@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Филипп Дуайер & Марк Микале

«Темные ангелы нашей природы. Опровержение пинкерской теории истории и насилия»

ПРЕДИСЛОВИЕ

У этой книги несколько запутанная история. Впервые мы с Марком Микале встретились в Ньюкасле в 2017 г., когда он был приглашен на работу в Центр истории насилия (как он тогда назывался). Помню, когда я был в его кабинете, он показал мне статью в газете Sydney Morning Herald о твите Билла Гейтса, основателя Microsoft и одного из самых богатых людей планеты. В нем Гейтс посоветовал студентам колледжей, которые в то время в огромном количестве заканчивали учебу по всей Северной Америке, прочитать книгу Пинкера "Лучшие ангелы нашей природы". '[Стивен Пинкер] показывает, как мир становится лучше', - провозгласил Гейтс. 'Звучит безумно, но это правда. Сейчас самое мирное время в истории человечества". "Это важно, - добавил Гейтс, - потому что если вы считаете, что мир становится лучше, вы хотите распространить этот прогресс на большее количество людей и мест".

Мы были ошеломлены: как историки мы знали, что тезис Пинкера является проблематичным. Мы также знали, что его книга "Лучшие ангелы нашей природы" была подвергнута обширной критике со стороны широкого круга ученых, представляющих различные социальные науки, но, что интересно, среди них было очень мало историков. Это несколько озадачивало, учитывая, что суть тезисов Пинкера, по сути, историческая. Мы с Марком решили, что настало время принять участие в дебатах и представить альтернативную точку зрения, которая бы опровергала некоторые из наиболее вопиющих утверждений Пинкера. Мы быстро собрали команду историков из разных областей и опубликовали статьи в специальном выпуске журнала Historical Reflections/Réflexions Historiques в конце 2017 г. Антуанетта Бартон любезно помогла нам установить первый контакт с редакцией журнала. Состоящий из одиннадцати статей объемом около 5 тыс. слов каждая, специальный выпуск, судя по всему, нашел отклик у читателей журнала, причем настолько, что издатель Марион Бергхан решил переиздать статьи в виде сборника эссе под названием "О насилии в истории".

Еще до выхода переиздания мы с Марком задумали превратить статьи в сборник глав, выбрав лучшие из них и увеличив объем примерно до 8 тыс. слов, а затем пригласить других ученых для восполнения исторических пробелов. Данный сборник глав является конечным результатом этой работы. Глава Нэнси Коллманн осталась в том виде, в каком она была опубликована в "Исторических размышлениях", а главы Линды Фибигер, Сары Батлер, Кэролайн Элкинс, Джоