Какая она? Что ей нравится?

Мистер Хэрмон посмотрел на меня и беспомощно всплеснул руками, словно пытаясь передать что-то непередаваемое.

– Она совсем не похожа на тебя.

– А конкретнее?

– Ну, ты такая собранная, а она… нет. Учится с трудом, безуспешно борется с лишним весом. Красит волосы в черный цвет и слушает панк-группы, от визга которых мне зачастую хочется наложить на себя руки.

– Моя бабушка сказала бы, что громкая музыка – это крик о помощи. Пишите ей, даже если она не отвечает. Звоните, даже если она отмалчивается. Пусть чувствует, что вы ее любите. Расспросите ее лучшую подругу. Та наверняка знает, о каком подарке на день рождения мечтает ваша дочь.

– Ты права.

– Очень приятно от вас такое услышать.

Он рассмеялся.

Я глянула на часы. Время покажет, как говорит моя бабуля, время покажет.

– Я никогда этого не хотел. – Он указал на черный стол и на белую доску.

Доска, тоска.

– Знаю-знаю, вы ненавидите Одессу.

– Да нет, я совсем про другое. Я хотел стать писателем, изучать поэзию, а не заниматься бизнесом.

Мечта, не та.

– Тогда почему вы здесь?

– Семья.

Одно слово, а как много им сказано.

– Я тоже хотела пойти изучать английский язык. Но бабушка была против.

Да уж, еще как против: «А кто согласится платить за то, что ты встанешь на углу на табуретку и начнешь декламировать Шекспира? Да никто! Английский – это не профессия, это баловство. Пойди учиться на инженера или на бухгалтера – получи профессию, которая в будущем тебя прокормит».

– Ты на нее разозлилась? – спросил он.

– С чего бы? – Я пожала плечами. – Она для моей же пользы советовала.

– Ты гораздо добрее и терпимее, чем я. Даже долгие годы психотерапии ничего для меня не изменили. Я всегда ненавидел отца за то, что он лез в мою жизнь. Заставил получить степень по управлению бизнесом. Заставил…

– Что?

– Не важно.

Bite-bit-bitten.

Необычные гневные нотки в его голосе взволновали меня, и я по привычке прикрыла рот пальцами.

– Тебе больше не надо так делать, – одернул меня мистер Хэрмон.

Я послушно положила руку на колено. Он молчал. Мне хотелось заполнить эту странную тишину, отвлечь его, чтобы не был таким смурным. И я заговорила об Одессе:

– Если любите поэзию, обязательно почитайте Анну Ахматову. Знаете, она родилась в Одессе. Или Бабеля. Он тоже тут жил. А что вы изучали?

Оказалось, мистер Хэрмон выбрал для себя учебные предметы по бизнесу и по литературе. Как вам это нравится, он даже не понимал, насколько ему свезло. Вот на Украине студенты учатся, чему велят. Расписание занятий составляет деканат, и нет никакой возможности выбора.

Мистер Хэрмон стал увлеченно рассказывать о своих любимых авторах: Хемингуэе, Стейнбеке, Маккалерс. Разговор о писателях меня успокоил: наконец-то нашлись безобидные темы для беседы. А ведь шеф вполне мог набычиться и повести себя более агрессивно, мог попросту уволить меня за несоблюдение условия, которое выдвинул еще на собеседовании. Спрашивается вопрос, а как бы на его месте поступили другие мужчины? Вот то-то. А он терпеливо ждал и упорно не отступал, хотя я то и дело подсовывала ему сладеньких лялечек.

Вита и Вера, две офисные сплетницы, которые все про всех знали, шептались, будто мистера Хэрмона сослали из Хайфы в Одессу в наказание за сорванные сделки. Когда слух разошелся, коллеги поинтересовались у меня, действительно ли он такой лантух, как говорят. А я всем сказала, что Вита и Вера просто балаболки с черными ртами. Не хотелось позорить шефа, пока он меня не обижает. Но в глубине души я не сомневалась, что без моей помощи он как без рук. Я вас умоляю, он даже не подозревал, что мы ведем тройную бухгалтерию: настоящие документы для Хайфы, наполовину фальшивые, где отражалось пятьдесят процентов прибыли, – для Станиславских, и еще на три четверти лажа, где утаивались аж семьдесят пять процентов дохода, – для налоговиков. Чему же, спрашивается, его научили о бизнесе в заграничном колледже?

                  * * * * *

Обычно я успевала сготовить себе кофе и выпить его еще до прихода мистера Хэрмона и остальных сотрудников, задолго до начала рабочего дня. Но сегодня кофе только полился в чашку, и вдруг из коридора послышалось шушуканье Виты и Веры. Через их зловредные языки три девушки уже уволились – сдается мне, безо всякого собственного желания, – и мне совсем не хотелось следующей на очереди поиметь холеру от этих хабалок.

Run-ran-run.

Войдя в кухню, они поморщились на меня, словно на пятно посредине стены. Как обычно, на каждой было много макияжа и мало одежды. Бабуля меня из дома не выпустила бы в такой юбке – в обтяжку, как целлофан на сосиске. Да они каждый день дольше марафетились, чем за всю жизнь в школе на уроках просидели. Не могли связать даже пары слов по-английски и на компьютеры только глазами лупали. Через почему их таких наняли – так через потому же, что и меня.

– Что ты делаешь? – спросила Вера.

– Извиняюсь, а ты про что?

– Что ты делаешь в постели? – уточнила она. – Давай, подруга, колись.

– Сплю. – Я допила свой кофе и попыталась выйти с кухни, но они хором заслонили дверь.

– Тогда за что тебе столько платят? За что дарят всякие цацки-пецки? – давила Вера.

– Понятия не имею. – Грубо, конечно, считать их секретутками, но не считать так просто наивно. Я не стеснялась своего мнения, потому что они в свою очередь тоже держали меня за шлюху. 

– С виду так фригидная сука, но, небось, закрутасы всякие знаешь. – Вера сверлила меня взглядом, словно стараясь дорыться до моих «закрутасов». – Может, отсасываешь с проглотом? И как тебе это? В кайф? – Она пыталась меня смутить и успешно, хотя я не подала вида, лишь глубоко вдохнула, чтобы не покраснеть как помидор.

– Об чем базар? – вмешалась Вита.

– Ты для него костюмчики прикольные надеваешь? Может, он тебя связывает? Или покупает бельишко, а потом его с тебя сдербанивает, а? Какая ж, ты, подруга, гладенькая, какая налитая, скажи, как ты подмахиваешь своему мистеру? – шептала Вера, водя пальцами по моей груди. Я сбросила ее руку и вырвалась наружу.

Уже из коридора я услышала, как Вита тихо спросила:

– Так мистер Хэрмон тебя что, любит, что ли?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Любит? Меня? Мистер Хэрмон? Ну, он подкидывал мне разные миленькие прибамбасики и саму меня держал за свою собственность, оберегая от всех мужчин в нашем офисе. И гонялся за мной по кругу, как кутенок за своим хвостом. Но разве любовь такая? А вдруг для него это и есть любовь?

Таки да. Мне хотелось любви. Страсти. Экстаза. Я знала из книг, что эти слова означают, но ни разу ничего такого не испытывала. Любовь. Это что, танцы в лунном свете под музыку, которую слышно лишь двоим? Или это ударная стирка носков и чистка картошки? Секс? Нежность? Сколько чего положено в любовь по рецептуре? Как ее взрастить? Как убить? Долго ли придется страдать, когда она умрет? Я читала классическую русскую литературу, красивую и тоскливую. Потом открыла для себя американские романы уже со счастливыми концами. Но со мной не случалось ничего и близко похожего на любовь из книжек. Бабуля говорила, что по жизни любовь слепая, глухая и немая – прежде всего немая. И что в ту самую минуту, когда женщина влюбляется, она огребает проблемы, которые сведут ее в гроб. И что все женщины в нашем роду прокляты. Но я все равно хотела любви. Хотела замуж. Хотела кормить грудью младенца. Хотела настоящую семью, какой у меня никогда не было. Чтобы и с мамой, и с отцом.

Услышав вопрос Виты, я к ней немного оттаяла. Во-первых, худой мир лучше доброй ссоры. А во-вторых, меня уже достала вся эта зависть ни за что. Поэтому я вернулась на кухню и сказала как есть:

– Я не ложилась под мистера Хэрмона. – И добавила: – Моя бабуля говорит, что, соглашаясь на секс, можно заработать ужин в ресторане и вечер в опере, зато, отказываясь, можно получить уважение, а в крайнем случае и обручальное кольцо.

Вера горько рассмеялась, а глупышка Вита так ничего и не поняла. К некоторым женщинам и на козе не подъедешь.

Потом работа закипела, и мои слова широко пошли в народ. Пятьдесят одну минуту спустя мистер Хэрмон таки заметил, что из офисного плейбоя стал объектом шуточек и приколов, и очень разозлился. Ну о-о-очень.

                  * * * * *

Каждый вечер, уложив троих своих нежданчиков спать, ко мне заходила соседка-художница Оля, чтобы немножко поболтать и перекусить. Задерживаться она не могла – боялась надолго оставлять своих малышей одних.

Мы с ней были не разлей вода еще со школы, правда, я там числилась в успевающих, а она – в отстающих. Вместе прошли и огонь, и воду, и медные трубы. Нас обеих бросили отцы. И обеих посадили на худшие места в классе, поскольку мы не могли сделать подарок учителю. Когда мы захотели заниматься балетом, то скинулись и купили одну на двоих пару атласных чешек. А потом преподаватель в балетном классе сказал, что моя комплекция больше подходит для игры в настольный теннис, чем для танцев. И ступни у меня вдруг вытянулись. Так что чешки целиком достались Оле.

В старших классах она стала настолько популярной, что совсем забросила учебу. Я кропала за нее сочинения и давала списывать домашние задания по математике. За это Оля делилась со мной подробностями своих свиданий и не абы с кем, а с учителем геометрии. (В той четверти геометрию она у меня не списывала.) Миниатюрная и хорошенькая Оля-Оленька частенько сиживала на коленях у парней, хихикала и ворковала, когда они поглаживали ее по округлым ягодицам. Я же была самой высокой в школе и до того тощей, что меня дразнили кучерявой оглоблей. Оля влюблялась с завидным постоянством. А со мной ничего такого не случалось.

Пять лет спустя она единственная из одноклассниц продолжала со мной регулярно общаться. Хотя в Одессе все примерно равны, существует разделительный барьер – брак. Парни, избалованные своими мамами, ждут того же пресмыкания и от жен. Еще в школе, посещая своих подруг, я видела, как их отцы, вернувшись с работы домой, плюхаются на диван и читают газету, а мамы, тоже после работы, без передышки хлопочут по хозяйству. Брак забирает у женщины все ее время и силы.

Вот и мои бывшие одноклассницы проводили вечера и выходные, стараясь угодить мужьям: готовили пиры из ничего, консервировали овощи и фрукты с огорода, вручную стирали и гладили даже полотенца и нижнее белье, чтобы сойти за примерных жен.

У замужних одесситок нет времени на себя любимую ни днем, ни по вечерам.

Оля же, имея троих детей, никогда не состояла в браке, как и я. Конечно, она всем вкручивала, что развелась, чтобы люди не думали, будто с ней что-то не в порядке.

Как обычно, Оля нацепила застиранный байковый халат и наши ветхие чешки. На щеке и в соломенных волосах цяточки синей краски. На руках она держала младшенького Ваню, которого укутала как чукчонка.

– Оля, заходи. Давай, покушай чего-нибудь.

Мы зашли на кухню – бабулину вотчину. Оранжевый линолеум на полу был хоть и дрянного качества, но чистый. Бабуля шкрябала его смесью отбеливателя и лимонной кислоты, и он приобрел интересный мандариновый оттенок. Вытащив из-под стола табурет, я усадила Олю и поставила перед ней тарелки с лавашом, хумусом и синенькими, фаршированными сыром.

– Сдается мне, ему жарко. – Я взяла Ванюшку на руки, осторожно сняла с него связанные бабулей свитер и шапку и дотронулась до нежной кожи.

– Подруга, да ты прикипела к этому хлюздику, – усмехнулась Оля. Она старалась жевать медленно, чтобы я не догадалась или не сказала вслух, что сегодня она еще не кушала. – А я так заработалась, что забыла о времени.

На каждый день рождения Оля дарила мне небольшую абстрактную картину. Мне казалось, что у нее есть талант, но большинство людей в нашем городе все свои доходы тратили на то, чтобы как-то выжить, им было не по карману покупать произведения искусства. И профессиональные принципы Оли, запрещавшие ей потрафлять низменным вкусам, обходились ей очень дорого. Когда она очистила тарелки, я налила отфильтрованную воду в электрочайник (и фильтр, и чайник – подарки мистера Хэрмона). Электрочайник гораздо проще в использовании, чем газовая плита, а фильтрованная вода на вкус гораздо лучше водопроводной, хотя и ее приходилось обязательно кипятить, чтобы убить всякие бактерии. Оля спросила о моих делах, и я расписала ей свой цирк с мистером Хэрмоном, Витой и Верой.

– Очнись! – воскликнула Оля. – Еда на твоем столе появилась благодаря мистеру Хэрмону. Все, что ты имеешь, вплоть до мягкой туалетной бумаги, дает тебе он. Раз ты знаешь, чего он за это хочет, так расплатись! Не будь свиньей неблагодарной. Да он приложил больше усилий, чтобы соблазнить тебя, чем все мои хахали вместе взятые. – Если вы не поняли, в Одессе ни для кого не секрет, что соблазнить Олю легче легкого. – Почему нет?! Что в этом такого? Да приударь за мной какой-нибудь небедный фирмач, я была бы просто счастлива. – Оля поставила тарелку в мойку, повернулась и добавила: – Ты просто не представляешь, как тебе повезло.

Я представляла. Бабуля научила меня благодарно ловить минуты или даже секунды благополучия. Она частенько напоминала, что нам повезло жить не в коммуналке, а в отдельной однокомнатной квартире, и повезло не голодать. Она просила меня давать монетки старикам, просящим подаяние на улице, и подкармливала Олю, у которой на руках было трое детей. В отличие от большинства наших женщин, у Оли почему-то не хватало духу, по-глупому залетев, пойти на аборт – я ни разу не встречала другую такую безмужнюю украинку или русскую с тремя пригулянными ребятишками.

Она открыла дверь и забрала у меня Ванюшку.

– Ты просто обязана переспать с мистером Хэрмоном. В конце-то концов, ты же ухватилась за эту работу, наперед зная все его требования. Так давай, расплачивайся. Бесплатных пирожных не бывает.

И громко хлопнула дверью перед моим носом.

Таки да, она права. Я действительно с самого начала приняла все условия мистера Хэрмона.

                  * * * * *

Выслушав Олю, я решила посоветоваться с Джейн. Когда мистер Хэрмон ушел с работы, я позвонила ей в Америку и описала свои проблемы с начальником, как «случай с моей приятельницей». Довольно часто Джейн удивляла меня своей прозорливостью, но иногда она выступала слепым кутенком, хотя дело было прозрачное, как, фигурально выражаясь, полиэтиленовая пленка (еще один подарок мистера Хэрмона). Именно так она и среагировала в этот раз.

– Это домогательство! Требовать сексуальных услуг от подчиненной – это противозаконно!

Будто в Одессе соблюдались законы цивилизованного мира!

Я рассмеялась, услышав про «сексуальные услуги». Услуга – это когда ты из добрых побуждений хочешь кому-то помочь. А от меня требовалась никакая не помощь. Со стороны мистера Хэрмона это было специфическое самоутверждение, которое в Одессе практиковали многие мужчины с Запада. Но у американцев вообще странный лексикон. Та же Джейн могла встретить человека и через пять минут уже назвать его другом. Для меня  же он надолго оставался «просто знакомым».

– Скажи своей приятельнице, пусть не позволяет начальнику пользоваться ее зависимостью! В Штатах законы защищают женщин и детей от подобных посягательств.

Мне нравилось, когда она рассказывала о своей стране. Казалось, там рай земной, в котором слабым и обездоленным ничего не угрожает. В Америке даже деревья и цветы под защитой.

                  * * * * *

Мистер Хэрмон совсем не был дураком. Даже не владея русским, он быстро просек, что весь офис над ним потешается. И пришел в ярость. Я не без пользы прокантовалась здесь шесть месяцев, но теперь ясно видела, что дни мои сочтены. Конечно, шеф не мог не заметить, как хихикают Вита и Вера, когда он заходит в кухню. Думаю, они специально так делали, чтобы меня выжить. Завидовали моей немаленькой зарплате и тому, что я ни под кого за эту работу не ложилась.

В течение нескольких дней мистер Хэрмон постоянно за мной следил и без конца на меня орал.

– Не стучи по клавиатуре так громко, черт возьми, у меня уже голова раскалывается! Чего ты улыбаешься? Тебе тут что, за улыбки платят?

Я стала обратно прикрывать рот ладонью.

Раз после обеда я сидела за столом и старалась печатать как можно тише. Он подкрался сзади. Я продолжила плавно нажимать на клавиши.

«Корабль прибыл на день позже расписания. Двадцать пятого».

Мистер Хэрмон за спиной просто стоял и молчал. Я не знала, что делать. Боялась издать звук, боялась пошевелиться.

Freeze-froze-frozen.

Нависшая угроза казалась страшнее криков и ругани.

«Процедура таможенной очистки закончилась двадцать девятого».

Мне чудилось, будто он захлестнул мою шею веревкой и затягивает все туже и туже. Я почти задыхалась. Но продолжала печатать.

«Двести пустых контейнеров погружены на судно». 

Мистер Хэрмон отступил, только когда в вестибюль зашел охранник Юрий, совершавший обход.

«Следующая поставка ожидается второго», – продолжила я тихонько давить на клавиши.

                  * * * * *

На другое утро я задержалась в ванной, потому что, вцепившись в потрескавшуюся раковину, смотрела на себя в зеркало. Как долго я еще продержусь? Есть ли способ его угомонить? Я устала бояться, устала от пристального внимания, с которым мистер Хэрмон следил за каждым моим шагом.

Но мне таки нужна эта работа. Мы с бабулей только-только начали жить по-человечески.

У нас есть такая поговорка: москвички холодны, как зимние дни, зато одесситки горячи, как летние ночи. Таки да, одесситки действительно чертовски привлекательны. Может, из-за морского воздуха, может, из-за южного солнца. У нас шелковистые волосы, безупречная кожа и скулы такие же резкие, как наши языки. Как бы мне себя приуродить? Я стянула темные кудряшки в строгий пучок и смыла черную тушь, подчеркивающую мои зеленые глаза. Поверх белой блузки надела мешковатый черный жакет в пару к длинной черной юбке. Так я выглядела постящейся монашкой.

Мистер Хэрмон встал у моего стола, и я приготовилась записывать его распоряжения, но он резко гавкнул:

– Ты мне должна.

Чувствуя, что иду босиком по битому стеклу, я так же резко ответила:

– Хотите, покажу, что я вам должна?

– Да-а-а, – восторженно выдохнул он, словно рассчитывал, что я тут же задеру блузку и покажу ему грудь. Щаз!

– Вот, что я вам должна. – С этими словами я вынула изо рта и протянула ему зубной протез. – Забирайте.

И заставила себя улыбнуться, обнажив голые уродливые десны.

Обескураженный во всех смыслах, мистер Хэрмон вернулся к себе в кабинет. Мои руки так тряслись, что я с трудом вставила протез обратно. Постоянная нервотрепка начала сказываться. Мне сдавалось, что придется не только уволиться, но даже уехать из Одессы, чтобы где-нибудь когда-нибудь наладить нормальную жизнь. В свои двадцать три по местным меркам я уже считалась перестарком, но все равно хотела создать семью. Хотела родить девочку и назвать ее Надеждой – в честь моей мамы. Естественно, чтобы забеременеть, не обойтись без мужчины. Но после работы у меня не оставалось времени бегать по свиданьям. К тому же бабуля говорила, что одесским шибенникам грош цена. Джейн хвалила американских мужчин, потому что они, по ее словам, сначала пытались подружиться, получше узнать девушку и только потом «шли на сближение». Я любила родной город, но мне чертовски хотелось сбежать в Америку, где сексуальные домогательства запрещены законом, а ухажеры серьезные и ответственные.

Я вспомнила, как отшила мистера Хэрмона, и ужаснулась, что унизилась до такой вульгарщины. До сих пор я не видела в нем врага, но после нашей крайней стычки и при его новой манере чуть что возбухать, все изменилось. Он стал для меня опасен. Но невозможно изворачиваться и бегать от него бесконечно. Я чувствовала, что месть неотвратимо надвигается, но не знала, как она близка.

Тем же днем я стояла у стола и изучала квартальный отчет, а мистер Хэрмон вдруг подошел сзади и резко развернул меня лицом к себе.

– Эй! – крикнула я и оттолкнула его.

Он толкнул меня в ответ, и я спиной упала на стол. Воздух вышибло из груди, а обратно вдохнуть не получилось. Я попыталась извернуться и пнуть его в пах. Не получилось. Попыталась собраться с мыслями. Не получилось. Попыталась подобрать слова, чтобы вразумить, остановить его, как удавалось раньше, но с губ слетел только тихий безнадежный стон. Я уставилась на шефа, словно погруженная в эфир бабочка, которую вот-вот проткнут булавкой.

Но мистер Хэрмон пялился мимо меня выпученными глазами. Словно, как и я, вусмерть испугался.

Впервые я порадовалась, что мы не просто на Украине, а на еврейской территории. Стук, с которым я грохнулась на металлический стол, разнесся по всему зданию, и кто-то пришел посмотреть, что случилось. Наша контора была филиалом израильской фирмы, и нам часто угрожали по телефону. Круглосуточно дежурили охранники, потому что в других представительствах уже находили бомбы. И от любого странного звука сотрудников словно током дергало.

– Извини, – хрипло прошептал мистер Хэрмон. – Я не хотел…

Он попытался помочь мне сесть, но я отдернула руку. Повернув голову и увидев, кто заглянул на шум, я немного успокоилась. Слава богу, не Вита и не Вера, а мистер Кесслер, директор из Хайфы, приехавший к нам с проверкой. Он посмотрел на меня, опрокинутую спиной на стол, на моего начальника, стоявшего у меня между ног, и что-то крикнул скороговоркой на иврите. Я вдруг вспомнила, как дышать, втянула воздух и закашлялась.

Мистер Хэрмон отступил, я вскочила, одернула юбку и рванула прочь по коридору.

Опустошенная и до странности спокойная я стояла у раковины и тряслась. Голос и, что важнее, разум впервые в жизни меня подвели. Ойц! От когда родилась со мной ничего такого не случалось. Хотелось разрыдаться, но я знала, что любое проявление слабости Вита и Вера используют против меня. В Одессе не важно, что на самом деле произошло, гораздо важнее, что про это будут говорить. В результате учишься быстро соображать и никогда не выдавать своих чувств.

Сотрудники услышали грохот и теперь толпились в коридоре. Скоро они узнают про прикол и станут обсуждать мою реакцию. Я представила, что мои веки – это крылья колибри, которые отгоняют набежавшие слезы. Захотелось сбежать подальше, на другую работу, в другую жизнь. Скоро ли судьба мною наиграется? Ну почему для нас все так по-черному?

Я не знала, чем теперь заняться, поэтому взяла белый фильтр, заправила кофеварку и стала наблюдать, как сочится кофе. Чтобы не опозориться, я сосредоточилась на насыщенном аромате, маленьком элементе ежедневной роскоши. Раньше, до работы здесь, я ни разу не пробовала настоящего кофе: мы с бабулей пили советский растворимый, который состоял из цикория, а кофе содержал только в названии. Когда я рассказала об этом мистеру Хэрмону, он подарил нам кофеварку и трехмесячный запас зерен.

Я наполнила маленькую чашку, которую пришлось держать двумя руками, чтобы не выронить. Внезапно всем захотелось кофе, и вскоре на кухне стало не протолкнуться. Вита и Вера ухмылялись. Их боссы, более молодые версии мистера Хэрмона, поглядывали на меня искоса. Ноги больше меня не держали, и я присела на стул.

Через несколько минут зашел мистер Кесслер, одним взглядом прогнал всех любопытствующих и принес мне извинения за недостойное поведение мистера Хэрмона.

Я закрыла лицо руками, проклиная себя за тот момент истины, когда проболталась нашим офисным крысам, что не сплю с начальником. Поцарша потерянная, вот я кто! Обиделась, что держат за профурсетку, и сделала себе же хуже. А следовало помнить, что правда до добра не доводит.

Мистер Кесслер принял мою реакцию за стыд и неловко похлопал меня по плечу. Затем предложил денежную компенсацию и выразил надежду, что я не доведу дело до суда. Похоже, он просто не знал, что на Украине не действуют ни законы, ни порядки. Но я не собиралась его просвещать.

– Такого больше не повторится, – пообещал мистер Кесслер.

Через неделю он уедет, и что тогда?

Я встала, оправила сшитую бабулей черную шерстяную юбку и пошла через пустой коридор назад к своему столу, к своей жизни.

Ойц, холера! Чтоб вы знали, не надо меня жалеть.

Глава 3

К счастью, снаружи по мне было ничего не заметно. Сухие глаза, легкая улыбка. Вите и Вере уцепиться не за что. Мандраж меня трясти перестал, но памороки у организма забились, и харч норовил метнуться обратно. Я глядела в квартальный отчет, но не видела ни одной цифры – все силы уходили на то, чтобы не иметь бледный вид. Ойц, держите меня семеро! За несколько минут бестолкового сидения до меня вконец дошло, в какую халепу я угодила, и мне стало по-черному страшно.

Я не боялась мистера Хэрмона, по крайней мере не в физическом смысле. Чтобы да, так нет, он бы меня не снасильничал. Скорее всего, он бы все же опамятовался, да и пороху ему не хватило бы на такое крайнее дело. Но его внутренний мир ничего не значил. Главное – что увидел мистер Кесслер снаружи. Через меня мистер Хэрмон вдруг оказался в контрах с корпоративной верхушкой, а значит, наша с ним трудовая дружба теперь поврозь. Йокаламене!

Если он меня уволит, прощай жалование, а с ним и справная жизнь. Если не сведу на нет эту передрягу, смогу рассчитывать разве что на место официантки, как моя приятельница Маша, или еще чего похуже. Без этой моей работы мы с бабулей останемся без ничего и скатимся обратно к тем временам, когда имели апельсины и эспрессо только вприглядку. Бабуля тогда подрабатывала в прачечной, и по вечерам и выходным мы хором за гроши стирали, отжимали и гладили горы чужого белья.

Я уже наизусть изучила привычки мистера Хэрмона. Как обычно, он озвучил количество дней своей ссылки: прошло – сто восемьдесят три, осталось – пятьсот сорок семь. Как обычно, отсчитал пятнадцать стодолларовых купюр и пробормотал, что ради этого стоит попрозябать в стране третьего мира, поскольку эти деньги не включаются в его налоговую декларацию в родном Израиле. Как обычно, сложил банкноты и закрыл пачечку в портмоне.  Как обычно, заправил скобами степлер и выложил в ряд фирменные ручки. Откашлялся. Высморкался. Вздохнул.

Мистер Хэрмон считал дни, а я – минуты, глядя на будильник, который он мне подарил (от рабочего дня оставалось двадцать три минуты). Будильник показывал время, дату, температуру внутри помещения и даже – офонареть! – на улице. Если ему верить, в офисе сейчас было двадцать два градуса, а мне казалось, что вокруг скаженный гусман. Я оборвала сухие листья с пальмы и принялась наводить порядок в ящике стола.

Ровно в пять часов я взяла сумочку и сказала:

– Я пошла. До свидания.

– Иди.

Я не поняла, что означал его отрывистый тон.

Охранники на выходе мне ухмыльнулись. Да, Вита и Вера расстарались на славу. Зачем только я, дундучка, с ними разоткровенничалась?! У нас ведь никому нельзя доверять. Никому нельзя ничего говорить. У стен есть уши, у деревьев – глаза. Сколько раз бабуля меня предупреждала! Почему же ж я не послушалась? К гадалке не ходи, но как только мистер Кесслер вернется в Хайфу, мистер Хэрмон меня уволит. Пенделем вышибет. Таки да, нужно срочно искать другую работу, хотя такой козырной зарплаты больше нигде не найти. Как после нее идти на жалование в тридцать долларов? Тьфу! Как прожить на такие обжимки? А ведь только месяц назад казалось – вот оно, счастье. Только месяц назад я имела и занятие, и достаток. А теперь вот вернулась до исходной точки: ни денег, ни тыла, ни будущего.

Разве что только…

Разве что только получится найти для мистера Хэрмона марьяжницу. Но кого? Он уже завернул всех кандидаток из нашего офиса. А ну как теперь хипеж и мистер Кесслер заставят его сменить позицию? Я стояла на автобусной остановке и соображала. Кто? А почему бы не Оля? Ей нужны деньги, ему нужен секс. Мистеру Хэрмону наверняка понравятся ее роскошные волосы, изящная фигура и жизнелюбие. Хотя она не шибко образованная: говорит только по-русски и не умеет правильно кушать столовыми приборами. Нет, Олю просить нельзя, она же ж мне подруга. Что, если она обидится, откажет и на том порвет нашу дружбу? А если согласится?

                  * * * * *

Автобус, как обычно, опоздал на двадцать минут. И, как обычно, пассажиры набились в него, словно сардинки в консервную банку. Окна, из безопасности закрытые наглухо, никогда не открывались. Стекло мигом запотело, а мы еще даже не тронулись. Я сняла пиджак. По лицу струйками стекал пот, рука прилипла к плечу соседней девушки. Вот именно через такие сорокапятиминутные поездки на общественном транспорте из спального района в центр и обратно я и ненавидела начало и конец рабочего дня.

Джейн называла мой квартал пригородом пригорода. Однажды я пригласила ее к себе домой. Выйдя из автобуса, она огляделась и сказала, что наша застройка напоминает ей кладбище с торчащими из земли серыми надгробными плитами. Уверена, она не хотела меня обидеть.

Раньше я ничего такого не думала. Дом был просто домом. Но после ее слов у меня никак не выходило перестать видеть его глазами Джейн: уродливым, серым, мертвым.

Я вышла на своей остановке и зашагала мимо ржавых ларьков-батискафов и обшарпанных панельных высоток, дохлый вид которых ранил мою душу.

Лифт, как обычно, не возил. Я поплелась пешком на пятый этаж в однокомнатную квартиру, которую бабуля получила за тридцатилетний труд на канатной фабрике. Ясен пень, сейчас, когда упразднили советскую систему, жилье за бесплатно больше никому не дают. Я открыла верхние три замка, а бабуля – нижние два. Я пока ни разу не успела отпереть все пять. Такая вот игра промежду нами. Я старалась крутить ключами побыстрее, но она всегда меня поджидала и опережала.

Я сняла туфли и пошевелила пальцами. (В городе пылища, и одесситы, зайдя в дом, первым делом скидывают грязную уличную обувь.)

Бабуля уже приготовила связанные специально для меня голубые тапочки. Я отдала ей сумочку, пиджак и портфель.

– Глаза б мои этого не видели, деточка, ну что же ж ты ходишь в одной тонюсенькой блузке! Закоченела, да?! Вот носом-то и шмыгаешь. Надень-ка свитер и пошли, я тебя покормлю.

Бесполезно было объяснять, что я сняла пиджак в душном автобусе и нисколько не замерзла и не больна. Она всегда находила об чем поворчать.

На мой взгляд, она была похожа на великую французскую певицу Эдит Пиаф – переводится как «воробушек». Бабуля, от когда себя помню, красила свои коротко стриженые волосы в черный, как душа Сталина, цвет. Шестьдесят три года она по выходным пляжилась на Ланжероне, и ее кожа потемнела и загрубела. Но при всех ее годах в ней было больше энергии, чем в ином подростке. Бабуля носила халат и кухонное полотенце через плечо, готовая в любой момент вытереть стол или еще чего-нибудь, а шею ее украшала цепочка с образком.

– Ох, ба, день у меня сегодня приключился, ну хуже некуда. – Я едва сдерживала слезы. Хотелось с ней поделиться, хотелось все-все рассказать, но не хотелось ее расстраивать. Она и так вынесла тяжкое бремя: не только воспитала меня, но еще и в одиночку подняла свою дочь (мою маму) и до самой ее смерти заботилась о ней.

– Ладно, не смуряйся, перемелется, мука будет. – Бабуля погладила меня по голове. – Сейчас принесу тебе свитер. Согреешься, и все наладится. Я как раз сготовила шоколадный торт.

Я помыла руки в раковине и послушно надела тот свитер, хотя и не замерзла. Бабуля довольно улыбнулась – украинцам нравится видеть укутанных людей – и вручила мне полотенце, свисавшее с ее плеча.

– А теперь, Дашунька, давай рассказывай, что там у тебя приключилось. – Она  ласково нзвала меня уменьшительным именем.

У нас в Одессе почитай у каждого есть мир внешний и мир внутренний, и в обоих свое обращение: формальное и неформальное. Формальное, как ставни на окнах, вроде щита, чтобы держать дистанцию и обороняться. Неформальное, уменьшительно-ласкательное – для друзей и родственников, как знак любви и дружбы. Я радовалась, что после столь поганого дня наконец-то сижу с бабулей дома. Ах, если бы она могла и сегодня защитить меня от внешнего мира, как когда-то в детстве!

Мы устроились за пластмассовым кухонным столом. Бабуля накрыла мою ладонь своею. Я посмотрела в ее внимательные глаза и сказала только, что ужасно устала на работе. Она похлопала меня по руке и начала:

– Помню, был у меня начальник на канатной фабрике, Анатолий Павлович. Так он постоянно к чему-нибудь придирался и имел манеру пуговицы крутить…

Я впитывала ее убаюкивающий голос, не вникая в слова.

Поздним вечером пришла Оля с маленьким Ванюшкой. Мы сели на кухне. Я достала ей из сумки плитку немецкого шоколада, а Оля передала мне малыша. Я прижала его к себе и стала нашептывать прибаутки, которые когда-то слышала от бабули. Он открыл глаза, поморгал и снова закрыл. Согреваясь теплом маленького тела, я почувствовала, как напряжение дрянного дня отступает. Сердце больше не колотилось тревожно, пульс успокоился, дыхание выровнялось. Да, дети – это чудо.

Между тем Оля медленно развернула красивую золотистую фольгу, отломила кусочек плитки, положила в рот, посмаковала и вздохнула:

– Целую вечность не клала в рот шоколада.

Меня кольнула вина – больше я не смогу ее баловать. А Оля просто лучилась чувственным блаженством: веки смежились, шея выгнулась. Она медленно-медленно жевала и посасывала, продлевая удовольствие. Глядя, как она наслаждается таким пустяком, я вконец поняла, как много всего изменилось для нас с бабулей.

Как же ж мне подложить подруге мистера Хэрмона?

– Ты какая-то тихая сегодня, – заметила Оля.

И что тут ответить? В голове заезженной пластинкой прокручивались вопросы: «Что тебе, Даша, важнее: твоя нетронутость или твоя подруга? Может, Оле по любому нужна помощь? А может, у тебя, Дарья Батьковна, вконец крышу снесло? Может, позволишь Оле решить самой, на что она согласна? Или поищешь другую кандидатуру?..»

– Что-то случилось? – спросила Оля.

– Оль, ты вправду думаешь, как мне недавно говорила? – выпалила я. – Ты вправду не прочь связаться с иностранцем, если он при деньгах? Даже если он намного тебя старше?

Она фыркнула:

– Пока он ставит мне на стол вкусную еду, я не прочь привечать его в своей постели. Хватит с меня одесситов! Посчитай сама: трое мелких проглотов, плюс трое папаш-лоботрясов, с которых ни копейки помощи. Да, я не имею ни твоего ума, ни верхнего образования, и мне никогда не заработать на жизнь, сидя весь день на заднице, поэтому я готова потрудиться, лежа на спине. Так даже быстрее выйдет.

– Но ты же талантливая художница, – возразила я.

– Да кому среди здесь это надо?

После перестройки так говорили многие. Для талантливых профессиональных художников, музыкантов и ученых не находилось рабочих мест. И не только для них. Одесса кишмя кишела отставными военными Красной Армии – когда-то солидными мужчинами, вдруг пролетевшими на обочину жизни. Многие накладывали на себя руки: кто-то стрелялся, кто-то медленно топился в водке. Заводы закрывались, выставляя на улицу тысячи сломленных и растерянных мужчин и женщин, по тридцать лет проработавших на одном и том же станке. Никто не был застрахован, что не останется без ничего.

Я погладила Олю по плечу, отчаянно желая, чтобы все у нас сложилось иначе, но она стряхнула мою руку.

– Отстань! – Бедная Оля. Для нее, да и для всех нас, черные полосы на тельняшке судьбы мало-помалу вытеснили светлые. – Вот ты, Дашка, ты когда-нибудь начнешь ходить по свиданиям? И вообще, ты собираешься как-то устраивать свою жизнь?

Я неуверенно пожала плечами.

– В смысле, у тебя же выросло, что показать. – Она многозначительно глянула на мою невыдающуюся грудь и плоский живот. – Знаешь, женщина без ребенка, в сущности, тот же мужчина.

На глаза навернулись слезы, словно Оля влепила мне пощечину.

Недоразвитая. Никчемушная.

Она не произнесла этих слов, но они достаточно громко прозвучали. Ха! Кто, как не лучшая подруга, сумеет сказать правду?!

Я погладила Ванюшку по щеке, и мне немножко полегчало.

– Продолжай в том же духе, и никто тебя не захочет. – Оля сунула в рот еще кусочек шоколада. – Надеюсь, твоя матка еще не начала усыхать, как у Инны. Ей уже тоже под тридцать. Ну, ты ее знаешь, которая живет на Кирова.

Вспомнился совет Джейн: «Они тебе вроде как добра желают, но ты их не слушай, особенно Олю свою».

– А как насчет твоего начальника? – поинтересовалась Оля. – Уж у него-то, наверное, валюты завались. Эх, вот если бы я там работала…

Мне частенько говорили, что на некоторые вещи у меня совсем не такая точка зрения, как у нормальных людей. Может, это из-за того, как меня воспитала бабуля, постоянно прикрывая от реалий советской жизни и поощряя мою тягу к образованию. С ней я чувствовала себя в безопасности, даже когда то и дело отключали свет, даже когда денег в доме не было ни копейки. Она в любых обстоятельствах умела найти что-то такое, в чем нам таки повезло.

А может, сказывалось и влияние Джейн – пришелицы из другого мира (Америки!), – которая не раз и не два влечивала мне, что быть не такой, как все, очень даже нормально. Но, сдается мне, я не так уж и отличалась от других. Вот сейчас мне, ровно бандерше, было интересно склонить мою подругу подлечь под мистера Хэрмона.

Набрав в грудь воздуха, я выпалила:

– А ты бы не согласилась встретиться с моим начальником завтра за обедом?

Ну вот. Я сказала. Теперь дело за ней.

Олино лицо окаменело – она точно поняла, о чем я спрашиваю.

– Если он запал на тебя, то на меня никогда не позарится. Я же не такая, как ты, умница-красавица. Неудивительно, что тебе досталась эта работа: и талия у тебя тонкая, и глаза зеленые, и грамотности шибко много. – Она вздохнула. – Кому нужна мать-одиночка с дряблым животом? Да никому!

– Да нет же, Олюньчик. Нет! Парни в школе всегда только тебя и видели.

Она улыбнулась:

– Тогда ты была тощей, ровно щепка, и вечно не поднимала носа от книги. А посмотри на себя сейчас. Волосы черные и блестят, брови вразлет, ротик бутончиком – прям напрашивается на поцелуи, хотя ты им только споришь. А помолчала бы подольше, к тебе бы очередь выстроилась. И растяжек у тебя нигде нет. Как мне с тобой конкурировать? В части любовных отношений я уже померла и зарыта.

Ха! И я там же.

– Оля, ты жутко талантливая и красивая. А мужчинам больше всего нравятся женственные формы – они ведь не собаки, на кости не бросаются.

– Ой, скажешь тоже, на твою костлявую задницу они вроде неплохо клюют.

Мы хором рассмеялись.

– Мне всего-то и нужна лишь хоть какая-то стабильность, – вздохнула Оля. – Неужели я слишком многого прошу?

Я покачала головой. Мы недолго помолчали.

Бабуля зашла на кухню и заварила нам ромашковый чай. Оля смотрела на чашку так, словно видела ее впервые. А допив, просто спросила, имея в виду, что моя бабушка рядом и все слышит:

– Что мне лучше надеть?

– Могу тебе зараз занять кое-какие шмутки, – сказала я, предугадывая ее реакцию.

Она, как моль, вспорхнула деребанить мой гардероб:

– У тебя вещи-то гораздо лучшее, чем с рынка. Центровое качество!

Схватила несколько платьев и подбежала к зеркалу, чтобы к себе поприкладывать. Наконец нашлась юбка, которую можно было подрубить под ее рост. Оля с тоской поглядывала на мои сандалии, но я носила сороковой размер, а она – тридцать шестой. Так что моя обувь ей ни в какую не подходила.

Прошерстив на полке все заграничные духи, что достались мне как магарыч от клиентов фирмы, она выхватила флакон «Диора» со словами:

– Возьму на удачу.

                  * * * * *

Впервые на моей памяти мистер Хэрмон уже сидел на своем месте, когда я только приехала на работу. На столе меня ждал логистический отчет на десять страниц и записка с распоряжением перевести его на русский. Я незамедлительно приступила к делу, напряженная, но довольная, что не пришлось столкнуться с шефом лично. Я слышала, как в пол-одиннадцатого он у себя привстал, чтобы выпить кофе, а затем плюхнулся обратно в свое черное эргономичное кресло. Возможно, он чувствовал себя не в своей тарелке, как и я, ведь даже ни разу не вышел посмотреть из-за плеча в мой монитор, как обычно делал.

В полдень пришла Оля, и ее высокий голос разрядил напряженную атмосферу:

– Ах, какой у вас шикарный офис! Повсюду свет, краска блестит. Вот только стены зря простаивают такие пустые! Их бы немного украсить. Ах, какой шикарный стол! – Она погладила мой радиотелефон и стопку белоснежной бумаги, наверняка имея перед глазами свой коцаный дисковый аппарат и серые шершавые листы, на которых рисовала.

Я словно воочию представляла, как мистер Хэрмон, затихший в своем кабинете, морщит нос от аромата моих духов – Оля, похоже, вылила на себя весь флакон, и имела неслабый запах.

Я подошла к порогу шефа, но переступать не стала:

– Мистер Хэрмон, вы не очень заняты? Мы с Ольгой приглашаем вас вместе пообедать.

А вдруг она его продинамит? Как он ей покажется? Когда мистер Хэрмон вышел из кабинета, Оля поприветствовала его влажным поцелуем в щеку и напевным щебетанием:

– Даша так много о вас рассказывала и только самое лучшее: говорила, что вы очень великодушный и щедрый джентльмен.

Я переводила ее слова, а шеф зорко изучал мое лицо, будто пытаясь уловить иронию. Но зря – я ведь ничего Оле не сказала за тот рабочий инцидент.

Она продолжила выступление:

– Я даже Даше позавидовала, что ей повезло работать с таким замечательным начальником.

Я снова перевела. На этот раз мистер Хэрмон уставился на Олины пухлые малиновые губы. Она скинула плащ, демонстрируя роскошные бедра, плотно обтянутые, на минуточку, моей синей юбкой, и серебристый топ на тоненьких бретельках, еле прикрывающий грудь. Шеф проводил мою подругу в конференц-зал и усадил справа от себя, на место, где обычно кушала я. Когда я вернулась из кухни с хумусом, лепешками, крабами и авокадо, то увидела, что мистер Хэрмон вплотную навис над Олей, почти перебравшись к ней на колени. Он снял очки (запотели?), и его глаза заинтересованно поблескивали.

– Вы есть очень милый, – на ломаном английском произнесла Оля и провела пальцем по его щеке. – Вы нравиться мне. Вы хотите иметь подружку?

Я накрывала на стол. Мистер Хэрмон покосился в мою сторону. Я нахмурилась.

Заметив мою гримасу, он улыбнулся и повернулся к Оле:

– Хочу.

Она захихикала.

Я скрестила пальцы в замок и закусила губу. Таки нет. Не так я себе это представляла.

                  * * * * *

Вечером я, как обычно, ждала подругу. Она всю дорогу приходила между девятью и десятью, когда дети засыпали, но в тот день так и не пришла. В пол-одиннадцатого я, захватив тарелку с угощением, отправилась к ней наверх сама.

Дверь мне никто не открыл, хотя по ту сторону слышались тихие голоса. Я оставила ужин на пороге. А после того я две недели каждый вечер ждала Олю, но  она все не являлась. Даже тарелку не вернула.

                  * * * * *

Перед отъездом в Хайфу мистер Кесслер попросил меня провести экскурсией по Одессе его самого и троих его коллег. Через почему ему такое понадобилось? Сдается мне, он таки меня пожалел. Мистер Хэрмон теперь вовсю наслаждался обществом Оли, если судить по его сюсюканью и ее хихиканью. Но атмосфера в офисе оставалась напряженной. Шеф вразрядку цедил в мою сторону слова, я мандражировала, Вита и Вера маячили в холле, поджидая развития событий.

И вот, чувствуя себя арестанткой, которую вдруг выпустили на поруки, я стояла посреди гомонливой улицы Советской Армии и подставляла лицо солнцу. Закрыв глаза, освободила уши к городской суматохе. Бабульки, сидевшие на перевернутых ведрах, зазывали прохожих купить семечек: «Давайте, берите, лузгайте солнушки!» Цыгане клянчили подаяние на паперти небесно-голубого православного храма. Публика шепталась в парке напротив, наблюдая за игрой в шахматы.

– Не подозревал, что шахматы – это зрелищный спорт, – заметил мистер Кесслер.

Его комментарий вывел меня из задумчивости. Я провела четырех иностранцев вдоль кирпичного здания филармонии (бывшей биржи, основанной в октябре аж 1796 года – раньше, чем нью-йоркская), по тенистой каштановой аллее и мимо дома белой ведьмы, вылечивавшей любой недуг от насморка до сглаза. Чтоб вы знали, я завсегда рада поделиться с гостями из заграницы своей любовью к родной Одессе – самому прекрасному и космополитичному городу во всем мире.

– Одесса в Советском Союзе считалась столицей юмора. День города в Одессе празднуют первого апреля, то есть в День смеха, и это отнюдь не случайное совпадение. Одесситы любят играть словами и шутить. Например, знаете, как по-здешнему будет множественное число от слова «человек»? – Фирмачи выжидающе посмотрели на меня. – «Очередь».

Они рассмеялись и дальше поглядывали на меня с благожелательным интересом, пока я неспешно вела их по бульвару с неоклассическими зданиями в пастельных тонах и рассказывала: 

– Одесса была основана Екатериной Второй в 1794 году. Если верить легенде, императрица велела назвать город в честь гомеровского Одиссея. А еще говорят, что когда-то здесь располагалась древнегреческая колония. На этом месте жило много разных национальностей. Многие туристы удивляются, когда слышат, как мы здесь смешиваем слова из русского, еврейского, украинского и немного из немецкого и французского языков. Вначале Одесса относилась к области, называемой Новороссия. Но это совсем не Россия. Россия – холодная и жестокая страна царей, безумцев и тиранов. Одесса же – теплая и радушная гавань, процветающая благодаря Черному морю и черному рынку. – Вспомнив о другой темной стороне нашей истории, я добавила: – При самодержавии Одесса находилась за чертой оседлости.

– Что это значит? – спросил самый молодой из иностранцев.

– Ты что, ни одной книги по истории не прочитал? – возмутился мистер Кесслер. – Евреи не имели права проживать в Москве, Санкт-Петербурге или Киеве, и поэтому селились в Одессе.

Фирмачи посмотрели на меня сострадательно. Я выпрямила спину и с достоинством вынесла их взгляды. Ну, только посторонней жалости мне не хватало до полного счастья.

К нам подошли четверо солдатиков – не старше девятнадцати лет, изможденные, в серой форме не по размеру:

– Пожалуйста, хлебушка подайте, – попросил один из них.

Я достала из карманов запасенные конфеты и яблоки – в Одессе важно иметь при себе небольшие презенты на всякий случай, чтобы сглаживать бюрократические трудности. По мне, так это просто благодарность, дяка, а для Джейн – вульгарная взятка. Она, кстати, мигом усвоила, что коробка конфет открывает любые двери быстрее препирательств.

– Спасибо, девушка.

Мои туристы впали в ступор. Я им объяснила, что в армию призывают всех молодых парней, кроме тех, у кого имеются деньги, чтобы сойти за «непригодных к военной службе по состоянию здоровья». К сожалению, армия не могла прокормить всех призывников. Да, у нас были проблемы с бедностью. Но в каком городе их нет?

– При виде этой изысканной ковки на балконах сразу вспоминается Новый Орлеан, – сменил тему мистер Кесслер. Его приятели согласно закивали. Мне польстило, что они на полном серьезе сравнили Одессу с американским городом.

А потом я отвела свою комиссию по условно-досрочному освобождению в приморское кафе. Пока коллеги на ломаном русском делали заказ официантке, мистер Кесслер вручил мне запечатанный конверт:

– Спасибо за столь познавательную экскурсию.

Сдается мне, на самом деле он так заминал памятный инцидент в офисе.

                  * * * * *

Минул месяц, и второй, но атмосфера на работе не улучшилась. Вита с Верой оборзели и распустили мульку, будто я завернула мистера Хэрмона, потому что он нестояк. Шеф пытался укрепить свою репутацию, приглашая в офис Олю и постоянно ко мне придираясь, чтобы показать, кто здесь кого топчет:

– Дарья, ты опоздала на пять минут! Принеси кофе! Быстрее! Черт, он же еле теплый! Дарья, сготовь другой!

Я чуяла, что если мутные сплетни не утихнут в ближайшее время, он уволит меня, абы сохранить лицо. Мистер Кесслер теперь в далекой Хайфе думать за меня забыл, и никто не помешает мистеру Хэрмону меня щемить. Я старалась не повышать голос, не пререкаться и держать на губах улыбку. Порой задерживала дыхание и считала до десяти, а то и дальше.

А Оля… Она больше не навещала нас с бабулей, хотя повадилась являться в офис. Вот и сейчас в облаке духов нарисовалась в дверях.

Я улыбнулась и даже встала:

– Привет, Оля, ты сегодня прекрасно выглядишь.

Таки да. Классный макияж. Блестящее платье. Белые лаковые сапожки. Платиновый боб, построенный в дорогом салоне. Никаких непрокрашенных корней.

Она проплыла в кабинет Хэрмона, даже не глянув в мою сторону и не проронив ни словечка. Не хотелось давить на подругу, но и терять ее не хотелось. Ее новая манера меня смуряла. Что же ж у нее внутри делается? Может, ей неловко? В офисе про нее знали все – от охранников и уборщиц до начальников. Неужели Оля возненавидела меня за то, что я ею прикрылась?

Кстати, в этот напряженный период рак на горе таки свистнул: мистер Хэрмон перестал ревновать к компьютерщикам, и у меня наконец-то появился Интернет!

Иногда мечтаешь, мечтаешь о чем-то, а получив, разочаровываешься, но вот Интернет оказался даже намного лучше, чем я себе навоображала. Мастер показал мне, как находить и открывать нужные страницы и посещать различные сайты. И я быстро поняла, почему Интернет пишется с большой буквы, как город или страна. Да это целая безграничная галактика, вроде Млечного пути. Теперь я могла при желании глянуть новости Би-би-си, полюбоваться на крайние парижские моды или почитать до мурашек стихи Эдгара По. А еще я теперь могла поискать новую работу на западных сайтах по трудоустройству – спланировать побег в прекрасное далёко.

В голове, подобно белым пушистым облакам, пролетали рассказы Джейн об Америке. Широкие просторы. Вежливые люди. Со всех сторон доброта. Учтивость. У каждого автомобиль. Равноправные отношения в браке и в обществе. Законы, одинаково защищающие интересы всех и каждого. Я хотела стать частью этого центрового мира. Джейн видела мою окраину. Теперь мне хотелось посмотреть на ее поднебесье.

Я написала несколько рабочих писем и разослала пару десятков своих резюме. Мистер Хэрмон недовольно проворчал мне в затылок:

– Почему ты так много печатаешь? Я тебя сегодня не слишком загружал.

Дико извиняюсь, но я здесь чувствовала себя так, словно присоседилась к великим прозаикам: сочинять сопроводиловки было так же интересно, как, к примеру, роман. Но тот же граф Толстой мог исписывать страницы пачками, а мне следовало каждый раз укладываться в четыре абзаца. Конечно, до Пушкина я не доросла, но мистер Хэрмон, вымарывая мои слова, одергивая меня и приструнивая, даже превзошел цензуру царя Николая Палкина.

Прошло несколько недель, а я так и не получила ни ответа ни привета и решила посоветоваться с Джейн, что делаю неправильно. Она прислала мне обратно на электронную почту мое переработанное резюме, в котором я показалась себе чуть ли ни президентом Украины, единогласно избранным за искоренение мировой бедности голыми руками. Как только мистер Хэрмон ушел с работы, я позвонила Джейн:

– Это же хвастовство! Мне неловко такое про себя писать.

– Людей, которые не стесняются показать свои достоинства, охотнее нанимают.

– А скромники, значит, побоку.

– Такова жизнь.

Может, такова жизнь в других странах, но у нас в Одессе все наоборот.

Когда я отправляла письма Джейн, то указывала на конверте сначала ее имя, потом улицу, потом город. А Джейн, адресуясь мне, сначала писала город, потом улицу и только самой нижней строкой мое имя. Американцы, задавая вопрос, формируют его из утверждения: «Вы знаете?», «Вы мне поможете?». В русском же языке вопросы производятся из отрицаний: «Вы не знаете?», «Вы мне не поможете?». Если бы я показала свое исправленное Джейн резюме любому отечественному работодателю – даже будь оно на сто процентов правдивым, – его бы сочли предельно некультурным, безумно хвастливым и даже издевательским. Да, только так его бы и оценили по всему бывшему Советскому Союзу (а это, на минуточку, почти двадцать два с половиной миллиона квадратных километров). Правда, в Одессе рассылка резюме пока не практиковалась. Тот же мистер Хэрмон нанял меня, не имея никаких сведений про мое образование. Сдается мне, он просто пустил слух, что ищет в секретарши интересную чудачку. А его сосед – бабулин друг, кстати – тут же нашелся и расписал меня как сообразительную девушку, умеющую держать язык за зубами и способную ориентироваться в черном море одесской коррупции.

И еще целый месяц я усидчиво изучала забугорные вакансии и рассылала письма. Оно того стоило – на Западе за месяц я заработала бы столько же валюты, как здесь за год. К слову сказать, хотя новые банки пёрли из-под земли как грибы после дождя, мы с бабулей им ни в какую не верили и хранили сбережения в морозилке. Я попыталась прикинуть габариты морозилки, в которой уместилось бы мое гипотетическое жалование американских размеров, – ха, да не меньше всей нашей кухни! – и рассмеялась.

– Эй, ненормальная девчонка! – крикнул мистер Хэрмон из своего кабинета. – По какому поводу ты там веселишься?

Ойц.

Наконец я получила один ответ. По большей части я им подходила, но за неимением у меня рабочей визы, они не могли меня принять и просто желали успехов. Похоже, моя подруга Флорина была права, когда подбивала слинять в Германию. По ее информации, для евреев получить тамошнее гражданство довольно просто.

Просматривая инженерные вакансии, я частенько натыкалась на рекламки сайтов знакомств. Фотографии улыбающихся счастливых пар вызывали зависть и интерес. Сама я несколько раз отметилась в одесском клубе знакомств, обшарпанном и неприглядном, и в итоге решила, что лучше попытать удачу с каким-нибудь иностранцем – с украинцами мне всю дорогу не везло. Так в прошлом году ко мне подваливали алкоголик, маменькин сынок и колобок (русский народный эвфемизм для недоброго слова «жиртрест» – сплошной ком сала). Конечно, я общалась еще и с Владленом Станиславским, но при всей его приглядности назвать его приличным парнем было бы роковой ошибкой. Каждую неделю он в дизайнерских темных очках и черном кашемировом пальто – типовой униформе одесских доморощенных мафиози – фланировал мимо наших охранников, чтобы забрать деньги за «крышу». Обычно при виде меня он снимал очки. И я смотрела на его терновые глаза и чувственный рот. А потом он приглашал меня на свидание. А я хмурилась и притворялась раздраженной. Разве можно было воспринимать его всерьез? Одесские мужчины клеются к каждой юбке. Обычно в ответ на мой отлуп он улыбался хищной, уверенной улыбкой, которая скрашивала мою жизнь на неделю вперед.

И вот когда я в очередной раз передавала Владу обычный конверт, за дверью мистера Хэрмона раздались смешки и взвизги.

– Это что за базар? – насторожился Станиславский.

А это моя подруга Оля общалась с моим начальником. Ойц, до чего же ж я ее довела. Из художницы с хорошим вкусом и задушевной товарки она превратилась постороннюю хабалку. Дверь открылась, и мистер Хэрмон с Олей вышли в мой предбанник. Она в открытую на нем висела. А когда заметила Влада, выпучила глаза. Продолжая поглаживать лацкан пиджака мистера Хэрмона, Оля водила горячим взглядом по Станиславскому, но тот не поддался ее чарам. Да, большой плюс к его карме.

Как-то Джейн подтрунивала надо мной, будто я влюбилась в ее Коула, который работал волонтером от Корпуса Мира в Хмельницком. Я вас умоляю, конечно же, любовью там и не пахло. Это бы ни в какие ворота не лезло. Но мне действительно хотелось подцепить парня, похожего на Коула: тоже умного, красивого, трудолюбивого, вежливого, искреннего и смешняка. И теперь я могла поискать такого кадра через Интернет.

Поскольку мистер Хэрмон по полдня запирался с Олей в своем кабинете, у меня было время зависать на сайтах знакомств. Dates.com предложил бесплатную регистрацию. Я заполнила анкету и посмотрела, что там пишут люди. Некоторые сообщения остались для меня загадкой (например, пользователь TurboGuy признался, что любит NASCAR). Но в основном я повеселилась. Когда на вопрос «Что вам больше всего нравится?» некий Pirate37 запросто ответил «Подарки». Или когда какой-то автолюбитель не показал свою фотографию, зато выложил аж три снимка красного пикапа. А еще один чудик про свою работу написал так: «Я вожу школьный автобус, потому что люблю обниматься с маленькими детьми». Я вступила в переписку с семью мужчинами – нечетные числа приносят удачу.

Джефф, строительный рабочий из Бенда, штат Орегон, любил Иисуса и хотел знать, спасена ли моя душа. Эл из Олбани писал, сокращая слова: «Надеюсь на встрч, птч я одинок». Дэвис, поклонник творчества Льва Толстого, казался больше заинтересованным войной, нежели миром. А Шакир непонятно откуда сходу заявил: «Я хачу преехать в тваю строну». И какими бы разными они ни были, их объединяло одно: всем не терпелось увидеть мои «фотки».

Как же загрузить свою фотографию в компьютер? Я отыскала объявление о вечерних компьютерных курсах и туда записалась. Через потому, что надоело по каждому вопросу просить помощи со стороны.

А потом мистер Хэрмон согласился купить в офис сканер. И я сама его подключила в рабочее состояние. Шеф так удивился, что даже похвалил мои новые навыки. И ушел на встречу с Олей. Таки да, жизнь обратно налаживалась.

Получив мой портрет, все семеро избранников сделали мне предложение. Бабуля оказалась права: мужчины – очень несерьезные существа.

                  * * * * *

Когда Оля приходила в офис, я не оставляла попыток с ней поговорить. И спустя три месяца она все же стала принимать во внимание меня и мои вещи. Все прибамбасики, которые мистер Хэрмон раньше дарил мне – видеокассеты и шмутки с прибывающих кораблей, духи и сувениры от клиентов, – теперь доставались Оле. Снаружи она заметно похорошела, прикоцывалась богато, но безвкусно. Даже не надевала бюстгальтер под блестящий золотой топ. И то и дело подозрительно на меня поглядывала, словно я не бегала месяцами от мистера Хэрмона, словно сплю и вижу его у нее отбить. Естественно, я старалась поддерживать с начальником нормальные отношения. А чего она ждала? Что я стану его игнорировать?

Теперь Оля постоянно сворачивала на деньги. Небось это было первое английское слово, которое она переняла от репетитора, нанятого для нее мистером Хэрмоном.

– Ух ты! Сколько же такой стоит? – поинтересовалась она про радиотелефон на моем столе.

Мистер Хэрмон оплатил еще и няню, чтобы у Оли появилось свободное время для рисования, но вместо этого она ходила по магазинам.

Она похвасталась мне новой сумочкой и перчатками. Я одобрила выбор.  Потом, как всегда, спросила о детях:

– У Светы в школе все хорошо?

– Нормально, – ответила Оля, продолжая жадно шарить взглядом по моему столу.

– У Вани зубки уже прорезались?

– Думаю, да.

Ее глаза цепко метались от одной вещи к другой. Ха, если бы мой компьютер влез в ее новую сумочку из-под Эскада, она бы его утащила.

– Мистер наверняка уже заждался тебя в кабинете, – намекнула я, кисло думая: «Уж его-то она точно заграбастала и со всеми причиндалами».

– А, вот что мне нужно! – воскликнула она, схватила степлер и сунула его в сумку.

– Это мое! Верни, – яростно зашипела я. – Зачем тебе вообще степлер?

– Жадина! – бросила она и цапнула мой скотч. – Тебе-то какое дело? Ты всегда можешь получить еще.

– Как и ты. Он же твой богатенький папик. – Я тут же пожалела о своих словах.

– Нищебродка, замолчи свой рот, ты просто мне завидуешь!

Она посмотрела на мой будильник, и я срочно убрала его на колени.

Оля сводила меня с ума: безо всяких «здрассте-пожалуйста-спасибо-до свидания» прямо при мне, как при мебели, воровала мои вещи. Самое обидное, что я сама себе такое устроила, сама ее такую выбрала, вот и приходилось иметь терпение. С одной стороны, новая жизнь для моей старой подруги стала легче, но с другой-то – куда как тяжелее.

Но когда мистер Хэрмон вышел из кабинета, я все же решилась. И не успел он с Олей поздороваться, как я выпалила по-английски:

– Сейчас ваша посетительница украла мои скотч и степлер. Вчера забрала букет и коробку инжира, которую прислали мне из «Плейтек». А позавчера – мой любимый музыкальный диск.

Когда-то мистер Хэрмон относился ко мне серьезно, но сейчас лишь усмехнулся.

Оля насупила брови: она всегда так делала, когда не понимала, о чем речь, и ему это, похоже, казалось симпатичным. Она пыталась изучать язык, чтобы с ним общаться, но пока что ее словарный запас ограничивался считанными фразами. Однажды я спросила мистера Хэрмона, не трудно ли ему иметь с ней дело, а он сказал, что любые трудности между ними легко утрясаются, потому что она отлично делает массаж.

– Пожалуйста, велите ей вернуть мои вещи, – сухо настаивала я. – И не кажется ли вам, что сегодня ее стоит отправить домой? Помните, нам еще нужно проверить отчет по логистике? Срок его сдачи уже завтра. И мне нужны вы… ваша помощь.

Оля стрельнула в меня недовольным взглядом и прижалась к Хэрмону.

– Х-х-хеллоу! – Она потерлась об него, как кошка, и бросила мне по-русски: – Дарья, не сиди сиднем, принеси нам кофе. И сбегай мне за сигаретами.

Потом залезла к нему в карман, попутно погладив по бедру, и, не глядя, кинула в мою сторону три долларовых купюры.

Я позволила бумажкам упасть на пол у моих ног, посмотрела на мистера Хэрмона, но тот промолчал. Возможно, ему было впервой и в кайф, что женщины борются за его внимание. Хотя не сказать, чтобы мы боролись конкретно за него.

Для Оли в мистере Хэрмоне заключались достаток и стабильность.

И я с него получала то же самое.

И ни одна из нас не хотела упускать своей удачи без боя.

– Ну, так каково ваше решение насчет отчета? – поинтересовалась я. – Нам нужно поработать вместе, чтобы в срок его подготовить.

Он посмотрел на стопку счетов на моем столе:

– Ты права. Сегодня надо с ним закончить.

Отлично. Очко в мою пользу. Мистер Хэрмон повернулся и обратился к Оле:

– У меня сегодня много дел. Пока-пока.

Но только он закрыл рот, она присосалась к его губам и прижалась к нему всем телом.

Я в качестве оружия употребляла английский, а Оля – секс.

Глаза мистера Хэрмона помасленели, Оля затянула его в кабинет, наградила меня с порога насмешливым взглядом и ухмыльнулась. Таки да, в этом раунде победа за ней. Она продолжала скалиться, а я стояла и сжимала свой будильник.

Свезло, что кухня пустовала и можно было посидеть и остыть. Спрашивается вопрос: а что меня, собственно, так разозлило? Неужели кража канцелярской мелочевки? А может, проблема с головой? Я долго смотрела, как текут минуты. А вернувшись на рабочее место, услышала из-за закрытой двери Олин ломаный английский:

– Дарья ленивая. Она ничего не делает. Пусть она уходит. Я буду лучше она.

Что это было с ее стороны? Наезд? Попытка переворота?

                  * * * * *

Я смотрела на свою пальму, на решетки на окнах и ждала, когда же ж на часах натикает пять. С правдой не поспоришь: я потеряла подругу, потеряла несколько месяцев на поиски заграничной должности, которую мне без рабочей визы никогда не получить. Как никогда не получить и любви – ни в Одессе, ни где-нибудь еще. И до кучи я, похоже, потеряла тот ажур, в котором мы с бабулей как сыр в масле катались эти месяцы.

Глава 4

Счастье. Люблю я это слово. Такое оно романтичное, многообещающее. «Счас» и дальше еще продолжение, как намек на будущее, на что-то хорошее спереди. А ровно посередке «часть» – слово в слове.

Когда я сказала бабуле, что хочу заиметь вторую работу на частичную занятость, она всплеснула руками:

– Но я и так тебя мало вижу. Посмотри на себя, деточка, ты же почти ничего не кушаешь! Кожа да кости! И спать по-человечески перестала, лишь кемаришь вполглаза.

Таки да, не ем, не сплю – думу думаю. Мистер Хэрмон вконец омужчинился, а уж если история нас чему и учит, так это тому, что на мужчин полагаться никак нельзя. А мне крепко хотелось иметь опору, хотелось чувствовать себя в безопасности. Но в транспортной компании на меня то и дело нагоняли волну и буря могла грянуть в любой момент.

Еще мне нравится фраза «выпустить усики». Я представляла нас с бабулей двумя гусеницами, шевелящими усиками в поисках работы. Двоюродному брату нашего соседа требовалась официантка. А зять одного из бабулиных бывших коллег в далеком Киеве хотел нанять инженера. Тетя моей подруги Флорины подыскивала для своего брачного агентства кадр, способный переводить письма американских мужчин нашим женщинам. Эта вакансия сразу показалась мне козырной, бо дала бы мне возможность не только попрактиковаться в английском, но и свести интересное знакомство. Офис располагался на тихой улочке кварталах в пяти от «Аргонавта». Три раза я прошла мимо неприметной квартиры на первом этаже с паутинно-тонкими кружевными занавесками, прежде чем допетрила, что агентство устроено прямо на дому. Взглянула на клочок бумаги с нацарапанным адресом. Правильно, то самое место. Позвонила. Тетя моей подруги открыла дверь и приветствовала меня крепким западным рукопожатием.

Валентина Борисовна была дамой неопределенного возраста в огромных розовых очках, то и дело сползавших с носа, с расчетливыми голубыми глазками, цеплявшими навар от любой ситуации, с пышной намертво залакированной блондинистой шевелюрой и пуленепробиваемым бюстгальтером, делавшим ее внушительную грудь похожей на два орудия, нацеленных на собеседника. В прошлой жизни – то бишь до перестройки – она была влиятельным членом партии. Но прежние связи не защитили Валентину Борисовну от всеобщего обнищания, ее банковский счет пшикнулся хором со счетами других многострадальных граждан.

Через это когда-то ярая коммунистка стала предпринимательшей и назвала свое агентство не абы как, а «Совет да любовь», словно не хотела расставаться с партией, несшей в массы самое лучшее, и потому создала свою собственную.

– Мне нужен сотрудник на полный день, чтобы навел порядок в документах! Среди моих девочек попадаются, конечно, и ядерные физики, но больше совсем других! Только посмотри, что некоторые пишут!

 Она протянула мне анкету, заполненную розовыми чернилами. Я прочла:

Name: Юлия Штундер

Age: 19

Sex: Да!! Постоянно!!

Я не смогла удержаться от смеха. Валентина Борисовна тоже.

– Если показать эту анкету мужчинам, которые ищут невесту, они, может, и выстроятся в очередь под дверью этой глупышки, но целью их будет отнюдь не женитьба, – сказала она. – Так что, сама видишь, мне требуется помощь с некоторыми клиентками. Хочу, чтобы они выглядели стильными, как москвички. Ты ведь можешь научить их основам приличного поведения и английского языка? – Она одобрительно взглянула на мои убранные в пучок волосы, неброский макияж и черный деловой костюм.

Я кивнула. Товар и купец нарисовались, пора приступать к торгу.

– Это твоя первая работа после института, дорогая, да?

(Расшифровка: я не положу тебе приличной зарплаты, поскольку твое верхнее образование без  опыта работы, считай, ничего не стоит.)

– Нет. – Я выпрямила спину и вздернула подбородок. – Я уже несколько месяцев работаю в «Аргонавте».

(Расшифровка: меня ценят, и не абы где, а даже на зарубежной фирме.) 

– «Аргонавт», который транспортная компания? – Это привлекло ее внимание. Так-то! – Западная транспортная компания? – И ее уважение. – Что ж, если у тебя уже есть работа, ты не особо нуждаешься в этой, верно?..

(Расшифровка: при таком раскладе ты не захочешь на меня ишачить по двадцать четыре часа в сутки.)

Таки да, я имела дело с опытной торговкой.

– В офисе у меня случается свободное время, думаю, его хватит, чтобы перевести несколько писем. А заниматься с вашими клиентками манерами и языком я могла бы по вечерам и по выходным – в конце концов, многие из них тоже работают и так им самим удобнее.

Валентина Борисовна не могла знать, что я владею английским лучше большинства одесситов и хочу через язык построить достойную жизнь для нас с бабулей. Все, что за меня говорило, – рекомендация ее племянницы. Ну и плюс она сама убедилась, что я способна постоять за себя.

– Ты принята, – кивнула она мне.

Как говорят в Одессе, не важно, что ты имеешь в голове, важно, с кем ты знаком и сколько у тебя денег.

Наш с Валентиной Борисовной торг продолжился уже насчет справедливого вознаграждения. Наконец мы сошлись в цене, и новая начальница вручила мне пачку писем на перевод. Я почти пожалела, что не могу работать в ее офисе. У больших окон процветали орхидеи и папоротники, а на полке за столом из красного дерева красовался большущий серебряный самовар в окружении чайного сервиза. Чашечки были такими тонкими, что, казалось, просвечивали.

После собеседования я пошагала к автобусной остановке, прижимая к груди письма. Вторая работа в загашнике давала мне уверенность в завтрашнем дне. Даже потеряв козырное место в транспортной компании, я теперь не останусь совсем без ничего. И пусть придется поднапрячься по вечерам и по выходным. Зато на добавочные деньги мы сможем купить квартиру в центре. Обжималки в автобусе уже крепко достали.

Внезапно на меня упала тень. Сбоку притормозил и остановился «мерседес». Наглухо затонированное заднее стекло поехало вниз.

– Подвезти? – окликнул меня Владлен Станиславский.

Ride-rode-ridden. Forbid-forbade-forbidden.

Его глаза золотисто блеснули из темного автомобильного нутра. С греховной улыбкой он поровну источал соблазн и наглость.

– Ха, так-таки и ездите на заднем сиденье? – спросила я. – Поучились бы водить, вдруг сумеете.

– Хм, водить-то я умею, – заверил он.

– Ну да, водила-заднескамеечник, – пробормотала я, стараясь смотреть прямо перед собой, чтобы ему и в голову не пришло, будто мне интересно его предложение.

– Так поедешь или нет?

– Нет.

Машина умчалась.

Упорно не падая в тесном проходе автобуса, задыхаясь от миазмов пота и солярки, я себе признала, что поездка домой в автомобиле Влада была бы куда быстрее и комфортнее. Но даже от добра добра не ищут, а уж от бандита жди только неприятностей. Вдобавок соседи непременно взяли бы на заметку, как я вылажу из «мерседеса», и разнесли бы новость по кварталу всем и каждому, включая мою бабулю. Сплетни для нашего района – как обед из четырех блюд для голодающего. Только кашляни, и эхо тут же приговорит тебя к пневмонии.

Трясясь в автобусе, я задумалась о письмах. Интересно, что там насочиняли разные чудаки, ищущие заочно в стране далекой свою любовь. Захотелось глянуть хоть одним глазком. Но, увы, пассажиров было набито битком. А фотографии приложены? Симпатичные? А вдруг, чем черт не шутит, и я подыщу себе какого американца. Пенсионер рядом со мной начал кашлять, даже не пытаясь прикрывать рот. Я рыпнулась отодвинуться, но со всех сторон напирали. Ойц, холера. В такие моменты особенно отчаянно хотелось увидеть мир Джейн с ярко освещенными улицами и отдельным автомобилем для каждого.

                  * * * * *

Джейн. Моя Джейн.

Явилась, глянула, пошла.

Шагает, следует, ушла.

Друзья и соседи эмигрировали в Израиль и в Германию.

Американские миссионеры, с которыми я подружилась, прожили у нас около года, а потом отправились в какой-то другой обездоленный клочок мира.

В конце концов отсюда разъехались все.

Даже Джейн.

Я вспомнила день, когда провожала ее в аэропорт. Она во все стороны лучилась восторгом на радостях, что от нас уезжает, но при виде моего смурного лица тактично старалась скрыть свой настрой. Ее ждали родной дом и любящая семья. Я встречалась с ее родителями и сестрой, когда те прилетали к ней сюда в гости. Джейн была абсолютно счастлива. И рядом с нею я тоже чувствовала себя счастливой.

Она крепко обняла меня, растопырив пальцы по моей спине, и взгромоздила свой огромный черный чемодан на ленту конвейера.

Затем шагнула сквозь рамку металлоискателя, оглянулась.

– Я буду писать!

Пойдет своей дорогой и  забудет обо мне.

– Я буду звонить!

Только не мне.

– Я вернусь!

Ну, да. Когда рак на горе свистнет.

Она прошла в дверь, ведущую на Запад. Я осталась, опустошенная, посреди мрачного аэропорта еще советской постройки и тупо уставилась на ту дверь. Люди через нее уходят потоком и больше не возвращаются. Вот и из моей жизни туда опять ушел близкий человек. Ноги так отяжелели, что не сдвинуть. Душа болела. Казалось, она ломкая, обугленная и скукоженная, как сгоревший блин – нет, как блин зажухнувший, которому сто лет в обед. Вокруг сновала толпа. Пора было уходить. Но я хотела еще немножко побыть в том же здании, что и Джейн. Хоть пять минуток.

Что же ж мне теперь без нее делать? Как так вышло, что дочь фермера с другого конца света понимала меня лучше, чем девчонки, с которыми я бок о бок выросла? Вспомнилось, как мы сидели на бабулиной кухне и разговаривали без остановки. Как я призналась про бросившего нас отца, а Джейн стиснула мои ладони и сказала:

– Мне так жаль. Наверное, тебе было очень тяжело.

И ее участие легло мне на душу подобно росе: освежающее и очищающее. Пожалься я о том же самом Оле, она послала бы меня в центральную прачечную:

– Ну и что? Думаешь, проблемы только у тебя? Вот у меня…

И перечислила бы всех разочаровавших ее мужчин, которых встречала, а то и просто видела по телевизору, начиная с десятилетнего возраста. («Ты веришь мужу Пугачевой? Бабник он, точно тебе говорю!») Конечно, сама я ни разу не мешала Оле изливаться, но каким же облегчением стало для меня общение с Джейн, когда я могла говорить за себя и быть услышанной.

Погруженная в мысли, я краем уха заметила, как за дверью на Запад кто-то кричит. В Одессе раскардаш на каждом шагу. Но потом я узнала голос Джейн. Она выскользнула из двери, отбросила руку охранника, вцепившегося в ее предплечье, подбежала ко мне и обратно обняла.

– Даша, – прошептала она мне в самое ухо. – Я знаю, ты считаешь, что если человек однажды ушел, то больше уже не вернется. Но я вернусь. Обещаю.

– Ты опоздаешь на самолет, – прорыдала я, а она аккуратно стерла слезы с моей щеки.

– Всегда заботишься о других, – всхлипнула Джейн в ответ и прижалась своим прохладным лбом к моему. – Я буду скучать по тебе.

                  * * * * *

На своей остановке я вырвалась из автобуса и зашагала мимо серых бетонных многоэтажек, ржавых ларьков и покоцанного «БМВ» мистера Хэрмона. Долго ли он выдержит навещать Олю так далеко от центра? Интересно, их связывает только секс? Или уже нечто большее? А ее малыши уже зовут его папой? Соседи ворчали про активный ремонт в Олиной квартире. Всем надоели постоянные долбежка и сверлеж, ну и зависть, конечно, сгущала краски.

А заради меня в наше кукуево мистер Хэрмон ни разу не приезжал.

После ужина мы с бабулей сидели на нашем потрепанном голубом диване.

– Куда Оля запропала? Я уже несколько недель ее не видела. Ты-то, небось, скучаешь по Ванюшке?

– Может, рисует, – подбросила я версию, надеясь, что голос мой звучит беззаботно и копать глубже бабуля не станет. – Хочешь посмотреть заграничные письма? Там могут быть фотографии.

Отвлекшись, бабуля выбрала «голубя счастья» и вскрыла конверт. К нашему удивлению текст был напечатан. Жаль. Многое можно угадать про человека по почерку. Бабуля рассматривала снимок, пока я переводила письмо вслух.

– «Привет. Меня зовут Брэд. У меня есть ранчо в Техасе. Я ищу верную, искреннюю и симпатичную…»

– Глянь-ка, – она протянула мне фото. – С виду совсем неплох. Глаза добрые.

– Как раз то, чего хотят все девушки, – проворчала я. – Кого угодно, лишь бы неплохого с виду. Послушай это: «Привет, меня зовут Мэтью. Я стоматолог и живу в Колорадо, где мне нравится кататься на лыжах и сплавляться на плотах. У меня четыре датских дога…»

– Завидная партия, если бы не собаки. Только представь, сколько  шерсти за ними придется выгребать.

Вот она какая моя бабуля, перво-наперво всегда и везде практичная. Что бы я без нее делала?

Я в точности знала, что сказала бы про Брэда Оля: «Глянь-ка на него! Да таким лбом только стенки прошибать!»

А вот фото Мэтью она подняла бы вровень со своим лицом, похлопала бы ресницами и спросила:

– Как думаешь, мы с ним друг другу подходим?

Я улыбнулась, представив, как она, забавляясь, кладет снимок фермера Брэда к письму стоматолога Мэтью и наоборот. Ойц, разбитое не срастется. Что же я наделала с нашей дружбой?

– Интересно, что все они хотят связаться с нашими женщинами, – прищурилась бабуля на письма и фотографии, разбросанные по столу. – Чем же им родные американки не угодили?

Таки да, спрашивается вопрос. Я тоже не имела понятия. Перевела шесть писем и устроила себе перерыв: размяла шею и плечи. Куда ни глянь, со всех стенок в комнате сурово взирали иконы. Я постоянно осторожничала, чтобы не брякнуть ничего лишнего про религию.

Бабуля за свое еврейство крепко настрадалась во времена Советского Союза – в тогдашних документах обязательно указывалось, украинец ты или еврей. Не в смысле представитель иудейского вероисповедания, а как человек другой расы. Низшей расы.

Мама в свое время не поступила в университет, потому что была еврейкой, а их количество по вузам строго квотировалось. Не знаю, как бабуле такое удалось, но она, сменив документы, прописалась в украинки (взятки?) и всем сердцем приняла православную веру (отречение?). Все это она сделала заради меня, чтобы дать мне правильную фамилию и возможность получить верхнее образование. Поэтому я держала рот на замке и слова не говорила против девяти ликов, постоянно подглядывавших за нами со стен.

Надежды мужчин и мечты женщин колыхали меня куда сильнее, чем отчеты мистера Хэрмона. Я не возражала коротать вечера с этими письмами, перекладывая с языка на язык, с почвы на почву мысли и желания незнакомых людей. Мы с бабулей устраивались на диване: я писала, а она вдумчиво изучала фотографии. Я вполне себе неплохо освоила чтение между строк, по крайней мере, я так считала.

По субботам я встречалась с клиентками в офисе агентства «Совет да любовь» (гостиной Валентины Борисовны), учила их английскому, переводила их письма, а заодно делилась своим опытом онлайн-знакомств и убеждала в необходимости соблюдать осторожность. Но они свято верили, что американские мужчины все как на подбор богатые, добрые и вообще со всех сторон образцовые. Хотя, тут не поспоришь, в сравнении с нашими отечественными бабниками, алкоголиками и тунеядцами иностранцы казались вне конкуренции.

Трудно было не принимать истории новых знакомых близко к сердцу.

К примеру, напротив меня обычно сидела Лена, натуральная блондинка тридцати одного года от роду с морщинкой посреди лба. Ей пришло такое вот письмо: «Дорогая Елена, я мормон, живу в Уилбуре, штат Вашингтон. Моя жена умерла, и трем моим детям необходима мать». Ежу понятно, что ему нужна нянька и кухарка в одном лице и забесплатно, но убедить в этом Лену я не смогла. Она продиктовала такой ответ: «Дорогой Рэнди, я тоже вдова («Честно говоря, это неправда, – призналась она, – я никогда не была замужем».) и очень беспокоюсь за своего сына, который растет без отца. Мне бы хотелось быть вместе с сильным мужчиной, способным позаботиться обо мне и о моем мальчике». 

Несколько писем спустя она отправилась в Уилбур по «визе невесты» – трехмесячному разрешению, которое американское правительство дает иностранкам, чтобы те могли пожить со своими будущими супругами гражданским браком. Испытательный срок. С Лениной стороны было очень смело сорваться в чужую страну, не зная языка и не имея никаких сведений о мужчине, за которого собиралась замуж.

Получив от Лены приглашение на свадьбу, мы очень за нее радовались. И даже завидовали. Она объяснила, что двух недель ей оказалось достаточно, чтобы  решиться навсегда остаться в Америке. В следующем письме она описала, как ее непьющий муж вылил в туалет шампанское, которое она купила, чтобы отпраздновать их бракосочетание. А еще он не прикасался ни к чаю, ни к кофе, потому что в них содержится кофеин. Бедная Лена даже пожалилась, что жить не может без утреннего чая. Месяцем позже она уже копила деньги на возвращение домой, поскольку ни Рэнди, ни его дети ее ни в грош не ставили. А потом мы получили открытку с известием о ее беременности. Вскоре она сообщила, что совсем не скучает по кофеину и ужасно поздоровела, следуя наставлениям Рэнди. Дальше она нам не писала. Если честно, ни я, ни Валентина Борисовна по ее новостям не скучали. Нас смуряло, что Лена не просто приспособилась жить по суровым правилам нового мужа, но и всей душой их приняла.

                  * * * * *

Мистер Хэрмон все больше и больше времени проводил с Олей и все меньше и меньше в офисе. Как-то, закончив все свои дела и его задания на день, я полезла в Интернет, но мне было трудно сосредоточиться. Беспокойно ерзая на стуле, я задавалась вопросом, где же шеф. Когда он вернется? И с чем? Что, если он отдаст-таки своей крале мою завидную должность? Нет, он так со мной не поступит, ведь не поступит же, нет? Чем дольше мистер Хэрмон отсутствовал, тем сильнее я мандражировала. До того додрейфила, что набрала его домашний номер.

Никто не снял трубку.

Куда же он, на минуточку, делся?

Я развернулась обратно к компьютеру. Бесплатный период на сайте знакомств закончился, но я продолжала с надеждой в сердце переписываться с мужчинами, сообщившими мне свои электронные адреса. К сожалению, тот, что поначалу вещал о своей любви к Господу, как дальше открылось, еще выше ценил «порно». Заглавными буквами он спросил у меня: «ЛЮБИШЬ КОНЧАТЬ?» Я ответила: «Предпочитаю рубить концы» и заблокировала его адрес. Некоторые вызывались приехать ко мне в гости в Одессу, штат Техас, хотя я несколько раз объясняла, что живу не в Штатах, а на Украине.

Клиенткам агентства «Совет да любовь», которые получали письма на бумаге, похоже, больше везло по части результативности. Им мужчины присылали неслабые опупеи, в которых читались настоящие чувства. Но ничьи письма не запали мне в сердце так глубоко, как послания Уилла из Альбукерке к Миле из Донецка. Произнося вслух его слова, я ощущала их поэзию. А его фото напомнило мне Коула, американского бойфренда Джейн: такой же темноволосый, улыбчивый джентльмен.

Раз в две недели Мила десять часов ехала на автобусе в Одессу. Врывалась в офис с бутылкой самогона, разливала его по тоненьким чайным чашкам Валентины Борисовны и плюхалась в кресло напротив меня.

– Ну что, девки? Клюнули на меня еще какие лохи?

Сорокалетняя, дымящая как паровоз отставная проститутка Мила материлась, словно шахтер, а ее прокопченные зубы желтизной сравнялись с ее же дубленой сальной кожей. Она получала письма, деньги и подарки от девяти американских мужчин. (Когда они просили ее фото, Мила отсылала портрет своей дочки, в прошлом году ставшей «мисс Донецк».) Раз я проговорилась, что имею симпатию к Уиллу, а она ответила:

– Да забирай на здоровье! Черт, детка, он же нищеброд. Сколько я с ним не мудохалась, так ничего и не вытянула. Лучше подою Монти из Палм-Спрингс или Джо из Лос-Анджелеса. А Альбукерке – это где такая дыра?

В обмен на самого не надойного из ее кавалеров я купила для Милы букет желтых роз и вручила ей десять долларов. Долг платежом красен. Уилл безропотно переадресовался от «дорогой Милы» к «дражайшей Дарье».

Переписываться по электронке было проще и быстрее, поэтому большую часть писем я наколачивала на работе. Когда мистер Хэрмон нарисовался ближе к обеду, он хлопнул меня по плечу и похвалил за усердие. Польщенная, я улыбнулась.

– У тебя красивые зубы, – отметил он. – Тебе нужно чаще улыбаться, чтобы окупить мое вложение.

Я ожидала увидеть на его лице мерзкое выражение, которое часто наблюдала в первые дни после того, как он на меня набросился, но мистер Хэрмон смотрел спокойно и даже добродушно. Похоже, мне обратно подфартило. Не хотелось иметь его во врагах. Только через него у меня получалось переписываться с Уиллом и Джейн и копить деньги на квартиру в центре. Хотя промежду нами с шефом по-прежнему случались напряженные моменты, наше кружение по офису стало больше напоминать танец, а не сшибку, и мы довольно успешно трудились в четыре руки. Сдается мне, мистер Хэрмон считал себя добрым боссом, поскольку изредка хвалил мою работу и по пятницам отпускал меня домой пораньше. Как будто это не он преследовал меня целый год и ревновал ко всем мужчинам, смотревшим на меня или, пуще того, заговаривавшим со мной. Как будто это не он пытался меня изнасиловать. Зато сейчас он умудрялся не замечать, что я подрабатываю сводней. Мистер Хэрмон не первым придумал помнить из истории только те эпизоды, в которых отметился в положительной роли. Мне его урезанная версия событий нравилась гораздо больше целиковой, и я решила тоже ее придерживаться.

Похоже, наша шахматная партия подошла к концу. Пат.

Счастье таки есть!

Мистер Хэрмон первую половину дня избавлялся от наших с ним фотографий: на Привозе, перед оперным театром, в порту. Вытаскивал их из рамок и вставлял свои новые снимки с Олей. Все то же самое – и места и позы, – только его руки обнимали теперь не меня, а ее. Потом он остановился перед моим столом, держа наши фото, вроде как не зная, что с ними делать. Разок глянул на мусорную корзину. Но вдруг протянул эту пригоршню воспоминаний мне и спросил:

– Хочешь забрать?

Неужели мистер Хэрмон наконец простил мне свое превращение в офисное посмешище? При всей моей ущемленности, рыльце ощущалось немножко в пушку. Да и на обиженных воду возят. К тому же выбрасывать фотографии – плохая примета, через это соображение я их и взяла.

Когда он уходил обедать, я посмотрела на снимки и решила со своей стороны сделать шаг к примирению.

– Подождите! – окликнула я. Он обернулся. – Постойте. – Не зная, что сказать, я встала. – Гм, может, хотите кофе?

Он посмотрел на часы.

– Ольга ждет. Может, позже?

– Позже, – эхом откликнулась я.

Мистер Хэрмон ушел, а я почуяла в перспективе, что мы сможем дальше мирно общаться, пусть не как друзья, но как коллеги. Таки да, спустя пять месяцев после той кошмарной сцены лед между нами тронулся. Ах, если бы и про Олю я могла сказать то же самое. Неужто же она все еще злится на меня? Неужто же она на полном серьезе хочет занять мое место?

Я открыла сумку и достала давно подаренный мистером Хэрмоном пластмассовый судок с салатом, приготовленным для меня бабулей. Обедая, как обычно, в одиночестве за своим столом, я проверила почтовый ящик и нашла там письмо от Уилла:

«Дорогая моя девочка, листья кружатся, деревья сплетаются, любовь воодушевляет, лунная ночь нежит. Думая о тебе, я вспоминаю Пушкина и его стихи. Вспоминаю «Войну и мир», только придумываю ей счастливый конец. Представь, я бесконечно одинок, одинок, одинок... но когда я думаю о тебе, то чувствую облегчение».

Уилл жалился на свое одиночество. Я тоже чувствовала себя одинокой. Джейн вернулась в Америку, Оля больше со мной не разговаривала, а Флорина слиняла в Германию. Остальные мои подруги повыходили замуж и имели по горло перпендикулярных мне забот. Конечно, у меня была бабуля, но с ней не всем можно поделиться, не то что с мамой. Ойц, иногда мне очень ее не хватало.

Интересно, что сказала бы мама об моем поклоннике из Интернета? Или об тех, с которыми я встречалась? Таки да, я не совсем безопытная по части отношений. У меня было целых два парня – оба довольно симпатичные, – и каждый из них считал, что если он разок меня поужинал и сводил в театр, то я уже обязана с ним спать. Я с ними связывалась только потому, что, по всеобщему мнению, мне было положено кого-нибудь закадрить и годам к двадцати – самое позднее к двадцати двум – выйти замуж. Самостоятельная жизнь украинской девушки крайне коротка. И не сосчитать, сколько раз мне уже говорили, что спелый фрукт вроде меня того гляди сгниет. Если люди не видят рядом с тобой ухажера, то считают, что у тебя не все в порядке. И только бабуля постоянно мне внушала, что нельзя вступать в брак с мужчиной просто потому, что с ним переспала, что постель и любовь – две большие разницы. Но она на этом не останавливалась и твердила, что мужчина в доме нам вообще не нужен. Что искать любви все равно, что ловить ветра в поле. Бабуля никогда не рассказывала о своем муже. Так и не знаю, бросил он нас или умер. И ни одного доброго слова она не находила в адрес моего отца, исчезнувшего из нашей жизни много лет назад. Однажды я подслушала, как она говорила своей подруге, что мой папаша умел только брюхатить женщин и просаживать деньги в карты. Я даже не представляю, как он выглядел. А не отказалась бы посмотреть на его фотографию.

И хотя его портрета у меня не было и нет, зато мне на всю жизнь досталось его имя. Если не знаете, в русском языке используются отчества – имена, доставшиеся от отца. У женщин к отцовскому имени добавляется суффикс «-овна». Вот отца Валентины звали Борис, поэтому она Валентина Борисовна. Свезло, что в офисе мы обращались друг к другу просто по первому имени или по фамилии – меня, например, называли Дарьей или мисс Кириленко, – как это принято на Западе. Так что другой причиной благодарить мистера Хэрмона было то, что он избавил меня от ежедневного напоминания о моем блудном отце.

А что Джейн сказала бы об Уилле? А об сношениях с мужчинами через Интернет? Когда мы с ней познакомились, ей было уже двадцать три, а она даже не задумывалась о замужестве. Меня сходу очаровала эта ее ненормальность: без пяти минут старая дева и ничуть по этому поводу не дергается. Как-то я задала ей этот вопрос открытым текстом, а она рассмеялась и сказала, что в Америке до тридцати лет замуж никто не выходит. Бабуля права – где-то там, за океаном, живут совсем другой жизнью. И чертовски хотелось бы поездить по миру, просто посмотреть что там, почем и как. Пока Джейн была здесь, я тоже не заморачивалась насчет брака, хотя все мои подружки уже свили себе семейные гнездышки. Конечно, я за них немножко переживала, когда бабуля охала, что свили они лишь петли себе на шеи.

                  * * * * *

Со временем доходы агентства «Совет да любовь» стремительно измельчали. Мы проверяли почтовые ящики по несколько раз на дню, но новых писем не поступало. Нет писем, нет мужчин, нет денег. Холера. Сдавалось мне, что если в скором времени ситуация не переломится к лучшему, то моей второй работе придет капец.

– Эти чертовы пиндосы изменили свои законы, – стенала Валентина Борисовна. – Теперь их мужчина должен лично познакомиться с невестой, прежде чем ей разрешат въехать в США. Больше никаких заочных заказов. Купец обязан явиться сюда, чтобы самому увезти товар или хотя бы выбрать его. – Она трагедийно возвела глаза к потолку, и ее грудь, стиснутая темно-серым пиджаком, заколыхалась. – Почему? За что они так со мной? – обиженно вопрошала моя начальница, словно американцы специально приняли эти нововведения, чтобы лишить ее средств к существованию.

Когда ей наскучило бестолку хаять жестокие наезды со стороны заокеанских законотворцев, Валентина Борисовна села в поезд до Москвы и отправилась на недельку погостить к одной из своих бывших золовок. Вернулась она с сумками, полными хорошей еды и хорошей водки, и с ценной идеей в голове. Первые ее слова по прибытии прозвучали не по-нашенски.

– Со-о-оу шэ-эл. Со-о-оушэл. Со-о-оушэл, – пропела она.

– Так что нам делать-то? – опешила я, не уловив смысла.

– Дорогая! – воскликнула она уже по-русски. – Большое будущее в Москве. Но и здесь у нас с тобой все может получиться совсем неплохо. Со-о-о-оу-шэ-эл. Не имею понятия, как это переводится, но это наше спасение.

Она плеснула нам по коньяку и затараторила свои наблюдения так быстро, что слова будто горохом долбили мне в лоб и по лбу. Мужчины. Много мужчин. Иностранцы. Богатые. Женщины. Много женщин. Наши. Привлекательные. Молодые. Образуют пары. На пробу. Дорого для мужчин. Бесплатно для женщин. Музыка. Деньги. Выпивка. Много выпивки. Со-о-о-о-оу-шэ-э-эл.

Картина икрой по маслу. Раз у нее на пути встал закон, Валентина Борисовна решила его обтечь и нашла новое, более выгодное русло для своей коммерции. Теперь агентство будет организовывать «соушлы», предоставляя американским мужчинам шикарную возможность познакомиться с тысячью прекрасных одесситок за каких-то пять дней. Судя по моему карманному словарю, новое слово означало «что-то, имеющее отношение к деятельности общества; нечто модное и эксклюзивное». А Джейн объяснила, когда я рассказала ей о своей новой работе, что «соушлами» в пятидесятых годах прошлого века называли обычные танцульки, где люди танцевали парами и придерживались традиционных правил вежливости. И ничего особо эксклюзивного они собой не представляли. А потом она невнятно пробормотала, мол, соушлы – просто-напросто мясной рынок. (Или «местный рынок» – я толком не расслышала.) Ее слова разожгли мое любопытство. Двумя днями позже я получила словарь, который Джейн выслала мне экспресс-почтой, и узнала, что «соушл» – это всего лишь вечеринка с прикольным названием.

                  * * * * *

В субботу ближе к вечеру я уже помогала Валентине Борисовне проводить наш первый соушл в зале литературного музея, старинного здания, где витали духи Пушкина, Гоголя и Толстого. Начальница подкупила смотрителя, чтобы он закрыл весь особняк для посещений. А еще ей удалось раздобыть американские аляповатые свадебные украшения для девственно-белых стен с фигурной лепниной. Плюс она притащила металлический бар с обширным запасом бутылок и CD-проигрыватель. Мы накрыли обшарпанные столы белыми скатертями и подвесили к хрустальной люстре зеркальный диско-шар.

– Дарья, – командным голосом обратилась ко мне Валентина Борисовна, – проверь, достаточно ли у нас пунша. Долей в него водки, и побольше. Нам не нужно неловкости и стеснительности. Приглуши свет – нам не нужно, чтобы девочки сразу увидели, что из некоторых женихов песок сыплется! И тебе придется время от времени проверять туалеты, нам не нужно здесь никакого безобразия. Пусть девочки в этих стенах ведут себя прилично! – Она вновь надела свои гигантские розовые очки. – Надеюсь, что Станиславские не сразу прознают о моих соушлах. Я пока не могу себе позволить платить им за «крышу».

Глава 5

В бывшем бальном зале бывшего дворца было полумрачно. Играла музыка. По голому паркету кружили разноцветные огоньки. Нам повезло поиметь местом проведения первого соушла не абы где, а литературный музей. По всем приметам предстояло что-то вроде школьного выпускного, но для мужчин от тридцати и до шестидесяти пяти лет.

Валентина Борисовна разместила на сайте агентства рекламу наших смотрин: «Тысяча женщин за пять вечеров». Разумеется, она там не стала разжевывать, что эта тысяча равнялась двумстам клиенткам, помноженным на пять сходок. У меня ж имелось опасение, что ее расчет раскусят и сочтут за обман.

На премьеру Валентина Борисовна надела все свое самое чудное: розовый костюм под «Шанель», ожерелье из розового жемчуга и розовые же лодочки. А я нарядилась в маленькое черное платье.

Прибыли соискательницы, и сорганизовалось словно бы закулисье конкурса «Мисс Вселенная». Животы втянуты. Плечи расправлены. Плывут по жизни, что рыбы в воде. Бедра виляют – ну чисто хвостовой плавник. На лицах столько косметики, сколько не каждая фабрика за день выпускает. Двести разных духов хором разили наповал, и пришлось открыть несколько окон. Гостьи сначала поразминались, надувая губки и строя глазки. А рассевшись за столиками, принялись весело общаться, раздавая друг другу оценки и не без колкостей.

– Машунь, ну ты и прикоцалась, сразу кого-нибудь закадришь.

– С такими жидкими волосиками и тощими куричьими ножками бедняжка Лиза никого не подманит. – Ха-ха-ха.

– Не знаете, у американцев размер-то хоть приличный, как у наших? – поинтересовалась одна из девиц.

– Лично я прям сегодня и выясню, что там у них: крошечный хренок или моржовый бивень! – подхватила другая, затягиваясь сигаретой.

– Не курить! Не курить! – гаркнула Валентина Борисовна. – Американцы сами не курят и, разумеется, им не понравится дым за вами нюхать!

Все соискательницы тотчас бросили сигареты на пол и затоптали шпильками, кроме одной, которая заявила:

– Ха! Американцы! Да что они понимают в колбасных обрезках?!

Но хозяйка приема грозно сверкнула глазами, и огонек протеста тут же был затушен. Паркетный пол стал похож на пепельницу.

Приструнив боевой состав, Валентина Борисовна распахнула двери, и в зал вошли пятьдесят американцев. Чем дальше, тем тише. Я принялась их разглядывать. По большей части они держались довольно уверенно и в полутьме смотрелись неплохо. Таки да, редкие птицы для наших широт. Мы смотрели на них и видели талоны на трехразовое питание при телефонах и неисчерпаемых кредитных картах. Видели светлый путь к американской мечте: к деньгам, шикарным домам и стабильности.

Кавалеры сгрудились у двери, дамы застыли за столиками. Зал затопило тревожное ожидание. Всем хотелось любви. Ради чего же ж еще эти заморские гости преодолели тысячи километров? Хотя теперь вот боялись шагнуть вперед. Шагнуть навстречу одесситкам, которые изготовились сделать на них ставку, изготовились рискнуть всем ради лучшей жизни в дальних краях.

Дамы первыми нарушили тишину.

– Да они же робеют не меньше нашего, – прошептала одна.

– И кто их только учил одеваться? – изумилась другая, рассматривая преобладающие фланелевые рубашки и линялые джинсы.

– А почему шепотом? – осведомилась третья. – Они ж по-русски ни бум-бум.

Многие засмеялись, сбрасывая нервозность.

– Старые они какие-то.

– Девушки, слушайте сюда, зрелый любовник всего лучше – каждый раз для него как лебединая песня, вот он и не спешит, пашет не абы как, а потом благодарности через край! Старый конь борозды не испортит.

Последовал новый взрыв смеха.

Одна из самых молоденьких девушек в микро-мини-юбке сказала соседке в маечке с вырезом до пупа:

– Чтобы в этих старпёрах увидеть хоть что-то симпатичное, нужно сперва глаза залить.

И они устремились к бару.

Умудренная годами пышечка Лариса заметила:

– Ничего, через пару лет распробуют, каково это – жить с нашенским мужиком!

Таки да. Большинство одесситок пришли сюда на американцев, потому что с нашими уже напробовались.

Девятнадцатилетняя Галя с широко распахнутыми глазами и тревогой на лице спросила:

– То есть что, романтики не существует?

– Конечно же, существует, солнышко. В американских сиропных романах, – съязвила Лариса.

Галя посмотрела конкретно на меня:

– А вот вас разве никогда не бросало в дрожь от мужского прикосновения?

– Еще как бросало… у стоматолога.

Старая шутка имела успех. Я вспомнила, как мне удаляли зубы, и рука непроизвольно потянулась ко рту. «Тебе больше не надо так делать». Я опустила руку на колени.

Большинство мужчин все еще отирались возле входа. Наверное, шибко воспитанные, а правила приличия предписывают сдержанность прежде всего. Американцы издалека разглядывали потенциальных невест, а те или картинно прихорашивались, или просто сидели с беспечным видом, или танцевали друг с другом.

Валентина Борисовна хотела добавить на наш сайт каталог с анкетами девушек, где про каждую были бы фотографии и наиболее важные сведения: знак зодиака, рост, вес, симпатии, антипатии (наподобие «Плейбоя»), но я пока не успела забить все данные в компьютер. Она собиралась запрашивать с клиентов по сто долларов за индивидуальный анализ на совместимость – при помощи специальной программы, – который вылавливал бы из общего списка до десяти наиболее многообещающих претенденток для личного знакомства.

Некоторые американцы как будто пугались, слыша женский смех. И правильно делали. Их отряд попал в чужой город и уступал по численности окружившей их команде женщин, которые не стеснялись использовать свои тела и портреты в качестве приманки. И мужчины, в своем далеко-далёко, наверное, прозорливые и хваткие, среди здесь только беззвучно разевали рты и клевали на удочку.

Среди прочих ловила рыбку в темной воде и моя бывшая одноклассница Саша, одетая в облегающий бирюзовый (под цвет глаз) топ с низким вырезом. Каждый раз, когда она наклонялась – а это случалось часто, – ее грудь топырилась наружу, притягивая взгляды. Саша то и дело словно нечаянно трогала себя, а мужчины послушно следили, как ее пальцы движутся по шее, по плечам, по бедрам. Ловкость рук и никакого мошенства. Она завораживала не хуже гипнотизера. И в достаточной мере владела английским, чтобы самой задавать главные вопросы. Где вы живете? (Котировалось одно из двух: Нью-Йорк или Лос-Анджелес.) Чем вы занимаетесь? (Ей годились только зубной врач, адвокат или нефтяной магнат.) Наверное, ее английского хватило бы, чтобы еще много о чем спросить, но ничто другое Сашу не колыхало. Ведя допрос, она призывно улыбалась и поглаживала руку собеседника, неотрывно глядя ему в глаза. Настоящая Сирена с большой буквы.

Цирк и атас, как она загоняла добычу. Если в голове жертвы и раздавались предупредительные звоночки, то Саша умело вырубала любую «сигнализацию». Джейн и ее американские друзья называли такой типаж «робоцыпа» и расписывали, мол, режь ее, жги ее, она не боится ни ножа, ни огня, ни даже пистолета и, снося преграды, напористо рвется к цели.

Хотя о чем тут распинаться? Тоже мне невидаль. Девушек, рассчитывающих через свою красоту рассекать по жизни, как волна по морю, повсюду тринадцать на дюжину.

Я специально записала на кассету романтическую западную музыку: от «Море любви» до «Разве она не прекрасна?» Стиви Уандера, но желающих танцевать нашлось мало.

К начальнице подбежала барменша в короткой черной юбке и просвечивающей белой блузке и взволнованно затерендела:

– Валентина Борисовна, американцы заказывают розовое вино, а у нас только белое и красное! Что же делать?

– Не тупи! Что тебе мешает из белого и красного сделать розовое? Возьми и смешай. Только осторожно, чтобы клиенты не заметили. Почему никто не пляшет? – Она поставила диск с музыкой в стиле «техно» и прибавила громкости. Кавалеры двинулись к дамам, выбирая партнерш по единственному доступному им критерию – внешности.

Мне в тот вечер достались пятеро подопечных. Первой стала дважды разведенная Маша, которая заботилась о пожилых родителях и воспитывала дочку. Они жили хором в двухкомнатной квартире. Маша трудилась официанткой за сорок долларов в месяц, хотя имела диплом преподавателя физкультуры. Учителя английского и математики подрабатывали репетиторством. А вот уроки владения мячом, ойц, спросом не пользовались. С одного взгляда на свою протеж я поняла, что она твердо взяла в голову закадрить жениха. Сегодня же.

Пожилой мужчина с усеянным капиллярными звездочками портретом подошел и спросил, как меня зовут. Я пояснила, что не вхожу в число девушек на выданье, и тотчас представила его Маше. Изучив ее карие глаза и подтянутую фигуру, он прокаркал:

– Сколько ей лет?

Ну и кадр! Даже не поздоровался. Ни один одессит не позволил бы себе такого хамства. Маскируя его бестактность, я перевела:

– Он сказал: «Рад встрече. Вы очень молодо выглядите. Но все же, сколько вам лет?»

– Он все это сказал? – удивилась Маша, перекрикивая музыку.

– Вспомни со школы: в английском много сокращенных конструкций.

Маша глубокомысленно кивнула:

– Мне двадцать шесть. – Сорвала с себя девять лет так же ловко, как бабуля ростки с картофелины.

Поделив разницу, я сказала:

– Ей тридцать.

– А сколько у него денег? – задала встречный прямой вопрос Маша.

Таки да, одесситы тоже бывают бестактными. Пожалуй, лучше не обобщать.

– Мария говорит, добро пожаловать в Одессу. Ей интересно, чем вы занимаетесь.

– Я инженер, – ответил старпёр. – У нее есть дети?

Я кивнула. Он развернулся и ушел.

– На миллионера я не претендую, – выдохнула Маша с явным облегчением, – а хочу просто приятного мужика примерно моего возраста, который будет меня уважать и станет хорошим отцом.

Я сжала ее руку.

– Не переживай. Обязательно такого найдем.

В течение следующего часа мы побеседовали с Джеймсом, Патом, Майклом, Кевином и Джорджем. Слишком старый, слишком ребячливый, слишком уклончивый, слишком напористый, слишком повернутый на сексе. Мой вольный косметический перевод вселял в Машу надежду, которую я сама постепенно теряла.

Оглядевшись, я вдруг заметила скромного симпатичного мужчину. В его глазах читалось томление. Я решительно потянула Машу навстречу ее судьбе. Но нас опередила Сирена Саша. Можно было избавиться от нее по-тихому – хватило бы шепнуть, что в другом конце зала прохлаждается стоматолог с «порше». Но я решила разыграть зрелищную сцену, бо мы, одесситы, любим драму. Не зря наша опера на третьем месте среди красивейших театров мира, а ведь и кроме нее у нас имеется еще дюжина театров. Я вытолкнула Машу вперед, поближе к Сирене.

– Вот та, кто вам нужен! – провозгласила я, указывая на свою подопечную. – Самая добрая и душевная женщина в этом зале. Она составит вам прекрасную пару. Я чувствую, что вы обязательно поладите и влюбитесь друг в друга.

Американец пометался взглядом по представшим перед ним женщинам и остановился на Маше.

– Да. Именно такую я и искал.

Сирена уплыла. А Маша заметно воспряла духом, обрадовавшись, что кавалер предпочел ее, несмотря на Сашины красоту и молодость. Мы поговорили. Вернее, говорили они, а я только переводила, и на этот раз без отсебятины.

Начальница тоже смотрела наш спектакль и позже вскользь похвалила меня, тоскливо заметив:

– Вот если бы все так радели за настоящие чувства. – Мы недолго помолчали, наблюдая за круговоротом людей в зале. Валентина Борисовна указала на американцев, которые постепенно подбирались к одесситкам. – Ты гляди! Водочный пунш все же подействовал! Можешь теперь помочь Ане?

И дальше я переводила для Ани. А потом еще для Марины, для Веры и для Нади. Американцы при более близком знакомстве оказались вполне ничего себе, пусть и малость неотесанными, но в целом достойным материалом для обработки. Конечно, большинству из них не помешало бы получше одеваться, стричься и подбирать оправу для очков, но какой мужчина не нуждается в женской руке?

Не передать, какое это странное чувство, когда через мой английский завязывались отношения. Всем советую – обязательно учите язык! Когда пришло время закрывать зал, у меня в ушах все еще гудели вопросы, которые повторялись снова и снова.

– Ей нравятся ужины при свечах?

– Спроси, любит ли он детей. У меня двое, но пока ему не говори.

– Ей нравится ходить в театр?

– Сколько он зарабатывает?

– Переведите, что она красивая.

– Спроси, он живет с родителями или отдельно?

– Ей нравится ходить в спортзал?

– Сколько ему лет?

– Ей нравится путешествовать? (Этот вопрос обычно встречался хриплым смехом, поскольку большинство одесситок годами не выезжали из города.)

– Спроси, только помягче, как у него с выпивкой? Алконавт мне даром не нужен.

Каждый из пятидесяти американцев ушел с соушла со спутницей, даже тот пожилой грубиян-инженер, но полторы сотни одесситок отправились домой несолоно хлебавши. Как обычно, женское счастье оставляло желать лучшего.

                  * * * * *

Тем временем обстановка в транспортной компании становилась все напряженнее. Оля кружила по офису, словно накачанная стероидами акула, и зорко следила, чтобы я лишний раз не заговаривала с мистером Хэрмоном, а тот не смотрел бы в мою сторону. В упор плюя на мое право собственности, она придирчиво рассматривала вещицы на моем столе. И стащила электронные часы – единственные, которые не действовали мне на нервы, бо не тикали. Я даже встала и попыталась их отнять, но Оля завела руки за спину и прошипела:

– Ты мне по жизни должна. Не делай я ту работу, для которой тебя наняли, тогда не меня, а тебя держали бы за офисную шмару.

Позволив ей прикарманить добычу, я в легком обалдении опустилась на стул. Почему меня так плющит и колбасит, когда Оля лямзит разные безделки? Разве она их не заслужила?

Я всю дорогу наблюдала за мистером Хэрмоном и Олей с любопытством и, на минуточку, с неприязнью. Не из шибкого интереса, а потому что они постоянно мельтешили перед глазами. Что промежду ними перевешивало чашу весов? Страсть? Безрассудность? Расчет? Симпатия? Удобство? В конце концов мистер Хэрмон побросал за борт половину Одессы, гоняясь за мной. И на этом фоне сам собою спрашивался вопрос: каково ему теперь с Олей? В первом приближении легко. Она не говорила по-английски, поэтому спорить они не могли. И общаться толком тоже не могли. Оля пыталась, но результат был примерно таким: «Дэвид, я люблю тебя. Дэвид, ты очень хорошо, ты очень мило». На что он отвечал: «Нет, это ты очень милая». Ее английский не становился лучше, зато его заметно ухудшался. Как и манеры. Вечером, уходя из конторы, они даже не взглянули, что я сижу за столом, и не попрощались. Мистер Хэрмон страшно быстро меня забыл. В голове не укладывалось, как быстро.

Днем я переводила разные документы по работе, а дважды в неделю на соушлах перекладывала с языка на язык чаяния отчаявшихся одесситок и одиноких американцев. Еще я продолжала переписываться с Уиллом из Альбукерке, местами наивно надеясь, что каждое письмо – это шаг до чего-то хорошего, возможно, даже до алтаря. Не потому, что Уилл казался мне «тем самым единственным», а потому, что большинство моих одноклассниц уже были замужем и я чувствовала себя неприкаянной и немножко неполноценной. До крайности хотелось испытать со всех сторон восхваляемую любовь. Таки да, пришло время построить собственную семью – ячейку общества.

«Дражайшая Дарья,

воспользовавшись рабочим перерывом, я написал в твою честь новое стихотворение.

В лиловой степи полыхает заря,

Ты спишь, как принцесса из сказки.

Я скоро приду, дорогая моя,

Чтоб вырвать тебя из дикарства.

Твоя новая работа представляется мне увлекательной. Надеюсь, ты взвалила на себя не слишком тяжелую ношу. Не исключено, мне удастся приехать в Одессу этим же летом и мы сможем очно узнать друг друга. Я ни в коем случае не навязываюсь, но готов разместиться у тебя в гостевой спальне. Где есть Уилл, там есть и возможность…»

В какой такой гостевой? Мы с бабулей и своей-то спальни не имели. Каждый вечер раскладывали диван в нашей единственной комнате, превращая его в кровать. Уилл действительно обитал в тридесятом государстве, казавшемся мне не вполне реальным и составлявшем с нашей Украиной две большие разницы. Зато его писем хватало, чтобы чудным образом прогнать засевшее в глубине моей души одиночество. Когда меня приглашали на свидания, я с чистой совестью отвечала, что у меня уже есть парень. И ничего, что мы с ним никогда не встречались.

Раз от разу соушлы агентства «Совет да любовь» набирали популярность, и Валентина Борисовна снова и снова зазывала меня попереводить во внеурочное время. «Ты мне нужна позарез, дорогуша», – умасливала она, и я таки поддалась на уговоры и согласилась пахать еще по три вечера в неделю. Лица, личности и вопросы сливались в туман в голове. Я валилась без задних ног, всю неделю работая с утра до позднего вечера, а по субботам таскаясь на базар. Закупка продуктов на Привозе с тамошними карманниками, цыганами и мастерам по обсчету и обвесу – испытание не из легких.

Вне зависимости от моего расписания, мы с бабулей всегда завтракали вместе. За чаем она мягко распекала меня за то, что я слишком много тружусь и слишком мало кушаю. Таким образом она выражала свою любовь – как говорится, кого люблю больше, того браню дольше.

Как-то вечером Валентина Борисовна указала на хорошо одетого мужчину с серыми волосами, серыми глазами и серой кожей.

– Помоги ему, – велела она.

Я предложила клиенту бокал шампанского, чтобы немножко расслабился, и спросила, какую женщину он ищет.

– Красивую с маленьким подбородком.

– Простите?

– Такую как вы. У вас маленький подбородок.

Я посмотрела в его холодные как Сибирь глаза, и в сердце закралась тревога. Большинство американцев, приезжавших в «Совет да любовь», производили впечатление хоть и слегка неотесанных, но добрых людей. Этот же был совсем другим.

– У меня есть парень, – сказала я, обратно радуясь, что могу прикрыться Уиллом.

Маячившая рядом Валентина Борисовна осторожно шепнула:

– Помоги ему.

– Не могли бы вы конкретизировать ваши пожелания? – спросила я гостя, гоня прочь опасения. – Я здесь знаю практически всех. Чем точнее вы опишете, какой вам видится будущая супруга, тем быстрее получится подобрать для вас подходящую кандидатуру.

Он оглядел зал и выдал:

– Вау! Здесь я чувствую себя капитаном на море грудей, бедер и волос.

Вот ведь хам! Сдается мне, он прилично раскошелился, поскольку Валентина Борисовна продолжала топтаться поблизости. Я бросила на нее умоляющий взгляд, а она в ответ крепко сжала губы и многозначительно прищурилась.

– Мне нравятся блондинки, – помолчав, уточнил странный тип.

Я закатила глаза. Блондинкой может стать любая.

– Чем вы увлекаетесь в свободное время? – спросила я. – Читаете? Ходите под парусом? Слушаете оперу?

– Я юрист. У меня нет увлечений. Время – деньги.

Я кивнула.

– Катя! – позвала я и быстро проговорила по-русски: – Тут нарисовался такой штымп, какого ты ищешь – богатый юрист, дома почти не бывает.

Катя цепко оглядела предлагаемого кандидата.

– Превосходно, – одобрила она по-русски же, обращаясь ко мне. И не позыбилась, что он годился ей в отцы. – Хэллоу, – сказала она уже американцу с мягкой улыбкой и взглядом жестким, словно советская арматура.

Цирк и атас, я больше не могла этим заниматься. Внезапно все происходящее обернулось до одури неправильным. Я валилась с ног и скучала по бабуле. Как давно я в крайний раз видела море? Как давно в крайний раз думала о чем-то, кроме работы? Как давно в крайний раз читала постороннюю книгу? Я решительно подошла к начальнице и объявила:

– Я увольняюсь.

– Дашенька, послушай, ты не можешь так вот просто взять и уволиться. Ты мне очень нужна. Понимаю, тебе сейчас трудно, но надо просто пережить этот неизбежный период, когда  иллюзии сменяются здоровым цинизмом. Ах, такова жизнь, рыбка моя сладенькая. – Валентина Борисовна обвела рукой собравшихся в зале людей. – Да, это не любовь. А по большей части коммерция. Однако ты же помнишь нашу Машу? С ней ведь ты попала в самую точку. И сейчас она безумно счастлива в Америке.

Таки да. Чуть не каждую неделю мы получали от Маши письмо с восторгами и благодарностями. Валентина Борисовна взяла глаза в руки и решила создать на нашем сайте страницу отзывов. Я же крепко радовалась за Машу. И за ту надежду, что она всем нам подарила. Теперь я впустила в голову мысль, что и сама смогу на хапок поиметь полное счастье.

«Моя русская красавица, надеюсь, мы очень скоро увидимся», – написал Уилл. Неужто он действительно проделает длиннющий путь до Одессы? Я потерла глаза. Дни промелькивали все быстрей и быстрей, но тянулись все дольше и дольше.

Ах, ты, ноченька, ночка тёмная,

Ночка тёмная, да ночь осенняя.

C кем же ноченьку, c кем осеннюю,

С кем дождливую я, о-о-ой, коротать буду.

– Дорогая, ты выглядишь усталой, – посочувствовала начальница. – Помоги еще одному гостю и можешь идти домой. Я чересчур тебя нагружаю, да?

Я помотала головой.

– Компьютерщик как раз закончил программу, которая будет подбирать нашим женщинам пары из западных мужчин. Не хочешь сама попытать счастья?

– Я уже пробовала знакомиться через Интернет. Ничего хорошего не вышло. Кроме того, я до сих пор переписываюсь с одним из клиентов Милы из Донецка.

– Если он для тебя все еще клиент Милы, значит, пока не успел занять место в твоем сердце. Уверена, по последнему слову техники все будет в лучшем виде. Программист сказал, что сделал очень простой опросник, по которому выдается надежнейший результат. Пожалуйста, соглашайся. Ради меня. Чтобы испытать технологию. Я выпишу тебе премию. – Валентина Борисовна победно улыбнулась.

Таки ясно, через чего она сумела выбиться в партийные деятели. И через чего я пашу на нее по пять вечеров в неделю.

– Хорошо. Ради вас. Я попробую, – согласилась я.

К нам подошел один из клиентов.

– Здравствуйте, я Роберт, – взволнованно представился он, протягивая правую руку, которую я пожала. С виду милый интеллигентный юноша из тех, кого Джейн окрестила ботаниками: высокий, тощий и по-мальчишески симпатичный. Ему не помешало бы подстричься и надеть что-то более презентабельное. За кого он нас тут держит, раз явился в мешковатой футболке и обшарпанной обуви?

– Вы молодо выглядите, – улыбнулась я.

– Мне часто так говорят. На самом деле мне уже тридцать. Самое время остепениться и начать строить жизнь. У меня есть приличная работа и хороший дом. И я готов его с кем-нибудь разделить.

Я кивнула.

– Определились, с кем?

– Ну, я немного не такой, как большинство в этом зале. Не могу просто с бухты-барахты взять и выбрать девушку наугад. Вся надежда на вашу... помощь. Мне нужна умная, добрая и не слишком красивая девушка.

– Не слишком красивая? – переспросила я. Таки да, он точно не такой, как остальные клиенты, «не слишком красивых» до него еще никто не заказывал.

– Внешность – это не главное, – пояснил он.

– Знаете, работая здесь, я подзабыла эту истину. По моим наблюдениям, красотки первыми находят пару.

Впервые с начала соушлов я с неподдельным удовольствием разговаривала с клиентом и даже ему сочувствовала.

Роберт кивнул и добавил:

– В идеале хотелось бы, чтобы она уже владела английским.

– Чем вы любите заниматься в свободное время? – спросила я.

– Люблю читать, готовить и копаться в саду.

Я пристально посмотрела на Роберта, примеряя его к себе. Интересная вырисовывалась картина… Но тут я вспомнила об Уилле из Альбукерке и почувствовала себя немножко предательницей. Начальница прикончила мои сомнения, вклинившись в этот самый момент с актуальным замечанием:

– Дашенька, ты моя лучшая переводчица – единственная, кто не зарится на клиентов. Спасибо за твою добросовестность и профессиональность. Ты молодчинка, какую поискать.

Вид на море и обратно. Вина и стыд – чудные мотиваторы.

Я помогла Роберту найти скромную милую одесситку, достаточно умную, чтобы не козырять своей внешностью, и оставила их упражняться в английском. Валентина Борисовна посоветовала мне поспешить, чтобы не пропустить крайний автобус. Но тот, как всегда, опаздывал, а когда наконец появился, мы с соседкой по остановке, завидев его, хором застонали. Время к полуночи, а набито битком. Мы с ней переглянулись и пожали плечами, как бы говоря: ну что тут поделаешь? На этом маршруте мне ни разу не свезло проехаться сидя. В голове закопошились мечты, чтобы вот сейчас мимо ехал Владлен Станиславский и предложился бы меня подвезти. Он часто такое предлагал, но я всегда отказывалась. И дальше всю дорогу смотрела прямо перед собой, решительно не замечая, как он тащится за мной к остановке, а потом еще следует за автобусом, будто бы желая убедиться, что я добралась до дома в целости и сохранности. Только однажды я приняла его приглашение, когда мне до паморока захотелось посмотреть с бережка на волны. Приехав на пустынный пляж, мы сели на песок и долго любовались на горизонт. Влад тогда держал меня за руку. Тем случаем я ни с кем не поделилась, целиком заныкала в глубине души.

Еж ты ж господи же ж, боже ж мой же ж! На своей остановке я вылезла и застыла, разглядывая облитые лунным светом многоэтажки. Если Уилл приедет, вот что он увидит – торчащие врастопырку из земли бетонные надгробия. Ну только этого не хватало! И тут в голове щелкнуло, что с зарплат на двух работах и поощрений за растаможивание грузов накопилось почти достаточно, чтобы купить квартиру в центре. Эта мысль захватила меня со всех сторон.

Уже давно наш дом бесил меня до чертиков. Да и собственная жизнь все чаще бесила. Но от ничего не поделать  я замалкивала свой рот и копила злобу где-то под сердцем.

Тротуары были забиты машинами. Мистер Хэрмон припарковался прямо перед подъездом. Он как-то обронил, что было бы удобнее, если бы Оля жила вместе с ним. В офисе даже начали делать ставки на то, в какой день она к нему переберется. Вита и Вера сказали за следующую пятницу. Я же отмерила до переезда два месяца. В Олиных окнах еще горел свет. Я вздохнула, нырнула в затхлый, сумрачный склеп и потащилась вверх по лестнице.

Как обычно, бабуля успела открыть крайний замок. Взяла у меня сумочку и приняла скинутый жакет. Джейн говорила, что в Америке много «детей с ключом на шее», которые после школы приходят в пустой дом. Жаль ребятишек, не имеющих представления, как это здорово, когда тебя встречает любящая бабушка.

– Труженица ты моя, – сказала она с улыбкой. – Я сготовила на ужин кое-что особенное.

– Ты всегда меня балуешь, бабуля. Спасибо, – чмокнула я ее в щеку.

– Что-то давно уже Оленьки не видно.

Я наклонилась, чтобы снять туфли на каблуках.

– Наверное, занята.

– Наверное, нашла себе нового петушка в ощип, – неожиданно буркнула бабуля.

Значит, до нее уже дошли слухи о мистере Хэрмоне.

Проводив меня в кухню, она включила воду. Я помыла руки и вытерлась полотенцем с ее плеча. Пока я кушала запеченные в духовке фаршированные перцы, бабуля сыпала вопросами об наших соушлах. До перестройки о таких мероприятиях слыхом не слыхивали. Да даже год назад, если бы мне кто-то сказал, что мужчины станут выбирать невест по каталогу, ровно шмутки или мебель, я бы ему посоветовала поскорее завязать с самогоном.

Бабуля никогда не жаловала одесских парней, а насмотревшись по вечерам зарубежных фильмов с распрекрасными домами и полным счастьем перед заключительными титрами, взяла в голову, что все американцы отличаются трудолюбием и основательностью. И теперь надеялась, что богатый и воспитанный фирмач влюбится в меня и увезет в шикарный американский особняк на берегу моря, чтобы там холить и лелеять.

– Ну? – ухватила она быка за рога. – Встретила кого хорошего?

– Бабуля, сколько раз тебе повторять, что я хожу к Валентине Борисовне не для того, чтобы искать себе мужа, а чтобы помочь выйти замуж другим девушкам.

– Так другим помогай и себя не забывай, за погляд чай денег не берут, – насупилась она.

Я обняла ее и сказала:

– Ты же знаешь, у меня уже есть парень. Мы переписываемся через компьютер. У нас с ним отношения.

– Комб-пю-тер, – фыркнула бабуля. – Нашла же себе тюлю-фулю железную. А челомкаться тоже через комб-пю-тер будете, а? Разве ж это отношения?

                  * * * * *

Я имела вполне себе нормальные отношения. Уилл из Альбукерке написал, что все-таки не сможет приехать в Одессу, и спросил, не хочу ли я погостить у него. «Да! Да! Да! – ответила я. – Я мечтаю побывать в Америке! Буду очень рада встретиться с тобой очно!»

И дальше вжиком носилась по офису, пока мистер Хэрмон не попытался прихлопнуть меня, как назойливую муху.

Теперь, когда он больше меня не преследовал, я вдруг обнаружила, что немножко скучаю по нашим посиделкам в переговорной при отключенном электричестве. Никто и никогда так не ставил меня на уши, как мистер Хэрмон, но ведь и никто, кроме бабули, не оказывал мне такого доверия. На всю Одессу мне одной он дал ключи от конторы и от своей квартиры. Вручил мне оба комплекта в первый же месяц работы. А Оля до сих пор такой чести не удостоилась. И хотя я продинамила устные статьи, шедшие в довесок к трудовому соглашению, шеф по-прежнему присылал мне на дом заграничные продукты с причаливших судов. Бабуля ахала, что от когда родилась ни разу так хорошо не кушала. Но даже сейчас, имея в морозилке порядочно валюты, она отказывалась тратиться на шикарные марципаны, вроде клубники зимой. Мне бы радоваться, что мистер Хэрмон перекинулся на Олю. Что он до меня без интересу. Но мне было немножко смурно. Почему так? Конечно же, меня смуряло, что мы с Олей раздружились.

– Черт! Черт! Черт!

Я услышала, как в кабинете мистера Хэрмона что-то грохнулось об стену, а потом рухнуло на пол.

– Зачем нужен навороченный аппарат, если линия такая дерьмовая? За что мне эта проклятая дыра! У меня назначена конференц-связь, а ни черта не слышно!

Я прокралась на цыпочках, чтобы от порога заценить ущерб. На паркете валялись обломки телефона. Мистер Хэрмон сгорбился за столом, опустив плечи и спрятав лицо в ладонях. Я даже испугалась, застав его в таком виде, и тихонечко вернулась на свое место.

В обычные дни шеф представлялся непобедимым. Отчасти это широкая грудь придавала ему внушительный, непрошибаемый вид. Ну и заграничное пижонство – фирмовые костюмы, ухоженные руки, идеально уложенные волосы – убеждало, что он не один из нас. В отличие от одесситов, с закатыванием глаз наблюдавших, как цены на Привозе лезут вверх, пока зарплаты стоят на месте, его не колыхало, получит ли он свои кровные тридцатого числа этого месяца или только следующего, возникнут ли перебои с сахаром, по карману ли будут лекарства. Все припасы ему доставлялись на судах компании. И он мог легко отсюда отчалить на любом из этих судов.

Разве он мог прочувствовать наши трудности?

– Кофе? – крикнула я из-за своего стола, а затем вошла в кабинет и смела с пола батарейки и пластмассовые обломки.

Мистер Хэрмон уставился на меня. Его галстук съехал набок, дыхание было прерывистым. А на лице такое выражение... словно он хотел заорать. Или кого-то стукнуть. Или убить.

– Давай двойной, – наконец прохрипел он, с трудом выговаривая слова.

Я знала, что это означает, и плеснула в обе чашки коньяка.

Мы устроились в переговорной, как в былые времена. Отхлебнув кофе, шеф изрек:

– Жизнь в Одессе если и терпима, то только потому, что здесь можно пить на работе и никто тебе и слова не скажет. Наоборот, все удивляются, если ты с самого утра не залил за галстук.

Я рассмеялась.

– Разумеется, не только поэтому.

Он тяжело посмотрел на меня.

– Нет.

Его взгляд был жадным, как прежде. Мистер Хэрмон закрыл глаза и покачал головой, словно о чем-то себе напоминая.

– Тот писатель, которого ты мне посоветовала... Бабель.

– И как он вам? – обрадовалась я возвращению на безопасную почву.

– Это сильно. Боже мой! «Так вот – забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень. Перестаньте скандалить за вашим письменным столом и заикаться на людях. Представьте себе на мгновенье, что вы скандалите на площадях и заикаетесь на бумаге... Если бы к небу и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле. А папаша у вас... Об чем думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях и ничего больше. Вы хотите жить, а он заставляет вас умирать двадцать раз на день. Что сделали бы вы?»

Я проглотила язык и посмотрела на мистера Хэрмона новыми глазами.  Этим-то мы, одесситы, и развлекаем себя: хорошей шуткой, которую не грех и повторить, интересным отрывком из прозы или стихотворения. Для нас это в порядке вещей. В школе всю дорогу приходилось декламировать тексты перед ерзающим от нетерпения классом. Я до сих пор помню стихи, которые зазубрила еще в восемь лет. Но и вообразить не могла, чтобы мой заграничный шеф вдруг начал вот так вот шпарить наизусть из «Одесских рассказов» Бабеля.

– «Вы хотите жить, а он заставляет вас умирать двадцать раз на день». Прямо как мой папаша, – горько сказал мистер Хэрмон с сокрушенным видом. Ну вылитый одессит.

                  * * * * *

Проработав год на фирме и откладывая в морозилку почти каждую копейку, я скопила достаточно, чтобы сменять нашу с бабулей халупу в спальном районе на приличную квартиру в центре. Найти такую оказалось несложно через отток евреев, смывавшихся в Германию или в Израиль. Очень многие с легким сердцем навсегда оставляли за кормой свое одесское жилье, как и былье. В нашей новой квартире имелась отдельная спальня, а еще паркетные полы, высокие потолки и большие-пребольшие окна. В красивой обстановке и на душе красивеет.

Мама дорогая, как же ж нам свезло с этим местом! Рядом и парк Шевченко, и море с пляжем. А как же ж легко мне было дошагивать до работы и обратно пешочком, безо всякого общественного транспорта! Чтоб вы знали, автобусы в Одессу накупили из-под западных стран, где их списали в утиль, вконец изъездив. В некоторых таких автозатиражках, надышавшись гарью, пассажиры стравливали харч, а то и теряли сознание. Нищета, она и душит, и даже насмерть убивает. Древние разбитые автобусы громыхали по таким же улицам, которые тоже никто не ремонтировал. Длинная дорога здорово укорачивала жизнь. Но не только через пешую доступность офиса я с радостью покинула наш старый дом. Меня очень радовало, что Олю можно больше не ждать. Сюда-то она точно не заявится.

Мы с бабулей упаковали мамины модные журналы, ветхие полотенца и расческу, в которой запутались ее волоски. Собрали вообще все, к чему мама прикасалась. Фотографий после нее осталось всего несколько. Я положила их в свою сумочку, чтобы точно не потерять. Сняла со стен небольшие подаренные Олей картины и завернула их в простыни. По ним  прослеживался путь становления подруги в качестве художницы: от школьных натурных зарисовок к неоклассическому сюрреализму и готическому китчу. Нашлась даже книга, которой я ей не угодила пять лет назад. Мы всегда обменивались подарками под Новый год. Помню, она вручила мне очередной рисунок, а я ей эту самую книгу с видами Албании. Оля глянула и запустила томик мне в голову. Свезло мне, что успела пригнуться.

– Прекрати вжучивать мне чертову макулатуру!

Разве можно ее винить? Мы ведь росли не абы где, а в Советском Союзе, и каждый Новый год, каждый день рождения, каждое восьмое марта я сама дарила и получала книги. Не имея денег и живя в государстве, где в магазинах шаром покати, что еще друг дружке дарить? Книги же были дешевы и доступны.

Уехать из страны при всем желании мало кому удавалось. Так что оставалось делать? Как еще путешествовать? Через книги. Потому-то одесситы и начинали чуть не каждый разговор словами «я тут прочитал...» или «недавно писали...». Мы не могли отправиться куда глаза глядят, зато могли читать сколько влезет. «Я тут прочитал, что Библия – это пересказ пересказа пересказа, а следовательно никто не поручится за достоверность библейских историй». «Недавно писали, что София скоро станет новым Парижем». «В предисловии утверждается, что Эдгар Аллан По – самый популярный поэт из прошлого». Наши полки были уставлены непрочитанными из-за нехватки времени романами про дальние страны, в которые нам не было ходу. Только страна иронии не имела границы на замке. Чтобы заглушить в себе тягу к перемене мест и тоску по лучшей жизни мы шутили. И теми шутками превратили Одессу в столицу юмора Советского Союза. Бывшего.

 Ойц! Я упаковала книгу об Албании и еще много других вещей, которые лучше бы оставить позади.

Наш новый район был застроен опрятными пятиэтажками. Дом был окрашен в охристо-желтый цвет. Этот теплый оттенок вкупе с ветвистой глицинией и небольшим колодцем делал дворик очень уютным. Здесь было близко до всего: до моей работы, до Привоза, до поликлиники, до пляжа и до бабулиных друзей. Сдается мне, я подсознательно готовила свой отъезд и хотела облегчить бабуле жизнь, чтобы она без меня не шибко мучилась. И вполне сознательно рисовала себе отношения с Уиллом. Теперь у нас имелась спальня, куда его положить, если вдруг таки нагрянет в Одессу. Я не сказала бабуле, что он пригласил меня в гости. И никому не сказала. Как же ж я скучала за Олей! Хотелось с ней посекретничать об Уилле и об том, что я собираюсь к нему в Америку. Спросить совета насчет новой квартиры. Поделиться с подругой счастьем. Я дала маху, когда свела ее с мистером Хэрмоном. Оля мне самой была нужна.

Я не сомневалась, что бабуля обрадуется, когда Уилл пришлет мне билет в Штаты. Она без конца мне влечивала, что я должна уехать в заграницу, и подстрекала закадрить жениха на агентских смотринах. Уговаривала, чтобы я побыстрее вышла замуж и родила детей, и считала, что на одесском брачном базаре меня никто не захочет – какому мужчине понравится, чтобы женщина и работала и получала больше, чем он? Возможно, феминист с Запада не стал бы возражать, но в Одессе феминисты не водятся.

                  * * * * *

Оля не появлялась в офисе три дня. Вита и Вера донесли, что ее дети заболели ветрянкой. Я беспокоилась за малышей, но радовалась, что она не может прийти. Мы с мистером Хэрмоном без помех трудились бок о бок и перелопатили за неделю больше дел, чем обычно сворачивали за целый месяц. Это было зачетно.

После работы на фирму я отправилась в «Совет да любовь». Перед офисом стоял «Мерседес», к которому привалился жилистый мужик в черном. Я слабо понадеялась, что крутой автомобиль принадлежит начальнице, но сильно испугалась, что Станиславские все же пронюхали об ее успешном бизнесе и решили отхватить свою долю. С каждым шагом испуг крепчал. Может, Валентина Борисовна и могла бы позволить себе такую машину, но уж точно не такого боевитого шофера с «калашниковым».

Войдя, я увидела троицу темноволосых братьев в моднючих солнечных очках и шикарных длинных кашемировых пальто. Влад из них был самым высоким и самым симпатичным. Средний так и смотрелся середнячком, а на страшненьком младшем природа явно отдохнула – бабуля про такого сказала бы «не самый острый нож в ящике». Моя начальница стояла за своим столом, заламывая руки.

Я попыталась подойти к ней, но Влад преградил дорогу.

– Вот и пугало с бахчи прибрело, – прошипела я.

Он слегка улыбнулся. Я нахмурилась, чем расширила его усмешку. Нет, такого только могила исправит.

– Хочешь побродить со мной по пляжу? – прошептал он.

– Мы уже бродили.

Теперь я была с Уиллом. С Уиллом, пригласившим меня не на пляж, а в Америку.

– Это было давно и неправда, – запротестовал Влад.

Чудный был день. Но ведь пляжиться всегда хорошо. Волны лижут песок, дети строят замки, старушки продают бублики, ходят по морю корабли. Жизнь прекрасна.

Мои каблуки тонули в песке, и мы двигались медленно. Ах, нигде так не дышится как на море – полной грудью. Там стихийно расслабляешься и убираешь колючки. А когда мой рукав коснулся рукава Влада, по руке пробежал разряд в самое сердце. Я снова и снова допускала это замыкание, гадая, ощущает ли он то же самое? Разрази меня гром, я старалась держать Влада на расстоянии, но не слишком успешно. Что-то во мне отзывалось на его убийственный шарм, на его смертельные взгляды, разящие наповал. Я не могла подавить чувства, которые он во мне пробуждал, зато могла спрятать, чтобы никто – особенно он – об них не догадался.

– Доброе утро, господа, – сказала я, обходя Влада и становясь рядом с Валентиной Борисовной. – Подыскиваете себе жен? Вы пришли по адресу. У нас богатый выбор.

Я посмотрела на начальницу, ощущая на себе взгляд Влада.

– Даша, ты что, знаешь этих людей? – спросила она, явно озадаченная.

– Они приходят за «данью» и в «Аргонавт», – прошептала я.

– А мистер Хэрмон в курсе, что ты и здесь работаешь? – спросил младший брат.

Я практически видела, как этот мелкий крысеныш пытается занести меч над моей головой.

– Разумеется, – солгала я.

Завтра же придется все рассказать мистеру Хэрмону, пока его не просветил кто-нибудь другой. Я поежилась, представив реакцию шефа. Крики и нецензурную брань. Обвинения в работе на два фронта. Оставалось надеяться, что в итоге он меня не уволит.

– Простите, господа, – примирительно улыбнулась бледная Валентина Борисовна, – но я не могу позволить вам присылать на мои соушлы... ночных бабочек. У меня, знаете ли, безукоризненная репутация за рубежом, и я не хочу ее запятнать.

Ни позы, ни лица посетителей не изменились, но в воздухе ощутимо сгустилась угроза. Бизнесмены, вставшие поперек Станиславским, часто теряли здоровье и даже умирали. Один из коллег мистера Хэрмона – тоже иностранец, но не приемлющий наших обычаев, – велел браткам «проваливать», когда они впервые пришли в наш офис. На следующий день мистер Хэрмон нашел его живым, но неузнаваемым. Вертолетом беднягу срочно отправили на лечение в Вену. Что конкретно с ним сделали, шеф не распространялся, а уборщица жалилась, как ей пришлось несколько дней отмывать кровь в кабинете, который с тех пор назначили под кладовку. Подумать страшно, чем может обернуться упрямство начальницы.

– Валентина Борисовна, сдается мне, это прекрасное предложение, безусловно, поможет оживить наши унылые вечера, – сказала я.

Она посмотрела так, словно у меня вырос красный нос картошкой, как у Ельцина.

– Вы послушайте, послушайте Дарью, Валентина Борисовна, – подхватил Влад. – Она девушка умная. Вам с ней повезло.

На душе у меня потеплело от его похвалы.

Смирившись, начальница протянула братьям деньги и расписание трех следующих соушлов.

А после их отбытия опустилась на стул и заплакала.

– Ничего, все образуется, перемелется, и мука будет, – принялась я ее успокаивать, поглаживая по плечу. Обратно пригодилась всеукраинская мантра: – Все будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем.

– Но что тут придумаешь? Все шло так замечательно, – просопела она в носовой платочек.– Я не хочу, чтобы наши девушки якшались со всякими путанами! Некоторые клиенты, уже побывавшие на московских и петербургских соушлах, говорили, что у меня самый приличный и самый хорошенький контингент. Лучше, чем в Москве! Понимаешь? А теперь все пропало!

– Все будет хорошо, – повторила я. Оставалось надеяться, что заклинание подействует независимо от того, верю я в него или нет.

– Дашенька, знаешь, а я не удивлюсь, если ты найдешь выход из нашей беды. Ты у нас редкая умница. Бьюсь об заклад, тебе никогда не приходилось давать взятки преподавателям, чтобы получить диплом.

– Вот это действительно высшая похвала! – воскликнула я, и мы обе рассмеялись.

Конечно, она ошибалась. Преподаватель попросту не взял бы зачетку на сдаче, если не вложить в нее двадцатидолларовую купюру. Все студенты были вынуждены платить «читательские сборы», хотя тупицам и лентяям сданные сессии обходились подороже.

– Вы, помнится, хотели мне что-то показать? – сказала я.

– Программист наконец-то закончил доработки, – спохватилась Валентина Борисовна.

Она включила компьютер и загрузила страницу агентства «Совет да любовь». На ней были козырно представлены снятые крупным планом скромные молодые одесситки – блондинки с острыми скулами, способными резать стекло, брюнетки с блестящими карими глазами, – а также несколько панорамных фотографий, запечатлевших наши соушлы. Высокие, гибкие, сексуальные красотки словно сошли с подиума. Взяв глаза в руки, я увидела среди них и себя.

– Валентина Борисовна! За кого вы меня держите?! Вы же знаете, что у меня есть парень.

«И он пригласил меня в Америку», – мысленно добавила я. Не в силах не лыбиться, я обхватила себя руками, унимая волнение. В тот момент я чувствовала себя счастливой и даже легкомысленной, способной вообразить, что все трудности позади.

– Вернись на землю, дорогая! Это еще не все. – Начальница легонько тряхнула меня за руку. – О чем ты себе думаешь, витая в облаках?

Пожав плечами, я неохотно спустилась с тех облаков. Мы продолжили разглядывать сайт. Любо-дорого. Помимо рекламы девушек там присутствовали ссылки на люксовые гостиницы «Красная» и «Лондонская», рекомендации ресторанов и фотографии достопримечательностей: пляжа, оперного театра, ярмарки народных промыслов и филармонии. Когда некоторые одесситки, обратившиеся за «визой невесты», получили от ворот поворот, начальница поручила мне изучить процесс оформления и теперь продавала справочный пакет, содержащий всю потребную информацию от форм (G-325A и I-129F, не путать с I-129 без F) до размера консульского сбора (пока девяносто пять долларов). Там много чего указывалось, например, цвет и размер фото обоих просителей и варианты доказательств того, что пара действительно встречалась. Помимо прочего приводился образец заявления от американского подателя.

«Я познакомился с Юлией благодаря солидному брачному агентству «Совет да любовь», работающему в Одессе. Мы переписывались три месяца, прежде чем я приехал в Одессу, где встретился с Юлией лично. Теперь она собирается посетить меня, и я надеюсь, что в США мы поженимся. Прилагаю снимки, где мы с Юлией на пляже, у нее дома с ее родителями и на вечере, организованном агентством».

И так далее, и тому подобное.

Все тексты на сайте были на английском языке, что выглядело очень профессионально и международно. В разделе «О нас» висело большое фото Валентины Борисовны, скорее разрисованное, чем отретушированное. Я прокрутила страницу до ее биографии, которую завершал абзац про пылкое желание начальницы помочь одиноким душам обрести настоящую любовь и найти пару. А ниже следовала моя фотография, подписанная «вице-президент». У меня глаза поползли на лоб.

– Ну и ну! Шикос! – воскликнула я.

Валентина Борисовна сдавила меня в объятиях.

Но скоро обратно всплыли тревожные мысли о предстоящем соушле. Что теперь будет? С бандитами поведешься – беды не оберешься.

Той ночью, засыпая, я думала об Уилле и об том, как здорово будет оказаться в Америке, но приснился мне почему-то Владлен Станиславский.

Глава 6

Я приготовила кофе, включила компьютер и прочла поступившие факсы, всю дорогу размышляя, как бы половчее рассказать мистеру Хэрмону об моей работе в брачном агентстве и не поиметь головной боли. А оно ему интересно? Как же ж он среагирует? Офонареет или погонит пену, а может, вышибет за порог с козырного местечка? Ха! Лучше не хлюздить – хлюздю на палочке катают.

Шеф между тем, как всегда, опаздывал. Совесть ела меня поедом. Нечистая совесть. Убивая время, я прибралась у себя на столе и в переговорной и разложила по кучкам бумаги в кабинете мистера Хэрмона. Куда же ж он делся? Каждый раз, когда мне хотелось хоть минутку побыть одной, он, как нарочно, маячил у меня за спиной. Когда же я по-настоящему имела в нем нужду, смывался в самоволку. (Люблю это выражение.)

Заглянув в свою электронную почту, я нашла сообщение от Уилла.

«Дорогая Дарья, это самое непростое письмо из всех, что мне доводилось писать. Дело в том, что я встретил здесь в Америке твою копию и решил на ней жениться. Не сомневаюсь, ты будешь рада за нас.

Желаем тебе всего наилучшего.

С уважением, Уилл».

Ойц, холера! Глупо открыв рот, я пялилась на эти строки, пока на экране не нарисовалась заставка – мультяшные рыбки в мультяшном же море. «Америка, – прошептала я. – Доплыву ли до тебя хотя б когда-нибудь?» Горло сдавило, в глазах вскипели слезы. Сглотнув пару раз, я запрокинула голову и уставилась в потолок, чтобы не разреветься. «Только бы никто меня такой не увидел. Дыши, Даша. Просто дыши». Я постаралась вдохнуть поглубже, но сорвалась на судорожный всхлип.

Таки нет, я не успела влюбиться в Уилла, но он мне действительно нравился. Мне льстило внимание непьющего, умеющего грамотно излагать свои мысли мужчины. К тому же Уилл был той тонкой гранью, что отделяла меня от одиночества. Я попыталась внушить себе, что в реале мы никогда бы не встретились, что он просто выдумка из компьютера, но горькая мысль не притупила обиды. Сердце не на шутку разнылось, и тут, к своему удивлению, я словно наяву услышала, как бабуля велит мне вспомнить что-то такое, в чем мне на этот раз повезло. Не сразу, но я таки вспомнила. Да, не все еще по-черному! Я никому так и не сказала, что собираюсь в Америку. Значит, не придется унижаться, признаваясь об отмене поездки.

Я удалила письма от Уилла. Раз и все! Вот они были – и нету. В почтовом ящике оставалось полно сообщений от Джейн и коллег по «Аргонавту».

Но не каждая месть сладка. Чистка папки «Входящие» не принесла мне облегчения. Смурная и кинутая, я все еще сидела и ждала у моря погоды на прежнем месте, за тысячи километров от Америки. Я и не понимала, как сильно рассчитывала на Уилла и на обещанную им поездку, пока не лишилась и того, и другого. А я-то, словно верная жена, всю дорогу думала только о нем и не обращала внимания на других иностранцев, у меня под носом посещавших наши соушлы. В то время как мой заокеанский кадр с верностью и близко не лежал. Все мужчины уходят. Сколько раз бабуля мне это повторяла? Так с чего я, на минуточку, понадеялась, будто американские мужчины устроены не как все?

Разговор с мистером Хэрмоном про мою вторую работу уже не представлялся мне особо сложным. Этот поганый день еще больше уже не испортишь. Чтобы хоть чем-то себя занять, я пошла на кухню и заварила ромашковый чай. Как обычно, кухня не пустовала.

– Чай? Травяной? – заинтересовалась Вита. – Живот что ли болит?

– А может, в нем кто-то живет? – подключилась Вера. – Нет, подожди. Такого не может быть, у тебя ведь и парня-то нет.

Strike-struck-struck.

– Заткнись, кошка драная! – огрызнулась я и выбежала из кухни.

– Что это с ней? – догнал меня недоуменный вопрос Веры.

Вернувшись к себе, я в третий раз за неделю полила пальму и выглянула в зарешеченное окно, высматривая мистера Хэрмона. Он тоже мужчина и тоже мог запросто взять и исчезнуть. В Одессе же его ничто не держало. Обратно усевшись, я положила перед собой лист бумаги. «Дорогая Джейн», – начала я. И не останавливалась, пока не заполнила обе стороны слезливыми и нелепыми излияниями.

Когда шеф вальяжно вошел в дверь, ему хватило одного-единственного взгляда на меня, чтобы тут же спросить:

– Что случилось?

– Я должна вам кое в чем признаться, – сказала я, глядя на него. – Я подрабатываю в брачном агентстве «Совет да любовь».

Затаив дыхание, я ожидала его реакции и даже немножко съежилась, предчувствуя, какой хай сейчас поднимется.

Но мистер Хэрмон лишь ухмыльнулся.

– Ты подрабатываешь свахой?

Я кивнула, все еще опасаясь худшего.

И тут он покатился со смеху. Рассмеялся!

– Что смешного-то? – возмутилась я.

– А разве не смешно, – задыхался он. – На этой работе ты занимаешься импортом. А на той экспортом.

Я разом чувствовала и обиду, и облегчение. А шеф все хлопал себя по ляжкам и повторял:

– Импорт, экспорт. Импорт, экспорт.

Он так заразительно хохотал, что я тоже не удержалась и захихикала. Мистер Хэрмон действительно начал мыслить как одессит. Я смотрела на него, на его искрящиеся смехом глаза, изогнутые в улыбке губы, нежную шею под воротом белоснежной рубашки. И он обратно показался мне красивым, как в первый раз.

– Меня не касается, чем ты занимаешься в свое свободное время.

Выходит, теперь мы живем в новой реальности, где мне дадена вольная воля.

– Только пообещай, что сама не будешь путаться с иностранными неудачниками, – предостерег он. – Учти, что-то с ними не в порядке, раз дома у них с женщинами не ладится.

– Мне ничего не грозит, – сказала я, думая об Уилле.

Должно быть, голос предательски дрогнул; мистер Хэрмон неловко похлопал меня по спине.

– Ты замечательная девушка и обязательно встретишь достойного мужчину, – закрыл он вопрос и отправился в свой в кабинет.

Остаток утра я посвятила искоренению воспоминаний об Уилле и поискам решения задачки со Станиславскими. Или потугам по искоренению и по решению. Неожиданно из кабинета начальника донесся странный грохот. «Бах! Бах!»

– Что случилось? – заглянула я туда.

– Вот эта штуковина, – произнес он с нотками отвращения в голосе и указал на компьютер, – точь-в-точь как ты! Себе на уме.

На самом деле я только радовалась, что мистер Хэрмон не в ладах с техникой. С одной стороны, это был натуральный цирк, а с другой, если уж начистоту, мне нравилось ощущать себя нужной и даже необходимой.

Я обошла его стол, посмотрела на экран, впустую пощелкала мышкой.

– Завис. Когда он вот так зависает, просто выключите его, посчитайте до десяти и снова включите.

Несколько минут спустя шеф опять прибег к моей помощи. В этот раз он не сумел открыть текстовый редактор. Я оперлась одной рукой на его плечо, второй накрыла мышку и повторно объяснила про двойной клик. Мистер Хэрмон мне улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

Тут-то нас и застукала Оля.

Мы с начальником хором сказали «привет» – он по-английски, а я по-русски, – но она ничего не ответила.

Я сделала новый заход.

– Рада тебя видеть, Оля. Ты уже сходила на выставку Виже-Лебрён?

Ноль эмоций.

– Все написанные ею портреты из императорского собрания Эрмитажа теперь находятся в музее...

По-прежнему тишина.

Сдавшись, я выпрямилась и вернулась на свое рабочее место. Оля захлопнула за мной дверь кабинета. Которая не заглушила ее криков.

– Я не нравится. Она плохо. Дарья плохо. Она идти. Я оставаться. Она идти.

До меня долетело примирительное бормотание мистера Хэрмона. Оля разразилась таким смехом, будто завизжал перфоратор.

Я украдкой слиняла из конторы и отправилась в «Совет да любовь», где за обедом и рассказала Валентине Борисовне про предательство Уилла. Начальница открыла сейф, достала коньяк и вздохнула:

– Мусор с возу – кобыле легче. Найдешь себе парня получше. Теперь-то дашь шанс моей новой программе по спариванию клиентов?

Я скривилась, а она рассмеялась.

Когда я вернулась с перерыва в транспортную компанию, Оля уже ушла. Слонявшийся возле моего стола мистер Хэрмон прочистил горло и, потупившись, произнес:

– Хм... я должен тебе кое-что сказать.

Я с трудом сглотнула. Неужели занесенный топор готов обрушиться?

– Мне бы хотелось, чтобы ты носила сюда более консервативную одежду. Ну, понимаешь, глухие неяркие водолазки, мешковатые брюки.

Облегчение мигом обернулось гневом. Скрестив на груди руки, я повысила голос:

– Моя одежда не обтягивающая и не откровенная. Она полностью соответствует деловому стилю.

– Да, да. Ты всегда потрясающе выглядишь. То есть, подобающе. Но ты ведь знаешь женщин. Они иногда ревнуют.

Я процедила сквозь зубы:

– Женщины или конкретная женщина?

Молчание.

Ответ был очевиден.

– Вот гадина, – прошептала я по-русски.

– Что ты сказала?

– Вы же не дурак. Включите воображение. И с каких это пор она командует вами? Или мной?

– Она очень ревнивая. Сидит дома целыми днями и воображает себе невесть что.

– А кто в этом виноват? Могла бы устроиться на работу или уволила бы няню и занялась, наконец, воспитанием троих детей, которых зачем-то родила, а теперь знать не хочет.

С каждым словом мой голос сам по себе звучал все резче и резче. Сам по себе за меня выступал. Я вас умоляю, мне пришлось много чего перемочь, чтобы удержаться на этой нелегкой работе: и подкаты мистера Хэрмона, и пересуды офисных хабалок. Я еле отбилась от насильника и нашла старому псу свежую кость. А теперь какая-то шмара будет мне указывать, как одеваться?! Это мы еще поглядим. Решив остаток рабочего дня ненапряжно прокантоваться, я уставилась было на пальму, но взгляд перебежал к оконной решетке. Должен же найтись какой-то выход из этой тюрьмы.

Мистер Хэрмон великодушно принес мне поднос с перекусом и кофе, приготовленным именно так, как я любила – с двумя ложечками сахара и капелькой горячего молока, – и спросил о бабуле. Обычно такого подходца хватало с лихвой, чтобы унять мое раздражение. Не на этот раз. Увидев, что я продолжаю дуться, шеф до кучи сообщил, что сам составит еженедельный отчет по логистике (то есть сделает свою прямую работу, которую неизменно перекладывал на мои плечи). Я угрюмо наблюдала, как он маячит перед моим столом, переминаясь с ноги на ногу, потирая пальцы и, похоже, придумывая, что бы еще сказать. Видя мои сведенные брови и упрямо выдвинутую челюсть, он, должно быть, понял, что сейчас слабины не добьется, и почел за лучшее скрыться в свою берлогу. Скатертью дорога.

– Баба с возу, кобыле легче, – крикнула я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Потом в охотку выпила кофе с молоком, – мистер Хэрмон делал лучший кофе на свете.

В пять часов я как штык вышла из конторы. Вера догнала меня и выпалила:

– Эй, ты проиграла!

– Что проиграла? – удивилась я.

– Пари! Ольга уже переезжает к мистеру Хэрмону. Моя взяла! Я ставила на пятнадцатое!

– Как ты узнала? Мне он ничего такого не говорил.

– Думаешь, он всем-всем с тобой делится? Со своей недотрогой-секретаршей? – усмехнулась она. – Я слышала, как он говорил с моим шефом. Тебя там не стояло.

 – Поздравляю, – горько сказала я и отдала ей деньги

                  * * * * *

После первой работы я отправилась на вторую. На столе у Валентины Борисовны стояла литровая бутылка водки, а на голове лежал пакет со льдом. При виде меня начальница застонала и опрокинула рюмку. Меня напрягло, что она переключилась на крепкие напитки.

– Станиславские недавно заезжали, – всхлипнула она.

– Я понимаю, что вы напуганы, но нельзя так разваливаться, когда сюда может войти кто угодно, – мягко напомнила я.

Она тотчас взбодрилась и вернулась в образ импозантной хозяйки агентства. В Одессе повсюду фальшивки. Вот и Валентина Борисовна достала поддельную пудру «Шанель» из поддельной сумочки «Луи Виттон», замаскировала свое лицо и убрала водку в солидный сейф, содержимое которого ограничивалось тридцатью долларами и фотографиями ее внуков. Настоящие ценности начальница прятала в свой пуленепробиваемый бюстгальтер. Она обратно надела очки в розовой оправе и вскинула голову.

– Что будем делать? – спросила она, приложив к вискам пухлые пальцы с накрашенными ногтями.

– У меня есть идея.

Валентина Борисовна внимательно на меня прищурилась.

Но тут в дверь вошли две посетительницы в пушистых ангоровых кофтах и поинтересовались стоимостью наших услуг. Начальница нацепила дежурную улыбку и выдала рекламный спич:

– У нас платят мужчины! Можете попытать счастья совершенно бесплатно! Что вы теряете? В любом случае американцы богаче и надежнее любого из одесситов.

Я шустро протянула гостьям анкеты. Имя, социальное и семейное положение. Что нравится, что не нравится. Возраст, образование, профессия и так далее.

– А если я замужем? – спросила одна.

– Пишите сразу «в разводе», – посоветовала Валентина Борисовна.

Пока новобранки заполняли бланки, я шепотом посвятила ее в подробности своего плана. Она посмотрела на меня с недоверием.

– Все получится, вот увидите, – заверила я.

– Надеюсь, ты права.

Когда анкеты были заполнены, я внесла персональные данные девушек в нашу программу. «Вика, 25 лет, коренная одесситка, любит теннис и долгие романтические прогулки. Ищет спортивного мужчину, который хочет создать семью».

Валентина Борисовна сноровисто защелкала фотоаппаратом. (Если кандидатка была полной, то с нее снимали поясной портрет. Если же стройной, как Вика, фото делалось в полный рост.) Мы хором поблагодарили за выбор нашего агентства и снабдили новоиспеченных клиенток списком предстоящих мероприятий.

После их ухода я продолжила говорить, словно и не прерывалась:

– Я уже больше года панькаюсь с этими бандитами в транспортной компании. Их так просто не объедешь. Только хитростью. Поверьте, это сработает.

Я вас умоляю! Конечно же ж, сама я не шибко верила в успех, а больше надеялась, что если Влад прознает об нашем фортеле, то рассердится немножко, но не придет в ярость и не зарубит нас на корню.

Валентина Борисовна кивнула.

– Ну что же, Дашенька, раз наши девушки должны выглядеть невинными овечками на фоне бандитских профурсеток, нам нужно всех обзвонить и все объяснить.

Само собой, под словом «нам» начальница подразумевала «тебе».

– Что объяснить? – уточнила я.

– Что к нам прибывает целый самолет богачей с крайне консервативными взглядами.

Я набрала первый номер из списка.

– Ирина? Это Дарья из «Совет да любовь». Слушай, в эти выходные к нам приедут довольно состоятельные джентльмены, которые чтут традиционные ценности. Я подумала, что лучше тебя предупредить... Да, да, Ира. Ты все правильно поняла, строгая одежда, неброский макияж. Умница. До пятницы?

– Осталось всего сто девяносто девять, – подбодрила Валентина Борисовна.

Я со стоном скинула шпильки. Подумалось, что скоро мистер Хэрмон захочет, чтобы я ходила в ортопедических башмаках. И почему бы не в бигуди? Я фыркнула. Ох уж эти мужчины. Подкаблучники и самодуры в одном флаконе. И Владлен Станиславский, ясен перец, ничем не лучше.

Скумекав, что и у меня день тоже выдался нелегким, Валентина Борисовна набрала код и обратно достала из сейфа бутылку.

– За неожиданные повороты судьбы и счастливые избавления.

– За счастливые повороты судьбы и неожиданные избавления, – повторила я, и мы выпили.

Я набрала второй номер.

– Алло, Света? Это Дарья из «Совет да любовь». Звоню предупредить, что на следующем соушле у нас ожидается группа мормонов... имеет смысл рассмотреть вариант: меньше косметики, больше одежды... Нет, я не учу тебя жить. Да, ты уже взрослая женщина. Просто... мы же не хотим, чтобы кто-то из американцев по ошибке принял тебя за шлюху.

Валентина Борисовна прыснула со смеху, но номер два шутки не оценила.

– Пошла ты, – рявкнула она и бросила трубку.

– Сами звоните номеру три, – проворчала я.

– Вера? Верочка, слушай...

Мы так переживали за наших подопечных, что совсем позабыли об американцах, а ведь им тоже нужно было что-нибудь наплести. Многие из них уже прибыли и, если удосужились пройтись по городу, наверняка заметили профурсеток возле гостиниц и у вокзала. Что же сочинить для дорогих гостей?

Я обратно разлила водку по рюмкам. Со Станиславскими поведешься – скоренько сопьешься.

Телефонный инструктаж занял весь оставшийся вечер, и Валентина Борисовна не успела на мне продемонстрировать возможности новой программы, подбирающей пары. Мал мала счастья таки есть. Мне хотелось отдохнуть от мужчин.

                  * * * * *

Перед соушлом я собрала в бальном зале сорок семь прибывших американцев. Проверив микрофон, откашлялась и сказала:

– Джентльмены, добро пожаловать в солнечную Одессу. Вы уже провели несколько дней в нашем чудесном городе и, наверное, успели заметить, что здесь имеются небольшие проблемы с... ночными бабочками.

Джентльмены дружно кивнули.

– К несчастью, полиция внедряет даже на наши мероприятия вызывающе одетых лазутчиц, которые заманивают в свои сети иностранцев, не знающих, что проституция на Украине преследуется законом. Пожалуйста, не поддавайтесь на эту уловку. Если увидите «агента под прикрытием», просто обойдите ее стороной. Незнание закона не освобождает от ответственности. Поверьте, вам очень не понравятся украинские тюрьмы.

Собравшиеся нервно захихикали. Оставалось надеяться, что мое предупреждение сработает.

Когда вошли наши девушки, в большинстве своем они выглядели цветущими провинциальными павами на фоне напяливших высокие ботфорты-гармошки и скудные платишки-комбинашки размалеванных шлёндр, каждую из которых, помимо прикида, выдавал жесткий взгляд и горькая ухмылка. Труженицы панели фактически были собственностью бандитов, вот только обращались с ними значительно хуже, чем с «мерседесами» или «ролексами». Я не столько винила, сколько жалела этих молодых женщин. Ведь в отличие от офисных шлюх, которые спят со своими боссами и портят жизнь коллегам, эти боролись за выживание. Мне представлялось, как сначала они продавали на рынке свои ценные вещи – может, норковую шапку и серебряные столовые ложки, – разложив богатства на маленьком расстеленном прямо на земле полотенце. Следом в ход пошли товары подешевле: книги, бебехи с советских времен, потрепанные игрушки. Когда и грошовые шмутки разошлись, на продажу осталось только одно – тело.

Поначалу прикоцанные бабочки привлекательно подпирали стены в полной уверенности, что клиенты подойдут сами. Но прошел час, а мужчины, как ни удивительно, клеили сереньких мышек. Шибко умным клиенткам наподобие Светы, которые не вняли нашим предупреждениям и надели короткие кожаные юбки и высоченные каблуки, пришлось несладко. На Свету – обладательницу манящих платиновых волос и влажных губ – обычно клевали сразу. Но сегодня стоило ей подчалить к потенциальному жениху, как тот давал деру. Я насчитала восемь таких попыток с ее стороны и восемь же поспешных отступлений.

Она подошла ко мне и вздохнула:

– Даша, тебе, наверно, по барабану, но я хочу перед тобой извиниться. Никогда не думала, что... в общем, надо было тебя послушаться. Теперь я вижу, что ты действительно хотела мне помочь.

Света оглядела профессионалок у стены, а затем свой наряд. Как нарочно, с одной из них она выбрала одинаковую обувь – блестящие серебряные босоножки на высоченных шпильках.

– Еще не все потеряно, – сказала я. – Давай-ка умойся и сними эти туфли.

Света выполнила мои указания и ее дела пошли в гору. Один кавалер даже назвал ее «моя босоногая принцесса». Валентина Борисовна удовлетворенно кивала, глядя на наших скромниц.

– На целомудрие всегда имеется спрос.

По прошествии часа незваные гостьи не выдержали и начали сами подбивать клинья к американцам, но те твердили как заведенные единственное слово, которое знали по-русски (кроме слова «водка», но оно уже международное):

– Нет, нет, нет!

И наши клиентки, и жрицы любви были поражены такой небывалой стойкостью сильного пола перед лицом искушения, и в тот вечер на соушле сложилось немало пар. Таки невесело, когда мужчина становится героем лишь через то, что отверг проститутку. Некоторые из путан попозже попросились к нам в клиентки. Валентина Борисовна тут же выдала им анкеты. Молодец, даже напасти умудрилась развернуть к своей выгоде. Беда вымучит, беда и выучит.

                  * * * * *

Мы с мистером Хэрмоном прекрасно друг друга изучили. Если он напевал, значит, был в хорошем настроении. Если вздыхал, значит, ему требовалась плитка темного шоколада для поднятия духа. Я знала, что он ненавидит скандалы, дешевый кофе и бюрократию. А он знал, что порой мне попадает вожжа под хвост и я начинаю капризничать, и тут, если нахмурюсь, как грозовая туча, лучше меня не трогать. Еще он знал, что я поддаюсь умасливанию только на сытый желудок.

В понедельник шеф устроил нам приватный обед в переговорной: оливки, хумус, плов, чесночный соус, долма. «Что ему надо?» Он умильно наблюдал, как я макаю свежий лаваш в нежный соус с оливковым маслом, как беру крупную черную оливку. Закрыв глаза, я раскусила сочную мякоть. И вздохнула. И забыла, что все это неспроста. А мистер Хэрмон обратно разлил по бокалам бордо. Он таки знал, перед чем я не смогу устоять.

Налакомившись, я беспечно разнежилась, тут-то он и спросил свой вопрос:

– Куда лучше пойти в Одессе, чтобы купить кольцо?

Я на автомате перечислила названия правильных ломбардов и имена трех ювелиров, работавших с золотом высшей пробы. В голове крутилась страшная мысль, что одна-единственная причина объясняет покупку кольца. А ведь это на мистере Хэрмоне, на работе из-под него строилось мое материальное благополучие. Мне бы следовало с самого начала выдерживать свой интерес с тем же рвением, с каким советская власть берегла мумию Ленина.

Глупо.

Я сглупила. Лажанулась. Прохлопала ушами свою лафу.

                  * * * * *

Когда я пришла в «Совет да любовь», там уже ошивались Станиславские.

Win-won-won.

Валентина Борисовна пребывала в образе партработника, и ее светлый начес был взбит даже выше обычного. Папоротники и орхидеи на широких подоконниках блестели от влаги. Она опрыскивала и поливала цветы, когда нервничала. Сдается мне, у многих растений подгниют корни, если Станиславские возьмут моду наезжать сюда регулярно. Два младших братка с серьезным видом взирали на мою начальницу, словно она говорила за лекарство от рака или за долю этой троицы в нашей прибыли. Влад же просматривал наш новый каталог с фотографиями и анкетами девушек.

– Ну что тут можно сказать? – Валентина Борисовна оглядела визитеров с плохо скрываемой усмешкой. – Мы имеем дело с порядочными мужчинами, которых интересуют порядочные женщины, а не гулящие.

– Таких мужчин в природе не бывает, – заявил младшенький Олег.

– Господа, пожалуйста, примите в расчет, что наши клиенты приезжают сюда с определенной целью – найти жену, – вклинилась я в разборку. – Если бы они нуждались в секс-услугах, то купили бы целевой тур куда-нибудь в Азию. Но они выбрали путешествие за невестой. И, преодолев тысячи километров, снимать проститутку на глазах двух сотен потенциальных избранниц, согласитесь, не шибко умно.

Братья синхронно кивнули и ненадолго погрузились в молчание.

– Может, разослать шалав по гостиницам? – предложил Олег. – Пусть выяснят, в каких номерах остановились американцы, и просто постучатся. В Москве вон так и делают. Обслуживание номеров по-русски!

Валентина Борисовна поперхнулась, но я пресекла ее возражения одним взглядом. Если братья выболтают нам свои замыслы, у нас появится шанец что-нибудь предпринять. Обратно изобретем контрмеры.

Заметив, что меня не заколыхал их коварный план, Влад отложил каталог, снял солнечные очки и подошел ко мне. Мы с ним были почти одного роста. Он набузонил на свои темные волосы слишком много заграничного геля, но все равно выглядел на загляденье.

– Нашла коса на камень, – усмехнулся он.

Я стояла на своем, отказываясь моргнуть или отвести взгляд. Воздух между нами, казалось, шкворчал, как пирожки на бабулиной сковородке. Да, я могла избегать Влада, постоянно влечивая себе, что его привлекает только моя недоступность, но не могла об нем не думать. Оставалось надеяться, что мой внутренний раздрай ему невдомек.

– Мне уже тридцать. Пожалуй, пора остепениться, – прищурился он в мою сторону. – Найти хорошую женщину. Я хочу, чтобы ты подобрала мне подходящую жену.

Братья тихо заржали.

– Гонорар вычтем из тех денег, что мы вам отстегиваем, – ответила я.

– Годится.

– Братишка-то, не иначе, нацелился нацепить Дарью на погоны, – встрял Олег.

Ахнув, я отпрянула от Влада. Фуй! Под этой пошлой фразой подразумевалась сексуальная поза, когда ноги женщины закинуты на плечи мужчины.

– Минуточку! – воскликнула Валентина Борисовна. Осерчав, она и думать забыла, что имеет дело с убийцами. – Дарья – воспитанная, образованная девушка, и я требую, чтобы к ней относились с уважением. А ну, извинись, мерзавец!

Она встала рядом со мной.

– Извинись! – поддержал средний брат, свирепо глянув на младшего.

– Не стану я извиняться перед бандершей или привокзальной профурой, – скривился Олег.

– Ох! – Валентина Борисовна обняла меня за плечи и притянула к своей груди, словно пытаясь оградить от безобразной сцены.

До сих пор ни один мужчина не разговаривал с нами в подобном тоне. Мы с ней привыкли слышать вежливые, даже галантные речи, но от бандитов политеса ждать не приходится.

– Да что с тобой такое? – спросил средний брат.

А Влад вдруг повернулся и без лишних слов врезал Олегу, да так сильно, что не просто разбил брату нос, а расплющил его чуть не в лепешку.

– Совсем сдурел! – завопил Олег, хватаясь за лицо.

Кровь брызнула на персидский ковер. Впервые видя подобную расправу воочию, я схватила за руку Валентину Борисовну, а она тоненьким голоском принялась твердить как заведенная:

– Все будет хорошо, все будет хорошо…

– Приношу извинения от имени брата, – сказал Влад.

– Все в порядке, все в порядке, – сменила начальница пластинку. – Кровь по цвету сливается с ковром. Никто ничего не заметит. – Она потерла ворс носком розовой туфли. – Видите? Ничего страшного, все будет хорошо, все будет хорошо.

Влад схватил Олега за шиворот и вывел за дверь.

Я шагнула вперед, намереваясь поблагодарить защитника, но не нашлась, что сказать.

Тогда я вскинула подбородок, подбоченилась и крикнула вслед удаляющимся спинам:

– А убирать за вами кто должен? Пушкин, что ли?

Влад оглянулся на меня с хищной ухмылкой.

После ухода незваных гостей Валентина Борисовна обратно отперла сейф и мы обе уселись, прихлебывая лекарство.

– Влад очень по-правильному проучил брата за оскорбления в твой адрес. Кажется, он тобою увлечен. Ты с ним что... заигрывала? – спросила она неуверенно, хотя смотрела на меня цепко, как рыночная торговка на цыганенка.

Я в зародыше подавила улыбку. Сама не знаю, почему так, но мне нравилось усложнять Владу жизнь. А самое странное, что ему эта игра тоже вроде бы пришлась по вкусу.

Порывшись в сумочке, Валентина Борисовна протянула мне зачитанную почти до дыр книгу.

– Обещай, что прочтешь. Мне она помогла пережить три скандальных развода.

На томике значилось: «Успешные женщины и ошибочный выбор», автор – доктор Коннелл Коуэн.

Спустя полчаса к нашему порогу подрулила машина Влада и оттуда вышла тетка средних лет в халате и шлепанцах. Зайдя к нам в офис, она оглядела заляпанную кровью боковину стола и воскликнула:

– Что здесь стряслось?

– Влад ударил Олега, – сообщила Валентина Борисовна.

– Интересное кино, никогда такого не было, – удивилась прибывшая, доставая из ведра тряпку и хозяйственное мыло.

Моя начальница объяснила, что Олег заслужил трепку, поскольку начал вести себя как наглец, грубиян и хам.

– Да нет, он от когда родился всю жизнь такой. Сдается мне, братки чего-то не поделили.

– Мелочи, все это мелочи, – сказала Валентина Борисовна. – Мальчишки всегда остаются мальчишками, вот и все.

Но глядела она при этих словах на меня, задумчиво так глядела. Сославшись на головную боль, я поспешила домой.

                  * * * * *

Об итальянской мафии наслышаны многие, но мало кто знает, что наши бандиты гораздо опаснее – и куда богаче. В Италии есть строгая иерархия, вековые традиции и клановые правила. На Украине же и в России, где свободные деньги и возможности их хапнуть появились совсем недавно, пока не сложилось ни иерархии, ни традиций, ни кланов как таковых. Наши преступники обогащаются кто во что горазд, а потом в охотку обзаводятся особняками по всему миру, коллекционируют яйца Фаберже и самолеты и, всем на диво, бахвалятся своим умением спускать валюту на ветер. Читая новости в Интернете, я вывела, что в других странах мафия контролирует теневые сегменты: проституцию, азартные игры и наркоторговлю. В Одессе же криминал заправляет не только подпольным, а вообще всем бизнесом.

Может, где-нибудь в Киеве, где сконцентрированы политики и иностранные журналисты, законные власти действительно обеспечивают людям нормальную жизнь, как в цивилизованных странах, но за пределами столицы, если хочется иметь отопление, электричество или телефон, нужно идти на поклон к бандитам. Если, к примеру, врачу требуется оборудование или лекарства, он тоже идет к бандитам. И через то одесситы имели куда большую нужду до криминальных воротил, восстанавливавших инфраструктуру города (чтобы поиметь с нее навар), чем до городской администрации, состоящей сплошь из надутых старых коммуняк, которые не упускали случая быстро набить карманы, но, в отличие от бандитов, ничего не давали взамен.

Но полезность народному хозяйству вовсе не означала, что наша мафия не имела темной оборотной стороны. Первое время после перестройки на улицах постоянно стреляли и бизнесмены ходили с охраной. Все понимали, что бандиты сражаются за власть и наделы. Сейчас-то страсти уже поутихли, поскольку многие из братков погибли в перестрелках, бежали из страны, прихватив хапнутый капитал, умерли от передозировки или подались в политики. Верх взяли сильнейшие, и Владлен Станиславский провозгласил себя королем Одессы – другими словами, к каждой дырке затычкой.

Я никогда так раньше не радовалась при виде стоявшей в дверях нашей квартиры бабули. Должно быть, она вышла, услышав, как я тащусь по ступенькам.

– Ох, бабуля! – Я обняла ее и почуяла запах свежей выпечки. – Как хорошо дома!

Сбросив туфли, я запнула их под столик в коридоре и отдала ей жакет и портфель. А потом, не задумываясь, выложила в ее свободные уши все свои новости, как раньше поделилась бы с Олей.

– Мой компьютерный парень меня таки кинул. Оля пытается выжить меня с работы, что ни день уговаривает мистера Хэрмон меня уволить, а тот так прочно сидит у нее на крючке, что может и поддаться. В брачном агентстве случилась драка. И до кучи, Владлен Станиславский – который бандит – заказал мне подобрать ему невесту. Да что он знает о том, как вести себя с приличными женщинами? Могу поспорить, только с путанами и путается!

Бабуля взяла меня за руки.

– Перво-наперво, Дашунь, ты сегодня обедала?

От общего расстройства я и думать не могла об еде. Бабуля проводила меня на кухню, усадила за стол и поручила нарезать ржаной хлеб. А сама разожгла две конфорки и поставила на плиту борщ и синенькие.

– А теперь расскажи все по порядку.

Ее реакция на новость про изменщика Уилла не стала для меня неожиданностью. Бабуля обвинила во всем наше родовое «проклятие».

– Его украла другая! Сманила от тебя! Чтобы да, так нет же ж! Нет, не судьба никому из нас быть счастливыми, а через что? Слушай сюда, это все через проклятие, да, через наше проклятие, я тебе точно говорю.

– Скорее всего, от настоящей женщины Уилл поимел больше приятности, чем от компьютерных отношений, – вздохнула я.

Бабуля списывала на «проклятие» любые неудачи. Парное молоко, принесенное с базара, дома вдруг оказалось скисшим – проклятие. Ребятенок плачет-заливается, часы остановились, мужчина ушел – обратно проклятие. Оно со школы управляло моей жизнью. Если я подхватывала вирус или двойку, то, конечно же, по вине проклятия.

Ни бабуля, ни мама никогда не объясняли мне, почему мы такие проклятые. И досталось ли нашей семье сильнее прочих? Ведь и у наших соседей ни у кого не было сильно больше ни витамина Цэ (сальцэ, пивцэ, винцэ, мясцэ), ни витамина Дэ (он же дэньги).

– Почему так? Мы что, сделали какой-то кошмар? – как-то давным-давно спросила я бабулю. Всем известно, что проклятие даром не дается, его нужно заслужить. Она отвела глаза. – Ну? – не унималась я. – Через почему оно нам?

– Через потому, что родились здесь. Одного этого с гаком хватит, – мутно ответила она.

Я подумала об Уилле и как чуть не добралась до Америки. Каким же реальным казался этот мираж! На глаза навернулись слезы. Бабуля посмотрела на меня и сказала:

– Жалко мне тебя, заинька, но не понятно, чего грустить из-за парня, которого ни разу не видела.

Я лишь улыбнулась, но объяснять ничего не стала. Она же никогда не сидела за компьютером, ни с кем не общалась по электронной почте. Ей не растолкуешь, что я бежала на работу, надеясь прочесть новое сообщение от Уилла, что он для меня был живее всех живых.

– Кушай, деточка, кушай. Покушаешь, и полегчает. Мельница сильна водою, а человек – едою.

Бабуля поставила на стол две дымящихся тарелки борща, каждая с ложечкой свежей сметаны и горсткой порубленной петрушки с нашего подоконника. Запах – как весной на соседской даче. Мы хлебали молча. Бабулин борщ и взаправду любое горе утешит.

На вопрос об Оле я призналась, что сама свела ее с мистером Хэрмоном, а тот даже поселил ее у себя.

– Она шибко изменилась, бабуль. По моей вине, но она теперь на себя не похожа. Ревнует по-черному, так что мистер Хэрмон попросил меня носить уродские широкие штаны и темные водолазки. Оля уже несколько месяцев на меня рычит ровно как собака.

– А ты пробовала поговорить с ней по душам?

– Пробовала. Но теперь у ней в душе только деньги.

– Попробуй еще раз, – посоветовала бабуля. – Может, она таки одумается.

Я кивнула.

Бабуля наклонила мою тарелку, чтобы я смогла зачерпнуть крайнюю ложку.

– Так что там у тебя со Станиславскими? – спросила она.

– Младший брат, он... нагрубил мне. А Влад его за меня стукнул, представляешь.

– Ты называешь этого бандита Владом?!

Я поспешила ее успокоить:

– Да нет. В смысле, обычно я никак его не называю.

Настал черед синеньких. Бабуля готовила – объеденье, а я так от нее и не научилась. А когда ее товарки меня за это стыдили, она заявляла, что я и без того сильно загружена. Стыдно признаться, но я ни разу в жизни не сварила макароны и не пожарила омлет. И как я буду обходиться без бабули?

Вечером в спальне я составила список.

1) Подобрать Владу невесту.

2) Предупредить американцев, чтобы не открывали двери проституткам.

3) Встретиться с Олей.

Ага, встретиться с Олей и что ей, на минуточку, сказать? Когда она заезжала в офис, я не раз и не два пыталась вызвать ее на разговор, правда, довольно давно не повторяла тех попыток, поскольку была под завязку занята в брачном агентстве. А может, я нарочно держалась от нее в стороне, чтобы и дальше себя обманывать, будто не потеряла подругу? Ладно, сделаю крайнюю попытку. Почему нет? Может, Оля оттает, когда поймет, как я за ней скучаю. Вдруг она стыдится, что продалась за деньги. Только Богу известно, как я себя корила, что поставила ее перед выбором. Мы обе, каждая по-своему, боролись за достойную жизнь, но мне хотелось верить, что при всей разнице в подходах еще есть способ не порвать нашу дружбу. Впервые от когда родилась я попробовала молиться. «Прошу тебя, Господи, не дай мне потерять еще и Олю».

                  * * * * *

На следующий день я предупредила мистера Хэрмона:

– Я собираюсь после работы зайти к Ольге. Если не хотите нарваться на сцену, вам лучше не торопиться домой.

Я переводила рабочие документы, отправляла факсы в головной офис в Хайфе, делала записи на встрече с контрагентами, втолковывала Вите и Вере, как пользоваться электронными таблицами, и носилась в порт на растаможивание груза, всю дорогу сочиняя, что скажу Оле.

Think-thought-thought. Tread-trod-trodden.

Только в конце рабочего дня я поймала себя на том, что почти не вспоминала об Уилле, и тогда поняла, что вчерашняя боль – такая острая и внезапная – на самом деле была от укола в самолюбие, а не в сердце.

От порта я пошла кружным путем по своим любимым улочкам. Мимо цветочниц, зазывавших: «Барышня, купите себе цветочки!», мимо бабушек, предлагавших горячие медовые булочки, мимо художников на пешеходной улице, продававших картины с изображениями нашего Оперного театра, Черного моря и голых женщин в причудливых позах. И наконец через пыльный двор недавно отреставрированного здания, на верхнем этаже которого располагалась съемная квартира мистера Хэрмона. Я поднялась по лестнице, поскольку в лифте кто-то помочился.

На звонок Оля мигом распахнула дверь – ждала-то не меня, а своего фирмового любовника. На ней был красный пеньюар, отделанный белым пухом. Она по-прежнему оставалась самой хорошенькой и изящной из всех моих знакомых, но глаза ее изменились. Стали жестче, холоднее, равнодушнее. Как костяшки на счетах.

– Обожди, накину халат, – бросила Оля и ушла, не пригласив меня войти, так что я осталась стоять в коридоре. Считай она меня своей подругой, непременно позвала бы на кухню выпить чайку. Никто в Одессе не оставит гостя на пороге. В каждой квартире наготове запасная пара тапочек, чтобы предложить гостю – пусть чувствует себя как дома, почти что членом семьи.

Я заглянула в гостиную, совсем не похожую на ту, что я видела когда-то давно. Мистеру Хэрмону нравились темные стены и черная кожаная мебель, Оля же предпочла розовые обои и красные плюшевые диванчики.

Bend-bent-bent. Bind-bound-bound. Break-broke-broken.

– Нам надо поговорить, – громко позвала я из прихожей, и эхо моего голоса разнеслось по просторным комнатам.

– Мне не о чем с тобой говорить, – отрезала Оля, вернувшись в потрепанном ситцевом халате, который, сдается мне, остался у нее с прежних времен.

– Оленька, Олюшка, ну ты что? Мы ведь столько лет так хорошо дружили, – сказала я как можно примирительней. – Помнишь, мы с бабулей что ни день нянчились с твоими детьми. И ты приходила к нам чаевничать. Бабуля говорит, что очень по тебе соскучилась.

Я увидела проблеск улыбки, но Оля тут же обратно нахмурилась.

– Может, объяснишь, за что ты на меня злишься? – спросила я, глядя на свои лодочки. Если она несчастна, то по моей вине. Я-то рассчитывала, что при ее аховом финансовом положении мистер Хэрмон станет неплохим решением проблем, хотя сама на такое не пошла бы.

– Представь, я  к тебе очень ревную.

– Но почему? Ты ведь лучше всех знаешь, как я целый год от него бегала!

– Ах, так по-твоему, ты для него слишком хороша?

– Нет же, Оленька, нет. – Увидев, что тема чувств для меня проигрышная, я сосредоточилась на финансовых доводах. – Ежу понятно, что мистер Хэрмон очень высоко тебя ценит. Только посмотри, как крепко он на тебя потратился: нанял няню, чтобы ты могла сколько хочешь рисовать, разрешил тебе на свой вкус отремонтировать его холостяцкую берлогу, полностью обновил твой гардероб. С тех пор как вы сошлись, у него не было других женщин. Поверь, я бы знала. Это же я веду всю бухгалтерию.

– Он через слово терендит, какая ты умная и забавная, – со вздохом сказала Оля и скрестила на груди руки, чем напомнила мне пятилетнего ребенка, которого не приняли играть в детском саду.

Значит, это мистер Хэрмон во всем виноват.

– Сдается мне, он не имел в виду ничего плохого, – запротестовала я. – Просто решил, что тебе про меня будет интересно, поскольку мы раньше... потому что мы с тобой дружим.

– Я устала с тобой соперничать, – холодно отрезала она. – Я-то знаю, какая ты шибко хитрая.

Пусть это и напоминало комплимент, но на самом деле таковым не являлось. В русском языке слово «хитрый» частенько соседствует со словом «еврей», даже книжка такая есть. И в этом контексте хитрость означает не живость ума, а, скорее, коварство.

Соперничать? Хитрая? Я не могла сообразить, что на это сделать или сказать. Оля пришла мне на помощь. Она протянула руку, открыла дверь и вытолкнула меня на лестничную площадку. Глаза, когда-то лучившиеся в мою сторону смехом и симпатией, теперь сверкали гневом. Халат на ней распахнулся, открыв взгляду кричащее красное неглиже и вздымавшуюся грудь. Оля с ухмылкой наблюдала, как я стою, опешив от удивления, и нервно мну пальцы, словно ищу опору, пока наша дружба рушится у меня на глазах.

– Что, замолчала свой поганый рот? Мне уже надоело с тобой мудохаться. Я сдыхаюсь от тебя, чего бы мне это ни стоило, чертова жидовка! – прошипела она и захлопнула дверь у меня перед носом.

Глава 7

Той ночью я не сомкнула глаз, снова и снова прокручивая в мыслях наши с Олей отношения. Как я могла так долго смотреть и не видеть? Я-то любила ее и верила, что это взаимно. У нас было столько общего. Общие балетные чешки, общие школьные уроки, общие симпатии среди мальчиков. Сколько раз я помогала ей с домашним заданием? Сколько часов просидела с ее детьми? Сколько тапочек и носочков бабуля для них связала? Я от первой встречи считала ее подругой. И только теперь, приглядевшись к прошлому, вдруг расчухала, что в самой школе Оля со мной почти не разговаривала. Мы общались только после занятий, без свидетелей, пока она списывала у меня уроки на бабулиной кухне. А после выпускного она и дальше забегала по вечерам, но не за дружбой, а просто чтобы покушать. И если я делилась с ней своими закавыками, Оля никогда мне не сострадала. А от ее советов было больше вреда, чем пользы. Так на мои жалобы за приставучего мистера Хэрмона что она сказала – «плати». Разве настоящая подруга такое присоветует? Почему же ж я раньше этого не замечала? Почему раньше не взяла глаза в руки? Слепая адиётка, вот я кто. В словах и поступках Оли то и дело проглядывал задний смысл, но я упрямо в ней не сомневалась. Верила ей, и точка. Адиётка.

Теперь-то я раскусила, почему бабуля отреклась от своей прежней веры – ее изнурили неоправдавшиеся надежды и потери. Потери, которые грохались на нее не через то, что она сказала или сделала, а через мутную червоточину в ее природе. Как же сообщить ей о нашей новой утрате?

Утром за завтраком я прикидывала, что делать дальше. Бабуля сидела в бледно-голубом халате, я уже надела серый деловой костюм и водолазку, прислушавшись к пожеланиям шефа. Мистер Хэрмон из Хайфы. Пусть узнает правду про свою марьяжницу. Да. Так мы с ней и сведем счеты. Она еще поплачет, когда «чертов жид» турнет ее коленом под пухлый зад. Представив, как Олюня окажется на улице без копейки в кармане, я приободрилась. Правда, только до тех пор, пока воображение не дорисовало троих детей, примостившихся рядом с ней на том же бордюре.

– У тебя усталый вид, заинька.

Я постаралась изобразить улыбку. Рассказать бабуле или дальше варить в себе? Мне шибко приспичило хоть кому-то поплакаться. Допив свой кофе, я описала вчерашнюю стычку.

– Вот через это тебе и надо уехать из Одессы, – покачала она головой. – Ты вот посмеялась, когда я просила тебя закадрить американца, но теперь-то сама видишь, почему я молюсь, чтобы ты встретила мужчину, который увезет тебя отсюда – из нашего мира нищеты и злобы. Я всю жизнь прожила среди двуличных людей вроде той же Оли, всю жизнь не знала, кому можно доверять. Не хочу для тебя такой же судьбы. Я от многого тебя ограждала, но не могу защитить от всего. И от всех. И я не всегда буду рядом с тобой...

– Ох, бабуля... – я обняла ее, прижавшись всем телом. Страшно подумать за жизнь, в которой ее не будет.

Впервые за долгое время мы с мистером Хэрмоном пили утренний кофе хором. И там, в переговорной, он между прочим спросил, как прошел вчерашний «визит». Я была готова выложить правду-матку во всех подробностях, пока не увидела его лица – его теплых глаз и нерешительной улыбки – и не поняла, что он, как и я совсем недавно, полон радужных надежд. Вспомнились все его подарки и то, как он считался с моими настроениями. Таки нет, я не смогла ему рассказать.

– Оли не было дома. Зайду к ней в другой раз.

– Умница, – похвалил он и неловко потрепал меня по руке.

Я укрылась в туалете, где смогла дать волю слезам.

                  * * * * *

Вечером я снова собрала американцев в бальном зале. На этот раз, обратно сославшись на переодетых провокаторш, предупредила, чтобы не открывали двери своих номеров красивым женщинам, если те вдруг неслучайно постучатся. А затем для пущей убедительности перечислила с десяток венерических заболеваний.

В контрах с Олей была и хорошая сторона – они мешали мне наперед бояться, что Влад придет на смотрины. Я не представляла, как мы станем искать ему жену. Да и нужна ли ему жена-то? Но даже прогнав все мысли об нем, я сразу почувствовала, когда он вошел в зал. Подняла взгляд, и наши глаза встретились. Сами понимаете, едва нарисовался весь из себя молодой и модно прикоцанный кадр, владеющий не только русским языком, но и «ролексом» с «мерседесом», наши сирены мигом на него нацелились. Но он взял курс прямиком ко мне. Я переводила беседу Алины, милой молодой разведенки, и Джима, физика из Невады. Влад, не мешая, молча встал рядом и понаблюдал.

– Ты такая сексуальная, когда говоришь по-английски, – сказал он, как только Алина с Джимом ушли танцевать. – Кстати, ты и по-русски говоришь сексуально, – добавил он с дерзкой улыбкой.

Я постаралась прикинуться, будто не услышала комплиментов, и спросила:

– Хотите, чтобы я представила вас кому-нибудь из девушек? Какую жену вы ищете?

– Умную, высокую, владеющую английским и ивритом, трудолюбивую и чертовски сексуальную, – с ходу перечислил он.

– А если серьезно? – поджала я губы.

– Я серьезно, – он взял меня за руку.

Я аж вздрогнула, сама не зная почему: то ли от волнения, то ли от испуга.

А может, от того, что голову потеряла. Разве не так же трепыхаются куры с отрубленными головами?

– Я здесь работаю, – прошипела я, вытягивая руку из цепкой хватки. – Вы точно моя тень! Приклеились насмерть. Таня, ты знакома с Владом? – позвала я одну из сирен, дожидавшихся своего часа.

Зная о его деньгах, она заискивающе улыбнулась. Я заметила, как Влад нахмурился. По правде, меня удивило, что он разозлился. Мне казалось, он любит внимание.

Таня побывала уже на пятнадцати соушлах и до сих пор не обзавелась женихом.

«Обычно у нас товар не залеживается», – говорила озадаченная Валентина Борисовна. Тем более такие красавицы с густыми каштановыми волосами до плеч, аккуратным носиком и пухлыми губами. Нельзя было не заметить Танину упругую грудь, не стесненную бюстгальтером, и темные напряженные соски, приподнимавшие белоснежную ткань блузки. Вот только запах она имела кошмарно удушливый, словно из пшикалки, в которую залили жидкость от комаров, когда духи кончились. (На нашем рынке такие подделки не редкость. Надпись «Шанель» на коробочке ничего не гарантирует.)

– Влад только что сказал, что любит танцевать, – солгала я.

Таня схватила его за руку и потянула на танцпол. Влад сердито посмотрел на меня, а я лучезарно улыбнулась. Партнерша прижалась к нему тесно-тесно, но он не спускал с меня холодного взгляда.

Валентина Борисовна заметила наши переглядывания.

– Осторожнее, Даша.

– Как от него избавиться? – спросила я.

Она улыбнулась.

– А ты уверена, что тебе этого хочется?

Начальница хорошо меня изучила. Мы с Владом так и играли в гляделки, пока он танцевал с Таней.

Временами я забывала все, что про него знала. Временами меня к нему тянуло, как привязанную. Он часто заходил в транспортную компанию без своих братьев, просто чтобы сказать мне «привет». Когда я притворялась рассерженной и спрашивала, что ему надо, он беззлобно шутил:

– Я ваша крыша, Дарья.

Это подразумевало защиту от остальной мафии, но еще убежище и отдых.

– Скорее, у вас крыша поехала, – однажды огрызнулась я.

Так говорят одесситы про сумасшедших, американцы сказали бы: свет горит, а в доме пусто.

Одесситы любят юмор. Безобидный, но далеко не плоский. Ведь когда английский язык однозначен, русский полон нюансов. Вот в английском имеется только одна форма обращения. В русском же каждый раз приходится выбирать между «вы» или «ты»: между формальным или неформальным, отстраненностью или дружелюбием, делом или потехой, безразличием или интересом, должностью или человеком. Чтобы да, так нет. Формальное обращение устанавливает дистанцию между собеседниками, а при переходе на неформальное словно бы приоткрывается фортка в заборе. Я держалась с Владом строго официально, во всяком случае, поначалу. Но он шутил и зубоскалил, пока однажды я не оговорилась и не сказала ему «ты». Он тогда заметно обрадовался – губы тронула лукавая улыбка, глаза потеплели, – и этого хватило, чтобы развернуть меня на старые рельсы, обратно в роль секретаря. Скрестив руки, я степенно произнесла:

– Мистера Хэрмона нет на месте. Я передам ему, что вы заходили.

И дальше я продолжала отталкивать Влада, а он продолжал возвращаться. Но рано или поздно он должен был сдаться и уйти, слинять насовсем, как все мужчины.

Песня закончилась и Влад вернулся.

– Довольна? – спросил он раздраженно.

– Я всего лишь выполняю свою работу.

– Танцуешь? – смягчился он.

– Танцую, – кивнула я.

Положив ладонь мне на талию, он повел меня танцевать, чего я прежде на соушлах никогда не делала. Заиграла песня Перси Следжа «Когда мужчина любит женщину». Как-то раз, еще на старой квартире, мы слушали  ее с Джейн, и подруга сказала, что эта композиция очень популярна в американских супермаркетах, поскольку под нее женщины теряют бдительность и совершают больше покупок. Таки да, обнимая Влада за плечи, я была готова купить все, что бы он ни продавал. Он сдвинул руки мне пониже поясницы, и, пока звучала мелодия, я позволила себе таять от удовольствия. А Влад смотрел мне в глаза и немножко улыбался.

Когда музыка стихла, я заметалась мыслью, изыскивая способ рассеять чары.

– Как себя чувствует ваш брат?

– Прекрасно... я полагаю. – Он так и не убрал ладони с моей талии.

Заинтригованная, я спросила:

– Полагаете? В смысле, не знаете?

– Я отправил его в Иркутск.

– Что?! Вы сослали брата в Сибирь? – воскликнула я.

– Эй! – возмутился он. – Иркутск – это сибирский Париж.

– Надеюсь, вы отправили его в такую даль не из-за меня.

– Мне не понравилось, как он с тобой говорил.

– Вы отправили брата за шесть часовых поясов, за тысячи километров отсюда лишь через то, что вам не понравилось, как он со мной говорил? Вас что, гэц укусил?

– Мне не понравилось, как он с тобой говорил, – упрямо повторил Влад и провел пальцем по моей щеке.

Чтобы да, так нет. Я уставилась на него с открытым ртом.

– Олег может и там нарубить бабок для семьи, – сказал Влад и поцеловал меня мучительно нежно.

– Нет, вы точно спятили. Вы же можете получить любую, – я обвела рукой наших красавиц. – Давайте, выбирайте.

– Я уже выбрал, – ответил он.

Я рыпнулась прочь, но далеко не ушла.

Валентина Борисовна подгребла меня взмахом руки.

– Вот видите, видите, – плакалась Катя, одна из самых привлекательных наших девушек. – Мик ухаживал за мной, а эта шлюха Ленка его увела.

– Да наплюй ты на них с высокой колокольни! Здесь каждая за себя! Раз он такой изменник, тебе без него даже лучше! – воскликнула Валентина Борисовна и приобняла Катю. – Посмотри, на этом пастбище пасется целое стадо быков! Иди и выбери себе чемпиона. А Даша тебе поможет.

Я оглядела зал – Влада уже не было. Блеск. Можно работать спокойно. Я попереводила для Кати, для Тани, для Иры, для Маши и для Наташи, а потом поплелась домой. Бабуля встретила меня на пороге и спросила, как прошел вечер. Я не стала ей докладывать про танец со старшим Станиславским. Зачем ее грузить голым вассером?

                  * * * * *

Утром бабуля сказала, что я какая-то задумчивая, и я постаралась улыбнуться.

– Все будет хорошо, заинька, – напутствовала она.

Я отправилась на работу по пересеченной трещинами и рытвинами пыльной асфальтовой дороге. На углу перед нашей конторой на перевернутом ведре сидела старушка в ярком шарфе, прикрывавшем мочки ушей. Она торговала семечками в газетных кульках и просила на пару копеек дороже, чем на базаре. Когда я вручила ей за кулечек целый доллар вместо жалких монеток, она очень обрадовалась. Бедные наши пенсионеры. Я по молодости не шибко разбиралась в доперестроечной жизни, поскольку бабуля всеми силами ограждала меня от ее неприглядных сторон: очередей за продуктами, внезапных исчезновений соседей и знакомых, тотальной слежки со стороны государства. Она мастерски сводила тогдашние кошмары к игре. Когда я приставала с расспросами, она, например, говорила: «Ша. Даже у берез есть глаза. Давай-ка посчитаем». И мы считали черные глазки, смотрящие в разные стороны с белой коры. Но все-таки, по-моему, перестройка и последовавший за ней развал СССР не улучшили нашим старикам жизнь. Теперь их месячной пенсии едва хватало на неделю.

До кучи преступность росла как на дрожжах, и беззащитные пенсионеры страдали в первую очередь. Я часто встречала пожилых женщин с заклеенными пластырем мочками. Хулиганы прямо на улице вырывали из ушей золотые серьги – реликвии, передававшиеся от матери к дочери. Прямо средь бела дня. Откуда только повылезла такая наглая жестокость?

Я прошла мимо охранника по коридору к своему рабочему столу, села и начала читать присланные из Хайфы факсы. Мистер Хэрмон под ручку с Олей прибыл в десять. День за днем он являлся все позже и позже. А она просиживала у нас в офисе все больше и больше времени. Мне постепенно надоедало его прикрывать. Оно мне надо, всю дорогу тащить воз за себя и за того мистера?!

– Дарья, перестать быть таким ленивым и пойти сделать нам кофе, – по-английски снизошла до меня Оля, стянув с моего стола коробок кнопок.

Мы первый раз встретились после того, как она выставила меня за дверь, и мне показалось, будто передо мной стоит незнакомка. Бессердечная, наглая незнакомка. И никакая она мне не подруга. И никогда ею не была. Раньше я старалась помириться с Олей, потому что чувствовала себя немножко виноватой, что вообще надумала свести ее с мистером Хэрмоном, что в мыслях держала ее за торговку своим телом. Но с меня хватит. Я ни к чему ее не принуждала. Она сама приняла решение. За все нужно платить? Вот пусть сама и платит!

– Знаешь, он ведь тоже еврей, – сказала я.

– Слушай сюда, ты, дырка от бублика, все мужики одинаковые – кишкомоты, которые подергают задницей и воображают себя чемпионами по траху.

Я смотрела на нее, онемев от удивления. И это вот ее я считала своей подругой?

– Нечего пялиться, принеси мне кофе! Быстро!

Я наклонила голову и ответила тоже по-русски:

– Слушаюсь, ваше величество.

– Она грубить. Дарья грубить, – протянула Оля капризным голоском, который, видимо, нравился мистеру Хэрмону.

На кухне кто-то уже успел сварить кофе. Но почти полный кофейник был еле теплым. Коварный ангел за левым плечом так и подзуживал, и я не смогла устоять. Война? Если Оля сама напрашивается, будет ей война. Я так просто не сдамся. Расстегнув босоножку, я взяла кофейник и зашагала в переговорную, где разместилась влюбленная парочка. Подойдя совсем близко, я нарочно споткнулась и опрокинула кофе Оле на колени. У-у-у, как она завопила, ожидая, что ошпарится!

– Ой, Ольга, – воскликнула я по-английски, помня про мистера Хэрмона, – я тебя обожгла, да? Какая же я неуклюжая! Ремешок у босоножки расстегнулся. Прости, пожалуйста!

– Сучка драная, – мелодично пропела она по-русски, точно так же имея в виду мистера Хэрмона. Воспользовавшись предложенным им носовым платком, стерла коричневые потеки с ног и белой кожаной мини-юбки. Убедившись, что ожогов нет, шеф отправился за уборщицей.

– Если еще раз прикажешь тебя обслужить, кофе будет горячим, – сказала я, наклоняясь и цепляя взгляд бывшей подруги. – Не смотри на меня, не говори со мной. Не бери ничего с моего стола – ни единой бумажной салфетки – и прекрати таскать мои сувениры от клиентов. Если не оставишь меня в покое, я все ему расскажу о твоих настоящих чувствах. О твоем антисемитизме.

– Стерва! У тебя кишка тонка. Я добьюсь, чтобы Дэвид тебя уволил!

– Уволит, прям щаз, разбежалась. Интересное тогда получится кино. Твой драгоценный Дэвид даже факса без меня не сумеет отправить, – припечатала я и запнулась. Потому что за всем этим цирком проглядела массивный бриллиант на Олином пальце.

                  * * * * *

После пяти я поплелась на вторую работу в «Совет да любовь». Прохожие косились на меня как на сумасшедшую и обходили стороной. Ой-вэй, на ходу я бубнила себе под нос те вопросы, которые весь день не давали мне покоя. Ну не адиёт ли мистер Хэрмон, раз вздумал жениться на хахальнице? Ну не адиётка ли я, раз не подумала за эту опасность? И что теперь рисуется у меня спереди? Неужели мистер Хэрмон действительно меня уволит? А не рассказать ли ему всю правду об Оле? Или он тогда кругом меня возненавидит?

Валентина Борисовна поджидала меня, сидя за столом. Черный костюм скрадывал сдобную фигуру, а коронный розовый жемчуг на шее не отвлекал внимания от декольте.

– Ах, Дашенька! Из-за этих несносных Станиславских я почти забыла о новой программе. Мы с компьютерщиком сами заполнили твой профиль, и вот какие вышли результаты, – она указала на экран.

Я села и невидяще уставилась в монитор.

– Который из них тебе больше нравится? – спросила начальница, кликая мышкой по разным фото. – Стив из Цинциннати? Билли из Остина? Пейтон из Нью-Гэмпшира? Нейт из Миннесоты? Джеймс из Сиэтла? Тристан из Сан-Франциско?

– Да без разницы, Валентина Борисовна. Давайте любого, – ответила я, закрывая глаза на слайд-шоу. – Постойте-ка! Вы сказали, Сан-Франциско? Джейн говорила, что ее парень из этого города.

– Да, Сан-Франциско, Калифорния. Звучит заманчиво, правда? Ты ведь прирожденная одесситка. Тебе нужно море. Вот почему Уилл никуда не годился. Где он там живет? В богом забытом степном городишке, вот где!

– Мне без разницы, кому писать. Все равно из компьютерных отношений ничего путного не выйдет.

– Даша, дорогая, ты достойна большего, достойного самого лучшего в этой жизни. Ты у нас девушка образованная, трудолюбивая и воспитанная. И обязательно найдешь свою любовь. Найдешь себе мужа и построишь семью. А для начала прочти-ка вот это. – Начальница вручила мне книгу под названием «Семь способов приманить счастье» авторства некоего, как утверждалось на обложке, «гуру психологии» из Чикаго. – Американцы всегда дают самые дельные советы.

В мои уши едва пролазили ее слова. Я валилась с ног и чувствовала себя разбитой и потерянной. Мистер Хэрмон примет на работу Олю, а меня уволит так же запросто, как прогонял компьютерщиков. Мы с бабулей обратно положим зубы на полку, и только я буду виновата, что проморгала солидный источник наших доходов. Я закусила губу, чтобы не разрыдаться. Именно Сан-Франциско мне и не хватало до полного счастья. Где наша не пропадала? Да везде уже пропадала.

Валентине Борисовне, похоже, не понравился мой смурной вид, потому что она со вздохом достала из сейфа и разлила по бокалам коньяк, припасенный на экстренный случай.

– За нас, – припечатала она стаканом о стакан. – Давай, милая, расскажи тете Вале все, как есть.

Этой фразой она разрешила мне отбросить формальности и дальше не обращаться к ней по отчеству. Возникло чувство, словно мы стали ближе, словно начальница разрушила барьер между нами, словно мы с нею теперь подруги.

Я глотнула коньяка и насладилась ароматным жжением в горле. А потом-таки рассказала про все, что со мной случилось. Все-все. Про каждую веху своего пути. Исходное соглашение с мистером Хэрмоном. Мои зубы. Его подкаты. Как он на меня в открытую полез. Как я нашла ему марьяжницу. Как подруга Оля превратилась из пушистой зайки в натуральную стерву. Как она таскала у меня вещи, и как я пыталась с нею поговорить. Как она мной раскомандовалась, и как я на это ответила полным кофейником. Как мистер Хэрмон подарил ей кольцо с бриллиантом. А напоследок рассказала о последней капле, переполнившей чашу моего терпения: о том, как Оля обозвала меня «жидовкой».

Тетя Валя всю дорогу не сводила с меня проницательных глаз. Она услышала все мои слова плюс то, для чего я слов не нашла, и, немножко помолчав, огласила свой вердикт:

– Ты поступила именно так, как поступила бы на твоем месте и я, да и вообще любая здравомыслящая женщина. Правильно это или нет, кто рассудит? Главное, тебе не в чем себя упрекнуть, дорогая. Совершенно не в чем. – Затем она с улыбкой добавила: – Фортель с кофе был великолепным. Возьму на вооружение. Хотела бы я посмотреть на твою Ольгу, когда ее испуг сменился яростью!

На душе потеплело от ее сочувствия, но я не сомневалась, что начальница, похвалившая и оправдавшая мою линию защиты и нападения, за свою жизнь прошла не по одной голове. Она как хамелеон меняла расцветку, приспосабливаясь к любой обстановке. Была убежденной коммунисткой, когда коммунисты держали власть, а теперь, обратно ради выгоды, прославляла демократию. Неизменными в ней оставались расчетливость и стремление ни за что не упустить свой гешефт. Да, Валентина Борисовна мне местами нравилась, но я не хотела быть такой же, как она. И близко не хотела.

Мне не хватило духу спросить, чтобы бы она сделала дальше на моем месте, но, к счастью, начальница сама озвучила классный тактический ход.

– Полагаю, у твоего Хэрмона есть взрослые дети. Тебе имеет смысл с ними связаться и поздравить с новоприобретенной мачехой. Наверняка эта новость очень их обрадует.

                  * * * * *

Тем же вечером тетя Валя мне позвонила и напомнила, что я забыла взять координаты Тристана. Под ее диктовку я записала его электронный адрес, хотя не собиралась с ним связываться.

– Обещай, что напишешь ему, – настаивала начальница. Я подумала, не винит ли она себя в моем незавидном положении и не пытается ли меня пристроить. – В исследовательских целях.

– Обещаю, – вздохнула я.

Свободного времени на работе вполне хватало, чтобы сочинить послание к Тристану, поскольку мистер Хэрмон опаздывал. Опять и снова. Я прошла в его кабинет, который был больше моего. И стол его был больше. И кресло. Включив компьютер шефа, я, недолго думая, уселась на его удобное место.

«Дорогой Тристан, спасибо, что обратились в «Совет да любовь». Мы рады, что вы выбрали нас, первое на Украине брачное агентство».

Перечитав набранный текст, я помотала головой. Да, слишком долго я рекламировала услуги тети Вали.

Все стерев, я начала по новой.

«Дорогой Тристан, почему вы не можете найти девушку дома?»

Наверное, не шибко разумно переть напролом, и я обратно нажала клавишу «Удалить».

«Меня зовут Дарья, я работаю секретарем...»

Секретарем? Ха! Переводчиком, специалистом по компьютерам, бухгалтером и финансовым махинатором, если быть до конца точной.

«...и с удовольствием хожу на пляж в свободное время».

Когда же ж я поимею свободное время?

Что бы еще написать?

Write-wrote-written.

Моя жизнь вдруг показалась смешной и ничтожной.

«Я люблю море...»

В мои мысли ворвался звонок телефона, они разбежались. И я через пустую голову ответила по прямой линии мистера Хэрмона. Из Хайфы ему звонил мистер Кесслер. Он скептически отнесся к сообщению, будто мистер Хэрмон пропадает на деловой встрече. Слишком часто мистеру Кесслеру доводилось слышать подобные отмазки. Обычно я говорила «он поехал в порт» или «он пошел к доктору». У меня не слишком хорошо получалось выдумывать правдоподобные причины отсутствия шефа. При моем уважении к мистеру Кесслеру мне было противно ему врать.

– Дарья, вы ведь известите меня, если Дэвиду потребуется замена?

Я ничего на это не ответила. Чтобы да, так нет. В Одессе не любят перемен. Как писал заграничный классик, «мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться». А вдруг незнакомое зло окажется еще хуже?

– Дарья? Вы хотите мне что-то сказать?

Я обратно ничего не ответила.

– Это все, что мне следует знать, – закруглился он и повесил трубку.

Через полчаса явился насвистывающий мистер Хэрмон в безоблачном настроении. Я нахмурилась на него, показывая свое неодобрение.

– Что с тобой? – спросил он. – И почему ты сидишь за моим столом?

– Раз я делаю вашу работу, то имею право занять ваш кабинет. Я уже не могу продолжать эти глупые игры. Мистер Кесслер постоянно звонит, а вы вечно отсутствуете. Это подозрительно. Когда я лгу, что вы на деловой встрече, можете не сомневаться, он тут же созванивается с Павлом и Юрием. И если их застает, понимает, что я соврала! Я не могу все время вас выгораживать.

– Ну, если таков твой настрой, возможно, тебе стоит уволиться.

 Ха, да он блефует!

– Может и стоит.

– В любом случае, – добавил шеф, – я собирался с тобой серьезно поговорить. Кесслер поставил на вид, что отчет за прошлый месяц поступил в головную контору с опозданием. Что скажешь в свое оправдание?

Так вот, значит, куда его понесло.  Обвинит меня в том, что вообще от меня не зависит. Потом уволит и примет на мое место свою ненаглядную Олю. Я вплотную подступила к мистеру Хэрмону, ткнула его пальцем в грудь и отчеканила:

– Давайте. Кое-что. Проясним. Моя обязанность кукарекать. И я исправно кукарекаю. А если после не рассветает, так меня за солнце винить нечего.

– О чем это ты, черт возьми? – воскликнул он.

– О том, что не я отвечаю за постоянные отключения электричества и за медленную доставку почты. Я и так работаю и за себя, и за вас. Но ничего не могу поделать, если документы не доходят до Хайфы вовремя.

Не зная, чем крыть, шеф слинял в переговорную. Я проверила электронную почту и обнаружила уже поступивший ответ от Тристана.

«Дорогая Дарья, я очень рад твоему письму. Я посмотрел твою фотографию на сайте. Ты красивая. И умная! Даже не верится, что ты говоришь на трех языках. Тебе следовало бы работать в ООН!»

«Ну хоть кто-то оценил меня по достоинству», – подумала я, стрельнув взглядом в сторону мистера Хэрмона.

«Я тоже люблю океан. Я живу недалеко от Сан-Франциско и стараюсь как можно чаще выбираться с палаткой на пляж. А еще мне нравятся пешие походы по национальному парку Йосемити. Это самое красивое место на планете, там фантастические тишина и покой. Невозможно не восхититься. С удовольствием показал бы тебе этот заповедник.

Наверное, я должен кое что рассказать о себе. Я учитель в школе. Преподаю естественные науки детям в возрасте от одиннадцати до четырнадцати лет. А еще я возглавляю отряд скаутов: на досуге обучаю мальчишек разным навыкам, например, как разбить палатку или как вести себя на охоте. Как видишь, мне очень нравится преподавать и нравятся дети».

Что ж, это огромный плюс в его пользу.

«Я никогда до сих пор не делал ничего подобного...»

Мистер Хэрмон вошел в свой кабинет и схватил со стола стопку папок.

– Таких упрямых женщин, как ты, я еще не встречал.

– Лбом стену не прошибешь, – пробурчала я себе под нос, но в том числе и для шефа. Иными словами, не связывайся с упрямцем. И сам не упрямься.

Пожалуй, пора убираться из этой конторы и даже из Одессы. По такому случаю Сан-Франциско неожиданно показался заманчивым вариантом. Я немедленно написала ответ.

Час спустя мистер Хэрмон вышел из переговорной и как ни в чем не бывало сказал:

– Знаешь, я тут подумал, что нашему офису требуются некоторые перемены. Я даже предположить не мог, что этот филиал просуществует дольше месяца, поэтому вопросы интерьера меня не занимали. Но прошло уже больше года, а мы все еще держимся на плаву. Как посмотришь на то, чтобы добавить немного картин?

– Хорошо, – кивнула я и сделала новую пометку в списке хозяйственных дел. – Я этим займусь.

– Нет, нет, тебе же некогда. Я сам.

Следовало сразу сообразить, что мистер Хэрмон что-то прячет в рукаве своего пиджака от «Гуччи». Он же никогда не вызывался делать дополнительную работу. Он и от положенной-то работы филонил всеми силами.

На следующий день я шагала к своему столу по коридору, все стены которого были увешаны картинами. Брызги желтого на черных пятнах имели табличку «Синяк». Полотно, равномерно закрашенное голубой краской, называлось «Небо». Даже не глядя на подпись художника, я знала, кто сотворил эти постмодернистские шедевры. Оля. На карточках, воткнутых между холстом и рамой, значились цены. Сто долларов, семьдесят пять, сто пятьдесят. Неслабые запросы для страны, где люди получают в среднем по тридцать баксов в месяц.

У нас не говорят «последняя соломинка». Которая будто бы ломает спину верблюда. Никто же не держит дома верблюдов, так чего за них говорить? Мы употребляем оборот «последняя капля». Подразумевая ту каплю, которая переполняет чашу терпения. А чаша терпения есть у каждого. Так вот, в моем случае последней каплей стала повешенная напротив моего стола картина размером метр на метр, на которой был изображен высокий красный каблук, втаптывающий что-то червеобразное в землю. Да то ж меня, но нарисованную в виде сигаретного окурка, – опознала я, приглядевшись. «Внезапная смерть». Всего-навсего двадцать долларов. Вот ведь дрянь! И ее хахаль ничем не лучше. Как он мог такое допустить? Я отправилась на кухню, чтобы не видеть этой кошмарной мазни. Там тоже висели полотна, тоже бездарные и убогие, но, по крайней мере, без карикатур на меня. Я ждала мистера Хэрмона. Чаша моего терпения вконец переполнилась.

В десять часов он явился с улыбкой на лице.

– Ну, как тебе? Согласись, эти картины чудесно оживляют помещение, да?

– А вы видели мой портрет? – Я схватила шефа за галстук и потащила по коридору в приемную, где указала на оскорбительную шпильку.

Он прищурился.

– Но это не ты.

– Не травите баланду, – отрезала я, вспомнив морской загиб, подслушанный у одного из наших судовых капитанов. – Снимите это художество.

– Ольга подумала, что это полотно тебе понравится больше прочих, и настояла, чтобы его повесили перед твоим столом.

– Сразу видно, что она подумала.

– Тут нет ничего особенного, – отмахнулся он.

– Вам легко говорить, не вас же в виде окурка плющит под ее каблуком. Хотя, судя по вашему поведению, как раз вам там самое место.

– Хватит! Картина останется там, где висит, – рявкнул он, ушел в переговорную и захлопнул за собой дверь.

Да чтоб он сдох! Я огляделась вокруг. Мама дорогая! Меня взяли в кольцо фотографии этой сучки с ее бульдогом и ее живописные испражнения. Я застонала. Ну за что мне сплошная головная боль?

Через пару минут позвонила дочь Хэрмона, Мелинда. Я взглянула на дешевую «Внезапную смерть» и без колебаний ответила:

– Да, ваш отец здесь, сейчас соединю. Но позвольте мне сначала вас поздравить...

Я была в таком бешенстве, что не думала о последствиях. А просто хотела пырнуть его побольнее.

– С чем поздравить? – спросила Мелинда.

– О, дорогая, а разве отец еще не сообщил вам о своей помолвке?

Тут она начала голосить, и я прокричала:

– Хэрмон, это вас.

Мое к нему уважение давно разбилось вдребезги на две половинки: «мистер» и «Хэрмон». Но я изо всех сил соединяла их обеими руками.  А сегодня мои руки опустились и я впервые обратилась к нему без уважительной приставки «мистер». Впервые ушла из конторы до окончания рабочего дня. И впервые пробила кулаком произведение искусства.

                  * * * * *

На следующий день, идя на работу, я не волновалась. Я знала, что Хэрмон не заговорит со мной ни о дочери, ни о злосчастной картине – он ненавидел ссоры даже больше, чем моя бабуля ненавидела пыль. Но я также знала, что наши с ним дни сочтены и своей дурацкой выходкой я сама же ж и запустила обратный отсчет.

Йокаламене! Впервые с того дня, когда Хэрмон завалил меня на стол, он пришел раньше меня. И даже сварил кофе. Я оценила этот жест, тем более что по правилам вежливости из нас двоих именно мне следовало сделать первый шаг к примирению. Шеф поставил на поднос кофейник, чашки, шотландское печенье и сахарницу. Потом отнес все это в переговорную и уселся во главе стола. Я села справа.

Разлив кофе по чашкам, я ждала, когда он заговорит.

– Я не сержусь на тебя за то, что ты сообщила Мелинде о моем обручении с Ольгой. Кстати, прости, что тебе я об этом не рассказал. Хотя, похоже, ты узнала новость даже раньше меня.

– Я видела кольцо.

Именно этого я всю дорогу хотела: чтобы Хэрмон переключился с меня на кого другую. Тогда через что я сейчас такая несчастная? Через гавканье Оли? Через то, что она никогда не была мне подругой? Через то, что завидую, раз она выходит замуж, а я никак?

– Спасибо, что познакомила меня с Ольгой. Я рад заботиться о ней и о ее детях. – Шеф изучал свою белую фарфоровую чашку, привезенную из Франции. – Тебе со мной пришлось нелегко. Особенно вначале. Прости меня. За все.

Я не нашлась, что на это ответить. Никогда не ждала от него извинений. Никогда не думала, будто он испытывает к Оле настоящие чувства.

Хэрмон продолжил:

– Я хочу, чтобы ты знала, насчет тех слов...

«Безусловно, спать со мной – лучшая составляющая этой работы». Памятная фраза повисла в воздухе.

– На самом деле я не такой. До этого я никогда никому не говорил ничего подобного... Просто в свой первый вечер в Одессе я встретил одного типа, Скелтона, и он сказал...

Я застонала. Только не Скелтон. Кто угодно, только не он!

Теперь все встало на свои места. Одесса – большая деревня. Тут все друг друга знают. И как в каждой деревне, имеется свое чмо. Наше чмо – тот самый Скелтон, громогласный и краснолицый рыжий жлоб, владелец ресторана «Текс-Мекс», в котором отирались все, кто хоть сколько-то при деньгах: миссионеры, бандиты, мореманы, мажоры. Не сомневайтесь, он открыл ресторан лишь за тем, чтобы клеить бедных официанток и пьяных клиенток. По пятницам он устраивал «Ночь мисс “Текс-Мекс”» с конкурсом красоты среди посетительниц. К нам Скелтон явился с техасщины, чтобы самолично сплясать на могиле Советского Союза. Таки да, женщины спали с ним, нацелившись на дальнейшую свадьбу. Но такое происходит повсюду.

– Как вы могли поверить Скелтону? – завопила я.

– Ну как… Не знаю. Я только приехал и в первый же вечер встретил его в казино. Он показался мне компанейским малым и вроде как разбирался в том, что здесь и как делается.

«Казино»! Это такое одесское название для борделя.

Воображаю себе это кино. Два пьяных мужика глазеют на стриптизерш, которые крутятся на шестах под грохот русского рока. Хэрмон – потерянный нульсон в смазке, прибабахнутый Одессой. Он не владеет языком, а значит, не может ни прочесть уличные вывески, ни разобрать меню, ни чего-нибудь заказать или попросить. И рядом крутой Скелтон – тертый калач, который рад-радехонек поделиться опытом, надавать новому приятелю отвратных советов, залить ему глаза выпивкой и внушить в корне неверные представления об Одессе и об ее жителях. Так и вижу, как Скелтон влечивает Хэрмону, мол, все женщины здесь легкодоступны и горят желанием совмещать работу и удовольствие. Мол, в этом городе можно получить все, что пожелаешь, и без особых усилий.

– Как бы там ни было, он сказал...

– Поверить не могу, что вы послушали Скелтона, – не унималась я. – Он же явный идиот. И вы идиот!

– Да, я знаю.

– То, что вы поступали по указке Скелтона, не служит вам оправданием. Человек вашего положения... То, что вы сделали...

Нет, в его заграничную голову не влезет, каково это – одновременно бояться и идти на работу, и лишиться ее. Стоит ли ему дальше разжевывать? Я покачала головой.

– Я все осознал и не пытаюсь оправдываться, а лишь хочу сказать, что в начале я в тебе ошибался. Точка. После того инцидента в этой самой комнате я счел за лучшее установить между нами дистанцию, чтобы хоть этим выразить, как я сожалею о своей безобразной выходке. Поэтому-то я и не спешил в контору или приходил сюда с твоей подругой. Так я давал тебе понять, что здесь ты в безопасности и можешь спокойно работать.

– Вы клоните к тому, что начали встречаться с Ольгой из-за меня?

– Да, так и есть. – Хэрмон смотрел в окно, словно выискивал ответы на пыльной улице Советской армии. – Я считал, что тебе этого хочется, раз ты сама привела ее ко мне. Но теперь...

Мне было в лом слушать, как сильно он влюблен.

– Мои поздравления и наилучшие пожелания вам обоим, – перебила я. Слова крепче коньяка обожгли рот. Хэрмон взглянул на меня, оторвавшись от кофе, и я продолжила: – Вы тоже меня, пожалуйста, простите. За то, что ввела в курс дела вашу дочь.

– Придется поехать в Хайфу, чтобы ее успокоить, – вздохнул он.

– Я уже заказала билет.

– Я знаю, что всегда могу на тебя положиться.

Когда Хэрмон легонько пожимал мне руку, вдруг показалось, будто кто-то сдавил мое сердце.

Глава 8

Из мутных дней выбился в поганые день неожиданных визитов. С утра пораньше в дверь без остановки вошла дочь Хэрмона и шагала прямо, пока не уперлась в мой стол. Пухленькая такая панкушка – сплошная ершистость и озлобленность на мир в черном мешковатом прикиде и с зеленым ирокезом на голове. Мне не нравилось, что она отзывалась об Одессе как о «богом забытой дыре», куда сослали ее отца. Наша Одесса – один из красивейших городов мира. Это общеизвестно.

Мелинда с интервалом в несколько месяцев приезжала на недельку погостить к отцу и каждый раз хамила всем, кому ни попадя.

– Эй, разве мой приезд тебя не удивил? – подала она голос.

– Не особенно. – Я обратно уткнулась в отчет по логистике.

– Принеси мне эспрессо, – скомандовала она.

Ха! Еще одна желающая, чтобы я подавала ей кофе.

– Кухня прямо по коридору. У нас тут самообслуживание.

– Встань и принеси мне эспрессо, я сказала!

Подняв глаза, я увидела, что пороге стоит наш директор, мистер Кесслер, и молча наблюдает за Мелиндой. После того телефонного разговора, когда он расспрашивал про Хэрмона, его приезд не должен был стать неожиданным, но я все равно удивилась. На иврите, из-за резкого тона вдруг показавшемся мне грубым и гортанным, мистер Кесслер рявкнул:

– Мне не нравится, как ты разговариваешь с Дарьей. Еще одно слово, и охрана тебя выведет.

Мелинда открыла было рот и тут же его закрыла, словно крупный черноморский карп.

– Подожди отца в его кабинете, – разрешил директор.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Кофе желаете?

Еж ты ж господи ж, мне бы чашечка точно не помешала.

Мистер Кесслер кивнул.

Когда я вернулась с подносом, он рассматривал картины в переговорной.

– Самая бездарная пародия на искусство из всех, что я видел. Кто додумался развесить по офису это фуфло?

Фуфло. Меткое определение. Я кивнула, радуясь нашему единодушию по этому вопросу.

– Мистер Хэрмон просто поддерживает местных художников, – пробормотала я.

Директор сел, а я принесла из кабинета документы и разложила перед ним.

– Минус ведения тройной бухгалтерии на разных языках в том, что на это тратится очень много времени, но плюс в том, что ни бандиты, ни госслужащие не умеют читать на иврите, – с улыбкой сказала я.

– Мне говорили, что местная мафия даже хлеще нью-йоркской. Вы с ними проблем не имели?

Лично или по работе? Здесь или в брачном агентстве?

– Нет. Они не слишком дорого берут, зато скинхеды держатся от нас подальше. После того как местная мафия стала нас крышевать, в офис почти перестали звонить с угрозами или с сообщениями о подложенных бомбах. Так что эти деньги тратятся не впустую.

Мистер Кесслер глянул на часы и кашлянул.

– Знаю, это щекотливая тема, но самое время поговорить о Дэвиде.

Я-то ждала, что Хэрмон скоро придет – он уже на час задерживался. А дождалась, что мне обратно приходится его прикрывать. Я заскрежетала зубами, но тут же вспомнила, как он со мною панькался. Ладно, долг платежом красен. Поэтому я принялась осторожно выстеливать соломенными словами место под падение:

– Ну… в последнее время мистер Хэрмон слегка… рассеян. Но он ведь только-только обручился, так что следует войти в его положение.

Директор явно удивился и новости, и тому, что я вдруг защищаю своего непутевого начальника. Возможно, Хэрмону на пользу сыграла предстоящая свадьба. Каждому же ж хочется верить в «и жили они долго и счастливо». А может, мистер Кесслер вспомнил, какую позицию я недавно занимала относительно Хэрмона, и решил, что если даже я к нему смягчилась, не такой уж он и пропащий.

Хэрмон, как всегда, явился вместе с Олей. Не увидев меня на рабочем месте, она не преминула заметить:

– Дарья плохо работать. Я хорошо работать. Она плохой. Она идти, я быть здесь.

Я закатила глаза. Ежедневные уроки не смогли сдвинуть Олин английский с уровня столь же примитивного, как и социалистическая архитектура. Таки не в коня корм! Зато ее нищенский словарный запас не позволял ей внятно претендовать на мое место.

Не заметив в переговорной наш тет-на-тет с мистером Кесслером, сладкая парочка направилась в кабинет Хэрмона, где их поджидала разъяренная Мелинда.

– Папа, как ты можешь жениться на этой проститутке?

Я даже позавидовала, что Оля не поняла, что та о ней сказала. Меня дочь Хэрмона тоже называла проституткой, и не раз, и ничего приятного в этом не было. Раздался глухой удар и сдавленный вскрик Хэрмона – небось она на него кинулась. Не стану винить Мелинду за стремление сохранить источник всех благ в единоличном пользовании.

– Полагаю, пытаться сбежать уже поздно, – едко заметил мистер Кесслер и закрыл дверь переговорной, что почти не приглушило воплей.

– Я же объяснял тебе по телефону, милая, что полюбил Ольгу, – старался быть услышанным Хэрмон.

– Как ты мог подарить вот этой корове кольцо с камнем крупнее, чем у мамы? Ты просто грязный старикашка!

– Ольга делает меня счастливым. Разве ты не желаешь мне счастья?

– Не-е-ет, – прорыдала Мелинда.

Что больше всего меня удивило, так это Олино молчание от начала разборки. Я-то думала, она тоже разревется, но она лишь твердо сказала:

– Я идти. Вы поговорить.

Ее неожиданное достоинство только напомнило мне, насколько жалка моя собственная роль в этой похабной пьеске.

– Как думаешь, долго нам здесь торчать? – поинтересовался мистер Кесслер.

Я пожала плечами. Ему-то что? Он может слинять в любой момент. Это я тут насмерть застряла. Кожа горела, тоска разъедала душу, бесконечные дни тянулись и тянулись. Горблюсь в окне, плавлю лбом стекло окошечное. Мама дорогая, как же ж я устала. Устала от бедности. Устала от интриг. Устала лавировать. Устала вкалывать на двух работах, почти не видя бабулю. Устала постоянно внушать себе, как мне свезло, что у меня хорошая квартира и лавэшное занятие. Усталость задавила во мне даже надежду на счастье. В стеклах дождинки серые свылись. Ой-вей, мне все шибче хотелось на кого-то опереться, на кого-то сильного, способного меня поддержать и защитить. Все шибче хотелось жить там, где законы пишутся не бандитами и не в интересах бандитов, где полиция, учителя и врачи не берут взяток, где люди относятся друг другу с добротой и уважением. Существует ли где-то на земле такое райское место?

Судя по весточкам от Тристана из Калифорнии, таки существует. Его письма убеждали меня, что его мир благожелательней и ласковее моего.

«Сегодня по пути на работу спустило колесо. Первая же проезжающая мимо машина остановилась, и водитель мне помог. Именно из-за таких мелочей я и счастлив жить там, где живу. Но, готов поспорить, в твоем городе тоже есть хорошие люди. Люди ведь везде одинаковые, правда?»

«На выходные поехал в Йосемитский нацыональный парк. Я тебе о нем еще не рассказывал? Там растут самые большие деревья на планете Земля – секвойи. Их стволы такие толстые, что давным-давно кто-то прорубил в одном дереве отверстие, через которое теперь могут проезжать машины. Секвойи такие высокие, что наверняка достают до небес».

Мне нравилось воображать такие высокие деревья, что их верхние веточки щекочут богу пятки. Но я, конечно, не купилась на байку, будто через ствол дерева прорублен тоннель для машин – это уж ни в какие ворота не лезет.

Поначалу Тристан писал юморные и поверхностные письма. Но со временем его тон изменился.

«Сегодня провел в парке прекрасный день. Свежий запах листвы, пробивающийся через кроны свет… но я мог думать только о тебе. Ты очень много для меня значиш».

«Мне сорок лет. Все мои друзья уже женаты. Каждый день они возвращаются домой к своим женам и детям. Я хочу, как и они, с кем-то разделить свою жизнь...»

Чтоб вы знали, Тристан через свои откровения мало-помалу становился мне дорог. Я ему уже на полном серьезе писала, что всегда с нетерпением жду его писем, что они мне работать и жить помогают и что мы с ним, кажется, хотим одного и того же: любви, товарищества, семьи. Я даже спросила, а хочет ли он детей, но, нажав на кнопку «Отправить», тут же об этом пожалела и заметалась отменить отправку, однако сообщение уже ушло.

Наверное, Тристан подумает, что я слишком тороплю события? А вдруг он больше никогда мне не напишет? Я дергалась проверить почту чуть не каждые полторы минуты, не теряя надежды. Понимала, что это у меня крышу немножко сносит, но не могла перестать. Не могла сосредоточиться ни на чем другом. Когда ответ таки пришел, по телу прокатилась волна облегчения.

«Дорогая Дарья, я очень хочу иметь семью и детей, особенно маленькую дочку, похожую на тебя. С любовью, Тристан».

Это его письмо я даже распечатала на принтере, чтобы повсюду иметь при себе заветные слова.

                  * * * * *

Тем временем Владлен Станиславский напирал все шибче и шибче. Взял себе в моду отправлять мне на работу цветы. Хэрмон жаловался, что у него на них аллергия, и я передаривала букеты Вите и Вере. Еще Влад присылал шоколадки – их я отдавала старушке, просящей на улице милостыню. Потом в ход пошли драгоценности. При виде в зеркале своего отражение с пятикаратным изумрудом на шее пришлось себе напомнить, что для бандита голдяки и брюлики не ценнее, чем, к примеру, жвачка для нормального человека. Я передарила браслет с рубинами тете Вале, а изумрудную подвеску бабуле.

Влад засовывал записки под мою клавиатуру и между папок, и в течение дня я неожиданно их находила. Он цитировал из Пушкина: 

Я помню море пред грозою:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами!

Эти записки я почему-то сберегала под подушкой.

                  * * * * *

Тристан писал:

«Для меня самое важное – завести жену и детей. Больше всего на свете я хочу иметь семью. Мне не нужны большие деньги или дорогая машина. Моя мечта простая – я хочу любить и быть любимым женой и детьми. Может быть, для таких разговоров еще слишком рано? Мне следовало подождать?» 

Я ответила, что мечтаю ровно о том же. Мне хотелось иметь собственный дом и детей – а какой женщине этого не хочется? Перед тем как нажать кнопку «Отправить», я секундочку поколебалась, думая про Влада. Хотя я никогда не скажу этого вслух, он мне нравился. Очень нравился. Умный и красивый, и рядом с ним я чувствовала себя такой… живой. «Воодушевленной», как сказала бы Джейн. Но Влад часто надолго исчезал, а все его деньги грязные, как улицы Одессы. А уж такого отца врагу не пожелаешь. И чтобы построить жизнь, в которой нет места телохранителям и мешкам для трупов, разум подсказывал выбрать Тристана, учителя из Калифорнии.

Я отправила письмо.

«Не то чтобы в мешках для трупов не было своей изюминки», – прикидывала я, горбясь за столом над квартальным отчетом и краем уха слушая, как Хэрмон в коридоре припер кого-то к стенке и старается вжучить за валюту одно из Олиных художеств. Иногда меня так и подмывало пожалиться Владу, чтобы он с ними разобрался. Я нарисовала себе Олину посиневшую кожу, выпученные глаза и темные цяточки на горле, оставшиеся от душивших ее пальцев, рядом представила проломленный лопатой череп Хэрмона. Картина показалась мне небезынтересной. Но я пока ни разу не грузила Влада своими проблемами по работе, хотя в иные дни мне очень хотелось с ним поделиться. Особенно сегодня.

Когда Хэрмон вернулся в офис, разобравшись с Мелиндой, Олей и мистером Кесслером, он твердо сказал мне:

– Нам надо поговорить.

Есть ли еще какие-нибудь три слова, способные так напугать?

Я сложила руки на груди и приготовилась слушать.

– Дарья, мне нелегко об этом говорить, но Ольга хочет получить твое место.

Он закрыл глаза, словно предвидя, как сейчас хлынут на его кудрявую голову потоки моего гнева.

– Я готова это обсудить, – спокойно ответила я и взяла курс на переговорную.

Я давно знала, что этот день рано или поздно настанет, и имела время к нему подготовиться. Хэрмон последовал за мной в кильватере и плюхнулся в свое черное кожаное кресло во главе стола. Я устроилась напротив.

– Когда я сказал Кесслеру, что ты намерена пойти в аспирантуру, он распорядился выдать тебе премию в размере шестимесячного оклада.

За такие ласки хамуру чистят! Я мило улыбнулась. Конечно же, шеф подал мое увольнение, будто бы по моему собственному желанию. И если этот гусь лапчатый озвучил компенсацию как оклад за шесть месяцев, сдается мне, мистер Кесслер расщедрился на все девять. Надо бы внести ясность.

– Шесть недель, – начала я формулировать свое встречное предложение. – Даю вам шесть недель испытательного срока с этой женщиной в приемной. Если успешно сработаетесь и будете ею довольны, я отдам свою премию вам. Типа, свадебный подарок от вашей свахи.

– Договорились! – радостно кивнул Хэрмон, в уме уже пряча мои деньги в свой кошелек.

– Если же через шесть недель вы убедитесь, что без меня не справляетесь, то я, так и быть, вернусь. Но тогда вы удвоите мне зарплату. И запретите Ольге появляться в офисе.

– Двойной оклад или ничего? Годится, можешь идти, – согласился Хэрмон и протянул мне руку.

Я пожала ее и, не отпуская, спросила:

– Так вот сразу? Вы ведь даже почту открыть без меня не сможете. Кто будет договариваться со Станиславскими? Кто сотрет из истории вашего интернет-браузера порносайты перед приездом аудиторов из Хайфы?

– Так это ты стирала? – удивился он, явно впечатленный.

– А вы думали, кто о вас позаботился, когда из адресов пропала ссылка на «Грудастых цыпочек»? Конечно, это была я. Кстати, а вдруг Ольга, познакомившись с Владом Станиславским, решит обменять вас на модель поновее и покруче?

– Она никогда так не поступит, – отрезал Хэрмон. – Она мне преданна.

Но мне таки удалось посеять в его душе зерно сомнения.

– Вы не знаете ее так, как знаю я, – желчно выплюнула я.

Он посмотрел мне в глаза, все еще держа меня за руку. Имел ли он за пазухой что-то еще мне сказать? Мы стояли так и молчали, кажется, несколько минут. Я выдерживала его взгляд, чувствовала тепло его ладони и думала за свое крайнее слово. А не выложить ли лошаре Хэрмону всю правду об его лялечке? Момент казался самым подходящим. Но скорее всего он мне не поверит. Или поверит и на меня же ж и разозлится. Поэтому я сказала только:

– Возьму шесть недель отпуска, а там поглядим.

– Ты чертовски самоуверенна, – проворчал шеф и отпустил мою руку.

– Я вам нужна.

Я бы никогда не призналась, что, возможно – ну, не исключено, – он мне тоже немножко нужен.

– Уже нет. Теперь у меня есть Ольга.

Неужели я приняла желаемое за действительное, или его голос и взаправду дрогнул?

– Хотите, чтобы я ее обучила?

– Нет, она сказала, что ты и так уже достаточно ей помогла.

Я посмотрела ему в глаза.

– Значит, до свидания. Счастливо оставаться.

                  * * * * *

В транспортной компании у меня не имелось личных вещей. Я только заглянула под клавиатуру и перебрала бумаги на столе, проверяя, не воткнута ли где незамеченная записка от Влада. Довольный Хэрмон со мною попрощался. Я, не тратя на него лишних слов, ответила сердитым взглядом, вышла из офиса и отправилась в «Совет да любовь».

Услышав, что теперь я целиком и полностью в ее распоряжении, тетя Валя ужасно обрадовалась.

– Потеря этого дурака – моя находка! По крайней мере на шесть недель. Только посмотри, какая ты бледненькая! Ты взвалила на себя слишком много работы.

Таки да, теперь работы поубавится. И получится проводить больше времени с бабулей. Я подумала об Оле, Вите и Вере. Как же ж мне свезло, что не нужно дальше соваться в это змеиное гнездо!

Пока я просматривала счета от поставщиков еды и алкоголя, тетя Валя расширяла список моих дел.

– Раз теперь ты работаешь на меня полный день, добавлю-ка я в расписание вечерний чай по средам и обзорную экскурсию по городу по четвергам. И то, и другое на тебе. Еще нужно создать новые разделы на нашем сайте: «Часто задаваемые вопросы» и «Советы по поиску любви на всю жизнь». И хорошо бы разместить фотографии счастливых пар на страничку с историями успешных знакомств…

Ее монолог прервала трель телефона.

– Алло, – ответила начальница, послушала и протянула мне трубку. – Это тебя.

Ну кто бы сомневался – Хэрмон.

– Дарья, ты должна мне помочь. Компьютер завис, и я не знаю, что с ним делать.

– Выключите его из розетки и снова включите.

– О, точно. Сработало. Следовало бы самому догадаться. Что новенького?

– Имеете в виду, что нового произошло за тот час, что мы с вами не виделись? – подколола я бывшего шефа, глянув на инкрустированные перламутром часы, которые он подарил мне после шести месяцев работы в фирме. – Да ничего особенного.

Хэрмон кашлянул.

– Что ж, хорошо. Пока.

Я повесила трубку.

– Что, уже соскучился? – поинтересовалась тетя Валя.

– Проблемы с компьютером.

– А… Так вот, я говорила, что ты можешь взять интервью у пар…

Телефон обратно зазвонил. Тот же Хэрмон.

– Пришел Владлен Станиславский и очень расстроился, что не застал тебя. Спрашивает, почему тебя нет на месте. Как сказать по-русски: «Ее не уволили»?

– Но вы же меня уволили.

– У Ольги только испытательный срок!

– Слушайте, не годится названивать сюда каждые десять минут. Это непрофессионально. Пусть Ольга сама с ним разберется. Откуда вы вообще взяли этот номер?

На Украине нет всеобъемлющих телефонных справочников вроде американских «желтых страниц». Хэрмон, однако, умел добывать информацию, когда приспичивало.

Я обратно повесила трубку и извинилась перед тетей Валей.

Десять минут спустя под окном припарковался дорогой седан.

– А я-то думала, что заиметь тебя сюда на полный день – это хорошая идея, – пошутила начальница. По крайней мере, я понадеялась, что это шутка.

Влад ворвался в кабинет и с порога спросил:

– Что с тобой случилось? Из Хэрмона не получилось ничего вытянуть. Этот идиот двух слов связать не может.

Ха! Непуганый Хэрмон всегда имел что сказать, просто Влад стопудово вгонял его в мандраж. Я пригласила нашу крышу сесть и вкратце изложила историю моего увольнения.

– Хочешь, велю ему принять тебя обратно? – предложил Влад.

– Ни в коем случае. Я сама за себя порешаю.

– Эй, ты же знаешь, опираться на кого-то вполне нормально. Смотри, какие у меня широкие плечи.

Я закусила губу. Таки да, я заметила его плечи, когда мы танцевали.

– Так как, погуляем после работы? – попросил он.

Тетя Валя коршуном следила за нами, так что я согласилась, лишь бы он быстрее ушел.

– Она сказала «да»! – по дороге к двери Влад подмигнул моей начальнице и слегка прищурился. Должно быть, заметил на ее руке браслет, который подарил мне. Рубины отлично смотрелись с ее черным свитером из ангорской шерсти.

– Итак, вы говорили, на наш сайт нужно поместить часто задаваемые вопросы, советы про любовь и истории успешных знакомств, – затерендела я, не давая тете Вале спросить за Влада.

– И рекламное описание чая по средам и обзорной экскурсии по четвергам. Еще нужно провести собеседования с двумя переводчицами – предыдущие опять уволились, чтобы выскочить замуж. В голове не укладывается, что за дела: я плачу этим фифам за перевод для клиенток, а они отбирают подходящих парней для себя и оставляют ни с чем девушек, которым должны помогать! Получается, я им подношу на блюдечке с голубой каемочкой возможность подать заявление на грин-карту да еще за это и приплачиваю. Умереть не встать!

Она продолжила распинаться о неблагодарной молодежи, а я откинулась на спинку стула и расслабилась, радуясь, что тему Влада проехали. Но тут начальница  усмехнулась и сказала:

– Вот уж не думала, что заиметь тебя целиком и полностью будет так интересно. Собираешься на свидание с Владленом Станиславским?

– Не на свидание, а просто на прогулку. Он приглашал меня в рестораны и в оперу, но мне, спасибо, не надо такого счастья.

– Ты же любишь оперу. Что плохого в том, чтобы походить на свидания с молодым красивым мужчиной?

– Королем вымогателей, главным бандитом города и, возможно, убийцей?

– Идеальных мужчин не существует, – наставительно произнесла тетя Валя. – Этот хотя бы не курит.

                  * * * * *

В пять часов Влад вернулся, чтобы забрать меня на прогулку. Галантно выставил локоть, и я взяла его под руку. Отказаться было бы невоспитанно. Мы зашагали по Пушкинской, потом свернули на Малую Арнаутскую к парку Шевченко – огромному неухоженному оазису с высокими деревьями и нестриженой травой. Там даже солнечным днем на тропинках было темно – идеальное место для тайных встреч.

– Кем ты работал… раньше? – спросила я, пока мы шли по тенистому бульвару.

– Морским биологом, – ответил Влад. – Изучал дельфинов в Крыму. У нас была специальная программа для ребятишек-чернобыльцев, которые приезжали летом и плавали с нашими питомцами. Удивительные дети, они не опускали руки, не теряли силу духа и волю к жизни, несмотря на рак и другие страшные болезни. Помню их серьезные, взрослые глаза. Их души тоже были совсем взрослыми. Лечение и мыканье по врачам высосали из них всю ребячливость. Но они любили море и, когда играли с дельфинами, вновь возвращались в детство, пусть хотя бы на час.

Мама дорогая, что же ж он со мной делает? Внутри что-то словно раздувалось от сочувствия и даже любви… к тем детям. Губы смягчились и округлились. Я отвернулась, чтобы Влад не заметил нежности в моих глазах.

– Если тебе это занятие так шибко нравилось, почему же бросил? – резко спросила я.

– Я обожал свою работу, но получал за нее всего-то двадцать долларов в месяц. Если вообще что-то получал. Черт, нам едва хватало на прокорм дельфинов. Еле держались на плаву. Вот я и вернулся в хлебную Одессу.

Его тихие слова разожгли во мне ревущее пламя. Я подавила порыв души и попыталась потушить этот пожар логикой. Первым делом вспомнила о Тристане, но его голубые глаза с расходящимися от них лучиками морщинок и мягкая улыбка с фотографии бледнели на фоне Влада во плоти. Я попробовала мысленно воспроизвести фразы о Калифорнии, вычитанные в Интернете: находится на побережье Тихого океана, прекрасный климат, масса полезных ископаемых, в Сан-Франциско очень красивая гавань, самым большим городом является Лос-Анджелес – столица мировой киноиндустрии, иногда штат называют Золотым. Я напомнила себе, что в Америке Джейн за неделю зарабатывает столько же, сколько я здесь за месяц. Повторила свои же слова о Владе: король вымогателей, главный бандит города и, возможно, убийца. Денег у него куры не клюют, и никто даже не рыпнется ему поперек, конечно же, одной-единственной женщиной такой гросспуриц не удовлетворится. И обратно попыталась думать только о Тристане, моем нежном, безобидном школьном учителе. Скромный и непритязательный, он из себя полная противоположность загребущему Владлену Станиславскому. Тристану достаточно тихо-спокойно жить с семьей в Калифорнии. И безо всяких телохранителей.

– Как ты можешь так жить, постоянно под присмотром? – показала я на неотступно следующего за нами мужчину.

Влад запнулся и остановился.

– Привык, – пожал он плечами. Мы продолжили свой путь к морю. Спустя пару секунд он сказал: – Когда я не застал тебя сегодня в «Аргонавте», то здорово опешил. Потому что понял, как сильно хотел тебя увидеть.

На пляже он повернулся ко мне и провел рукой по волосам, затем ласково погладил по щеке и по шее. Чистая приятность. Я закрыла глаза, и позволила ему дальше водить кончиками пальцев по моим щекам, векам и губам. Море шумно накатывало на берег и солоно пахло.

– Почему ты отдала мой браслет Валентине? – спросил Влад.

– Злишься? – ответила я вопросом на вопрос, не открывая глаз. Он захватил двумя пальцами мой подбородок.

– Скорее, удивлен. Ты единственная знакомая мне девушка, которая не помешана на дорогих цацках.

Я открыла глаза.

– Значит, ты многим девушкам даришь дорогие цацки?

– Уже нет. Да, у меня есть прошлое, как и у тебя. И с этим я ничего не могу поделать. Зато будущее сделаю таким, как захочу. С тобою вместе.

Глава 9

Понедельник

Ему сорок шесть. Ей двадцать четыре. Его волосы белы как день, ее – черны как ночь. Он говорит только по-английски – быстро и в нос. Она же только по-русски.

В ресторане «Бондаренко» (центровом в Одессе) рядом с Оперным театром (третьим по красоте в мире) они сидят рядышком, а я – напротив нее.

Она вертит в руках вилку. Он смотрит в потолок и откашливается.

Это мой первый опыт перевода на свидании, а не на соушле, вдали от пульсирующей музыки и поддатой толпы. И я нервничаю не меньше, чем складывающаяся пара.

Он берет ее за руку.

– Я люблю ее. Скажите ей, что я ее люблю.

– Но вы ведь знаете ее всего шестнадцать часов.

– Я плачу вам не за ваши мысли, а за перевод моих слов.

Я глотаю обиду и перевожу. Он ожидает, что, услышав признание в любви, она будет на седьмом небе от счастья, но пролетает мимо кассы. В ее глазах я вижу, что это конец.

Вторник

Ему пятьдесят три. Ей двадцать два. Он в разводе. Она в разводе. Он живет один. Она живет с родителями.

В ресторане «Бондаренко» каждому из нас наливают по бокалу шампанского – заграничный гость заказал самую дорогую бутылку из винной карты. Я скромно отпиваю. Он одним глотком ополовинивает бокал. Она притворяется, будто смакует. Она трезва как стеклышко и намерена такой и оставаться. Они сидят рядышком, а я – напротив нее. Она ослепительно красива, настолько, что пялюсь даже я.

Постепенно заливая в себя все больше и больше шипучки, он начинает говорить все громче и громче. Официанты косятся на нас. Я пожимаю плечами. Им еще повезло не понимать ни слова. Ей тоже повезло не понимать ни слова.

– Смертная казнь – единственный верный ответ, – выкрикивает он.

Я перевожу.

– Согласна, – мурлычет она, поглаживая его бедро.

– Некоторые не заслуживают жизни, – заплетающимся языком бормочет он.

Я перевожу.

– Ты такой умный, – говорит она. – Поехали к тебе в гостиницу.

От изумления у него отвисает челюсть, но он быстро собирает глаза в кучку и одной рукой обнимает избранницу за плечи. Она резиново улыбается, но он все принимает за чистую монету. Интересно, она собирается за него замуж или просто развести на деньги? Вполне возможно, у ресторана их уже поджидает ее подельник. Мужчина достает толстую пачку банкнот и швыряет несколько купюр в мою сторону. Держась за руки, парочка уходит.

Среда

 Ему сорок. Ей двадцать четыре. Он – бизнесмен в поисках блондинки, она – ветеринар в поисках любителя животных. Предыдущим вечером на соушле я пыталась ему втолковать, что эта девушка вряд ли ему подходит, но алкоголь и разница во времени притупили его здравый смысл. А может, именно из-за моих отговорок он решил стоять на своем и доказать мне, что не ошибся в выборе.

В интимном полумраке ресторана «Бондаренко» неподалеку от Оперного театра они сидят рядышком, а я – напротив нее.

Им совершенно не о чем говорить. И даже я помочь не в силах.

Перед подачей второй перемены он рубит концы:

– Из этого ничего не выйдет. Найдите мне другую девушку.

– Но вы ведь даже не дали ей шанса себя показать.

– Между нами нет искры.

– Искры?

Она смотрит на нас, пытаясь угадать, о чем мы.

– Я заплатил три тысячи долларов, и времени у меня всего неделя. Я ее не хочу.

Я смотрю в ее оленьи глаза и пытаюсь придумать необидную формулировку.

Но ей уже не нужен перевод. Она и так все прекрасно поняла. Выплеснув свое шампанское ему в лицо, она вылетает из ресторана. Идеальный уход по-одесски.

Он промокает лицо и рубашку полотняной салфеткой. Жаль, что в бокале было не красное вино.

Воспользовавшись ресторанным телефоном, звоню тете Вале и прошу в пожарном порядке прислать другую кандидатуру.

Пока мы ждем замены, он берет меня за руку и говорит:

– А ты симпатичная.

Четверг

 Ему пятьдесят. Ей двадцать восемь. У обоих грустные глаза и добрые души.

В ресторане «Бондаренко» у Оперного театра – шикарная еда, изысканный интерьер – они сидят рядышком, а я – напротив нее.

– Я был женат двадцать пять лет, – начинает он. – Уже три года в разводе. Двое детей.

– У него двое детей, – перевожу я.

Ее очередь.

– Я встречалась с парнем четыре года. Думала, он мой единственный. Однажды вернулась домой с работы и обнаружила его в постели с моей лучшей подругой.

– У нее нет детей, – перевожу я.

– Знаешь, я думал, что проживу с нею до конца своих дней, – говорит он. – Когда она ушла, мне казалось, что я умру.

– Я думала, что на сегодняшний день уж точно буду замужем, с детьми и все как положено. И зачем я только потратила на него так много времени?

Пятница

Ему тридцать шесть. Ей двадцать шесть. Он поэт и преподаватель в муниципальном колледже. Он очень учтив и задает интересные вопросы. Она похожа на девушку с картины Боттичелли – вся из себя воздушная и загадочная.

В ресторане «Бондаренко» у Оперного театра – до нас доносится музыка оркестра, репетирующего во дворе за Оперным, – они сидят рядышком, а я – напротив нее.

Он все делает правильно. Внимательно слушает. Не пытается поймать ее за руку. Не говорит за свою бывшую. Смотрит ей в глаза, но не ловит каждый взгляд. Не жалуется на хищных американских карьеристок и не травит неприличные анекдоты.

Она отводит глаза, погруженная в меланхолию. Я в курсе истории ее жизни: без образования, сирота, работает уборщицей. Руки грубые, и сама она немножко потрепанная. Но он к ней внимателен и нежен. И достаточно терпелив – настолько, что уверен, будто сможет ее осчастливить.

– Слушай, – говорит она мне, когда он расплачивается. – Скажи ему все, что захочешь. Я пойду.

Она прощается и уходит. Он ошеломленно смотрит ей вслед. Я прошу его подождать и бегу за ней.

– Ты подумала о будущем? Кажется, он хороший парень. Поверь мне, я-то этих иностранцев много перевидала. Почему бы не дать ему шанс?

– Ничего не получится, – качает головой она, прячет натруженные руки в карманы и уходит.

Я возвращаюсь к столу и тактично сообщаю пролетевшему кавалеру неприятную новость.

Суббота

На мой день рождения в четыре часа приходят подруги. В Одессе мы не рассылаем приглашений. Настоящие друзья сами знают о празднике и обязательно приходят.

Бабуля готовила всю неделю. Лера, Инна, Алла, Женя, Маша и Лена сидят за столом. Только Вари нет – у нее ребенок заболел.

– Неужели еще один год пролетел так быстро?

– Ой, девоньки, как вам это понравится: кроме как на работу, на дни рождения да на базар я вообще из квартиры не выхожу! А покупать и волокать картошку, свеклу да лук вовсе не весело. Дни рождения для меня крайний шанец расслабиться и припухнуть.

– Меньшой Димчик вконец меня загнал. Мне б хоть половину его энергии!

– Дашуха, как же ж я завидую твоей свободной жизни! Брак оказался совсем не тем, что я воображала… Да чтоб мне сдохнуть, на кухне я кручусь гораздо больше времени, чем в спальне!

Пока мы не скатились до интима, бабуля поднимает бокал:

– Дашенька, с днем рождения, родная! Да сбудутся все твои мечты!

– За Дашу! Здоровья тебе, подруга, успехов в работе и удачи в любви!

Меняются блюда, один за другим звучат тосты. Когда мы учились в школе, а потом в институте, девчонки нередко оставались у нас на все выходные. Мы вместе гуляли, менялись шмутками, делали друг другу прически и болтали без умолку. Но одна за другой подружки повыходили замуж, и ежемесячные совместные выходные свелись к редким посиделкам по праздникам.

– А Оля-то где? Эта шалава ни в жисть не упустит возможности хряпнуть коньячку на халяву.

– А ты разве не слышала, что у нее новый папик завелся? Заграничный фирмач.

– Ха! Так он свалит в свою заграницу и оставит ее ни с чем. Дура она, больше никто, ничему не учится, раз за разом наступает на те же грабли.

Воскресенье

Я сплю.

Глава 10

Сдается мне, Оля позарилась на мою должность, абы заграбастать магарычи от клиентов: цацки-пецки, шоколад, французские духи, фиги-финики, ну и конверты разной толщины. Ей небось рисовалось, что мне они доставались за красивый портрет. Ни Хэрмон, ни Оля понятия не имели, за что конкретно я получала благодарности со всех сторон. Ха, теперь-то узнают. Цимес в том, что в Одессе ни ввозимые, ни вывозимые товары не пройдут таможенный досмотр, если не получат зеленый свет, а это возможно только после уплаты так называемого «экспедиторского сбора». В счет сбора могло пойти что угодно, смотря по личности таможенника и по его настроению. Если переговоры велись нахрапом или без учета всяких разных нюансов, грузы так и гнили на складах временного хранения. Таможня имела право даже развернуть контейнеры обратно на корабль и отправить по обратному адресу.

У нас в Одессе нельзя просто подойти к нужным людям и отслюнить им взятки по своим в них потребностям. Это будет воспринято как грубость и пренебрежение. Необходимо уделить время персонально каждому и первым делом выяснить, с какого бока к нему подступиться. Молодые таможенники предпочитали электронику, мужчины средних лет стремись уберечь сыновей от призыва в армию и нуждались в справках от врача, пожилые же клевали на подхалимаж. А в конце года все они ожидали получить фирмовую бутылку и пухлый конверт в знак благодарности за проявленное понимание и плодотворные усилия. Нечего и говорить, что самые ценные грузы я проводила через таможню лично. В ответственные дни, абы наглядно обозначить уважение и безграничную признательность в пределах разумного, я складывала в плетеную корзинку с крышкой красную и черную икру, черноморские сардины, широкий ассортимент местных сыров, свежий хлеб и испеченную бабулей ватрушку. И, само собой, в ответ ожидала, что мои товары покинут таможню в день прибытия, в том же состоянии, в котором пришли, и в полном объеме – некоцанные и без деребана. Потребовалось немало времени, чтобы выяснить, как сделать наши грузы приоритетными. И, в отличие от Хэрмона с его цацей, наши клиенты вполне отдавали себе отчет, что без меня их товары никогда не прошли бы таможенный досмотр как по маслу.

Спрашивается вопрос, какую-такую должность в компании занимал Хэрмон до приезда – ссылки – в Одессу. По его словам, транспортную фирму основал его дедушка, а он наследовал в ней место независимо от того, хотел того или нет. Хэрмон никогда не рассказывал ни про бывшую жену, ни про оставшихся дома друзей, ни про свою заграничную жизнь – какая она была и какой видится ему спереди. Вот что наш город делал с человеком: начисто стирал его прошлое и будущее.

Чтобы выжить в Одессе, нужно жить настоящим: подмечать нюансы в работе, не спускать глаз с бессовестных торговцев на Привозе, быть начеку, чтобы не стать жертвой щипача-карманника на улице. Я постоянно держала ушки на макушке. Перед моим уходом Вита и Вера больше не балаболили про меня, а в основном перемывали косточки Оле и обменивались мнениями своих начальников об Хэрмоне. Те считали его типическим лохом, не способным принять верное решение ни ради спасения своей собственной жизни, ни ради удержания на плаву одесского филиала. Трудясь на Хэрмона, я старалась не брать эти сплетни в голову, что было нелегко, так как они недалеко ушли от правды, а правда, как оса, лезет в глаза и ладонью ее не прикроешь.

Теперь же ж Хэрмон звонил в «Совет да любовь» каждый день и не по одному разу, чтобы спросить, к примеру, как заправить бумагу в факс или как сделать звонок в режиме конференц-связи – то есть как исполнять основные обязанности Ольги. «Судьба не лишена иронии», – улыбалась я. Когда я работала в транспортной компании, то вкалывала и за себя, и за шефа. Теперь настал его черед трудиться за двоих. Я всегда выручала Хэрмона, стоило ему позвонить, и потому была в курсе, что ему потребовалось аж десять дней на осознание того факта, что наши товары мертвым грузом застряли на таможне.

– Не знаю, что Ольга им наговорила, но таможенники страшно разозлились. Они все время спрашивают о тебе. Если мы не сдвинем их с места, мясо и сыр испортятся! Чего конкретно они хотят? – рыдал он в трубку. – Что же мне делать? Как ты с ними договаривалась? Что же мне делать?

В одном американском журнале Джейн, заточенном на деловых женщин, я вычитала, что самый верный способ сохранить работу – стать незаменимой. Забрать под себя какое-то важное дело, которое никто больше не сумеет выполнить, все равно как заныкать козырь в рукаве. Моим главным козырем было гладкое прохождение таможни, и я не собиралась его за просто так выкладывать.

– Рада бы вам помочь, но сейчас я опрашиваю пары для нашей странички «Истории успеха». Ваша новая секретарша наверняка во всем разберется. Пусть не сегодня, так через год или два. Клиентам останется только отскрести червей с мяса и сыра, если продукты когда-нибудь пройдут таможенный досмотр.

Хэрмон сдавленно закашлялся.

Лыбясь от уха до уха, я повесила трубку и вернулась к паре, сидевшей напротив моего стола: девушке лет двадцати с небольшим (блузка с глубоким вырезом, мини-юбка и туфли на каблуках) и мужчине в годах (теннисные тапочки и джинсы). Как водится, он был очарован, а у нее голова кружилась от успеха. Он держал ее за руку.

– Итак, Пит, вы рассказывали, чем вас привлекла Наташа.

– Ну, она была самой хорошенькой девушкой на вечере. И хотя мы говорим на разных языках, все же я чувствую, что у нас много общего.

«Хрюшенькая» – так он произнес «хорошенькая».

Записав его ответ, я посмотрела на Наташу и, поскольку та не говорила по-английски, повторила вопрос по-русски.

– У него добрые глаза, – ответила она.

– Наташа сказала, что ее привлекли ваши добрые глаза, – перевела я.

– О, спасибо, милая. У тебя тоже очень красивые глазки. – Он поцеловал ее в губы. Она посмотрела на меня и покраснела.

– Что привело вас в Одессу, Пит?

– Американки – во всяком случае, те, с которыми я имел дело, – больше пекутся о деньгах и карьере, нежели о любви. В них почти нет женского начала. Я пробовал посещать соушлы в Москве, но из этого тоже ничего не вышло. Много-много девушек, но среди них не нашлось ни одной такой милой и хорошенькой как здесь в Одессе.

Опаньки. Взяла на заметку передать его слова тете Вале, у которой голова пухла, как бы переплюнуть московские агентства.

– Мой приятель нашел себе жену в Одессе. И рассказывал, что это красивый город, где проживают самые любезные люди из всех, кого он встречал.

«Одесса – красивый город». Таки да, теперь уже я загордилась. С наслаждением слушая комплименты нашей малой родине, я переводила слова Пита Наташе, которая тянула его за руку и восторженно кивала. «Да, да и еще раз да». Мы, одесситы, крепко любим свой город.

– Помог ли вам наш визовый комплект при оформлении документов, необходимых Наташе, чтобы поехать с вами в Америку?

– Еще как. Мы заполнили все формы согласно образцу, и я написал заявление. Проще пареной репы.

– Прекрасно. А как вы считаете, могли бы мы как-то улучшить качество наших услуг по поиску любви всей вашей жизни?

Вопросы сочиняла не я, а начальница.

Пит покачал головой.

– Да нет, вроде бы. Я просмотрел ваш каталог, увидел понравившуюся девушку, потом поговорил с ней через переводчика. Этого вполне достаточно. – Он сжал Наташино обнаженное бедро. – Мне понравилась атмосфера на ваших соушлах – приватная и вполне респектабельная. Труднее всего было получить украинскую визу.

Над этим вопросом тетя Валя вплотную работала.

Я сфотографировала сладкую парочку для нашей странички «Истории успеха». Наташина гладкая шейка контрастировала с обвисшими щеками Пита.

– Что ж, удачи вам обоим, – пожелала я. – Не забудьте прислать приглашение на свадьбу!

Его мы тоже разместим на сайте.

Когда они ушли, я налила чашку чая и вмешала туда побольше сахара, чтобы избавиться от горечи во рту. Зависть, она таки горькая. Я завидовала Наташе, что она перебирается в Калифорнию. Спрашивается вопрос: почему она, а не я? На моих глазах девушки уезжали и уезжали, одна за другой, а то и по двое за раз, а я все оставалась и оставалась. Мама дорогая, как же ж мне хотелось утечь отсюда. Найти себе мужчину, который подхватит и умчит от бедности и от проблем. Такого как Тристан. Он моложе Пита и гораздо привлекательнее. Наверняка он будет со мной искренним и честным. Пусть он старше меня (но не на много), так ведь и мудрее. Мы станем с ним обсуждать литературу, искусство и философию. Постараемся регулярно посещать галереи и театры. У него будут сильные чувственные руки, и он будет хорошо целоваться. Я страстно желала с ним встретиться. Страстно желала всего того, что на хапок заимела Наташа. Но чужого желать – свое добро потерять, как сказала бы бабуля. Поэтому я глотнула переслащенного чаю и сосредоточилась на оформлении посторонней истории успеха.

Снова зазвонил телефон. Кто же ж, как не Хэрмон. Я взяла трубку и с ходу спросила:

– Так и собираетесь мне каждый час названивать все шесть недель?

Он выругался и громко бросил трубку мне в ухо. Разозлился, наверное. Пустячок, а приятно.

                  * * * * *

Оставшись при одной работе, я словно прохлаждалась в отпуске. Пока я разрывалась на части между транспортной компанией и брачным агентством, мы с бабулей месяцами вместе не ужинали. Сегодня как раз стоял тихий вечер, и мы решили немножко пройтись. Я любила это время года, когда влажный воздух, будто вязаная шаль, укутывал мои плечи.

Я нагнулась, чтобы надеть сандалии.

– Надень лучше туфли, – посоветовала бабуля. – В них удобнее гулять.

Я выбрала туфли без каблуков, и мы под ручку зашагали по пыльной улице к пляжу.

Бабуля указала на бетонную многоэтажку на углу.

– Мы с мамой и сестрой жили до войны аккурат на этом месте. Когда пришли фашисты, мы спрятались в катакомбах за городом. Через несколько недель наведались сюда из убежища и увидели, что наш дом разрушен. Но нам крепко повезло, потому что мы остались друг у друга.

Я поцеловала ее в щеку. Бабулин оптимизм не переставал меня поражать. Женщины в нашей семье отличались храбростью и внутренней силой. В голодные годы, во время войны и в период перестройки они сами со всем справлялись, ни в чем не полагаясь на мужчин. У моей прабабушки и у бабушки, и у мамы были дочери, но не было мужей. Может, это наследственное? Наше родовое проклятье? Ждала ли меня та же участь? Возможно ли убежать от судьбы, или она все равно рано или поздно настигнет? Вот Джейн не верила ни в судьбу, ни в проклятья. Она признавала только «свободу воли», когда каждый сам по себе шаг за шагом делает собственный выбор и выстраивает свою жизнь. Боже ж ты ж мой же ж, пусть Джейн будет права, пусть несчастную долю пронесет мимо меня.

                  * * * * *

Утром я с внутренним подъемом отправилась на работу, так как в этот день впервые проводила для американцев пешеходную экскурсию по центру города. Из пятидесяти клиентов пришли десятка три.

– Спасибо, что проявили интерес к моему родному городу. Одесса – город-герой. Этого почетного звания удостоены всего двенадцать городов за отвагу, проявленную во время Великой Отечественной войны.

– А? – не понял один иностранец.

– Здесь так называют Вторую мировую, – пояснил ему сосед.

– Одесса – самый солнечный и общительный из городов бывшего Советского Союза. Разговоры – наше излюбленное времяпрепровождение. Люди всех возрастов не знают лучшего отдыха, чем прогуляться по парку или поваляться на пляже и поболтать. – Я остановилась и указала на одного из моих любимых мужчин. – Это памятник Дюку де Ришелье. В 1803 году царь Александр I назначил герцога Ришелье первым мэром Одессы.

Дюк был облачен в тогу, хотя в девятнадцатом веке их уже не носили. К тому же он был французом, а не греком. Конечно, одесской натуре чужд национализм. Нам важна любовь. Одессу основала немка Екатерина II, великая русская царица. Первыми мэрами были французы. Спланировал город голландец. Оперный театр построили австрийцы. Пели в нем итальянцы. И как, на минуточку, всех их с нами свести к одной-единственной национальности? Чтобы да, так нет. Вся прелесть и очарование космополитичной Одессы именно в сопряжении множества культур.

Иностранцев, кажется, наша неоднородность сбивает с толку. Одесса расположена на Украине. Большинство жителей говорят по-русски. И почти у каждого имеются родственники в России. А кроме родственников еще стулья, полотенца, тарелки и разные другие шмутки оттуда же. Хотя СССР и распался, его серые кости живее всех живых, поскольку почти вся наша архитектура возвышается с советских лет, да и склад ума у большинства политиков все еще тогдашний. В послеперестроечный период большой разницы между «русский», «украинский» и «советский» никто не видел. Ничто не меняется, пока мы спим. Тот же Новый Амстердам стал Нью-Йорком не за одну ночь и не сам по себе. Как говорила бабуля: «Вот ударил бандит женщину ножом по лицу. Врач рану зашил и позже снял швы. Но шрам-то так и остался. Москва орудовала ножом не год и не два. Наши души исполосованы шрамами».

Нет, не спрашивайте, кто мы по национальности. Мы здесь все как один – одесситы.

Мужчины выжидающе на меня смотрели.

– Справа от вас Приморский бульвар, – продолжила я. – Акации, бросающие тень на мостовую, Дюк привез сюда из Вены. Прямо перед нами поражающая великолепием Потемкинская лестница – сто девяносто две гранитные ступени, ведущие к морю. Она увековечена Сергеем Эйзенштейном в одном из величайших фильмов всех времен и народов «Броненосец ”Потемкин”». Когда сестра моей подруги Варвары обручилась, то заявила своему парню, что выйдет за него замуж, только если он пронесет ее вверх по этой лестнице. И вот одним солнечным воскресным утром мы собрались, чтобы понаблюдать, как Игорь возносит Катю по Потемкинской лестнице. Если кто-нибудь из вас ищет эффектный способ доказать свою любовь и преданность…

Иностранцы рассмеялись и сошлись во мнении, что придется крепко потренироваться, прежде чем решиться на такой жест. Переходя от памятника к памятнику (в Одессе их больше, чем в любом другом городе), мы обошли центральные улицы и закончили экскурсию в кафе на морском берегу.

                  * * * * *

Несколько дней спустя без четверти пять Влад заглянул в агентство и спросил, не хочу ли я прогуляться по пляжу, а дальше сходить на «Кармен». Я так давно не имела удовольствия послушать оперу, что выключила компьютер и схватила сумочку прежде, чем успела себя отговорить.

– Помню, как впервые тебя увидел, – держа меня за руку, неожиданно сказал Влад, когда мы шли вдоль берега моря. – Ты выглядела как королева: царственная осанка, томный взгляд, золотистая кожа – и все время улыбалась.

– Я тогда только-только закончила стажировку в Киеве и была до смерти рада вернуться домой.

– Так ты сама захотела уехать из нашей прекрасной столицы? И не пробовала там закрепиться?

Он сел на песок и потянул меня за собой.

Я кусала губу, не зная, сказать ему правду или нет. Интересна ли я Владу как личность, или я для него всего лишь вызов? Поначалу я думала на второе. Но он же сослал в Сибирь собственного брата, потому что тот меня оскорбил, а потом до смешного переполошился, когда пришел в офис «Аргонавта» и не застал меня там. Предложил вернуть мне ту работу, но не стал навязываться, когда я отвергла его помощь. Таки да, он меня уважал. И заслуживал правды.

– Я не могла дождаться, когда слиняю из Одессы и заживу собственной жизнью, но в столице прижиться не сумела. Там я постоянно скучала по бабуле и по Одессе и хотела только одного – вернуться домой.

Влад поднес мою руку к губам и поцеловал пальцы и ладонь. Я погладила его по лицу, он закрыл глаза, и с минуту мы хором дышали и слушали плеск волн, накатывающих на песок.

– Труднее всего было признать, что мне вообще не стоило уезжать. В Киеве меня удерживала только гордость – страшно было, что люди посмеются над моей неудачей. Будь я поумней, вернулась бы гораздо раньше.

– Гордость не порок. Иногда она все, что у человека есть.

Я подтянула колени и уткнулась в них подбородком. Пальцами чертила линии на песке, пока его слова согревали мне душу. Наконец-то хоть кто-то понял, что я чувствовала.

– А как насчет тебя? Как ты стал?..

– Тем, кто я есть?

Я кивнула.

– Уехав из Крыма, я вернулся в Одессу и устроился водителем к новому русскому. За первый месяц заработал аж сорок долларов, в два раза больше, чем получал в бытность морским биологом. – Влад грустно улыбнулся. – Другой воротила, заметив, что машины у меня всегда чистые, а рот на замке, нанял меня уже в качестве телохранителя и водителя в одном лице и утроил мне зарплату. Так повторялось не один раз. Я поработал почти на всех больших шишек. А они, как правило, вели свои дела по телефону прямо из машины. Я мотал на ус все, что слышал, и, когда Лева Томашенко сбежал в Калифорнию, прибрал его бизнес к рукам.

– То есть ты просто оказался в нужное время в нужном месте?

– Я должен был заботиться о двух младших братьях. И просто не мог себе позволить щелкать клювом.

Я кивнула. Мы сидели бок о бок и глядели в разные стороны. Вспомнилось, как Хэрмон ставил меня на уши своими наездами, как я перед ним гнулась, но не ломалась, как щемили меня офисные хабалки и как, несмотря ни на что, я не оставляла свою работу.

Задумывался ли Влад о том, что он понаделал, чтобы стать тем, кто он теперь есть?

Он откашлялся, чем разрядил обстановку.

– На соушле многие мужчины не сводили с тебя глаз, но, казалось, ни один из них тебя не интересовал. – Влад внимательно посмотрел мне в лицо. – Я думал, все девушки мечтают обзавестись богатым мужем-американцем.

– Равняешь всех девушек под одну гребенку? – Я встала и стряхнула с юбки песок. – Между прочим, мне делали предложение не раз и не два. Бабуля говорит, чтобы расписаться, ума не нужно, это любая дура сумеет. А я хочу не просто брака, а любви и дружбы с мужчиной, на которого смогу положиться. И пока такого не найду, замуж не выйду.

Влад тоже поднялся.

– На соушле многие женщины проявляли к тебе интерес, – добавила я. – Я думала, каждому мужчине лестно такое внимание. Собираешься с кем-то из них встречаться?

– С такими я уже встречался, и это не то, чего я хочу. Больше не то.

– И чего же ты хочешь? – спросила я.

– Неужели после всего, что было, ты так и не поняла? Я хочу тебя.

Я отвела взгляд. Сердце колотилось как бешеное, словно напоминая, что оно живое и жаждет любить и доверять. А мозг упредительно кричал, что ни одному мужчине верить нельзя, особенно бандиту Станиславскому.

Я по-всякому постаралась унять сердцебиение: несколько раз глубоко вдохнула, подумала за женщин, которым Влад, должно быть, уже причинил боль, представила Тристана в Америке.

Мы без слов направились к оперному театру.

Увидев величественное здание, я нарушила молчание.

– До сих пор помню, как мы ходили в оперу с бабулей и мамой. Мама надевала черный берет и становилась похожей на француженку. Я шла между ними, а они держали меня за обе руки. Театр светился, словно сигнальный маяк. С неба падали снежинки, я их ловила языком, а мама и бабуля смеялись.

Влад с нежностью на меня посмотрел.

– Одно из моих любимых воспоминаний, – смущенно добавила я.

Он поцеловал мою руку и сказал:

– Надеюсь, у нас с тобой появится много общих хороших воспоминаний.

В театральной кассе он поинтересовался, какие места я предпочитаю, и купил билеты. Мы расположились на моих любимых местах – в уединенной ложе бельэтажа, откуда было видно и музыкантов в оркестровой яме, и певцов на сцене, и публику напротив нас. Наклонившись, я облокотилась на бортик и весь первый акт боялась оторвать взгляд от сцены. Я кожей чувствовала, что Влад не сводит глаз с моего лица. В антракте он культурно спросил, какие спектакли мне хотелось бы посмотреть в новом сезоне. Сдается мне, будь я девушкой другого склада, Влад склонился бы надо мной и тихим сексуальным голосом предложил бы досмотреть представление у него на дому. Когда погас свет перед вторым актом, я перевела взгляд на сцену и созналась себе, что это тот случай, когда я не прочь побыть легкодоступной девушкой.

                  * * * * *

На следующее утро я пришла на работу раньше обычного, так как тетя Валя усвистала в Киев, выдав мне ключи от агентства и длинный список разных поручений. Чтоб вы знали, получить украинскую визу было шибко непросто (каждому иностранцу для начала требовалось особое приглашение), а на ее оформление уходила кругленькая сумма, вот начальница и сколотила в столице пробивную группу, которая разумными доводами (подкрепленными могарычами) склоняла политиков упростить визовый режим для американцев и западноевропейцев. Все за ради того, чтобы за любовью завидным иностранцам было проще ехать на Украину, а не в Россию. 

Засев среди папоротников и орхидей, я взялась за часто задаваемые нам вопросы. Тетя Валя хотела, чтобы я перевела и выложила ее ответы на нашем сайте.

1. Почему жительницы Украины стремятся выйти замуж за американцев?

Потому что хотят создать крепкую семью, для чего большинство здешних мужчин не годятся из-за недостаточной финансовой обеспеченности. (На полях приписка: «Стоит ли упоминать о высоком уровне алкоголизма среди наших мужчин? Или об их распутстве?») Возникающее из-за плохих жилищных условий, алкоголизма и безработицы отчуждение между местными супругами обычно приводит к разводу, которым на Украине заканчиваются семьдесят процентов браков.

2. Фотографии на вашем сайте такие красивые, что трудно поверить в их подлинность. Эти женщины действительно настоящие?

Да. Наши женщины красивы, потому что стараются следить за собой: гуляют, танцуют, занимаются спортом. А еще они правильно питаются натуральными продуктами («В отличие от американок, которые добавляют в любое блюдо химикаты из пакетиков», – пометила на полях начальница), благодаря чему у них густые, длинные волосы и здоровая, сияющая кожа.

3. В чем основное отличие американок от украинок?

Украинки – прежде всего образцовые хозяйки. Они любят шить, готовить и вязать. Для них семья всегда будет на первом месте, а умение прекрасно готовить и вести хозяйство – поводом для гордости.

Все чаще американские клиенты завязывали общение с агентством через Интернет, поэтому в наших же интересах было обустроить сайт удобно и понятно. Я и не подозревала, сколько у нас конкурентов, пока не взялась за изучение их сайтов (коих нашлось великое множество) – врага нужно знать в лицо.

Мы в «Совет да любовь» зарядили самую высокую цену – аж три тысячи долларов за неделю встреч. Так порешила тетя Валя. И я старалась оправдать нашу борзость, подыскивая на каждую заманку соперников адекватный, ассиметричный ответ.

Что там у вас за козыри, а, коллеги? Самый большой штат сотрудников? Пусть нас не так много, зато мы к каждому клиенту подходим индивидуально и с душой. Дефиле невест устраиваете перед мужиками? А на наших вечерах уютная домашняя атмосфера и никакой показухи.

Многие сайты кололи глаза полуграмотными текстовками. Некоторые забивали на артикли: «Women want to go to United States and be good wife to honest man» (для «a» и «an» в русском нет соответствия). Другие попросту заменяли русские слова на английские, не заморачиваясь грамматическими правилами: «My name – Tanya. Me twenty». Ну как тут не подчеркнуть, что в нашем агентстве грамотно пишут и бегло говорят по-английски.

Парируя каждый довод, отбивая каждый мяч конкурентов, я ощущала себя защитником с теннисной ракеткой в руках на пике формы. Я уверенно вела в счете и полностью контролировала ход матча. Пока случайно не перешла на страницу с коллажами, составленными из десятков масеньких женских портретов. Три раздела: «С телефоном», «Бездетные» и «Брошенные». Я выбрала брошенных. Открылась страница с фотографиями уже пять на пять. Я смотрела на женщин, они смотрели на меня. Кликнула на Марину, пухленькую брюнетку. Та сложила губы в улыбку, но явно вымученную. В короткой анкете значилось, что ей двадцать три, она Рыба по гороскопу и меньше года назад родила ребенка. Личное обращение переведено было не ахти: «Я люблю читать, вязать теплые носки и красивую одежду. Я хороший повар, люблю отдыхать на пляже, ходить с дочерью в цирк и зоопарк. Люблю заготавливать продукты для семейных праздников или ужинов. Я честная и скромная, хорошая мать и хозяйка. Ищу мужчину, который любит детей и мечтает о семье с традиционными ценностями. Со мной ты обретешь семейное счастье, покой и уютный дом. 25-45 лет, без детей, не мусульманин».

Уткнувшись в монитор, я, казалось, попала на крючок сокрушенного взгляда Марины. И вдруг поняла, что мы с тетей Валей вовсе не помогали женщинам найти настоящую любовь, обзавестись достойными мужьями или добиться тысячи других хороших целей, которые я взяла себе в голову, чтобы в охотку ходить на работу и делать свое дело. Мы просто торговали, но торговали не романами, не шансами и не любовью. Мы торговали женщинами, и точка.

Я закрыла вкладку, и на экране обратно нарисовалась главная страница, с которой на меня уставились десятки женщин. Уже понимая, что обеспечиваю себе головную боль, я продолжила просматривать анкеты.

Самой юной девушке – Вере от слова «верить» – было двадцать лет. Вес 55 килограммов, рост 165 сантиметров, глаза серые. Иностранные языки: английский (наследие школьных времен). О себе она написала так: «Спокойная, тихая и серьезная девушка, умеющая в любых обстоятельствах создать приятную атмосферу. Я веселая, легкая на подъем, люблю общаться с разными людьми и ценю человеческую дружбу. Мечтаю реализоваться в жизни, но самое главное для меня – счастье семейное. Хочу, чтобы близкие мне люди были счастливы, и приложу для этого все усилия. Мне подойдет человек энергичный, творческий, заботливый, сильный, добрый и умный. Еще он должен быть настоящим мужчиной. Если найдется такой в возрасте от 22 до 49 лет, я смогу сделать его счастливым».

Самой старшей – Галине – было пятьдесят пять. Блондинка, голубые глаза, вес 63 килограмма. Профессия: косметолог. О себе она особо не распространялась: «Я энергичная женщина, а мое сердце переполняет любовь. У меня множество друзей, и они меня любят, но, к сожалению, среди них я не вижу Того Самого Единственного. Мне нужен мужчина, который будет меня любить и разделит мои интересы (литературу, театр и длительные романтические прогулки). Возраст не имеет значения. Отдам предпочтение высокому европейцу».

Я перескочила на другой сайт. В категории «45 и старше» значилось более шестидесяти женщин, «от 18 до 25» – сто двадцать семь. Я прошлась по анкетам. В каждой имелся один снимок лица и две фотографии в полный рост в откровенной одежде: коротких юбках и прозрачных кружевных маечках. Мне бросился в глаза чрезмерный макияж, а также бюсты, животы и ягодицы. Женщины откидывались назад или наклонялись вперед, демонстрируя свои груди. Таки да, этот сайт казался посвященным легкой эротике, а не браку. Задник на всех снимках был одинаковым. Спрашивается вопрос: это брачное агентство по совместительству еще и фотостудия? И почем, интересно, клиенткам-моделям обошлись эти гламурные снимки? Небось втридорога. Инна, Инга, Вика, Женя, Ксения, Надя, Тамара… Точно вуайеристка, я подглядывала за ними: экономистками, учительницами, журналистками – по большей части разведенками с детьми, вполне себе привлекательными, с высшим образованием и стремлением к достатку и стабильности.

Одна из них написала: «Я не верю в идеальных людей – у каждого человека есть свои достоинства и недостатки. Очень хочу создать крепкую семью. Сама я из восточной семьи, поэтому точно знаю, чего хотят настоящие мужчины, и готова им это дать». Под этими словами можно было нажать на «получить адрес», «отправить сообщение», «отправить подарок или цветы» или на «добавить в Избранное».

С болезненным любопытством стороннего наблюдателя я металась со страницы на страницу по случайным сайтам. Меня уже мутило, но я не могла остановиться. Так я угодила на форум, где общались мужчины, женившиеся на восточноевропейских женщинах, и там прочитала: «Мужики! Вас задолбали жадные американские сучки, которые ничего не делают по дому и требуют, чтобы это вы их по-всякому обслуживали? Возьмите на заметку русских телок, которые и близко не такие наглые. Они любят и умеют готовить из обычных продуктов, а не из полуфабрикатов, с удовольствием будут стирать (вручную!) и гладить вашу одежду (когда-нибудь пытались уговорить американку погладить вам рубашку?) и сэкономят вам кучу денег, поскольку могут растянуть пять центов от Буффало до Москвы. Русские девушки от природы классно выглядят, и для этого им не нужно ходить в тренажерный зал или к парикмахеру. Они смирно сидят дома, где им самое место, и заботятся о хозяйстве и о детях. И больше ничего не хотят. Черт, да они до смерти благодарны уже за то, что им дали крышу над головой и избавили от необходимости жить с родителями. Сделайте себе приятное – заведите послушную русскую милашку, которая будет вас обслуживать, любить и баловать».

Боже ж ты ж мой же ж, неужели заграничные мужчины и вправду так про нас думают?

Таки да, мы предлагали наших девушек, упирая на выучку и экстерьер, точно заводчики, выставляющие породистых собак. Точно бандерши, показывающие проституток. Точно работорговцы, выстраивающие на площади живой товар. Почему же ж я не ужасалась, когда помогала женщинам составлять анкеты или переводила для парочек, не имеющих общего языка?

Потому что я делала то, что вменялось мне в обязанность, за что получала деньги. Я просто выполняла свою работу.

Сколько людей до меня произносили эти же слова?

Меряя шагами маленький кабинет, я припомнила сцену (одну из многих) с нашего соушла. Я тогда стояла с женщинами, не сумевшими никого подцепить, и ждала, когда пара, для которой я должна была переводить, вернется с танцпола. Подведя к нам свою партнершу, мужчина сказал: «Надеюсь, мы еще увидимся, Маша».

Она застенчиво улыбнулась, а он не спеша отошел к своим друзьям. Мне стало любопытно, как же он отзовется о Маше – одной из самых привлекательных девушек на том соушле. И я, навострив уши, заняла позицию между группкой мужчин позади меня и женщин передо мной.

– Маша, неужели тебе не противно встречаться с этим старикашкой? – спросила одна из них. – У него такие мясистые и обвисшие веки, что глаз почти не видно!

– И горло как у индюка.

– Кулдык-кулдык!

– А, по-моему, его горло больше похоже на засохшую старческую мошонку!

– Довольно! – прервала насмешниц Маша. – Мне нужен не зеленый оболтус, а опытный и добрый мужчина. – Она указала на своего партнера. – Ориентированный на семью.

(– Парни, – тем временем распинался перед приятелями Машин избранник, – говорю вам, это как покупка подержанной машины.)

– Который не будет ходить вокруг да около.

(– Очень хорошей подержанной машины.)

– Который по-настоящему уважает женщин.

(– Обязательно надо провести тест-драйв. Врум, врум.)

– Не то что наши лоботрясы.

(– Сначала проверить на ходу всех приглянувшихся, прежде чем решать, какую из них я хочу больше всех.)

– Наших интересует только одно.

(– А сейчас я вижу демонстрационный зал, заполненный симпатичными малютками-корветами.)

– Американцы – они серьезные. Они готовы остепениться и жить с одной-единственной женщиной.

(– И я непременно прокачусь на каждой здешней машинке, прежде чем заберу одну домой и поставлю в свой гараж.)

Ну что я могла сказать в свое оправдание: я всего лишь выполняла свою работу, помогала женщинам, которые сами хотели любой ценой переехать в Америку, мы с бабулей нуждались в деньгах, и я просто следовала приказам, делала то, что должна была делать. До чего же легко судить других, подмечать их оплошки и прегрешения. Гораздо труднее взглянуть со стороны на собственные поступки. И вот я увидела себя словно бы сбоку. И вдруг прозрела. Вот ведь холера. Я – натуральная холера, и так всю дорогу. Чего только не сделают женщины друг для друга и друг с другом.

Я села за стол и закрыла лицо руками.

Смеркалось.

Затренькал телефон. Я подумала, что это обратно Хэрмон или, может, тетя Валя звонит из Киева.

– Валентина Борисовна? Валентина Борисовна? – пронзительно кричала женщина в трубке.

– Ее нет, – ответила я. – Передать ей что-нибудь?

– Даша, Дашенька? Это ты, да?

– Кто это?

– Это Катя. Из Калифорнии. Я хочу домой. Он меня бьет, представляешь, он меня бьет!

Она заплакала.

У меня аж мурашки по коже поползли. Я не представляла, что с этим делать. Понятия не имела.

– Обвинил меня в том, что я флиртовала с его друзьями на корпоративе. А когда мы вернулись домой, ударил кулаком в живот. Он знает, куда бить, чтобы не оставить следов. Чтобы все шито-крыто.

– Мне очень жаль.

Слова прозвучали неубедительно и по-дурацки.

– Он снова меня ударит, когда заметит, что я звонила по межгороду. Дашенька, родненькая, пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста.

– А родные не могут вам помочь? – спросила я.

– Где они возьмут тысячу долларов на обратный билет? Отец зарабатывает тридцать пять долларов в месяц. К тому же я перед ними нос задирала, что уезжаю в Америку. Стыдно теперь им правду-то рассказывать.

Чем я могла помочь?

– У меня есть подруга в Америке. Может, она что-нибудь полезное присоветует. Дайте мне ваш номер, и я вам перезвоню.

Джейн предложила аж два варианта. При желании остаться в Америке Кате имело смысл отправиться в приют для женщин. Я поспрашивала, что это за заведение, поскольку в Одессе ничего подобного пока не было. Второй вариант более кардинальный: донести на себя в службу иммиграции и натурализации, что вышла замуж ради грин-карты, и тогда последует депортация на Украину. Я передала обе возможности Кате, и та сказала, что хочет вернуться домой.

Почему же ж я сразу ее не остерегла? Большинство наших клиентов казались вполне нормальными, но от одного только вида того адвокатишки меня мороз продирал по коже.

Теперь же, прочтя вдобавок лай из заграницы про «все американки жадные, а русские покорные», я решила в обязательном порядке наводить справки обо всех мужчинах, прибегающих к нашим услугам. Само собой, я уже давно взяла себе за правило внушать женщинам, что у них есть выбор, что они могут подождать, пока не убедятся, что нашли действительно родственную душу. Но сколько из них любили свою фантазию об Америке, а не мужчину, который выступал как средство передвижения? И сколько из них после медового месяца понимали, что совершили чудовищную ошибку, но имели избыток гордости или недостаток средств, чтобы эту ошибку исправить?

Я сравнила наши картинки со снимками на других сайтах. У нас было больше групповых фотографий, снятых на вечерних соушлах и на дневных чаепитиях, но попадались и гламурные портреты, где выставлялись напоказ бедра, животы и груди. Теперь я вдруг ясно увидела, что женщины, щелкнутые на мероприятиях, улыбались натянуто, а вот мужчины в окружении красавиц на десять-тридцать лет моложе едва не таяли от удовольствия. Почему так? Это никуда не годилось. Все, что я делала, было неправильно, неправильно и еще раз неправильно. Я подумала за мистера Хэрмона и понадеялась, что он примет меня обратно.

Выключила компьютер, встала и собралась до дома.

И тут в кабинет вошел Влад.

– Ну, уже нашла мне богатую американку, которая будет меня холить и лелеять? – пошутил он.

Когда я не ответила, он взял меня за руки и спросил:

– Что случилось?

– Я себе не нравлюсь.

Я уставилась в пол.

– А мне ты очень нравишься.

Он приподнял рукой мой подбородок и посмотрел мне в глаза.

– Давай уберемся отсюда, – выдохнула я.

– Идет.

Я дала ему ключи, и он запер все пять замков тети Вали.

– Хочешь прокатиться?

Он открыл мне дверь со стороны пассажира, я села в кожаное кресло и закрыла глаза.

– А где же твой водитель?

– Мне захотелось порулить самому, – ответил Влад. – Куда едем?

– Я ни разу не видела, где ты живешь. Пригласишь в гости?

Мы покатили через центр города. Машина шла до того ровно, что колдобины почти не ощущались. Я посмотрела на руки Влада, уверенно удерживающие руль, и мне захотелось ощутить их на своем теле. Захотелось всего, о чем закатывали глаза девушки на соушлах. Захотелось хотя бы на один вечер почувствовать себя любимой. Захотелось пережить то, что связывало Хэрмона и Олю.

Мы медленно продвигались к коттеджному поселку, где в шикарных особняках обитали новые русские. Влад махнул охраннику, командуя поднять шлагбаум, а потом сбавил скорость до пешеходной, так как вся дорога была в рытвинах. Даже хуже, чем в городе. Через почему такой цирк? Неужели одесских богатеев, набивших карманы по самое некуда, жаба душит скинуться и заасфальтировать улицу, ведущую к их хоромам?

– О чем думаешь? – спросил Влад.

– О разбитой дороге.

– Жизнь умеет удивлять, – протянул он.

Как это верно.

Открыв дверь с моей стороны, он помог мне выбраться из машины. Ветер вытянул прядку из моего шиньона. Я хотела заправить ее обратно, но Влад меня остановил. А потом сам взял мой локон и прижал к своим губам. Мы стояли и смотрели друг на друга, не отрываясь. Но тут мужчина в костюме открыл дверь, и чары рассеялись. Обвив рукой мою талию, Влад помог мне подняться по ступенькам. Его гостиная почти не отличалась от той, что была у Хэрмона до Оли. Те же черные кожаные диваны и ультрасовременные телевизор и музыкальный центр. На кофейный столик встретивший нас мужчина поставил серебряный поднос с охлажденной бутылкой шампанского и двумя фужерами. Со свойственной украинцам бесцеремонностью Влад сам откупорил бутылку и наполнил оба бокала.

– За тебя, Даша. Спасибо, что украсила мой дом своим присутствием.

Мы чокнулись и сделали по глотку. «Дом Периньон». Влад придвинулся ко мне, прижался своей щекой к моей, а потом провел губами по виску, мимо рта и по шее. Я глубоко втянула воздух. От Влада сладко пахло сандалом. Он меня поцеловал, и я жадно ответила, желая стать для него совсем другой – страстной и пылкой. Совсем другой, но только не собой. Влад притянул меня еще ближе, я закрыла глаза и, игнорируя голос разума, позволила возбуждению охватить меня с ног до головы. Влад отнес меня наверх, на второй этаж, совсем как Игорь Катю по Потемкинской лестнице, и бережно опустил на кровать. Когда он снял с меня туфли и юбку, я тихо предупредила:

– Я не очень-то хороша в этом деле.

Влад притянул мою руку к губам.

– Люди рождены, чтобы заниматься любовью. И раз ты про себя так не считаешь, значит, кто-то грубо с тобой обошелся. Но сейчас мы не станем спешить. Сдается мне, что в этом деле, как и в любом другом, ты будешь на высоте.

Его слова крепко меня ободрили. Меня влекло к нему все сильней и сильней. Влекли его красивые руки, твердые плечи и узкие бедра. Я хотела его, хотела хоть на мгновение забыться. Влад гладил мою спину, целовал груди, а когда он на меня смотрел, в его взгляде читалось благоговение. Он трогал меня легонько, словно бесценное изделие Фаберже. Мне захотелось, чтобы он прибавил обороты, и я попыталась направить его руки к источнику неистовства, которое меня захлестывало, но он воспротивился.

– Милая, ты заставила меня очень долго ждать. Так долго, что я уж и не надеялся, что такой вот момент настанет. И теперь, когда ты все-таки здесь, доверься мне, позволь мне насладиться моментом. Позволь мне насладиться тобой.

Его слова меня еще больше возбудили. Никто и никогда ничего такого мне не говорил. Дыхание Влада овеяло мою шею. Он покрыл легкими и теплыми, словно солнечные лучи, поцелуями мой живот. Я попыталась сесть, но Влад опрокинул меня обратно на спину и продолжил прокладывать тропинки из поцелуев по моему телу: по бедрам, коленям, лодыжкам. Дойдя до левой ступни, он прижал ее к своей щеке, потом к губам и поцеловал в подъем. Я вздохнула.

Никто и никогда не занимался со мной любовью вот так вот. До Влада у меня уже был мужчина. Двое мужчин. Но они делали это одинаково, как будто один и тот же. Стянул с меня трусы, вытащил член из штанов и впихнул мне глубоко между ног. Больно. И почти сразу все закончилось. А после я же была виновата, что чересчур распалила. Такая вот мудистика: сунул, вынул и пошел.

– О чем задумалась? – спросил Влад. – И почему ты на меня так смотришь?

– Как так?

– Словно что-то для себя открыла.

– До сих пор я была уверена, что ненавижу секс, – ответила я. – Но с тобой все иначе.

– Даша, миленькая.

Влад ласкал мои ноги и живот, пока я не взмолилась о большем. Гладил и нежил меня, пока я не перестала различать его пальцы и губы, язык и зубы, шепот и щетину, пока я не перестала различать его тело и мое.

                  * * * * *

Когда я проснулась, все вокруг было серым: светлые стены, переливающиеся атласные простыни, скомканное покрывало. Я посмотрела на часы. Десять вечера. Оделась и спустилась в гостиную, а оттуда позвонила бабуле и сказала ей, чтобы не беспокоилась и что я чудесно провожу время.

– Чудесно? – услышала я голос за спиной.

Обернувшись, я увидела Влада в обмотанном вокруг талии полотенце, и мое тело пронзило страстное желание.

– Проголодалась? – спросил он.

Я кивнула и повесила трубку. Влад взял меня за руку и повел на кухню.

У меня на глазах он разбил семь яиц (нечетные числа – к удаче), взбил их в пену, чиркнул спичкой, зажег плиту, вылил яйца на сковородку и поставил на огонь. Я стояла и пялилась на него: одессит у плиты – такая же аномалия, как беременный мужчина. От когда родилась думала, что ни того, ни другого в природе не существует. Жизнь таки умеет удивлять.

Мы ели со сковородки, кормя друг друга и целуясь.

                  * * * * *

Он: Давно мы с тобой знакомы?

Я: Ты вымогал у меня деньги почти полтора года.

Он: Ну, не у тебя же лично! Думаешь, я своими руками собираю дань со всех барыг? Я сам приходил в вашу транспортную компанию только чтобы тебя повидать, потому что ты мне нравилась.

Я: Приятно слышать!

Он: Я месяц за месяцем к тебе приглядывался и все не мог поверить, что у тебя нет парня. А когда мы стали разговаривать и ты пустила в ход свой острый язычок, тут-то я и пропал.

Я: А что ты имел в виду, когда говорил, что я буду на высоте?

Он рассмеялся, схватил меня за руку и потащил обратно наверх.

Глава 11

Наутро я позволила себе немного понежиться без ничего в теплых объятиях Влада и посмаковать воспоминания о нашей с ним жаркой ночи, потом встала и оделась. Потрясла его за плечо и попросила отвезти меня домой.

– Скажи шоферу, – пробурчал Влад.

Я с нажимом провела ногтями по его ребрам, и он вскочил.

– Ладно, встаю.

Всю обратную дорогу мы молчали. В густеющей тишине я учуяла некую обреченность, но понадеялась, что зря себя накручиваю.

– По утрам я обычно неразговорчив, – повернув на мою улицу, наконец сказал Влад. – Я тебе позвоню.

Его слова заронили в мое сердце зерно надежды. Я выскочила из машины еще до того, как она полностью остановилась, влетела во двор, взбежала по ступенькам и вставила ключ в замок. Бабуля со своей стороны мигом отодвинула засовы.

– Дарья, ну-ка, выкладывай, где тебя черти носили? Что за новая мода – шляться всю ночь напролет.

Я ее обняла и, вспоминая, как любилась с Владом, сказала:

– Бабуля, я не шлялась, а исключительно проводила время.

Она втащила меня в кухню и принялась хлопотливо разогревать завтрак.

– Ты, деточка, должно быть, умираешь с голоду. С кем ты была? И почему загодя не сказала, что куда-то собираешься? Ты с подружкой время-то проводила или с мужиком каким кадрилась?

Я набила рот овсянкой, чтобы выиграть минутку и поглаже сформулировать ответ.

– Я познакомилась с одним мужчиной, и он совсем особенный, не такой, как другие.

– Американец? – с надеждой спросила бабуля.

– Расскажу о нем позже, а то сейчас  на работу опоздаю.

Я заперлась в ванной. Под струями воды я вновь ощутила щетину Влада, исколовшую мой живот. Сжала руками груди и представила, что это его ладони, а не мои. Слезы смешались с водой. Я была так счастлива, что немножко запечалилась. Йокаламене, с чего это я в таком раздрае?

Одевшись, я слиняла прежде, чем бабуля прилипла ко мне с расспросами, и полетела по тротуару, словно прыгающий по воде камешек.

Когда я пришла в «Совет да любовь», на меня обратно нахлынули отвращение и стыд. Мужчины выбирали женщин по возрасту (двадцать или выше, но не больше двадцати девяти), росту (173 или ниже, где-то до 161 сантиметра), цвету волос (блондинка или брюнетка). А мы использовали всех подряд женщин, чтобы иметь с них и на них деньги, и, что самое ужасное, в конце концов отсылали их незнамо куда с незнакомцами. А що робити? Что делать?  Как мне встать на правильный курс? Ша, чтоб я сдохла! С колеёй не поспоришь. Вот вернется тетя Валя из Киева, враз уволюсь и упрошу мистера Хэрмона взять меня обратно.

Никак не получалось замылить от себя тот факт, что я вовсю участвовала в постыдной торговле людьми.

И уж совсем не получалось не поглядывать каждые тридцать секунд на часы, дожидаясь, что вот сейчас войдет Влад. Щаз! Чтобы да, так нет же ж! Ух, как я себя через то ненавидела.

Начальница оставила мне несколько заданий. Придумывать советы для одиноких мужчин и обновлять наш товарный каталог моя голова не хотела. Но кроме этого тетя Валя просила для сайта сочинить описание нашего города и нащелкать фотографий для иллюстраций. Три дня я складывала оду Одессе: уделила особое внимание гостившим у нас писателям от Пушкина до Бальзака и Марка Твена, расписала очаги культуры от музкомедии – театра музыкальной комедии – до музея морского флота. И все это время усиленно не думала о потерявшемся Владе. Три дня – долгих, вырванных из жизни дня – я просидела в офисе, скорчившись над блокнотом. Косилась на дверь, выглядывала из окна: ну что же Влад не едет, когда же он придет? И телефон под носом молчал и молчал, как партизан, словно у него нерабочее воскресенье на календаре.

Он вообще работает? Подняла трубку, услышала длинный гудок и на автомате набрала номер.

– Что-то стряслось, а, заинька? Ты же никогда не звонишь с работы.

– Просто… просто я соскучилась, все в порядке, бабуль.

Я сдерживала слезы. Жгучие, дурацкие слезы.

Ровно в пять сорвалась из офиса и пошла домой длинной дорогой: через парк Шевченко, по берегу моря и снова по городу. Повсюду я замечала Влада: на аллее, на пляже, в каждом проезжавшем мимо седане и в своей постели перед тем, как закрыла глаза.

Таки нет, я не спала. Лежала и лежала, опять и снова слушая «Вокализ» Рахманинова. Медленно и слаженно исполняет дуэт задумчивую, прекрасную мелодию. Грустит и трепещет фортепиано. Он подается вперед, когда ударяет по клавишам. Глаза закрыты. Ее пальцы бегло перебирают струны виолончели. Пока она играет, из прически выбивается завиток. А вот и нотка сожаления. Мама дорогая, как же ж я его хотела. У меня болел рот. То наполнялся слюной, то пересыхал, и тогда язык и десны становились шершавыми, как кора. Болела голова. Болела душа. Я думала и думала об чем угодно, лишь бы не о Владе: о покойной маме, о рабочих делах, о Джейн в Америке – но мои мысли возвращались и возвращались к нему.

Влад-Влад-Влад.

Я представляла, как прижимаюсь губами к ямке между его ключицами, как его руки гладят мои бедра, как его грудь трется о мою. До самого утра я проерзала на животе, тиская подушку. Подушка уже горяча. С обеих сторон.

Всего-то три дня прошло. Он придет.

Четыре.

Почему он до сих пор не позвонил?

Пять дней.

А вдруг он ранен?

Шесть.

У него же кругом враги.

Я понемножку свихивалась. Все крепче психовала. Когда крыша всерьез поехала, решила выбраться из офиса.

Чтоб мне сдохнуть! У него кошмарно опасная работа. Страшно сосчитать, скольких его предшественников застрелили или взорвали в их машинах. За каждую громкую «аварию» шумела вся Одесса. Но сейчас-то ни о чем таком не сплетничали. 

Я взяла фотоаппарат тети Вали и отправилась на прогулку по зеленому бульвару у самого синего моря.

Левой-правой. Вдох-выдох. Левой вдох. Правой выдох. Спокойствие, только спокойствие. 

Глаз ласкали ряды красных роз, которые росли сами по себе, без обрезки с тех пор, как урезали деньги на садовников. Легкий ветерок игрался листвой, и казалось, что деревья перешептываются. Кругом прогуливались разные люди. Молодые мамочки толкали коляски, девушки сидели на парковых скамейках и хихикали, парни из военно-морского училища в тельняшках и бескозырках старались заинтересовать тех девушек.

Почему же он не позвонил?

Как всегда по весне Одессу наводнили невесты в белых шелковых и атласных нарядах. Свадебные кортежи выстроились в очередь, чтобы сфотографироваться на фоне Потемкинской лестницы или величественных белых колонн здания мэрии. И мне бы хотелось поиметь такое счастье. День свадьбы – счастливейший день в жизни каждой женщины: все взгляды устремлены только на нее, влюбленную до беспамятства, девичьи романтические грезы сливаются с прагматичным бабьим желанием построить дом и семью. Девчонки, как мотыльки на пламя, подлетали к ожившим сказочным принцессам. Невесты дарили им конфеты и обещали:

– Если будете хорошо себя вести, малышки, однажды тоже станете такими красивыми и все ваши мечты исполнятся.

Кто в такой момент откажется поверить в любовь? Кто не захочет продлить счастливое мгновение? Невесты – это наши ожившие сказки.

Почему же он не позвонил?

Они словно вчера родились – безбашенны и отважны. Думают исключительно сердцем и крайне доверчивы (в нашем-то лишенном веры обществе). Вот фотограф отделил одну от ее кортежа. Невесту не требовалось просить улыбнуться – она и так сияла. Да, сияла. Фотограф повозился со шлейфом, повернул ее подбородок чуточку влево и вернулся к штативу. Все. Снято. Мягкие атласные лепестки красных роз навсегда касаются персиковой щеки. Одиночная фотография. Позже, когда разрушатся мечты, у нее останется памятка об этом моменте – шикарный снимок, который в самый раз подойдет для брачного каталога тети Вали – торговки живым товаром. Или другой такой же.

До чего же циничной я стала! Еще с час я наблюдала за фотографировавшимися невестами. И хотя не сомневалась, что спереди их ждет не «долго и счастливо», вусмерть хотела оказаться на их месте.

Он и не собирался мне звонить.

                  * * * * *

Вечером мы с бабулей сидели на диване. Телевизор с нами общался, но мы на него не смотрели.

– Бабуль, помнишь ту ночь, когда я не ночевала дома, а гуляла с мужчиной? Я-то думала, между нами что-то складывается, а он – нет, он ничего такого не думал.

Положив мою голову к себе на колени, бабуля принялась перебирать мои волосы.

– Так часто бывает, моя зайка, очень часто так бывает. Мужчины, ровно псы бродячие, шляются от дома к дому за лакомым кусочком. Как урвут свое в одном месте, так сразу тикают к следующей двери. Из-под них ловить нечего.

Я обхватила ее за талию, зарылась лицом в мягкий живот и рыдала, рыдала, рыдала, пока не перестали трястись плечи, пока бабулин халат наскрозь не пропитался моими слезами. «Это крайний случай, Дарья, – сказала я себе, – крайние твои слезы за Владлена Станиславского». Еще пообещала себе больше об нем не думать, а если само подумается, гнать эти мысли из головы решительно и беспощадно. И до кучи зареклась, что вперед буду осторожнее и не допущу послабления в бдительности. Ой-вэй, все эти благие намерения ни к чему хорошему меня не привели.

                  * * * * *

Утром по дороге на работу посреди любимого города я вдруг заметила, что чувствую себя как в тюрьме. Сторожко спешу по улицам, впритык огибая здания. Руки накрест, чтобы защититься спереду, взгляд прикован к земле. Тело меня предало: живот, горло и челюсти сами собой сжались. Меня пробивало на слезы, как солдатскую вдову над запаянным гробом. Я себя больше не контролировала: ни личную жизнь, ни вкусовые рецепторы, ни мысли, ни чувства, ни реакции. Уже в офисе, засев за компьютер, я взялась подводить баланс своей жизни. Все изменилось. Раньше я любила свою работу, а теперь ощущала себя в ловушке. Любимая овсянка на вкус обернулась шпаклевкой.  Очень хотелось мимоходом, ненарочно увидеть Влада, но ноги столбенели от мысли, что он будет не один, а с другой – сексуальной, веселой и податливой, – а меня даже не заметит. Или, что еще хуже, заметит и скажет что-то абсолютно ужасное, вроде: «Привет, помнится, мы с тобой уже переспали? Ладно, пока-прощай».

Прозвенел колокольчик над дверью, и взгляд мой поднялся с надеждой, что войдет Влад. Ну разве ж я не адиётка через ту надежду?! Да, распоследняя! Вошел мистер Хэрмон. Я даже немножко ему обрадовалась – с крайней встречи прошло уже три недели. Он хорошо выглядел. Очень хорошо. Слегка похудел, нарядился в темно-синий костюм и красный галстук, который я подарила ему на Новый Год. С непонятным колебанием задержался в дверном проеме, сжимая букет розовых роз. Я подошла к бывшему начальнику и обняла его как родного, как обнимала только бабулю.

– Я собиралась к вам прийти, – сказала я и расплакалась.

Взяв кстати поданный носовой платок, я высморкалась и разрыдалась еще пуще. И слезы те были не только по работе.

Мистер Хэрмон неловко похлопал меня по спине.

– Ну, ну. Ты была права. Ты мне нужна. Ольга готова сидеть дома и вновь посвятить себя живописи, если ты вернешься в офис. Возвращайся, пожалуйста.

– Я думала, что больше вам не нужна, – прогундосила я.

– Без тебя я как без рук, – признался он и передал мне цветы. Двенадцать роз. Двенадцать! Йокаламене! Так не пойдет.

– Сколько раз вам повторять? Четные количества для похорон!

– Не вижу смысла помнить все твои глупые суеверия, – возразил он.

Никакие это не суеверия, и совсем они не глупые. Это народная мудрость. Нечетные числа – к удаче. Это все знают. Даже он. Сдается мне, Хэрмон нарочно, чтобы вывести меня из себя, принес мне дюжину роз. Я вытянула одну из букета, отломила стебель и вставила цветок в его петлицу, потом поправила галстук, разгладила лацканы и смахнула воображаемые пушинки с плеч и рукавов его пиджака. Глубоко вдохнула сладкий праздничный запах и впервые за несколько крайних дней почувствовала, что счастье таки есть.

Куй железо, пока горячо. Я написала тете Вале короткую записку, в которой объяснила, что срочно и позарез понадобилась Хэрмону.

– Давай сразу заскочим в порт, – открывая пассажирскую дверь своего видавшего виды «бэ-эм-вэ», предложил он. – Пожалуй, мне стоит обзавестись новым авто.

– Не стоит, – вспомнив шикарную машину Влада, возразила я. – Ни к чему колоть людям глаза своим богатством. От этого одни только беды.

Завидев меня, таможенники окружили нас с Хэрмоном.

– Даша, дорогая, где ты пропадала? Нам тебя крепко не хватало.

Меня от порога назвали уменьшительным именем – ха! – значит, я им нравлюсь. Или нравятся деньги, которые через меня приходят. Все шестеро штымпов при погонах признались, что имеют сомнения по поводу наших грузов. Что там за видео на кассетах? Что за музыка? Не окажут ли они пагубное влияние на нашу молодежь? Зачем нам туточки заграничное мясо и сыры? Чем плохи наши доморощенные продукты? А всякие полуфабрикаты (просто добавь воды и размешай), в которых полно химикатов? В них же незнамо что намешано и вообще ничего натурального. Вдруг наши люди на них подсядут и перестанут гнуть спины на огородах? Таможенники таки сомневались, можно ли ввозить подобные товары в страну.

Улыбнувшись, я первым делом вошла в их положение:

– Да, я вас понимаю. Действительно, тут есть об чем задуматься и чего опасаться.

А потом, чтобы развеять эти понятные опасения, предложила старым знакомым взять себе продукты и товары на пробу.

Хэрмон глядел на меня с довольной улыбкой, хотя и не понимал, о чем мы договаривались, поскольку общение протекало по-русски. Переговоры заняли почти весь день. Работа была мне в радость, так как полностью отвлекла меня от мыслей о Владе. Почти полностью.

А дома бабуля наготовила моих любимых десертов, и мы кушали их на ужин. Тот толком не жил, кто не пробовал ее «Наполеон» – слоеный торт из множества коржей, промазанных кремом, буквально таявший во рту.

                  * * * * *

В родной транспортной компании «Аргонавт» многое к моему возвращению переменилось. Олины картины и фотографии убрали, а стены покрасили в мой любимый бледно-голубой цвет. Да неужто ж Хэрмон, залучив меня, приказал, чтобы маляры трудились всю ночь? Я невольно его зауважала: наконец-то просек, как делаются дела в Одессе.

Когда я нацелилась сесть на свое прежнее рабочее место, начальник настоял, чтобы я заняла его кабинет.

– Ты же выполняешь почти всю работу, какая положена для этого кабинета, – усмехнулся он.

На столе меня дожидался букет красных роз. Двадцать пять. Мама дорогая, да он исправился. Я совсем не ожидала такой завышенной оценки моих трудовых усилий, не ожидала стольких облизываний. Я пялилась на Хэрмона, почти гадая, какой еще коник он выкинет. Но он просто уселся за стол в переговорной и принялся изучать бланки заказов из недавно открывшихся супермаркетов западного типа. Я немножко за ним понаблюдала, чувствуя, как с каждой минутой крепнет мое к нему уважение. Подумать только, панькался со мной всю дорогу, столько всего для меня переделал и, похоже, все это за просто так – ничего не ожидая взамен. Грудь наполнилась теплом, и тогда я перестала думать о нем как о Хэрмоне и – пока что только про себя – начала звать его просто по имени: Дэвид.

                  * * * * *

Две недели прошло, потянулась третья, а я так и не увидела Влада. Как дурочка убеждала себя, что он меня потерял, что он давно пришел бы, если бы знал, где я. Отгоняла осаждавшие смурные мысли и ненавидела вдруг прорезавшуюся у меня сверхчувствительность: я подскакивала при каждом телефонном звонке, а заслышав шаги, не могла удержаться и не выглянуть в коридор. Совсем рядом маячила грань, за которой я стала бы уже не ранимой, а просто жалкой. Потерянной и никому не нужной. Подумав за эту черту под ногами, я выпрямила спину и стиснула зубы. Да чтоб я сдохла! С какого бодуна я позволяю какому-то кобелине делать меня несчастной?

Оглядываясь назад, я ясно видела все улики, на которые раньше закрывала глаза. Охлажденное шампанское про запас, необъятный палкодром и атласные простыни до кучи. Владлен Станиславский был проигрывателем, простым проигрывателем, а я для него сыграла роль  пластинки. Он вынул меня из конверта, уложил на круг и пристроил иглу. И я вертелась, вертелась и вертелась, и думала, будто это что-то особенное. «Постель – это не любовь», – говорила бабуля. Правильно говорила.

                  * * * * *

Чтобы расстаться с тетей Валей друзьями, я пришла увольняться в «Совет да любовь» с бутылкой коньяка, орхидеей и коробкой немецкого шоколада. Я не стала долго объяснять, почему так внезапно дезертирую. Сказала лишь, что устала от мелькания новых лиц и что в транспортной компании больше платят – то есть привела только те причины, которые начальница могла понять и принять.

– Мне будет тебя не хватать, – сказала она. – Ты честная и порядочная девушка.

– Ничего хорошего мне это не принесло, – пробормотала я.

Она закашлялась от смеха и прижала меня к своей пышной груди.

Тетя Валя пребывала в приподнятом расположении духа, потому что видела в Киеве реальные подвижки к тому, что закон поменяется и граждане Западной Европы и США (ей были интересны тамошние одинокие мужчины) смогут приезжать на Украину безо всякой мороки и даже без визы.

– Москали – болваны! – злорадствовала тетя Валя. – Они все крепче закручивают гайки на  въезд. Иностранцам скоро станет гораздо проще приезжать на Украину, чем в Россию. У меня будет больше клиентов. В российской Госдуме даже обсуждают, а не лишать ли девушек гражданства, когда те эмигрируют на Запад. Прямо как в советские времена! Представляешь? Сдвиг по фазе российских политиков явно только могила исправит, они не верят в прогресс…

Ясен пень, под прогрессом она подразумевала коммерцию.

Был порыв поделиться с ней непонятками промежду мной и Владом, но что-то меня удержало. Не так-то легко признаться, что тебя надули. Вместо этого я рассказала про звонок Кати.

– Тетя Валя, а вы как думаете, что делать, если муж ударит?

– Дашенька, а обо что тут думать? – спросила она, глядя на меня так, словно у меня в голове борщ вместо мозгов. – Зазываешь его на дачу, где нет соседей поблизости, но есть старая плита, которая топится дровами. Усаживаешь за кухонный стол и поишь самогоном по горлышко.

– Я не умею гнать самогон.

Тетя Валя, отставив мизинец, пригубила коньяк.

– Ох уж эти современные девушки! Ничего-то вы не умеете! Так научись – самогон очень эффективное средство, помогает почти ото всего. Эх, до перестройки было гораздо лучше: товаров не хватало, люди сами почти все для себя делали, и не было всех этих проблем с алкоголизмом и нищетой. Теперь же все можно купить и мир стал унылым-унылым…

С минуту тетя Валя смотрела в окно, будто видела снаружи лучшие времена Советского Союза. Вернувшись в настоящее, продолжила:

– Ну так вот, когда муж отключается и заваливается на стол, берешь полено и бьешь его по спине, пока рубашку в кожу не вобьешь, пока руки поднимаются. А как намашешься, полено сжигаешь – и никаких улик. Между прочим, этот метод и от алкоголизма хорошо помогает.

                  * * * * *

Наконец я додумалась проверить почту. Тристан прислал двенадцать сообщений, каждое из которых было отчаяннее предыдущего. Мне стало стыдно за ту легкость, с которой я про него забыла. Я тут же ему написала и объяснила, что не могла ответить раньше из-за технических проблем. У меня ведь действительно технически были проблемы. Тристан мигом откликнулся: «Хватит писанины. Давай встретимся. Поскорее».

Подумав за Влада, я позволила волнам боли, злости и разочарования дай-то бог напоследок окатить мое тело и напечатала: «Давай».

Зная за собой вину, я отослала Тристану кучу фотографий Одессы. Он ответил снимками, сделанными в Йосемитском национальном парке. На них были запечатлены умопомрачительные закаты, глухие тропы и разнообразные растения. Тристан показал себя настоящим мастером. Глядя на фотографии секвой – наигромаднейших представителей растительного мира, – я чувствовала под ладонями царапучую кору.

Каждый день Тристан слал мне длиннющие письма. Оказалось, его прадедушка и прабабушка были русскими. Я ответила, что сама только наполовину одесситка, а наполовину – венгерка. Ему хотелось побольше узнать о своих предках. Я написала то же самое, хотя, если по правде, работая, учась и всячески выживая, едва успевала выкроить время, чтобы подумать о бабуле, не то что об каких-то незнакомых предках. Тристан предложил встретиться в Будапеште, на что я охотно согласилась. Интересно же своими глазами увидеть место, где родился и куда сбежал от нас мой отец.

Я дала Тристану свой номер телефона, и в выходные он позвонил.

– Дора? Привет, это Тристан, – немножко неуверенно произнес он. В трубке потрескивало, а если мы заговаривали одновременно, то отрубали друг друга.

– Дарья, – поправила я, а потом подумала, что, может, Дора, как и Даша, – просто уменьшительное от Дарья.

– Что ты сказала? – В моей трубке нарастало жужжание, перекрывавшее голос Тристана. – Говори ты, – предложил он.

– Я рада, что ты позвонил.

– Я рад, что ты…

Телефон вырубился. С концами. В Одессе такое случается.

Хотя через низкое качество связи мы с Тристаном так и не смогли толком поговорить, его усилия и настойчивость сказали мне все, что требовалось знать. На очередной фотографии он был одет в зеленую форму скаута и выглядел серьезным, добрым и надежным. Выглядел мужчиной, который любит детей, готов обзавестись семьей и взять на себя обязательства. Явно не из тех юбочников, кто на всякий случай держит в холодильнике шампанское. Его застенчивость показывала, что он относится ко мне внимательно, а не потребительски, как Влад. Теперь меня даже радовали неловкое молчание и странные вопросы Тристана.

У тебя есть телевизор?

Тебе нужны капроновые колготки? А туалетная бумага?

Люди у вас простаивают часами в очередях?

И самый странный вопрос: «На Украине есть джинсы?»

Мама дорогая, Тристан понятия не имел, что джинсы изобрели в Одессе.

                  * * * * *

Получив присланный Тристаном билет на самолет до Будапешта, я загорелась нетерпением и не могла дождаться, когда же увижу его и иностранные достопримечательности. За всю жизнь я первый раз вылетала за границу. С каждым днем я все больше прибавляла в летучести и сновала по офису, словно ошалевшая от пыльцы молодая пчела.

Когда обратно отключили электричество, я разлила остатки кофе по двум чашкам и мы с Дэвидом устроились в переговорной, чтобы скоротать обесточку за болтовней. Больше заняться было нечем, так как компьютеры, принтеры и факс не работали. Признаться, я даже радовалась, что резервный электрогенеатор так и не купили, потому что со временем полюбила минуты нашего с Дэвидом общения тет-на-тет в темной комнате.

– Почему вы здесь? – спросила я.

Он рассмеялся.

– Я частенько задаю себе тот же вопрос. Приличествующе сказать, что морские перевозки у меня в крови, поскольку компанию «Аргонавт» основал мой дед. Но правда в том, что дома я влип в кое-какие неприятности и теперь вынужден провести здесь два года.

Выходит, Вита с Верой не тюльку гнали? Одесса – это его наказание? Должно быть, эти слова я произнесла вслух, потому что Дэвид ответил:

– Не то чтобы наказание. Скорее, своего рода карантин.

Я ждала продолжения, но его не последовало. А чуть погодя шеф перевел стрелку на меня.

– А что насчет тебя? Почему ты все еще здесь?

– Потому что в Одессе мне лучше всего.

– Как ты можешь сравнивать, если больше нигде не была?

– Так, по-вашему, надо переспать с сотней девушек, чтобы понять, какая вам нужна? Или попробовать пятьдесят десертов, чтобы усвоить, что шоколадный – ваш самый любимый?

– Нет, – сказал он. – Ты права. Иногда просто сразу знаешь, чего хочешь.

– Ну, я пока не знаю точно, чего хочу. Бабуля советует найти себе американца и уехать из Одессы. И иногда я хочу так сделать. Хочу своими глазами повидать мир, хочу путешествовать, хочу влюбиться, хочу знакомиться с интересными людьми и хочу, как здесь в офисе, все время разговаривать по-английски. Вот так вот хочу, хочу, и вдруг на меня накатывает страх. Страшно бросить все, что мне знакомо.

– Но ведь Одесса никуда не денется. Разве ее не называют Одесса-мама? Она будет здесь, будет тебя ждать, если захочешь вернуться. Ты молода, тебе самое время путешествовать, пробовать новое, жить полной жизнью.

Свет включился и разрушил сумрачные чары. Но мы остались сидеть в переговорной. Я подумала за Будапешт. Да, уже скоро я туда поеду, стану пробовать новое, заживу по-другому. Там будет не тут.

Дэвид встал и к моей радости выключил свет.

– Чему это ты так радуешься? – спросил он.

Про мой план говорить не следовало, чтобы не сглазить.

– Ольга вам еще не надоела? Я могла бы подыскать вам милую добропорядочную одесситку.

– Я уже был женат на милой добропорядочной женщине. Сейчас хочу безнравственную оригиналку.

Я аж покраснела от удовольствия, что мы поддразниваем друг друга как в старые добрые времена, словно ничего с тех пор не произошло и не изменилось. Таки нет, кое-что пусть уже изменилось. Мне удвоили зарплату, а проходную пешку (Олю) сняли с доски. Принеся стратегическую жертву, я выиграла и взяла свое.

Дэвид начал рассказывать об их свадебных планах. Может, стоило предупредить его, что Оля при первой возможности отвернется и от него точно так же, как отвернулась от меня. Но я не рискнула покоцать установившийся между нами мир, не рискнула ранить неплохого человека или огорчить. А ну как он мне попросту не поверит? Кроме того, ни для кого не секрет, что и в шахматах, и в Одессе, каждый сам за себя.

– Твоим родителям, должно быть, интересно, где ты работаешь. Почему бы тебе не пригласить их сюда на обед?

Я на него вытаращилась.

– В чем проблема? – не понял шеф. – Тебя беспокоит языковой барьер?

Меня беспокоил «мертвый» барьер. Было стеснительно объяснять, что один мой родитель давно в могиле, а другой практически умер для нас с бабулей.

Дэвид постоянно жалился на вмешивающихся в его жизнь строгих родителей. Не хотел понять, как ему свезло. А я не хотела, чтобы он меня жалел. Потому слегка вздернула подбородок и сказала:

– Я приглашу бабулю.

– Снова этот жест.

– Какой жест?

– Подбородком.

– О чем вы?

– О том, что твой мыслительный процесс ясно виден. Смотри сама: сначала ты слегка шевелишь губами – иногда даже бормочешь, – потом принимаешь решение, вздергиваешь подбородок и объявляешь, что нарешала.

Я нахмурилась. Когда долго смотришь за начальником, то он тоже смотрит на тебя, вот мы и приплыли. Что ж, как говорят в Одессе, лучшая защита – это нападение.

– А сами что, лучше? – парировала я. – Когда вы нервничаете, то кашляете раз пятьдесят подряд. А когда приходит Владлен Станиславский, прячетесь в кабинете.

– Я туда не прячусь. Я там занят.

– Угу, заняты… игрой в прятки.

– Зачем мне самому с ним разговаривать, если ты с этим отлично справляешься?

– Считаете, своевременный комплимент оставит за вами последнее слово?

– Я делаю комплименты лишь одному человеку – тебе. Ты – самое лучшее из всего, что есть в этом городе.

Варвар!

– Одесса сама по себе – лучший город мира, не забывайте!

Дэвид выставил ладони перед собой, словно заслоняясь от удара.

– Не казни меня за инакомыслие. Просто пригласи свою бабушку на завтрашний обед.

                  * * * * *

«Наталья Тимофеевна». Шеф раз пять попытался повторить за мной это имя, а потом попросил записать латинскими буквами. Но даже по написанному ему не удалось произнести имя правильно, и я предложила:

– Зовите ее «бабуля». Ее все так зовут.

Сами понимаете, это я загнула. Обращаться к людям старшего поколения иначе, кроме как по имени и отчеству, разрешалось только иностранцам.

Бабуля от входа разглядывала офис, высматривая какой-нибудь недочет. Ага, глаз у нее наметанный. Но на обстановке не было ни пылинки, а полы сияли безукоризненной чистотой. Она кивнула, что можно было счесть за похвалу.

– Она твоя бабушка по отцу или по маме?

– По маме.

Дэвид подал бабуле руку и, когда она взяла его под локоть, препроводил в переговорную, предоставив повосхищаться накрытым столом. На моей памяти в крайний раз он так панькался с мистером Кесслером. Чтоб мы так жили! Лобстер из штата Мэн, икра с Дуная, шампанское из Франции. Мистер Хэрмон наконец-то акклиматизировался и научился трапезничать как одессит. Может, где-то во Франции и принято, чтобы каждое блюдо сопровождало подходящее к нему вино – белое под одно, а красное под другое, – но в Одессе начинают с того, что немножко выпивают, и откупоренная бутылка – неформальный сигнал к началу застолья. Шампанское всему голова – вот как мы говорим в Одессе.

– Без задних ног расстарался, и все за ради тебя, – прошептала бабуля.

– Ради тебя, бабуль.

– И мужчина из себя такой видный…

– Смешивать работу и удовольствие – это как поливать рассолом мороженое. Вот ты бы разве стала встречаться со своим начальником Анатолием Павловичем?

– Конечно бы стала, будь он хоть вполовину таким же интересным.

Дэвид заглянул в блокнот, куда его учитель русского языка записал транскрипцию нескольких фраз.

– Хорошая погода, – нашелся он.

– Ну конечно, – подтвердила бабуля. – Мы же в Одессе.

Приподняв бровь, шеф посмотрел на меня.

– Понятно, откуда это в тебе.

– Откуда во мне что? – сыграла я в непонятку.

Он повернулся к бабуле.

– Вам нравится шампанское?

– Горькое. – Она нахмурилась. Мы, одесситы, знаем о горечи все. – В другой раз берите наше шампанское. Оно легкое и сладкое.

Ну и всю дорогу в том же духе. В масле обнаружилось полно химикатов (бабуля улавливала их на вкус). «Покупайте наше натуральное масло на базаре», – посоветовала она Дэвиду, а меня попрекнула, зачем я позволяю ему травиться нахимиченными продуктами. Потом объявила, что лобстер пресный и резиновый, а овощи не доварены.

Мы с шефом отнесли в кухню тарелки и там пережидали, пока сварится кофе.

– Ей совсем ничего не понравилось, – угрюмо прошептал он.

– Вовсе нет, – поправила я. – Ей все очень понравилось. И вы больше всего. Иначе она не стала бы так придираться. Вот когда она вежливая, тогда есть повод для беспокойства. Просто бабуля считает, что вам слишком дорого обошелся этот обед, и не хочет, чтобы в следующий раз, если он будет, вы снова потратили так много денег.

– Точно?

– Абсолютно! Чем больше нам, одесситам, что-то нравится, тем больше мы это критикуем. Так что здесь берегитесь щедрых на похвалы людей – они не искренни.

Я не решилась прямо назвать Олю, но понадеялась, что он и так воспримет мое неявное предостережение.

– Что ж, по этому признаку, ты самый искренний человек из всех, кого я знаю, – сухо произнес он.

Выпив кофе, бабуля поднялась и откланялась:

– Лучше не буду дальше отрывать вас двоих от работы. Спасибо за угощение.

Дэвид проводил ее к выходу, я следовала за ними. Бабуля притормозила, прищурившись на солнце.

– Очень рад был с вами познакомиться. В следующий раз приводите, пожалуйста, свою дочь, – запинаясь, сказал он по-русски.

Бабуля покосилась на меня. Я покачала головой, но она все равно не смолчала:

– Моя дочь давно умерла.

У Дэвида аж челюсть отвисла. Бабуля сочувственно потрепала его по щеке и зашагала домой по улице Советской Армии.

– Твоя мать умерла? Когда?

– Когда мне было десять.

– Почему ты мне не сказала?

Я выпятила подбородок.

– Это вас не касается.

Он вздохнул.

– Почему бы тебе не пойти домой? – дистанцировался от меня так же эффектно, как и я от него. А затем смягчил удар. – Разве ты не хочешь провести остаток дня со своей бабушкой?

– Лучше я приберу в переговорной.

– Делай, как знаешь, – ухмыльнулся шеф.

– Я всегда так делаю.

– Нахальная девчонка.

И отвернулся, чтобы уйти. Я схватила его за руку.

– Подождите. Спасибо вам. За все, что вы сделали… для бабушки.

Дэвид посмотрел на мою руку на своем рукаве и машинально ответил:

– Пожалуйста. Все что угодно… для бабушки.

                  * * * * *

За три дня до предполагаемой встречи с Тристаном я позвонила Джейн и изложила ей свой план. Слушайте сюда, это была большая ошибка. Никогда никому ничего не рассказывайте. А не то сглазите.

– Ты с ума сошла? – раздался крик, да такой громкий, что его, должно быть, услышали все подряд от Монтаны до Одессы. – Этот интернет-знакомый может оказаться сексуальным маньяком или убийцей с топором! Скорее всего, он нарочно заманивает девушек в заграничные отели, чтобы там изнасиловать и убить! Он может оказаться педофилом! Или хуже того… женатиком! Что тебе известно об этом парне?

– Ну, он учитель.

– Чепуха! – взвизгнула Джейн. – Отмени все! Отмени сейчас же!

Она никогда до такой степени не выпрыгивала из себя. Наоборот, всю дорогу удивляла уравновешенностью и склонностью в упор не видеть ничего плохого. Меня пробил мандраж. А вдруг она права?! Джейн же на два года меня старше и гораздо опытнее через то, что без конца путешествует. До кучи она еще и американка, а значит, лучше всех знает, что из себя представляют американские мужчины. Вдруг Тристан действительно охотится на наивных иностранок?! Или, как Мила из Донецка, пишет десяти девушкам зараз? Я колыхалась и не могла решить, ехать мне или нет. И не могла заставить себя позвонить Тристану, чтобы отменить встречу. Чтобы нет, так нет –  я и не поехала, и не стала звонить.

Как и после сближения с Владом, дни засочились медленно, капля за каплей.

Кап.

Кап.

Кап.

Shut-shut-shut.

Поскольку я уже оформила отпуск, то изнывала дома. Порой захлестывало сожаление, что я так и не увижу Будапешт. Тогда я проигрывала в уме слова Джейн: убийца с топором, заманивает девушек в отели, педофил, женатик. Я рвала билет пополам и пополам, и обратно пополам, пока он не превратился в навевающие грусть конфетти. А ведь Тристан с самого начала казался мне абсолютно искренним. Как же ж я могла так обмануться? Вот если бы я не психанула, а поехала к нему навстречу, мы бы как раз сейчас обедали, болтая и посмеиваясь над моими страхами. Он взял бы меня за руку и улыбнулся, и я бы ему улыбнулась. А потом он ласково посмотрел бы мне в глаза…

Нет, Джейн права. Тристан, если его и взаправду так зовут, конечно же, очередной шибко умный обманщик и использует наивных дурочек вроде меня просто для секса.

Эта мысль резала меня ножом. Он ведь казался искренним. Но и Влад тоже. Тристан никогда по-настоящему не был моим парнем, как и Уилл из Альбукерке. Я ни разу его не видела, ни разу до него не дотрагивалась. Не человек, а картинки и слова в Интернете. Тогда почему мне так больно? Или обратно закровили раны, которые нанес мне Влад? Я вспоминала, как позволила себя обдурить. Ну что за дурой я была. И осталась. Кто еще может на полном серьезе собраться за границу, чтобы там встретиться незнамо с кем? Таки да, дурная голова ногам покоя не дает. Неужели я за свою жизнь так ничему и не научилась?!

Телефонный звонок оборвал мое самоедство.

– Алло, – ответила я.

Самым мягким и грустным голосом из всех, что я когда-либо слышала, Тристан спросил:

– Где ты, Дора? Почему ты не приехала?

И до меня враз дошло, что он нормальный, порядочный парень, немножко неловкий, малость неотесанный и ищущий любви. Я плюхнулась в удобное черное кресло, которое подарил мне Дэвид, когда ремонтировал свою квартиру и менял обстановку.

– Почему ты передумала?

Я вас умоляю, ну не могла же ж я сказать ему правду. Что моя подруга из-за тридевяти земель уверила меня в том, что он обманщик и сексуальный маньяк. Что я сдуру разорвала вдребезги билет, который он прислал. Я бы не вынесла, если бы разочаровала его еще сильнее.

– Тристан, – прохрипела я в трубку, – понимаешь, моя бабушка сильно заболела. Ей очень-очень плохо, и я не могу оставить ее одну. Я пыталась тебе позвонить, но ты уже уехал.

Я ждала, что он ответит, но слышала только помехи.

– Ты же мне веришь? – добавив в голос соблазнительные нотки, пропела я. Да, наверное, и во мне сидит черноморская сирена.

Тристан с того конца шмыгнул носом.

– Не знаю, что и думать, – наконец ответил он почти шепотом.

– Я хотела приехать. Ты мне веришь?

– Конечно, верю, – проговорил он в нос. – Какое облегчение! Не в том смысле, что твоя бабушка заболела. Я ведь решил, что ты передумала со мной встречаться.

– Ни за что, – убежденно воскликнула я.

Мы проболтали несколько минут, а закругляясь, я сказала, что позвоню ему завтра из офиса. И только потом сообразила, что странно уходить от бабушкиного смертного одра на работу. Но, к счастью, безграничная доверчивость Тристана, не поперхнувшись, впитала мою наглую ложь. Иногда так отчаянно хочется чему-то верить, что глотаешь враки, не жуя. Бабуля частенько мне влечивала, будто мой папочка спит и видит, как бы со мной повидаться, и я ни разу не усомнилась в ее словах. Потому что хотела в это верить.

Повесив трубку, я обмякла у телефона, ужасаясь тому, что наделала. Рыпнулась обвинить во всем Джейн – ведь это она отговорила меня от встречи с Тристаном, – но не сумела заставить себя на нее сердиться. Она же просто пыталась меня издалека защитить. Нет, я сама виновата. Кем нужно быть, чтобы позволить мужчине прилететь из Америки в Европу, а потом его продинамить? На следующий день я позвонила Тристану и как следует извинилась.

Он сказал:

– Не огорчайся. В другой раз я приеду прямиком в Одессу.

Убежденно так сказал и, похоже, был рад, что нашел такое решение. А вот я обратно испугалась. Адиётка вольтанутая.

Бабуля принялась планировать меню – она-то ждала Тристана с нетерпением. Мои же чувства раздербанились. С одной стороны мне тоже хотелось его увидеть, а с другой – было боязно. Что, если я им увлекусь, а он возьмет и просто исчезнет, как Уилл? Или сначала поимеет меня, а потом уже исчезнет, как Влад? Что, если я ему не понравлюсь, и он исчезнет, как мой отец? Хотелось посоветоваться с Джейн, но не хотелось, чтобы она еще раз отговорила меня от встречи.

Джейн вообще скептически относилась к русско-американским союзам. Чтобы заработать на учебу в колледже, она переводила письма для пятидесятилетнего фермера, западавшего на москвичек. Переписывался он где-то с дюжиной, со сколькими-то из них встретился и привез домой молодую жену. Та довольно скоро заявила, что жизнь посреди бескрайней степи Монтаны не для нее, взбрыкнула и усвистала обратно в Россию. Погоревав пару месяцев, фермер снова забрался на коня и обратно взял курс на Москву. Да что уж там, и в «Совет да любовь» некоторые клиенты обращались повторно. Тетя Валя подумывала запустить новую рекламную акцию: «Если первый брак с нашей кандидаткой не удался, вторая попытка – бесплатно».

И тетя Валя, и бабуля со страшной силой подталкивали меня к Тристану (мол, иностранец – верный шанец на самое лучшее).

Как же ж я надеялась, что у нас с ним все получится: что он меня полюбит и перевезет в Калифорнию, в Золотой штат, что мы там построим семью и будем счастливы. Вот только от когда родилась, никогда в моей жизни так не сбывалось, как я надеялась.

Глава 12

Тристан вернулся в свою Америку раньше, чем планировал. Сказал, что без меня не нашел в Будапеште ничего хорошего, и к слову признался, что впервые летал на самолете и посещал другую страну. Я еще больше заугрызалась, что так подло его продинамила. Таки да, следовало научиться ему доверять.

«Мне очень жаль». Я напечатала эти слова раз двадцать.

«Прошу, не расстраивайся. Твоя бабушка заболела. Ты же в этом не виновата. Хочу приехать в Одессу. Я мог бы помоч тебе ухаживать за бабушкой. Ей уже лучше? А ты сама как?»

«Гораздо лучше», – написала я. И это была чистая правда. Я больше не сомневалась, что Тристан хороший человек и назначен мне судьбой.

Три недели спустя, в день его приезда, я сделала то, чего никогда прежде себе не позволяла: позвонила Дэвиду и сказалась больной. Он велел отдыхать. По правде говоря, я так испереживалась, что два дня не спала.

Choose-chose-chosen.

Стоя перед зеркалом, я сооружала пучок на затылке – свою обычную рабочую прическу. Какая положена безмужней вековухе. Вытащив шпильки, расчесала волосы.

Become-became-become.

В черном костюме я выглядела так, словно намылилась на деловую встречу. Так не пойдет. Я надела короткую юбку и легкую вышитую блузку в деревенском стиле. Руки дрожали, пока я красила ресницы и подводила глаза. От когда родилась я так не волновалась.

Begin-began-begun.

Вдруг обратно ничего не получится?

А вдруг наоборот получится в лучшем виде?

– Даша, Дашенька, – напутствовала бабуля. – Не переживай ты так. Он всего лишь мужчина, а их тьма тьмущая. Уж как-нибудь найдешь себе одного-то сударика не из самых завалящих.

Я кивнула и вышла на улицу. Проскочила мимо колодца и пышной глицинии, овивающей здание. Вместо того чтобы втискиваться в автобус, остановила бомбилу (так в Одессе называют частных таксистов) и договорилась о поездке в аэропорт и обратно по справедливой цене. Когда водитель поинтересовался, кого я там встречаю, выдала ему брехню, которую заготовила для Дэвида, если тот вдруг увидит меня с Тристаном:

– Кузена из Америки. Хочет прикоснуться к корням.

– По гостям-то из америк шастать они все горазды, а вот пожить среди здесь наотрез не хотят, – проворчал извозчик.

Я пожалела, что соврала. Есть в таксистах что-то особенное, вызывающее на откровенность. Почему так? Они же ж знают о городе все подряд и видят тебя и в радости, когда едешь на свадьбу или в театр, и в горести, когда возвращаешься с неудачного свидания. Кому еще довериться, как не им?

Водитель рулил молча, и меня стали обратно засасывать мандражные мысли.

– А кем еще вы работаете? – спросила я, чтобы как-то отвлечься.

– Хирургом.

Врачи у нас получали гроши. Петля бедности на Украине душила все новые жертвы, и люди всеми руками хватались за подработки, чтобы хоть как-то держаться на плаву в океане нищеты. Иначе мне бы и в голову не пришло выскакивать замуж за незнакомца на чужую сторону. Перво-наперво мне хотелось стабильности. Да, сегодня я неслабо зарабатывала, но уже завтра могла фанеркой вылететь на улицу – безо всяких западных выходных пособий или там компенсаций. Наша компания была под плотным колпаком у государства, стремившегося урвать как можно больше налогов. Хотя «дань» выплачивалась и выплачивалась регулярно, только за крайние полгода случились аж три наезда на антисемитской почве, за которыми не последовало ни арестов, ни даже расследований, поскольку физически никто не пострадал. Но без шлифовки ушей истинная причина бездействия властей, конечно же, заключалась в том, что «Аргонавт» являлся израильской фирмой, а в Одессе никому не интересно заступаться за евреев. На месте начальника я бы давно отсюда слиняла. Спрашивался вопрос, почему Дэвид тут окопался, если даже мне не терпелось сделать ручкой адью родному городу. Через все это я и катилась в аэропорт. За своим выездным билетом. За Тристаном из Америки.

Пока бомбила парковался, я пошла проверить, не задерживается ли рейс. Нет, сел по расписанию. Скоро я дождусь мужчину, который пролетел полмира, чтобы пройти через эти двери мне навстречу. Привстав на цыпочки, я выискивала в потоке выходящих людей каштановые волосы и голубые глаза. Наконец я увидела аккурат того, кого искала, если бы не седина. Ага, он присылал мне фотографии с себя, но сделанные лет десять назад, а то и побольше. Ну конечно, я знала, что Тристан здорово устанет после долгого перелета с несколькими пересадками, знала, сколько ему по-настоящему лет. Но и вообразить не могла, что он окажется таким... стариком. В кроссовках и джинсах. Я вас умоляю, я не рассчитывала на смокинг, но все же надеялась, что он немножко принарядится к нашей первой встрече.

Тристан тоже меня углядел и сделал круглые глаза.

– Рад. Встрече. Дора. Вот это да! Наконец-то увидеть тебя. Вау! Добраться сюда. Ничего себе! Живьем ты очень хорошенькая.

– Дарья. Очень приятно.

Пролет. Я в пролете. Ну да, я знала, что он старше меня, но этот кадр и мужчина, которого я всю дорогу себе рисовала, составляли ну очень большую разницу... Бабуля велела бы поискать плюсы. У Тристана, как на снимках, ласковые голубые глаза и робкая улыбка. Он проделал кошмарно долгий путь из Америки и все заради меня. Настоящий мужчина. Приличный. Не юбочник, как некоторые.

Он таращился на меня, будто язык проглотив. Я тоже не могла сообразить, что тут сказать. Мы обменялись великим множеством писем, а теперь вдруг остолбенели лицом к лицу, как два истукана. Чтобы да, так нет, гораздо проще общаться с компьютерной картинкой, чем с живым человеком. Мне следовало заранее сочинить и отрепетировать эту сцену.

Swim-swam-swum. Dive-dove... doven? Do-did-done.

– Пожалуй, пойду возьму его багаж, – вмешался таксист. – Мужик в таком восторге от вас, что как пить дать все остальное позабудет.

Тристан прикипел ко мне взглядом. Подходя к машине, он потянулся ко мне, словно хотел взять за руку или положить ладонь мне на талию. С минуту водил рукой возле меня, а затем нехотя ее убрал.

Водитель открыл багажник своей «Лады» и заявил:

– Этот американец так пялится на вас, словно и не кузен вовсе.

– У нас очень дружная семья, – с улыбкой ответила я.

Он усмехнулся. Одесситы привыкли, что со всех сторон их потчуют байками. Но это не обидно, когда обманщик берет на себя труд придумать складную историю. Я опасалась, что поездка с незнакомцем на машине без шашечек вызовет недоумение Тристана, поэтому представила ему бомбилу своим дядей. Тот даже хлопнул себя по ляжкам и со смехом подтвердил: «Дядя Вадик!» Мы ехали в нелегальном такси, и чтобы полиция не заподозрила в нас платных пассажиров, я села впереди, а Тристан устроился на заднем сидении.

От аэропорта недалеко до города, у нас дорога заняла минут десять. Объезжая гигантские рытвины, мы мчались в центр по мощеным брусчаткой улицам мимо бетонных многоэтажек советской постройки. По пути я спросила Тристана, каково его мнение об Одессе.

– Ничего подобного я прежде не видел. Ну, здесь... хм, много необычных зданий. То есть, я помню прекрасные фотографии, которые ты мне присылала. Но хочу сказать, что вживую все выглядит даже лучше...

Я улыбнулась, воодушевленная его похвалой. Тристан и дальше делился свежими впечатлениями, а я с интересом слушала носителя языка. Его английский звучал необычно. Так слово «nothing» превращалось в «nuthin». Звук «th» расцвечивал фразы, как крапинки корицы бабулину шарлотку.

Открыв багажник и достав чемоданы, водитель протянул мне карточку с номером телефона и надписью «такси».

– Не стесняйтесь, звоните дяде Вадику в любое время, как только надумаете куда-нибудь съездить. И жду приглашение на свадьбу, – сказал он, к счастью, по-русски. Я покраснела. – До свидания и удачи, – добавил он уже по-английски, обращаясь к Тристану.

– У тебя хорошая семья, – кивнул Тристан.

– Спасибо. Добро пожаловать к нам домой.

Заслышав мой голос, бабуля спустилась во двор. Она прижала руки к груди и переводила взгляд с меня на Тристана с таким восторженным выражением лица, какого я прежде за ней ни разу не замечала.

– Ой, какой симпатичный! И приехал в такую даль ради тебя, – сказала она. Бабуля, как стрелка компаса, не сбивалась с курса. – Поздоровайся с ним за меня и скажи: «Добро пожаловать в солнечную Одессу».

Я перевела, и Тристан, повернувшись к ней, ответил:

– Здравствуйте. Приятно познакомиться.

Мы хором поднялись с гостем в нашу квартиру, где в гостиной на накрытом вышитой скатертью столе были расставлены мои любимые угощения: блюдо свеклы, такой яркой, что расцвечивает даже зимнюю серость; картофельный салат, настолько восхитительный, что никто из попробовавших не уходил от нас, не выпросив у бабули рецепта; маленькие бутербродики; домашняя баклажанная икра, несравнимо лучшая магазинной; рыбное филе, которое бабуля сама отделила от костей, исколов свои узловатые пальцы; ржаной свежеиспеченный хлеб, еще теплый. Мы с бабулей придерживались вегетарианства, но для Тристана она приготовила кролика. (Раньше, когда с продуктами было туго, находились гуси лапчатые, которые вжучивали под видом кроликов освежеванных кошек, поэтому теперь ушастые продавались с пушистыми лапами и головой, чтобы исключить все сомнения.)

– Даша, ты что как неживая, предложи-ка джентльмену стул, – скомандовала бабуля, беспокойно теребя руки.

– Не хочешь присесть? – спросила я, наполняя тарелку гостя всякими лакомствами.

Только я потянулась за главной сластью для каждого одессита – ломтиком хлеба, щедро намасленным и увенчанным сардинкой, – как Тристан прошептал:

– Спасибо, я не голоден.

– Пожалуйста, не отказывайся, ты обидишь мою бабушку.

– Желудок немного болит, – тихо сказал он. – Вижу, что доставил вам много хлопот, но лучше я пока воздержусь и перекушу позднее.

Бедная бабуля не могла взять в толк, что происходит. Я перевела ей слова Тристана, но она все равно не поняла.

– Впервые вижу мужчину, который отказывается от угощения, – процедила она.

В Одессе угощение – это не просто пища, а выражение любви и уважения. Когда мы приглашаем за стол, то предлагаем домашние блюда, приготовленные специально для гостя. Когда мы приглашаем домой, то тем самым предлагаем дружбу.

– Тристан, пойми, отказываться от еды в Одессе – это все равно, что не принять протянутую руку.

Глянув на бабулино закаменевшее лицо, он обреченно взял бутерброд.

– Головы и хвосты тоже надо есть?

Я кивнула.

Он откусил маленький кусочек и медленно-медленно его прожевал. Ясен пень, заколупка была вовсе не в отсутствии аппетита, а в том, что сардины пришлись ему не по вкусу. Тристан плохо разыгрывал хорошую мину, то и дело прихлебывая компот. Без единого протеста он таки прикончил бутерброд. Потом начал резать мясо. Улыбнулся мне, и я ободряюще кивнула в ответ. Было важно получить бабулино благословение.

Нам с бабулей через мандраж два дня кусок в горло не лез, и как только Тристан начал кушать, мы последовали его примеру. Кролик нашему гостю тоже не понравился, но, отведав картофельный салат, он воскликнул:

– Боже мой, это что-то невероятное! Теперь я могу умереть счастливым.

На фоне жутко довольного лица, эти слова не нуждались в переводе. Бабулин картофельный салат всегда и на всех производил такое впечатление. Задолго до торта у Тристана уже начали слипаться глаза.

Я проводила его в свою спальню, временно перепрофилированную в гостевую комнату.

Потом мы скушали десерт на двоих – только бабуля и я, как в прежние времена. Некоторые вещи не меняются. Я подняла свой бокал с шампанским:

– За превосходную хозяйку и ее золотые руки!

– За мою прекрасную внучку! – отсалютовала бабуля. – Пусть она будет счастлива!

По нашей традиции я трижды легонько чмокнула ее в губы.

Она погладила меня по волосам.

– Мужчина обещает: «Любушка, когда мы поженимся, я буду делить с тобой беды и горести». Его невеста говорит: «Но у меня же нет никаких...» А он перебивает: «Я же сказал, когда мы поженимся».

Я рассмеялась.

– Ну, картофельный салат ему вправду понравился, – сказала бабуля.

– Еще бы.

– Так что ты себе думаешь о своем молодом человеке?

Я пожала плечами. Не хотелось признаваться, что мое сердце не затрепетало от радости.

– Он вроде ничего. Но судить еще рано.

– Рано судить? – Она всплеснула руками и закатила глаза к потолку. – Он же настоящий американец, не балабол какой-нибудь. И так долго до нас добирался. А уж какой приличный, какой вежливый-то – скушал даже то, что ему в горло не лезло, лишь бы нас с тобой не обидеть. С твоих же слов, он и жилье имеет отдельное от родителей, и работу постоянную. Чего тебе еще надо? Скрижали от Бога с подписями всех двенадцати апостолов?

Я аж рот разинула. Кто эта незнакомая женщина? Моя бабуля никогда даже не пыталась уговорить меня с кем-то встречаться. Она всегда влечивала, что сперва надо семь раз отмерить, а уж потом резать. Что выбор спутника жизни – это самый ответственный шаг для женщины.

– С чего ты кипятишься?

– А с того, что хватит, Даша. Хватит убиваться по Владлену Станиславскому. Вы с ним не пара. Дай шанс этому хорошему человеку. Таки нет же ж, я не гоню тебя прям завтра под венец. Просто будь пооткрытее. Попробуй его узнать. Помоги и ему узнать тебя. Заинька, разве ты не хочешь построить семью? Не хочешь детей?

– Ты же знаешь, что хочу. Больше всего на свете.

Губы непроизвольно задрожали. Зачем она так со мной? Влад остался так далеко в прошлом, что казался крошечной точкой. Я едва его различала. И с чего ей только в голову взбрело, будто я по нему убиваюсь?

– Не обижайся, Дашенька, – бабуля погладила меня по щеке. – Если хочешь построить семью, если хочешь снять наше родовое проклятие, открой свое сердце и не смотри на внешность. Красивые потаскуны умеют одно – таскаться по бабам. С таким ты не будешь счастлива. Разве что на минуточку. Мы с твоей мамой на эти грабли уже наступали.

Ну вот, все главные слова прозвучали. Мы молча встали и начали хором убирать посуду. Когда я накрывала тарелкой блюдо со свеклой, чтобы та не заветрилась в холодильнике, бабуля сказала:

– Как-то давным-давно, еще в молодости, моя соседка Алла попросила меня сготовить для нее этот самый картофельный салат – она тогда пригласила на ужин Аркадия, своего ухажера. Я, само собой, согласилась, а она, само собой, выдала мою стряпню за свою. И прям тем же вечером Аркадий сделал Алле предложение. Вот чтоб мне сдохнуть, но счастье она поимела через мой салат.

– Кто бы сомневался.

Бабуля рассказывала эту историю всякий раз, как готовила свой картофельный салат. Я помнила все ее истории, потому что часто их слышала – раз по сто каждую.

– А однажды вечером много лет спустя Аркадий немножко принял на грудь и признался мне, что женился не на той женщине. Но понял это только после свадьбы, когда узнал, что это я приготовила тот салат. Ох уж эти мужчины! На все готовы заради вкусненького.

Той ночью я лежала в своей кровати, смотрела в потолок и размышляла над бабулиными словами. Таки да, я слишком придирчивая и строгая к людям. Хватит мерить, пора бы и отрезать.

                  * * * * *

На следующее утро Тристан нарисовался из ванной с влажными волосами и сияющими глазами после продолжительного душа. Он смотрелся гораздо лучше, чем накануне. А может, бабулино внушение заставило меня взять глаза в руки и взглянуть на него под другим углом.

– Хорошо спал, Тристан?

– Мне нравится, как ты говоришь мое имя. Звучит очень сексуально.

Я покраснела и обрадовалась, что так просто доставила ему удовольствие.

Бабуля разулыбалась на то, как заокеанский гость хомячил вареники с творогом, которые она налепила на завтрак.

– Ах, молодой аппетит! – удовлетворенно сказала она.

– Восхитительно, – одобрил Тристан. – Вы меня избалуете до безобразия.

Его голос звучал чуточку осипло. Я понадеялась, что он не проспал всю ночь с открытым окном – верный способ подхватить кашель.

– Не хочешь прогуляться и посмотреть город? – спросила я, наперед опасаясь нарваться на знакомых.

– Ты не будешь возражать, если мы останемся дома? Кажется, я простыл.

Бабуля зажарила цыпленка и намяла картофельного пюре, а потом ушла проведать наших прежних соседей, оставив нас с Тристаном тет-на-тет. В старом спальном районе, откуда мы переехали, кто-нибудь уже давно бы заглянул на огонек якобы за стаканом муки, чтобы поглазеть на гостя из Америки. Там бессонные сплетницы знали про всех все-все-все, даже то, что еще не случилось. К счастью, новые соседи – молодые иностранцы – имели до нас с бабулей ноль внимания.

В симпатичной голубой гостиной мы удобно сидели на стульях, доставшихся мне от щедрот Дэвида.

– Милая квартира, – сказал свое мнение Тристан. – Маленькая. Уютная. Во время учебы в колледже я жил в общежитии и был очень рад, когда снова перебрался в отдельный дом.

– В городе мы можем только мечтать об отдельном доме. Я всегда жила в многоквартирном. Чем же тебя так привлекает обособленность?

– Больше всего мне нравится иметь земельный участок и выращивать там фрукты и овощи. Ничто не доставляет такого удовольствия, как общение с природой. Я люблю работать в саду, возиться в земле, стоя на коленях. Возможно, это покажется тебе странным, но в такие минуты я ощущаю внутреннюю связь с чем-то невероятно большим и значимым.

Тристан с опаской глянул на меня, проверяя реакцию на свое откровение.

– Я испытываю то же самое, когда гуляю у моря.

– Прекрасное чувство, да?

– Замечательное.

– Я люблю свои розы. Мама тоже их выращивала. Я всякий раз вспоминаю о ней, когда вижу, как они цветут, – признался Тристан тихим голосом и посмотрел на меня застенчиво, словно стыдился сказанного.

– Наши родители всегда в нашем сердце, верно?

– Хвала Господу, – поддержал он.

Какое-то время мы неловко помолчали, разбежавшись мыслями за наши семьи, наше прошлое и за неясное будущее. Я поискала слова, способные рассеять смурное настроение, и в итоге выдала:

– Что тебе больше всего нравится в профессии учителя?

Тристан улыбнулся.

– Больше всего мне нравится работать с молодым поколением. Деньги не ахти какие, но мне приятно думать, что я помогаю детям. Например, Адаму. Он четвероклассник, ему девять лет, и голова у него качается, будто у игрушечного болванчика, потому что папаша частенько вытрясал из него душу. Каждый день Адам приносит мне рисунок самолета. За таких ребят я всегда переживаю и хочу для них лучшего будущего. Мальчишка не знает до конца алфавит, зато прекрасно рисует! Он в моем скаутском отряде. Я стараюсь помочь этим ребятам сохранить в памяти что-то светлое о детстве... Кроме того, я хочу завести собственных детей, и, по-моему, это хорошая подготовка... Ну а ты? Что тебе больше всего нравится в твоей работе?

Неправильный ответ: сидеть вместе с Дэвидом в темной переговорной, прихлебывать холодный кофе и говорить за литературу.

– Проводить экскурсии. Мне нравится показывать людям мой родной город.

– Может быть, мы сможем прогуляться позднее, – сказал Тристан и потер шею.

– Горло болит?

Он кивнул.

– Черный чай с малиновым вареньем, наверное, снимет боль.

Я отправилась на кухню, чтобы приготовить «лекарство». Тристан последовал за мной и достал из буфета чашки. Надо же! Большинство одесских мужчин сидели бы сиднем за столом и ждали, когда их обслужат. Я положила в каждую чашку по три больших ложки бабулиного варенья и насыпала в чайник три маленьких ложки заварки. Когда чай настоялся, разлила его по чашкам, открыла жестяную коробку с бабулиным же печеньем и предложила Тристану отведать угощение.

Взяв свой чай и коробку, он двинулся на выход из кухни.

– Ты куда?

– Обратно в гостиную.

– Мы обычно чаевничаем здесь. Кухня – самый уютный уголок в доме.

– А в той комнате стулья самые удобные. Пойдем.

С правдой не поспоришь.

В гостиной Тристан взглянул на меня и сказал:

– Я очень рад, что мы наконец-то вместе, наедине. Ужасно звонить тебе и из-за помех не иметь возможности разговаривать.

– Да, это так. Мой шеф тоже ненавидит местную связь. Однажды он даже психанул и швырнул телефон в стену через весь кабинет.

– Ненормальный. Похоже, доктор должен ему прописать курс управления гневом.

– Он не особо гневливый.

Пока мы промежду собой так складно по-английски общались, Тристан держал меня за руку и то и дело заглядывал в глаза. У меня тоже имелся до него интерес – как-никак, натуральный американец из Калифорнии – и надежда, что этот самый интерес вырастет во что-то большее. Из искры возгорится пламя, как говорят у нас в Одессе. И пускай Тристан был не таким шибко умным, как некоторые фирмачи с наших соушлов, зато, в отличие от них, он приехал именно ко мне. Ко мне и не к кому другому! И не имел при себе блокнота, чтобы фиксировать женщин и расставлять им оценки.

Лена:  25 --- официантка --- детей нет --- Неплохо владеет английским  == Хорошо

Вика:  22 --- танцовщица --- 1 ребенок --- Не владеет английским  == Удовлетворительно

Аня:  29 --- юрист --- в разводе – детей нет --- Хорошо владеет английским  == Отлично

– Чай – просто улет! – похвалил Тристан. Джейн тоже употребляла слово «улет». Должно быть, американцы часто им пользуются. – За мной никогда так не ухаживали...

– Теперь ты в Одессе. В самом гостеприимном городе мира.

– И всей галактики, – поддержал Тристан. – Прекрасное место, как мне кажется.

– Так и есть. Я люблю Одессу. Мне здесь очень нравится. Но...

– Но?

«Одесса никуда не денется. Разве ее не называют Одесса-мама? Она всегда будет здесь, будет тебя ждать, если захочешь вернуться. Ты молода, тебе самое время путешествовать, пробовать новое, жить полной жизнью».

– Я боюсь, не упускаю ли чего-то большего.

– Большего?

– Я хочу... хочу...

Мне никак не удавалось свести свои мечтания к словам, и я опустила взгляд на руки.

– Все в порядке, – подбодрил меня Тристан. – Иногда у меня тоже не получается подобрать слова.

Я благодарно ему улыбнулась.

– Ты красивая, – произнес он по-русски, а потом также по-русски добавил «здравствуйте» и «спасибо».

– Замечательно! Но как? – изумилась я.

– Решил выучить несколько слов на твоем языке и слушал записи в машине. Вчера собирался поздороваться с твоей бабушкой по-русски, но переволновался.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Тебе удалось сделать мне приятный сюрприз.

Что-то неуловимо изменилось. Воздух как будто слегка накалился. Тристан наклонился ко мне. Я наклонилась к нему. Наши губы соприкоснулись, и я ощутила вкус теплой малины.

А через миг он уже отстранился.

– Не хочу тебя заразить.

– Я была бы не против, – робко улыбнулась я.

Мы протерендели весь день, и я раскопала промеж нас много общего. Мы оба в охотку слушали «Битлз». Оба хотели двоих детей. Оба мечтали смотаться в Париж. И оба любили море. Тристану нравилось разглядывать мои фотографии, а мне нравилось фотографироваться. Ни он, ни я не могли взять в толк, что хорошего люди находят в футболе. А между счастьем и богатством мы хором выбрали счастье.

И двадцать лет – не такая уж большая разница, верно? Я прекрасно ладила с бабулей и сдружилась с той же тетей Валей, обогнавшей меня лет на тридцать. Да большинство женщин выбирают для замужества мужчин старше себя. Со школы известно, что девочки созревают раньше мальчиков. За свои годы Тристан поднакопил жизненного опыта. Разве это не плюс в его пользу?

На ужин я подала ему картофельное пюре и сочное куриное бедрышко – бабулиного приготовления.

 – Ты не должна мне прислуживать, – сказал Тристан. – И сама весь день почти ничего не ела. Сначала женщины. – Одесскому мужчине такая крамольная мысль никогда не забилась бы в голову и уж тем более не сорвалась бы с языка. – Ты отлично готовишь, – добавил он.

По совести, следовало не фуфлить, а сознаться, что я неспособна даже притронуться к мертвой курице, не говоря уж о том, чтобы зажарить ее так же мастерски, как бабуля. Но я хотела произвести наилучшее впечатление и потому ограничилась русским:

– Спасибо.

– Ничего, – ответил Тристан тоже по-русски.

– Приятно просто посидеть с тобой вот так вот. Обычно у меня столько работы, что не удается попасть домой раньше семи. Друзья считают, что я взвалила на себя слишком большую нагрузку, потому что имею слишком большие запросы.

– Ну, мы с тобой не сидели бы здесь, не будь ты такой трудолюбивой и не возьмись за вторую работу. Нет ничего плохого в том, чтобы мечтать о большем. У нас в Америке говорят: стремись на луну и, даже если не попадешь, окажешься среди звезд.

– В Одессе говорят: не считай звезды – гляди под ноги.

– Звучит депрессивно. Обязательно нужно делать попытки. Разве нет? Вот если бы я не написал в «Совет да любовь», так и сидел бы один в Эмерсоне, а не рядом с тобой в этом улетном городе.

Через два дня Тристан объявил, что «привык к новому времени», и мы отправились на прогулку.

– Очень милый город. А вот здесь не мешало бы убраться получше, – делился он дорожными впечатлениями. – И соляркой почему-то пахнет.

Я почти не слушала, что он там бакланил, а озиралась по сторонам, остерегаясь наткнуться на знакомых.

Catch-caught-caught.

Я ни c кем пока не делилась про Тристана, чтобы не сглазить. Мало ли что. Он мог с легкостью испариться, как тот же Уилл. Хитрованши Вита и Вера могли его склеить и увести или, хуже того, донести Дэвиду. Я шагала и вертела головой во все стороны. Одесса – большая деревня. Здесь двух кварталов не пройдешь, чтобы не встретить знакомое лицо. Но сегодня удача была на моей стороне.

– Ни одной надписи на английском.

– Ты же в Одессе, – едко среагировала я. – Много ли надписей на русском в Сан-Франциско?

– У нас есть целый русский район, называется Рашн-Хилл, там все на русском, – сообщил Тристан.

Мне так загорелось увидеть это чудо, что раздражение улетучилось. Мне не терпелось увидеть всю Америку, и Тристан мог исполнить мою мечту. Но пока он только нудел за неприятные запахи. Таки да, Одесса имеет свои недостатки – через это столько людей и стремятся из-под нее утечь.

Когда мы свернули на Пушкинскую, Тристан встал как вкопанный, вытаращившись на золотистого цвета брусчатку. Казалось, будто улица вымощена голдовыми слитками.

– Это же настоящая дорога из желтого кирпича, дорога к Изумрудному городу! – воскликнул он. – Разве такое возможно?!

Наконец-то мой родной город хоть чем-то вольтанул американца. Я процитировала текст из путеводителя:

– Камни сделаны из глины, доведенной в печи до остекления.

Тристан взял меня за руку и воодушевлено сказал:

– Настоящая дорога из желтого кирпича! Мы далеко от Канзаса, Дороти!

Порой я переставала понимать, что он такое говорил. Как не поняла на просмотре мой первый чисто американский фильм – «Манхэттен» Вуди Аллена. Я задолго купила билет и не расставалась с ним несколько недель. Чтобы не отвлекаться на шутки и комментарии перед лицом настоящих носителей языка, я отправилась на сеанс в одиночестве. Свет в зале погас, и я заняла низкий старт в кресле, готовясь рвануть за горизонт. Но где сидела – в темноте, – так там же и осталась. Чтобы да, так нет, я разбирала все слова по отдельности, но суть реплик от меня ускользала. Обиднейший облом – понимать все и не понять ничего. И обратно, ну при чем тут Канзас? И почему Тристан вдруг назвал меня Дороти?

Я провела для него ту же экскурсию, что и для клиентов брачного агентства, припася на сладенькое дискотеку на пляже. В баре продавали казенку-водовку, типа коньяк и шампанское. Здесь не было заграничных напитков (и заграничных цен), как в прибитых заведениях навроде «Бешеной лошади». Раздвинутые стеклянные двери впускали вечерний воздух. Половина посетителей пригасали на танцполе, а остальные припухали в ресторане за столиками, накрытыми длинными белыми скатертями.

Зыркнув на джинсы и футболку Тристана, швейцар неодобрительно покачал головой. Я подкинула ему наличмана и сказала пароль:

– Мой друг иностранец.

Нас нехотя пропустили.

Тристан оглядел молодых плясунов.

– Они идеальные, как с журнальной картинки. Идеальная кожа, идеальные волосы, идеальные тела.

Окинув взглядом публику, я не заметила чего-то особенного. Наша молодежь вызвала у Тристана куда больший интерес, чем наша многовековая архитектура. Он спросил, сколько им лет и сколько стоит посещение такого клуба. И чему тут удивляться? Самое обычное место, самые обычные ребята. В Одессе таких навалом.

– У нас в Штатах почти у всех есть проблема с лишним весом, – пояснил он. – К тому же многие подростки усыпаны прыщами. Я тоже от них страдал в свою пору. Вот приедешь в Америку и сама увидишь.

Америка! Тристан уверенно и на полном серьезе обещал мне не абы что, а Америку. Оставалось надеяться, что он не исчезнет, как Уилл. Или как Влад.

– Все выглядят так... замечательно. Красивая одежда, я бы даже сказал, нарядная, – продолжал изумляться мой фирмач, разглядывая паренька в рубашке и брюках, танцевавшего со стройной девушкой в легком летнем платье, открывавшем загорелые ноги.

– Что же тут удивительного? – спросила я, заинтригованная его острым интересом. Неужто он в Калифорнии себе думал, что мы тут ходим в обносках? Ха! Мы имеем гордость. И наш внешний вид любому покажет – пусть мы не шибко богатые, зато никак не отсталые.

– Возможно, это нескромно, но мы, американцы, всегда и во всем считаем себя самыми преуспевшими и самыми умными. Но сейчас я смотрю на этих ребят, и мне кажется, они лучше знают, как следует жить.

Таки нет, я его обратно не поняла.

Проведя пальцем по моему нахмуренному лбу, Тристан попытался растолковать свой взгляд на культуру общения.

– В Америке, когда детишки тусуются... – Сбитый моим обескураженным видом, он начал заново. – Цель молодежных вечеринок в Америке: проверить, сколько каждый участник сможет выпить и как быстро отключится.

– Странно, – заметила я.

– Но здесь я наблюдаю, как подростки танцуют и отлично проводят время безо всяких излишеств. Не напиваются в стельку, а чередуют еду с танцами. Это же замечательно. В их возрасте мы с приятелем тупо надирались, сидя в моем пикапе под мостом.

Чтоб мне сдохнуть, а какой, на минуточку, в этом цимес, чтобы надираться под мостом?

Заиграла медленная песня, и Тристан пригласил меня танцевать.

Я невесомо обняла его за плечи, а он провел руками по моей спине почти до ягодиц. Парни вокруг косились на меня с немым вопросом на лицах: «Зачем тебе этот старикашка?»

Избегая осуждающих взглядов, я закрыла глаза и положила подбородок на плечо Тристана. Расценив это за поощрение, он крепче притянул меня к себе. Я вспомнила, как Влад сказал: «В этом, как и во всем остальном, ты всегда будешь на высоте». И в моем воображении именно Влад целовал меня в висок. Влад крепко сжимал меня в объятиях. Влад хотел меня.

Но тут песня закончилась, я открыла глаза и неожиданно увидела Тристана. Отступив, я потупилась, но глянув на него обратно, заметила признаки того же огня, который жег меня мгновенье назад.

Запустили быструю песню. Подняв руки над головой, я принялась покачивать бедрами. Напряжение спало, и я зажмурилась, на этот раз держа в голове Тристана. А разожмурившись, встретила его пристальный взгляд. И улыбнулась. И здесь он меня поцеловал. Словно пушинки одуванчика коснулись моих губ: нежные и шелковистые.

Я ответила на поцелуй.

– Скажи мое имя, – прошептал он.

– Тристан.

– Три-иста-ан, – тихо повторил он.

                  * * * * *

В понедельник утром я пришла на работу с тяжелым сердцем. Что если мой американец выйдет из дома и потеряется? Он даже не сумеет прочесть указатели. Я сидела бледная и вся в испарине, словно бутылка водовки, вытащенная из морозилки. Скрыть мандраж не получилось. Дэвид терпел меня часа два, а потом проворчал:

– Что с тобой? Если до сих пор нездоровится, ступай домой. Не хочу подцепить от тебя заразу.

Я без лишних объяснений поймала его на слове. И всю обратную дорогу  пыталась разложить мысли в голове по полочкам. Таки да, шаблон вдребезги порвался. До встречи с Тристаном я любовно рисовала в воображении заграничного романтичного учителя и даже немножко влюбилась в этот придуманный образ. Я погружалась в его письма и вычитывала из них ответы на все свои вопросы. По присланным им снимкам десятилетней давности я представляла молодого мужчину в расцвете сил. Теперь же, когда он до меня доехал – ойц! – действительность довольно далеко разбежалась с мечтами.

В Одессе мужчины делятся на две категории: тесные друзья и просто знакомые. Если девушка говорит «он мой друг», она имеет в виду «мой парень». С такими, когда роман заканчивается, заканчиваются и отношения. Любовь или ничего. Но это только у нас. Я общалась с Джейн и ее парнем Коулом. Даже после расставания они не потеряли друг к другу теплоту и заботу. Они и дальше по-дружески болтали и смеялись. Именно такого я и хотела: любви, сколько получится, и долгой дружбы.

Бабуля открыла дверь и, только я сказала «привет», тут же меня успокоила:

– Он отдыхает.

Кажется, зря я расколыхалась. Тристан всю дорогу оставался здесь, в полной безопасности.

Бабуля отвела меня на кухню и усадила.

– Ну, ты обдумала мои слова? – спросила она.

– Да, – кротко кивнула я.

– Он с тобой нормально разговаривает и нос не задирает, – сказала она. – К тому же страшно подумать, столько валюты он выложил за билет, чтобы только с тобой повидаться. Здесь такого золотого мужчину днем с огнем не сыщешь.

Почему так? С правдой не поспоришь.

Тристан созрел, чтобы остепениться и создать семью. Как и я. Он был серьезным человеком и жаждал любви и участия. Как и я. Он имел стабильную работу, чего не скажешь ни за того же Влада, ни за других парней, с кем я раньше связывалась. Тристан постоянно звонил и писал, попадая на большие бабки, а Влад, обещавшись, так и не позвонил, хотя местные звонки ничего не стоили. Тристан пересек океан, чтобы меня повидать, а Влад не потрудился пересечь город. Тристан держался джентльменом и даже не заикался за свои постельные интересы. Я же крепко нуждалась в мужчине, который любил бы меня и уважал. Честном и респектабельном. В мужчине, готовом к семейным отношениям. Из всех моих знакомых кандидатов (одноклассников, коллег, соседей, приятелей) Тристан единственный меня не разочаровал. Плюс золотое будущее в Калифорнии. Сами понимаете, выбор не особо сложный. Прекрасная солнечная Америка или Украина, притулившаяся в тени огромной России. Тристан: уравновешенный, зрелый, добрый. Или Влад: ненагулявшийся, молодой, эгоистичный. Угу, меня так не тянуло к Тристану, как, для примера, к Владу. Но это же только хорошо. Даже отлично. Страсть, разок опалив, и по сей день заставляла меня страдать. Нет уж, обратно в тот же костер совсем не хотелось. Тристан однозначно был самым разумным выбором.

Он вышел из спальни, потирая глаза, но вдруг запутался в ногах и оступился. Схватившись за стену, чтобы не упасть, заметил, что мы с кухни за ним наблюдаем, и тут же оробел и смутился. Через свой беззащитный вид он показался мне еще более привлекательным.

– Бедняжке надо покушать, – закудахтала бабуля и потянула его на кухню.

После того как Тристан подкрепился, я предложила пойти прогуляться – вдруг приспичило побыть с ним наедине. Он согласно кивнул и улыбнулся.

Ну а в Одессе, кто бы сомневался, все дороги ведут к морю.

– Значит, ты единственный ребенок? – спросил Тристан, пока мы шагали вдоль пляжа. – А ты никогда не хотела братика или сестренку?

– Да, у родителей я одна, – подтвердила я и вдруг вспомнила об Олином Ванюшке. – И очень бы хотела иметь младшего братика.

– А мне бы хотелось сестренку. Я вырос среди мужчин. Мне было четыре, когда мама умерла. И мы остались одни: отец, старший брат Хэл и я. Наверное, это объясняет, почему мне всегда было неуютно в женском обществе... Я вечно не знал, что сказать или как сказать. Вот и втянулся в виртуальное общение. Переписываясь, я мог заранее обдумать все свои слова в спокойной обстановке, не дергался и не страдал косноязычием. Сидел в своей комнате, а не в каком-нибудь модном ресторане, где все мысли о том, чтобы не ударить в грязь лицом, не перепутать вилки и не уронить еду на рубашку.

Ах, какой же он милый! Я не знала других мужчин, которые терзались бы такой ерундой.

– Я выставил себя полным кретином, да? – спросил Тристан.

– Нет, нет! Разумеется, нет. Я слушаю. И ценю твою откровенность. Я тоже нервничаю на свиданиях.

– Но почему? Ведь ты – само совершенство!

На ум пришел Влад.

– Некоторые из здешних мужчин лишь притворяются серьезными... – Бабуля таки права. Хватит мне «убиваться». – Они хотят только развлекаться. И не думают о браке или о семье. А я думаю.

Тристан взял меня за руку:

– Я тоже.

«Надеюсь, твоя матка еще не начала усыхать». Я непроизвольно положила ладонь на живот.

– Ты ведь не думаешь, что я слишком стара для тебя?

Он посмотрел на меня как на малахольную.

– Одна моя знакомая сказала... что я уже слишком старая... и что ни один мужчина меня не захочет.

– Она сказала  ужасную глупость. Господи, разве можно тебя не хотеть? Ты умница и красавица. А если здесь кто и старый, так это я.

– Нет! – Я осеклась, и мы замерли напротив друг друга. – Неправда. Мне нужен зрелый мужчина, который знает, чего хочет.

– Ты уверена? – Тристан отвел взгляд. – Я чувствую себя похитителем детей.

– Да, я уверена! – и как только я выпалила эти слова, то сразу же в них поверила. С Тристаном я не дрейфила, как это было с Владом. Тристан не выкатывал мне претензий и не давил на меня, как другие мужчины. – Я готова...

– Создать семью.

Его прохладные губы, казалось, молили о любви, которой я стремилась поделиться.

Однако доверяй, но проверяй, и я решила проверить его на крайний случай. Рассказала о наших соушлах, где шампанское льется рекой и на каждого иностранца приходится по четыре девушки. С формальной точки зрения Тристан же оплатил услуги агентства «Совет да любовь». Так нет ли у него желания посетить такое мероприятие, чтобы просто взглянуть на разные кандидатуры, или даже попробовать себя с кем-то еще?

– Нет, – отрезал он, – я ведь теперь с тобой.

Глава 13

Вечером накануне отъезда Тристан попросил еще разок сводить его к морю.

– Не хочу возвращаться домой, – сказал он. – Хочу остаться с тобой в Одессе.

– Расстояние укрепляет чувства, – пошутила я, хотя его надвигающийся отъезд и меня смурял.

На теплом песочке Тристан встал передо мной на колени и взял меня за руки.

– Ты самая прекрасная женщина из всех, кого я встречал. Ты красивая и внешне, и внутренне. Я люблю тебя и хочу на тебе жениться. Поедем со мной в Эмерсон.

Мысли мои захватила Калифорния. Страшно подумать, таки нашелся заграничный лыцарь, чтобы предложить мне полное счастье.

– С радостью.

И мы поцеловались. Неспешно и нежно, приятно, но не жарко. Я напомнила себе, что пыл и страсть – это пожароопасно, это путь прямиком в топку. Нет уж, немножко тепла промежду мной и Тристаном хватит нам с гаком.

Уже дома он прошел в свою комнату и вернулся с нарядной серебристой коробкой, которую положил мне на колени, а сам сел рядом.

– Что это?

– Подарок. Открой, – мягко подбодрил он.

Осторожно сняв бумажную обертку, я открыла коробку и увидела не абы что, а портативный компьютер.

– Нет, это слишком, – прошептала я.

– Нет, этого недостаточно, – сказал Тристан. – Зато теперь ты сможешь писать мне прямо из дома.

Он пошел по телефонному проводу, но стена его обломала – провод уходил прямо в нее безо всякого разъема для подключения. Запитать компьютер к электричеству тоже не срослось – наша розетка не далась заграничному штепселю. Что ж, сходу припахать чудо техники не получилось, но не суть важно. Компьютер уже сделал свое дело, показав щедрость Тристана. Выходит, он при всем своем халамидном прикиде человек небедный и не жлоб.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Подкрепи слова поцелуем.

Положив руки на плечи Тристана, я прикоснулась губами к его губам. Он застонал. Мне таки ни в какую не верилось, что американец имеет до меня серьезный интерес. Что он через полмира привез мне шанец пожить в золотой Калифорнии. Прямо на глазах сказка делалась былью.

Тристан притянул меня к себе на колени, и я запустила пальцы в его волосы.

– Господи, ты такая приятная, – сказал он, вжимаясь в меня бедрами.

– Ты тоже. – Услышав, как в двери щелкнул замок, я заерзала, пытаясь высвободиться, пока не застукали. – Ты не против, чтобы бабуля жила с нами?

– Все, что ты пожелаешь, – простонал Тристан и прижал меня к себе еще крепче. – Все, что пожелаешь...

                  * * * * *

Перед отъездом Тристан вручил мне билет на самолет в один конец. На через месяц – сразу после впускного собеседования в американском консульстве. Тут нам свезло. Обычно приема приходилось ждать месяца по два. Вот ведь не знаешь, где чего найдешь: работа в брачном агентстве научила меня прокладывать верный курс в бюрократическом лабиринте.

Спровадив гостя, мы с бабулей в обнимку кружились по кухне, распевая: «Америка, Америка, Калифорния, Калифорния». Ночью я не могла заснуть, а все пялилась в потолок и рисовала себе в голове удивительные картины. Как заимею собственную машину. Дом. Двор. Как мы с Тристаном окольцуемся и родим двух детей. Девочку назовем Надеждой, а мальчика – Иваном. Хотя нет, мальчик пусть будет Алан.

Я так и не рискнула ни с кем поделиться за свой отъезд. Кроме бабули. Мы с ней боялись спугнуть удачу и хором держали рот на замке, хотя иногда так распирало от новостей, что впору лопнуть. Я не могла собрать мозги в кучку на работе. Бестолку просиживала за столом, воображая свой будущий дом в Сан-Франциско. Само собой, особняк в викторианском стиле. И обязательно с панорамными окнами. В солнечный день я пройдусь по пляжу, а в ненастный – свернусь калачиком в кресле у окна и почитаю. Обзаведусь друзьями: умными, юморными, повидавшими мир. Обеспечу себе машину, неслабую зарплату и кредитную карточку «америкен экспресс». А еще свободное время, чтобы в охотку выпить кофе в уличном кафе. Начну наконец регулярно посещать галереи, спектакли и рестораны. Стану закупаться в первоклассных шопах. Буду часами бродить по книжным магазинам, где полки ломятся от интересных романов и журналов на английском языке.

Припухая в розовом свете, я уже считала, что словила всю удачу, какая есть, и лучше быть не может, ан нет: позвонила Джейн и сообщила, что через две недели вместе с другом приезжает на поезде в Одессу! Сюда! Меня еще больше заколыхало. Я только и думала, как увижу старую подругу и начну новую жизнь. Главное – не выболтать ей мою центровую новость. Ни словечка! Иначе она обратно спустит в трубу мои планы, отговорит меня от поездки, и я застряну на прежнем месте.

– Выглядишь потрясающе! Буквально светишься! – восхитилась Джейн, увидев меня на перроне.

Я протянула ей букет роз. Одесситы завсегда дарят цветы приезжающим в гости друзьям.

Она обняла меня и покрутила.

– Ты кажешься совсем другой. Счастливой. Что нового?

– Просто очень рада тебя видеть, – сказала я чистую правду, хотя и не всю.

Пухленькая Джейн обрезала прежнюю гриву рыжих волос и теперь носила боб. Ее карие глаза оживленно блестели под стеклами очков в черепаховой оправе над румяными щеками.

Она представила меня Тенсу, который годился ей в дедушки.

– Тенс? – удивилась я.

– Эдвард Тенсли Третий, – пояснил он. – Все урезают меня до Тенса.

Этот урезанный обладатель волнистых седых волос и черных усов был ниже Джейн ростом. Он сплошь и рядом трогал ее, поглаживая то руку, то плечи, то затылок. Мне же дико хотелось поговорить с подругой – и только с ней – за Тристана, за Калифорнию, за мое чудное будущее. В иные минуты так приспичивало, что казалось, сейчас я не выдержу и все ей выложу. К счастью, рядом постоянно отирался Тенс, и я таки удержала рот на замке, задавая лишь посторонние вопросы. К примеру, кто такие «реднеки» – Тристан как-то назвал себя этим непонятным словом, оговорив, что уже исправился. Джейн в ответ только фыркнула. Еще я спросила, где находится Эмерсон, который мне так и не удалось отыскать ни на одной карте. Тенс сказал, что точно не знает, но скорее всего, это где-то возле Сономы – столицы виноделия.

Джейн бросила на меня проницательный взгляд:

– К чему на самом деле все эти вопросы?

Увиливая, я поинтересовалась, что она чувствовала, когда отправлялась в Одессу преподавать.

– Волнение, но и радостное возбуждение. Я не знала чего здесь ожидать, что брать с собой, как себя вести. Самоуверенность меня очень подвела.

– Что ты имеешь в виду?

– Приехав сюда, я не стала вникать в местные порядки, а сразу ринулась в бой, точно бешеный берсерк. Глупый, заносчивый берсерк двадцати трех лет от роду. Мне было плевать на местные неписаные правила и иерархию. Мне казалось, что коллеги последуют за мной, заразившись моим воодушевлением и моими идеями. Я сразу отпугнула свою начальницу, потому что выносила непреложные приговоры быстрее, чем успевала обдумать ее точку зрения. Будь я немного постарше и поумнее, все могло бы сложиться совсем иначе.

Я кивнула и кое-что взяла себе на заметку. Смотреть во все глаза. Приспосабливаться. Не бежать впереди паровоза. Не быть самонадеянной. Не выкидывать фортеля, не подымать хипеж. Ждать. Слушать. Думать. Таки да, мне хотелось с начала быть такой умной, как Джейн опосля.

Она вздохнула, словно обратно переживала мучительные минуты.

– Дорогая, – приобнял ее Тенс. – Как ты можешь кому-то не нравиться? Ты такая искренняя, такая увлекающаяся. Именно это я и люблю в тебе. Ты исключительная. Редкая. Красивая. Оригинальная.

– Насчет всего этого не знаю, но в одном ты прав. Я особенная. Не такая, как все. И даже в темноте не сойду за украинку. Обычно я была не прочь выделяться из общей массы. Но временами приходилось несладко. Особенно здесь.

Джейн не следила за собой, как одесские девушки. Ходила в мятой одежде под тем флагом, что ей, мол, некогда возиться с утюгом. Она не смотрела, куда ступает. Ее сандалии марки «Биркенсток» так хлюпали по лужам в дождливую погоду, что бежевые брюки забрызгивались грязью до самых бедер.

– Даша, если собираешься в долгую поездку, советую обязательно взять с собой самые любимые книги и фотографии, – сказала подруга, похоже, прочтя-таки мои задние мысли. Ее глаза просвечивали меня, даже когда я отворачивалась. Я была насквозь прозрачная под ее взглядом. Джейн достаточно хорошо меня изучила и явно понимала – я что-то от нее скрываю. Но, как правильная одесситка, она не сочла для себя возможным лезть без приглашения в чужие дела.

Американцы прогостили в Одессе целую неделю. Каждый день мы встречались и до позднего вечера гуляли у моря. Накануне их отъезда к нам приблудился бывший парень Джейн, украинец Миша. Когда Джейн и Миша промеж собой разговаривали, Тенс на автомате распрямлял спину и втягивал брюшко. Миша был молодым, и, разумеется, его живот был плоским, как бабулина гладильная доска. Под его ищущим серым взглядом Джейн смущенно улыбалась.

Миша вызвался заплатить за наши напитки, но Тенс настоял, что это он банкует.

На следующий вечер, когда Джейн и Тенс садились в ночной поезд до Киева, Миша принес бутылку шампанского. Мы хором чокнулись под пожелания счастливого пути. Втайне от всех я пожелала счастливого пути и на свой адрес.

Когда стаканчики опустели, я обняла Джейн и тихо-тихо прошептала:

– Я окажусь в Америке раньше тебя.

– Что?

Я улыбнулась и протараторила:

– Ничего. Просто шутка такая.

Она хотела сказать что-то еще, но раздался гудок, и провожающим пришлось выйти из вагона. Миша поймал для меня лайбу и дал денежку водителю. Отъезжая, я повернулась, чтобы еще раз на него посмотреть, а после подумала, не рано ли сбросила со счетов одесских мужчин. Джейн в свое время нашла в том же Мише внимательного, сильного и любящего партнера. Она рассказывала, что даже звала его с собой в Америку, а он ответил, что был бы рад, но не может оставить недавно овдовевшую маму.

                  * * * * *

Подступало время ехать до Киева за американской визой, и я нанесла визиты всем друзьям, включая тетю Валю. Нет, я с ними не откровенничала и не прощалась, но даже без отвальной не могла не повидаться и не посидеть с каждым на дорожку.

А на мой крайний день в транспортной компании я не сдержала слез. Мама дорогая, как же ж я буду скучать по Одессе и по этой козырной работе. И даже по Дэвиду. По мистеру нашему Хэрмону. Я промокнула глаза и высморкалась.

– Что случилось? – спросил Дэвид. – Тебе нужна помощь? Проблемы с деньгами?

От его участия я еще больше расклеилась.

И принялась гнать пену, будто беру бессрочный отпуск за свой счет, потому что должна ухаживать за тетей, которая болеет в Киеве.

– Я тут написала подробную инструкцию для вашего следующего секретаря... – Дэвид открыл было рот, и я тут же добавила: – Включая пошаговые указания о том, как действовать в порту и на таможне, чтобы груз был проведен в лучшем виде и ни одна из сторон не осталась внакладе.

Дэвид вытащил из лопатника пять хрустящих стогриновых купюр и протянул мне:

– Возьми, пожалуйста. Врачи в этой стране сущие вымогатели.

Почему так? Это ж уму непостижимая траектория отношений нарисовалась! Мы начали с безжалостного охотника и салабонистой жертвы, после злополучного клинча на столе перешли к позиционной холодной войне, открыто ломали копья через Ольгу и – нате вам! – наконец добрались до дружбы. Таки да, я буду скучать по Дэвиду. Я уже по нему скучала.

Взглянув на деньги, предложенные от чистого сердца, чисто за так, я крепко-накрепко обняла шефа.

– Спасибо, Дэвид. Спасибо!

Поцеловав меня в макушку, он пробормотал:

– Возвращайся скорее. Ты мне нужна.

Я отказалась от его денег. В Америке у меня и так все будет. Но уже дома обнаружила, что Дэвид все же подсунул валюту в мою сумочку.

                  * * * * *

То и дело сжимая бабулю в объятиях, я снова и снова спрашивала, верно ли поступаю.

– Конечно! Какого счастья тебе здесь искать? – поджала она губы. – Не для того я тебя растила, чтобы ты с утра до вечера надрывалась на работе, а потом еще стирала носки и панькала какого-нибудь шаю-обормота. Не сомневайся, езжай в Америку! Там есть то, чего у нас никогда не будет, там люди живут так, как мы никогда не заживем. Вот, Даша, глянь на мои руки. – У бабули были короткие квадратные ногти, сухая загрубевшая кожа в коричневых цяточках, бугристые темные вены, похожие на горные хребты. – Я всю жизнь прополоскалась в кипятке, отстирывая постельное белье, одежду, пеленки и лоскуты под женские дела. И не хочу для тебя такой же каторги. Я хочу для тебя свободы. Свободы от рабского труда, свободы устроиться на хорошую работу через образованность, а не потому, что  хуцпан-начальник положит на тебя глаз, свободу жить и не дергаться, чем завтра заплатишь за покушать и за крышу над головой.

Я еще крепче обняла бабулю.

– Не хочу оставлять тебя одну.

– Заинька, я же не против. Мне не впервой подолгу оставаться одной. Не знаю, потянет ли этот мужчина на любовь всей твоей жизни, но у него добрые глаза и он очень обходительный. Он ни сигаретки не выкурил и ни граммулечки не выпил за все время, пока у нас гостил. Тебе всяко будет лучше с ним, чем с украинцем-балаболом. Всяко лучше там, чем здесь. Бог тебе помог. А теперь не зевай и сама себе помоги.

                  * * * * *

Я стояла на коленях перед огромным чемоданом, а бабуля курсировала между гостиной и моей комнатой, поднося книги и фотографии. Я уже сложила лучшую одежду, в которой надеялась сойти за свою в Америке. Не хотелось с порога показаться нищебродкой. В животе заныло. Примут ли меня американцы? Не поимею ли я культурный шок в совсем чужой стране? Да с какой радости?! Нет, все сложится в лучшем виде. Я последую совету Джейн и для начала спокойно понаблюдаю, что там и как. Не стану судить, не стану туда-сюда рыпаться, а прежде всего постараюсь приспособиться.

Углубившись в чемодан и в свои мысли, я краем уха услышала тяжелую поступь у себя за спиной.

– Я возьму все фотографии, какие ты советуешь, но книги уже не влезут! Бабеля, Пушкина, Ахматовой и Толстого будет вполне достаточно! – сказала я.

– У меня при себе нет ни одной книги, – раздался позади меня низкий голос.

Я закрыла глаза. Сколько недель я спала и слышала его? Сколько недель жила через ожидание встречи? Но не дождалась и запретила себе думать об обманщике. Прогнала его из сердца и мыслей. А прозвучал его голос, и сердце тут же предательски распахнулось, радуясь, как подсолнух солнышку. Нет, я не обернулась, а продолжила укладывать обувь и книги.

– Это ничего, что ты не хочешь меня видеть, – сказал Влад, стоя на пороге. – Мне самому противно на себя смотреть. Мне стыдно.

Я не двинулась с места.

– Понимаешь, тем утром, после нашей ночи, я не спал. На самом деле, я вообще всю ту ночь ни разу не закемарил. Потому что передрейфил от разных чувств, какие никогда раньше не испытывал. Ведь за день до того я и в мыслях такого не держал, а тут вдруг загорелось заиметь жену и детей. Милая, я хочу провести с тобой всю свою жизнь. Хочу на тебе жениться.

Выпрямившись, я повернулась к нему лицом. Скулы – вот первое, что бросилось мне в глаза. Влад сильно похудел. Он снял солнцезащитные очки. Темные круги под глазами были почти фиолетовыми. Подбородок и щеки заросли щетиной. Четко очерченные губы довершали портрет.

– Я, я, я... Ты только и переживаешь, что за себя любимого, за свои только мысли и чувства. Ты ничуть не лучше, чем любой из моих прежних хахалей: самотный, ненадежный юбочник с подвешенным языком. Где, на минуточку, тебя носило эти несколько месяцев?

– В Иркутске. Ездил повидаться с братом и проверить бизнес. Поначалу уговаривал себя, что останусь там, пока к тебе совсем не остыну. Но прошло уже три месяца, а я все горю огнем. Вот почему я здесь, у тебя.

Боже ж ты ж мой же ж, сколько же ночей я ждала вот этих слов?! Сколько же дней повсюду высматривала вот это лицо?! Но как мне ни хотелось броситься в его объятия и на все согласиться, гордость не позволила. Вместо этого я закатила глаза и фыркнула:

– Тебя послушать, так у тебя температура, а я какая-то зараза. Думаешь, я без тебя тут сиднем сидела и тосковала все эти месяцы? Закатай губу обратно, я жила дальше и совсем неплохо.

Влад указал на разбросанную по комнате одежду.

– Что все это значит? Куда-то собираешься?

Из груди рвалось, что я собираюсь в американское консульство за визой, а потом полечу в Сан-Франциско, но я сказала лишь:

– В Киев.

Почему так? Да попросту боялась, что Влад уговорит меня остаться. И хуже того, что долго уговаривать ему не придется.

– Позволь тебя отвезти.

– Как-нибудь обойдусь. Пожалуйста, уходи.

Я уставилась в окно. Через то, что не хотела смотреть на Влада, не хотела сдаваться.

– Зачем тебе столько книг и одежды? – спросил он, взяв меня за руку. Я выдернула ладонь и отошла к двери. – Как долго ты там пробудешь?

– Я взяла отпуск... чтобы ухаживать за больной тетей. Не знаю, сколько времени это займет.

– У тебя нет других родственников, кроме бабушки.

– Эта женщина была... подругой моей мамы. Я всегда называла ее тетей. Мне надо закругляться со сборами, а то опоздаю. Пожалуйста, уходи.

Но теперь я стояла в двери, преграждая ему дорогу. Отчасти я не хотела, чтобы Влад уходил. Нет, не отчасти, а целиком и полностью не хотела.

Он опустился на колени и медленно двинулся ко мне, держа на ладони зеленую кожаную коробочку.

– Смотри, ты поставила меня на колени, моя красавица. Я предлагаю тебе руку. Предлагаю сердце. Предлагаю кольцо с бриллиантом в семь карат.

Я улыбнулась, глядя на Влада сверху вниз, и мои слезинки упали на его щеку.

– Дашенька, душенька моя, – прошептал он, надевая кольцо мне на палец.

Я подняла руку – камень искрился и сверкал. Ладони Влада легли мне на бедра, и мое тело мигом вспомнило те ощущения неги и удовольствия, что я гнала от себя чуть не каждую ночь. Влад уткнулся лицом в мой живот, и я не выдержала и привлекла к себе блудного воздыхателя, зарывшись руками в его волосы.

Помедлив, он поднялся и обнял меня. Легкий бриз влетел в окно. И в тот миг, когда Влад наклонился, чтобы поцеловать меня, я вдруг учуяла…

Перегар.

Меня как ветром отшатнуло, я сощурилась и обратно упала с небес на землю.

– Ты что, бухой?

– Парни накрыли поляну, чтобы отпраздновать мое возвращение в Одессу, ну и помолвку. Я немного боялся идти к тебе, вот и выпил чуть побольше обычного.

Да чтоб я сдохла! Сама не знаю, что сильнее меня взбесило:  уверенность Влада, будто я повешусь на него и ухвачусь двумя руками за его предложение, или то, что ему потребовалось залить за воротник для храбрости (и немало, судя по выхлопу). Моя мама уже любила алконавта, который слинял при первом же намеке на трудности. Нет, я на те же грабли наступать не согласна. Из Влада получился бы такой же ужасный муж и никудышный отец. Если я пойду за него, то выставлю себя круглой дурой. Ветер подал мне знак, и было бы глупо начхать на трезвое предупреждение. Я сняла с пальца кольцо, воткнула его обратно в коробочку и прихлопнула крышкой все мои наивные мечты и фантазии.

А потом протянула ту коробочку Владу.

– Уходи. Просто уходи.

Но он не захотел забрать свой подарок.

– Что неладно-то, а?

Скрестив на груди руки, я от него отвернулась.

– Злишься, что я от тебя так уехал?

Я не стала попусту тратить на него слова.

– Понимаю, ты на меня в обиде. Хорошо, давай я отпущу тебя в Киев. Я люблю тебя и могу еще немного подождать. И даже не виню тебя в том, что ты чисто из вредности хочешь меня помучить в отместку за то, как сама мучилась по моей милости.

«Он отпустит меня в Киев?» Ёлы-палы! А не много ли на себя берет этот хуцпан, а? Это ж наглость с его стороны думать, будто я света белого не видела до его возвращения, что только при нем ровно задышала. А теперь небось ждет, что я сдамся и упаду в его объятия и в королевских размеров кровать?! Два раза по щаз! Влад попытался обратно всучить мне свою коробочку, но я не разжала рук. Тогда он бросил ее в мой чемодан, повернулся и нежно сжал мои плечи. Я стряхнула его ладони. Мама дорогая, как же ж я себя ненавидела за свою слабость перед ним.

– Хочу, чтобы ты была целиком моей. Чтобы носила мое кольцо. Даша, поклянись, что как только вернешься в Одессу, мы сразу поговорим и все уладим.

Закусив губу, чтобы сдержать смех, я посмотрела в его серые глаза и сказала:

– Клянусь. Как только вернусь в Одессу, мы сразу поговорим.

Ага, как только – так сразу. А себе я тоже кое в чем заодно поклялась: «Я никогда сюда не вернусь. Никогда. Даже если буду несчастна». А потом кулак в животе разжался, и я расхохоталась. Разве не смешная мысль, что можно быть несчастной в Америке?

Влад расплылся в ответной улыбке, словно видел в моем смехе свою заслугу. Ну да, он же у нас гросспуриц, вокруг которого все вертится. Угораздило же меня в такого вот влюбиться. Он дернулся меня поцеловать, но я упредила его порыв, и Влад ткнулся лишь в волосы. Тогда он поцеловал мне руку и вышел за дверь.

А потом ко мне зашла бабуля.

– Это был?..

Когда я кивнула, она раздраженно фыркнула:

– Бандит, натуральный душман. Без него тебе будет лучше!

Она по-православному перекрестилась, коснувшись поочередно лба, груди, правого и левого плеча, а затем трижды сплюнула на сторону. Я отдала ей коробочку с кольцом и попросила вернуть потом Владу.

А дальше позвонила дяде Вадику, чтобы отвез нас на вокзал.

Загрузив мои чемоданы в багажник, он усмехнулся:

– Едешь повидаться с американским кузеном. Угадал? Скажи, что я угадал!

– Она просто едет до Киева на какое-то время, – отрезала бабуля.

Я заметила, что следом за нами от тротуара двинулся черный седан.

– Нашла-таки себе парня? Это из-за него ты сорвалась в Амер... то есть в Киев? – поинтересовался дядя Вадик.

– В том числе, – уклончиво ответила я.

Уже на вокзале я вдруг ощутила на себе взгляд Влада из проплывавшего мимо «мерседеса». Дядя Вадик, как носильщик, поднял мои чемоданы, и мы втроем отправились в вагон. Уже в купе бабуля достала из сумки бутылку шампанского и пластиковые стаканчики. Мы чокнулись и провожатые пожелали мне удачи. Потом дядя Вадик вышел, оставив нас с бабулей наедине. Она вытащила из сумки зеленую кожаную коробочку и вложила в мою ладонь.

– Возьми это кольцо, Дашенька. Если когда-нибудь решишь вернуться домой, сможешь его продать на крайний случай.

Сердце защемило, так мне не хотелось говорить ей, что обратной дороги не будет, не хотелось гиркаться в наши крайние минуты. Поэтому я молча взяла кольцо, привесила его на серебряную цепочку, подаренную Дэвидом на первый месяц нашего с ним знакомства, и убрала под блузку. Бриллиант смотрелся таким недешевым, что если его заметят какие-нибудь гопстопники, мне не поздоровится.

– Если таки выйдешь за Влада, тебе понадобится отдельный охранник для этого кольца, – усмехнулась бабуля. – Я буду скучать. Очень сильно буду скучать по тебе, заинька. Но ты приняла мудрое решение.

– Я люблю тебя, бабуля. Ты у меня одна.

Глаза затуманились. Я крепко обняла бабулю и прижалась щекой к ее щеке. Наши слезы смешались, горькие и соленые, как Черное море.

Глава 14

Парить в небесах, рассекать облака – это ли не чудо. Натуральное чудо, сотворенное человеком. Сколько же удивительного можно наделать, стоит только захотеть. Я добралась до Сан-Франциско за двадцать четыре часа: из Киева перелетела в Варшаву, из Варшавы – в Атланту, из Атланты – в Сан-Франциско. Пересадки были мелочью по сравнению с хипежным выстаиванием у ворот посольства в толпе на получение визы.

Одесса – дружелюбный город с многочисленными кафешками и приятной глазу красочной архитектурой в центре. Незнакомцы охотно общаются и хором бурчат в ожидании троллейбуса. Одесситы пытливы и открыты всему новому, поэтому с ними легко знакомиться. Как и Америка, Одесса недавно отпраздновала свой двухсотлетний юбилей. А вот Киеву уже больше тысячи лет. Люди здесь более-менее вежливые, но и близко не дружелюбные. Сама столица – серая и холодная, а архитектура там призвана поражать или даже устрашать. К сожалению, у меня не нашлось времени обследовать пафосные бульвары и музеи из-за собеседования в американском посольстве.

Прибыв на точку, я пристроилась у высокого забора и вместе со многими другими людьми принялась ждать. Нам всем назначили дату, но не время, поэтому приходилось, выстроившись по стеночке, несколько часов простаивать снаружи, пока не вызовут. А потом еще несколько часов томиться уже внутри здания, где не было ни одного стула, даже для пенсионеров. Уборной там тоже не было. Я крепко боялась описаться, но не решилась сбегать до ресторана в квартале от посольства, чтобы там сделать свои делишки, потому что чиновник предупредил: тем, кого не окажется на месте, когда позовут, придется заново записываться на прием, а график уже забит на недели вперед.

Я так долго стояла вхолостую, что замандражила, уж не забыли ли про меня. Хотя все девушки в брачном агентстве рассказывали, что здесь так и заведено: ты ждешь, и ждешь, и ждешь.

Stand-stood-stood.

Я вспомнила Ирину, юморную смешнячку, острую на язык. Ей отказали в визе невесты только потому, что она немножко пошутила во время интервью. Когда чиновник спросил, выйдет ли она за Джона, Ирина ответила: «Если мне понравится его дом, обязательно выйду».

Сарафанное радио передавало, мол, у штымпов из американского посольства напрочь нет чувства юмора и что ты ни делай – хоть дурку валяй, хоть до дырок лижи, – их ничем не проймешь. Я наперед отрепетировала ответы на вопросы, которые, по рассказам, здесь обычно задавали. В какой день вы познакомились? Родители одобряют ваш союз? Что у вас общего? Куда вы ходили на свидания?

Когда подошла моя очередь, я передала папку, в которой лежали заявление на получение визы, цветные фотографии, мой паспорт, налоговая декларация Тристана и всякие разные доказательства нашего с ним знакомства: совместные снимки, копии его телефонных счетов за частые ко мне звонки и пачка писем. Меня провели в маленький кабинет, и чиновница указала мне на стул.

– Когда состоялась помолвка? – спросила она.

Почему-то вопрос меня обескуражил. До этой минуты я не рассматривала себя как помолвленную. Это ведь важный жизненный шаг, гораздо важнее, чем, к примеру, поездка в Америку. Я пока загадывала на несколько месяцев, а не на всю оставшуюся жизнь.

– Мы не совсем помолвлены. В смысле… он сделал предложение, но я ответила, что хотела бы еще немного подумать. Для меня это решение очень много значит.

Она что-то быстро записала.

Write-wrote-written.

Что я такого ляпнула?

– Получается, вы подаете заявление на визу невесты, не будучи помолвленной? – скептически спросила американка.

Я указала на лежавшие перед ней бумаги.

– Мы некоторое время переписывались и перезванивались, а впервые встретились лишь месяц назад, когда он приезжал в Одессу. Я хочу узнать его получше, прежде чем окончательно связать с ним свою жизнь.

Я все бубнила и бубнила, больше себе, чем чиновнице. Помолвка. Новая жизнь. Необратимый шаг. Как правильнее поступить? Пока я распиналась, она цинично кривила губы. Я могла прочесть каждую мысль, промелькивающую в ее крошечных глазках-бусинках.

«Так ты хочешь получше узнать его уже в Америке? А может, ты надеешься подцепить там кого-нибудь получше?»

Женщина перетасовала наши с Тристаном фотографии и спросила:

– Вам правда нравится этот парень или всего лишь нужна грин-карта?

А потом, пробормотав себе под нос: «Будь прокляты невесты по переписке», выдала визу.

                  * * * * *

В Варшаве аэропорт ничего особенного из себя не представлял, а вот в Атланте выглядел как сбывшаяся мечта. Я и не подозревала, какой закопченной была моя жизнь в Одессе, пока не вошла в здание, в котором, казалось, никто никогда не курил. Все вокруг – и стены, и окна, и ковровое покрытие – сияло первозданной чистотой. Несмотря на дневное время, повсюду горел свет. На стенах, словно в музее, висели живописные картины. Никто не толкался, не подгонял и не лаялся. Я попала в мир английского языка, улыбающихся людей, ресторанов и бутиков. Я попала в Америку. Ура, мечты сбываются!

Да чтоб я сдохла, можно выдохнуть.

Я села в третий и последний самолет до Сан-Франциско.

                  * * * * *

Несмотря на усталость, я буквально слетела по трапу в новую жизнь. В ожидании багажа зашла в уборную и заперлась в кабинке, похожей на лошадиное стойло – когда я стояла, дверь едва доходила мне до груди, причем между стенкой и этой дверью зияла щель шириной в несколько сантиметров, и меня, как лошадь в конюшне, мог увидеть любой желающий! До пола дверь тоже не доставала. Через почему такое? А облегчившись, я вдруг услышала, как позади меня с ревом взлетает реактивный самолет, так страшно, что мама дорогая. Я обернулась и выдохнула – это ревела вода, хлынувшая в унитаз. На память пришли общественные туалеты в родной Одессе. Даже в оперном театре они представляли собой просто дырки в полу с приступками для ног по бокам, и женщинам в красивых нарядах приходилось, чтобы справить нужду, присаживаться на корточки, словно собакам.

Я подошла к раковине помыть руки и не сообразила, как включить воду. Проследила за стоявшей рядом американкой. Та подставила ладони под серебряный кран, и вода потекла сама собой. Я посмотрелась в зеркало. Волосы повыбивались из прически, поэтому я их расчесала и снова собрала в пучок. Маленькая девочка взглянула на меня снизу вверх и застенчиво сказала: «А вы красивая». Я поблагодарила ее и протянула конфету. Малышка уставилась на угощение, но не взяла. Ну и ладно. Сунув руки под сушилку, я все не могла поверить, что наконец-то попала туда, куда попала: в страну свободных, в дом храбрых. Может, когда-нибудь я даже пропишусь в Америке как полноправная гражданка.

Стоя у багажной ленты, я жадно рассматривала здешних иностранцев. Высокие, низкие, худые, толстые, натурально несовершенные, идеально вылепленные пластическими хирургами – самые разные лица и фигуры. Местный стиль одежды меня ошарашил. С десяток женщин и мужчин в приличных деловых костюмах, остальные же почему-то напялили линялые джинсы и поношенные кроссовки или шлепки. У пацанов джинсы так низко сползали на бедра, что виднелось нижнее белье и полоски кожи. Я вас умоляю, в наибогатейшей стране жители выглядели шибенниками и халамидниками в уродских мешках вместо нормальной одежды. На их фоне в черном костюме и туфлях на шпильках я чувствовала себя прикоцанной в пух и прах.

Собрав все свои чемоданы, я направилась к выходу. Увидела Тристана в первых рядах встречающих и робко улыбнулась. Он ухмыльнулся и шагнул мне навстречу. Сейчас Тристан смотрелся гораздо интереснее, чем когда гостевал в Одессе. Он загорел и зарумянился. Я же отражалась в зеркалах бледной и понурой. Он меня обнял и принялся оглаживать по спине, по рукам, по волосам.

Hold-held-held. Run-ran-run.

– Как ты? – спросил он. – Выглядишь усталой. Надеюсь, перелеты были не слишком долгими.

На ощупь он, казалось, дрожал от волнения. Или это я тряслась от того, что забралась так кошмарно далеко от дома.

Тристан подвел меня к своей машине – пыльному пикапу – и открыл для меня дверь со стороны пассажира.

– Хочешь, остановимся где-нибудь и перекусим?

Я смущенно покачала головой, вспомнив, как мы с бабулей насильно пичкали его разными разносолами, когда он только приехал в Одессу. Но я же ж тогда понятия не имела, что после длительного перелета живот словно наполнен гелием, и все, что внутри, просится наружу.

– Тогда поедем прямиком домой.

На автостраде я разглядывала машины. Они были разных цветов и размеров и мчались так стремительно, будто участвовали в гонке. Вдали маячили небоскребы Сан-Франциско. Мои веки сами собой сомкнулись. Тристан что-то мне втолковывал, и я пыталась сосредоточиться на его словах, но уши почему-то не слышали, а глаза не видели.

Он сжал мое бедро.

– Я тебе все покажу, когда не будешь такой сонной.

Дорога стелилась ровно, как простыня. Несмотря на радость от пребывания в Америке, гул мотора меня усыпил. Тристан потряс меня за плечо, когда мы уже свернули на подъездную дорожку. Он ткнул в какую-то кнопку, и дверь гаража сама поднялась. Невероятно! Автоматический смыв в туалете, автоматический кран, автоматический открыватель дверей. Все автоматическое. Увидев мой восторг, Тристан сказал:

– Нажми вот эту кнопку.

Я нажала, и дверь гаража поползла вниз. Глупо, конечно, разевать рот на такие мелочи, но именно они показали мне отличие моего старого мира от нового.

Тристан взял меня за руку и повел к своему дому. Наружные темные доски красиво сочетались с цветами, кустами и деревьями. У парадного входа пышно цвели розовые розы, окна были большие и без решеток. Наверное, это безопасный район. Я заметила трубу на крыше. Неужели и камин тоже есть? Прямо как в кино? И тут Тристан подхватил меня на руки и перенес через порог.

Bite-bit-bit. Sweep-swept-swept.

Очевидно, он уже считал меня своей невестой. Оказавшись на ногах, я почувствовала, что крепко тронута его романтическим жестом. Таки да, Тристан не из тех, кто по-быстрому затаскивает в постель, а потом сбегает с утра пораньше.

– Вот мы и на месте, – выжидающе глядя на меня, произнес он.

– Да, – неуверенно кивнула я.

Никак не получалось угадать, как себя с ним вести и чего он от меня хочет. Жизненный опыт подсказывал, что мужчины всегда чего-то хотят. Тристан развел руками, словно приглашая меня осмотреться. Весь дом был залит светом. Белые стены, бежевый ковер, плакаты с видами Йосемитского национального парка, фотографии смеющихся детей на холодильнике. У Тристана есть дети? Мысли заметались в голове. Он же говорил, что никогда не был женат. Неужели соврал?! Или они внебрачные? Тряхнув головой, я прогнала эти ужасные мысли. Необходимо научиться доверять Тристану. Я же, на минуточку, не в Одессе, где с мужчинами всегда надо быть начеку, а в Штатах, и рядом со мной натуральный американец, мой добрый школьный учитель. Ради встречи со мной он из-за тридевять земель приехал в Одессу, а сведя знакомство, сделал мне приличное предложение и оплатил билет до Сан-Франциско. И кто же ж он после этого, как не порядочный мужчина с чисто благими намерениями?

Я прошла из передней в гостиную, которая заключала в себе еще и кухню, и столовую. Никаких перегородок между помещениями – одна сплошная комната и много-много света. Мне все понравилось, особенно камин из кирпича.

– У тебя уютный дом. Светлый и просторный.

– Я сам его спроектировал, – расплылся от гордости Тристан.

Я тоже за него порадовалась.

Проведя меня дальше по коридору, он показал мне спальню, кабинет и ванные комнаты. Да уж, не халабуда захеканная. Я начала немножко расслабляться, как вдруг Тристан поставил мои вещи возле своей кровати. От удивления я чуть язык не проглотила.

– Мы еще не женаты, – чопорно напомнила я, вернувшись в сознание. – С удовольствием посплю на диване.

Бабуля говорила, мужчины не покупают курицу, если получают яйца бесплатно. Я заценила эту истину с Владом и не собиралась обратно наступать на те же грабли.

Сказав, что уважает мои чувства, Тристан перенес чемоданы в кабинет. Мы с ним разложили и застелили диван, и, хотя до ночи было далеко, я, даже не умывшись, легла покемарить.

Как и дома в Одессе, я проснулась в шесть утра. Джейн однажды пожалилась, что, сдвинувшись на несколько часовых поясов, чувствует себя разбитой, а на меня разница во времени, похоже, ни капельки не повлияла. Я лежала в постели и слушала. Машины не гудели, дети не вопили, соседи не лаялись, и никто не топал над головой. Тишина. Если б не щебет птиц, я испугалась бы, что оглохла.

Полежав, я встала и приготовила кофе. Кофемашина Тристана была попроще той, которую подарил мне Дэвид. Пока кофе варился, я выглянула в каждое окно – отовсюду виднелись деревья, деревья и деревья. Словно дом находился на хуторе в глухом лесу, а не на окраине большого города. Мама дорогая, куда же ж это меня занесло?

Уже одетый в джинсы и футболку Тристан вышел из спальни.

– Прости, что оставляю тебя одну, но я потратил весь свой отпуск на поездку в Будапешт, где мы не встретились.

В его голосе действительно прозвучал упрек или мне послышалось?

– И на поездку в Одессу, где мы встретились и где ты наслаждался гостеприимством моей бабушки, – напомнила я. – В Америке учителя работают летом?

Мой вопрос его явно удивил.

– У вас учителя работают и летом? – повторила я. – Тебе надо прибрать в классе? В Одессе учитель отвечает за свое классное помещение и за лето обязан произвести подготовку к первому сентября. Стены покрасить, или там линолеум перестелить.

– Нет, – ответил Тристан. – В Америке учителя не обязаны делать ничего подобного. Но у нас есть летняя школа.

– Летняя школа? – удивилась я. От когда родилась не слышала о летней школе.

– Для отстающих детей.

– Можно я пойду сегодня с тобой? Интересно посмотреть, где ты работаешь.

– Нет!

Получив столь категоричный отказ, я округлила глаза.

– Нет, тебе лучше отдохнуть. Не напрягайся в первый же день. К тому же наши дети очень стеснительные.

Ну да, если дети не успевают в школе, им, ясен пень, не понравится, чтобы за их промашками наблюдали.

Тристан открыл буфет, достал большую красочную коробку, высыпал содержимое в миску и залил молоком. Потом сел за стойку и принялся с хрустом грызть какие-то сушеные ломтики. Скрылки, одним словом. Очень похожие на недавно завезенный в Одессу товар – готовый корм для животных. Наша соседка-иностранка покупала такой для своей кошки.

– Хочешь? – предложил Тристан.

Я покачала головой.

– Что это?

– Хлопья. Тебе понравится.

– Он толкнул коробку, и она проскользила по столешнице ко мне. Прочитав состав и не опознав большую часть ингредиентов с хитрыми названиями, я попросила овсянку: бабуля всегда готовила мне овсянку по утрам. А потом спросила, как можно позвонить бабушке, чтобы известить, что я благополучно доехала.

– Нажми единицу на быстром наборе, – пробормотал Тристан.

– Что?

– Прости, милая. Я еще не до конца проснулся.

Он меня обнял.

Я вспомнила, каким был наутро Влад, и попробовала внести ясность:

– Ты жалеешь, что пригласил меня к себе?

– Нет! Боже, нет. – Тристан сам набрал номер и чмокнул меня в губы. – Мне пора на работу. Поболтай с бабушкой. Вернусь в пять.

– Алло? Бабуля, бабуля, это я. Ты не поверишь, но здесь все как по телевизору! Красотень! И дом ну очень большой. Только он не в самом городе, а немножко сбоку.

– Ты все правильно сделала, – ответила она.

Родной голос еле слышно шуршал в трубке. Бабуля осталась где-то там, далеко-далеко. Коленки дрогнули, я села, погладила пушистую обивку белого дивана, обвела взглядом белые же стены и представила бабулю за нашим кухонным столом, глядящую в никуда. Она так рьяно выпихивала меня в Америку, что сумела внушить, будто я поступаю правильно, оставляя ее в Одессе одну-одинешеньку.

Только когда поезд уже отваливал от вокзала, она на мгновение забылась, и я увидела на ее лице тоску и печаль. И поняла, что вся ее убедительность была лишь маской. Ах, бабуля-бабулечка...

                  * * * * *

Наконец любопытство взяло верх над унынием, и я принялась обследовать новое окружение, чтобы разложить для себя по полочкам жизнь Тристана и его самого. Первым делом ноги завели меня в хозяйскую спальню – за ответом на вопрос, много ли в ней общего с Владовым сексодромом.

В спальне Тристана стояла большая кровать, устланная стеганым ватным одеялом в разноцветную клетку. На прикроватной тумбочке ни одной книги – лишь телефон и часы с крупными цифрами. А вся стена напротив изголовья была увешана моими фотографиями. Я на пляже. С бабулей на диване. В офисе (от этого снимка пришлось отрезать Дэвида, но его рука все еще покоилась на моем бедре).

Зазвонил телефон, и я взяла трубку.

– Привет, милая. Уже соскучился.

Ах, какой же ж Тристан заботливый.

На кухне мне бросилась в глаза посудомоечная машина – заветная бабулина мечта. Большой блестящий холодильник вдруг расшумелся, и я открыла дверцу. Это кубики льда шмякались в пластиковую коробку. Бабуля ни в жисть в такое не поверит! В буфете, откуда Тристан доставал хлопья, хранились еще банки консервированного супа и коробки с начиночными смесями и фирменным лакомством Сан-Франциско – полуфабрикатами «Райс-а-Рони». В столовой обнаружились книжные полки, содержавшие сборники фотографий вроде «Один день из жизни СССР», серию энциклопедий, с десяток книг о Гражданской войне в США. Романов было немного, но поскольку среди них присутствовало величайшее произведение всех времен и народов «Анна Каренина», я почувствовала себя культурно обнадеженной.

В гостиной я быстренько просмотрела коллекцию дисков с музыкой шестидесятых и видеокассет с боевиками. Прошла по белому коридору в комнатку со стиральной машиной и сушилкой. На заднем крыльце послушала тишину и вдохнула свежий воздух, напоенный запахом мха и солнечным светом. Потом обхватила себя руками и подумала, что на окраине Одессы настолько бесшумное место днем с огнем не найдешь.

– Привет! – внезапно раздался женский голос.

Он донесся из дома, и я вбежала внутрь. У незваной гостьи были румяные щеки и вьющиеся волосы. При виде меня ее глаза сделались круглыми. Я тоже на нее уставилась. В Одессе никто так запросто в чужое жилье не войдет: двери-то всегда заперты.

– Ну и ну, должно быть, ты – та самая Дора. До чего же приятно с тобой познакомиться. – Она поставила тарелку с печеньем на стол и обняла меня. – Рада встрече. Я Молли.

– Дарья. Тоже рада познакомиться с подругой Тристана. Вы давно его знаете?

– Ах, Господи, да я знаю его с тех пор, как в средней школе начала встречаться с моим Тоби. Уже тогда они с Тристаном были лучшими друзьями, так что мы знакомы двадцать с чем-то лет. Это мои дети там на холодильнике.

Я взглянула на фотографии двух белокурых милашек. Необходимо научиться доверять Тристану. А то я крепко привыкла, что все подряд шлифуют мне уши: продавцы на рынке втюхивают фрукты за свежие, а домой приносишь гнилье; тот же Горбачев выступал, мол, в Чернобыле ничего страшного не произошло; и Ольга мне врала всю дорогу, пока мы с ней были на короткой ноге. Но здесь-то все другое, и прежде всего люди.

– Дорогая, я заскочила узнать, не нужно ли тебе чего-нибудь, и пригласить на завтрашнее барбекю.

Предвкушая мою первую вечеринку в Америке, я горячо поблагодарила Молли за ее ко мне внимание. Интересно, какие деликатесы она подаст? Джейн рассказывала, что на Рождество и на День благодарения ее мама печет пироги, готовит картофельное пюре и фаршированную индейку с клюквенным соусом. Сдается мне, и у Молли на вооружении имеются какие-то фирменные блюда.

Вернувшись с работы, Тристан поцеловал меня и спросил, что у нас на ужин.

Конкретный вопрос тянет конкретный ответ. За кого он меня держит, за стряпуху?

– Я не умею готовить, – призналась я.

Тристан нахмурил брови.

– Но на сайте знакомств написано, что все ваши девушки умеют вкусно готовить, шить, вязать, вручную стирать одежду и гладить. И потом, разве не ты приготовила ужин, которым угощала меня в Одессе?

Lie-lay-lain. Lie-lied-lied.

– Вообще-то, – я опустила взгляд на бежевый ковер, – в Одессе всю еду стряпала бабуля, а меня никогда даже не подпускала к плите. Она всегда говорила, что гораздо важнее научиться  зарабатывать деньги, чем варить борщ. Но сайт не обманывает – большинство наших женщин действительно все это умеют.

Довольно долго Тристан молчал.

– Так ты совсем не умеешь готовить? Ты мне соврала?

– Прости. – Закусив нижнюю губу, я ждала, что он скажет дальше, но Тристан только непонятно смотрел на меня. Ойц, неужели из-за кулинарной непригодности он прогонит меня обратно домой? – Ты жалеешь, что связался со мной?

– Нет. – Он меня обнял. – Уверен, у тебя есть другие таланты.

Его глаза вспыхнули.

– Уверена, что есть, – подтвердила я, вспомнив, как мастерски сдерживала мужчин голыми словами.

– Мы можем стряпать вместе, и постепенно ты всему у меня научишься.

– С удовольствием.

Тристан сжал меня в объятиях.

– В любом случае сегодня твой первый день у меня, и я не планировал нагружать тебя готовкой. Давай лучше вместе отдохнем. Как думаешь, что бы нам заказать на ужин? Пиццу? Тако? Бургеры? Что захочешь, все привезут.

Нет, ну это ж надо, мама дорогая, никакого тебе базара, никакой стряпни, готовую еду привозят прямо на дом.

Мы сошлись на пицце: половина с сыром, а другая – с мясом.

– Вот видишь, – повесив трубку, улыбнулся Тристан, – тебе не обязательно уметь готовить или прибираться. Ты в Америке. Просто скажи мне, чего хочешь, и ты это получишь.

Я посмотрела на камин.

– Мне хотелось бы развести огонь в камине, но, наверное, надо дождаться, когда на улице похолодает?

– Вовсе не обязательно, – ответил Тристан. – Я включу кондиционер для охлаждения, а потом разожгу камин.

И уже скоро, устроившись на диване, мы кушали пиццу с бумажных тарелок и глядели на гудящее пламя, а поужинав, скормили огню посуду и коробку. От когда родилась, я ни разу так не жила.

                  * * * * *

В волнительном предвкушении ужина-барбекю у Молли я пропустила завтрак и обед. Чтобы показать себя с лучшей стороны перед друзьями Тристана, нарядилась в темно-синее платье, которое при ходьбе ласкало икры. Когда Тристан вышел из спальни в джинсах и майке, я удивилась, но ничего сказала. Он же не смолчал.

– Почему во всем черном? Милая, ты всегда выглядишь так, словно идешь на похороны.

Я опустила взгляд на свое выходное платье, и ощущение, что я красивая, испарилось. Я почувствовала себя разряженной вороной. В Одессе большинство людей по разным причинам носят темную одежду. Вот у меня, к примеру, не водилось лишних денег на джинсы и футболки: все шмутки, что я покупала, должны были подходить для работы. А вернувшись из офиса домой, я переодевалась в сшитый бабулей халат.

Хоть Тристан и сказал, что до дома Молли всего пятнадцать минут пешком, мы все равно поехали на машине. Я по дороге предложила купить цветы или еще что-нибудь, но Тристан отверг эту идею. Мне же было жутко неловко идти в гости с пустыми руками. В Одессе только самая распоследняя жмотская свинья могла вот так явиться в чужой дом без подарка для хозяйки.

Бумажная растяжка над дверью гласила: «Добро пожаловать, Дора!» Я улыбнулась: написано почти верно. Хотела позвонить в дверь, но Тристан заявил, что он в этом доме как член семьи, и вошел без предупреждения. Внутри я увидела все то же самое: белые стены и бежевый ковер. До меня долетели отдельные фразы на английском. Тристан шагал вперед, а мне хотелось остановиться и немножко послушать, насладиться погружением в языковую среду. Мария Павловна, моя бывшая учительница, пришла бы в восторг, услышав доносившиеся реплики.

– Я подумал, вот те на.

– Он мульчирует. Раньше он никогда не мульчировал.

– Ей не стоило заходить так далеко.

– Шишка у него на лбу выпирала на дюйм. Забрался на шаткую лестницу. Сложно не подпускать его к крыше!

Вот чего я всегда хотела: повсюду слышать английскую речь, ловить кайф среди смеющихся и болтающих людей. На подходе полное счастье.

Когда мы вошли в гостиную, разговоры смолкли. Тристан усмехнулся и сжал мое плечо. Незнакомые люди пялились на меня, но я не обижалась. Таки да, одесситки великолепны.

– Моя новая невеста.

Новая невеста?! У него что, уже была какая-то другая? Хватит, Дарья! Не грузи голову напрасными подозрениями!

Некоторое время стояла тишина. Наконец нам навстречу шагнул какой-то мужчина и энергично потряс мне руку.

– Так ты и есть русская девица, спасенная Тристаном.

Спасенная?!

Женщина не моложе Тристана вручила мне стопку потрепанных детских книжек.

– «Три поросенка», – вслух прочитала я. – Спасибо.

– Книги помогут тебе выучить английский, – громко и медленно произнесла она.

– Спасибо.

– Держу пари, ты благодарна, что уехала оттуда, – вмешалась еще одна женщина. – А ты хорошенькая.

– Дора, тебе нравится в Америке? –  подхватила первая. – Уверена, в России тебе жилось нелегко.

– Вообще-то, я с Украины.

– Ох уж мне этот коммунизм. Так расползся по миру, что его трудно победить, – поглаживая бороду, вставил мужчина.

Остальные приветствовали меня в том же духе. Я дико извиняюсь, но они держали меня за какую-то беженку. Пришлось внести ясность.

– Я приехала из Одессы – большого портового города на берегу Черного моря. Наш оперный театр по красоте на третьем месте в мире. Климат – мягкий, и к нам отовсюду (чаще всего из Москвы, Киева и Санкт-Петербурга) съезжаются туристы, чтобы отдохнуть на наших пляжах. Одесса находится на Украине. Украина и Россия – это отдельные, суверенные страны.

Мне почудилось или у новых знакомых глаза на лоб повылезли? Дальше они ничего мне не говорили и ни о чем не спрашивали. Наверное, стоило привести излюбленный пример тети Вали… На одной из вечеринок она переборщила с водовкой и принялась разъяснять американцу, который, к счастью, тоже порядком набрался, как следует рассматривать бывший Советский Союз.

«Видишь ли, дорогуша, СССР похож на грудь, – проворковала она низким голосом, для наглядности огладив свои внушительные округлости. – Представь, что Россия – вот эти бледные полушария. Да, они большие, но разве кому-то есть до них дело? Да никому. Всем интересны соски. Они хоть и меньше, зато ярче и притягательней, и к тому же источник корма. Соски – это и есть Украина, житница бывшего Советского Союза».

Я улыбнулась тамошним воспоминаниям и тутошним добрым людям передо мной.

– Ей здесь очень нравится, – сказал Тристан. – Первым делом она поиграла с открывателем гаражной двери. Вверх-вниз, вверх-вниз. Разве не так, милая? – Изображая меня, он округлил глаза и разинул рот. – Черт, да стоит мне уйти на работу, она, небось, жмет и жмет на кнопку, наблюдая, как дверь открывается и закрывается. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Американцы хором засмеялись. Чувствуя себя полной дурой, я в душе поклялась, что больше никогда не дам себя застигнуть врасплох.

– Бедняжка, да она покраснела, – сказала женщина. – Не смущай ее.

Тристан меня обнял.

– Прости, дорогая. Я просто прикалываюсь.

Наконец гогот затих, и смешняки переключились на другие темы, главным образом на школьную футбольную команду.

– Не дай боже Питеру переломать кости. Поверить не могу, что разрешила ему играть. Этот мальчишка меня в могилу сведет, – вставила вошедшая в гостиную Молли, оттащила меня от Тристана и повела на кухню. – Мы так рады, что Тристан тебя нашел. Угощайся. Ну же, смелее.

Я посмотрела на стол и прочла красочные этикетки на больших пакетах: «Доритос», «Читос», «Фритос». Еще там были магазинные соусы, соленые огурцы, кетчуп, баночки колы и пива, ведро картофельного салата и поднос с помидорами, зеленью и луком. Типический такой покупной хавчик. Я, конечно, немножко расстроилась. В Одессе чем уважаемей гость, тем трудоемистей меню.

Еще какой-то мужчина открыл раздвижную дверь и спросил:

– Кто хочет сосиску?

Молли что-то шепнула ему на ухо. Он посмотрел на меня и сказал:

– Ты, должно быть, Дора. А я Тоби. Мы рады с тобой познакомиться!

И обнял меня. После одесского «руками не трогать» мне потребуется время, чтобы приспособиться к столь бурному и тесному приветствию. Окинув меня взглядом с головы до пят, Тоби хлопнул подошедшего Тристана по спине и похвалил:

– Молодчина, дружище!

Я кашлянула, пытаясь скрыть урчание в животе. Молли дала мне бумажную тарелку, на которую я положила пару помидоров, салат, лук и соленый огурчик. Когда остальные гости навалили себе полные тарелки, мы всем кагалом уселись за стол для пикника.

Глядя, как я жадно поедаю овощи, Тоби заметил:

– Для такой худышки ты очень много ешь. Будешь хот-дог?

Тристан вмешался прежде, чем я успела сделать достоянием общественности  свое вегетарианство.

– Русские такие бедные, что не имеют возможности есть мясо, поэтому она его и не любит. Наверное, даже не знает, какое оно на вкус.

Американцы закивали ему, будто, прожив в наших краях пять дней, Тристан заделался экспертом по всем вопросам. Проглотив язвительный ответ, я парировала миролюбиво:

– Вообще-то, многие русские и украинцы с удовольствием едят мясо, просто лично я придерживаюсь вегетарианства.

В тринадцать лет я с классом прожила неделю в колхозе, где ухаживала за животными. Впервые от когда родилась столкнулась там лицом к лицу со своим обедом. Как можно кушать что-то, когда у него есть глаза? А может, и душа? Характер-то точно есть. После той поездки мы с бабулей навсегда отказались от мясного.

– Быть вегетарианкой не зазорно, – сердечно произнесла Молли. – Моя племянница, которая учится в Беркли, тоже вегетарианка.

Под теплыми лучами солнца новые знакомые подчищали тарелки и терендели за свои дела, а я их слушала, потягивая терпкую колу.

Женщина, подарившая мне детские книги, между прочим сказала:

– Я просто не понимаю эту Риту. Брауни необходима операция по замене тазобедренного сустава, но Рита не хочет раскошеливаться. Если она не заплатит эти две тысячи долларов… Что ж, я ведь всегда знала, какая она на самом деле… Но я не буду с ней разговаривать, пока она не вылечит собаку.

Когда я просекла, что две тысячи долларов требуются на операцию собаке, кока-кола хлынула у меня изо рта. Я закашлялась, и Тристан сильно похлопал меня по спине.

– Все хорошо, детка? – спросил он и вместе с Тоби пошел за очередным пивом.

У меня в голове затренькал сигнал тревоги. Не для того я слиняла с Украины от тамошних мужчин с их проблемами, чтобы связаться с алконавтом американского разлива. Нужно держать ухо востро и не гнать лошадей. Через трехмесячную визу у меня имеется время узнать Тристана получше.

– Как тебе Эмерсон? – спросила женщина слева от меня в рубашке и юбке из «варёнки» и с такими длинными волосами, что она на них сидела.

Над головой сияло голубое небо, мы в садочке дышали воздухом в свое удовольствие. Точь-в-точь идиллическая сцена из американского телесериала. Я ущипнула себя для трезвости и ответила:

– До сих пор не верится, что я сюда попала. Вот уже два дня я вовсю наслаждаюсь тишиной. А ты давно здесь живешь?

– Уже десять лет. Переехала сюда из Лос-Анджелеса. У меня свой магазинчик в Паломе – в городке чуть дальше по дороге. Изготавливаю и продаю ароматизированные свечи и мыло.

– С удовольствие посмотрела бы твой магазин.

До чего же она талантливая – и свечи с мылом варит, и бизнесом занимается. Похоже, в Америке возможно все, хоть порваться пополам и пойти на все четыре стороны.

На левой руке моей собеседницы сверкнул маленький брюлик, и я инстинктивно приложила руку к груди и нащупала свое кольцо, укрытое от любопытных глаз.

– Будет невежливо, если я спрошу, помолвлена ли ты?

Она рассмеялась.

– Вовсе нет. И да, я помолвлена. Уже восемь лет. – Она медлила, пока ее слова не дошли до меня в полном объеме. – Видишь ли, мы с женихом приехали сюда из разных мест, и первым делом каждый построил себе жилье. Свой бревенчатый дом я почти весь возвела сама: выкопала яму, залила цемент, сложила стены из бревен. Джейсон же потратил не меньше усилий на свой геодезический купол, и теперь никто из нас не хочет переезжать. Поэтому полнедели мы живем у меня, а другие полнедели – у него.

Таки да, проблемы американцев и украинцев – это две крайне большие разницы. В Одессе не хватает жилья, отчего молодым парам чуть не до старости приходится сосуществовать с родителями. А у здешних людей наоборот домов так много, что они не могут выбрать, в каком поселиться.

– Откуда ты знаешь Тристана?

– Я не очень-то хорошо его знаю. Я лучшая подруга Молли. Это она меня пригласила. И кстати, меня зовут Серенити.

Я пожала протянутую руку.

– Дарья.

– Не зря я подумала, что Дора звучит не по-украински, – хихикнула Серенити.

Молли нарезала шоколадный торт и спросила, кому положить кусочек. Все закричали: «Мне, мне!» Я же промолчала.

– Хочешь? – обратилась персонально ко мне Молли. Она смотрела тепло и радушно, белокурые двойняшки обнимали ее за голые ноги.

Лезвие ножа пятнала сахарная глазурь, в воздухе витал запах шоколада, а во рту у меня было сухо и пусто. Зараз бы скушала кецык сочного, греховного торта.

– Нет, спасибо, – вежливо отказалась я, ожидая продолжения.

Но она не стала дальше настаивать, а просто повернулась к Серенити. Та сказала, что ее не надо спрашивать дважды, и Молли отдала ей мой кусок.

В Одессе хозяйка вежливо предлагает, а гость по первому разу вежливо отказывается. Через почему такое? Да потому что в черные годы после Великой Отечественной Войны, когда продукты были в дефиците, у хозяйки не всегда имелось, что положить в рот своим домашним, а не то что пришлым. Гости же, сами понимаете, тоже не хотели никого объедать. Вот и сложилась в итоге такая церемония: хозяйка угощает, гость отнекивается, и никто не теряет достоинства.

Если же хозяйка всерьез нацелена накормить гостя, она настойчиво, снова и снова зазывает его покушать за компанию. И только второе, а то и третье предложение можно принять, не выставив себя хамом и проглотом. Сегодня я выучила важный урок: в Америке дважды не предлагают. Если чего-то хочешь, хватай сразу, пока дают.

                  * * * * *

В субботу я проснулась спозаранку и потом ждала, когда встанет Тристан. Он явно не относился к жаворонкам. Наконец, вытянув вперед руки, он, словно зомби, протопал в кухню и натрусил хлопьев из коробки в миску.

– Может, съездим сегодня в Сан-Франциско? – предложила я.

Он рассмеялся.

– Милая, до города полдня пути. Слишком далеко для однодневной экскурсии. Давай лучше прогуляемся.

– Поездка от аэропорта показалась мне недолгой.

– Да ты заснула через пятнадцать минут. Мы ехали четыре часа.

– Ты же говорил, что живешь недалеко от Сан-Франциско. Это твои собственные слова.

– Ну да, отсюда действительно недалеко до Сан-Франциско. Вот от Майами было бы далеко!

Он снова засмеялся.

Мысли, словно порывы ветра, проносились у меня в голове. Говорит ли он правду? Где мы на самом деле? Куда меня занесло? Горло сдавило от ощущения, будто я затерялась посреди американских просторов в крохотном Эмерсоне, где нет и не будет ни высоток, ни музеев, ни отелей, ни ресторанов, ни театров, ни общественного транспорта – всех чисто городских вещей с самого детства для меня привычных и необходимых. Повалившись на диван, я закашлялась, пытаясь обратно задышать.

– Ну же, милая, – жизнерадостно произнес Тристан. – Давай выберемся на природу. Там и дышится лучше.

Он потянул меня за собой, и мы отправились на прогулку в лес. Оба молчали. Я шагала следом за Тристаном и неотвязно думала, что он мне крупно наврал. Говорил, что живет рядом с Сан-Франциско. Именно что рядом. А пилить до города аж четыре часа – это же целая вечность. Я попыталась последовать бабулиному совету и не падать духом. Глубоко вдохнула и окинула взглядом безмолвную красоту леса. Было до того тихо, что мороз по коже. Я посмотрела на цветы, росшие вдоль тропинки, и нарушила молчание:

– Как называется этот цветок?

– Тот розовый? Это Лиза Джейн.

Не сдержавшись, я засмеялась.

– Белый – это Рассел, – добавил Тристан.

– А вон то дерево? – я указала на высокую сосну.

– Это Мелисса.

– Приятно познакомиться, Мелисса.

Мы дружно расхохотались.

Тристан подал мне руку, и я сплела свои пальцы с его.

                  * * * * *

Вечером я позвонила Джейн в Монтану. Она ни в какую не могла поверить, что я не абы где, а в Америке.

– Ты и правда здесь, – через несколько секунд признала Джейн. – Ни единой помехи на линии.

Мы подсчитали, что я приехала в Штаты за несколько часов до нее.

– Значит, ты не шутила, когда сказала, что будешь здесь раньше меня. Потому-то и задавала столько вопросов о Калифорнии… и о реднеках.

Когда Джейн спросила, с кем я, отвечать я не стала.

– Скажи по-русски, – посоветовала она. Словно догадалась, что интересующий ее субъект стоит сбоку от меня и прикидывается, будто не подслушивает.

– Он солгал мне. Сказал, что живет рядом с Сан-Франциско, – зачастила я по-русски. – А на самом деле в четырех часах от города.

– Вообще-то, это не ложь, – по-русски же ответила Джейн. – Моя сестра живет в пяти часах езды от родителей, и по нашим меркам это еще близко. Ее дом в том же штате, да и дорога хорошая. Может, жители Нью-Йорка или Одессы восприняли бы такое расстояние иначе.

Разность восприятия. Любопытное мнение. Где-то как-то похожее на правду.

– Какой он?

– Добрый, терпеливый. Подарил мне компьютер. У него большой дом и хорошие друзья.

– Можем встретиться в Сан-Франциско и провести вместе выходные, когда я приеду к Тенсу.

Едва я повесила трубку, как Тристан сразу спросил:

– Почему ты разговаривала на русском?

– Это мой родной язык.

– Я тоже знаю несколько слов. Может, ты меня научишь еще парочке. – Он потерся губами о мои губы. – Как сказать по-русски “kiss you”?

– Це-лу-ю.

– Селюю.

Так бормочут пьяные матросы на наших кораблях.

– Селюю, селюю, – склоняясь ко мне, повторял Тристан. Обхватил меня руками и снова поцеловал. – Выходи за меня.

Чтобы не отвечать, я подставила ему губы.

Глава 15

Наши письма никогда не начинаются с дешевого «дорогая». У настоящих одесситов обращение всегда занимает две строки. И никаких запятых – для достойного приветствия подходит только восклицательный знак.

Здравствуй, драгоценная моя бабуля!

Шлю тебе горячий привет из американской мечты!

Все здесь в Америке чудное и автоматическое – даже вода в туалете сама собой спускается! Можешь такое представить?! Дорога от аэропорта до дома Тристана ровная, как по рельсам. Несмотря на весь мандраж, я, как только в его машину села, сразу закемарила. Даже быстрее, чем на счет раз.

Тристан сказал, что мне необязательно здесь без толку кантоваться, а можно устроиться на работу инженером. Обещал сделать мне протекцию. Я имела опасение, как он отреагирует, когда узнает, что я на кухне ни в зуб ногой, но он сказал, что сам любит готовить и предложил на первых порах стряпать вместе. Пока не научусь. А до тех пор можно в любой момент позвонить в ресторан и заказать, чего хочется из покушать, и все привезут еще тепленьким! Прямо как в кино!

У Тристана большой-большой дом, даже камин есть, и мы часто сидим и болтаем у гудящего огня. В Америке повсюду кондиционеры, которые охлаждают воздух. Поэтому в помещении не бывает слишком жарко. У Тристана и его друзей тоже такие есть. Как и в супермаркете. Помнишь нашу старую квартиру? Помнишь, как мы парились в ней летом,  как шутили, что уже варимся в адском котле?

Тристан сказал, что, работая учителем, получает совсем немного денег, но тут он, сдается мне, поскромничал. Я бы поставила на то, что валюты у него в достатке. Ведь мало того, что ему не приходится жить с родителями, так у него еще и дом свой собственный. Туточки у всех подряд свои дома и садочки. Сколько здесь живу, не видала ни одной однокомнатной квартиры. Можешь в такое поверить?!

А еще Тристан недавно сказал, что хочет от меня детей, что мы можем стать настоящей семьей.

С любовью,

твоя Даша

Таки да, ровно через три недели после моего приезда в Йосемитском национальном парке, среди секвой и папоротников, Тристан красиво опустился на одно колено и протянул мне кольцо. Моя рука непроизвольно взметнулась к груди, где нащупала то, другое, нагревшееся от моего тела.

Give-gave-given.

– Я не пробыла здесь и месяца. Мы еще многого друг о друге не знаем…

– Я уже знаю, что хочу на тебе жениться. Ты очень красивая, – надевая кольцо мне на палец, сказал Тристан. – Я хочу, чтобы все знали, что ты моя. Я люблю тебя. – Он поднялся и крепко меня обнял.

Find-found-found.

Я молча уставилась на кольцо.

– Ты не обязана сразу отвечать. Просто представь, как мы вдвоем счастливо заживем в Америке.

По вечерам мы по-прежнему болтали, сидя на диване. Тристан рассказал мне о своем старшем брате Халиберте, которого все звали попросту Хэлом, – священнике, обосновавшемся неподалеку от Сиэтла.

– После смерти мамы отец как бы исчез. Вроде бы оставался рядом с нами, а по сути был где-то далеко, понимаешь? Я очень многим обязан Хэлу. Это он заботился обо всем подряд: следил за тем, чтобы у нас была еда на столе, чтобы я ходил в школу. Я постоянно бунтовал, но он всякий раз меня осаживал и наставлял на путь истинный. – Тристан тряхнул головой. – Он и по сей день мне помогает. Когда я рассказал ему о своих чувствах к тебе, Хэл оплатил твой билет на самолет, поскольку мой кредитный лимит был исчерпан.

Я не совсем поняла, о чем речь. Кредитный лимит? Исчерпан?!

Тристан нежно меня поцеловал, погладил по спине, пробежался пальцами по волосам. Его руки медленно спускались все ниже и ниже. Почему-то, когда его ладонь оказалась у меня на груди, я напряглась, а когда он налег на меня своим телом, вообще одеревенела и стала тверже бабулиной гладильной доски. Через несколько трогательных минут я оттолкнула Тристана, влечивая себе, что реагирую нормально и просто не хочу обратно ложить болт на одесскую народную мудрость: «Не все, кто переспят, потом поженятся». Баста, больше меня авансом не поимеешь.

Отстранившись, Тристан сказал:

– Спасибо, что сберегла себя для меня. Я все понимаю.

Я не стала его поправлять, благодарная за то, что он сам придумал причину для моего отказа от игры ниже пояса.

                  * * * * *

Мы с Джейн решили пересечься в Сан-Франциско на длинные выходные. Я с таким нетерпением ждала встречи, что не могла усидеть смирно в пикапе Тристана и от волнения постукивала ногами.

– Твоя подруга живет на холме для снобов, – съязвил Тристан.

– Джейн тебе понравится.

Вот только я не была уверена, что ей понравится Тристан. Творилось нечто странное: с каждой проделанной от Эмерсона до Сан-Франциско милей мой жених становился все угрюмее.

Пикап взбирался выше и выше, и передо мной представали памятные по фотографиям и фильмам особняки в викторианском стиле. В просвете между кварталами вдруг мелькнул пляж. Чудный город!

Мы припарковались за шикарным ягуаром. Джейн, а следом за ней и Тенс, выбежали из дома. Когда я увидела подругу, на глаза навернулись слезы – сказались несколько недель без единого знакомого лица. Она обняла меня и мягко прошептала слова, которые мне позарез нужно было услышать, причем по-русски:

– Ты такая храбрая, такая красивая, такая умная. Все будет хорошо, поверь, с тобой все будет просто супер. – А взглянув на кольцо на моем пальце, добавила: – Только не бросайся в омут с головой. Время покажет.

Отстранившись, я поправила ее как всегда непослушные волосы. На радостях я не могла не дотрагиваться до моей Джейн. Коснулась ее лица, плеча, разгладила воображаемые складки на белой блузке, заложила за ухо выбившийся локон и сжала ее руки. Через нее я словно держалась за частичку родного дома.

Тенс борзо за меня взялся и, щекоча усами, расцеловал в обе щеки, в подбородок и в лоб. Тристан глядел настороженно. Заценив его кислую мину, Тенс поприветствовал моего спутника чисто по-мужски: крепким рукопожатием и предложением дать женщинам пообщаться наедине. Потом, поднявшись по ступенькам, ввел Тристана в роскошный четырехэтажный викторианский особняк. Я заметила, как Тенс походя бросил на Джейн взгляд, явно говорящий «этот не из наших».

Жилище оказалось просторным и темным, жалюзи были опущены. Возможно, из-за справедливой догадки Тенса, что в полумраке он смотрится получше. Похоже, он неплохо наловчился в такого рода фокусах.

Мы прошли по темному коридору в кухню – сердце дома, – полную друзей. Джейн рассказывала, что Тенс терпеть не видит одиночества, и потому в любое время у него околачивается человек по десять. Стол был деревянный и порядком изрезанный, стулья вокруг – разномастные. Дотронувшись до паукообразных конфорок массивной газовой плиты, я с тоской вспомнила бабулю и родную Одессу.

Джейн представила мне Зору и Гамбино, выступавших в роли бухгалтеров днем и музыкантов ночью. Лия с выдающимися формами пела хором с Зорой. Когда она стала ко мне вплотную приглядываться, Джейн предупредила по-русски, что эта женщина – «розовая» (другим словом, «лесбиянка»). Джонотан, лучший друг Тенса, щеголял в яркой шелковой рубашке и годился ему в сыновья. По нашим меркам довольно смуглый и спортивного телосложения. Мускулистые плечи и предплечья напомнили мне Влада. Джоно то и дело пялился на Джейн, которая старательно его игнорировала. Его сестра, тощий биржевой брокер, приспустив брюки, выставила напоказ стринги, украшенные сверкающей бабочкой – предмет ее гордости.

– Познакомьтесь с моей подругой Дарьей, – представила меня Джейн.

Подтянув штаны, сестра Джоно спросила:

 – Это у тебя обручальное кольцо, ma chérie? – Взяла мою руку, прищурилась на брюлик и добавила: – Дорогая, не продешеви! Такая пылинка не повод для замужества! Разве что для развода.

Тристан покраснел, Джейн смерила брокершу тяжелым взглядом, а моя рука непроизвольно взметнулась к груди.

– Веди себя прилично, – предупредил сестру Джоно. – А не то коротать тебе ночи в арендованном конференц-зале «Шератона» в компании мелких акул.

От страшной угрозы она аж вздрогнула.

– Главное не размер, – беря Тристана за руку, сказала я, – а выраженные намерения. Тристан часто мне звонил, писал каждый день, приезжал за мной на Украину в Одессу. Уверена, не каждый мужчина вложил бы в ухаживание столько времени, усилий и денег.

Друзья Тенса посмотрели на меня с интересом, а Тристан с благодарностью. Как телок над пойлом. А вот Влад не дал бы себя в обиду. Тут же вспомнилось, как он сперва задаривал меня драгоценностями, а получив свое, мигом слинял.

Вероятно, чтобы сгладить конфуз, Тенс притянул к себе Джейн и предложил:

– Потанцуем, дорогая.

Джейн рассмеялась, но не отказала. Они принялись топтаться, покачиваясь, на месте, а меня чуть не пробило на хи-хи: до чего же неподходящая пара. Джейн на десять с гаком сантиметров выше и раза в два моложе. Тенс встретился со мной взглядом, и в его глазах мне вдруг почудилось что-то неладное. Но потом он улыбнулся, и я решила, что веду себя глупо. Зачем среди здесь совковая подозрительность? Почему бы вместо того, чтобы опасливо оценивать всех и вся, мне не расслабиться и не постараться получить удовольствие от общения с интересными людьми?

Когда музыка затихла, Тенс сделал сообщение, что я из Одессы, попутно расписав ее радушных жителей и великолепную архитектуру. Гамбино спросил, сохранилась ли величественная лестница из фильма «Броненосец “Потемкин”». Джоно сказал за книгу о Черном море. Зора созналась, что ее прадеды жили в получасе езды на телеге от Одессы и эмигрировали в 1910 году после погрома, во время которого многие дома в их деревне сгорели.

Все были так ко мне добры, что я едва не разрыдалась от облегчения. Никто здесь не выступал, что раз я с Украины (да, они слышали об Украине!), то я голимая беженка или Тристан меня «спас». Чтоб вы знали, мне даже показалось, будто они считали, что это я его спасла! Джейн, Тенс и их друзья видели меня такой, какая я есть.

У Тенса библиотека была побогаче, чем в библиобусе, наезжавшем в Эмерсон лишь раз в неделю – по пятницам с девяти до полудня. В столовой, во всю длину которой тянулись полки, уставленные книгами в кожаных переплетах, был сервирован шикарный шведский стол: свежевыжатый апельсиновый сок, кофе, настолько пряный, что его и в Турции признали бы, и кое-что покушать. Сплошные марципаны, фляками там даже не пахло! Чудный шелковистый хумус, картофельный салат до того легкий и золотистый, что нестыдно поставить рядом с бабулиным, завернутая вручную долма. От когда уехала из родного дома, мой желудок так ни разу не радовался. Еда – это не какой-нибудь голый вассер, она питает не только тело, но и душу, надолго остается в памяти и утоляет нужды, которых даже не осознаешь. Американцы с улыбками наблюдали, как я жадно смаковала завернутый в виноградные листья рис с овощами.

Сев напротив Тенса, мы с Джейн немножко поговорили, как замечательно он здесь все устроил. Хозяин упивался нашей похвалой, от удовольствия подергивая усами.

Тристан плюхнулся на стул рядом со мной и спросил:

– Ну, и что мне съесть? Тут все такое разное, – он зажевал почти половину гласных.

– Не хочешь попробовать картофельный салат? – спросила Джейн. – Пальчики оближешь. Почти такой же вкусный, как у Дашиной бабушки. Давай тебе положу.

В Одессе женщины традиционно прислуживают мужчинам. Со слов Джейн, американки не прислуживают никому. Поэтому я заценила этот широкий жест с ее стороны и переполнилась признательностью.

Она поставила тарелку перед Тристаном, и тот поднял голову.

– Самый вкусный готовит Дорина бабушка, правда?

– Нет, мой самый вкусный, – добродушно возразил Тенс.

– Во всяком случае, в Сан-Франциско, – добавила Джейн.

– Пусть будет в Калифорнии, – вставил Тристан.

– Но бабушке принадлежит чемпионство во вселенной, – заключила я.

Ха! Это было счастье, когда они старались поладить промежду собой заради меня. До полного счастья не хватало только, чтобы Тристан таки понравился Джейн.

                  * * * * *

Художники, певцы и разные интеллигенты постоянно сменялись у Тенсовой кормиловки. Вот чего я ожидала, когда Тристан сказал, что живет рядом с Сан-Франциско. Вот чего хотела. С этими людьми я чувствовала себя как дома. Они были юморными, умными и занимательными, почти как одесситы. Некоторые отводили меня в сторонку и намекали открытым текстом: «Когда решишь бросить этого дурня, я помогу. Обязательно позвони мне». Женщины совали пятидесятигриновые бумажки, чтобы я не зависела целиком и полностью от Тристана. Я пыталась отказываться, но они отмахивались – мол, верну когда-нибудь позже. Хоть я и ценила их доброту, мне было до боли обидно за моего жениха, которого тутошние напрочь отвергли. Но я догадывалась, через почему такое. Тенс, Джейн и их друзья просто не имели случая увидеть Тристана во всей красе – в его эмерсонском аквариуме, окруженном природой со всех сторон.

                  * * * * *

Как обычно, я проснулась в шесть утра. Некоторые из гостей Тенса только уходили. Я засела за кухонным столом с полной кружкой обжигающе горячего кофе в руках и упивалась моментом. Как же ж немного нужно для чистого кайфа –  встать пораньше и побыть наедине с миром.

Когда ко мне присоединилась Джейн, мы сходу заговорили по-русски и так протерендели не один час. Кухня досталась нам в полное распоряжение, без никого, кто надулся бы на незнакомый язык. Тенс, сдается мне, понимал, как ценно для нас с Джейн побыть вдвоем подольше, и постарался занять Тристана. Почти весь день мы слонялись из комнаты в комнату, а Тенс придерживал Тристана, так что тот каждый раз нас на комнату не догонял.

Я расспрашивала Джейн про Монтану и про ее жизнь с Тенсом. Почему-то мне было неловко говорить за свою жизнь. Как тут объяснить? Как убедить Джейн в том, чего я сама еще толком не понимаю? Разве она поверит, что я, еще не встретившись с Тристаном, уже в него влюбилась. Вот только здесь и сейчас немножко сомневаюсь, что по-прежнему его люблю. Как сказать вслух то, в чем я и себе-то пока не хочу признаться?

После обеда Тристан вызвался устроить нам с Джейн экскурсию по Сан-Франциско. Отвез нас на наводненную туристами Рыбачью пристань, но я, несмотря на толкотню, высоко оценила его заботу и купила там несколько открыток для бабули. Потом мы отправились в парк, где мишпухи устраивали пикники, дети резвились, перекидывались фрисби, а парочки беззастенчиво тискались прямо на траве. В Эмерсоне люди гуляли или бегали для моциона ровно полчаса и ни минутой больше. Потом ехали на машине в магазин, даже если жили от него всего лишь в трех кварталах. А вот местные, как и я, с радостью расслаблялись в погожий денек на природе.

В японском саду Тристан предложил купить нам по чаю. Мы с Джейн заняли столик, а он отправился делать заказ. Я гордилась, что мой жених подарил нам такой чудный досуг. Вот бы он понравился Джейн.

Тристан вернулся с подносом и с возмущением.

– Одиннадцать долларов за чай. Грабеж средь бела дня!

Меня затопил стыд. Джейн же не жалилась, что разорилась на самолетный билет до Сан-Франциско, а Тристан стонет, выложив несколько долларов. Я стеснялась посмотреть подруге в глаза. Мужчины в Одессе никогда не говорят, сколько за что платили: это невоспитанно и чистой воды жлобство.

– Они забыли положить салфетки.

Тристан вернулся к прилавку.

– Одиннадцать долларов за чай? – по-русски повторила Джейн. Она произносила слова довольно своеобразно, словно пожилая одесситка, поскольку многое переняла от соседки – норовистой пенсионерки с сиреневыми волосами.

Мы захихикали.

– Если серьезно, – продолжила подруга, – Тенс со товарищи могут кого угодно затюкать. Тристану, кажется, пришлось нелегко. Мило с его стороны прокатить нас по городу.

– Да, очень мило, – подтвердила я, довольная, что она хоть немножко благодарна Тристану. – Просто мужчины любят выпячивать свои жертвы, потому и жалуются.

– Нажми на клаксон и воздай хвалу, – предложила Джейн, когда мой герой вернулся с пачкой салфеток.

– Бииииип! – словно школьница провизжала я и, встретившись взглядом с подругой, залилась смехом. Она тоже расхохоталась.

– Что смешного? – заморгал Тристан.

И попробуй ему объясни, какой он смешной.

                  * * * * *

Мне все больше нравилась Америка. Широкие, чистые улицы. Просторные деревянные дома и ровные зеленые газоны перед ними. Несметный выбор в супермаркете: от полуфабрикатов до чистящих средств. Здесь никто не тырил лампочки по коридорам и не прудонил лужи в лифтах. Здесь пыль не покрывала ни мои туфли, ни улицы, ни тротуары, ни здания. Мне нравился солнечный свет, наполнявший дом Тристана. И широкие просветы между домами. Уединение прежде всего – какой чудесный подход. И, мама дорогая, как же прекрасна тишина: никто не звякает под окном бутылками, не топает над головой, не лается за стеной, дети не ревут, старухи не визжат, телевизоры не надсаживаются. Словно кто-то милосердно нажал кнопку и загасил звук на звуковой дорожке моей жизни.

Мне нравилось жить в доме, где не приходилось утром панически просыпаться от запаха горелого с соседской кухни, а ночью кемарить под боть-боть техно. Таки нет, я ни секундочки не скучала по бытовым разборкам в семейной ячейке Седовых: по воплям жены, что муж последний алкоголик, и по его ответным крикам, что он такой из-за нее. И отдельной строкой не скучала по беспрестанно стучащему молотком Петру Ивановичу. Ага, у дятла голова не болит.

Дома в Америке уникальны, как и люди. Индивидуальность всячески выпячивается. Чего стоят, к примеру, надписи на номерных знаках: от «Вперед, Пакерс!» на джипе до «Спасибо, папа» на красном кабриолете. Когда в автомобиле возят детей, на него лепят знак «Ребенок в машине». Не сказала бы, что у американцев душа нараспашку, зато они не стесняются носить одежду с символикой своей страны на груди или с логотипами раскрученных брендов: «Найк», «Кока-Кола», «Пепси». И повсюду флаги: на свитерах, на машинах, в окнах жилых домов и офисных зданий. Можете не сомневаться, в Одессе никто не щеголяет с украинским флагом на груди. У нас на вывесках пекарен пишут попросту «Хлеб», а туточки что-нибудь особенное и неповторимое – «Мамина пекарня». Ни разу мне не встретился безликий «Ресторан», зато на каждом шагу «Кафе Руби» или «Блинная тети Сары».

Но больше всего мне нравилось слушать и впитывать американский язык, всякие сокращения и жаргонизмы, которым Мария Павловна никогда нас не учила: гони, выкладывай, вали, сплю и вижу. Сдается мне, наша учительница знать не знала об их существовании. Новые слова и выражения я записывала в блокнот. Обалденный, щериться, выпендриваться, трупешник, чувак. Обычно я угадывала их значение из контекста.

Америка была мне крайне симпатична. Водители, которые не норовили меня сбить, а уступали дорогу. Служащие на почте, откуда я посылала письма бабуле. И незнакомые вежливые люди. Мама дорогая, как же ж ласково они со мною обращались. Когда я пришла к врачу, чтобы сдать кровь, ко мне, сияя словно звезда, выплыла одетая во все белое медсестра и оперным голосом пропела: «Дарья Кириленко, можете войти». Я ощущала себя натуральной принцессой. В супермаркете подросток аккуратно складывал мои покупки в пакеты, продавщицы в магазинах справлялись, не ищу ли я что-нибудь особенное, а официантка в кафе, принеся меню, ставила передо мной стакан воды со льдом и с улыбкой просила не торопиться с выбором. Все вокруг говорили: «Привет, как дела?» Эти маленькие любезности за просто так наполняли меня благодарностью. Вот в Одессе незнакомцы бывают милыми, только если чего-то от тебя хотят.

Иногда я изумленно оглядывалась, как со сна. Казалось, сами американцы не замечали окружавшую их благожелательность и воспринимали ее, как что-то проходное, само собой разумеющееся. Здесь все было без напряга. Все работало круглосуточно без дефицитов и отключений. Все было идеально.

Моя виза истекала через шесть недель. Я крепко влюбилась в Америку, но – два раза ойц! – не в Тристана. Хотя не убивалась надежда, что я таки научусь любить его, как научилась любить овсянку и ценить Дэвида. Все актуальнее становился ребром вопрос: как мне при таком раскладе поступить. Можно было позвонить Джейн, которая, кто бы сомневался, скажет, что не стоит выходить за Тристана, или бабуле, которая настоит, что стоит.

Я набрала номер и проговорила:

– Я не уверена, как лучше поступить.

– Ты же уехала в Америку не по грибы, а чтобы выйти замуж.

– Мне кажется, я его не люблю, – слабо выдохнула я.

– А он-то тебя любит? – спросила бабуля.

– Да, любит.

– Заинька, так дай ему шанс. А дальше стерпится – слюбится. Здесь тебе делать нечего. Ты шесть месяцев пыталась устроиться инженером, а закончила секретаршей. Вспомни свою подругу Машу с ангельским голосом, которая отличница из консерватории. Кем она в Одессе работает? Официанткой. Деточка, это не правильно, совсем неправильно, но такова уж тутошняя реальность. Не надо, не возвращайся домой. Здесь тебе делать нечего. Поверь, тебе крупно свезло, что ты теперь в Америке. Страсть гаснет, любовь растет. Самое главное – благополучие.

Ну что тут скажешь? Она таки права и желает мне только добра. Мне следует выйти за Тристана. За этим я и приехала. Он хочет на мне жениться, хочет от меня детей. В отличие от шибко оборотистого Влада с семью пятницами на неделе, Тристан честный, порядочный и надежный – натуральный джентльмен. И натуральный американец.

Так что, выйдя за него, я смогу остаться в Америке насовсем.

Часть II

Он любил три вещи на свете:

За вечерней пенье, белых павлинов

И стертые карты Америки.

Не любил, когда плачут дети,

Не любил чая с малиной

И женской истерики.

…А я была его женой.

Анна Ахматова

Глава 16

Дорогая моя бабулечка, самая лучшая во всем мире!

С приветом и любовью к тебе из Эмерсона!

Жду-пожду от тебя письма. Пожалуйста, пиши мне! Для меня шикарный сюрприз получить от тебя весточку.

Тебя бы среди здесь многое удивило. У местных есть садочки с газонами и клумбами, но нет огородов. Они живут на земле, а фрукты и овощи покупают в супермаркете. И вообще ничего не консервируют, как тебе такое, а? Подруга Тристана, Молли, говорит, что у нее и без того хлопот полон рот. Она записала мне самые правильные лейблы, и теперь хоть не приходится голову ломать, какой товар выбрать. Представляешь, здесь только шампуней и зубных паст больше чем по сотне разных. А джемов и конфитюров не сосчитать. Но самое лучшее здешнее малиновое варенье и вполовину не такое вкусное, как твое… В следующем году планирую попробовать вырастить собственные помидорчики, картофлю и клубнику. Как считаешь, чего бы мне еще посадить?

Воробьи здесь пухлые и довольные. Люди отзывчивые и дружелюбные. За свои деньги получаешь именно то, что хочешь. В одесском кафе тебе сильно повезет, если принесут настоящий кофе, а не растворимый. А еще больше повезет, если тот кофе принесут хотя бы теплым. А в Сан-Франциско, когда мы с Джейн пошли пропустить по чашечке, она заказала «очень горячий латте на снятом молоке, с долей кофеина 50 %, легкой пенкой и ванилью». Как тебе это, а? В свою очередь делать заказ я аж не знала, что бы сказать! Можешь себе представить, как за те же самые слова посмотрит на тебя официантка, попробуй ты так выступить в Одессе?

Шибко скучаю по твоему голосу, по твоим шуткам, рассказам и наставлениям. Не хочешь начать думать за то, чтобы нас тут навестить? Еще в Одессе Тристан же говорил, что ты могла бы приехать в Америку и жить здесь с нами. Пожалуйста, поразмысли над этим по-серьезному. Хочу, чтобы ты увидела этот рай своими глазами.

Со всей любовью,

Твоя Даша.

Freeze–froze–frozen. Ring–rang–rung.

И вот я надела пошитое бабулей бархатное платье. Тристан неплохо смотрелся в брюках цвета хаки и голубой рубашке, на глажку которой я убила целый час. Он крепко держал меня за руку. Его ладони вспотели, как и мои. Он упорно заправлял локончики мне за уши, а я так же упорно обратно их выпускала – ведь так и было задумано. Мало-помалу все прибыли. Все до одного. Все как один незнакомые мне люди. Сорок человек – женщины в платьях, мужчины в джинсах, шустрые дети, карабкающиеся на мебель и сбивающие светильники – набились в столовую. Я угостила ребятню конфетами и пообещали, что скоро они вырастут и все их мечты сбудутся. Растрепанные мамаши вручили мне запеканки. Я приняла их подношения с улыбкой и добрыми словами, как меня воспитала бабуля.

Бабуля.

Сердце кольнуло. Ах, если бы она была сейчас здесь со мной. Или мама. Или хотя бы Джейн. Кстати о птичках, я больше не разговаривала с Джейн. Только не после ее поносных слов. Она по-прежнему названивала, умоляла меня не замыкаться и не делать глупостей, но я в ответ говорила только за погоду, пока Джейн это не надоедало и она не вешала трубку.

Когда Хэл, более старая и мордатая версия Тристана, сгреб меня в объятия, показалось, будто я попала под гидравлический пресс. Хэл был священником, а его жена Норин, судя по кислой мине, обувшая туфли размера на два меньше нужного, – святошей.  

– Везучая ты девушка – из грязи да в князи, – процедила она. – Каждая твоя соотечественница мечтает приехать в США, и ты должна быть благодарна нашей семье за все, что мы для тебя сделали. Та другая девица оказалась совершенно неблагодарной.

– Какая другая девица? – спросила я.

Норин оглянулась на Хэла.

– Одна из бывших подружек Тристана. Ты уж не сердись на Норин, она считает, будто для нашего Тристана любая девушка недостаточно хороша, – ответил Хэл тоном не теплее сибирской зимы и так крепко взял Норин за руку, что та поморщилась.

За их спинами Молли закатила глаза и подмигнула мне. Норин и Хэл двинулись дальше, а я стояла столбом и наблюдала за окружающими незнакомцами. Они терендели вокруг меня и обо мне, но со мной разговора не заводили, и напомнили мне жужжащую тучу мух.

Мама дорогая, а ведь это день моей свадьбы. Цирк и атас.

Я приложила руку к груди. Таки да, я вдруг подумала про Влада и про то, какую свадьбу мы могли бы сыграть в Одессе. Церемония в узком кругу, безусловно, сопровождаемая банкетом, который мы подготовили бы на пару с бабулей. Ну, по большей части готовила бы бабуля, но не совсем уж без моей помощи. Первый тост в честь прекрасной невесты; второй, конечно, за жениха, счастливчика в любви; еще один за бабулю, вырастившую такую внучку; финальная похвала в адрес свекрови, самоотверженно воспитавшей трех крепких сыновей. Мы с Владом кормили бы друг друга свадебным караваем, чтобы никогда не знать нужды, обмакивая кусочки в соль, чтобы жизнь удалась. Жених бы нежно улыбался. Я бы слизывала соль с его пальцев… Нет. Я мотнула головой. Нечего бандиту делать на таком козырном торжестве.  

А в Америке всем кагалом расселись по машинам и покатили к лесочку. Тристан объявил, что, поскольку за все время пребывания в Штатах я так и не сходила на церковную службу, то я, как и он, «не набожная». Я подумывала втемяшить ему про разрушенные синагоги в Одессе, про разгул антисемитизма. Нельзя же не учитывать, что в Советском Союзе религия находилась под запретом. После перестройки люди с подозрением относились к возвращению в веру. Многие сомневались, что им за это будет, а другие, подобно мне, просто не знали, как вернуться.

Но я промолчала. Побоялась, что он обратно неправильно меня поймет, как в тот раз, когда на публике сказал, будто я не ем мяса, потому что в моей стране его было не достать. У Тристана явно имелись проблемы с пониманием моих слов.

До полноты счастья он заявил мне, что, крупно потратившись на мой переезд в Америку, мы имеем на руках слишком мало «бабок», чтобы транжирить их на «свадебную ерунду». Тристан решил, что мы соединимся перед Богом в лесу близ Эмерсона. Мы торжественно обменялись кольцами на опушке. Тишину нарушал лишь щебет птиц. Это показалось мне добрым знаком.

Потом ватага вернулась в дом Тристана на «обед». «Глупо выбрасывать приличные деньги на торжественный банкет», – объявил он и заблаговременно попросил приглашенных самим позаботиться об угощении. В результате лично мне наш прием и близко не показался торжественным. Просто суматошный пикник, где каждый принес себе что покушать в одноразовой посуде, под которой качался еле живой журнальный столик. В Одессе ни одна хозяйка никогда не попросит гостей что-то приготовить. В Одессе хозяйка своими руками спроворит шикарный стол, и ее хлопоты покажут гостям, насколько она их ценит. Я попыталась улыбнуться. В Америке, чтоб вы знали, люди улыбаются не только, когда довольны, но и когда нервничают или испытывают неуверенность. И никто не обратил внимания на то, что моя улыбка была совсем не радостной. Гости обнимали меня и называли милочкой. Желали благополучия, интересовались, счастлива ли я. А я улыбалась и улыбалась.

                  * * * * *

Каша заварилась слишком быстро. В первое воскресенье после возвращения из Сан-Франциско мы с Тристаном отправились в поход. Поначалу он нервничал, заикался и терял ход мыслей. Наконец мы устроили привал и, усевшись на выцветшее одеяло, стали кушать бутерброды с сыром. А потом он встал посреди одеяла на колени и потянул меня, чтобы я тоже встала. Держа мои ладони в своих, он заглянул мне в глаза и спросил:

– Ты сделаешь меня самым счастливым мужчиной на свете? Выйдешь за меня замуж?

Когда я представила, как трудно ему было набраться храбрости и сделать это предложение на трезвую голову безо всяких ста граммов, на меня накатила небывалая нежность.

– Спрашиваю в последний раз, – произнес он строго и сжал мою ладонь. – Я знаю, чего хочу. Но это должно быть и твое желание.

Я подумала, о том, чего хотела: о защищенности, о доме, о ребенке, о настоящей семье. До кучи подумала о конце семейному проклятью. Бабуля хотела для меня того же самого. Тристан уже доказал свою надежность, в отличие от бухого Влада. Я посмотрела в глаза Тристану и увидела там нежность и искренность. Ему таки можно доверять. Он любил меня. Наши желания совпадали. Так чего еще ждать? Я обвила его шею руками.

– Да, выйду!

Он целовал меня и обратно целовал, и крепко обнимал. Мне было приятно. Приятно сознавать, что я остаюсь в Америке с надежным мужчиной. Который никогда просто так не исчезнет. Который всегда будет рядом.

– Мы должны пожениться немедленно, – сказал мой мужчина, стоило нам вернуться домой.

Я кивнула, ошеломленная его приказным тоном и поспешностью. Но разве не за этим я приехала в Штаты? Куй железо, не отходя от кассы.

– Не хочу, чтобы ты успела передумать, – пошутил Тристан.

Затем позвонил по громкой связи Молли. Я слышала, как она закричала:

– Боже мой! Мои поздравления! – Позвала Тоби, затем еще раз вскрикнула: – Боже мой!

Тристан спросил у нее, реально ли устроить свадьбу на этой неделе. Она пообещала срочным порядком все организовать: приглашения, банкет, зал. Он внес поправку, что у нас «ограниченный бюджет», что следовало понимать как «денег нет», и предложил собраться у него дома.

Я позвонила Джейн и попросила ее стать подружкой невесты.

– Боже мой! Конечно!

Трудно не заметить, что Бог у американцев повсюду: в речах, в помыслах и на их купюрах.

– Церемония назначена на пятницу.

– Эту пятницу? – завопила она.

– А что не так?

– Ты слишком спешишь. У тебя же виза на три месяца. Не хочешь использовать это время на то, чтобы узнать Тристана получше?

– Я уже знаю все, что необходимо; мы с ним хотим одного и того же. К чему еще ждать?

Джейн взяла паузу, чтобы проверить цены на билеты. Через полчаса перезвонила.

– Если брать билет в последний момент, он выходит дороже тысячи долларов. Почему в пятницу? Почему в будний день? Почему так скоро?

На самом деле она уже знала ответы. Просто пыталась заставить меня их проговорить. Тристан не хочет, чтобы Джейн или бабуля приехали на свадьбу. Потому и настаивает, чтобы мы поженились в пожарном порядке. Не оставляет мне времени на размышления. В моей голове эти мысли вертелись – я ведь не дура. Но знать и признать – две большие разницы.

– Он гораздо старше тебя. И ты совсем недолго с ним знакома. Разве ты его любишь?

Лучшая защита – нападение, как говорят у нас в Одессе.

– А сама-то… Твой Тенс практически пенсионер. Ты его любишь?

– Да, люблю. И нет, замуж за него не собираюсь.

– Можешь себе позволить не выходить замуж. Ты же американка. А я здесь по трехмесячной визе.

– Ты его любишь? – повторила Джейн.

 Чтобы да, так нет, я хотела его любить.

– Пожалуйста, пожалуйста, подожди, – молила она. – Некуда спешить. У вас двоих впереди еще целая жизнь.  

Я различала отчаянные нотки в ее голосе: тревогу, беспокойство и страх. Но я же не спрашивала ее мнения. И не хотела обратно слышать, что гоню лошадей, что крупно облажаюсь.

– Когда в Одессе ты давала мне советы, я всегда прислушивалась, – не сдавалась Джейн. – Всегда тебе доверяла. И на своей территории ты всегда оказывалась права. Пожалуйста, здесь и сейчас доверься мне. Не делай этого. Не надо. Давай найдем какой-нибудь другой выход. Может, тебе удастся получить рабочую визу. Или подобрать другого жениха.

Я-то надеялась услышать от подруги, что принимаю верное решение. Она уже раз ошиблась насчет Будапешта. Будь я с самого начала такой умной, как в конце, слетала бы к Тристану на встречу. И на этот раз она обратно ошибалась. Ее голимый негатив заставил меня ответить Тристану согласием. Через потому, что она не понимала его так хорошо, как я. Не знала, какой он иногда добрый и внимательный. Да и вообще, что путного она могла мне присоветовать, эта старая дева. Она же в замужестве ни ухом, ни рылом. И тут я оглохла для голоса Джейн, для голоса разума.

– Прости, мне пора. Нужно еще с бабулей поговорить.

                  * * * * *

Таки нет, эта сходка и близко не тянула на свадьбу моей мечты. Но если подбить баланс, удача продолжала мне улыбаться. Я в Америке. У меня будет собственная семья. Новые друзья. Я посмотрела на Молли, которая встречала гостей, следила за порядком и организовывала все это торжество. Она даже вареники приготовила. Меня так тронула ее сердечность, что я положила себе на тарелку три вареника с картошкой. Бог любит троицу, если верить одесситам.

– Надеюсь, на вкус они ничего, – сказала Молли.

Я прожевала один и кивнула.

– Моя бабушка всегда говорит, мол, что с первого раза получилось хорошо, на второй выйдет еще лучше. Спасибо, что перенесла кусочек Одессы в Эмерсон.

– Пожалуйста. Я замешивала тесто «с нуля», по рецепту слово в слово. Вы, украинские девчонки, легких путей явно не ищете.

Кто бы сомневался.

Я опустила глаза на свой букет и тронула красные лепестки.

Прошлым вечером к Тристану зашел муж Молли, Тоби. С застенчивым видом сообщил, что его отправили пригласить Тристана на пару пива.

– Ну вроде как мальчишник, – пояснил он.

Тристан отнекивался, но Тоби умел убеждать.

– Пошли, старик. Разве ты когда-нибудь отказывался от пивасика?

– Пивасик! Ха! Это по-каковски? Неужели ты по-русски заговорил?

И они ушли.

Я наполнила ванну, собираясь немножко расслабиться и поразмыслить, что за жизнь у меня спереди. Реальность – невероятный факт, что до гробовой доски я буду повязана с этим мужчиной – проступала на первый план. Через это я нервничала все больше и больше. А не права ли Джейн? Не стоит ли мне подождать? Я погрузилась в воду, прокручивая мысли, темные, как бабулин любимый черный чай.

Каждой одесситке хорошо известно – мужчины на привязи не сидят, то и дело куда-то отлучаются. В море уходят, по миру бродят. Спешат воевать, или счастье пытать, или с друзьями за воротник заливать. А женщины… Женщины остаются на своем месте. Ждут у моря погоды да гадают. Вот Пенелопа была истинной одесситкой. Год за годом ждала своего Одиссея. Ждала, пряжу пряла, саван ткала, слезы лила, гадала, возможно, даже молилась. Образцовая жена. («Полная идиотка!» – сказала бы Джейн.) Наши женщины мужей не оставляют. Не подают на развод. Женщины терпят, терпят и терпят. На уроках ОБЖ (основ безопасной жизнедеятельности) нас учат, что девочки быстрее мальчиков созревают; что женщины в пересчете на килограмм сильнее мужчин, живут дольше, способны вынашивать детей, способны вынести гораздо больше, чем мужчины, да если приглядеться, наши женщины выносят практически все, точка. Поспрашивайте одесситок. Они расскажут, как наши мужчины с одной войны уходили на другую, как их истреблял Сталин, и что в результате теперь женщин больше, чем мужчин. И не нужно быть шибко деловой, чтобы усвоить концепцию спроса и предложения.

Мы, одесситки, учимся быть культурными, хорошо воспитанными, женственными; учимся тяжело и много работать, самостоятельно разбираться с разными трудностями, учимся стойко держать удар и принимать как данность, что в один непрекрасный день мы можем остаться в одиночестве… Мы выносливые. Терпеливые. Мужчина для нас – король замка, даже если весь его замок – комната в коммуналке. Зато жены ни с какой стороны не королевы. Иногда я задумываюсь: вот когда моряки уходят в море, испытывают ли их морячки облегчение?

Только я вылезла из простывшей воды, в дверь позвонили. Кое-как одевшись, я открыла нежданным визитерам. Молли и Серенити схватили меня за руки и потащили на улицу. Они хихикали, суетились и выглядели счастливыми. Счастливыми. Ясен пень, я пошла с ними. Мы завалились в бар с неоновой надписью над входом, показавшейся мне по-волшебному завлекательной. «Заходи на огонек». За столом с наваленной кучей коробок в блестящей обертке и бантиках нас ждали еще пять женщин. Последовало знакомство.

– Мы решили закатить тебе девичник, то бишь девчачью холостяцкую вечеринку! – воскликнула Серенити.

– Спасибо. Огромное спасибо, – промямлила я, тронутая неожиданным проявлением внимания.

Бармен, которого Молли квалифицировала как «парень что надо», подошел, чтобы принять у нас заказы.

– «Бад Лайт», пожалуйста, – попросила Молли.

– «Мишелоб Лайт».

– Диетическую колу и ром.

Я понятия не имела, что пьют американки, поэтому, когда бармен повернулся ко мне, сказала:

– Будьте добры, коньяк.

– О-о-о! Вот это шик! – впечатлилась Молли. – Я передумала. Мне того же.

– И мне.

– И мне.

Было дико приятно, что они ко мне хором присоседились. Коньяк согрел внутренности и снял тяжесть в груди. Я расслабилась, натурально и полностью расслабилась впервые со дня приезда. Мы терендели и смеялись. Как же ж мне не хватало такой вот дружеской поддержки. Я вспомнила бабулю, тетю Валю, Джейн. Даже Дэвида вспомнила, как мы с ним сидели в полумраке переговорной, пили холодный кофе и говорили за жизнь и литературу.

– Давай, открывай подарки! – воскликнула Серенити, возвращая меня к настоящему.

Аккуратно развернув блестящую бумагу, чтобы позже использовать ее для весточек бабуле, я открыла одну из коробок и достала какой-то лоскуток шелка. Когда до меня дошло, что это такое, я покраснела и затолкала вещицу обратно.

– Показывай, что там у тебя! – завопила Молли с глазами такими же дикими, как ее золотисто-каштановая грива.

– Гарантированная удовлетворялка.

– Нет, завлекалка.

– Другую открывай!

Вычурное нижнее белье: такого тонкого у меня никогда прежде не было. Ароматические свечи. Массажное масло.

Американки улюлюкали и свистели. Когда бармен обслуживал нас по второму кругу, Молли что-то нашептала ему на ухо, и скоро он принес букет красных роз и белых фрезий. Я погладила бархатные листочки, окружавшие цветы. Ой-вей, я таки забыла заказать свадебный букет, и сейчас почувствовала огромную благодарность.

– Надеюсь, я правильно поступаю… – от коньяка у меня развязался язык.

– Если выйдешь за него замуж, ты ведь сможешь здесь остаться? – спросила Серенити.

Я кивнула.

– Ты должна остаться, мы хотим, чтобы ты осталась, – напористо сказала Молли.

– И я хочу того же. Просто не вполне уверена...

Женщины надолго умолкли, уставившись на меня во все глаза. Я понимала их сочувствие и беспокойство. Внезапно мне показалось, что девичник важен сам по себе, отдельно от свадьбы, от предстоящего замужества.

Наконец Молли нашла, чем меня успокоить:

– Он хороший добытчик.

– Ага, хороший добытчик.

– Хороший добытчик, – вторили они одна за другой.

Я зарылась носом в букет и глубоко вдохнула. Молли сжала мою ладонь, а потом Серенити обняла меня за плечи. Вот так мы и просидели весь остаток вечера.

                  * * * * *

Чем дольше гуляют свадьбу, тем дольше продлится брак, как говорят у нас в Одессе. Наше с Тристаном торжество закруглилось часам к девяти. Тоби стоял на крыльце и провожал проходящих мимо к своим машинам гостей крепким хлопком по спине. Молли шастала по дому с необъятным мусорным пакетом, сгребая туда бумажные тарелки и одноразовые стаканчики. Напоследок она заныкала в морозильник два кусочка торта, чтоб нам было чем отметить годовщину, и по-тихому слиняла. Мы с Тристаном уставились друг на друга. Сегодня я должна была переехать из кабинета в спальню. Я видела, чего ему хочется, и тоже испытывала любопытство. На что это, интересно, окажется похоже? Мне местами нравились его цемочки и обжимашки – в его руках я чувствовала себя в безопасности, ровно в гнезде.

Кстати о птичках, спасибо Владу, теперь-то я знала, что, любясь с мужчиной, можно испытать большую приятность. Можно растаять и улететь на небо. Почему я опять подумала про Влада? Внезапно я почувствовала себя предательницей. Кончиками пальцев Тристан водил по моим рукам, по спине, по волосам, по всему моему телу, словно по книге для слепых, напечатанной рельефным шрифтом Брайля. Я дожидалась, когда же меня подхватит прилив страсти и вожделения. Его ласки не были неприятными, но не зажигали.

– Мне использовать защиту?

Я покачала головой, поскольку мы оба не хотели откладывать детишек на потом.

Тристан раздел меня и уложил на кровать.

– Вау! – воскликнул он, рассмотрев на мою грудь. – Ничего себе!

Только я начала немножко расслабляться, как он остановился и стянул с себя одежду. А затем набросился на меня, покрывая влажными поцелуями.

Ride-rode-ridden. Sow-sowed-sewn. Go-went-gone. Grind-ground-ground.

Его лихорадочные телодвижения заставили меня обратно напрячься. Я обняла его за плечи и крепко поцеловала, стремясь почувствовать желание. Засунула язык ему в рот. Он застонал и вжался в меня тазом. Я подалась ему навстречу, надеясь, что при ударе наши бедренные кости высекут искру, которая перерастет в нечто большее.

                  * * * * *

Привет тебе, бабуля, от очень счастливой молодой жены!

Вчера мы с Тристаном поженились. Как же ж мы хотели, чтобы ты тоже была здесь и разделила с нами эту радость! Я надела то самое платье, что ты для меня сшила, и на него полюбовалось много-много гостей, которые пришли пожелать нам всего наилучшего! У Тристана куча друзей, плюс смогли приехать его брат Хэл и невестка. Хэл в своих краях что-то вроде батюшки! Вот и вышло, что брат Тристана не просто поприсутствовал на церемонии, но еще и поженил нас! Скоро ты станешь прабабушкой!

Целую, твоя Даша.

Я отослала письмо бабуле бандеролью вместе со всеми красивыми открытками, что нам с Тристаном надарили, и мы отправились в медовый месяц. И пусть я никогда не ходила в поход с палаткой («перебиваться» – обходиться без водоснабжения и электричества – не слишком заманчивая перспектива для людей, для которых подобные лишения являлись частью повседневной жизни), я натурально кайфовала, топча берег Тихого океана. Море – это природы совершенство, с ним ничто не сравнится. Звук разбивающихся о песок волн. Неотвратимое постоянство приливов и отливов. Ритм матери, качающей дитя. Земля и вода, древние, как само время. Запах соли и тумана. Загадочная черта горизонта, где серо-голубое море сливается с серо-голубым небом, и кажется, что если туда доплыть, то получится дотронуться до небосвода. Если доплыть.

– Как вожак скаутов, я знаю все места, где открывается отличный вид, – похвастался Тристан, выгружая из пикапа припасы.

Затем выкопал неглубокую яму и развел костер. Мы посидели бок о бок, держась за руки и глядя на волны.

Он отошел к деревьям и вернулся с двумя тонкими веточками. Ножом срезал кору с одного конца.

– Для чего это? – спросила я, когда он подал палочку мне.

– Увидишь.

Тристан полез в корзинку и вытащил целлофановый пакет. Разорвал и достал оттуда какой-то белый комочек, похожий на губку. Насадил на веточку и приблизил к костру.

– Вперед, бери зефирку, – подбодрил он, протягивая мне пакет.

Когда зефирка зазолотилась и стала пузыриться, Тристан положил ее на шоколадный батончик и добавил крекеры сверху и снизу. Я повторила за ним.

– Что может быть вкуснее? – риторически спросил он, прикончив свою порцию. – Еще хочешь? Распробовала? Их называют «ещёшки».

Я кивнула.

– Мне столькому надо тебя научить, – улыбнулся Тристан.

Он был добрым и нежным. Я сделала правильный выбор. Это моя судьба.

Так зачем же я то и дело прижимала руку к груди, щупая кольцо с брюликом, надежно схороненное под блузкой? Я надевала цепочку, едва Тристан уходил на работу, и снимала перед самым его возвращением домой. Почему так? В первый раз надела, чтобы никто не увидел и не свистнул дорогое кольцо в поезде до Киева, затем не стала скидывать в аэропорту… По правильному следовало набраться пороха и распрощаться с ним. Распрощаться с той частью моей жизни, которая вконец закончилась. Ни шагу назад, только вперед!

Но чем дальше, тем чаще я забывала снять цепочку до возвращения Тристана. Тянула до крайнего момента, когда мы отправлялись спать. Она меня почему-то успокаивала. Я как вживую видела бабулю, протягивавшую мне то кольцо со словами: «Пригодится на крайний случай». Видела Влада, стоявшего передо мной на коленях.

                  * * * * *

Однажды вечером перед сном Тристан стянул с меня блузку и замер, увидев кольцо. Он еле выдавил одно-единственное слово:

– Кто?

Я похолодела.

Tell-told-told.

– Кто тебе это подарил? – спросил он.

– Что ты сказал? – Я заставила его повторить вопрос – старая одесская хитрость, – чтобы выкроить себе десять секунд на поиск подходящего ответа.

– Кто дал тебе это кольцо? – жестко повторил Тристан.

– Бабуля… когда мы с ней прощались.

Я прикусила губу. У нас в Одессе говорят: «Лучше бодяжная правда, чем чистая ложь».

Он снисходительно улыбнулся и облегченно выдохнул.

– Думаешь, оно принадлежало ей?

– А кому же еще? – применила я гениальную одесскую технику ответа вопросом на вопрос.

– Твоей маме. Хэлу досталось обручальное кольцо нашей матери.

Я кивнула. Конечно.

– Очень сексуально смотрится в твоем декольте, – заметил он. Его пальцы прочертили линию вдоль моей ключицы. – Выглядит дорогим.

– Оно бесценно, – рассердилась я, застигнутая врасплох горечью в собственном голосе.

                  * * * * *

Поначалу я не могла придумать, чем бы себя занять. Время текло быстро. Я сидела и смотрела, как оно стремительно неслось куда-то мимо. Джейн советовала наблюдать и адаптироваться. Мне оно не надо, чтобы местные держали меня за дурочку, как в тот раз, когда Тристан расписал им мой восторг по поводу автоматической гаражной двери. В основной своей массе американцы проявлялись сердечными и дружелюбными. Я с удовольствием слушала их терендеж, пока стояла в очереди на почте, гуляла по рядам в супермаркете или смотрела телевизор. Телик, если называть по-здешнему. На каждую тему в телике имеется отдельный телеканал. Гольф. Погода. Декор. Секс. Я смотрела про кулинарию, чтобы научиться готовить для Тристана настоящую американскую еду.

В Одессе у меня никогда не находилось времени просто посидеть и поприпухать. Я училась в школе, училась в институте, шустрила в транспортной компании и в брачном агентстве, выбивала с бабулей ковры, ходила на Привоз, таскала ведра с кипятком от плиты до ванной, чтобы постирать нашу одежду и постельное белье. А зараз я поимела возможность в свое удовольствие днями напролет читать книги, смотреть телик, лазить в Интернете, болтать по телефону с Молли, хотя та не могла подолгу разговаривать – постоянно срывалась за своими двойняшками. И все-таки я жалела, что в Эмерсоне не водилось конструкторских бюро, где бы обналичить мое верхнее образование.

Первые два месяца в Америке я провела словно в коконе. Мы с Тристаном кушали пиццу, зажигали камин, брали фильмы напрокат за доллар в сутки в соседнем магазинчике и в обнимку валялись на диване. Не вели серьезных разговоров за будущее. Не тусовались с другими людьми. Но меня такое затворничество не беспокоило, ведь перво-наперво я хотела получше узнать Тристана. Однако теперь, когда мы уже поженились, я ощутила позыв расправить крылья и вырваться из кокона.

Муж вечером вернулся домой, и я предложила:

– Почему бы нам не прогуляться? Или можем пригласить к себе Молли и Тоби. Или давай повидаемся с Серенити.

– О, сладенькая, я же только пришел. Хочу просто сесть, вытянуть ноги и отдохнуть с тобой одной.

– Я тут с собой одной весь день просидела. Мне выйти хочется, с людьми пообщаться. – Я улыбнулась и погладила его по руке.

– Ну, раз так, почему бы тебе не найти себе работу? Или не научиться стряпать? Вечная пицца у меня уже в печенках сидит. Между прочим, постоянно заказывать готовую еду нам не по карману.

Feel-fel-felt.

Моя улыбка увяла. Захотелось прям тут же взяться за поиски подходящей вакансии – куй железо, не отходя от кассы, – но Тристан меня придержал, сказав, что спешить некуда. Ага, а раньше он говорил, что живет недалеко от Сан-Франциско. Я надеялась поступить на работу по специальности, а в итоге очутилась у черта на рогах посреди бескрайних полей, где инженеры никому даром не нужны.

– Здесь нет конструкторских бюро.

– Так устройся в кафе или в продуктовый магазин. Жизнь, знаешь ли, недешево обходится. Многие жены работают.

– Да я бы с радостью. Только почему бы нам не переехать в город побольше, где требуются специалисты моего профиля?

Он не ответил, лишь отправился на кухню и взял пиво. В один присест выдул всю жестянку и выдал:

– Ты знала, где я живу, когда за меня выходила. Мы никуда отсюда не переедем. Здесь мой дом. Мои деньги. Мои правила.

Догадываюсь, что тетя Валя сказала бы про него и про его правила. «Дай мужику разок принять за тебя решение, и он возомнит себя самым главным. Пусть считает себя головой в доме, но мы-то с тобой знаем, кто там мозг».

                  * * * * *

Жизнь в Америке протекала поразительно… спокойно. Здесь никогда не приключалось перебоев с водой или электричеством. Компьютер завсегда работал. Фасады зданий и окна лоснились, как после ремонта. Когда оранжевые и красные листья падали на землю, мужчина в спецодежде, похожей на скафандр, сдувал их в кучу с помощью огромного аппарата, и затем эти кучи подбирал грузовик. Я тосковала по ежедневным разговорам с бабулей; тосковала по шаркающему над головой деду Володе, чья тяжелая поступь вдалбливала мне, что я не одна на свете; тосковала по доносившемуся из окна запаху пирожков Марии Денисовны; тосковала по шуму машин, несущихся по мощеным улицам. Здешняя тишина иногда казалась мне кладбищенской.

Тристан настаивал на ежедневном сексе, чтобы я побыстрей забеременела. Я тоже ничего не имела против ребенка. По ночам муж пыхтел и хекал на мне, а я горячо желала, чтоб у него поскорее закончилась сперма.

                  * * * * *

Одесситки великолепные хозяйки. Панькают своих мужчин, подают им лучшие кусочки, прежде чем усесться за стол самим. Таки да, Тристан кайфовал, когда я его обслуживала. Я же рассчитывала ощутить большее удовлетворение. Адаптация почему-то проходила нелегко. Ойц, мне же здесь хужее, чем было в Одессе. Эта мысль частенько стучалась мне в голову, но я гнала ее прочь. Никаких сомнений, мне повезло! Повезло по полной. Я из кожи вон лезла, старалась изо всех сил, но ничего хорошего не добивалась. Вот как сегодня вечером. Начистила картошки, угробив целый час, поскольку до приезда в Америку никогда этим не занималась – за стряпню у нас всю дорогу отвечала бабуля. Затем положила ломтики в глубокую сковородку и добавила чуточку масла. Жареная картошка всегда дарила мне ощущение покоя. Мне нравилось слушать ее шипение, нравился ее солоноватый запах. Она напоминала о бабуле, о доме.

– Смотреть страшно! Да тут литр масла, не меньше. Убить нас хочешь?

– И как же жареная картошка нас убьет?

– Это сплошной холестерин. В свидетельстве напишут: «причина смерти – закупорка артерий».

Я готовила один в один как моя бабуля. Ее жареха всегда получалась нежной и хрустящей. Одесситки – наилучшие поварихи в мире. Это всем известно. Каждый встречный-поперечный от Калининграда до Владивостока скажет то же самое.

Тристан снял сковородку с плиты и вывалил картошку в дуршлаг. Промыл и высыпал обратно на сковородку.

– Без масла подгорит, – предупредила я с ухмылкой, как только раздалось шипение. Пусть я в стряпне не шибко разбираюсь, но это-то знала точно.

– Тебе действительно надо многому научиться, – вздохнул муж. – Сковорода с антипригарным покрытием. И у меня есть в запасе секретное оружие. Тебе понравится.

Он достал из шкафчика какой-то аэрозоль и принялся пшикать на картошку.

– Ты что творишь? – завопила я. – Зачем распыляешь химикаты на нашу еду?

– Это «Пэм». Обезжиренный, – с расстановкой произнес Тристан, будто с адиёткой разговаривал.

Жареху я съела, потому что продукты выбрасывать грешно. Но на вкус она не удалась.

В выходные я позвонила бабуле и доложила о нашем кухонном споре, ожидая получить хоть капельку сочувствия, но она сказала:

– Ну, деточка, не хипеши, мужчины завсегда считают, что во всем подряд лучше нас разбираются. Пусть твой и дальше так думает, какой от этого вред? Все люди разные и расходятся во мнениях, зато имеют, об чем поговорить. Муж тебя любит. Старается помочь приспособиться к его образу жизни. Зараз ты убедилась, что американцы и вправду химичат со стряпней. Ну так возьми глаза в руки и тоже так научись.

– Но ты не понимаешь, ба…

– Эй, теперь ты против меня выступаешь? И что за шмакодявку я вырастила? Брак, знаешь ли, как море: редко когда штиль, редко когда шторм, а чаще всего просто волнение. Семейная жизнь требует от женщины терпения, уступок и мудрости.

Тристан принес домой поваренную книгу, которую позаимствовал у Молли, «Обезжиренное – вот что я люблю». В ней предлагалось готовить овощи на пустой водичке. Я попробовала, и та же картошка получалась абсолютно безвкусной, но Тристану нравилась. По крайней мере, мне так казалось, пока месяц спустя он не спросил:

– Да что ты к этой картошке привязалась, а? Неужели никогда не слышала о рисе или спагетти?

Я гордилась тем, как навела порядок в его доме. В Одессе я даже стол после еды не вытирала – бабуля всегда настаивала, что приберется сама. В Одессе чистящие средства выпускались в скучных коричневых упаковках и назывались «чистящая жидкость» или «чистящий порошок». Не слишком аппетитно. То ли дело «Комет». Или «Фантастик». Может, я и вправду немножко с ними переборщила, но они приятно пахли и действительно все подряд чистили до блеска и скрипа. До кучи я не знала, чем бы еще себя занять. В Эмерсоне не имелось ни толковой библиотеки, ни книжного магазина. Ушло всего полдня на то, чтобы изучить городок вдоль и поперек. Я уже по сто раз перечитала захваченные с собой романы и исследовала почти каждый доступный уголок киберпространства. Намаявшись бездельем, я хотела принести пользу и поэтому драила и шкрябала как заведенная. Сдается мне, это послужило для меня своего рода покаянием. Искуплением моих беспутных, скаженных мыслей.

Вернувшись с работы домой, Тристан открыл нараспашку все окна и проворчал:

– Ты чего? Уморить меня хочешь?

Потом правда обнял и успокоил:

– Все нормально, ты ведь ничего лучшего не знала.

В душе я взвилась, но взяла себя в руки и удержалась от резкого ответа – в голове прочно засели слова Джейн, что обруганный, даже справедливо, человек обидится, но не изменится. Таки нет, Тристан по любому не сделается другим. Единственный, кто должен подстраиваться – я сама…

Он работал неполный день, поэтому, когда я после обеда пыталась цивильненько почитать книгу и послушать музыку в гостиной, тоже там маячил. И врубал по телику какую-то убойную игру в мяч, да так, что рев трибун и комментатора заглушал моего возвышенного Баха. В результате открытая планировка, которая по первости мне крайне понравилась, вышла боком.  

Я выключала проигрыватель и перебиралась с книгой в кабинет. Тристан шел следом и начинал играть в компьютерные игры. Под стрекот пулемета особо не почитаешь, но я по опыту знала, что если вернусь в гостиную или отправлюсь в спальню, он обратно за мной увяжется. Спрятаться негде. Ни уголка, ни норки.

 – Ты не мог бы сделать потише? – однажды попросила я.

 Муж посмотрел на меня, задержав угрюмый взгляд на моей блузке цвета слоновой кости и на брюках из приличного ателье.

– Сладенькая, зачем тебе нужно постоянно быть при полном параде? Давай-ка прошвырнемся по магазинам и заодно где-нибудь поужинаем.

Я обрадовалась шансу хоть ненадолго куда-то выбраться, сменить обрыдлую обстановку.

Он отвез меня в магазин «Уолмарт» и там подобрал мне кое-какие шмутки. Когда я вышла из примерочной в мешковатых джинсах и крикливой футболке, одобрительно кивнул:

– Вот теперь ты вписываешься, теперь ты как все.

Одесситки нацелены выглядеть особенными, а не как все.

Я оглянулась на других покупательниц. Таки да, теперь я с ними под одну гребенку.

– Спасибо, Пигмалион, – поблагодарила я с легкой долей сарказма.

– Кем ты меня только что назвала? Пигмеем?

– Нет-нет! Пигмалионом. Это такой учитель из пьесы Джорджа Бернарда Шоу. Этого писателя очень любили в бывшем Советском Союзе. Все школьники зачитывались его книгами.

Я пристально рассматривала свое отражение в высоком зеркале. Терпимо. Даже где-то неплохо. Но ничего особенного. А одесским девушкам нравится выглядеть шикарно и неповторимо. К тому же я терпеть не могла разбазаривать деньги на тряпки, которые не собиралась носить. Что же делать?

 «Мужчина, может, и голова в доме, – сказала бы тетя Валя, – но женщина – это шея. Куда захочет, туда мужиком и вертит. Включай одесское очарование. Не забывай про реснички – тушь нам дана не для просто так, спасибо тебе Господи. Полупай глазками. Изобрази улыбочку. Говори с ним ласково. Так доходчивей, чем обухом по голове. Он и не заметит, что его сгубило».

– Тристан, – я взяла его за руку, – спасибо, ты выбрал мне прекрасную одежду, но я думала о чем-то… – «Говори на его языке». – Более сексуальном. Как насчет блузки? Или свитерка?

– Конечно… да, все, что пожелаешь.

Он выглядел немножко пришибленным, будто и вправду получил по кумполу. Дальше мы рылись в вешалках, пока я не выбрала несколько подходящих вещичек. Вдогонку меня мучила совесть, будто я применила оружие против беззащитного существа.

                  * * * * *

Мне дико повезло уехать в Америку. Повезло жить в большом отдельном доме. Разве ж я могла отбрехиваться, когда Тристан на меня наезжал? Разве могла жалиться, когда он поучал, как мне стряпать и вести хозяйство? Опять же, кого люблю, того и бью – в нашем случае, ругаю. Таки нет, он не придирался – лишь хотел, чтобы я подстроилась под американский образ жизни. Вписалась. Стала как все. И я старалась. Но, мама дорогая, как же ж мне было трудно. Особенно трудно было не постоять за себя. 

Как в тот раз, когда Тристан вышел из ванной с моим тюбиком специальной пасты для зубных протезов.

– Сладенькая, – смеялся он, – тебе надо научиться читать. Это не зубная паста, а «Полидент». Для беззубых хрычей. Я стар, но не настолько, ха-ха!

Спрашивается вопрос: что мне было на это ответить? Я и промолчала, по старой привычке зажав ладонью рот.

Он крепко обнял меня и сказал:

– Ты такая милая.

Ясен пень, это означало «ты идиотка».

Жизнь в Америке была тихой. Через постоянно закупоренные окна в дом Тристана не проникали никакие признаки наружной жизни – в теплую погоду он включал кондиционер. Никто не возбухал, никто не качал права. Все вокруг взаимно улыбались. Жители деревни водили большие «форды» и «шевроле». Никаких «мерседесов» с тонированными стеклами. Облегчение, вот что я чувствовала. Нет, серьезно.

Но первоначальные эйфория и восторг, окрылявшие меня по приезде, куда-то улетучились. Прошли те дни, когда я дивилась ровному дорожному покрытию, автоматическим гаражным воротам, микроволновке. Меня будто бы мало-помалу окутывало белой марлей, как паука собственной паутиной. Я, кстати, слышать не слышала про культурный шок или про ностальгию. Кто мог рассказать мне об этом в бывшем Советском Союзе? Большинство тамошних людей жили и умирали в одном и том же месте. А уезжавшие из страны уезжали навсегда.

                  * * * * *

Одним субботним утром Тристану вдруг загорелось отправиться в очередной поход. Он привел меня к машине, сгреб рулоны туалетной бумаги с пассажирского сиденья и перебросил на заднее. Я проследила взглядом их траекторию и увидела на коврике швабру и железное ведро. В кабине пахло хлоркой.

Я уселась, и он закрыл за мной дверь. Зачем учителю возить с собой туалетную бумагу? «Не выдумывай, не суди со своей колокольни», – напомнила я себе. Опустила стекло и глубоко вдохнула. Запах сосен, мха и ясной погоды дарил умиротворение. Крутя баранку, Тристан насвистывал. Я вспомнила, как Джейн рассказывала, что у каждого в Америке есть машина и что вместе с машиной человек обретает свободу. Внезапно мне захотелось попробовать этой свободы.

– Можешь научить меня? – спросила я, указывая на рулевое колесо.

Муж улыбнулся. Открытой, беззаботной улыбкой. На природе он казался счастливым – совсем как я когда-то в каменных джунглях большого города.

– Хорошо. Просто сложи губы трубочкой, вот так.

– В смысле?

– Чтобы свистнуть, надо сложить губы вот так. – Он как будто собирался меня поцеловать.

Ха, да он меня неправильно понял. А скажи я ему об этом, наверняка заявит, что это я неправильно попросила. Я хотела, чтобы он научил меня водить, а он пытался научить меня свистеть. Я вздохнула.

Тристан нахмурился.

– Разве нельзя просто проехаться и получить удовольствие от отличного денька? Одну минуту ты улыбаешься, а на следующую уже дуешься. Я тебя не понимаю. Господи, терпеть не могу, когда ты вот так выдыхаешь. Прям как надувная лодка, когда я спускаю из нее воздух.

Я на сто процентов чувствовала себя сдутой. Непонимание за непониманием. В чем, собственно, проблема? В моем характере? В моем английском? Эта мысль заставила меня замкнуться и замолчать свой рот. Я отвернулась к окну.

 – Не куксись, – велел муж.

Я посмотрела на него. Непроизвольно на ум пришли строки Сергея Есенина: «Мне осталась одна забава: пальцы в рот – и веселый свист». Есенин был великим русским поэтом, хотя на Западе прославился скорее как муж танцовщицы Айседоры Дункан. Конечно же, она с ним развелась, а он, по слухам, потом перерезал себе вены и собственной кровью написал стихотворение. «Мне осталась одна забава…»

Убийственные горести и трудности Есенина не шли с моими ни в какое сравнение. Йокаламене, я же среди здесь, в этой шикарной стране, и все, на что способна – жалеть себя? Да что со мной такое?! Мне же повезло! Полное счастье в сплошном шоколаде. Я сунула пальцы в рот и попробовала свистнуть. Вышел лишь воздух. Я попробовала обратно.

– Убери пальцы. Просто вытяни губы и дуй.

Нулевой эффект.

– Дотронься языком до верхних зубов и дуй.

Получился тихий звук.

– Вот видишь! Теперь продолжай практиковаться.

Тристан припарковал машину, и мы вышли на стоянку среди деревьев.

– Надо бы тебе нормальную обувь прикупить, – произнес он, глядя на мои балетки.

Мы шагали и шагали. Свистели и свистели. В вышине щебетали птицы, а в зарослях близ тропинки шуршала мелкая живность, вероятно, белки или ящерицы.

– Что это за цветок? – поинтересовалась я, показывая на нежно-розовое соцветие.

– Лиза Джейн.

Я улыбнулась.

– Серьезно, как он называется?

– Без понятия, – признался он.

Несколькими минутами позже мы проходили мимо другого неизвестного мне растения.

– А это как называется?

– Я не уверен.

– Тогда просто скажи мне его латинское название.

– Не знаю.

– Но ты же учитель. И вожак скаутов.

Муж воткнулся взглядом в землю.

– В Одессе все школьники изучают флору и фауну Украины. Это часть грамотности, часть культуры. Как ты можешь не знать растений, среди которых живешь?

Он не поднял глаз.

– Просто не знаю.

– Почему ты возишь в машине туалетную бумагу?

– Я скаут – всегда готов, – попытался отшутиться Тристан. Его явно плющило и колбасило.

Смотрелось это подозрительно.

– Идем дальше. – Он снова зашагал.

Я схватила его за руку.

– Нет. Я с тобой никуда не пойду, пока не расскажешь мне правду.

Долго мы там простояли. Ему, по всей видимости, хотелось смыться, но я уперлась. Одесситам нет равных в гляделках. Техника такая: выставляешь подбородок пистолетом, задираешь одну бровь и прожигаешь противника взглядом, пока тот не сдастся. Успех гарантирован.

– Я главный по техническому обслуживанию.

– Что это означает? Ты учитель или нет?

– Не совсем. Я убираю и слежу за школой.

Цирк и атас! Вот это я попала. По самое не горюй. Живу в глухой деревне за много часов езды до Сан-Франциско и замужем за уборщиком. Дыши, Даша, дыши. Что еще он держит за пазухой? Что еще я с собой наделала? Где была моя голова, когда я улетела в чужую страну и выскочила замуж за незнакомого человека?

Он попытался взять меня за руку, но я ее отдернула.

– Прости, – проблеял он. – Я думал, ты не полюбишь меня, если будешь знать правду.

– Никто не любит, когда его обманывают, – сказала я, ненавидя себя за то, что так глупо облажалась.

– Я не совсем обманывал. Я действительно работаю в школе. И действительно вожу отряд скаутов.

– Почему ты не преподаешь?

– Я не закончил колледж.

– Что ж, сколько тебе осталось до диплома? – Возможно, он еще сможет досдать пропущенное, а потом устроиться учителем.

– Три с половиной курса, – признался Тристан.

– Так ты окончил всего один семестр? – воскликнула я.

Он кивнул.

– Без диплома я не мог преподавать в школе, поэтому взялся там за единственную работу, какую удалось получить. Зато я все равно помогаю ребятишкам. И чувствую себя настоящим учителем.

Я же чувствовала себя полной дурой. Распоследней. Пришли на память его рассказы, как он преподавал в летней школе, его нежелание, чтобы я туда приходила. Следовало свести концы с концами и просечь брехню уже тогда. Все это время он шлифовал мне уши. Теперь вон стоит с жалким видом. В глаза не смотрит, руки трясутся. Я не вопила, не кричала, не плакала. Что толку размазывать кашу по столу? Я просто молчала и казнила себя. «Кота в мешке покупаете на свой страх и риск». Вышла замуж на скорую руку, да на долгую муку. Я побрела обратно к пикапу. Тристан молча плелся следом.

Глава 17

Бабуля, моя дорогая и любимая бабулечка!

Шлю тебе привет из далекого Сан-Франциско!

Ты была на двести процентов права, поддержав мое решение переехать в Америку. Тристан прекрасно обо мне заботится. На одной только прошлой неделе купил мне два новых наряда. Он хороший добытчик. Жизнь здесь намного лучше, чем в любом другом месте. Все, за что ни возьмись, фирмовое и первоклассное. Люди как на подбор высококультурные. Воробьи такие упитанные, что еле летают. В этом раю не поимел бы счастья только последний дурак, а я у тебя совсем не такая.

Тристан, должно быть, замечательный учитель, потому что, когда вечерком мы с ним прогуливаемся, детишки то и дело подбегают к нему перекинуться словечком. А ведь что до наших учителей, так глаза б мои их не видели за пределами классной комнаты. Наверняка он будет замечательным отцом. Не могу дождаться, когда стану мамочкой.

Я устроилась на работу в конструкторское бюро. Наконец-то подвернулась возможность применить мое верхнее образование. А зарплата! Даже еще выше, чем в транспортной компании, в «Аргонавте»…

До полного счастья мне не хватает только тебя, бабуля, чтобы ты была здесь, рядом. Иногда мне немножко тоскливо, все валится из рук и голова не соображает, что приготовить на ужин. Пожалуйста, может, подумаешь насчет приезда к нам? Это был бы чудный сюрприз.

Люблю и скучаю,

Твоя Даша.

Чтобы да, так нет, этот брак обернулся не моей судьбой, а моей огроменной ошибкой.

А самое худшее – я ни с кем не могла нормально поговорить. Вот бабуля, выложи я ей правду, до смерти огорчилась бы и завела пластинку про наше семейное проклятие, а оно мне совсем не надо. Что до моих одесских подружек – они бы обиделись, что я с ними не поделилась, когда вострила лыжи в Калифорнию, и начали завидовать, что я туда попала-таки. А на мои жалобы беспременно принялись бы издеваться: «Ах ты, футы-нуты, бедная принцесса не нашла себя в Америке, вытянула дупель пусто». Я и сама на их месте примерно так бы отреагировала. Со стороны жизнь в Штатах выглядела идеальной. Мы с Молли частенько разговаривали, но она приходилась подругой Тристану, и я опасалась, что, если разоткровенничаюсь, она примет его сторону.

Ужасно хотелось довериться Джейн, но было слишком стеснительно – она же с самого начала пыталась меня предостеречь. Как теперь ей признаться, в какую лужу я села.

С Джейн мы познакомились в ее самый первый день в Одессе и сразу поняли, что нам на роду написано стать лучшими подругами. Американские миссионеры, которые встречались мне до нее, ныли как заведенные, мол, жизнь в Одессе хуже каторги, и я решила помочь новой знакомой по полной программе. Каждый вечер звонила и часто зазывала ее в гости. В те дни на вопрос «какие проблемы?» Джейн лишь перечисляла закавыки при изучении русского языка. Теперь-то я видела – ей тогда было на что с непривычки жалиться: регулярные отключения электричества, скудный выбор товаров, отсутствие зимнего отопления, никаких кондиционеров, стиралок и сушилок, плюс телефоны, которые, сравнительно с американскими, выглядели и работали как столетнее барахло.

Теперь она мне названивала чуть не каждый день, как я когда-то ей. Разговаривала на моем языке, упрашивала: «Поговори со мной. Расскажи по-русски. Я же знаю, тебе с ним нелегко».

Но я держала рот на замке. Даже русские слова не шли с языка.

Таки да, меня обидело, что Тристан начал нашу супружескую жизнь со лжи. Дальше-то больше, я потеряла к нему всякое уважение. Не потому, что он солгал – без вранья никто не обходится, – а потому, что ему не хватило сообразительности, чтобы скрыть потом от меня свою безграмотность, или же она его попросту не заботила. После нашей первой вылазки на природу любой одессит дотумкал бы купить книгу о местной флоре и фауне. Любой одессит пополнил бы свой умственный багаж и замел бы следы отсталости. Вот как мы завсегда поступаем. Если что-то по ходу упускаем, то при первой возможности заполняем пробел, прежде чем его заметят. Если не имеем ингредиента из рецепта, то импровизируем. Если не знаем ответа на вопрос, стараемся узнать – и поскорее. Соображаем на ходу, потому что ходим по краю. «На Украине» значит «на окраине». На окраине России. И не просто на окраине, а буквально на грани. На грани нищеты. На грани выживания. Скучившись в наших тесных халабудах, мы нуждались в любой краюшке, в любой выгоде, какую могли урвать. Но Тристан, к сожалению, был начисто лишен родного мне стремления к лучшему. Ему вполне хватало для счастья быть уборщиком на полставки, а на полную – неотесанным чмошником в деревне, даже на карте не обозначенной, и водить грузовик, который просился в металлолом, когда я еще не родилась. Может, потому-то мой муж и отправился за женой в Одессу? Потому что ни одна американка не захотела с ним связываться? А вдруг я обратно крупно ошибаюсь?

                  * * * * *

Бабуля писала мне письма на единственной общедоступной в Одессе бумаге – на шершавых серых листах, которые здесь сгодились бы разве что для школьных работ по геометрии из-за мелкой клетки вместо линеечек. Рачительная бабуля исписывала обе стороны, не соблюдая полей. Она не ставила в конце свое имя – остатки паранойи со времен бывшего Советского Союза.

Дашенька, моя дорогая и любимая внученька!

Привет тебе из солнечной Одессы!

Заинька, читая твое письмо, я не могла налюбоваться на шикарную бумагу. Если там и все остальное такое же первоклассное, то я не ошиблась, подтолкнув тебя к переезду из Одессы.

Спасибо за деньги, что ты прислала. Не стоило этого делать – и дальше, пожалуйста, так не поступай. Тебе прекрасно известно, что почтальон вскрывает девять писем из десяти. Того, что ты оставила, мне еще надолго хватит.

Вчера иду я домой с базара и вдруг вижу во дворе твоего начальника, с виду поддатого. Какими судьбами его туда занесло, я так и не выяснила, поскольку первым делом сказала ему, чтобы прекратил слать мне всякие деликатесы и выбрасывать деньги на ветер. Он только посмеялся. В кошельке у меня лежала валюта, что ты прислала, и я попыталась свести с ним счеты, но он покраснел и наотрез отказался. Ну, раз уж он пришел, я решила его накормить. Он теперь тощий как спичка, и набросился на мой картофельный салат, что твой волк. Кстати, по-русски он изъясняется совсем не так плохо, как ты за него рассказывала.

А я и не подозревала, что Хэрмон продолжает снабжать бабулю фирмовыми продуктами. Она правильно его окоротила. Следовало бы мне самой закрыть с ним все вопросы. И вообще, зачем, интересно, он там сидел, у нас во дворе? Тощий как спичка. Почему он за собой не следит? Хотя, если за его питание отвечает Оля, только естественно, что он с ней оскелетился.

Странно было вспоминать Хэрмона. На моей памяти ни разу не видела бывшего шефа краснеющим. Через почему-то мне казалось, будто, пока я в Америке, в Одессе абсолютно ничего не меняется, как сценка в снежном шаре. Но жизнь и там не стояла на месте, со мной или без меня.

                  * * * * *

Закупаясь продуктами на неделю, я увидела в магазине высокую блондинку, расставлявшую товары по полкам. Что-то в ней мне подсказало, что она тоже иностранка. Ее румяные щеки, или грубая обувь, или свитер ручной вязки.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

– Ты, должно быть, Дарья.

– Как ты догадалась?

– Маленький городишко. Я подумывала заехать к тебе поздороваться. Так ты русская?

– Украинка. Одесситка.

– Одесси-и-итка, – повторила она, слово прозвучало как восхищенный вздох. – С городом тебе повезло. Пляжи, кафе, памятники. Однажды я там побывала и мне очень понравилось.

Сами понимаете, на почве ее любви к Одессе я мигом прониклась симпатией к новой знакомой. Она представилась: Анна, замужем за доктором-американцем, по профессии учитель польского языка. Ей тоже пока не удалось найти работу в Эмерсоне по специальности. Некоторые из местных вворачивали испанские словечки, но подавляющее большинство считали иностранные языки никому не нужными.

– Мне все равно грех жаловаться, – рассказывала Анна. – Даже эта работа позволяет мне посылать деньги родителям в Краков. – Она постоянно улыбалась и выглядела так, будто не могла поверить в свою удачу. Может, и я так выглядела, когда только приехала в Америку. – Заходи ко мне на чай.

Я пришла на следующий же день. Анна чмокнула меня в щеку и потянула в дом. Я сняла обувь и получила пару домашних тапочек.

– Проходи и познакомься с моим мужем. Стив! – крикнула хозяйка в коридор.

К нам вышел долговязый мужчина с веселым взглядом.

Он пожал мне руку со словами:

– Приятно познакомиться. Я как раз ухожу. – Затем обратился к Анне. – Обещал помочь отцу Уильяму.

Анна хихикнула:

– Не сачкуй там!

Стив усмехнулся и поцеловал ее. Я не знала, чему они смеялись, но тоже улыбнулась.

– Будьте как дома, – добавил он. Какой воспитанный мужчина.

Анна взяла меня за руку и отвела на кухню, где стол был застелен белой скатертью (я потрогала – офигенное качество!) с вышитыми красными цветами по углам.

– Работа моей матери. Ее свадебный подарок.

– Как давно ты в Штатах?

– В целом уже три года. Два из них замужем за Стивом. В Эмерсоне я только два месяца. А до свадьбы работала няней в Сакраменто. Быстро здесь время летит, правда?

 Для меня здешнее время тащилось как черепаха, но я ей этого не сказала. Просто кивнула.

 Анна насыпала заварку в чайник со словами:

– Настоящий английский фарфор. Как и чашки. Когда мы поженились, его родители проявили большую щедрость. Они боялись, что Стив никогда не остепенится.

– А почему?

– Когда мы познакомились, он вел жизнь настоящего плейбоя. Частенько захаживал в тот дом, где я нянчилась с детьми, потому что мой наниматель был его коллегой. Там постоянно устраивали вечеринки у бассейна. Стив приглашал меня куда-нибудь с ним сходить, но я всегда отказывалась. Не хотела тратить время на несерьезного человека.

– А как же вы поженились?

– Моя виза истекала, и я с нетерпением ждала встречи с родными. Мы целый год не виделись, а разговоры по телефону – совсем не то.

– Прекрасно тебя понимаю, – согласилась я.

– И вдруг он предложил мне выйти за него. Я посмеялась, посчитав, что он так шутит. Мне казалось, что он просто не способен на такой серьезный поступок. Но он меня переубедил, и вот мы здесь, женатые и безумно влюбленные.

– Замечательная история. – Я порадовалась за нее, хотя этот сказочный сюжет не мог не вызвать у меня зависти. Ведь именно такой жизни я хотела для себя. Уставившись на свою чашку, я постаралась проглотить подступившую к горлу ядовитую желчь. – Какой тонкой работы эти чашки.

– Никогда их здесь не доставала, – призналась Анна. – Местные любят дешевые кружки. Китайское барахло. Я же предпочитаю настоящий фарфор.

– Они просто боятся разбить такую красоту.

Хозяйка подала на стол шоколадные пирожные и польское сахарное печенье. Я взяла того и другого и сказала:

– Спасибо за хлопоты.

– Какие тут хлопоты, – улыбнулась она. – Одно удовольствие.

– А как все обстоит… на самом деле? – спросила я. Под ее улыбкой мне рисовались какие-то напряги: с мужниной родней, с работой, с самим мужем…

– Я люблю Стива, мне здесь очень нравится. Я рада, что мы переехали в деревню. Жизнь прекрасна! А как дела у тебя?

Ага, перевела стрелку.

Поскольку Анна шлифовала мне уши, то и я слабала тот же мотивчик.

– Отлично. Просто отлично. Лучше не бывает.

                  * * * * *

Все эти недели Тристан с меня глаз не спускал. Я пыталась ему улыбаться, но получалось неубедительно. Пыталась смеяться его шуткам, но выходил лишь вздох. По ночам в постели я обнимала подушку, поворачивалась спиной к мужу и принимала позу зародыша. Тристан проявлял терпение. Каждый вечер мыл посуду. (Ну, ставил тарелки в посудомоечную машину.) Пылесосил. Заказывал на дом пиццу с сыром. Спрашивал, не нужно ли разжечь камин. Я пожимала плечами. Он даже интересовался, не хочу ли я научиться свистеть. Нет, свистеть я была совсем не в настроении.

Каждую неделю я звонила бабуле и разговаривала с ней хотя бы по пять минут. Но не хотела грузить ее своей хандрой. Не хотела ее волновать. Да и что я могла ей рассказать про свои чувства, если себе самой не умела их объяснить.

                  * * * * *

Как-то раз муж вернулся домой, я оторвалась от книги, которую, по правде, и не читала, а он, лыбясь от уха до уха, позвал меня выйти на крыльцо. Я вышла и увидела на подъездной дорожке небольшую белую машину.

– Это тебе, – пояснил Тристан. – Коробка-автомат, так что научишься водить без проблем.

– Вау! – воскликнула я, используя привычное ему междометие, и обняла его. Первое спонтанное объятие за долгое время. Обычно это он начинал меня лапать.

– Машине десять лет, – признался Тристан извиняющимся тоном, – но у «тойот» вечные двигатели. Хочешь прямо сейчас прокатиться?

Он показал мне, как поворачивать ключ, жать на тормоз и ставить рычаг коробки передач в положение «задний ход». Показал, как подавать назад, делать разворот на месте и дальше ехать вперед. Мы прокатались целый час. Я вас умоляю, это был никакой не подарок, а жест доброй воли. Магарыч. Взятка. Но при всем при том я уже несколько месяцев не чувствовала себя так замечательно, так свободно.

                  * * * * *

Джейн продолжала названивать. Интересовалась, как я поживаю, подружилась ли с кем-нибудь. Я на все вопросы отвечала в положительном смысле, но правда заключалась в том, что большую часть своей жизни в Эмерсоне я проводила наедине с собой или с Тристаном. После моего приезда он, самодовольно надув щеки, провел меня по главной улице, где представил владельцу бара и организатору местной бейсбольной команды Филу, Джозефу с пожарной станции, а также отставной секретарше Луизе. Он хвастался, что я «создаю пробки». Потом жители деревни приносили разную еду, чтобы поприветствовать меня и поздравить Тристана. Но после знакомства я больше ни с кем из них не виделась. Я ждала и ждала, когда же кто-нибудь из местных снова к нам заглянет, а потом решилась сама пойти на контакт.

В воскресенье я пригласила на кофе Молли и Серенити. Тристан по плану должен был смотреть какую-то игру с Тоби.

– Милые мои, вы понятия не имеете, как мне не хватает взрослых разговоров, – пожаловалась Молли. – Не поймите превратно, растить детей здорово. – Она улыбнулась и указала на свои растрепанные волосы и бледное лицо. – Но вот уже десять лет мне не хватает времени на макияж и прическу.

Мы посмеялись, но она говорила вполне серьезно. Действительно, несмотря на облегчающую жизнь современную бытовую технику, Молли пахала с утра до вечера. Она возила старшенького с американского футбола на футбол европейский, чтобы нарабатывал практику. Ее сын Фарли проводил в школе только полдня, а маленькие близнецы постоянно расползались в разные стороны, и все они требовали присмотра и ухода. А ведь кроме детей ухода требовали еще дом и двор. Плюс бесконечная готовка. Когда бы я ни позвонила, в трубке слышался звон кухонной жизнедеятельности. Я представляла, как Молли зажимает телефон между ухом и плечом, а обеими руками разгружает посудомоечную машину, чтобы затем заново ее заполнить тарелками с недавнего ужина. Приглашая на кофе, я надеялась устроить ей небольшую передышку.

Мы сидели за обеденным столом, который я застелила привезенными из дома льняными салфетками. Они были вышиты синими и желтыми нитками под цвет украинского флага. Желтый символизировал наши пшеничные поля – в конце концов мы были житницей всего бывшего Советского Союза. А синий символизировал высокое ясное небо. Я подала испеченный по бабулиному рецепту белый фунтовый кекс с кремом, а Молли разлила по чашкам крепкий черный кофе. Мои новые подруги принялись делиться местными сплетнями: кто купил дом Джонсона, кто раскошелился на новый холодильник, кто планировал переезд в Лас-Вегас. Если я не распознавала какое-то слово, то легко угадывала смысл по интонации. Радуясь сложившемуся женскому царству, я начала немножко расслабляться. Эти американки ничегошеньки от меня не добивались. Их глаза были приветливыми и понимающими, а фигуры – пухленькими, мягкими и округлыми. Никаких острых граней или резкой критики. Хотелось сплести с ними руки и положить голову на дружеское плечо, как с любимой бабулей.

А еще хотелось их поспрашивать про мои отношения с Тристаном (нормально ли, что он звонит чуть не каждый час и стремится проводить со мной все свободное от работы время?), но Молли была его подругой, поэтому я достала фотографии бабули, Черного моря, одесской оперы и филармонии (в нашем всемирно известном оркестре дирижировал американец Хобарт Эрл). Я рассказала им, что у нас наипрекраснейшие в мире пляжи. Золотой песок ласкают теплые волны. Под солнцем море пестрит, как узор калейдоскопа, – синее, зеленое, серебристое.

– Почему же ты покинула такой прекрасный город? – спросила Серенити, рассматривая волны на картинке.

Ойц, я не знала, что ей ответить. Этот вопрос как гвоздь забился мне в голову. Может, пуститься в объяснения насчет слабой украинской экономики? Описать, как трудно найти в Одессе приличную денежную работу? Вон наш Хобарт, великий дирижер, получает лишь пятьдесят долларов за целый месяц. А поймут ли меня эти женщины из страны всеобщего изобилия? А понимаю ли я сама, что сорвало меня с места? Предначертание или мой собственный свободный выбор? А может, меня кто-то подталкивал? Или тянул? Бежала ли я от своей судьбы или ей навстречу?

– Просто она влюбилась, – ответила за меня Молли, мудро не уточняя, влюбилась ли я в Тристана или в Америку. – Тебе повезло, – продолжила она. – Поначалу всегда цветы и поцелуи. Но с каждым годом все усложняется и усложняется. И Тоби мне жизнь ни капельки не облегчает. К примеру, на днях Фарли отказался чистить зубы. Когда я попросила Тоби о помощи, он сказал Фарли, что если тот будет безропотно чистить зубы пять дней подряд, добрый папа купит ему хомяка. Теперь мне вдобавок ко всему прочему приходится еще и клетку выгребать. Если так дальше пойдет, совсем скоро станем подкупать сына, чтобы тот делал домашнюю работу.

Следующей изливала душу Серенити. Она мучилась сомнениями. Ей хотелось жить со своим парнем, но не хотелось оставлять свой дом. Что-то ее удерживало. Знакомые ощущения. Что же это такое? Нервы? Или инстинкт самосохранения?

Вопрос так и не удалось прояснить. Хлопнула входная дверь.

Cling-clang-clung.

Получаса не прошло, а уже вернулся Тристан. Ну как тут не взвыть. Нечестно! Нечестно!! Даже часика не удалось выкроить для самой себя. Я еще надеялась, что он просто что-то возьмет и обратно уйдет или, по крайней мере, закроется в кабинете, но нет, куда там. Он встал во главе стола и произнес «О, кекс!» тоном первооткрывателя (перед уходом он уже сжевал большой кусок), а потом уселся, словно не замечая нашего неловкого молчания.

– Не понравилась игра? – спросила Молли. – Обычно ты остаешься на весь вечер.

– Я ведь больше не холостяк. Решил посмотреть, чем вы, девчонки, тут занимаетесь.

– Девчачьими разговорами, – вздохнула Молли. – Всего лишь девчачьими разговорами.

В ее голосе слышалось разочарование.

Я достала тарелку и положила мужу скибочку кекса. Повернулась к Серенити, надеясь, что она продолжит откровенничать, но момент был непоправимо испорчен.

– Вы не поверите, какая тяжкая у меня выдалась неделя, – выступил вдруг Тристан. – Детишки придумали себе новое веселье: трясут банки с колой и затем открывают в школьных коридорах. Брызги повсюду: на потолке, на стенах, на полу. Поймать безобразников с поличным мне скорость не позволяет, поэтому за четыре дня раз десять отработал шваброй по полной. Боже! – он заводился с каждым словом, балабоня все громче и быстрее.

Мы втроем ошарашенно таращились на него. Неужели ж он не понимал, как сильно нам хотелось встретиться и поболтать между нами девочками чисто по-женски. Неужели ж не понимал, что подминает всю беседу под себя. «Он старается как лучше», – убеждала я себя. Молли и Серенити извинились и встали из-за стола.

– Тристану нравится проводить со мной все свободное время, – тихо оправдывалась я, провожая подруг к «субару» Серенити.

Гостьи широко улыбнулись. Слишком широко. Боюсь, больше они сюда не приедут.

Молли повернулась ко мне и прошептала:

– Чувствую, что должна тебе сказать…

– Что еще за секреты, Молли? – спросил подкравшийся Тристан с резкостью, какой я никогда прежде от него не слышала. Вцепившись в плечо, он подтащил меня к себе.

Молли посмотрела на меня и сглотнула.

– Я просто хотела поблагодарить Дарью за гостеприимство.

Поздняк метаться, но что же она пыталась мне сказать?

– Было очень приятно с вами поболтать, – проговорила я. – Пожалуйста, приходите снова. Пожалуйста.

Гостьи покивали и забрались в машину.

– Славно посидели, – подал голос Тристан. – Славные женщины. Рад, что ты заводишь подруг.

– Все было славно до того, как ты досрочно вернулся и все нам поломал. Неужели мне нельзя посвятить новым подругам хотя бы один вечер?

– Но я, видишь ли, я…

– Видел, как быстро они ушли? Ты им слова не давал вставить.

– Но, сладенькая, мне просто не терпелось побыть с тобой.

                  * * * * *

Через пару дней после кофепития на нашей с Тристаном территории уже Молли пригласила нас к себе на ужин. Я наконец познакомилась с ее старшими детьми, Эшли и Питером, которые ходили в среднюю школу. Питер взахлеб рассказывал о терках в своем бэнде: они никак не могли порешить, что лабать (гранж или кантри) и как назваться («Биток» или «Восьмерка»). Эшли, слегка шепелявя из-за брекетов, жалилась, что отсталые предки ее щемят, когда всем другим девочкам давно разрешено смотреть фильмы для взрослых, макияжиться и гулять с парнями. Молли достаточно твердо вставила, что Эшли для нее никогда не будет какой-то «другой девочкой». Фарли же не расставался со своей хомячихой Клементиной. Клетка стояла у него под стулом, и все время, пока мы ужинали, зверюга наматывала километраж в своем скрипучем колесе.

– Клем получает в день примерно четыре часа кардионагрузок, – пояснила Молли, которая кормила сидящих на высоких стульчиках малышей.

Вот чего я всю дорогу хотела для себя. Счастливой семейной жизни. Мы с Тристаном – сияющие родители, гордо выслушиваем рассказы своих детей. Небольшие трещины из-за разницы в интересах заполняются взаимной любовью. Умиление стояло у меня в горле до тех пор, пока я не разула глаза и не увидела, что Молли и Тоби между собой никак не взаимодействуют.

После ужина мы перебрались в гостиную. Наблюдать за Фарли и Клементиной было гораздо интереснее, чем пялиться в телик. Пацанчик продвинул чипсину в клетку между прутьями решетки и восторженно глядел, как хомячиха уминает угощение за щеку, отчего та раздувается, как от флюса. Я вызвалась нянькаться с детишками в любое время – такие они милашки! Мы с Тристаном тетешкали по малышу, пока те не заснули. Держать этот комочек любви, такой теплый и мягкий – чудное ощущение. Тристан встретился со мной взглядом и ласково улыбнулся. Я застенчиво улыбнулась в ответ. Как же ж немножко надо для полного счастья: хороший обед с друзьями, дремлющий на руках и пахнущий молоком малютка, секундное взаимопонимание с мужем.  

Той ночью, когда Тристан взобрался на меня, я реально молилась, чтобы на этот раз зачать. Закончив, он скатился на спину и чмокнул меня в щеку, а две минуты спустя уже храпел. Я же дышала и пялилась в потолок.

Мы не жили рядом с Сан-Франциско.

Мой муж оказался не тем, за кого себя выдавал.

Он позволял мне побыть одной только в ванной.

Центровая надежда не сбылась: не получилось найти по месту жительства работу по моей специальности.

Положа руку на сердце, на фоне всех этих обломов ребенок будет для меня еще важнее, чем раньше представлялось.

                  * * * * *

Машина подарила мне насущную цель в жизни: получить настоящее американское удостоверение личности – водительские права. Я до одури готовилась к экзамену. Улыбалась на фотографию лучезарной счастливой улыбкой. Улыбкой автовладельца. И в результате сидела на месте водителя и рулила, куда хотела. Получив по почте права, я ощутила себя натуральной американкой: свободной, гордой и полной сил. Сколько же времени потребуется на получение грин-карты? Мы заполнили все бумаги сразу после медового месяца. «Скоро. Пусть это случится скоро», – думала я про себя, хотя знала, что процедура займет года два.

Я опустила стекло и врубила музыку, громко подпевая. Как же права была Джейн: машина – это свобода. Впервые я не скучала по морю, не смурялась, что со всех сторон окружена сушей. Впервые прочувствовала, что действительно здесь живу. Теперь окружающий пейзаж виделся мне по-другому. Не как глухая стена, а как окно в шикарную страну. В собственной машине я ни капельки не чувствовала себя расстроенной. Только свободной. Абсолютно свободной. 

Первым делом я направилась в магазинчик Серенити в Эмерсоне. Она поздравила меня с четырехколесным приобретением и подарила свое новейшее творение: свечу под названием «Черное море», на создание которой ее вдохновила я! Свеча походила на всплеснувшуюся закрученную волну, у основания черную как смоль, но постепенно светлевшую до серебристо-серого гребня.

– Глупо, конечно, – усмехнулась Серенити. – В смысле, я ведь знаю, что Черное море на самом деле никакое не черное.

– Нет, нет! Вовсе не глупо. Наше море может быть как лазурным, так и черным. Все зависит от освещения. Когда надвигается буря, оно именно такое, как ты изобразила. Спасибо. Благодаря тебе мне кажется, будто держу в руках кусочек дома.

Свеча пахла солью, туманом и тайной.

Мне понравился магазинчик Серенити, заполненный изделиями ее рук: свечами и мылом. Я словно стояла на пьедестале, пробежав линию финиша. И держала ароматную награду за сдачу экзамена. Здесь я имела пищу для ума. Здесь я развивалась, а не просто тухла одна в доме, как в тюремной камере. Рядышком отирались доброжелательные покупатели, мы с Серенити болтали, и я восхищенно трогала разные невообразимые свечи. Мама дорогая: «Сочный лимон», «Ель», «Ночь», «Черное море».

За ужином – дело было в среду, поэтому мы кушали сырную пиццу и пили диетическую колу – Тристан сказал:

– Я сегодня звонил тебе впустую три раза.

– Решила прокатиться. Хотела посмотреть магазин Серенити.

– Обязательно предупреждай меня, когда куда-то собираешься, чтобы я понапрасну не волновался.

Я миролюбиво кивнула.

– У меня для тебя сюрприз, – объявил Тристан. – Недавно на заправке я разговорился с одним парнем, и узнал, что он тоже женат на русской.

– А в чем сюрприз? – спросила я.

– Ну, когда мы с ним выяснили, что оба привезли себе русских жен, то решили, что стоит встретиться вчетвером. Пара на пару. Вчера я созвонился с ним и конкретно договорился.

Я улыбнулась, радуясь возможности повидаться с соотечественницей. Сдается мне, она живет в Модесто, городке неподалеку от Эмерсона, раз мы с ней раньше не пересеклись.

                  * * * * *

В стейк-хаусе Джерри, здоровенный водитель-дальнобойщик лет пятидесяти, рассказал, что познакомился с Оксаной на соушле. Я не удивилась, что он выбрал именно ее. По моим наблюдениям, мужчины на соушлах в первую очередь западали на грудастых блондинок. Джерри хвастался, что заграбастал молоденькую – всего-то тридцать.

– Да, те вечеринки здорово напоминали мясную лавку – вокруг сплошное аппетитное мясцо.

Я офонарела и глянула на Оксану. Ноль реакции с ее стороны.

– Ага, – не унимался Джерри. – Отборные кусочки.

Он сграбастал жену за плечи и притянул к себе. Безжизненная и бесхребетная, она привалилась к нему так уступчиво, будто сотни раз повторения приучили ее к такому обращению. Оксана мельком улыбнулась – горький изгиб губ, яростный взгляд темных глаз. И тут я уловила, что ее инертность не была пораженческой. Она подавалась как вода. Как волна о скалу. Волны кажутся покорными ветру, но в шторм они способны разбивать скалы, а в штиль – мало-помалу превращают самые огромные валуны в ничто. Капля камень точит.

– И как тебе Москва? – поинтересовалась я, пытаясь завязать с новым знакомцем вежливую беседу.

– Холодно до чертиков, – отозвался Джерри. – Чуть орехи себе не отморозил. – Он глянул на Оксану и добавил: – Повезло тебе, что все обошлось.

Меня глубоко возмутил его комментарий, а она и бровью не повела. И тут меня обратно озарило: она его попросту не понимала. Не знала языка.

Поскольку в ресторане курение запрещалось, Джерри вышел подымить на улицу, а Тристан составил ему компанию.

– Как ты с ним познакомилась? – спросила я Оксану на русском.

– Через интернет-каталог «Очаровательные россиянки». Мои коллеги по мединституту в шутку скинулись и заплатили, чтобы там разместили мою фотографию. Я ничего об этом не подозревала до того момента, пока мне не начали приходить письма от мужчин-американцев. Джерри писал почти каждый день.

– Обалдеть, – прониклась я, быстренько пересматривая свое первоначальное мнение о неотесанном водиле. Возможно, я поторопилась и проглядела в нем что-то положительное.

– От него я получала самые прекрасные письма. Думаю, он кого-то нанял, чтобы не просто переводить послания на русский, а сочинять их с нуля. Теперь-то мне ясно, что сам Джерри ничего подобного написать не мог.

– Ого… – Какой жестокий розыгрыш.

– Потом он стал регулярно звонить.

– Ты его понимала?

– Нет, но притворялась, будто понимаю. В тех случаях, когда возникала пауза, я вставляла «йес» или «Джерри». Представь, ему этого вполне хватало.

– Так ты вообще не говоришь по-английски?

Оксана помотала головой.

– В школе учила немецкий. Английский стала осваивать только здесь. Он не хочет, чтобы я работала, поэтому сижу дома и целыми днями смотрю сериалы – такие примитивные, что даже с моим мизерным словарным запасом все понятно. И попутно для практики повторяю отдельные реплики. – Она пристально посмотрела на меня, взяла за руку и зашептала на чистейшем английском: – Никки, ты единственная женщина, которую я в жизни любил.

Мы захихикали. Я тоже смотрела несколько серий «Молодых и дерзких».

Ее улыбка увяла.

– У Джерри невнятное произношение, и весь он какой-то невнятный. Теперь, когда я поднахваталась английских слов и немного разбираю, о чем он говорит, то сожалею, что стала понимать его выступления. Он такой… неотесанный.

Я сочувственно кивнула.

– Наверное, тебе писали и другие мужчины. Почему ты выбрала именно его?

– Чтобы встретиться с американцами, я оплатила перелет из Владивостока и остановилась в московской гостинице. Жениха необходимо было найти до того, как закончатся деньги на проживание. Джерри, казалось, увлекся только мною, и, признаться, мне это льстило. Когда я вернулась домой, прочие кандидаты просто продолжили со мной переписываться, а он звонил каждый день.

– Как мило.

– Нет. Ничего милого. Расчет и контроль, – быстро проговорила Оксана, и ее зрачки расширились на возвращающихся мужчин. – Контроль. Контроль.

Мы кушали свои салаты как ни в чем не бывало. Оксана слегка улыбалась. Официантка убрала тарелки, и Джерри пошел выкурить очередную сигарету. Тристан слинял следом. Он редко оставлял меня без присмотра, но, похоже, жаждал добиться одобрения от нового друга.

Я повернулась к Оксане, и она продолжила, словно и не прерывалась.

– Еще в Москве он спросил, во сколько я заканчиваю работать, и всегда звонил через полчаса. Это казалось мне трогательным, пока однажды я не припозднилась. Он пришел в бешенство и принялся обвинять меня в неверности. А ведь задержалась я меньше чем на час.

 – И что ты?

– Повесила трубку. Но потом он написал, что так бурно отреагировал, потому что слишком сильно меня полюбил. Убедил меня, что от беспокойства слетел с катушек. Теперь-то я понимаю, что он даже не ревнив, а просто кошмарно не уверен в себе.

Не уверен в себе. Один в один про Тристана.

– А почему он не уверен в себе?

– Ни за что не поверишь, – усмехнулась она. – История как в фильме. Фантастическом. С элементами порнушки.

– Не томи, рассказывай. – Я подалась вперед.

– Его жена работала надзирательницей в тюрьме. И влюбилась в коллегу.

– Звучит не так уж фантастично. Служебные романы случаются довольно часто.

– Да, но той коллегой была женщина.

– Кино! – воскликнула я: этим словом мы в Одессе называем что-то невероятное. Слово пришло из немецкого языка и означает художественный фильм. В русском его употребляют, когда говорят о чем-то, что может произойти только на экране, а никак не в жизни.

– Да уж. И вот после двадцати пяти лет брака она пришла домой и заявила: «Я никогда тебя не любила. Ты мне никогда даже не нравился. И вообще я лесбиянка».

– Значит, на старости лет она оказалась розовой?

– Розовее розы.

– А ты-то здесь причем? – спросила я, но на лице собеседницы обратно нарисовалась манекенная улыбка. Мужья возвращались.

Подошла официантка со стейками и моими баклажанами. Джерри беспрерывно громко выступал, его рот набивался, но не затыкался. Я не сводила глаз с Оксаны, которая сидела с прямой спиной и кушала так парадно, будто на приеме в Кремле, а не в захолустной забегаловке. Спрашивается вопрос: что же у нее спереди, чем же она будет дальше заниматься. Как умная симпатичная девушка вроде нее может жить с таким мужланом-рогометом? Таки да, я ее жалела. Встретившись со мной взглядом, Оксана наклонила голову, и меня осенила ужасная мысль: она сидела напротив и думала за меня все то же самое.

Покончив с обедом, Джерри снова вышел из-за стола. Тристан увязался следом.

– У него трое детей, и они меня ненавидят. Здесь я не врач, а пустое место. Такого я совсем не ожидала. И из всего, – она махнула в сторону крыльца, где околачивались наши мужья, – это самое болезненное. Во Владивостоке я, сколько себя помню, была кем-то: лучшей ученицей в классе, лучшей студенткой на курсе, самой молодой женщиной-врачом в больнице, авторитетным специалистом, у которого охотно консультировались и брали интервью. Но здесь я никто.

Я лишь печально кивнула. Оксана в точности озвучила мои собственные переживания. В Эмерсоне не было ни одного конструкторского бюро. Я день за днем сидела дома на шее у Тристана. Но у него хотя бы не было ненавидящих меня детей. Хоть в этом мне немножко свезло.

– Сколько вы уже женаты? – поинтересовалась я.

– Почти полтора года. А кажется, что гораздо дольше. Иногда я прихожу к мысли, что нужно от него уйти. Должно быть, он догадывается, куда меня клонит, потому что ежедневно грозится, что, если я подам на развод, он сделает все, чтобы меня тут же депортировали.

Мы сидели в мрачном молчании, и каждая думала о том, что оставила на родине; каждая думала о том, от чего нам пришлось бы здесь отказаться, вернись мы туда, откуда бежали.

– А у тебя какая история? – спросила Оксана.

Я достала с груди кольцо с бриллиантом и показала ей.

– Вот, один парень подарил как раз перед моим отъездом из Одессы. Просил моей руки.

– Кино! И что ты ответила?

– Я как раз собирала чемоданы в Америку, но ему об этом не сказала. Он думал, что я смотаюсь на пару недель в Киев, а потом выйду за него.

– Почему же не вышла?

– Потому что он алкаш и бандит. – Я спрятала цепочку под свитер.

Оксана кивнула.

Мужья вернулись. Джерри оставил на столе доллар и скомандовал:

– Все, сматываем удочки.

Мужчины пошли к выходу, мы потащились следом.

– Он сильно старше меня, – шепнула Оксана на русском.

Я кивнула.

– Но, знаешь, может, все еще и устроится, – ее голос переполняла надежда.

Я прекрасно понимала ее чувства. В какие-то моменты мне тоже казалось, что все еще будет хорошо.

Потом она добавила:

– Может, он просто умрет.

Глава 18

Привет из чудного штата Калифорния!

Здравствуй, бабуля, самая любимая бабушка в Одессе!

Можешь в такое поверить, что мы с Тристаном отметили уже четыре месяца со дня свадьбы? Да, время летит быстрее самолета. Тристан сейчас сидит за кухонным столом и проверяет домашние задания своих учеников. Он крепко ответственный и заботливый.

И семья его тоже очень добрая. Деверь с невесткой приехали два дня назад. Она приветливая и ласковая. Сказала, что я – лучшее, что случалось с Тристаном за всю его жизнь. Они приехали, чтобы отпраздновать с нами День Благодарения. Это американский праздник, который случается в конце ноября. По такому поводу собираюсь закатить грандиозный пир! Как бы мне хотелось, чтобы ты была со мной рядом и немножко помогала! Когда сижу за столом с новой родней со стороны Тристана, то и дело тебя  вспоминаю и крепко грущу. Без тебя мне праздник не праздник. В душе я всегда берегу для тебя дополнительный прибор.

Целую,

Твоя внучка Даша.

Я плакала каждый раз, когда приходили месячные. Правильно Ольга меня в свое время припечатала: «Женщина без ребенка, в сущности, тот же мужчина». Недоразвитая. Никчемушная. Тристан в «красные дни календаря» оставлял меня в покое. Слыша, как я хлюпаю носом, он воображал, что я плачу от боли при «женских делах», и то предлагал таблетку обезболивающего или грелку, то разогревал для меня банку томатного супа «Кэмпбеллс».

Никогда и в голове не держала, что стану вот такой вот. Плаксивой. Чувствительной. Ранимой. В Одессе я мимоходом поглядывала на пляжащихся малышей и мамочек с колясками. С чисто проходным интересом на перспективу. Как и каждая свободная девушка. Мне нравилось нянькаться с Олиными детьми. Я вообще одобряла ребятишек. Но теперь… я натурально отчаялась. Словно не дававшаяся мне беременность была ключом к счастливой жизни. Ой-вей, такой вот закидон. Я выучилась на инженера, закончив институт лучшей в своем выпуске. Нехило освоила два иностранных языка. И до кучи переехала в Америку. На такое способны далеко не все, а совсем немногие. Но здесь я оказалась неспособной выполнить базовый наказ роду человеческому – плодиться и размножаться, – и через это чувствовала себя… лузером, как сказали бы американцы.

                  * * * * *

Надвигалась зима. Дни становились короче, серое небо провисало ниже и ниже, все шибче давя на голову. Деверь с невесткой нарисовались к нам в конце ноября на День Благодарения. Я сготовила фаршированную индейку, сиропную приправу, картофельное пюре, кукурузу и тыквенный пирог. Пришлось потрудиться, но я гордилась тем, что перенимаю традиции своей новой родины. Хэл привез три бутылки вина. Я вспомнила свой крайний бокал шабли в Одессе. Мы с Дэвидом, мистером Хэрмоном, прохлаждались в полумраке переговорной и обсуждали Гоголя. Тогда я потягивала вино медленно-медленно, «наслаждаясь букетом», как учил начальник. А сегодня чикалдыкала взахлеб – Норин кого угодно доведет до алкоголизма. Пока она разглагольствовала за свои свежие приобретения и за то, какую комнату отремонтирует следующей, я нырнула в мысли о бабуле.

– Почему лицо такое кислое? – Норин ущипнула меня за ногу под столом. – Ты должна быть благодарна. Ты в Америке. Твой муж неплохо зарабатывает. У тебя красивый дом и машина. Чем ты недовольна?

– Просто скучаю по бабушке.

– Займись делами на благо своей семьи, и станешь меньше скучать. Праздные руки – орудие дьявола. Не знаю, как Тристан тебя терпит, мисс Плохое Настроение. Лена никогда так не куксилась.

И тут все трое замерли.

– Кто такая Лена? – спросила я.

– Тристан с ней встречался до того, как познакомился с тобой, – сказал Хэл и неодобрительно покосился на Норин.

– Ты должна быть благодарна, – упрямо повторила та. – Каждый день должна быть благодарна. Когда вспоминаю, сколько Тристан заплатил, чтобы слетать в Будапешт, куда ты не явилась, и сколько потом отвалил за поездку в Одессу, плюс сколько занял у нас, чтобы оплатить твой билет сюда, то мне становится дурно. Ты, похоже, из бессовестных обирал, но имей в виду, нам достаточно только обратиться в миграционную службу, и тебя тут же депортируют.

Депортируют? Меня? Неужели это правда?

– Норин, – одернул жену Хэл. Повернулся ко мне и сказал: – Она не это имела в виду.

Кто бы сомневался, что именно это и имела.

Я глянула на варящийся на плите кофе и снова посмотрела на Норин. Нет, обливать эту свиноматку горячим кофе я не стану. Настоящей одесситке не к лицу проделывать дважды один и тот же трюк. Я справлялась с такими хабалками, как Оля, Вита и Вера, – Норин с ними и близко не стояла. Так с какой радости я позволяю ей капать мне на мозги? Тоже мне, ласковая невестушка выискалась, да за такие ласки хамуру чистят!

Я приложила руку к груди и, извинившись, вышла из-за стола. Тикай от стен, чтоб не приперли, как говорят в Одессе. А заканчивается поговорка так: но если уж загнали в угол, поставь себя за главного. Я принялась мерять шагами крыльцо. Спрашивается вопрос: что со мной не так? Через почему я одна в Америке кругом несчастливая? Промокнула глаза салфеткой. Это от вина меня так развезло. Не считается, что я зараз оставила позади всю свою жизнь и бабулю, чтобы приехать сюда. Все мои жертвы не считаются. За главного здесь всегда будет Тристан, потому что в расчет берутся только деньги, которые у него, а не у меня. Здесь все его: его дом, его мебель, его машина, его друзья, его семья. У нас нет ничего «нашего». Дупель пусто. У меня нет ничего моего.

– У тебя есть я, – раздался за спиной тихий голос.

Неужели я думала вслух? По-английски?

– У тебя есть я, – повторил он.

Никого у меня нет. Никого и ничего.

Муж меня обнял.

– Хочешь, расскажу секрет? Тебе сразу полегчает. Заценила моего брата Хэла, великого проповедника? Того самого, кто десять минут кряду благословлял нашу индейку? На самом деле он атеист.

Кино!

– А Норин знает?

Тристан покачал головой.

– Если бы узнала, умерла бы на месте. Весь смысл ее жизни в том, что она жена священника. – Он хихикнул и добавил: – Порой так и подмывает открыть ей глаза.

И в ту секунду я ощутила, что мы с ним заодно, словно настоящие муж и жена, настоящая семья. Я цеплялась за такие моменты, понимая, что долго они не продлятся, предчувствуя, что Тристан разрушит хрупкий фундамент, который мы построили.

                  * * * * *

Это случилось три дня спустя. Тристан отчего-то картинно дулся. Ну да, утром я съездила навестить Анну, а после обеда помогала Серенити в ее магазине. Но ему-то какая разница, что я была не дома? Его ведь тоже не было в это время. Я по-прежнему исправно кухарила и прибиралась, а после устраивала проветривание, чтобы запах чистящих средств не шибал Тристану в нос. И пищу стряпала, какая ему нравилась: безвкусную и без жира.

Мы сидели за столом, я кушала вегетарианский плов, а муж – приготовленную мной по его рецепту куриную грудку. Шел обмен привычными репликами, и вдруг его прорвало:

– Тебя никогда нет дома, когда я звоню. Зачем я женился? Чтобы посадить себе на шею вертихвостку? И еще одно. Мне до чертиков надоело слушать, что там у вас говорят или делают в Одессе. Теперь ты живешь здесь, в Америке, вбей это себе в голову. И меня зовут Тристан. Не Трис, не Три-иста-ан. Научись наконец правильно произносить мое имя. Научись говорить, как все нормальные люди. Господи, какая же ты глупая!

Щеки горели, словно прижженные утюгом. Я прикрыла их ладонями, чтобы не выдать, что ему удалось-таки задеть меня за живое. Неужели я и вправду глупая? Внутренний голос услужливо ответил: «Ага, раз уехала из Одессы».

Никто и никогда не критиковал мой английский: ни начальство в транспортной компании, ни учителя. Черт, та же Джейн убеждала, что я разговариваю лучше многих носителей языка! При этой мысли мне чуток полегчало.

Неужели мой английский действительно плох? Таки да, мое произношение заметно отличалось от выговора Тристана и других жителей Эмерсона. Естественно, я не пыталась их поправлять – бабуля наставляла, что по-настоящему культурные люди стараются раскрепостить собеседников, а не ловить их на невежестве, – но Тристан, на минуточку, постоянно путал глаголы с предлогами, в своих письмах наляпывал массу орфографических ошибок и вдобавок не имел понятия о третьем столбце в таблице неправильных глаголов. А еще в Эмерсоне напрочь игнорировали наречия. То тут, то там в глаза бросалось: «Езди в безопасности!» или «У меня все крутое». Местоимения тоже жевали до неузнаваемости, что меня порядком бесило, как «евойный» в русском. Нет, не только я допускала ошибки. Да как он посмел наезжать на мой английский! Пусть бы прохаживался по поводу моей стряпни или манеры одеваться, но английский – это святое. Это все, что я для себя наработала упорным многолетним трудом. Другие девочки играли в куклы, а я – в слова. Другие девочки собирали цацки-пецки, а я – неправильные глаголы. Я запиливала кассеты с песнями на английском, заучивая куплеты. Заводила знакомства с американскими миссионерами и высиживала их нудные лекции, лишь бы послушать носителей языка. Я даже штудировала Библию и религиозные журналы, чтобы расширить лексикон.

А сейчас я не знала, что сказать. Вернее, слов-то на языке крутилось предостаточно, но чтобы не подымать хипеш, я их проглотила вместе с обидой.

С тех самых пор, как Джейн умоляла меня погодить со свадьбой, я ей ни разу не звонила, но после этого ужина заперлась в ванной с телефонной трубкой и набрала номер подруги, имевшей диплом учителя. Коротенько обрисовала ситуацию, и вот что она ответила:

– Ну и придурок. У тебя прекрасный английский. Но мы можем проделать одно упражнение, чтобы подкорректировать твое произношение. Сосредоточься на звуке «и» и повторяй за мной: кретин, дебил, тиран, Тристан.

Под ее руководством я повторяла эти четыре слова снова и снова, быстрее и быстрее. Оттерендевшись мы хором посмеялись, и на душе полегчало.

Потом Джейн спросила:

– Тебя разве не задевает, что по-настоящему тебя зовут Дарья, а он называет тебя Дорой?

                  * * * * *

Моя дорогая внучка, любимая заинька,

Шлю тебе привет из Жемчужины Черного моря!

Получила наконец твою цидульку, а до того все переживала, потому что давно уже никакой весточки от тебя не приходило. Эта шла целых три недели. Ты, конечно, в том не виновата, но если не слишком загружена работой, может, постараешься писать почаще? Не звони! Это слишком дорого. Подумать страшно, сколько валюты берут с тебя за звонки. Сохраняй деньги для своей семьи и помни – копейка рубль бережет.

Когда ты уехала, ко мне начал захаживать сосед по старой квартире, Борис Михайлович. Говорит, что волнуется, как я тут одна пробиваюсь. Таскает мне разные тяжести – по десять кило лука и картошки с базара и много чего еще, поэтому я для него стряпаю. Представляешь, он дарит мне цветы. Я не хочу их принимать – дорого да и глупо! – но он настаивает, говорит, что ездит на базар всего два раза в неделю, а кушает у меня почти каждый день.

Я люблю тебя, дорогая моя девочка. Думаю о тебе без перерыву и горжусь, что ты смогла снять наше семейное проклятие и теперь в полное свое удовольствие живешь в шикарном доме с приличным мужчиной. Скоро у вас ребеночек народится, и это будет настоящее счастье.

Крепко обнимаю и целую,

Твоя бабуля.

В Одессе мне снились чудесные сны, но, открыв глаза, я их мигом забывала, хотя всегда хотела удержать эти приятные моменты подольше, как послевкусие от шоколада во рту. Увы и ах. Крайне редко хоть что-то запоминалось. Может, потому что я, целиком и полностью отдавшись учебе, а потом – работе, спала без задних ног как убитая. А может, потому что мои дневные мечты по части фантастичности далеко обгоняли любые сны.

Но теперь, когда я долго тынялась без дела, даже слишком долго, сны оставались со мной и после пробуждения. В них я снова работала в транспортной компании. Без зубов – губы загибались на голые десны. Дэвид выходил из своего кабинета с моим зубным протезом и говорил: «У меня навсегда остался кусочек тебя».

В этом месте я обычно открывала глаза и обнаруживала, что зажимаю рот рукой.

Напрашивается мысль, что те дни, когда стоматолог уже выдрал мне все зубы и только изготавливал протез, были для меня самыми погаными. Так нет же ж. Хотя я, конечно, за себя такую стеснялась, но имела в виду, что скоро буду выглядеть на пять баллов. Я считала, что мне сказочно свезло – Дэвид взял и подарил мне идеальную улыбку. От когда родилась ни от кого не получала столь ценного подарка. Мучаясь неудобствами, я знала, что в конце испытания меня ждет радость. Я видела спереди огни порта. Несложно перетерпеть четверть со строгим учителем или свидание со скучным кавалером. Это как плавание. Главное – выдерживать правильный курс, и в один прекрасный момент бурное море останется позади и покажется причал. Если знаешь, что земля близко, то справишься с любыми трудностями. Но моя жизнь с Тристаном не походила на плавание – я нигде не видела ни огней, ни берега и едва удерживала голову над водой.

С течением времени даже сны затопила отстойная реальность. В них больше не появлялся Дэвид. Его место занял Тристан. Он бакланил, что я глупая, не умею съедобно готовить, не умею правильно говорить. Что он меня не понимает, и вообще никто не понимает. В этих снах я постоянно прикрывала рот ладонью. В этих снах я была беззубой и безъязыкой. И дико себя стыдилась. Просыпалась я в холодном поту с рукой у рта и пересохшим горлом. Смотрела на Тристана и шептала: «Господи, помоги».

Глава 19

Дорогая бабуля,

В нашем большом городе с каждым днем все лучше. Прости, что я несколько недель тебе не писала. Наше конструкторское бюро проучаствовало в крупном тендере и, лафа таки случается, получило контракт! Босс обратно меня повысил, а в корпоративной газете тиснули про меня заметочку в разделе «Перспективные сотрудники».

Тристан удивительно культурный. Я счастливейшая из жен. Вечерами мы сидим в гостиной и он читает мне «Анну Каренину». У него низкий бархатистый голос, и мне дико  интересно слушать Толстого на английском.

Мы никуда не ходим. Конечно, поначалу это меня смуряло – ты же знаешь, как я люблю филармонию. Помнишь концерт на восьмое марта в прошлом году, когда играл наш Хобарт с оркестром? Звучал ли когда-нибудь Чайковский в более великолепном исполнении?

Но Тристан прав: нам нужно экономить. Деньги ведь на огороде не растут. Он сказал, что ребенок обойдется как минимум в десять тысяч долларов, можешь себе представить? В голову не укладывается, что такая кроха вдруг так дорого стоит.

Вчера мы прикупили колыбельку и мягонькое постельное белье. Подумать только, сама-то я в первые месяцы своей жизни без проблем спала в ящике комода! Мы пока не стали брать одеяльце. Надеюсь, что ты свяжешь его и привезешь, когда приедешь нас навестить. Мы с Тристаном всем сердцем хотим, чтобы ты приехала. Я хочу, чтобы ты приехала и помогла мне с малышом. Я хочу, чтобы ты приехала. Точка.

С любовью,

Твоя Даша.

Эмерсон украсили к Рождеству сразу после Дня Благодарения. Сверкающие гирлянды вдребезги раскоцывали темноту. Мне нравилось смотреть на оленей, санки и надувных снеговиков, оккупировавших соседские газоны. Тристан нарядил натуральную елку, и весь дом пропах хвоей. На сей раз я не сглупила и ничем не выдала свой восторг. Мне оно не надо, чтобы надо мной обратно насмехались. Я делала такое лицо, будто вся эта красота ничего нового для меня не представляет. Но по правде, это празднование Рождества стало для меня первым от когда родилась. В Одессе во времена СССР и даже после мы отмечали не Рождество, а Новый Год, когда Дед Мороз приносил нам конфеты и мандарины.

Рождественским утром настало время открывать подарки. Я презентовала Тристану три рубашки на пуговицах и синий шелковый галстук, а он мне – еще одни джинсы, пару футболок и походные ботинки. Хотя шмутки не подходили мне по стилю, я была благодарна. Вот еще одно последствие извращенного эксперимента над людьми под названием СССР: мы, хлебнувшие лиха в той стране, всегда испытывали благодарность за каждую крошку еды, за любую вещь, за каплю воды из крана, за лампочку Ильича, освещавшую наши темные дни. Всякий раз, разжигая камин в доме Тристана, я шепотом говорила: «Спасибо». Мы с бабулей слишком много зим пережили без отопления. Когда еды, одежды и возможностей почти не имеешь, учишься ценить каждую малость. Я постоянно себе влечивала: пусть Тристан не приходится мне родственной душой, пусть он меня толком не понимает, но здешняя жизнь всяко лучше, чем дома.

Я надеялась, что на следующий год мы будем встречать Рождество уже втроем. Праздники существуют для детей. Все дни прежде всего для детей. Для семьи. Я решила для полного счастья позвонить бабуле. Всякий раз, набирая ее номер, я молилась, чтобы на линии не было помех и мы смогли нормально пообщаться. В Америке, когда берут трубку, то говорят: «Алло». В Одессе же мы обычно говорим: «Слушаю». Но бабуля каждый мой звонок встречала вопросом: «Даша?»

– Да, это я, бабуль.

– Как поживает моя умненькая американочка?

– Ах, бабуля…

– Что такое, заинька?

– Да ничего… Просто рада слышать твой голос. Очень по тебе соскучилась.

– И я соскучилась, мое солнышко.

Я боялась, что расплачусь, если скажу хоть слово еще, поэтому закусила губу и захлопала ресницами, пытаясь сдержать слезы.

– Ну-ка, как сделать «жигули» в два раза дороже? – спросила бабуля, зная, что анекдоты завсегда поднимали мне настроение.

– И как же?

– Залить полный бак бензина.

Я рассмеялась.

– Это мне рассказал Борис Михайлович. Он такой смешняк, то и дело меня расхохатывает.

– Борис Михайлович? – По крайней мере, она не зовет его просто по имени, Борисом. Значит, в их отношениях пока сохраняется какая-никакая формальная дистанция.

– Он ко мне время от времени заходит. Вот вчера принес рыбу, которую сам поймал и сготовил. Ты же знаешь, как  мне не нравится чистить рыбу.

И тут я услышала на заднем плане невнятное мужское ворчание.

– Он и сейчас у тебя?

Кино! Сдается мне, у бабули завелся ухажер.

                  * * * * *

В «Уолмарте», пока Тристан присматривал шины, я купила белый детский комбинезончик и вязаные пинетки. Прикрыла их прокладками, чтобы муж не увидел. Добравшись до дому, почувствовала себя адиёткой и спрятала пакет под кровать. Но когда Тристан уходил на работу, я доставала тот комбинезончик и поглаживала мягкую хлопковую ткань.

Мама дорогая, через почему же я никак не могу забеременеть, когда так шибко этого хочу? Слава богу, хоть Тристан на меня не злился, а с ухмылкой подбадривал: «Ну, думаю, нужно просто продолжать попытки». Ага, терпенье и труд таки все перетрут. Я попросила его свозить меня в гости к Джерри и Оксане – она же дома работала врачом, так пусть меня посмотрит, – но он отмахнулся: «Сладенькая, не нуди. Вернувшись с работы, я хочу лишь помыться и расслабиться в кресле, а не ездить туда-сюда».

Он любил три вещи на свете:

Компьютерные игры, кресло-качалку

И национальные парки Америки.

Не любил дорогих нарядов,

Не любил вечной картошки

И женской неблагодарности.

…А я была его женой.

                  * * * * *

После Нового Года Джейн собиралась прилететь на выходные в Сан-Франциско и предложила мне составить ей там компанию. Я сразу сказала, что Тристан не захочет.

– Кому какое дело, что он себе хочет? – возмутилась Джейн. – Приезжай на автобусе. Если нужны деньги, я тебе отправлю.

                  * * * * *

– Я не поеду, – нахмурился Тристан.

– Ладно, тогда я поеду одна. – Можно купить билет на автобус из тех денег, что Дэвид подарил мне на прощание. Мне ужасно захотелось съездить в город самой по себе.

– И как ты туда доберешься? – ухмыльнулся Тристан. – Ты еще недостаточно опытный водитель, чтобы ездить по городу, да и денег на дорогу у тебя нет.

– Доберусь автостопом, – парировала я, снова чувствуя себя собой – дерзкой и немного безбашенной. Чистый кайф!

Он всю неделю дулся, с силой захлопывая дверцы буфета, вздыхая и бросая на меня злобные взгляды за ужином.

Fight-fought-fought.

Я задерживала дыхание и ходила по дому на цыпочках, стараясь скрыть свою радость от предвкушения поездки. К несчастью, уже на пороге муж таки решил составить мне компанию и выхватил из моей руки ключи от тачки. Мне не терпелось увидеть Джейн, но напряженность между мной и Тристаном в «моей» машине здорово угнетала.

– Твои друзья для тебя важнее меня, – стонал он. – Мои желания для тебя вообще ничего не значат.

«Кретин, дебил, тиран, Тристан», – про себя повторяла я, сосредотачиваясь на правильном произношении звука «и».

Когда мы наконец припарковались перед викторианским особняком, Тенс и Джейн вышли нам навстречу. На Джейн был дорогой бежевый брючный костюм, а на Тенсе – привычный синий свитер. Я заметила шикарное кольцо с изумрудом на ее пальце. Подарок Тенса? Он обнимал Джейн, она к нему прижималась. Отчего-то рядом с ней он выглядел моложе. Сдается мне, он про это знал. Тенс поприветствовал нас – меня поцелуем в щеку, Тристана рукопожатием – и извиняющимся тоном сообщил, что у него очень много гостей, и поэтому он забронировал для нас номер в отеле по соседству. Тристан поджал губы – жаба ела тратиться на ночлег. Я прошептала, что это станет для нас вторым медовым месяцем. Он проворчал, что медовый месяц не стоил ему по сто баксов за ночь.

Надувшийся Тристан повез наш багаж в отель. Я была рада передышке, рада вернуться в Сан-Франциско: шум проезжающих машин, толпы гуляющих людей и со всех сторон интересные возможности, шикарные возможности большого города. В дом Тенса действительно набилось полно народу. Гости кушали на кухне, бакланили в коридоре, танцевали в гостиной. По ходу вечера прибывали все новые и новые кадры. Доктора, адвокаты, богатые наследницы, писатели, гомики, чьи-то матери, пьяные водилы, жулики, актеры, беженцы – на вечеринках Тенса находилось место для всех и каждого. Мы с Джейн стояли у дверей и наблюдали за потоком гостей в вечерних нарядах. Она указала на группку чуть дальше по коридору и пояснила:

– Джоно притащил кокаин, вот почему такая толпа перед кабинетом. Он там торгует. А еще принимает ставки на своего рода подпольный тотализатор. Интересные люди. – Она кивнула на брокершу Миа, соседа Марко, который имел представительство автомобилей марки «ягуар», и топ-модель Дестини. – Но у них слишком много времени и денег. Месяц назад они поспорили, кого первым остановит полиция, а потом гоняли по всему городу на предельной скорости. Не удивлюсь, если сейчас ставят на то, когда мы с Тенсом окончательно разбежимся.

– Тебя это волнует? – спросила я.

– Такая постановка вопроса? Не-а. Я и сама знаю, что скоро это закончится, пусть и помимо моего желания. Приезжать сюда на выходные просто чудесно, полная смена обстановки после Монтаны. Тенс отличный парень. Но мы с ним оба понимаем, что у нас нет будущего. Одному богу известно, догадываются ли об этом спорщики. Но пока мы неплохо ладим.

Она взяла два бокала шампанского с подноса курсирующего среди гостей официанта. Мы чокнулись и хором сказали глупый одесский тост:

– За лучших людей в мире – за нас! – и рассмеялись.

Через ее откровенность мне стало легче. Я попыталась извиниться за то, что все это время с ней толком не разговаривала.

– Брось, – отмахнулась подруга. – Я же понимаю. Не надо было мне раскрывать свой большой рот и просить тебя не выходить замуж. Ты имеешь право делать то, что считаешь нужным…

Я залпом проглотила шампанское, взяла Джейн под руку и положила голову на ее плечо. Она погладила меня и пробормотала по-русски:

– Ты умница, ты справишься, все будет хорошо. Я в тебя верю.

Ее слова придали мне сил, уверенности, даже счастья. Я радовалась тому, что нахожусь здесь, рядом с любимой подругой, в большом заграничном городе. Радовалась, что слушаю музыку и заряжаюсь от нее энергией. Мы хлопнули еще по бокалу, а потом еще по одному. Голова пошла кругом, мысли перемешались. Джейн увидела, что я малость поплыла, и отвела меня на мягкий диван в гостиной. Там Зора играла на скрипке, а Гамбино на гитаре. Точь-в-точь как дома, когда мы собирались у Саши, потому что у него имелось пианино, и пели, смеялись, танцевали. Зора завела американскую народную песню. Все было так распрекрасно, что я почти забыла о возвращении Тристана, который сидел, надувшись, бок о бок со мной.

– Я не доверяю Джоно, – прошептала Джейн, когда к кабинету прошла еще одна группа людей. Она указала на его красную шелковую рубашку. – Посмотри-ка, вырядился, как певец из Лас-Вегаса. Кем он себя возомнил? Сэмми Дэвисом-младшим?

Без понятия, кто это.

– Не знаю, почему он продолжает таскать сюда эту дрянь, – продолжила Джейн.

– Тристан, пива? – спросил подошедший Тенс.

– Что? Ничего не слышу из-за этой какофонии.

– Пива? – громче повторил Тенс. – Давай покажу, где здесь что.

И приподнял брови, словно говоря: «Видите, я с вами по-хорошему, даже увожу Тристана, чтобы дать вам вволю поболтать».

Когда они отчалили, я повернулась к Джейн.

– Расскажи мне про свое кольцо. Такое красивое. – Суперская вещь, лучше не бывает. Изумруд обрамляли золотые лепестки. Какая жалость, что золотых дел мастера, как и кузнецы, в наше время повывелись. Я посмотрела на свое скромное обручальное колечко. Нынешние ювелиры просто вставляют камень в золотой ободок. Для этого не нужно ни выдумки, ни таланта.

– Тенс подарил на Рождество. Сказал, что оно принадлежало его матери.

– Ты вроде как не особо в это веришь.

– Ему пятьдесят пять, и он никогда не был женат. Уже десяток раз мог отдать материно кольцо кому угодно. Штука в том, – она кивнула на улыбающегося молодого человека со слишком блестящими глазами, – что Джоно перепродает фамильные ценности. То есть, когда кто-то умирает, он скупает старомодную ювелирку по дешевке, а потом сбывает за хорошую цену.

– Но Тенс же сказал…

– Да знаю я, что он сказал, как знаю и то, чем его лучший друг зарабатывает на жизнь.

– Тенс тебя любит.

– Что не значит, будто ему можно доверять, – покачала головой Джейн. – Все, кто здесь присутствуют, – лжецы. Это единственное, что между ними общего.

– Ты оставишь кольцо у себя? – Я вернула ей драгоценность.

– Спрашиваешь!

Я одобрительно кивнула. В каком-то смысле Джейн сделалась настоящей одесситкой. Я приложила руку к груди. Интересно, смогла бы я разлучиться со своим кольцом? Интересно, сколько Джонотан за него отвалит? И что мне с этими деньгами делать?

                  * * * * *

Словно чтобы компенсировать свой нудеж по поводу отеля, Тристан спросил, не хотим ли мы с Джейн посмотреть «Призрака оперы». Я с восторгом согласилась пойти наконец в театр и жутко возгордилась Тристаном за его заботу. Джейн пока не видела его в лучшем свете. Для друзей Тенса мой муж был пустым местом. Но вот он показал, что умеет проявлять ко мне внимание. Для меня было важно, чтобы они с Джейн поладили, чтобы она убедилась, как насчет него ошибалась. Билетер проводил нас до наших мест… на заднем ряду. Я пробурчала, что оттуда ничего не видно. Тристан прямо перед Джейн возразил, что билеты обошлись ему в семьдесят долларов штука. Мне захотелось умереть на месте. Земля, пожалуйста, разверзнись и поглоти меня. Наедине и среди чужих я могла, не моргнув глазом, снести от него десятки унизительных комментариев и наездов на мое достоинство. Но в присутствии Джейн его мелочность меня просто убивала. Подруга сжала мою ладонь и прошептала: «Все будет хорошо».

– Спасибо, что пригласил меня. Так мило с твоей стороны, – Джейн улыбнулась Тристану.

– Когда я тебя приглашал, то еще не знал, что билеты такие дорогие.

Я прям ахнула. Ушам не верю! Ни один мужчина в Одессе не повел бы себя настолько по-жмотски. Что он за человек – сначала приглашает девушку на спектакль, а потом намекает ей вернуть деньги за билет? Джейн вытащила из сумочки несколько купюр. Тристан посмотрел на них, потом на меня. Я бросила на него такой яростный взгляд, что он не посмел взять эти деньги. Джейн сплелась со мной пальцами, пытаясь успокоить, но я сгорала от стыда. В Эмерсоне я не раз поступалась своей гордостью, не подавая вида, но при Джейн унижение встало костью в горле.

Мне претило смотреть на Тристана, и я от него отвернулась. Джейн снова сжала мою руку и повторила: «Все будет хорошо». Я расслышала в ее голосе жалостливые нотки и едва не разревелась. Наклонила голову, чтобы подруга не увидела моих слез. Хотелось выбежать из зала, но Тристан сидел на пути.

– Казните меня, – прошептала я, желая, чтобы кто-нибудь по-хорошему отрубил мне голову.

– Что? – переспросил Тристан.

– Пустите меня выйти, – исправилась я.

– Но сейчас уже начнется представление!

– Занавес все равно поднимется, здесь я или нет.

Я бродила по коридорам, пока они совсем не опустели. Пока слезы меня не ослепили. Я знала, что должна быть благодарна. Я же в театре, не так ли? Мне повезло. Обратно повезло. Слезы текли по щекам, я шумно захлюпала носом, надеясь вместе с соплями высморкать наружу и размягчившиеся извилины. Путь преградил пожилой джентльмен, который спросил, что стряслось.

– Из лучшей ложи я переместилась на последний ряд, – всхлипывая, ответила я.

Он протянул мне платок.

– Ну, эту проблему мне под силу решить. Присоединяйтесь к нам с супругой.

Мы вошли в ложу. Мало-помалу увлекшись происходящим на сцене, я забыла обо всем остальном. Когда в антракте зажегся свет, добрый джентльмен спросил, где я работаю. Первый вопрос, который всегда задают в Америке. Стыдясь признаться, что тыняюсь без дела, я ответила:

– Раньше работала в «Аргонавте», транспортной компании.

– Здесь в Сан-Франциско?

– Даже не думала, что здесь тоже есть их филиал…

– Наш сын там работает, – кивнула пожилая женщина. – А кто вы по специальности?

– Инженер.

– Умница. – Старик протянул мне визитку. – Я написал на обороте номер телефона нашего сына. Позвоните ему.

Вот так нечаянно я и получила в руки кончик новой путеводной нити. Засунула драгоценную визитку в кошелек, пока занавес поднимался, давая старт новому действию в пьесе моей жизни. Может, Тристану тоже удастся подыскать работу в Сан-Франциско. Или у меня получится на буднях жить здесь на съемной квартире, а на выходные возвращаться в Эмерсон.

Когда спектакль закончился, я сердечно поблагодарила пожилую пару. Чтоб вы знали, американцы потрясающе добрые, открытые и готовые помочь. Боже ж мой же ж, я не могла поверить в свою удачу, ожидая Джейн и Тристана у входа. Не терпелось выложить им мои новости. Завидев меня, Тристан, как взбесившийся бык, бросился мне навстречу и схватил за руки.

– Где ты была? – он с силой меня встряхнул. – Я два часа бегал по коридорам! Никогда в жизни так не боялся!

– Я ему говорила, что не надо переживать… – вклинилась Джейн. – Что ты способна сама о себе позаботиться…

– Что с тобой? – Он снова меня встряхнул, да так сильно, что зубы клацнули. – Я устроил тебе приятный вечер и даже пригласил твою подругу, и вот как ты мне отплатила?

– Конечно, я тебе благодарна, – попыталась я его успокоить. – Большое спасибо.

– Ты знаешь, сколько я заплатил за билеты. Выброшенные деньги! Где тебя носило?

Деньги. Всегда только деньги. Я решила попридержать свои радостные новости. А потом подумала: «По-твоему, Даша, он за тебя обрадуется? Щаз, разбежалась. Он никогда не позволит тебе работать в Сан-Франциско». А если я его оставлю, как быть дальше? У меня нет грин-карты, и я целиком и полностью на его содержании. Целиком и полностью в ловушке. Счастье, которое переполняло меня совсем недавно, испарилось, словно никогда не существовало, как сон, как утренний туман.

                  * * * * *

Джейн решила поехать с нами до Эмерсона. Мы с ней засели на заднем сидении, не обращая внимания на Тристана, который все ворчал, что его, бедняжку, одного усадили рулить.

Drive-drove-driven.

– В Америке муж и жена должны сидеть рядом.

– А в Одессе мужчины не упустят случая сделать женщинам приятное. – Таки да, одесситы имеют уважение к женской гордости. А я-то всю дорогу принимала это как должное…

– Не так уж и часто они делают женщинам приятное, раз тебе пришлось уехать из Одессы, чтобы подцепить приличного парня вроде меня, – усмехнулся он.

Я фыркнула и оставила его слова без ответа, поскольку Джейн, похоже, чувствовала себя не в своей тарелке.

В присутствии других людей даже на своей территории Тристан вел себя не так, как обычно. Он распинался перед Джейн, как познакомил меня с джинсами и футболками, словно я до него понятия не имела о моде и стиле. Он превозносил свое умение кулинарить на скорую руку, попутно высмеивая мой способ готовки борща, мол, только дура станет отваривать сырую свеклу, когда могла бы сразу купить консервированную. «Мы в Америке, – выступал он, – здесь нет смысла делать лишнюю работу». Но мне нравилось готовить для Джейн. Нравилось баловать дорогую гостью. Под ее взглядом я впервые заметила, что мой муж не смеется, а ржет как осел.

– Конечно, она все делает по-своему, – втолковывала ему Джейн, – но это не неправильно, а просто по-другому. Мир был бы скучен, будь мы все одинаковыми.

Когда мне хотелось пройтись, он решал, что проще проехаться. Когда я готовила кофе – отмеряла зерна, молола их, споласкивала кипятком чашки, чтобы напиток дольше оставался горячим, – он открывал банку пива и заявлял, что так быстрее. Он все подряд стремился делать практичнее, быстрее, проще, дешевле – главное, дешевле.

Вот почему я обратно влюбилась в Джейн. Иной раз, когда я что-то говорила или делала – сейчас уже не вспомню, что именно, – Тристан заговорщически улыбался Джейн, словно шепча: «Она всего лишь тупая иностранка, чего от нее ждать?»

Джейн никогда не улыбалась ему в ответ.

Когда я только приехала в Эмерсон, мы с бабулей осмеливались говорить лишь по несколько минут, хотя Тристан наши переговоры в открытую не ограничивал. Из-за дороговизны международных звонков я набирала родной номер всего-то разик в неделю, просто чтобы доложиться, что со мной все хорошо. Я радовалась без задних ног, что таки оказалась в Америке, и не шибко скучала по бабуле и по Одессе. И только со временем я начала осознавать, что от когда родилась воспринимала бабулю как нечто само собой разумеющееся. Каждую неделю мы с ней еще чуточку удлиняли разговор, и с каждой неделей мне становилось все труднее и труднее вешать трубку.

Часто после звонка по моим щекам текли слезы – горький коктейль из любви, тоски и отчаяния. Совесть грызла меня все свирепее за то, что я бросила ее одну. Она же сделала для меня все, что могла, и даже еще больше, а когда пришла моя очередь ей помогать, я ее попросту бросила. Ужасная правда состояла в том, что я недооценивала бабулю и всю ее обо мне заботу, пока не слиняла из Одессы. Она была крючком, на который я вешала пиджак, приходя с работы.

После маминой смерти наша жизнь вращалась вокруг меня любимой. Чем я занималась в школе. Кто на неделе отметился в моих лучших подругах. Что мне дальше изучать. Чего я хочу на ужин. Я, я, я. А про нее я всю дорогу ничего не знала и даже не задумывалась. Только оказавшись в Америке, я начала задаваться вопросами. Не имея возможности увидеть бабулю, я захотела разузнать о ней всю подноготную.

Чтобы получить ответы, нужно поспрошать. Нелегкая задача. Телефонные линии на Украине настолько плохи, что порой я едва ее слышала. Иногда из-за совмещенных проводов в Одессе на бабулин голос накладывался хипеж посторонних людей.

– Пожалуйста, повесьте трубку, я пытаюсь поговорить с бабушкой, – попросила я в одном таком случае.

– Сама и вешай, – огрызнулась какая-то женщина.

– Пожалуйста, я звоню издалека, из Америки.

– Ойц, прямо из Аме-е-ерики, – издевательски прогнусила та. – Раз такая счастливая, тогда сама и перезванивай. Я вот намертво застряла в этой дыре. – Они с подружкой хором рассмеялись и продолжили громко терендеть.

Дурака передуривай, как говорят в Одессе. Я орала песни, пока эти коровы не отключились.

Тристан жестом попросил меня положить трубку.

– Что с тобой такое? Заканчивай концерт!

Я отвернулась от него.

– Бабуль, расскажи что-нибудь интересное.

– Заходил твой мистер Хэрмон.

– Что? – опешила я. – И ты молчала?

– Принес мне манго.

– Манго? Что он вообще у тебя забыл?

– Да он не первый раз заходит. Говорит, что ему в охотку время от времени меня навещать. Сидел тут за столом, чистил свои фрукты. Вкуснее я никогда ничего не кушала.

У меня аж слезы на глаза навернулись. Не из-за доброты Дэвида, а потому что кто-то там уделял бабуле внимание и приносил ей вкусности. Этим человеком должна была быть я. Это я должна была приносить домой манго.

– Что он сказал? – спросила я.

– Он уже довольно неплохо говорит по-русски.

– Бабуля, – вздохнула я.

– Просто спросил, нужно ли мне… – Помехи.

– Что?

– Спросил, где ты… – Помехи.

– Что?

– Хотел узнать то же, что и всегда – твой киевский номер.

Конечно же, бабуля никогда меня не выдаст, но мне льстило, что Дэвид не уставал ее пытать.

Она снова заговорила, но помехи не позволяли разобрать ни слова.

– Что ты сказала?

– Говорю, со дня твоего отъезда я ни разу не получила счета за телефон, странно, да?

– Бабуль, тебя почти не слышно. Все нормально?

Казалось, с каждой неделей она звучит все тише и тише.

– Не волнуйся обо мне, заинька, – громко и четко ответила бабуля, но по напрягу в голосе я догадалась, что она страшно устала.

Для помыва мы нагревали ведро воды на плите, потом относили в ванную и выливали. Бабуле теперь, наверное, не под силу тягать то ведро. А еще покупки. Бабуля уже не могла сама таскать мешки с луком и картошкой. Хорошо, что для грузовых работ у нее появился Борис Михайлович, но мне-то хотелось самой ей помогать. Ойц, чтобы да, так нет, не стоило мне от нее уезжать. Какой же я всю дорогу была эгоисткой. Бабуля старенькая и нуждается во мне. И я нуждалась в ней больше, чем в ком бы то ни было на целом свете. 

Глава 20

Дорогая моя бабуля,

Привет тебе из Золотого Штата!

Сегодня День Святого Валентина – День влюбленных в Америке. Тристан купил мне большую коробку конфет в форме сердца, отвел в дорогущий ресторан и предложил заказать все, что хочется.

После ужина мы сходили на концерт. Его ученики лабают в небольшом оркестрике, причем вполне себе неплохо, учитывая, что учились играть года два от силы.

Мой английский с каждым днем становится все лучше. К слову сказать, школьный английский имеет мало общего с тем, как здесь говорят живые люди. Я строчу за ними, как сумасшедшая, скапливая в блокнот сленговые словечки и памятки о произношении.

Конечно, это нелегко, зато полезно. Счастье ведь не за просто так стучится в дверь. Сперва за ним нужно погоняться, словить его за хвост, а оно ужас какое верткое.

Я крепко скучаю по тебе, скучаю по дому. Скучаю даже по стенке в нашей с тобой квартире и мечтаю упереться в нее лбом и ладонями. Все будет хорошо. Не волнуйся, со мной здесь все будет хорошо. Но, пожалуйста, подумай, разве ты не хочешь тоже переехать в Калифорнию? У нас как раз имеется свободная комната. Разве ты по мне не соскучилась?

С любовью,

Твоя внучка Даша.

Полгода брака мы с Тристаном отметили в клинике, где нас заверили, что нельзя считать пару бесплодной, если она пытается зачать меньше года.

– Просто продолжайте пытаться, – вот что доктор прописал. – Если еще через шесть месяцев результатов по-прежнему не будет, тогда возвращайтесь. – Он рассказал нам об овуляции и о цервикальном канале и дал мне задание определить пиковое время созревания моей яйцеклетки.

Мы-то стругали ребеночка почти каждую ночь, а, оказалось, что для зачатия благоприятен чуть ли ни один день в месяц. Всего двадцать четыре часа. Век живи – век учись, я и не знала, как многого я не знала. Мы с бабулей никогда не разговаривали о постельных делах. Если она сворачивала на эту тему, я заливалась краской и замыкалась в себе. Хотя сомневаюсь, чтобы ей было что-то известно о цервикальном канале. Как и моим продвинутым одноклассницам. В школьные годы многие проживали с родителями в одной комнате. Девочки румяно расписывали возню и стоны по ночам, но эти истории звучали для меня столь же нереально, как сказки о Деде Морозе. В подростковом возрасте некоторые подружки вплотную интересовались сексом, но сильно нервничали, боясь словить нежданчика. До нас доносились слухи о чудесах на Западе. Там женщина, пописав на бумажную полоску, могла зараз узнать, беременна или нет, или, принимая специальные таблетки, могла вообще не беременеть. Нам, правда, рассказывали, что в тех противозачаточных таблетках содержатся мужские гормоны и, если их долго принимать, то борода отрастет. Но это все заграничная теория, а на практике сложности начинались с того, чтобы найти укромное место, где с удобствами перепихнуться: когда в одной квартире обитают три поколения, дома постоянно кто-то околачивается. Я лишилась девственности в подвале в позе «на стреме»: парень задирает девушке юбку и пользует ее сзади, а если кто-то нагрянет, можно притвориться, будто ничего не происходит. Ничего особенного. Ничего особо приятного. Тогдашняя прелюдия – нежные слова, цветы, опера – понравилась мне гораздо больше.

Но можно и потерпеть, чтобы завести ребенка. Девчушку, с которой получится разделить радости американской жизни. Доченьку, которая сумеет понять мои переживания. Я хотела кого-то – плоть от плоти своей, – чтобы не чувствовать себя такой одинокой, такой пустой изнутри. Кого-то, кто всегда будет меня любить. Бабуля, мама и я образовывали троицу, которую любит Бог. И теперь настало мое время создать новую троицу. Я хотела, чтобы у моей дочери было то, чего я сама отродясь не имела: папа.

Чтобы да, так нет, Тристан и близко не дотягивал до мужа моей мечты, но из него наверняка получится заботливый отец. Он крепко стоит на ногах, имеет дом, работу и будущее. Он никуда не денется, всегда будет рядом. Как и я, он нацелился заделать ребенка немедленно, прям на счет раз. Тихий внутренний голос подсказывал, что этот чмошник просто боится меня потерять, а малыш послужил бы цементом, способным намертво удержать нас вместе. Тристан не раз говорил, что не хотел бы становиться старым родителем, как его мама и папа. Подозреваю, он до сих пор таил на них камень за пазухой. Никогда о них не распространялся, только пару раз упомянул, что они с ним не были близки. А вот мы с мамой были самыми близкими людьми на свете. Девочки не разлей вода. Помню, как жалась у мамы на коленях в кухне – там было градусов на пять теплее, чем в остальной квартире, – и мы хором рассматривали западные модные журналы. О, как же ж она любила «Вог»! От нее вкусно пахло ванилью. Гуляя по тенистым одесским бульварам, она всегда держала меня за руку. Читала мне на ночь. Ее голос провожал меня в сон. Когда я доросла до желания заиметь сестренку, папа давно нас бросил, а мама заболела. Мы с бабулей заботились о ней до самой ее кончины. А потом бабуля стала для меня всем – бабушкой, мамой, старшей сестрой, лучшей подругой. Теперь же, оставшись одна на чужом берегу, я больше всего на свете хотела с кем-то разделить ее мудрость, смелость, жизнь. Хотела родить доченьку, которой смогу передать наши одесские истории.

Тристан никогда не слиняет от меня, в отличие от Влада. У его ребенка никогда не возникнет тех вопросов, которыми я упорно пытала маму.

В первую очередь мне было интересно, на кого я похожа. Пока я была маленькой, она отвечала: «На маленькую сказочную принцессу, которая спустилась на землю, чтобы порадовать нас с бабулей». Ответ мне нравился, но довольно скоро перестал удовлетворять. Став постарше, я рассматривала в зеркале изящные арки своих бровей и думала о маминых прямых и густых – брежневских. О ее гладких волосах, широких плечах, больших ладонях. Она была родной мне изнутри и полной противоположностью снаружи. Снова и снова я спрашивала: «На кого я похожа? На кого? На кого?» Я умоляла хоть о малюсеньком кецыке собственной истории. Ну почему мне нельзя этого знать? За что? На кого? На кого? «На себя, – отвечала мама. – Ты похожа на себя».

Точка. Конец дискуссии.

Я хотела, чтобы мой ребенок знал, в кого уродился.

                  * * * * *

Слова доктора меня успокоили. Я часто прикладывала ладонь к животу, влечивая себе: «Скоро». Доставала из-под кровати детский комбинезончик и не могла на него нарадоваться. Мы с Тристаном перенесли компьютер из кабинета в гостиную, чтобы освободить место для кроватки. Муж тогда взял меня за руку. У моей дочери будет хороший отец. Настоящая семья. Бог любит троицу. Мы продолжали пытаться.

Иногда я косила от ответственности, воображая, будто все это происходит с кем-то другим. Фокус таки работал. Не я отчаивалась. Не я разочаровывалась. Кто-то другой тянул лямку вместо меня.

Он скатывается с нее. Без ничего она бредет в ванную. Представляет, что если бы любила его, то накинула бы одну из его старых футболок из мягкого застиранного хлопка. Но она надевает сшитую бабушкой пижаму и возвращается в постель.

Он сонно обнимает ее и целует в висок. Она терпеливо ждет, пока он не обмякнет, а потом осторожно высвобождается и отползает на прохладный край постели.

«Нельзя иметь все», – думает она.

«Но одно-то можно», – отвечает ей голос.

Она смотрит на отрубившегося мужа.

«Он хорошо зарабатывает», – тянет свою песню бабушка.

«Он хороший добытчик», – вторит ей Молли.

Он тихо похрапывает. Если бы она любила его, это негромкое бульканье напоминало бы ей шепот волн.

Она не удовлетворена и хочет разрядки. Хочет капельки радости после дней и ночей в море тоски.

«Хочу, хочу», – думает она.

«Так давай, милая», – вновь шепчет голос. Мужской. Голос мужчины, о котором она мечтает. Проводит рукой по животу к лобку. Замирает.

«Да, да», – шепчет он.

«Да, да», – вздыхает она.

Ее спина выгибается, рука движется ниже, она закрывает глаза и дает себе то единственное, что в ее силах.

                  * * * * *

Прошел еще один бесплодный месяц. Тристану исполнилось сорок один – столько же, сколько было его папе, когда родился младший сын.

– Я буду старым отцом. Старпером. А все ты виновата.

– Не надо было так долго ждать, – парировала я. – Мог бы уже с десяток детей заиметь. Надо было создавать семью в двадцать четыре, как я.

– Я не хотел создавать семью с нелюбимой.

Как будто я хотела!

Я удержала эти слова при себе, но они рвались с языка.

Я упросила секретаря в клинике назначить нам еще один прием, хотя год еще не истек. Как обычно, на долю мужчин доставалось самое легкое. Обследование Тристана сводилось к одноразовому стаканчику и журналу «Плейбой». Концентрация сперматозоидов ниже средней, но «далека от катастрофической».

Доктор засунул в меня обтянутые перчаткой пальцы и долго щупал яичники. А ну как найдет там что-нибудь плохое?

После процедур мы с Тристаном сели напротив врача. Приговор: у меня якобы недостаточно жировых запасов и, возможно, мне следует поднабрать вес. Тристан тут же завел шарманку, что я выросла в голодной России и с детства немало настрадалась. Я закатила глаза.

– Ну, она уже довольно давно в Америке, и по-прежнему худая. Думаю, ее стройность обусловлена тем, что она питалась здоровой пищей, а не хроническим недоеданием.

Я с благодарностью посмотрела на умного человека.

 – Она вегетарианка, – выпалил Тристан.

– Таких мам много, – заверил его доктор. – Проблема не в этом.

В приемной муж выписал чек за обследование и консультацию. Мама дорогая, какие деньжищи! А мы даже часа там не пробыли. Увидев, как я потряслась, секретарь меня успокоила:

– Большую часть покроет страховка.

– Откуда у нее страховка? – вздохнул Тристан.

Поездка домой выдалась напряженной. Ужин прошел напряженно. Я всю дорогу напрягалась.

Bind-bound-bound.

Когда зазвонил телефон, я аж вздрогнула. Он редко оживал, а если такое случалось, на проводе обычно висел рекламный агент. Тристану, казалось, нравилось их отшивать.

– Что-что, новые окна? А дай-ка мне свой домашний телефон, чтобы я тебе вот так же позвонил и помешал ужинать. Ну? Ну? – выкрикивал он и бросал трубку. – Как я их, а?

– Они же просто делают свою работу.

– Если им поручено меня взбесить, то миссия выполнена.

Я пожимала плечами.

– Никто не любит холодные звонки, – стоял на своем Тристан.

Я скоренько побежала к телефону, чтобы избежать мужниных криков.

– Привет, красавица, – раздался в трубке голос Оксаны. – Хорошие новости. Я могу вернуться к медицине.

– В смысле?

– Начнем сначала. В России, когда Джерри сказал, что не хочет, чтобы я работала, я подумала, он собирается меня избаловать, и была всеми руками за. Не поверишь, чего я только себе ни воображала. Особняк с бассейном и парком. Долларовые купюры, вырастающие по ночам на кустах роз. Чудесный муж.

Мы хором расхохотались. Я вспомнила, как сочла Тристана богатым через подаренный мне компьютер. Я тоже себе воображала, что стану жить в викторианском особняке в завидном районе Сан-Франциско. Воображала себе полное семейное счастье. О да, по части фантазий я дока.

Оксана продолжила:

– Теперь-то я понимаю, что он просто не хотел, чтобы у меня завелись друзья, коллеги и собственные деньги. Я здесь живу, будто в изоляторе, и медленно схожу с ума от тоски, не зная к чему руки приложить в этом чужом доме. Так вот, два месяца назад я не выдержала и послала резюме в больницу.

– Молодец!

– Оказалось, не так все просто. Они захотели посмотреть мое приложение к диплому. Мама отправила копию в бюро переводов в Лос-Анджелесе. Я должна была оплатить услугу чеком или кредиткой, но у меня нет ни того, ни другого. Наличных Джерри мне тоже не дает, только на еду. Экономя по чуть-чуть, я насобирала на денежный перевод.

– Джерри такой жмот? – спросила я.

– Снега зимой не допросишься, – вздохнула она.

– Кто там? – крикнул Тристан.

– Оксана.

– Говорите по-английски!

– Твой такой же, как Джерри, – констатировала собеседница.

– Ну, не такой уж он плохой, – вяло возразила я.

– Теперь мне нужно сдать экзамен на английском. Поможешь?

– С удовольствием. Но, может, тебе лучше обратиться за помощью к носителю языка? – предложила я, боясь ее подвести, боясь, что Тристан прав и мой английский никуда не годится.

– Никто здесь так не робеет и не сомневается в себе, как русские и украинцы.

– Это точно, – согласилась я.

– Как вообще дела?

Я лишь вздохнула.

– Понимаю. Мой говорит, что меня в момент депортируют, если я его брошу. Думаешь, он и вправду сможет такое провернуть?

– Не знаю.

– Все записано на него: дом, машина, банковский счет. Я здесь словно привидение. Меня не существует. Американцы всегда твердят о своих правах. «Это мое право», – талдычат они. А как же мы? Какие у нас права?

– Без понятия.

– Я во всем завишу от Джерри. Он говорит, что в случае развода я останусь без гроша голой и босой.

– А ты думаешь о разводе?

– Раньше не думала. Но меня уже достало, что он мне не верит, ни в чем не верит. Он будто бы постоянно ждет, что я вот-вот взорвусь, как бомба. Ждет, чтобы сказать: «Я так и знал, что тебе нельзя доверять».

Тристан с яростью сверлил меня взглядом.

– Неприлично выходить из-за стола во время ужина!

Ойц, ну пипец. Теперь он учит меня хорошим манерам.

– Я приехала сюда за безопасностью, за стабильностью, – продолжала кипятиться Оксана. – Понимала, что вряд ли его полюблю, но рассчитывала, что мы будем жить дружно, на равных. Но он все держит в своих руках. Здесь я как будто на пороховой бочке сижу, еще хуже, чем дома. Что бы ты сделала на моем месте?

Я оглянулась на Тристана, который жадно поглощал рис.

– Честно говоря, я на таком же месте и есть.

                  * * * * *

Медсестра позвонила и сообщила, что обследование никаких отклонений не выявило. Посоветовала отслеживать пиковые дни овуляции и тогда поактивнее заниматься с мужем сексом. И это все? Все, чем могут нам помочь в пафосной клинике после тошнотных проверок за кучу валюты? Таки да, деньги на ветер. Начало теряться мое доверие к западной медицине. Она показала себя ничем не лучше статуэток богини плодородия, которые Дэвид держал в своей квартире, пока в его жизни не нарисовалась Ольга.

Я попросила Оксану меня обследовать. Она сказала, что если я ходила на консультацию к американскому врачу, то ей вряд ли удастся что-то добавить к его заключению, но предложила мне встретиться с ее подругой, тоже приезжей, которая раньше работала акушеркой. Сошлись на воскресенье. Тристан поворчал, но отвез меня к Джерри. Оксана и незнакомая женщина уже ждали нас на крыльце. Я враз почувствовала, что приехала не зря. Ворожея оказалась пухленькой и низкорослой с темными глазами и черными как вороново крыло волосами. Как ни странно, она напомнила мне маму, и на меня накатил прилив надежды. Может, вот эта и сумеет мне помочь.

Тристан было устремился за нами, но Джерри его окликнул:

– Не лезь в бабские дела. Иди сюда, посмотрим матч. – Он махнул на огромный телик.

На кухне Оксана обвела руками темные шкафчики и узорчатые обои.

– Я зову эту темницу «кухней бывшей жены». Хотела тут все обновить, сделать посветлее, но Джерри запретил. Сказал, что детям нужно чувствовать себя как дома. Но они все равно сюда не приезжают.

На ее глазах выступили слезы.

– Все будет хорошо, – закудахтала я, обнимая ее за ссутуленные плечи. Ворожея поставила чайник. За чаем она травила больничные байки, пока Оксану не отпустило.

Ворожея пощупала мой пульс, измерила температуру и задала те же вопросы, что и в клинике. Я стеснялась говорить об интимных вещах с врачом-американцем, но обсуждая их с женщиной на родном языке, расслабилась. Выслушав историю моей бесплодности, она перенесла интерес в нетоптанную область:

– Какие у вас отношения с мужем?

Я посмотрела на Оксану.

– Твоя жизнь вряд ли хуже моей, – подбодрила та.

– Сложные, – прошептала я, глядя в пол, стыдясь признать вслух свои пролеты. – Он следит, куда я хожу, кому я звоню. Поначалу у меня появились здесь друзья, но он их отвадил. Я думала, у него так получилось из-за неловкости, но теперь понимаю, что вполне намеренно, чтобы я ни с кем не общалась… При знакомстве представлялся учителем, а на самом деле он уборщик в школе. Я с самого начала не считала его миллионером, но и в голове не держала, что он гол как сокол. Его послушать, так я все делаю неправильно: одеваюсь, готовлю, говорю. Потому что не по-здешнему.

Ворожея понимающе кивнула:

– Стресс и нездоровая атмосфера в семье. Я дам тебе благовония, чтобы выкурить негативную энергию.

Боюсь, в моем случае никакого курева не хватит.

Она вытащила из сумки стетоскоп и попросила меня снять блузку.

Я посмотрела на Оксану:

– Можно запереть дверь?

– В этом доме даже туалеты не запираются.

– Кошмар!

– Он хочет следить за мной постоянно.

Ворожея приложила холодный кругляш к моей груди и попросила дышать.

– Что это? – спросила она, указывая на кольцо с бриллиантом.

– Все сложно, – прошептала я, глядя на Оксану.

Та вкратце изложила мою историю. Девушка знакомится с бандитом. Влюбляется в бандита. Бежит от бандита. Оставляет на память сувенир.

– Избавься, – посоветовала ворожея. – Эта штука только вредит. – Она приложила кругляш к моей спине. – Слушаю, слушаю, и твое сердце рассказывает много чего интересного.

Она убрала стетоскоп и встала за моей спиной. Я как раз собиралась повернуться, когда почувствовала ее пальцы на плечах. Она промассировала их до шеи.

– Ну, ну. – Зажгла ароматный конус в маленькой металлической подставке. Розмарин и чабрец. Обходя меня, обвела благовоние вокруг моей головы и посмотрела, так тонкая струйка дыма уходит вверх и растворяется в воздухе.

– Детка, – произнесла ворожея, глядя вслед дыму. – Ты не можешь зачать, потому что не хочешь ребенка. Не от этого мужчины.

Я закрыла ладонями лицо.

– Ерунда! – выплюнула Оксана. – Если бы женщина могла беременеть или нет по своему желанию, могла выбирать, от кого зачать, в противозачаточных не было бы нужды.

– Она такая напряженная, – сказала ворожея. Попыталась размять, расслабить мои плечи, но они не подались. – Когда женщина в таком состоянии, ее тело наглухо закрывается. Тело и разум едины, и в данном случае разум, не приемля окружающее, диктует телу.

Было больно слышать, как чужой человек озвучивает мысль, которая давно уже крутилась у меня в голове.

Глава 21

Дорогая бабуля!

Привет тебе из солнечной Калифорнии!

Америка – все-все, о чем мне мечталось и даже с гаком. У меня классная работа. Тристан – прекрасный муж! В этой стране живешь словно в раю – в достатке и тихо-мирно.

Мое полное счастье не до конца полное, потому что я скучаю по тебе. Невыносимо скучаю. И по Одессе. Мне не хватает нашей уютной квартирки. Я скучаю по старой работе в «Аргонавте», где меня держали за умную, где я кое-что да значила. Я даже по Дэвиду, мистеру нашему Хэрмону, немножко скучаю. И больше всего на свете хотела бы приехать домой. Теперь-то я знаю, что полное счастье приходит только туда, где ты среди любимых людей. И все те ништяки, которые, как мне казалось, на счет раз сделают меня счастливой – доставка еды прямо к порогу, авто с правами, отдельный дом – ровно ничего не стоят, если…

Я вытаскиваю другой листок из пачки бумаги, переливаю туда первый абзац, добавив водички, и подписываю очередное письмо: «Люблю и скучаю по тебе, твоя Даша». И ни чуточки не греет мысль, что я не одна такая, что толпы эмигрантов-балаболов, вот так же пишут домой, мол, в Америке улицы золотыми слитками вымощены. А ведь еще Ленин сказал, что не все то золото, что блестит. Как же ж он был прав.

И чем больше мне хотелось предъявить бабуле голую правду, тем больше я красиво врала. Вот он, страшнейший грех одесситов – при полной разрухе до издыхания держим фасад; и даже тут я не оригинальничала: списывала довольные фразы из писем, полученных когда-то от клиенток агентства «Совет да любовь».

Он – прекрасный муж.

Живешь тут словно в раю.

Почему мне не хватило ума прочесть между строк письма наших девочек? Где были мои глаза? А не переговорить ли с кем-то из них, кто прижился здесь, в Америке.

                  * * * * *

«А как же мы? Какие у нас права?» – часто спрашиваются у меня в голове Оксанины вопросы. Какие права нам положены среди здесь? Я таки позвонила нескольким переселенкам из тех, кому когда-то помогала, и они поделились со мной своим разным опытом. Некоторые поимели здесь счастье, другие – нет, но все говорили за одно и то же. Одна даже сделала подборку полезных документов и выпустила ее под названием «Обрести любовь. Как заиметь русскую жену». Книга продавалась в Интернете всего по сорок девять долларов девяносто девять центов. Автор прислала мне экземпляр за бесплатно в благодарность, что я в лучшем виде переводила ей в Одессе.

Я быстро пробежалась по страницам: подготовка пакета для посольства, ожидание, снятие отпечатков пальцев, ожидание, интервью, ожидание, оформление документов на право проживания в стране, ожидание, получение вида на жительство. В книге даже не рассматривался вопрос прав или депортации. Главное в сухом осадке – пара должна прожить вместе в браке два года, прежде чем невеста-иностранка получит постоянный вид на жительство. Оксана дико обрадовалась, когда узнала, как она близка к получению козырного статуса постоянного жителя США, который позволит ей дальше идти по жизни с Джерри или без него. А я посмурнела, поскольку не отбыла еще и половины того срока.

Сквозь помехи и спаренные телефоны я каждое воскресенье говорила с бабулей. До кучи мне пришлось воевать еще и с Тристаном. Стоило мне начать общаться по телефону, он вставал передо мной и кивал на часы. Все чаще и чаще мне мечталось съездить домой, хотя бы в гости. Все больше и больше мне хотелось вживую увидеть бабулю. Но был только один вариант, откуда достать валюту на билет. Кольцо. И моя рука тянулась к груди.

Может, ворожея и здесь не ошиблась. Эта штука только вредит.

                  * * * * *

Однажды, как только я положила трубку, Тристан поймал меня за руку:

– Я не хочу тебя обидеть, но должен сказать, что мы не можем себе этого позволить. С деньгами сейчас совсем туго. Я не говорил тебе, но поездка в Сан-Франциско обошлась нам в пятьсот баксов с лишним. А десятиминутный звонок на Украину стоит сорок. Пожалуйста, ты не могла бы меньше болтать по телефону? У нас действительно проблемы с деньгами.

– Ладно, попробую, – ответила я. – Просто я очень скучаю по бабуле.

– Понимаю, – он обнял меня и поцеловал в висок.

                  * * * * *

В понедельник утром, как только Тристан усвистал на работу, я набрала свой старый домашний номер. Чтоб вы знали, гэц меня не кусал, но мне дико нужна была хоть какая соломинка, чтоб за нее подержаться, дико нужно было услышать бабулин голос.

На этот раз линию ничто не засоряло.

– Бабуль, расскажи о своей маме.

– Мама была красавицей, но после того, как овдовела, больше замуж так и не вышла. А значит, мы были крайне бедные, потому что выживали на одну только ее зарплату. Когда мне исполнилось шестнадцать, я пошла работать на фабрику. Жизнь тогда была очень тяжелой. Мы во всем нуждались и постоянно голодали. Помню, с сестренкой Стасей мы ловили рыбу на леску с крючком из проволоки. Как же ж мы гордились, если удавалось хоть что-нибудь съедобное выудить.

Безо всяких помех мы с бабулей проговорили почти час, будто я вернулась домой и мы снова сидели на нашей кухне. Только на этот раз говорила в основном она, а я слушала.

– Бабуль, вот я никак не могу понять один момент, насчет религии…

Сама не знаю, про что я это спросила. Может, про то, каким образом бабуля в Одессе из еврейки стала украинкой. Или почему. А может, я спрашивала ее про то, кто она есть. Или пыталась разобраться, а кто я сама такая.

Бабуля вздохнула:

– С чего же начать, заинька? Мы с соседом Изей поступили на фабрику в один и тот же день. И работали рядом, единственные евреи на всю фабрику. Изя влюбился в девушку по имени Инна. Его родители не были шибко счастливы за такой выбор сына, но дело-то было сразу после войны. В каждой семье оплакивали потери, все голодали, все нуждались. И родители Изи позволили ему жениться на его украинке. В те дни свадьбы гуляли скромно – семьи не могли себе позволить накрыть стол для оравы гостей. Изя расписался в субботу и уже во вторник вернулся на работу. Но вернулся совсем другим человеком, потому что, сменяв паспорт, назвался Игорем и взял фамилию жены. И не только лишь он так делал. Глядя на него, я и узнала про возможность поменяться вместе с документами. Мы с тем Изей всю жизнь проработали вместе. Он тоже расстроился, когда мою умницу-дочку не взяли в университет только через то, что она еврейка. А потом я стала хвалиться, какая уже ты у меня умная, тут-то он и предложил мне подправить документы, чтобы хоть у тебя появился шанец получить достойное образование. Двоюродная сестра его жены, та самая, которая самому Изе документы выправила, уходила на пенсию через неделю и готова была для меня постараться за тысячу рублей, а Изя предложил внести половину от той суммы. У меня даже времени на подумать не оставалось. Ты тогда была маленькой, но мне хотелось, чтобы хоть у тебя получилось нормально пожить. Может, я тогда и ошиблась. До сих пор не знаю. Но ты пошла учиться в университет и получила диплом.

– Но веруешь ли ты, бабуля? И во что ты веруешь?

– Верую?

И дальше тишина.

Недослышала мой вопрос? Или не хочет отвечать? Или просто не стоит затрагивать эту тему?

– На что это похоже – расти еврейкой? – попыталась я зайти с другого бока.

– Ну, в смысле религии нас с сестрой особо не воспитывали, как и наших подруг. Может, будь мы мальчиками, нас бы чему-то такому и учили. Пока росла, я и в мыслях не держала какую-то религию или веру. Такие вопросы в нашей семье никогда не спрашивались. Мама была скрытная, а мы со Стасей старались уважать ее чувства.

– А ты сама? Как насчет тебя?

– Может, там в Америке все и по-другому, – тихо ответила она после тяжелого вздоха. – Может, там ты сперва американец, а только потом еврей. Здесь же, в Украине, нельзя быть и евреем и украинцем зараз, а только кем-то одним. Я здесь родилась и жила со всеми наравне, но все равно не считалась ни украинкой, ни полноценной гражданкой, пока не подменила документы. Такие вот дела. Потому-то я и хотела, чтоб ты уехала из этой дурки насовсем. Чтоб кругом тебя не стояли люди, навроде той же Ольги, которые улыбаются тебе в лицо, а потом, стоит отвернуться, тычут ножом в спину.

– Расскажи про иконы. Зачем их тебе так много? – перебила я, возвращаясь в прежнее русло. Мне больше никогда не хотелось даже думать про бывшую подругу.

– А, иконы… – Она вздохнула. – Я нарочно никому не рассказывала, что сменила документы. Но люди сами прознали. Одесса ведь как деревня, где все про всех знают. Однажды вечером иду я с работы, а под дверью лежит небольшой сверток. Я взяла его и внесла в квартиру. Внутри была икона, небольшая дощечка с ликом какой-то святой. Она мне показалась спокойной и по-доброму внимательной. В нижнем левом углу было что-то написано на старославянском. Понимаешь, какой-то человек подложил мне ту икону на порог, совсем как в древности клали чеснок на могилу упыря. Словно предупреждение или осуждение, словно говоря: «Я про тебя всю правду знаю». Но я не потому оставила ту икону. Глядя на нее, я подумала, что эта женщина много повидала и страданий, и потерь. И поставила ее на видное место на нашей книжной полке. А потом принесли еще одну икону, и еще. Всегда с записками: «Брехунья! Прихильница! Двурушница!» Не знаю, кто их притаскивал, но при взгляде на лики святых я почему-то успокаивалась и могла жить дальше. И до сих пор они мне говорят, что я-то свое отжила, а тебе, деточка, здесь жизни не будет, что тебе нужно отсюда уезжать.

Ну и как я могла после такого выложить бабуле, что мечтаю вернуться домой?

                  * * * * *

Через месяц, получив счет за телефонные переговоры, Тристан швырнул его передо мной на кухонный стол.

Hide-hid-hidden.

– Как ты могла? – завопил он. – Я же говорил, что у нас совсем нет денег, а ты за моей спиной стала звонить еще больше? Наболтала на четыре сотни долларов! Да это в два раза больше обычного! Черт! Ты сумасшедшая. Или тупая. Я уже не знаю, какая ты!

Leave-left-left.

Тристан принялся швырять на стол квиток за квитком. Выписки с банковских счетов – все уже просроченные. Телефонные счета за то время, когда он за мной ухаживал. Счета за пользование кредитной карточкой.

– Звонки на Украину. Билеты в Будапешт, мой и твой, рестораны и отель в Будапеште. Ноутбук и поездка в Одессу. Твой билет из Одессы в Сан-Франциско.

Мама дорогая, да он тысячи в валюте на меня выбросил. Еще даже до нашей встречи. Конечно, я замечала, что влетаю ему в копеечку, но увидеть весь мой долг перед ним вот так вот черным по белому… Тут хоть стой, хоть падай от тяжелой мысли, что мне нипочем не покрыть все эти затраты.

– Ты меня разорила. Мне пришлось занимать у Хэла, когда я полностью опустошил свои кредитки. Нет больше никаких денег платить по твоим чертовым телефонным счетам! Или за твои увеселительные поездки в Сан-Франциско по пять сотен каждая. Гостиницы стоят денег. Бензин стоит денег. Мы разорены. Ты знаешь, что значит это слово? Разорены!

Я кивнула.

– Я от многого отказался, чтобы ты сюда приехала и здесь неплохо жила, так что теперь твоя очередь чем-то жертвовать. Понимаю, это совсем не похоже на работу твоей мечты, но в Паломе требуются помощники сиделок. Да и в кафе всегда нужны дополнительные руки. Если мы хотим, чтобы у нас была семья, нужно откладывать деньги. – Он схватил меня за подбородок: – И больше никаких телефонных разговоров, договорились?

                  * * * * *

На следующее утро, когда Тристан уехал на работу, я позвонила на прямой номер Дэвиду.

Tell-told-told.

Сама не знаю, с какого перепуга я такое учудила. Может, я действительно спятила?

– Слушаю, – энергично ответил Дэвид, как настоящий одессит. Одним русским словом.

Это меня приятно удивило. Я за него загордилась. Дэвид приспосабливался. И ему нравился наш язык.

– Слушаю, – повторил Дэвид.

Я ничего не сказала в ответ: тоже слушала его.

– Кто это? Откуда вы взяли этот номер? – напористо спросил он уже по-английски.

Я вздохнула:

– Дэвид.

Ничего не могу с собой поделать, но я по нему соскучилась.

– Дарья, – прошептал он. – Это ты?

По моим щекам покатились молчаливые слезы.

– Дарья, где бы ты ни была, возвращайся домой.

Я всхлипнула.

– Тебе нужны деньги? Я тебе вышлю, скажи только, где ты. Возвращайся домой. Я скучаю по тебе. Ты мне нужна.

Я вас умоляю! Домой. Скучаю по тебе. Ты мне нужна. Я бросила трубку, опасаясь, что, как попугай, повторю за ним его же слова: возвращаюсь домой, скучаю по тебе, ты мне нужен. Тристан прав: мне нужна работа, нужно какое-то занятие, пока с концами крышу не унесло. Я выбежала из дома, понимая, что если останусь около телефона, то обратно наберу номер Дэвида и все ему начистоту выложу.

Сиднем сидеть дома было невыносимо. Я уже по несколько раз выдраила каждую поверхность, даже окна. Испробовала все рецепты из поваренной книги «Готовим без лишнего жира». Пересмотрела все фильмы Тристана («Крепкий орешек I, II, III», «Звездные войны I, II, III», «Индиана Джонс I, II, III», «Рэмбо I, II, III», «Рокки I, II, III, IV»). Десятки раз перечитала все свои книги. Я брала листок и писала: «Дорогая Джейн. Прости за молчание. Ты была абсолютно права, а я ошибалась и просто не хотела этого признавать». А потом рвала то письмо, бросала клочки в камин и смотрела, как они горят.

Джейн запросила из ближайших университетов информацию по обучающим программам. Я пролистала каталоги Беркли и Стэнфорда, уважительно прикасаясь к гладким глянцевым страницам с фотографиями счастливых студентов. Но если нам не хватает на оплату телефонных переговоров, где взять деньги на образование? Даже если я умудрюсь получить кредиты и гранты, о которых рассказывала Джейн, Тристан все равно не спустит меня с короткого поводка, не отпустит меня от себя.

Пока не наделала еще новых разорительных звонков, я направила свои ноги прочь от телефона в единственное в городе кафе.

                  * * * * *

В кафе было мрачно. Темные панели на стенах и коричневый ковер. А запах такой, будто повар лет тридцать кряду без перерыва жарил и жарил курицу. За кассой стоял татуированный мужчина в поношенных джинсах и футболке, с длинными волосами и подкрученными кверху усами. Когда он улыбнулся, стало видно, что наколок у него больше, чем зубов. Я спросила, с кем можно переговорить по поводу работы.

– Я тут хозяин, – ответил он. – Звать Скитом.

Американцы часто задают прямые невежливые вопросы. Мне стала нравиться такая их черта. И жутко захотелось влиться в струю:

– А Скит – это сокращение от какого имени?

– От Джорджа, – заржал Скит и вручил мне анкету.

Я заполнила форму, поставив крестик за вечернюю смену. Жирный крест на одесской мечте, как буду культурно, по-киношному пановать за американским мужем. Пережевывая горечь поражения, я, согласно бабулиным наставлениям, старалась отыскать в своем очередном пролете положительные стороны. Работа даст мне возможность передохнуть от Тристана и хоть какой-то собственный доход. Я не позволяла себе возбухать, что городок такой маленький. Не позволяла себе вспоминать, как не смогла найти Эмерсон на карте США, а ведь только последняя адиётка не сообразила бы, что это неспроста, и не разведала бы, что там и почем, прежде чем переезжать незнамо куда. Я пошла в туалетную комнату, переоделась в выданную Скитом коричневую униформу с пятнами от чужого пота и почувствовала, как от моего нового запаха дохнут мои детские мечты. «Встряхнись! – подбодрила я свое отражение в зеркале. – Работа есть работа, а деньги – это деньги. Деньги не пахнут. Зато ты в Америке, как всю дорогу и хотела».

Скит научил меня принимать заказы и нести за раз по пять тарелок.

– Это тяжело. Ты должна быть сильной.

Ха, я сильная, я справлюсь. Раз не смогла сработать головой, придется руками.

А после я отправилась домой и рассказала Тристану свои новости.

                  * * * * *

Официанткой я себя ощущала совсем неплохо. Мне нравилось терендеть и юморить с клиентами, я освоилась на работе и даже ждала своих смен с нетерпением. Благодаря кафе мне теперь было, куда пойти из дома. Естественно, после первой пробы я больше никогда там не кушала. Никогда. Даже на халяву. Салат из пакета на вкус отдавал формалином. Картошка закупалась уже очищенная и сваренная. Где и кем – лучше не знать. Стейки выдерживались в бадьях с майонезом, чтобы мясо стало мягче. А огромные противни сготовленной лазаньи неделями хранились в холодильнике. Я своими глазами видела, как Скит, уронив масляный гренок на пол, поднял его и положил обратно на тарелку. Такой хавчик лучше в таз, чем в нас.

Повара звали Рэймондом. Он ишачил по две смены, потому что его жена тяжело болела и не имела страховки, чтобы покрыть плату за ее лекарства. Посуду по вечерам отмывал старшеклассник Рокки. Он обожал свой пикап, уроки труда и Памелу Андерсон.

Мне нравилось, как я себя чувствовала в обществе американцев. Они могли ляпнуть что угодно, абсолютно не фильтровали базар. Запросто обсуждали даже самые личные моменты. Как-то раз, когда клиентов было негусто, я разговорилась с еще одной официанткой по имени Пэм. Она носила такую же униформу, что и я, – платье из полиэстера длиной по колено с большим белым отложным воротничком. Пэм сразу выложила, что пережила тяжелый развод (спрашивается вопрос: а разве разводы бывают легкими?) и ей понадобилось сменить обстановку. Выглядела она лет на тридцать, глаза постоянно слезились, а белки были розоватыми. Ее траурный настрой держал меня в напряжении: а ну как разревется.

– Так откуда ты приехала-то, а? Ты так забавно говоришь.

Я не слышала ничего забавного в моем произношении, но коротко ответила, что я из России, потому что здесь никто понятия не имел про Украину. И продолжила переливать сливочно-чесночный соус из белого ведра в пластиковые бутылки. Пэм параллельно наполняла солонки.

– Ну, ты говоришь прям как дикторша из телика.

Я пожала плечами. Тут уж ничего не поделать.

Пэм бросила взгляд на мою окольцованную руку.

– Значит, ты замужем?

Я кивнула.

– А дети есть?

Я покачала головой.

– У меня двое, – поделилась Пэм. – Как-то сами собой получились. Не знаю, о чем я только думала. Мне бы стоило подождать, вот как ты.

Неужели она действительно высказала сожаление, что имеет детей?

– А долго вы женаты? – спросила она.

– Девять месяцев.

– Вроде твой-то частенько сюда заходит.

– Угу, – бросила я, отрабатывая новое подхваченное словечко, которое здешние то и дело пускали в ход. Целую неделю по вечерам на работе я была свободна как ветер. Потом Тристан забрел посмотреть, как тут дела. Заказал кока-колу, получил от меня стакан и сидел над ним час напролет, водя за мной взглядом. На следующий вечер он обратно пришел, и опять, и снова заседал здесь у меня над душой, бычась на каждого, кто со мной заговаривал. В такие минуты я его просто ненавидела.

– Думаешь, он и сегодня явится? – спросила Пэм и принялась насыпать перец в перечницы.

Изнутри рвалось «Боже, надеюсь, что нет!», но я смолчала.

Пэм слегка толкнула меня локтем и подмигнула:

– А в постели-то с ним как?

Таки да, мне хотелось быть такой же легкой в общении, как настоящие американцы. Хотелось бросаться фразочками типа «ты ни хрена не въезжаешь» или «да она фигачит как газованная». Дальше-больше, мне хотелось быть откровенной и прямолинейной, как американцы. Хотелось поделиться с Пэм, которой до меня кисло в чубчик, всем тем, что я скрывала и от Джейн, и от самой себя. Я глубоко вдохнула и, набравшись храбрости, выдохнула:

– Отстой. Полный отстой.

                  * * * * *

Теперь я имела работу за деньги и сама оплачивала телефонные счета, но всякий раз, стоило мне кому-то позвонить, пусть даже Молли, Тристан настолько увеличивал громкость телевизора, что я едва слышала собеседника. Муж ненавидел, когда я говорила по-русски с бабулей, потому что не понимал моих слов. Этот параноик себя убедил, что мы обсуждаем его. Щаз! Мы болтали обо всем, кроме него. Бабуля расписывала, какой наваристый борщ она сготовила на этой неделе или какой янтарный мед купила на базаре. У меня аж слюнки текли, стоило вспомнить такой родной, домашний вкус. Бабуля еще сказала, что до сих пор так и не получила ни одного счета за телефон, а когда позвонила в телефонную компанию, там ее заверили, что все счета оплачены. Здравствуй, дедушка Мороз.

Она добавила:

– В любом случае, если они просчитываются в мою пользу, я их поправлять не стану.

– Ты все еще висишь на телефоне? – рыкнул мне в спину Тристан.

Shrink-shrank-shrunk.

– Почему он там у тебя все время голос повышает? – спросила бабуля. – В Одессе-то казался таким любезным. Неужто всю дорогу перед нами прикидывался?

Ох, бабуля, ты даже не представляешь.

Плотно закрыв ладонью микрофон телефона, я сказала:

– Будешь ли ты так добр, чтобы дать мне спокойно договорить с бабушкой?

– Ты треплешься уже двадцать минут, это восемьдесят долларов. Хватит! – Тристан выхватил у меня трубку и бросил на рычаг.

– Ты! Чудовище! – прошипела я. – У меня есть эти доллары. Мои собственные, заработанные доллары. Я могу их тратить на что хочу!

Муж обалдело вылупился на меня

– П-прости.

Зазвонил телефон. Он все звонил и звонил. Мы оба на него уставились. А он все звонил. В конце концов я взяла трубку. Бабуля. Я надиктовала ей этот номер на всякий пожарный случай, но никогда не думала, что она им воспользуется – звонки с Украины безумно дорогие. Минута ей обойдется в пятую часть месячной пенсии.

– Должно быть, связь прервалась. Ты же знаешь, какие у нас телефонные линии, – нашлась я.

– Да знаю я, знаю про ваши линии, – повторила она за мной таким голосом, что сомневаться не приходилось: она догадалась про нашу сшибку. – Заинька, может, тебе стоит приехать домой? Может, я была не права, толкая тебя в Америку?

– У меня здесь все отлично, бабуль. Неужели я бы тебе не поплакалась, придись мне тут плохо? А денежки-то, на минуточку, капают. Давай попрощаемся, и я позвоню тебе на следующей неделе, ладно? – на этом я мягонько положила трубку.

– Извини, извини, – запричитал Тристан. – Прости меня, прости. Я люблю тебя. Я тебя люблю.

– Черт побери, да оставь ты меня в покое! – откровенно завопила я, как настоящая американка.

Схватила свой томик «Анны Карениной» и укрылась в ванной комнате – во всем доме только там имелся замок. Проторчала там чуть не весь день, лежа в ванной на полотенце и читая. И, как всегда, Толстой принялся учить меня жизни прямо с первой страницы:

«…чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они…»

Что же делать? Как несчастный Облонский, я снова и снова переживала каждое слово нашей с Тристаном ссоры, осознавая всю тупиковость моего положения и, самое горькое, мою собственную вину.

И все же… Да как он посмел прервать мой душевный разговор с бабулей?! Она права. В Одессе Тристан был любезным. Но это было тогда. А сейчас… А сейчас глаза б мои его не видели. Представила, что случайно дотронусь до него во сне, и меня передернула. Что за холера? Буду ночевать в другой комнате. То, что доктор прописал. Йокаламене, как же ж я ненавидела ощущение, когда его белесая сперма долго-долго вытекала из моего тела, сколько ночей я укладывалась на боковую с прокладкой между ногами, чтобы та впитала в себя эту его гадость.

Я постелила себе на диване в кабинете и устроилась там, рядом с пустой колыбелькой. В полночь Тристан открыл дверь и включил свет.

– Ты собираешься ложиться спать?

Я прищурилась:

– Я уже сплю.

Тристан хлопнул дверью.

На следующий день на работе я узнала, как врезать в дверь кабинета замок.

Тристан принес домой шесть вялых роз в попытке меня задобрить. Я скормила букет измельчителю мусора. Никогда прежде я так не радовалась продвинутым хозяйственным устройствам.

Уподобившись Советскому Союзу и США в начале Холодной войны, мы не воевали и не лаялись промежду собой. Мы просто не разговаривали. После шести дней, в течение которых я сладко спала в кабинете за закрытой дверью, Тристан попытался навести мосты, когда я на кухне готовила для него ростбиф из костреца, а для себя варила яблочный компот. Поперек моего свирепого взгляда он подобрался ко мне боком, словно собака, рассердившая своего хозяина. Положил на кухонную стойку очередной подарок. «Мужчины с Марса, женщины с Венеры». На этот раз подношение было выбрано правильно: я всегда радовалась книгам.

Ужин прошел в унынии. Мы не разговаривали, и тишину нарушали лишь его чавканье да скрежет ножа при разделывании мяса. После я взяла книгу и принялась читать.

Таки да. Мужчины – они другие. И потребности у них не как у нас, женщин. И желания перпендикулярные. Кто бы спорил. Между страницами я нашла письмо.

Драгоценная Дарья!

Мы не писали друг другу с твоего приезда в Калифорнию. Я скучаю по твоим письмам. В них было точно сказано, что ты чувствуешь. И когда я сам писал тебе, то всегда подолгу размышлял над каждым словом. А теперь я говорю или делаю что-то, не задумываясь, как ты это воспримешь. Возможно, мне стоит снова вернуться к написанию писем.

С твоего приезда сюда я совершил много ошибок. Я жалею, что прервал ваш разговор с бабушкой. Это хутший поступок в моей жизни. Я должен был понимать, как важны для тебя разговоры с ней. Я должен был быть более понимающим. Вы с ней должны иметь возможность говорить столько, сколько вам хочется, когда бы тебе ни захотелось. Я буду работать больше, чтобы у тебя была возможность подольше с ней поговорить.

Надеюсь, ты сможешь простить, что иногда я веду себя как кретин. Я люблю тебя больше чем что-либо или кого-либо, всем сердцем и душой, и больше всего на свете хочу жить с тобой как муж и жена, создать семью, быть настоящей семьей. Ты самая прикрасная женщина на свете, и когда я с тобой, то наконец-то чувствую и себя кем-то.

Твой любящий муж,

Тристан.

Я открыла дверь кабинета. Когда Тристан привлек меня к себе, я почувствовала лишь жалость и опустошение. Но эти эмоции связывают людей ничуть не слабее, чем любовь. Он повел меня в спальню. Судя по печали на лице, он собирался снова обсасывать наш камень преткновения. Но я такого желания не имела. Стоило мужу открыть рот, я его перебила:

– Как ты меня нашел?

В глазах Тристана блеснули слезы.

– Все началось на двадцатой встрече выпускников. Туда один перец привел жену-филиппинку, очень милую и молоденькую. Она ни слова не знала по-английски и смотрела на мужа с щенячьим обожанием. Тогда она только с месяц как приехала в Штаты. Было похоже, что он просто не хотел идти на юбилейную вечеринку один, вот и обзавелся женой. На мои расспросы ответил, что все очень просто: есть дюжины сайтов знакомств и тысячи женщин ищут славного парня. Когда он сам прочитал анкету Амелии и рассмотрел ее фото, то сразу понял – она та самая, которая ему нужна!

– Амелия – это ведь не азиатское имя, – заметила я.

– Ну, вообще-то, имя она поменяла. Ее настоящее трудно выговорить.

«Наверное, как и мое», – подумала я.

– Как она выглядела? И что о себе сообщила в той анкете?

– Невысокого роста, миленькая. В анкете написала… Ну, кто-то для нее сделал перевод, она ведь и двух слов связать по-английски не умела. Написала, что она консервативная девушка и мечтает о доме, муже и детях. Что ей не нужно богатства, а хочется доброты и уважения. Мужик поехал и вернулся с ней. И после его рассказа у меня появилась мысль: если у него получилось, то почему я так не смогу? Он такой же простой работяга, как и я, но легко заимел сексуальную жену лет на двадцать моложе. Я решил, что у меня будет больше общего с европейками, поэтому стал искать на русских сайтах. Там на каждом выложены сотни анкет. Фантастика! Поначалу я присматривался к моим ровесницам, но те выглядели лет на десять меня старше…

Так и есть, нашим женщинам на долю выпадает столько работы и тревог, что старятся они очень быстро.

– Поэтому я перешел к девушкам помоложе. Сплошные красавицы, в Америке у меня с такими шансов бы не было. И это подействовало, ну, как тпру…

– Тпру?

– Ну, показалось нереальным. Я смотрел на эти картинки и чувствовал себя отчаявшимся дураком. И решил остановиться.

Слова Тристана меня тронули – ведь и мне были знакомы те же чувства. Я взяла мужа за руку.

– Но наступила зима, и мне стало совсем пусто… Я представил, что так вот и умру бессемейным, и снова принялся за поиски. Здесь, в Эмерсоне, нет ни одной одинокой женщины. На кого ни посмотри, у каждой уже есть парень, понимаешь? Все мои ровесницы замужем, а те, что помладше, уезжают отсюда в поисках чего-то большего и лучшего. Поэтому я опять полез в Интернет на сайты знакомств и даже планировал поехать в Санкт-Петербург.

– Ты был в России? – сработал в голове тревожный звоночек. Он же говорил, что до меня никогда никуда не ездил. Неужели и тут соврал?

– Нет, нет, – последовал быстрый ответ. – Я тогда струсил.

– Струсил?

– Поджал хвост. Спрятался в кусты.

– О.

– А потом я попал на сайт агентства «Совет да любовь». Сразу тебя заметил на групповых фотографиях с вечеринок, но в разделе анкет не нашел, и поэтому решил, что ты там работаешь. То, как ты улыбалась… ты вся сияла. Мне хотелось стать таким же счастливым. Наверное, это звучит глупо, но мне казалось, будто ты смотришь прямо на меня, глаза в глаза. Будто между нами протянулась ниточка. Будто ты тоже хотела бы со мной встретиться. Вот я и набрал номер своей кредитной карточки и создал на сайте свой профиль, как делали все клиенты агентства. Понадеялся, что ты увидишь мою анкету, почувствуешь связь между нами и сама мне напишешь. Так все и случилось, правда?

– Моя начальница велела мне начать с кем-то переписываться. И я выбрала тебя. – Мне стало совестно. Я соскучилась по тете Вале, по ее прямолинейному проницательному подходу ко всему подряд. Почему я позволила мужу заточить себя в четырех стенах, лишить себя общения с интересными людьми? Если бы я рассказала ей про свои заморочки, что она бы присоветовала? Что-то вроде «Зазови его в поход на безлюдье, чтоб без свидетелей, подпои, подбери палку потолще и вколоти ему урок, а палку потом в костре сожги?»

– Ты выбрала меня? – благоговейно спросил Тристан, словно прежде никто и никогда его не выбирал. – Почему?

Не могла же я выдать ему, что была в раздрае, не имела желания вообще ни с кем переписываться, и меня подкупило только название его якобы родного города Сан-Франциско. Я воспользовалась одной из общих фраз, которую часто слышала на наших соушлах:

– У тебя были самые добрые глаза.

– Ух ты!

Рука Тристана легла на мое бедро и крепко сжала, будто кусок теста. Я обратно не почувствовала ни влечения, ни искры, и в который раз мысленно прокляла Влада. Если бы он не показал мне, как это бывает по-настоящему, может, я и смогла бы удовлетвориться Тристаном, его слюнявыми поцелуями, его неуклюжей физкультурой в постели. Я твердила себе, что это только к лучшему: да, по части интима он не фонтан, но зато и не бабник. И даже хороший секс не стоит переоценивать. Но я не верила собственным уговорам. Мне до черноты в глазах хотелось снова ощутить на своем теле сильные чувственные руки. Я попыталась показать Тристану, чего мне от него не хватает, но он, как обычно, принялся за свою стандартную череду движений. Я крепко зажмурилась и приготовилась к стремительной атаке. Каждый раз одно и то же. Его язык вкручивается в мой рот, будто вертушка на палочке. Потом он шепчет: «Я люблю тебя». И весь эффект тут же стирается, когда его язык слюнявит мою ушную раковину, словно Тристан старается слизать оттуда свои слова. Я пытаюсь отодвинуться, но он лишь сильнее прижимает меня к себе. В этот раз я с силой выкручиваюсь из его рук, так что грудью вжимаюсь в матрас. Мои ноги запутываются в простынях, и зад приподнимается, когда я пытаюсь уползти, словно землемерка.

– А, вот как ты хочешь сегодня поиграть! – пыхтит Тристан и вонзается в меня сзади. Я смотрю на изголовье из сосны и начинаю про себя считать. Пиление заканчивается на счете восемь. Таки да, четные числа – несчастливые.

Глава 22

Дорогая бабуля,

Надеюсь, что у тебя все хорошо. Я…

Зазвонил телефон. Не успела я даже договорить «Алло», как в ухо загремел знакомый голос:

– Дарья, это ты? Я наконец-то тебя нашел? Ты в Америке, но где? Не узнаю код города.

На глаза навернулись слезы. Слова не находились. Да и что сказать про адиётскую залипуху с моей стороны? Это ж надо ж, потеряться. В Америке.

– Помощь требуется? Ты домой возвращаться собираешься?

Я силилась не расплакаться.

– Я по тебе скучаю. Ты нужна нам здесь, очень нужна. Владлен дышит мне в затылок, в порту день ото дня повышают расценки, а Вита с Верой превратили жизнь сменившей тебя девушки в настоящий ад. Будь ты здесь, я уверен, эти чертовы таможенники не посмели бы драть с нас три шкуры. Ты бы легко поставила на место Виту с Верой. И смогла бы защитить меня от Владлена.

Как же ж давно мне ничто не напоминало о том, кем я была в натуре: находчивой и неглупой девушкой. Вдруг не получалось выдавить из себя ни единого слова. Желчь, флегма и кровь хором заштормили. Горло сдавило. Подбородок затрясся. Я силилась взять себя в руки.

– Как ты попала в Америку?

Ик.

– Только не говори, что вышла замуж за одного из тех неудачников с твоих сборищ.

Всхлип.

– Все-таки вышла. Поверить не могу. – Дэвид вздохнул. – Разве я тебя не предупреждал, что все они жалкие идиоты, раз не способны найти себе жену в родной стране? Что же ты меня не послушала?

И тут я заревела. И ревела, и ревела. Какое же ж облегчение, когда кто-то знает про тебя правду. Нет слов. Хоть капелька сочувствия из телефона, и я бы просто насмерть утонула. Но вместо этого Дэвид совершенно правильно притворился, будто все пучочком и я вовсе не исхожу на рев на том конце провода. Он заговорил об Одессе: погода (идеальная, разумеется, это же Одесса), опера, которую давали накануне, новые памятники на центральных улицах. Долгое перечисление и монотонный звук его голоса успокоили меня, и я наконец-то сумела членораздельно вякнуть в ответ:

– Ни в одном городе мира нет столько памятников, как в Одессе.

– Знаю, – подхватил он. – Ты мне это сто раз повторяла. А еще, что Одесский оперный театр – самый прекрасный в мире после Сиднейского и Тимбуктунского.

Я засмеялась.

– А почему не повторить? Мы, одесситы, гордимся своим городом.

Слова за Одессу вылетали сами собой. Было немножко стыдно, что Дэвид знает про меня самое поганое, но как же ж хорошо, что не нужно ничего объяснять. Об своей жизни он тоже ничего не рассказывал. Пока выкладывал городские новости, мои слезы высохли и я впервые за три месяца почувствовала себя почти счастливой. И достаточно ожила, чтобы поинтересоваться:

– Как ты нашел этот номер?

– А ты как думаешь? Украл, конечно.

Я улыбнулась. Дэвид и вправду заделался натуральным одесситом.

– Я надеялся, что рано или поздно бабушка тебе позвонит. И месяцами выкрадывал ее телефонные счета. И в конце концов она действительно позвонила. – Судя по голосу, он гордился своей оборотистостью.

– Я рада, что ты не сдался за все эти месяцы.

– Был момент, когда я чуть не опустил руки. Чувствуешь себя полным идиотом, пока слоняешься по чужому подъезду, поджидая почтальоншу и избегая любопытных жильцов, а потом ковыряешь замок почтового ящика перочинным ножом. Но когда ты мне позвонила и назвала по имени, я решил не сдаваться, так как понял, что тебе сильно нужен друг.

– Сильнее, чем когда-либо.

– Никто здесь не понятия не имеет, где ты. Почему ты никому не сказала, что уезжаешь навсегда? Почему не написала той же Валентине или какой-нибудь подруге?

– Ну... Не знаю, почему я ото всех держала свои планы в тайне. Наверное, боялась сглазить.

– Ох уж мне эти ваши одесские суеверия.

– Мы по-другому не можем.

– У тебя такой несчастный голос. Могу я что-нибудь для тебя сделать?

Я вздохнула. Повернуть время вспять. Достать мне грин-карту, чтобы я могла подыскать приличную работу в Сан-Франциско. Предложить мне прежнюю должность в Одессе. Найти кого-нибудь, кто сделал бы из Тристана человека.

– Неужели ты действительно слышишь по голосу, что я несчастна? – Погано, что мой голос меня выдает, что Дэвид улавливает, насколько мне плохо.

– Только потому, что я тебя изучил. Разве твоя бабушка ничего такого тебе не говорила?

– Нет, но я все от нее скрываю.

– Что за «все» ты от нее скрываешь?

– С Витой и Верой нужно не стесняться за себя постоять. Скажи это своей новой помощнице. Когда они станут наезжать, пусть прикрикнет при свидетелях, мол, эта парочка просто-напросто ошибка природы с одной извилиной на двоих. Если она их на людях как следует обхамит, эти стервы отступятся.

– Что ты скрываешь?

– Пригрози какому-нибудь конкретному таможеннику. Возьми его визитку. А потом скажи, что если фирма станет на него часто жаловаться, то его уволят. И напомни ему, что есть длинная очередь из желающих занять его тепленькое местечко при малейшей возможности.

– Что ты скрываешь?!

– Скажи Владу, что ты не в состоянии сосредоточиться на зарабатывании денег и управлении бизнесом, пока он дышит тебе в затылок. Пусть оставит тебя в покое, а не то понесет убытки.

– Так и будешь отмалчиваться?

– Не заставляй меня об этом говорить, пожалуйста, – прошептала я. – Вообрази самое плохое, и не слишком ошибешься.

 – Почему ты не позволяешь мне тебе помочь?

Я промолчала.

– Скажи, что сделать, и я это сделаю, – хрипло выпалил он. – Скажи, в чем ты нуждаешься, и я это достану. Ты же знаешь, для тебя я готов на все.

Я закрыла глаза. Дико хотелось, чтобы мне помогли. Я отчаянно нуждалась в помощи. Но не хотела залезать в новые долги.

– Мне пора идти.

Рука понесла трубку от уха.

– Погоди! – вскричал Дэвид. – Владлен все еще спрашивает о тебе. Он постоянно здесь крутится. Думает, что мне известно, где ты. Уже перерыл всю Одессу и даже весь Киев. Я слышал, что он нанял кого-то следить за твоей бабушкой. Подкинь ему хотя бы намек.

Я представила себе, как Влад сохнет и чахнет от любви ко мне, как остается без гроша, спустив все свои миллионы на мои поиски, как томится злостью… нет, круче, ненавистью к самому себе за то, что упустил самое прекрасное в своей жизни. Я представила, будто вот он снова стоит передо мной на коленях.

– Какое мне может быть дело до Владлена? – проскрипела я. – И потом, я ведь замужем.

– И что с того?

А то.

Повесив трубку и немного походив, я сложила первый лист раздела по морской биологии из каталога Калифорнийского университета, сунула в конверт и отослала Владу безо всяких записок и обратного адреса – лишь с почтовым штемпелем Эмерсона. Пустяк, а какой же ж кайф! Улетный изврат: в одном конверте и измена Тристану, и пытка для Влада.

Сами понимаете, когда месяц спустя я шла на работу, то с полной неожиданностью увидела припаркованный возле кафе «мерседес» с тонированными стеклами. На лобовом стекле лежала штрафная квитанция, поскольку машина занимала место для инвалидов. Почему так? Может, водитель – богатый олигарх, которому плевать на правила и штрафы. А может, он приехал из дикой страны, где нет специальных парковок для инвалидов или приоритетных очередей в кассу для беременных? Влад?! Нет, невозможно. А вдруг? Я пригладила волосы, так, на всякий разный случай. Нет, не может быть. Но как же ж я надеялась, что это он.

О, как медлительно жизнь идет,

Неистов Надежды взлет!

Да уж, жизнь нетороплива, а надежда нетерпелива. Это никак не может быть он. Я прижала руку к кольцу – его кольцу, – к своему сердцу.

Beat-beat-beaten.

Я вошла в кафе. Влад сидел на одном из металлических стульев лицом ко входу.

Shake-shook-shaken.

Увидев меня, он встал. Вместо привычного черного костюма на нем были джинсы и оксфордская рубашка. Он таки приехал. Приплыл, прилетел. Через полземли, через сто морей. Прошагал весь этот путь. Это что-то да значит. Я для него что-то значу. Во мне всколыхнулась надежда.

Sing-sang-sung.

Он уставился на меня, охватывая взглядом мое лицо, коричневую полиэстеровую униформу, белые носки и спортивные тапочки. И произнес единственное слово:

– Не-ет.

– Да.

Я опустила взгляд на свои полукеды. Вспомнила, сколько сносила замечательных туфель на каблуках в Одессе! Там я была кем-то, там я была не абы кем. А здесь я никто. Единственно утешало, что прежние знакомые не видели моего падения. И теперь человек, перед которым я ни за что не хотела бы предстать в таком халамидном виде, стоял прямо передо мной. Здесь! Он здесь! Я прикусила губу. Чувства закружились, словно взвихренные снежинки в метель на одесских улицах. Смущена, обнадежена, испугана, польщена, заинтригована, сконфужена – в полном раздрае.

Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Fling-flung-flung.

Я заправила прядку волос за ухо. На ум не шло ни единого слова.

– Когда мужчина из гастронома подсказал, где ты работаешь, я решил, что ты здесь бухгалтер.

Я тут же вздернула подбородок, и Влад рассмеялся.

– Не обижайся, милая, мне без разницы твоя должность.

– Правда?

– Ты прекрасна, как медовая дыня среди огородных пугал.

Я застенчиво улыбнулась и шагнула к нему навстречу.

– А это что? – спросил он, глядя на мою левую руку.  

И глаза, глядевшие тускло,

Не сводил с моего кольца.

– А что это, по-твоему? Думаешь, как я сюда попала? – напала я, внезапно разозлившись.

Он обогнул меня стороной и вышел вон.

Я села и тупо уставилась в стенку.

– Боже, какой красавец-мужчина, – встряла Пэм. – Гляди-ка, – она показала двадцатку. – Вот сколько он мне дал на чаевые.

– Он богатый. Может купить все, что пожелает, – с горечью сказала я.

– Так ты его знаешь?

Я подняла на нее взгляд.

– Это тот парень, с которым я встречалась у себя дома, как раз перед тем, как приехала сюда.

Она тоже села.

– И ты вышла за Тристана вместо этого крутого мачо? Почему?

С моих губ сорвался смешок.

– Сейчас мне и самой хотелось бы вспомнить, почему так.

Она сунула двадцатку в карман.

– Думаю, он по-настоящему тебя любит. А ты все еще любишь его?

Мои губы скривились в кислой усмешке. Любить. Люблю ли я? А что такое любовь? Я все еще не знала.

– Думаешь, хороший мужик, пролетев полпланеты до Америки, чтобы увидеть девушку, стал бы вот так разбивать ей сердце?

– Может, ты и правильно поступила.

– А может, мне следовало выбрать третий вариант: не связываться ни с первым, ни со вторым.

Она накрыла мою руку своей. 

– Ой, милая.

– Прошу, никому не говори, что я такое сказала, – подстраховалась я.

– Могила.

И я не сомневалась, что мой секрет надежно похоронен. Пэм была почти такой же, как и множество одесских женщин. Тех, на кого разок взглянешь и сразу понимаешь, что жизнь их неслабо потрепала. Всё, чем я мучилась, в чём не могла признаться бабуле или Джейн, знала Пэм. Почему чужому человеку так легко рассказать то, чего не расскажешь самым близким и родным?

– Спасибо, Пэм.

Она встала сама и подняла меня на ноги.

– Будто с неба звездочка упала, а увидели ее только мы с тобой.

Кафе пустовало. Влад был единственным посетителем. Скит куда-то отлучился, а ребята готовили на кухне.

Я горько улыбнулась.

– Скорее, мы с тобой увидели мираж.

– Как думаешь, он вернется? – спросила Пэм, раскладывая по столам бумажные салфетки.

Я молча пожала плечами.

– Почему ты не пошла за ним? Я бы точно пошла, - не отставала она.

Я положила столовые приборы поверх очередной салфетки.

– Ничего бы не изменилось.

Будешь бегать за мужчиной, он побежит еще быстрее. Так говорят в Одессе. Разве в Америке не так же?

Я попыталась обнаружить в ситуации хоть что-то хорошее, хоть что-то, за что можно порадоваться и быть благодарной. Опаньки, хорошо, что хоть Тристан не явился. По крайней мере он не увидел Влада, спасибо понедельничному футболу. Или бейсболу?

Вечер тянулся пусто и медленно, и Пэм рано отослала меня домой. Я тоскливо плелась по Мэйн-стрит, ощущая пропитавший кожу запах жареного масла, облепивший все тело пот, тупую боль в груди. Ну почему я не спрятала обручальное кольцо? Почему таки не схватила Влада за руку, когда он подался на выход? Нет. Лучше бы я его тогда как следует приложила. Я посмотрела на свое отражение в темной витрине магазина. И увидела жалкую, усталую дуру с мертвыми глазами и поникшими плечами. Дуру, которая бросила родную бабулю, порвала все связи с друзьями, оставила Одессу, и все за ради чего? И до кучи эта дура все еще любила Влада. И так и не сумела полюбить своего мужа.

Я стояла, прикипев взглядом к стеклу, пока не увидела рядом с собой отражение красавца-мужчины. Обратно мираж.

– А это что? – передразнила я, поднимая левую руку. – Да ничто по сравнению вот с этим.

Я вытянула наружу бриллиант, что грела у самого сердца. Впервые со Влада словно спала маска, и показалось нежное, понимающее лицо. Рот смягчился, темные глаза засияли.

– Дашенька-душенька, – прошептал он. – Так ты носишь мое кольцо. Прости. Если б я знал. Какое у меня право сердиться? Ты сделала то, что посчитала нужным, посчитала лучшим для себя. Кому как не мне это понимать.

– Что ты здесь делаешь? – Мой подбородок вздергивается. Защита снова включена. Одесситка я или кто? Эмоциями нас не прошибешь.

– Я думал, ты послала за мной. Тот листок с университетской программой – разве не любовное письмо, разве не замануха?

Он таки тоже одессит и тоже спасается сарказмом. Сперва делает широкий жест, а потом прикидывается, что это ерунда. Неужто ж я ожидала, что он открытым текстом скажет: «Я скучал по тебе. И хотел узнать, нет ли хоть шансика, что мы снова будем вместе»?

– Да пошел ты, – вздохнула я.

– Это не то же самое, что «отвали», я заметил. Еще не все потеряно?

Рука инстинктивно сдвинулась к груди, и я обхватила пальцами его кольцо.

– Я всю Одессу перевернул в поисках тебя. Черт, да я даже в Киеве отметился. Мои глаза и уши искали твой след в Питере и в Москве. Едва получил твою «цидульку», сразу подал на визу и купил гребаную карту Калифорнии. Еще не все потеряно?

– Что именно не потеряно? Я замужем. И в этом виноват ты.

– Что? – взревел Влад. – Это каким же боком я и в этом виноват?

– Ты от меня уехал. На три месяца.

– Я вернулся.

– Слишком поздно. – Я обхватила себя руками, словно отгораживаясь от него. – Посмотри, как ты повел себя в кафе. Я что-то сказала, что тебе не шибко понравилось, и ты просто ушел.

– Но я же вернулся. И всегда буду возвращаться. – Он шагнул ко мне.

Я не сдвинулась с места. Пусть идет до конца.

Он протянул мне руку ладонью вверх.

– Не хочу тебя принуждать. Ты сама должна решить и решиться.

Я внимательно изучала его взглядом. Гнев улетучился. Остались гордость, обида, разочарование, одиночество и голод. Мама дорогая, как же ж я по нему изголодалась.

Что возьмет верх? Год назад Влад мог бы поманить меня пальцем, и я понеслась бы к нему сломя голову. Но с тех пор многое изменилось. С тех пор я выросла. И не брошусь к нему. Просто не смогу.

Или нет?

Во мне боролись противоречивые чувства. Тянули. Толкали. Да. Нет. Почему? А почему нет? Хоть разочек побалуй себя. Забудь о Тристане. Забудь обо всем. Всего один разочек.

Я схватила Влада за руку и потащила его прочь с пустынной главной улицы. Спустя пять минут мы стояли среди деревьев, глядя друг на друга. Он уткнулся лицом мне в волосы, провел носом по шее. Я вздохнула.

– Аппетитно пахнешь, – пробормотал Влад.

– От меня маслом несет, – возразила я и, смутившись, его оттолкнула.

Он обратно притянул меня к себе.

– Именно. Пахнешь жареной картошкой. Так и хочется тебя съесть. – Он взял мою правую руку и поцеловал каждый палец, ладонь, запястье. – Я так по тебе скучал. Скучал по нашим разговорам. Черт, даже по твоим подколкам.

Мне не хотелось подкалывать, не хотелось говорить. Я расстегнула форму и сбросила тапочки.

– Хочу. Тебя. Сейчас. Здесь.

– Ну не здесь же, – запротестовал Влад, но я-то знала, что это чисто для порядка, что это тот случай, когда «нет» означает «да, и немедленно».

Я потянула его за собой на листья, траву, теплую землю. Прижала к себе, впиваясь пальцами в плоть, клеймя шею жаркими поцелуями. Пусть он толкается в меня снова и снова, сильнее и сильнее, пока я не улечу. В небеса, в страну полного счастья.

– Тебе необязательно возвращаться, – сказала я потом. – Можешь остаться здесь. Купишь себе гражданство.

– Сама подумай, в Одессе ты ведь практически управляла транспортной компанией. Разбиралась с таможенниками, с налоговиками, с крышующими. А здесь? Самая умная девушка на всю Одессу здесь сгодилась только в официантки. Официантка! Америка не принесла тебе ничего хорошего, ничего лучшего. Вот и я. Дома я король. А здесь кем буду? Парнем, с которым ты наскоро перепихиваешься, натаскавшись с подносами, перед тем как вернуться домой к муженьку?

Я предпочла не обращать внимания на прозвучавшие в его голосе гневные нотки.

– Ты мог бы здесь стать морским биологом.

– Одиноким морским биологом, – подхватил он, – ухлестывающим за замужней женщиной. Нет, это не для меня. Возвращайся-ка ты в Одессу. Там я дам тебе все, что пожелаешь. Забудь, что вообще жила здесь. Возвращайся домой.

Его слова резко вернули меня в реальность. Ну да, местами-временами я хотела вернуться в Одессу. Повидаться с бабулей, обнять ее. Уверена, Дэвид принял бы меня обратно на работу. В Одессе надо мной никто не потешался. Там я была сильной. Если Влад король, я окажусь при нем королевой. Но вдруг возвращение станет для меня шагом назад? Правильно ли оставить Тристана после всего, что он для меня сделал? «У тебя есть свой заработок. Можешь возместить ему убытки. Поезжай с Владом домой. Разве тебе не хочется поскорее увидеть бабулю?» Внутренний голос искушал, нашептывая из глубины души в точности то, чего мне больше всего хотелось. Но разумно ли бросить стабильную, благополучную, полную перспектив Америку ради Влада, который ненадежен настолько же, насколько красив?

– Как я могу тебе доверять? – спросила я, вытаскивая из волос листья и веточки.

Влад стряхнул мусор с моего затылка и со спины. Минуту назад его прикосновения были ласкающими, а теперь резкими, почти наказывающими.

– Ну, ты и сама отнюдь не образец честности и открытости.

Типичный одессит. На выпад отвечает выпадом. Колет. Рубит.

– А ты чего ожидал? – спросила я, уперев руки в боки и вздернув подбородок. – Что ради тебя я все прям бегом брошу? Щаз! Мне здесь нравится.

Я ожидала, что Влад втянется в спор, но он просто вложил мне в ладонь свою визитку и сжал поверх пальцев.

– Я по тебе скучаю. Потому-то и приехал в такую даль. Повидаться с тобой, понять, сможем ли мы дальше быть вместе. Приезжай теперь ты ко мне. Я остановился в люксе отеля «Бересфорд» в Сан-Франциско. Буду ждать тебя сорок восемь часов, пока ты собираешь здесь вещи и прощаешься.

Я ответила ему пристальным взглядом.

– Приезжай ко мне, – прошептал он. – Я люблю тебя.

Мы молча оделись и вышли из леса, чтобы вернуться в реальный мир – каждый в свой.

Одна, совсем одна я зашагала к дому Тристана, пожевывая нижнюю губу и обдумывая вдруг открывшиеся передо мной возможности. Как здорово будет увидеть бабулю. Увидеть Одессу. Довериться Владу. Положиться на него во всем. Но если я пойду к нему в руки, то для меня это будет означать «прощай, Америка».

Перед тем как открыть входную дверь, я еще раз проверила, не осталось ли в волосах лесного мусора. Тристан поджидал меня на пороге, и я сходу ощетинилась.

– Знаешь, – вместо приветствия сказал он, – ты теперь неплохо зарабатываешь в кафе. Думаю, нам пора делить расходы.

Я посмотрела на него: и о чем я думала, когда выходила замуж за этого жлоба?

– Вышли мне счет.

                  * * * * *

Я думала, думала, думала. Думала поехать в Сан-Франциско на машине. Думала купить билет на автобус. Думала бросить Тристана и оставить Америку позади. Мысли о Владе постоянно крутились в голове. Я смотрела на визитку с адресом и телефонным номером отеля. На обороте Влад нацарапал номер люкса, где меня ждал. Я брала телефон, начинала тыкать в кнопки и досрочно вешала трубку. Смотрела на часы и позволяла минутам течь мимо, мимо, мимо. Ой-вей, если бы мне тогда иметь побольше смелости да не прятать голову в песок...

                  * * * * *

Через три недели после отмеренного Владом крайнего срока перед нашим домом остановился почтовый фургон. (Когда такие же коричневые фургоны с буквами «УПС» только появились в Одессе, многие считали, что это транспорт «Укрпочты».) Таки да, посылку с маркировкой «хрупкий груз» доставили мне из Одессы. Почерк на этикетке с адресом был не бабулин. А помимо нее мое здешнее местонахождение знал только один одессит.

Я сидела, глядя на коробку. Что там может быть заложено? Я думала о нем, думающем обо мне. Злится ли он? Смог ли меня понять? Раздербанила упаковку и увидела стеклянный шарик с искусственным снегом и одесским оперным театром внутри. Увидела, что он меня не забыл. Я трясла и трясла шарик, пока снег не превратился в густую метель. Мело, мело по всей земле, во все пределы.

Об Одессе не выпускают никаких сувениров, похожих на западные: ни футболок, ни брелоков для ключей, ни кружек с видами достопримечательностей. Этот шарик сработали на заказ. В посылке не оказалось ни письма, ни открытки, ни записки. Только программка с нашего вечера в опере.

                  * * * * *

На годовщину моего приезда в Эмерсон Молли принесла видеокассету с записью нашей с Тристаном свадьбы, которую снимал ее двоюродный брат. Я со стороны рассмотрела себя в сшитом бабулей платье.

– Ты красавица, – подтвердила мое впечатление Молли, не отрывая глаз от большого экрана.

Церемония в лесу выглядела торжественной. Там мои глаза сияли надеждой. Вот я беру Тристана за руку и надеваю на его палец привезенное из Одессы серебряное кольцо. Сейчас то, что оно тогда село как влитое, казалось мне зловещим предзнаменованием.

На «свадебном обеде» оператор спросил у собравшихся:

– Кто готов дать совет новобрачным?

– Если ему захочется порыбачить, пусть рыбачит! – выкрикнул Тоби, и все расхохотались.

– Любите друг друга, – посоветовала какая-то пожилая дама, – и не ложитесь в постель злыми друг на друга.

– Да, – поддержала ее соседка. – Оставайтесь на ногах и ссорьтесь до последнего.

Камера повернулась к Молли.

– Можешь перечислить, какие его привычки тебе сначала понравились? Что ж, со временем именно они начнут тебя бесить. – Она нервно улыбнулась и продолжила: – Но не забывай вспоминать, что в нем привлекло тебя с самого начала. Иногда это помогает.

Запись продолжалась, но я уже не смотрела. Молли попала в яблочко. С самого начала мне польстил интерес Тристана ко мне любимой. Он казался таким преданным, таким внимательным. Когда в Одессе я предложила ему сходить на соушл, где будут другие девушки, он наотрез отказался: «Нет, теперь я с тобой». И всячески показывал, что готов остепениться, в отличие от того же Влада. Но я и в голове не держала, что стану для Тристана центром его жизни. Его внимание ко мне, в общем-то, не изменилось, зато изменились мои чувства, вернее, мое восприятие этого внимания. Раньше оно мне льстило, а сейчас – душило.

                  * * * * *

Каждое утро Анна приглашала меня на чай. Тристан ворчал, но мне было фиолетово. Анна своей жизнерадостностью заражала меня почти до полного счастья. Она напоминала светлячка или подснежник – доброе предзнаменование. Бизнес Серенити процветал и разрастался: она открыла второй магазин. Дэвид звонил каждую неделю и уговаривал меня двигаться дальше. Но мне было по-прежнему стыдно признать свои пролеты перед Джейн или перед тетей Валей. А вот Пэм что-нибудь рассказывать было необязательно, она видела мою жизнь своими глазами и молчала. Я по-прежнему встречалась с Молли, но через детей и постоянные хлопоты даже на нейтральной территории она зачастую выпадала в свой внутренний мир.

Как-то раз мы сидели у нее на заднем дворе и наблюдали за резвящимися близнецами. Молли выглядела отрешенной, и я не могла угадать, смотрит ли она на своих детей или заглядывает в недоступное мне будущее.

– Что такое? – спросила я.

Молли глубоко вдохнула и выдохнула:

– Я подумываю уйти от Тоби.

Некоторое время я не находила слов и просто пялилась на нее, отказываясь понимать. Они казались мне такими счастливыми. Допетрив, что Молли ждет ответа, я взяла ее за руку и сказала:

– Прости. – Очевидно, я умудрилась ничего не увидеть дальше фасада. Очевидно, что-то за их фасадом было не так. – Он тебе изменяет? Или… бьет? – Я оглядела ее шею и руки в поисках «следков» – так в Одессе называли синяки.

Молли побледнела и запротестовала:

– Господи, нет, конечно! Просто мы стали друг другу чужими.

Я по-прежнему не понимала. В Одессе пары разводились через то, что муж бил жену или напивался, или через гавканье с родственниками, живущими под той же крышей, или через привычку ходить налево (разовая измена мужа, само собой, поводом для развода не считалась). На Украине не разводятся лишь потому, что стали друг другу чужими. Сдается мне, брак в принципе отучает виснуть друг на друге и приучает ценить дистанцию.

                  * * * * *

Мы с Рокки, Рэймондом и Пэм обычно встречались в кафе за двадцать минут до начала смены. В Одессе мне не шибко хотелось приходить на работу пораньше, но в Эмерсоне наоборот радовала возможность слинять из дома, уйти от Тристана. Вкусно было выпить чашку кофе с коллегами за обеденной стойкой – это напоминало мне наши с Дэвидом одесские посиделки в приемной. Рэймонд поддразнивал Рокки за его любовь к Памеле Андерсон. Рокки доложил про свои очередные успехи: он почти закончил собирать двигатель для своего «форда». Пэм с гордостью рассказала, что ее дочь снова вошла в список отличников, и поинтересовалась, не звонил ли мне кто-нибудь из дома, очевидно имея в виду Влада.

– Только бабушка, – ответила я, и она разочарованно вздохнула.

Я была благодарна, что он за мной приехал. Благодарна за проведенные вместе минуты. Но не знала, что мне делать дальше. Выйти с ним на связь? А вдруг он по новой меня бросит? А вдруг уже нашел мне замену? Вдруг я оставлю свою американскую жизнь, а он обратно исчезнет, как мираж?

– Получила грин-карту? – поинтересовался Рэймонд.

– Не-а. Должно пройти два года.

– Два года? Я думал, что иностранцы получают гражданство сразу, как только заключат брак с американцем.

– Я тоже так думала, – кивнула я.

– Будет здорово, когда ты ее получишь. Тогда сможешь здесь остаться, что бы ни случилось.

Я улыбнулась, тронутая заботой со стороны коллег. Они стали для меня чем-то вроде семьи. Мне нравилось проводить с ними вечера, пусть и подавая незнакомцам еду или убирая со столов. Ребята много и тяжело трудились. Хотелось бы мне, чтобы их жизнь была полегче. Я перевела взгляд с веселой Пэм на умученного Рэя, а потом на тощего Рокки, мужающего у нас на глазах, и поняла, что живу в той Америке, которую у нас в Одессе никогда не показывали по телевизору. На экране Штаты смотрелись завидными и замечательными, сплошные Беверли-Хиллз да Санта-Барбара. Здесь же, в захолустном Эмерсоне, жили настоящие работяги, настоящие американцы. Таких в телевизоре не увидишь. Почему так, а?

Рэй постоянно переживал из-за больной жены. Даже двойные смены не покрывали расходов на врачей. Пока он вкалывал, она лежала одна в их трейлере. Бывший муж Пэм названивал ей с угрозами, и она крепко боялась за себя и детей, а в полиции говорили, что ничем не могут ей помочь, пока бывший не нарушит закон, телефонные же угрозы убить ее и детей преступлением не считаются. Рокки по большей части помалкивал, болтая соломинкой в большом стакане с колой. Он еще учился в школе, а уже стал частью взрослого мира. Сами понимаете, мне не требовалось описывать собственный трудный случай: он являлся сюда почти каждый вечер.

Сегодня я, как обычно, подала мужу колу. Он, как обычно, следил за каждым моим движением. Когда Рокки вышел в зал на перерыв, чтобы сделать уроки, я принесла ему тарелку жареного картофеля, и он в благодарность улыбнулся.

– Перестань пялиться на мою жену! – заорал Тристан.

Шестеро человек, находившихся в зале, тут же на него уставились. Рэй вышел из кухни проверить, все ли нормально.

Сгорая от стыда, я подошла к столику Тристана и прошипела:

– Да что с тобой такое? Он же ребенок! Мальчишка, который пашет на дерьмовой работе, чтобы поменьше встречаться с козлом-отчимом. Оставь его в покое.

– Прости, – сдулся Тристан и перед Рокки тоже извинился.

Я поймала взгляд Пэм: она все понимала. Еще одна сцена, о которой я не расскажу ни Джейн, ни бабуле, ни тете Вале, но Пэм-то это видела. От нее ничего не скроется.

– Он плохо с тобой обращается. Ты уже думала о разводе? – прошептала Пэм, когда мы пошли с новыми заказами на кухню.

– В последнее время все чаще и чаще.

– Он больной, – продолжила Пэм.

– Больной? Ты имеешь в виду, неуверенный в себе?

– Не совсем. С ним явно что-то не так. Он на тебе как будто помешался. Может, мне стоит позвонить Скиту и попросить наставить твоего муженька на путь истинный.

Я благодарно кивнула.

– Как ты собираешься продержаться два года? – спросила она.

Я обреченно пожала плечами.

– Прости, – тут же извинилась Пэм. – Глупо было спрашивать.

Тристан постоянно злобился и уже ничем не напоминал того добряка, за которого я вроде бы выходила замуж. Сравнить-то его мне было не с кем: я росла без отца, без дедушки или дяди. Но поступки мужа не слишком отличались от действий моих бывших парней. Даже Влад таскался за мной по городу на своем «мерседесе», не давал мне свободно вздохнуть...

                  * * * * *

Чтобы добавить культуры в жизнь, я придумала отпраздновать приход лета и пригласила друзей на натуральный одесский обед. Несколько дней жарила, парила и пекла по лучшим бабулиным рецептам. Яркий винегрет, который тает во рту и скрашивает любой день. И борщ, потому что Молли хотела его попробовать. Бабуля никогда не клала яйца в тесто для пельменей – привычка, оставшаяся от голодных советских времен, – но я решила гулять на полную катушку и добавила одно. Замесила тесто, раскатала на маленькие кружочки, завернула в каждый немного мясного фарша, защипнула и бросила в кипяток. Когда ушки всплыли, выловила и положила в миску, немного помаслив, чтобы не слиплись. Над резаным луком пришлось поплакать. Пока лук обжаривался в оливковом масле, почистила и поставила вариться картофель. Делая пюре, спрыснула его оливковым маслом с ароматом лука. На вкус божественно. Я не понимала патологической ненависти Тристана к любому маслу (которое он некрасиво называл жиром). Судя по книгам, в странах вроде Италии и Испании оливковое масло очень в чести.

Я испекла «наполеон» (во Франции его называют «мильфей» – тысяча листьев), бережно промазывая каждый слой кремом, совсем как бабуля. А еще испекла шоколадный торт по рецепту Молли и песочное печенье с пеканом (в Одессе мы замешиваем в тесто фундук).

Я пригласила Оксану с Джерри, Молли с Тоби и детьми, Анну со Стивом, Рокки, Пэм и Рэймонда с женой. Тристан находился в зоне комфорта – дома. Он пил пиво и хором смеялся с Тоби и Джерри.

За обеденным столом мы расселись так близко друг к другу, что соприкасались локтями. Уютно и дружественно. Анна и Стив держались за руки и скармливали друг другу кусочки со своих тарелок. Он что-то прошептал ей на ухо, а она, покраснев, одарила мужа очень личной улыбкой. Может, она и не выдавала желаемое за действительное, когда сказала, что у них все замечательно и они друг другу очень подходят. Увидев их взаимодействие своими глазами за своим столом, я порадовалась за счастливую пару и взгрустнула за собственный брак.

От сладкой парочки я повернулась к Оксане. Закрыв глаза, она медленно жевала, наслаждаясь каждым кусочком.

– Вкусно как дома, – прошептала она. – Божественно.

Остальные с нею согласились.

Оксана подняла бокал и сказала тост:

– За хозяйку и ее умелые руки. – Всего за несколько месяцев наших уроков по телефону она значительно продвинулась в английском.

После обеда гвоздем сезона выступила хомячиха Фарли. Мальчик открыл дверцу ее клетки, но зверушка продолжила бежать в колесе.

– Давай, Клементина, иди сюда, – звал он, но хомячиха лишь нервно дергала носиком.

– Оставь ее, парень, – проворчал Тоби. – Она не хочет выходить. В клетке ей привычнее.

Совсем как мне в моей эмерсонской клетке. Дверь-то открыта, нужно просто набраться смелости и переступить порог.

                  * * * * *

Когда гости отчалили, я спросила:

– Ты доволен нашими отношениями?

Тристан достал из холодильника пиво:

– Ага.

Плетясь за ним из кухни в гостиную, я заметила:

– Но ты постоянно на меня сердишься.

Он включил телевизор и принялся щелкать пультом.

–  А ты бы как себя чувствовала на моем месте? – спросил он, не сводя глаз с экрана. – Я все для тебя сделал, а ты мне не благодарна.

– Я благодарна. Очень. И это единственная причина? Что тебе не хватает от меня благодарности?

– Ты не делаешь того, о чем я прошу. Вот что меня злит. – Он прибавил громкости.

– Значит, это я виновата, что у тебя плохое настроение?

– К чему ты ведешь? – резко спросил он, внезапно поворачиваясь ко мне.

Swing-swung-swung.

Тристан будто изготовился на меня накинуться: напрягся, оскалил зубы. Нет. Он же мой ласковый школьный учитель. Вот только никакой он не учитель. Но нет, он по-любому не станет меня бить. Или станет? Я зажмурилась. Как же ж мне не хватало смелости! И зачем я его водила за нос? Как же ж мне хотелось прямо сказать, что нам никогда не следовало жениться. Как же ж мне хотелось найти понятные слова и объяснить ему, что я хочу вырваться из этой клетки…

Возникла мысль предложить полумеру, чтобы проверить, как он себя поведет.

– Наверное, нам стоит некоторое время пожить отдельно.

– То есть ты хочешь развода? – Дыхание мужа участилось, он пристально на меня уставился. Настолько пристально, что я обратно испугалась и сменила тактику.

– Ну, ты ведь хочешь ребенка, а у меня не получается зачать. Может, тебе стоит найти себе другую жену. – Я потупилась, глядя на бежевый ковер в ожидании вердикта. Примет ли он мое предложение?

– Другая мне не нужна. И ты с ума сошла, если думаешь, что найдется еще один дурак, который полюбит тебя так же, как я. Кто еще станет мириться со всеми твоими тараканами? Черт.

– Ты прав. Ты заслуживаешь женщину получше меня.

– У тебя появился другой? – потребовал ответа Тристан. – Тот посудомойщик из кафе? Я видел, как он на тебя смотрит. Как они все на тебя смотрят.

– Нет, дело касается только нас с тобой, – попыталась я сохранить беседу в конструктивном русле.

– Я покончу с собой, если ты уйдешь. Покончу с собой, слышишь? Кто тебе навел на мысли о разводе? Оксана?

Я покачала головой. Он встал. Я попятилась.

– Значит, Анна? Ты к ней каждый день таскаешься. Мне она не нравится.

– Нет, – покачала я головой, – Оксана с Анной здесь ни при чем. Просто мне кажется, что мы с тобой… стали чужими людьми.

– Тебе что, о Лене наболтали, да? Молли? Или эта стерва Серенити? – Он шагнул ко мне.

Я отступила.       

– Что еще за Лена? О чем мне могли наболтать?

– Ни о чем, забудь. – Тристан провел рукой по редеющим волосам и пробормотал: – Ты не даешь нам времени привыкнуть друг к другу. В каждом браке бывают взлеты и падения. Я столько для тебя сделал, а ты хочешь меня бросить? Что ж, я тебя не отпущу. – Он схватил меня за плечи и крепко встряхнул. Когда отпустил, колени так дрожали, что я упала на диван.

За хорошей женой и муж пригож, как говорят в Одессе. Если муж гуляет, пьет или бьет, то, скорее всего, потому что жена что-то делает не так. Или ее котлеты недостаточно нежны, или она не ублажает мужа должным образом. К примеру, пилит, когда надо просто оставить его в покое.

                  * * * * *

Я начала подолгу принимать ванну, пока Тристан ошивался дома. Просто дико хотелось от него запереться. Я выключала свет и сидела в воде, пока не остынет. Читала про себя стихи Ахматовой, составляла списки покупок, считала пустые дни – все что угодно, лишь бы не думать о неотвратимом и неизбежном. Раньше я всегда представляла развод где-то так: супруги сидят за кухонным столом напротив друг друга и, пусть напряженно, но совместно принимают нелегкое решение. Теперь-то до меня дошло, что эта картинка такая же наивная, как детские представления о зачатии ребенка. Папа крепко обнимает маму, и у нее в животике начинает расти малыш. Никакого напряга, никаких трудностей.

 – Дорогая, что сегодня на ужин? – позвал Тристан.

Теперь-то до меня дошло: один человек из пары узнает о грядущем разводе первым. И это ужасно.

Я забыла вещи в сушилке. Когда же наконец достала, от них пахло плесенью. Мне не хотелось встречаться с друзьями. Не хотелось болтать с бабулей. На улице светило солнце, а в моем сердце царил мрак. Хотелось спрятаться под водой. Я ненавижу свет однообразных звезд.

Ужасно осознавать, переступая порог, что скоро все непоправимо изменится и покуда об этом знаешь только ты. Что твой дом на самом деле больше не твой. Что ты нарушишь клятву, данную в присутствии друзей перед лицом Бога. Что ты разобьешь мужу сердце. Как слезы, струится подтаявший снег.

Куда легче, когда бросают тебя. Можно невиновато плакать и сетовать: «Почему ты ушел? Что я сделала не так? Почему ты больше меня не любишь?» Решение принято за тебя. Поначалу больно, но бремя вины не на твоих плечах. Не ты за все в ответе. Не ты разводишься. Это с тобой разводятся.

– Собираешься что-то приготовить?

Я думала, что если ум колеблется, то хотя бы душе должно быть ясно, что развод – это самое правильное решение. Но не в моем случае. Всякий раз, когда я решалась на разрыв, внутренний голос шептал: «Ты перед ним в долгу, дай ему время, он станет чудесным отцом, он может измениться, ты можешь измениться; терпи, а то вдруг уйдешь и окажешься безо всего одна на улице?" Больше всего одесситы боятся перемен, потому как научены, что жизнь переменяется только к худшему.

Тристан с такою лаской говорит о наших будущих детях. И очень любит детей Молли: катает на спине Фарли, помогает Эшли с домашними заданиями по математике, ходит на все футбольные матчи Питера, где кричит громче всех. Из него получится хороший отец.

Семья. Разве не этого я хотела? Стабильность. Дом. В Америке. Как так вышло, что я получила все, о чем мечтала, но счастья не имею?

– Почему в холодильнике пусто? Ты что, не ходила в магазин? Опять придется пиццу заказывать. Черт!

В пучине моей души одновременно штормили страх, восторг, печаль, усталость и счастье и склоняли меня во все стороны. Да. Нет. Может быть. Скорее всего. Нереально. Развестись или не развестись, вот в чем вопрос. И простого ответа на него не существует.

– Половина с сыром для тебя, половина с мясом для меня, годится?

Глава 23

Дорогая, любимая внученька!

Привет тебе из Одессы – жемчужины Черного моря!

Даша, Дашенька, я так давно не получала от тебя весточек! Что с тобой такое? Неужели совсем уж нету времени черкнуть хоть пару строчек бабушке? Или что-то у тебя случилось? Я шибко переживаю. Ты так много работаешь. Не забываешь ли ты покушать? Успеваешь ли отдохнуть? «Все будет хорошо, все будет хорошо». Так я себя утешаю, когда думаю о тебе все дни напролет. Да хранит и оберегает тебя Господь.

Ужасно, что я заставила бабулю так шибко волноваться. Просто, когда я не знала, что делать, то, как правило, не делала ничего.

Слава Богу, что ты уехала из этого крысиного рассадника. На базаре все подорожало вдвое, а потом и втрое. Кто-то вломился в квартиру соседки снизу – небось малолетние охламоны совесть потеряли. Утащили CD-плеер и телевизор. Бедная иностранка, она теперь не знает, что и думать об этом городе. Я угостила ее блинами и компотом. Хоть какое-то утешение.

Борис Михайлович стал заглядывать еще почаще. Говорит, что одной мне опасно, и обещается меня ото всего защитить. Он заменил перегоревшую лампочку на лестничной клетке и теперь частенько стоит у дверного глазка в карауле – все надеется на вторжение. Я, сама понимаешь, сказала ему, что не нуждаюсь в защитниках. А он вот что ответил: «Нуждаться, может, и не нуждаешься, но небось не прочь заиметь хоть одного персонального». И даже сделал мне предложение. Каков нахал!

Ох уж этот неподражаемый одесский шарм! С годами только крепчает. Бабуле уже за шестьдесят перевалило, а она все туда же! Какая же ж молодец! И хотя она не стала мне расписывать, что же ответила своему ухажеру, я все равно восхитилась ее бравадой. Возможно, это из-за Бориса Михайловича она пропускала мимо ушей мои просьбы навестить меня в Америке. Неужели бабуля повстречала-таки любовь на старости лет? Тут же спросился вопрос: а вдруг она давно его любит, но из-за меня не давала чувствам воли?

Страсть как хотелось позвонить, но я не настолько далеко ушла от жизни, чтобы не понимать, что бабуля не расколется. Из ее ровных строк русским по белому было не разобрать, по-настоящему она сердится на Бориса Михайловича или понарошку. От одессита и лицом к лицу почти невозможно добиться прямого ответа. А уж бумага все стерпит, так говорят в Одессе. Письмо и соврет – не покраснеет.

Дорогая бабуля!

Расскажи все как есть! И побыстрее! Что ты ему ответила, в конце-то концов?!

Здесь все нормально. Я пока пытаюсь кое в чем разобраться...

Ясен пень, я не имела права злиться на бабулину скрытность – как-никак, и сама-то не все подчистую ей выкладывала. Чтобы да, так нет, бывают секреты, которыми не поделишься с бабушкой, которые можно доверить только настоящему другу.

                  * * * * *

– Он заявил, что покончит с собой, если я уйду, – расписала я свою ситуацию Дэвиду, когда тот в очередной раз позвонил.

– Хорошо. Ты избавишься от него и унаследуешь дом.

– Ты ужасный человек, – по-доброму оценила я его участие.

– Может, я и ужасный. Но сроду не грозил самоубийством, чтобы удержать женщину. В любом случае типы вроде него никогда не лишают себя жизни. Твой муж просто жалок и добивается от тебя внимания. Так и вижу, как он демонстративно пилит себе запястье краем бумажного листа.

Я рассмеялась.

– Тебе, Дарья, не место рядом с таким как он...

Фраза повисла в воздухе, и у меня внезапно перехватило дыхание. Жутко хотелось услышать окончание.

– Так рядом с кем же тогда мое место?

– Прежде всего с тем, кто не слабее тебя.

Я обратно ждала продолжения, но Дэвид тянул паузу. Так мы и сидели в задумчивости, каждый на своем конце линии.

– Как поживает Ольга? – спросила я, нарушив тишину.

– Понятия не имею, – сухо ответил он.

– Что случилось?

– Я теперь лучше понимаю по-русски и однажды расслышал, как она в телефонном разговоре назвала меня старым грязным евреем.

– И что тебя больше всего обидело?

– Я вовсе не старый!

– Прости, – вздохнула я, давая понять, что эта беда не стала для меня неожиданностью.

– Ты знала?

– Узнала уже после того, как вы стали встречаться. Только тогда Ольга прекратила скрывать от меня свои истинные чувства.

– Могла бы и намекнуть.

– Ты бы мне не поверил.

– Возможно, – согласился Дэвид. – Что собираешься делать?

– Понятия не имею.

– У той Дарьи, которую я знал, всегда имелся запасной план. Она всегда все продумывала на три шага вперед. Как бы она сейчас поступила?

– Сейчас все иначе. Я в Америке и как-никак замужем за Тристаном. К счастью или к сожалению.

– Америка к счастью, а Тристан к сожалению, так что ли?

Я ничего не ответила.

– Тогда оставайся. Оставайся в Америке, но уходи от него.

– Он изрядно потратился, чтобы перевезти меня сюда.

– Ну так выпиши ему чек, когда разведешься.

– А деньги где взять? Официанткам не слишком много платят.

– Ты работаешь официанткой?! – взревел Дэвид, и я отвела от уха трубку, извергавшую поток негодования. – Где ты?

– В небольшом городке, почти поселке, в четырех часах езды от Сан-Франциско.

– В такой глуши? – ужаснулся он. – Перебирайся в город. Найди нормальную работу. Кстати, в Сан-Франциско есть отделение «Аргонавта».

– Знаю.

– Тогда почему не связалась с ними? Кесслер может тебя туда порекомендовать.

– Ну да, я об этом думала, и не раз.

– Что же тебя останавливает?

– Все очень сложно.

– Вовсе нет. Ты сама все усложняешь. Теряешь время, и совершенно напрасно. Довольно потерь. Ты молода и считаешь, что год вместе – это много, но поверь, это мизер, если брать в расчет целую жизнь. Ты потратила год, потому что многого не знала, но теперь-то разобралась и видишь, что совершила ошибку, и просто глупо с твоей стороны и дальше тратить время на неподходящего человека. Уходи сейчас, пока не появились дети.

– Ты не понимаешь. Я многим ему обязана.

– Допустим, он действительно сделал для тебя что-то хорошее. И ты собираешься всей своей жизнью за это расплачиваться? Он на целый год обзавелся хозяйственной и горячей женушкой. Как ни считай, вполне достаточная оплата. Натурой. А теперь помаши ему ручкой и скажи: «Чао!»

– Но он же грозится, что покончит с собой...

– Тогда перед уходом найди ему кого-нибудь, кто тебя заменит. Бог свидетель, ты в этом деле дока.

Меня так сильно задели слова Дэвида, что я аж вздрогнула.

– Я завязала со сватовством.

– У тебя есть деньги?

– Денег нет. – Я зажала в пальцах свой бриллиант. – Но Влад подарил мне роскошное кольцо.

– Так продай его.

– Я уже рассматривала этот вариант.

– Тогда почему ничего не предпринимаешь?

– Ну-у, не знаю…

– Ты изменилась. Похоже, у тебя депрессия.

– Я в Америке. Откуда тут взяться депрессии?

– Не все зависит от страны. Уходи от Тристана, беги из этой дыры, пока не превратилась в полную размазню.

Я непроизвольно распрямила спину и вздернула подбородок.

– Да как ты смеешь! Ты, самонадеянный...

Дэвид расхохотался.

– А вот и Дарья.

                  * * * * *

Я подписалась на «Сан-Франциско кроникл», расплатившись чеком со своего личного счета. И каждое утро дотошно изучала страницы с объявлениями о жилье и работе. Сумею ли я прожить самостоятельно? Раньше я никогда не оставалась совсем одна, даже на выходные. Не слабо ли мне? Безопасно ли в большом городе? Почем встанет квартира? Сколько я смогу заработать? Хватит ли мне на все про все этих денег?

Поглаживая подарок Влада, я вспомнила изумруд, который Тенс презентовал Джейн. И впридачу вспомнила Джонотана, промышлявшего скупкой и продажей старинной ювелирки. Интересно, сколько у него получится выручить за мое кольцо? Возможно, этого хватит, чтобы я смогла?..

Исчезнуть. Слинять отсюда. И начать все заново. Бриллиант был крупным и искристым, а со слов знающих людей, золото советского производства – лучшее в мире. Но ведь все те люди были советскими гражданами и с тем же пылом объявляли лучшим в мире советский строй. Может, эта побрякушка ничего и не стоит. Я позвонила Джейн, и она продиктовала мне номер Джонотана, наказав держать с ним ухо востро. После того как я в красках расписала кольцо, он вызвался приехать прям на следующий день и произвести оценку.

Мы встретились в кафе, пока Тристан был на работе. Я расстегнула изящную серебряную цепочку от Дэвида и уронила Владово кольцо в ладонь Джонотана. Он зажал его большим и указательным пальцами и стал медленно поворачивать, рассматривая со всех сторон. Вытащил из кармана рубашки ювелирную лупу, приставил к глазу и как-то разом превратился из легкомысленного прожигателя жизни в прагматичного спеца. Разительная перемена.

– Могу получить за него десять тысяч, – авторитетно заявил Джоно.

– Долларов?! – воскликнула я.

Обратно адиётка. Ясен пень, не гривен или рублей. Когда огромная сумма улеглась в голове, возникло желание взяться за ценное кольцо двумя руками и не выпускать. Во мне сошлись волна и камень, стремление вперед и оглядка назад. Джейн как-то сказала, что Джонотан нюхает кокаин. А вдруг он спустит на наркотики все вырученные для меня деньги? Я выставлю себя полной дурой, доверившись такой сомнительной личности. Но разве есть другой выбор? Я хотела продать, а у Джонотана имелись связи с теми, кто мог бы купить мой товар. Он молча протянул мне кольцо на раскрытой ладони, словно предлагая его забрать.

Проходившая мимо Пэм воскликнула:

– Бог ты мой! Оно настоящее?

– Само собой, – кивнул Джонатан. – Собираюсь на следующей неделе сделать своей подруге предложение, и хотел показать кольцо Дарье.

– Просто неотразимое! – восхитилась Пэм, не спуская глаз со сверкающего бриллианта. – Неужели какая-то девушка сможет вам отказать?

– Девяносто процентов девушек, населяющих область залива.

– Но вам-то нужна одна-единственная. – Пэм тряхнула головой и вздохнула. – У меня никогда не было такой прекрасной вещицы, – добавила она и помчалась на кухню.

Я вдогонку посмотрела на кольцо. Ворожея советовала избавиться от него: дескать, оно только вредит. Но подарок Влада пробыл со мной все это нелегкое время. Всю дорогу служил мне талисманом, утешением, напоминанием. «Так и будешь идти по жизни спиной вперед, глядя назад, или обернешься наконец лицом к завтрашнему дню? – твердо спросила я себя. – Хочешь отсюда вырваться? Другого пути нет». Джонотан испытующе прищурился мне в глаза. Я кивнула. Он спрятал драгоценность в кармашек зеленой шелковой рубашки. Когда брюлик исчез, я занервничала и уселась на свои руки, чтобы задавить искушение его забрать. Я еще ни разу не разлучалась с кольцом, с тех самых пор как получила его от Влада, вернее, от бабули.

– Сколько времени тебе потребуется на реализацию?

– Зависит от того, насколько быстро удастся найти покупателя. Кстати, я беру десять процентов комиссионных. Верну твою вещицу, если не продам за полгода.

Полгода! Это же целая вечность.

                  * * * * *

Стоило Джонотану уйти, как я принялась кусать себе локти.

Take-took-taken.

Что я натворила? Ни один одессит так крупно не доверился бы незнакомцу с улицы. Адиётка! Ненормальная! Отдала кольцо постороннему гешефтмахеру, даже прослышав, что он торчит от дуста.

Fall-fell-fallen.

Себя не узнаю. В Одессе я никогда бы так не облажалась. Дэвид был прав. Я стала другой и сама того не заметила, потому что менялась в день по чайной ложке. В Одессе постоянно приходилось сражаться: за место в автобусе, за обучение, за честную цену на рынке, за денежную работу... Там все подряд было нестабильным: напор воды в водопроводе, отопление зимой и электричество круглый год. Всегда следовало держаться начеку, ждать холеру с любой стороны.

В Америке же ровно наоборот, жизнь протекала гладенько и без напрягов. Встречные-поперечные лучились открытостью и дружелюбием. Полки магазинов ломились от вкусных и полезных продуктов. Из крана в любой момент текла горячая вода. За тот год, от когда я поселилась у Тристана, у нас лишь однажды отключали электричество. И чтоб вы знали, энергоснабжающая компания после прислала письмо с извинениями за доставленные неудобства. Как вам такое, а? На всю Одессу никто ни за что никогда не извинялся. В Эмерсоне официанткой я за неделю зарабатывала больше, чем в Одессе за целый месяц секретарства. Здесь я получила машину, а с нею свободу на все четыре колеса, как и говорила Джейн. И вот, привыкнув ко всему хорошему, я до того размагнитилась, что своими руками просто-напросто отдала мутному типчику жутко ценный бриллиант, размечтавшись, что все будет в шоколаде. Типическая адиётка!

Прошу, Джоно, прошу тебя, прошу. Только не подведи!

Я ощущала каждую секунду, как щелчок по темечку, будто снова сижу на уроке и слушаю палаческий метроном в ожидании своей очереди. Тик-так. Тик-так. Тиктактиктак.

Bite-bit-bitten.

Казалось, по мне прошлись долгие месяцы после встречи с Джонотаном, хотя календарь продвинулся всего на шесть дней. Чтобы не обрывать его телефон, я уходила из дома на работу, там садилась за стойку и старалась не думать о том, какой коник выкинула. Он сам сказал, что продажа может занять до полугода. Полгода! Слова Джейн, что Джоно нельзя доверять из-за кокаина, эхом отдавались в голове. Я то надеялась, то отчаивалась, то радовалась, что смогу уехать, то горевала, что застряла здесь навсегда.

Прошу, прошу, прошу.

Желудок урчал, словно маслобойка на базаре. На лице и на спине повысыпали прыщи. Я не могла уснуть, не могла проснуться. Да – нет, остаться – уйти, пан – пропал. Карл у Клары украл кораллы.

Я хлебнула прямо из бутылочки «противоязвенную микстуру Рэймонда». Пэм сострадательно скормила мне вдогонку несколько крекеров.

– Что-то случилось? – спросила она.

Ответить ей по правде я не могла – жутко не хотелось признаваться в своей несусветной глупости.

Джейн, разумеется, услышала новость от Тенса. Сразу же мне позвонила и даже не поздоровалась.

– Ты что, вот так сразу отдала кольцо? – с ходу завопила она. – О чем ты думала?! Почему не велела Джонотану сделать фотографию и с нею проверить будет ли спрос, прежде чем отдавать ему такую ценную вещь? Я же тебе говорила, что ему нельзя доверять.

– Ты права, я не подумала... Просто я очень сильно хочу отсюда уехать. Пожалуйста, не кричи на меня...

– Прости, Даша. Кто не подумал – так это я. Я не собиралась кричать, просто мне очень тревожно за тебя, вот и все. А Джоно – это Джоно... Он очарователен, но проблем у него выше крыши... Ты же одесситка. Мне казалось, ты в любых обстоятельствах способна за себя постоять. Но знаешь что? Возможно, я раздуваю из мухи слона. Все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – повторила я, надеясь, что хоть на этот раз мантра сработает.

                  * * * * *

Возвращаясь домой с работы, из продуктового магазина, от Молли, от Анны, я первым делом прослушивала автоответчик. Дупель пусто. Ни одного искомого сообщения. А потом еще поднимала трубку, чтобы убедиться, что телефон на связи, и вдобавок каждые три минуты проверяла электронную почту. Бзик. Мания, мания, манечка моя. В поисках утешения попробовала сварить компот по бабулиному рецепту, чтобы ощутить вкус родного дома, но прошляпила момент и сожгла яблоки. Ночами я тупо глядела в потолок, пока Тристан не засыпал, а затем тынялась по комнатам, точно привидение.

В свой выходной я отправилась навестить Серенити в ее магазинчике. Увидев меня, она распахнула объятия, а потом сготовила для нас травяной чай.

Прошу, Джоно, прошу. Не подведи!

Я старательно слушала, что говорит подруга, но так разбегалась мыслями, что ей приходилось по нескольку раз повторять одни и те же слова.

– Что тебя гложет? – наконец спросила она.

Я пожала плечами.

– Ты любишь держать все в себе. Ничего страшного. Но ты ведь знаешь, что можешь поделиться со мной, да?

Я кивнула.

– Иногда помогает простейший физический труд, – и тут она поручила мне сметать пыль с полок.

Утомившись крутить себе пальцы, я была рада хоть чем-то занять руки. Присутствие Серенити успокаивало. Каждый раз, взглянув на нее, я ловила ответный взгляд и ласковую улыбку. В пять часов настало время закрывать магазин, и я покатила к Тристану, включив бодрую музыку и опустив все четыре окна.

На подходе к дому муж уже меня поджидал. Вытащил на лужайку свое кресло и засел в нем нога на ногу, руки накрест. На траве вокруг валялись пивные банки.

Sink-sank-sunk.

Слава Богу, что одесские соседи не видят моего незавидного муженька. Мою незавидную жизнь. Я заглушила мотор и отстегнула ремень безопасности. Только мандраж не выпускал меня из машины.

Hit-hit-hit.

– Где тебя черти носили? – рявкнул Тристан. – Я десять раз сегодня звонил! А ты ни разу не ответила.

– Я каталась! – крикнула я. Будто он сам не видит.

– Ты должна предупреждать меня, если куда-то уезжаешь!

– Ты пьян!

Тристан направился к машине.

Hide-hid-hidden. Hide-hid-hidden. Hide-hid-hidden.

Распахнув дверцу, вытащил меня наружу.

– Судя по спидометру, ты за сегодня накатала двадцать девять миль. Где ты была?

Я потерла руку, за которую он меня схватил.

– Говори, где была. И с кем!

Я вздернула подбородок, от оскомины челюсти так свело, что разомкнуть их смог бы только противостолбнячный укол.

                  * * * * *

Я не нарочно прекратила разговаривать с Тристаном – просто нам, в общем-то, не о чем стало говорить. Я забрала свою одежду из шкафа и чемодан из-под кровати и переехала из спальни в кабинет, в котором обитала до свадьбы. Только теперь в двери был врезан замок, а в углу стояла детская кроватка.

                  * * * * *

Наконец-то, наконец-то, наконец-то Джонотан позвонил.

– Продал?

– Близок к тому.

– Близок к тому? Насколько?

– На полсантиметра между большим пальцем и указательным. Настолько близок.

А я была настолько же близка к помешательству.

Спустя еще десять дней Джоно обратно позвонил и обрадовал, что провернул сделку и хотел бы привезти мои деньги. Слава Богу! Я трижды сплюнула через плечо, совсем как бабуля. Не повредит. Когда «ягуар» въехал на подъездную дорожку, у меня от облегчения подкосились ноги. Вот и привалило мое спасение. На просьбу не выходить из машины и не попадаться на глаза Тристану, Джонотан кивнул, совсем не удивившись. Я покраснела, получив это краткое подтверждение того, во что превратилась моя жизнь.

– Я сказал покупателю, что кольцо принадлежало русской царице, – улыбнулся он. – У тебя, случайно, нет других драгоценностей?

Я тоже улыбнулась и помотала головой.

Джонатан потянулся к бардачку и достал деньги. Я пересчитала – двенадцать тысяч долларов сотнями – и вернула ему тысячу двести.

– Если решишь уйти от этого, как его там, можешь пожить у меня. Просто позвони и дай знать.

На том оправдавший доверие гешефтмахер уехал, а я вернулась в дом, уселась на диван и положила на колени десять тысяч восемьсот долларов. Сумма казалась мне целым состоянием, но, судя по объявлениям в газете, ее не хватит даже на годовую аренду квартиры. Я погладила банкноты и обратно засомневалась, а правильно ли поступила. Услышав, как хлопнула дверца мужнина пикапа, я бросилась к шкафу и вытащила чемодан, открыв который, увидела белые пинетки и платьице. Я так сильно закусила губу, что на глазах выступили слезы. Некоторым мечтам просто не суждено сбыться – так говорят в Одессе. Сховав деньги среди детских шмуток, я убрала чемодан обратно в шкаф, повернула ключ в замке и принялась разбирать кроватку, бросая деревянные детали на пол.

Раздался стук в дверь.

– Милая, у тебя там все в порядке? – спросил Тристан.

– Все отлично.

– Может, тебе принести что-нибудь?

Я села на коврик и уставилась на груду деревяшек в углу. В комнате постепенно темнело. Забравшись на диван, я свернулась калачиком и отрубилась.

                  * * * * *

Как и положено, я уведомила Скита об увольнении за две недели, но дома молчала как рыба.

Услышав новость, Пэм обняла меня, а Рэймонд сказал, что они будут по мне скучать.

– Значит, ты нашла другую работу? Получше? – спросил Рокки.

Я покачала головой.

– Она должна думать о себе, – объяснил Рэймонд. – Должна двигаться дальше. Здесь она не на своем месте.

– Так ты от нас уезжаешь? – изумился Рокки. – Уезжаешь из Эмерсона? А как же твой муж?

Рэймонд положил руку парнишке на плечо.

– Для нее это лучший выход.

– Мужу я еще не сказала.

Пэм сжала мою ладонь. Рэймонд неуклюже потрепал по спине. По их взглядам я поняла – худшее еще спереди. Стоило вообразить реакцию Тристана, как внутри все сжалось и подступила тошнота. Я бросилась в уборную.

Когда я вернулась, Рэймонд нахмурился:

– Ты бледная, как привидение. Похоже, у тебя желудочный грипп. Сейчас он повсюду. Иди-ка лучше домой и отдохни.

Вспомнив о Тристане, развалившемся в своем кресле с банкой пива в руке и крошками на груди, я сказала, что лучше поработаю. Пэм налила мне стакан лимонада и придвинула крекеры. Чем дальше, тем шибче мне плохело. Грипп ли это или что-то другое? Неужели я на нервах подхватила какую-то заразу? Я села, надеясь, что голова перестанет кружиться. От запаха мяса обратно затошнило, и я метнулась в туалет.

Всю неделю я не могла удержать в себе ни кусочка еды и слегка температурила. К тому же на меня навалилась такая усталость, что еле-еле получалось подниматься с кровати. Почему так? Недомогание я списывала на нервы. Я похудела и чувствовала себя вывернутой наизнанку. Как-то Тристан налил мне томатного супа из жестяной банки. Во мне тот суп и минуты не задержался, с тем же успехом можно было вылить его прямо в унитаз. Следовало показаться врачу, и я уговорила Тристана отвезти меня к Джерри с Оксаной. Была мысль съездить самой, но муж засек бы пробег на тахометре, а мне хотелось избежать новой сцены. Просто не было сил на очередную разборку.

– Что ты с собой сделала?! – воскликнула Оксана, взглянув на меня. – Выглядишь совсем паршиво. Круги под глазами, бледная. Боже мой, да тебя трясет.

– Я несколько дней почти не спала.

Она обняла меня и усадила за кухонный стол. Считая пульс и слушая сердцебиение, Оксана сыпала вопросами: «Что ты ешь? Хорошо ли спишь? Усиливается ли тошнота в какое-то определенное время суток? Кашляешь? Насморк есть? Грудь увеличилась? Стала чувствительней?»

Я терпеливо отвечала, а затем спросила:

– При чем тут грудь?

Оксана взяла меня за руку и ласково сказала:

– Рыбонька, судя по твоим симптомам, это никакой не грипп, а утренний токсикоз. То есть круглосуточный токсикоз в твоем случае. Мечта сбылась. У тебя будет ребенок.

– Ребенок! – Я вскочила и крепко обняла Оксану.

– Я так рада за тебя. – Она тоже сжала меня в объятиях.

Какое-то мгновение я ощущала небывалый подъем и счастье. Не терпелось поделиться новостью с бабулей.

Тристан. Мне обухом в голову ударила мысль, до какой степени эта новость все меняет.

Я села, спрятала лицо в ладони и заплакала.

– Эй, я-то думала, ты обрадуешься, – вздохнула Оксана. – Не переживай, может, я еще ошиблась.

Чтобы да, так нет, я уже знала, что она не ошиблась. Даже не изучая долгие годы медицину, наши женщины каким-то внутренним чувством разбираются в таких вещах.

Оксана погладила мои подрагивающие плечи. Когда я перестала плакать и начала икать, она промокнула мои слезы кухонным полотенцем. Голова шла кругом. Я беременна. Беременна. Умереть – не встать. У меня же так долго не получалось забеременеть. Я положила руку на живот. Ребенок.

– Что случилось?

– Я едва решилась от него уйти, – прошептала я. – И что теперь делать?

– Прямо сейчас ничего не стоит решать, – сказала Оксана. – У тебя еще есть время успокоиться и хорошенько подумать. Главное, не пори горячку.

Я круглыми глазами вдруг разглядела, что это Влад мог подкинуть мне новый драгоценный подарочек, и обратно уронила лицо в ладони.

– Господи.

– Что такое?!

– Я была близка еще кое с кем.

– Тристан в курсе?

Я встретила Оксанин взгляд.

– Нет. По обоим пунктам.

– Это все упрощает. – Она участливо смотрела на меня. – Уровень гормонов беременной женщины в сто пятьдесят раз превышает норму. А в результате случаются частые перепады настроения. Не решай ничего с бухты-барахты.

Я попыталась встать, но меня плюхнуло обратно на стул. Что же делать?

                  * * * * *

Перед возвращением в Эмерсон я попросила Тристана заехать в книжный магазин. Уже в машине, глядя на мелькающие мимо деревья, я ощущала, как кровь пульсирует в венах, как прорастает в животе зароненное семечко. Ребенок. Вдруг он от Влада? Вдруг Тристан догадается? И что тогда? Способна ли я на самом деле уйти от мужа?

У входа в магазин Тристан заявил:

– Я не любитель всей этой литературы. Найдешь меня в журнальном ряду, когда закончишь.

Как только он отвернулся, я устремилась в секцию практических советов. На Украине мы не слишком-то полагаемся на себя, все больше на судьбу или на государство. Американцы же преуспели в самообслуживании, самолечении и самопомощи. Они мастера на все руки и все как один записные фармацевты, точно знающие, какое лекарство от какой болезни следует принимать. Ответы на свои вопросы они в основном черпают из телика и из книг. Взять хоть Тристана. Трактат «Мужчины с Марса, женщины с Венеры» явно расширил его кругозор. Пробежавшись по названиям типа «Заключаем сделку» и «Правила успешных свиданий», я наткнулась на заголовок «Десять глупостей, которые совершают женщины, чтобы испортить себе жизнь». Судя по оглавлению, мои десять глупостей в этот список не вошли. Множество изданий учили тому, как заарканить мужчину. Мне же требовались советы из серии «Поймать и отпустить: как легко и просто расстаться». Но не тут-то было. С пустыми руками я перешла в секцию материнства и стала изучать представленный ассортимент, а затем дотумкала, что купить такое пособие – это как в матюгальник прокричать о своей беременности. Поэтому я, стоя в проходе, быстренько прочла первую главу книги «Чего ждать, когда ждешь ребенка» и ничего не стала брать на кассу.

Чего ждать? Что делать? Что самое лучшее для меня? А для ребенка?

                  * * * * *

Несколько дней я чувствовала себя зрителем, который смотрит теннисный матч под палящим солнцем и постепенно покрывается волдырями. Остаться или уйти? Мячик перелетал с одной половины корта на другую. То, чего я хочу, против того, что следует сделать. То, что хорошо для мужа, против того, что хорошо для меня. А что будет лучше для ребенка? За, против. Удар слева, свеча. Повторяется вопрос, а не дать ли Тристану еще один шанс. Да. Нет. Не знаю. Да, разводись. Нет, не сдавайся. Беги. Беги со всех ног. Останься. Сиди на попе ровно. Не хлюзди. Не пасуй. Нет уж, пасуй. Фоном в голове Тристан выводил как припев: «Ты глупая. Ты сумасшедшая. Никто не полюбит тебя так, как я. Мне уже сорок, дорогая». Выровняется ли когда-нибудь счет между нами? Нет. Тристан всегда будет вести по очкам. У него есть преимущество – как-никак хозяин корта. Но ребенок мог бы как-то сгладить углы. А сгладит ли?

На улице было тепло, но Тристан разжег камин, стараясь меня порадовать. Когда он ушел на работу, я достала из шкафа свой чемодан, вынула деньги и села на белый диван, разложив пачки на коленях. Я глядела на огонь – он всегда притягивает взгляд. Вот бы пляшущие языки пламени подсказали мне ответ на все вопросы.

От когда родилась мне не хватало отца. Он никогда не целовал меня перед сном. Никогда не говорил, что любит. Ребенок. Этот нежданчик сделал меня предельно счастливой и запредельно несчастной. Я жалела себя, воображая, что останусь с Тристаном ради малыша. И жалела малыша при мысли, что уйду от Тристана, чтобы спасти свою самость. Разве можно лишать ребенка отца? Так уж повелось, что в нашем роду женщины тянули детей в одиночку, но все потому, что это мужчины нас бросали. Я вспомнила свою давнюю мечту о настоящей полной семье – папа с мамой вместе растят ребенка – и представила, как проживу остаток дней с Тристаном.

Как будто мотая тюремный срок.

Вспомнилось время, проведенное с Владом. Наша крайняя встреча. Как страсть победила разум. Как слились тела. Как я ему до донышка открылась. Я представила, как сообщаю ему свою новость, представила его приказной голос, зовущий меня немедленно вернуться в Одессу. Представила, как мы встречаемся, как смягчается его взгляд, как Влад опускается на колени и целует меня в живот, как говорит мне: «Дашенька, душенька моя».

Рука непроизвольно потянулась к груди за кольцом, за привычным утешением. Но талисман исчез. Боже ж ты ж мой же ж. Я наконец-то сдвинулась с места. Ведунья-то оказалась права, разве нет? Реально умный совет: избавиться от кольца, избавиться от прошлого. Что она хотела этим сказать? Что мне лучше остаться с Тристаном? А если мне нужен кто-то другой? Чем больше я размышляла, тем чаще билось сердце. «Прекрати выедать себе мозг, – приказала я себе. – Охолони хоть на минутку».

Я погладила деньги. До чего же ж приятно скользить по ним пальцами. Такой кучи наличных я не держала в руках с тех самых пор, как мы с бабулей продали старую квартиру и купили новую. Стало ясно, что надо делать. Надо попытаться наладить отношения с Тристаном. На него можно положиться. Он имеет здесь корни. Мне же хотелось быть уверенной в том, что у моего ребенка будет настоящая семья. Хотелось быть уверенной, что я из эгоизма не выбрала легкий только для себя выход из положения. Я бросила стодолларовую купюру в огонь, и пламя ее пожрало. Как же ж меня потянуло перекидать все бумажки в камин и посмотреть, как они становятся пеплом. Посмотреть, как они превращаются в ничто. Вспыхивают, местами чернеют, распадаются, ошметками мечутся в языках огня, сыплют искрами и исчезают. Самое время уничтожить все напоминания о Владе. Я продала его кольцо, осталось избавиться от вырученных денег. А как по-другому освободиться? Я подбросила прожорливому пламени еще одну купюру. И еще одну, и еще.

Рука потянулась к животу. Дурь все это. Вхолостую, задаром, зазря. Часть Влада завсегда теперь будет со мной. «Главное, не пори горячку». Я вспомнила Оксанины слова и постаралась взять в себя в руки. Постаралась обуздать шальную потребность своими глазами посмотреть, как горит мое будущее и прошлое. Бросила еще одну сотню в огонь, и еще.

Руки чесались кому-нибудь позвонить. Я сняла телефонную трубку.

Бабуля сказала бы: «Оставайся». Джейн сказала бы: «Уходи». Дэвид сказал бы: «Беги со всех ног». Влад сказал бы: «Возвращайся домой». Тетя Валя сказала бы: «Поспешай с промедлением». Молли сказала бы: «Тристан хороший добытчик». Но это должно быть мое желание. Моя жизнь. Мой выбор. Я положила трубку.

Глава 24

«Дорогой Тристан, я...»

Так уж совпало, что наши с Тристаном отношения, начавшись с письма, письмом же и заканчивались. Пусть это трусость с моей стороны, но я решила слинять из Эмерсона точно так же, как из Одессы: тихой сапой. На этот раз даже бабуле ничего не сказала.

Чемодан стоял у порога. Тристан был на работе, и я не собиралась его дожидаться ради бестолкового прости-прощай. Хватит разговоры разговаривать! Прощай шанец поиметь вид на жительство через брак с американцем, но терпение ж не резиновое, и оно таки лопнуло. Наверняка существует какой-то другой путь к полному счастью, и я нацелилась его отыскать.

Стоя у кухонного стола, я ломала голову над окончательным письмом.

«Дорогой Тристан, я пыталась.

(Мама дорогая, как же ж я пыталась).

И ты тоже пытался. Я знаю. Но мы с тобой просто-напросто совсем разные. У нас совсем разные цели».

Можно было и дальше препарировать наши отношения, но не хотелось ронять в него мысль, будто я даю ему шанс что-то исправить.

«Дорогой Тристан, прости».

Нет. Дико надоело извиняться, и через мое раздражение листок разлетелся в клочья.

«Дорогой Тристан, ты придурок».

Слишком прямолинейно.

«Дорогой Тристан, я горожанка, одесситка, а ты – деревенщина».

Слишком самонадеянно.

«Тристан, у нас с тобой ничего не вышло. Я отчаливаю».

Слишком по-американски. Опаньки! Как раз то, что надо. Я оставила этот вариант. Припомнив, сколько Тристан на меня истратил, я отсчитала сумму, покрывавшую мой билет на самолет плюс телефонные счета, и положила купюры на стол рядом с запиской и обручальным кольцом. Сами понимаете, долг платежом красен.

Всю дорогу в автобусе до Сан-Франциско я словно прочухивалась от долгого сна. От наркоза. В кои-то веки я что-то чувствовала. В первую очередь облегчение. Облегчение оттого, что сбежала, что не увижу больше постылого Тристана, что возвращаюсь в тот мир, которому принадлежу, что наконец-то приняла решение. И радостное предвкушение. Предвкушение всего, что меня спереди дожидалось: новая работа, новая квартира, новая жизнь, новая свобода. Радость-то какая – обратно оказаться в городе, где имеются театры, галереи, книжные магазины, музеи, библиотеки и толпы людей. Счастье. Полное счастье. Но все же… меня угрызала тревога: а ну как муж найдет способ порушить мои планы, кинется вдогонку меня преследовать. Казалось, я вырвалась из тюрьмы, отсидев всего год из положенных пятидесяти лет. Теперь он мог меня выследить и снова вернуть в застенок.

Выйдя из автобуса, я украдкой огляделась по сторонам, почти не сомневаясь, что Тристан уже караулит меня, чтобы забрать обратно в Эмерсон. Вместо этого заждавшийся Джонотан отвез меня к себе домой на Рашн-Хилл. (Русским духом там и не пахло.) Он приготовил для нас ужин, а пока я накрывала на стол, занял позицию у меня за спиной и провел руками по моим волосам.

– Ты красивая, – выдохнул он и прикусил губами мою мочку.

– Я беременная.

Выплюнув мое ухо, Джонотан отскочил на добрых три шага. Я покатывалась со смеху, пока он не выдавил кислую улыбку. Мужчины приударяли за мной не год и не два. Знай я, как эффективно их отпугивает беременность, воспользовалась бы этой отговоркой гораздо, гораздо раньше.

                  * * * * *

Поначалу я дрейфила выходить из квартиры: боялась, что Тристан найдет меня и завернет. Неважно, в Сан-Франциско или в Эмерсоне, у себя в голове я по-любому оставалась его пленницей. То и дело выглядывала из окна и гадала, безопасно ли снаружи и не засел ли он где-то поблизости.

– Не глупи, – сказал Джоно. – Пойдем, перекусим.

Но я и не думала трогаться с места.

Тогда он достал страшную маску, в каких придуриваются на Хэллоуин.

– Пойдем. Можешь надеть вот это.

– Он так просто меня не отпустит. И у него есть оружие.

 Джоно отбросил маску и заказал китайскую еду с доставкой.

                  * * * * *

Я продолжала изучать «Кроникл» в поисках жилья и работы, размышляя над тем, как бы устроиться в «Аргонавт». Не меняя заведенного распорядка, я позвонила бабуле в субботу утром, по ее времени – вечером. Нас разделяли десять часовых поясов, два континента и океан. Плюс вся та правда, которую я от нее таила, непреодолимой пропастью пролегла между нами – пропастью еще глубже и темней, чем морские пучины. Язык не поворачивался рассказать, в какую западню я угодила. Беременная. Без пяти минут разведенная. Безработная. Без вида на жительство.

– Даша? – сняла трубку бабуля.

В одном этом слове я услышала все нотки надежды, тревоги и любви, из которых складывалась симфония ее голоса.

– Да, бабуля. Это я.

– Что случилось, заинька?

Неужели она уловила мою скованность? Я заставила себя улыбнуться, надеясь, что позитив на лице придаст голосу оттенок беззаботности.

– Ничего.

– Он тебя обидел? Может, тебе стоит вернуться домой, как сделала Катя? Она тут жалилась, что Америка обернулась сущим кошмаром.

Я помнила Катин отчаянный, истеричный звонок в «Совет да любовь» и порадовалась, услышав, что она теперь в безопасности.

– Ее кошмар состоял не в Америке, а в конкретном мужчине. Не сомневайся, у меня все хорошо.

В электронных письмах к Джейн и к тете Вале я объяснила, почему от них отдалилась. Джейн мигом позвонила.

– Я давно знаю, что ты ушла от Тристана. В прошлый четверг он заявился к Тенсу в три утра пьяный в стельку.

Я тут же принялась извиняться, на что Джейн со смехом сказала, что я не несу ответственности за глупые выходки своего бывшего.

– А вдруг он меня найдет?

– Он даже не знает наверняка, что ты в Сан-Франциско. А если бы и знал, то куда он сунется в миллионном-то городе? Тенс был его единственной ниточкой, и Тристан уже убедился, что эта ниточка никуда не ведет. Ты в полной безопасности.

– Я просто волнуюсь... и боюсь. И переживаю. – «У тебя хрупкая душа, Дашенька. Поэтому ты ранимее других. Возможно, мне следовало воспитывать тебя как-то по-другому...» Ох, бабуля. Я так по тебе скучаю.

– Молодец, что от него ушла, – продолжила Джейн. – Этот мужчина не для тебя.

– Ну да, я поступила правильно...

– Ты сообщила ему?

– О чем?

– Сама знаешь.

Положив руку на живот, я сердито глянула на Джоно, а он в ответ невинно пожал плечами. Почему это за женщинами держится репутация сплетниц, если наукой установлено, что мужчины в разы болтливее?

– Нет. Это его не касается.

– О! – Джейн сразу уловила мою мысль. – И кого же это касается?

Мне не хватило духу ей признаться. Джейн была как моя бабуля – чересчур заботливой. И чересчур бескомпромиссной. А Владлен Станиславский на всю Одессу широко прославился с самой плохой стороны.

– Ты его не знаешь.

– Скажешь ему?

– Не уверена, – прошептала я.

                  * * * * *

Ясень пень, Джейн была права. В таком столпотворении Тристан при всем желании не смог бы меня отыскать. Я бродила по улицам, прикасаясь к стенам домов, и упивалась звуками города: гудками машин, возгласами людей, воем сирен, грохотом отбойных молотков. Часто заглядывала в книжные магазины, где читала романы, потягивая легкий латте без кофеина. Наблюдала за семейными пикниками и забавами в парках и думала: «Теперь я и мой маленький мир стали частью вашего большого мира». Часами просиживала на пляже, любуясь на океан. Волны приветственно накатывали на берег, словно подтверждая, что теперь мой дом здесь. В музее Почетного легиона я впитывала красоту, собранную в священных залах. Долго-долго стояла перед бюстом Родена работы Камиллы Клодель, до слез на глаза.

Я подала резюме в несколько компаний, включая «Аргонавт». И хотя ужасно не хотелось и здесь пробиваться окольным путем, обратилась к Дэвиду и мистеру Кесслеру с просьбой о помощи. Не шибко приятно быть кому-то обязанной, но нельзя жить в обществе и быть свободной от общества.

Мистер Кесслер отписался нейтрально:

«Рад вашей весточке. Если вакансия в Сан-Франциско свободна, с удовольствием рассмотрим вашу кандидатуру».

Ответ Дэвида  с тем и близко не лежал:

«Немедленно ступай в «Аргонавт». Я обо всем позабочусь».

Я позвонила на следующий день. Как только представилась, сотрудница из отдела кадров попросила не вешать трубку. И вот я уже беседую с директором офиса, а в итоге он назначает мне собеседование на понедельник.

                  * * * * *

Новый город. Новые надежды. Новая жизнь. Казалось, события понеслись в ускоренном темпе. Наверное, я слишком долго дремала, слишком долго тянула резину. Я нашла себе жилье: да, отдельную квартиру, правда, размером с обувную коробку, но это была моя обувная коробка.

Переезжая от Джонотана, я попыталась всучить ему деньги за постой, но он наотрез отказался.

– Ты уже рассчиталась. Мы тут организовывали тотализатор у Тенса: сколько недель ты продержишься со своим тюфяком. Когда ты мне позвонила, что приезжаешь, я сделал верную ставку и сорвал банк – пять сотен баксов.

– Ну не позор ли? Выходит, все вокруг видели, что мой развод неизбежен. Только я блуждала, как слепой котенок.

– Не кисни. Лучше заметь, что мы спорили на то, как скоро ты одумаешься, а не на то, одумаешься ли ты вообще.

В выходные я драила свою маленькую студию, представляя себя бабулей, сражающейся с засильем пыли и микробов. Даже окна вымыла, аккуратно обходя стороной телефон, словно избегая объяснения с бабулей.

Мама дорогая, она даже не знала, где я обретаюсь.

Стыдно сказать, но я аж три недели откладывала откровенный разговор в долгий ящик, надеясь подыскать правильные слова. А они так и не нашлись.

Наконец я медленно набрала заветный номер, не придумав, что говорить. Темная магия семейного проклятия выносила мне мозг на полную катушку. Возможно, я сама с собой творила это мутное волшебство. Чтобы с чистой совестью шагнуть в будущее оставалось признаться бабуле, что я наврала ей с три короба за свою чудесную прошлую американскую жизнь.

И не успела она поздороваться, как я затараторила:

– Бабуля, бабулечка, мне очень жаль! Я тебя немножко обманывала!

– О чем это ты, заинька?

– Мне не стоило уезжать из Одессы, не стоило уезжать от тебя.

– Да что такое?

– Я никогда не работала здесь инженером.

– Никогда? Как же так? Но ты ведь столько раз писала, как тебе нравится работать по специальности...

– Я вкалывала официанткой.

– Официанткой?..

Я закрыла глаза и заставила себя продолжать:

– А еще я никогда не жила в Сан-Франциско. Дом Тристана в глубинке, почти в селе.

Бабуля ахнула. Всем известно, что одесситы воспринимают сельскую жизнь как кару небесную.

– И это еще не все. После свадьбы он изменился не в лучшую сторону. Разогнал моих новых друзей. Стал права качать, мол, это его дом и его правила. Он...

– Ш-ш-ш. Все будет хорошо. Все будет хорошо, – перебила бабуля. – Больше ни слова. Не трать на него слов. Ты только расстроишься. Он не стоит твоих нервов. Тебе просто надо сообразить, куда податься, и уйти от него.

– Уже ушла. – Я завсхлипывала, наверное, от облегчения.

– Тогда к чему горевать? Ты все верно сделала. Ты же у меня завсегда была умницей. Завсегда правильно выбирала, к чему стремиться.

– Мне казалось, ты осерчаешь, что я не стала до конца пережидать черную полосу.

– Да никогда! Плохое не приводит к хорошему. Дальше бывает только хуже и хуже. Ты правильно сделала, что ушла. – Бабуля помолчала. – Вот и мама твоя также ушла от твоего отца.

– Мама от него ушла? – умереть не встать. Ведь это отец нас бросил! – Но... я-то считала, что наше проклятье в том, что мужчины нас всегда бросают.

– Наверное, следовало тебе рассказать...

– Что рассказать? – Дышать стало нечем.

Strike-struck-struck.

Внутри хором били девяносто девять курантов. Я потерла грудь, пытаясь восстановить дыхание.

– Что рассказать?

– Когда ты решила, что это Дмитрий от нас ушел, мы не стали тебя разубеждать. Нам казалось, чем меньше о нем говорить, тем скорее ты все позабудешь. Как дурной сон. Просыпаешься, и при свете дня ночные кошмары рассеиваются. К тому же твоя мама – вот ведь гордячка! – наотрез отказывалась об нем вспоминать. А потом... – бабулин голос дрогнул, – потом она умерла. А меня с давних пор совесть грызет.

– Из-за чего, бабуля, через что тебя совесть грызет? – Я прислонилась к столу, готовясь к худшему. Одесские тайны не сулят ничего хорошего. – Скажи, пожалуйста.

– Из-за моей слепоты. Твой отец был мореманом; красивым, обаятельным, хватким. Никто не умел так смешно пошутить, как Дмитрий. – Высшая похвала в Одессе. – Но кроме того он был горьким пропойцей. Твоя мама этого поначалу не понимала. До меня тоже слишком поздно дошло. Они же переехали в Крым, подальше от ее друзей и от меня. Он там не стеснялся руки распускать. Когда я думаю обо всех его выходках... – Бабуля вздохнула так глубоко и тяжко, словно испускала последний вздох. – Девочка моя. Моя малышка. Этот ирод разбил ей нос и ребра переломал. Не знаю, что еще он себе позволял. Но когда она посреди ночи сбежала из Ялты и приковыляла ко мне с тобою на руках, то вся была покрыта следками: синяками да ожогами.

Она всхлипнула, и я тоже. Бедная-бедная мама. Бедная-бедная бабуля. И почему этот разговор не состоялся раньше, еще на нашей маленькой кухне, где я обняла бы бабулю, а она обняла бы меня, и мы бы друг дружку утешили?

Тот фундамент, на котором строилась вся моя жизнь, вдруг рассыпался под ногами. Я-то думала, что мужчины непременно уходят. Мой отец ушел. Уилл. И Влад. Я-то не сомневалась, что каждый мой парень непременно уйдет, и держала глухую оборону. Ни единого шанса никому не давала. Только с Владом ослабила бдительность, но лишь на минуточку и тут же снова забором отгородилась.

– Может, настоящее проклятье – это за всю жизнь так и не встретить свою любовь, – рассуждала бабуля. – Может, я была неправа, отваживая тебя от кавалеров. Каждый раз, когда ты приводила домой какого-нибудь парня, я вспоминала, что сталось с твоей мамой, доченькой моей, и дико за тебя боялась. А уж когда Владлен Станиславский принялся около тебя нарезать круги... тут-то я поняла, что нужно срочно убрать тебя из Одессы от греха подальше.

Я закрыла глаза. Влад. Ну как я могла ей признаться?

И как я могла дальше играть в молчанку?

– Я еще не все рассказала, бабуля.

– А что еще, заинька?

– Я жду ребенка.

– Ребенка! – в ее голосе звенели слезы. – Муж знает?

– Нет. – Я набрала полную грудь воздуха. – И это не самое худшее.

– Даша?

– Худшее в том, что, скорее всего, отец ребенка не Тристан.

– Господи! – Я представила, как она крестится и трижды сплевывает. – Даша, ну?

– Скорее всего, это Влад.

– Только не Владлен Станиславский! Как же ж так вышло?

– Он сюда приезжал, мы немножко поговорили...

– Поговорили! И что ты собираешься теперь делать? Одна, брюхатая, в чужой стране…

– Бабуля, ты совершенно правильно заставила меня взять то кольцо с брюликом. Я его удачно продала. Все будет хорошо, – повторила я ее заклинание, и на этот раз сама твердо в него уверовала.

                  * * * * *

Как ни странно, в «Аргонавте» меня вышел встречать сам директор. Мы начали разговор, пока ехали в лифте.

– Дэвид сказал, что вы чрезвычайно его впечатлили. Не припомню, чтобы он был о ком-то столь высокого мнения.

– Приятно слышать, – просияла я. – Давно вы с ним вместе работаете?

– Мы вместе учились, – пояснил он. – А когда окончили колледж, Дэвид устроил меня в эту компанию.

Мы прошли по длинному холлу, украшенному неброскими картинами, на которых, по счастью, не наблюдалось ни острых каблуков, ни цветных клякс. Я скрестила пальцы. «Пожалуйста, боженька, пусть я получу эту работу. А если получу, пожалуйста, пусть у меня будут отдельные дверь и стены. И никаких решеток». Директор проводил меня к небольшому столу в просторной приемной. Не в отдел кадров.

– Здесь будет проходить собеседование? – спросила я, протягивая резюме и собираясь с духом.

– В собеседовании нет необходимости. Вы приняты переводом из филиала.

– Прекрасно... – радостно изумилась я тому, что так запросто получила работу.

Единственное, что меня немножко смуряло – недостача двери и стен. Бабуля, конечно, предложила бы взглянуть на дело с положительной стороны. Никаких решеток. Здесь вообще не было решеток. Я села за стол и поблагодарила своего провожатого.

Он как-то странно на меня посмотрел и распахнул дверь в угловой кабинетик, из окна которого открывался фантастический вид на непроглядный туман.

– Вот ваше рабочее место.

Можете такое представить, мои рекомендации были настолько вескими, что меня назначили старшим менеджером по работе с клиентами – самым молодым старшим менеджером в компании! Поначалу я боялась не справиться, но за неделю разобралась, что новая работа почти не отличается от старой, разве что взяток и писанины здесь было в разы меньше, поскольку бухгалтерия велась в одном-единственном варианте. У меня даже организовалась секретарша-помощница, Синди. Разумеется, некоторые вещи в природе не меняются, так офис завсегда остается офисом, с неистребимыми сплетнями и подковерной грызней, и без разницы, какой город значится в адресе – Одесса, Владивосток или Сан_Франциско. Но обо мне отзывались вполне себе ничего. Каким-то образом выдержки из рекомендательного письма Дэвида разлетелись по всей конторе.

«Не могу выразить в полной мере, как трудно вести бизнес на Украине. Законодательные и бандитские требования таковы, что здравомыслящие коммерсанты сразу сбегают. Даже имея экономическое образование, я и двух суток не протянул бы в Одессе без помощи Дарьи. Она прорубилась через бюрократические препоны, как мачете. Она знала всех таможенников, налоговиков и рэкетиров. У каждого из них был свой прейскурант, и только Дарья держала все расценки в голове. Помимо светлой головы у нее есть чутье на назревающие проблемы и способность замечать то, чего другие не видят. У нее безупречные как рабочие, так и личностные стандарты. Она не только проницательный бизнес-партнер, но и мудрая, наделенная интуицией молодая женщина. Дарья владеет английским, русским и ивритом...»

Вникая в текст, я потряслась до глубины души. Даже любовное послание не тронуло бы меня так, как эта рекомендация. Хотя, похоже, она чем-то таким и являлась – своеобразным признанием в любви.

Моя рука потянулась к животу, как когда-то тянулась к кольцу Влада – непроизвольно и ласково. Новая жизнь вселила в меня любовь и надежду. Я думала об растущем внутри меня маленьком человечке. Мне следовало уже сейчас об нем заботиться. О моем ребенке! Я была очень счастлива и все же порой замирала от страха. Вдруг невестка Тристана на меня донесет в иммиграционную службу? Вдруг сам Тристан заявит на высылку? Вдруг меня выдворят из страны, потому что я сбежала от мужа? Нестерпимо было постоянно тревожиться, ведь это, сами понимаете, вредило не только мне, но и ребенку. Раньше я начала бы раздумывать и колебаться, меряя шагами квартиру. Но теперь следовало не мерить, а резать, и я нуждалась в конкретных ответах на конкретные вопросы. Моя судьба касалась не только меня.

Я позвонила Молли.

– Боже мой, где ты? – воскликнула она. – С тобой все в порядке? Я ужасно за тебя волновалась!

– Прости. Надо было предупредить тебя... но я боялась.

– Боялась?

– Боялась Тристана, боялась сказать людям – даже друзьям, – что ухожу. Боялась кому-нибудь доверять... – пролепетала я.

– Я сохраню твою тайну, – пообещала Молли.

– Я в Сан-Франциско.

Ей захотелось со мной повидаться. Я замялась, не решаясь назвать свой адрес.

– Можем встретиться в кафе, – предложила Молли.

И я ей доверилась.

Два дня спустя, в субботу утром, я стояла на тротуаре перед своим домом, ожидая подругу. Она появилась минута в минуту, одетая в блузку мятного цвета и свободные брюки вместо огромной футболки и мешковатых джинсов. При макияже, золотисто-каштановые волосы собраны в стильный низкий хвост. Молли выглядела спокойной и счастливой. Удивительная перемена.

Увидев меня, она бросилась обниматься.

– Слава богу, с тобой все в порядке. Я не знала, что и думать, когда ты вдруг исчезла.

– Я просто больше ни дня не могла с ним оставаться.

Она обняла меня за плечи.

– Я бы тебе помогла.

Я сжала ее ладонь.

– Ты и так помогла.

Молли оглядела здания и оживленную улицу.

– Так здорово выбраться в город. Мы с Тоби раньше приезжали сюда раз в месяц, но после... ну, закрутились, что ли.

– Зато теперь ты здесь. Спасибо, что проделала из-за меня такой долгий путь.

Мы поднялись наверх, преодолев четыре лестничных марша.

– Лифта нет, – извинилась я.

– Мне полезно размять ноги. Поездка была неблизкая. – Молли начала хихикать, точно школьница. – Никто не знает, что я здесь. Даже Тоби.

– Он вычислит тебя по пробегу, – предупредила я.

Она рассмеялась.

– Ему и в голову не придет проверять датчик бензина, уровень масла или пробег в моей машине. Он же не механик – я сама отлично справляюсь.

Видимо, выражение моего лица было достаточно красноречивым, потому что Молли вдруг застыла.

– Боже мой! Тристан тебя проверял, да?

На глаза навернулись слезы. Почему так? Возможно, из признательности подруге, оценившей хоть малую часть того, что мне пришлось пережить и перетерпеть. Я достала ключ и открыла все три замка. Бабули за дверью не было.

Молли рассматривала книги на полках, пока я включала электрический чайник.

Она уселась за кухонный стол, стоявший напротив маленького окна.

– Выглядишь сногсшибательно, – похвалила я.

– Я тут осознала, что превращаюсь в развалину и даже впадаю в депрессию. Мы с Тоби ходим к семейному психологу. Он стал больше делать по дому, а я стала больше заниматься собой. Так что, городская девушка, я собираюсь приезжать к тебе в гости.

– Ура, ура!

– Это твой мир, – она указала на город за окном. – Ты верно поступила, что уехала от Тристана. Ты очень храбрая. Я тобой горжусь.

– Спасибо. – Я положила две ложки малинового варенья в свой чай и энергично размешала, собираясь с духом на главный вопрос. – Как думаешь, он будет меня искать?

– Нет. У него сейчас, похоже, другие заботы... – Выдержав долгую паузу, Молли добавила: – Мне следовало тебе сразу все рассказать, но он взял с нас клятву держать язык за зубами. Так вот, ты не первая, кого он сюда привез.

Кино!

– Прости, – вздохнула она. – Однажды я чуть не проболталась, но он помешал... Надо было мне действовать решительнее. Ее звали Лена. Она продержалась еще меньше тебя.

Я открыла рот, но не издала ни звука.

– Пожалуйста, не злись.

– Я не злюсь.

– Ты как? В норме? – спросила Молли.

Я кивнула.

– Откуда она была?

– Из Санкт-Петербурга.

– И сколько продержалась?

– Три месяца.

– Он ездил туда?

– Да, посетил там несколько «соушлов», как он это называл.

– А мне говорил, что хотел поехать, но струсил в последний момент. Кругом врал! Говорил, что он учитель. Говорил, что никогда не был в России. Я повела себя как наивная дурочка!

– Не вини себя, дорогая.

– А кого же еще мне винить? Я должна была смотреть внимательнее, должна была догадаться, что он темнит. А хуже всего то, что моя жизнь находится в его руках...

– О чем ты? – не поняла Молли.

– Женщина из заграницы вроде меня должна два года прожить в браке с американцем вроде него, чтобы получить здесь вид на жительство. Если я не выполню это условие, Тристану всего-то и надо, что заявить на меня в иммиграционную службу. Там рассудят, что я вышла замуж ради грин-карты, и меня депортируют.

– Какой ужас! Никого нельзя принуждать оставаться в браке... – в голос Молли закралась печаль.

– Закон суров, но это закон, – поспешно сказала я. Только жалости мне не хватало. Одесситы даже при плохой игре стараются сохранять хорошую мину. – Как думаешь, он на меня донесет?

– Не знаю. – Она закусила губу.

– О Господи! – Я прижала руку к груди. Кольца там уже не было, но ему на смену пришло нечто другое, несравнимо более ценное. Я опустила руку пониже – к животу.

– Не расстраивайся. Кто угодно сможет понять, что... Я не хочу сказать, что ты для него слишком хороша. Но все мы прекрасно видели, что ты не его поля ягода. Он единственный этого не замечал.

– Ох, Молли. Я отчасти виню себя за то, что ушла от Тристана. Глупо, да?

– Нет, дорогая. Но не стоит за него беспокоиться. Правда, когда ты сбежала, он почти неделю не просыхал, совсем как тогда, когда ушла Лена. Но теперь у него все снова наладилось. Не поверишь, но он уже ищет новую невесту. На этот раз хочет попытать счастья с филиппинкой, мол, по слухам, они гораздо покладистее европеек.

Я расхохоталась и никак не могла успокоиться. Одесситы способны посмеяться над чем угодно.

Молли последовала моему примеру.

– Это довольно забавно, – признала она, а потом всхлипнула. – Надеюсь, ты на меня не сердишься.

У меня на глаза тоже навернулись слезы.

– Я не сержусь, честное слово. Ты была мне очень хорошим другом. Никогда не забуду всего, что ты для меня сделала. Девичник, что ты организовала. Букет для моей свадьбы. Только из-за тебя, Серенити и Анны я так долго с ним продержалась. Благодаря вам я влюбилась в Америку. Ваша дружба стала лучшей частью моего путешествия. Надеюсь, мы останемся подругами, и ты будешь приезжать ко мне в гости.

Молли кивнула.

– Разве я только что не пригрозила тебе своими набегами? Ты уверена, что не злишься на меня?

– Не злюсь. У меня после твоих слов от души отлегло.

Кроме шуток. Эта глава моей жизни закончилась, пришла пора целиком сосредоточиться на будущем.

Теперь я была свободна и могла в свое удовольствие часами терендеть по телефону с бабулей и Джейн, могла есть картошку, жареную на масле, по три раза на дню и носить черное, когда захочу. Я написала Анне и Серенити. Напекла блинов и угостила соседей, а те в свою очередь пригласили меня на поздний завтрак. Записалась в книжный клуб и попросила сослуживицу, которая каждый понедельник приносила булочки с корицей, научить меня печь. По воскресеньям мы трудились на ее кухне, осваивая всё новые и новые рецепты, и я с удовольствием постигала эту науку. Я вила свое гнездо, вплетая в него веточку за веточкой.

По совету Дэвида я проконсультировалась с юристами нашей компании, объяснив им свое положение, и они заверили, что смогут помочь мне получить рабочую визу, а затем и вид на жительство. А еще рассказали, что в Калифорнии существует такая удивительная штука, как алименты. Услышав об этом феномене, я задумалась, а сколько еще полезных тайн от меня, иностранки, сокрыто. Сколько среди здесь дается даром такого, что можно взять деньгами. «Права, права! – сказала как-то Оксана. – Разве у нас есть права?» Я решила вникнуть в этот вопрос.

Сама-то я не претендовала на сбережения Тристана, но с огромной радостью сообщила Оксане, что в случае развода с Джерри она не останется нищей и бездомной.

Разумеется, я позвонила тете Вале. Она загнала торговую марку «Совет да любовь» американскому предпринимателю аж за миллион долларов, переведенных на офшорный счет. По ее словам, когда она начинала бизнес, в Одессе царил рынок покупателя – заграничные мужчины имели все козыри на руках. Теперь же, по прошествии всего нескольких лет, расклад переменился и выбирать стали одесситки.

– Теперь у нас рынок продавца. Наши красавицы завлекают иностранцев, чтобы те водили их с подружками по магазинам и по модным ресторанам. Новый владелец установил компьютеры и платит девушкам за ответы на письма. Клиенты раскошеливаются за каждый отклик. Этих лошариков разводят на деньги буквально на каждом шагу, начиная с уроков английского языка для корреспонденток и заканчивая билетами на самолет. Мой преемник размещает фото с обнаженкой, чтобы привлечь мужчин. Гениально! И почему я сама до такой вульгарщины не додумалась? – сокрушалась тетя Валя с каплей яда в голосе.

Она совершенно не изменилась.

– В Одессе все по-старому?

– Перемены со всех сторон! Заграничные деляги просто наводнили город. Какой-то олигарх восстанавливает Михайловский монастырь на Успенской улице. Мусульмане прибывают быстрее, чем успеваешь сказать «Аллах акбар». Стройки, куда ни посмотри. Безвкусица правит бал. Если хочешь знать, я готова обратно перевернуть свою жизнь. Может, соберусь навестить тебя в Америке. Старая коммунистка таки раскусила, что капитализм не так уж и плох.

Она купила билет на самолет и даже помогла бабуле оформить паспорт, чтобы та тоже смогла приехать и помочь мне с ребенком. Когда я разговаривала с бабулей по телефону, ее голос звенел, словно у влюбленной девчонки. Не припомню, чтобы я хоть когда-нибудь так порхала от счастья, собираясь к Тристану.

А Дэвид стабильно звонил мне раз в неделю. И по мере общения, я дотумкала, что своею новой жизнью отчасти обязана ему. Да, из песни слов не выкинешь, он обидел меня, даже оскорбил, но приложил немало усилий, чтобы загладить ту вину. И стал мне настоящим другом.

– Спасибо.

– За что? Я ничего не сделал.

– Как скажешь…

Он сообщил, что уезжает из Одессы.

– Прошу, не сочти за грубость, но я давно хотела спросить, – не утерпела я. – Насчет сплетни, которую разносили Вита и Вера... Правда, что тебя сослали в Одессу в качестве наказания?

– В какой-то мере.

– В чем же ты провинился?

– Тебе известно, что эту транспортную компанию создал мой дед? Так вот, когда он умер примерно два года назад, отец решил вычеркнуть меня из наследников, если я не сумею себя достойно проявить. Заморозил мой трастовый фонд и назначил меня на должность директора одесского офиса. Он считал, что это испытание вправит мне мозги. Мол, если я не сумею удержать подразделение на плаву, то станет очевидно, что семейный капитал должен отойти прямиком Мелинде, минуя одно поколение. Минуя меня. Отец тогда много чего наговорил, не хочется повторять. Я приехал сюда злой на всех и вся и готовый погрузиться в беспробудное пьянство.

– Для этого Одесса, безусловно, самое подходящее место. Но затратное.

Дэвид засмеялся.

– Знаю. В первую же неделю я просадил в здешнем казино сто тысяч долларов.

– Нет! Да как ты мог?

– Ты опять будешь на меня кричать? – спросил он.

– Уму непостижимо! Ты имел буквально все, и так бездарно все профукал!

– Таки будешь.

– Имей я твои возможности, хотя бы десятую их часть...

– Ты имеешь значительно больше. У тебя есть бабуля.

Я улыбнулась. Так и есть. Беря в расчет бабулю, я намного его богаче, но не собиралась в этом признаваться.

– Кстати, о бабуле. Не зли меня! Как ты посмел подкупать ее с помощью манго?

– Ты хочешь дослушать конец истории или нет?

Я замолчала свой рот.

– Хорошо. К счастью, я проиграл деньги бандиту, который согласился обождать с выплатой долга, приняв в качестве залога мою долю в транспортной компании.

– Это было рискованно.

– Это была сделка. И если бы я не смог с ним в срок рассчитаться, он стал бы держателем моих акций, которые стоят значительно дороже ста тысяч.

– Ох!

– Владлен Станиславский воображал, что сорвал легкий куш.

Влад? Ну конечно.

– Так вот почему он то и дело у нас маячил, – сказала я с невольным разочарованием.

– Может быть, поначалу и поэтому. Но я отдал ему весь свой проигрыш, а он продолжал приходить.

– Что ты собираешься делать теперь, когда прошел испытание? – спросила я.

– Сам не знаю, – тоскливо вздохнул Дэвид.

И я вздохнула, затосковав по нашим посиделкам в переговорной, по беседам об литературе и об Одессе. Тоска зелена и зело заразна.

                  * * * * *

Моя помощница о нем не предупредила. Дэвид просто вошел в мою дверь. Я подняла голову, ожидая увидеть кого угодно – Деда Мороза, даже фею Динь-Динь, – но только не Дэвида. Он замечательно выглядел. Сбрил усы. На нем был темно-синий пиджак, типичный для любого служащего из делового квартала. Зеленый шелковый галстук подчеркивал янтарные искорки в глазах. Естественно, Дэвид был загорелым, ведь он только что прибыл из Одессы. Черные волосы коротко острижены – на мой взгляд, слишком коротко. Не важно. Отрастут.

Я встала. Он подошел. И что дальше? Пожать руку? Слишком формально. Обнять? Это навряд ли. Я погладила Дэвида по плечу, просто чтобы убедиться, что передо мной не мираж.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, выпятив подбородок.

 Он бесстрастно оглядел меня с ног до головы.

– Что-то в тебе изменилось.

                  * * * * *

Дэвид занял пост в совете директоров и кабинет по соседству с моим. Первое, что он сделал – это спросил у юристов, почему я до сих пор замужем. Те объяснили, что оформление документов требует немалого времени. Через стену кабинета до меня долетел его крик:

– Не хочу слышать никаких оправданий! Ей нужен развод и рабочая виза. Обеспечьте и то и другое в течение месяца!

Под его присмотром дело двинулось без проволочек. И хотя Дэвид отнекивался, я подозревала, что были задействованы некие связи.

Офисные пересуды не утихали. Станет ли он новым главой филиала в Сан-Франциско? Надолго ли задержится? Сотрудницы компании донимали личными вопросами его пожилую секретаршу. Одинок ли шеф? Интересуется ли кем-нибудь? Что и с кем он намерен сделать? Дэвид сообщил семье и коллегам, что хочет принять активное участие в работе «Аргонавта», но нуждается в передышке от головной боли, заработанной при управлении филиалом. Мне же сказал, что хочет быть рядом со мной, хотя бы на работе.

Под снежным шаром на углу стола лежали копии моих бумаг о разводе. Я догадывалась, что Влад издалека ждет сигнала, но не решалась его подать. Впервые я была счастливой и свободной. Вот бы подольше такой и оставаться. Мы с Джейн, Джоно и Тенсом посещали концерты, галереи и кафе. Наша дружба крепла. Тенс и Дэвид отлично поладили. Всем кагалом мы часто ходили ужинать.

Естественно, Джейн похвасталась, что станет крестной матерью.

– Если сделаешь меня крестным отцом, я научу твоего мальчишку играть в баскетбол, – принялся проталкивать свою кандидатуру Джоно.

– Выбери меня, и я оплачу крестнику колледж, – парировал Тенс.

Я посмотрела на Дэвида, который глядел на меня во все глаза, и задумалась за его возможное предложение.

– А ты что скажешь?

– Я уверен, что у тебя будет девочка, – ответил он. – Такая же красавица, как и ее мама.

Мои глаза затуманились. В Одессе говорят «Бог любит троицу», но, окинув взглядом наш стол, я прикинула, что такую пятерку он должен оценить куда выше.

                  * * * * *

Не всё среди здесь оказалось идеальным. Моя студия была размером с комнату в коммуналке. Цены в Сан-Франциско превышали даже московские. И хотя моя работа в чем-то была попроще, чем та, что я выполняла в Одессе, местами я нарывалась на немалые сложности. Приходилось изучать новые законы и правила и проводить в офисе ненормированно много часов. Чуть не каждый день я засиживалась до половины восьмого. И дико скучала по Одессе. Спросите хоть Джейн. Любой, кто там пожил, никогда не забудет наш оперный театр (на минуточку, третий по красоте в мире), радушных людей, многочисленные памятники, шикарную архитектуру и лазурное Черное море. Как же ж я тосковала по родному городу! Но, как к месту напомнил мне Дэвид, однажды покинув Одессу, та же Анна Ахматова уехала уже навсегда. «Нельзя идти вперед, оглядываясь назад, – говорила бабуля. – Никуда не придешь, только шею свернешь».

Я наконец-то жила той жизнью, о которой мечтала на родине, когда так отчаянно стремилась за океан, толком не представляя к чему. Меня переполняло довольство. Я жила в большом городе у самого моря. Имела хороших, высококультурных друзей и интересную, денежную работу. Я каждый день говорила на английском. И несла в этот дивный новый мир новую жизнь. Дети рождаются ежедневно, но для меня моя крошка – это чудо. Я погладила живот и подумала о своем маленьком солнышке. Как же ж сильно мы с бабулей будем ее любить!

Дэвид вошел в мою дверь, неся на подносе кофе и печенье. Я глянула на часы.

– Уложился в три минуты и девятнадцать секунд. Лучше, чем вчера. Хуже, чем позавчера.

Он разлил кофе без кофеина по чашкам. Сделав глоток, я посмотрела в окно на Сан-Франциско и сказала:

– Неплохо. Очень даже неплохо. 

__________________________________________________

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru

Куратор: LuSt

Перевод: LuSt, delita, Squirrel, ЛаЛуна, Trinity, Еленочка, Мел Эванс, makeevich            

Редактура: LuSt,  codeburger

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.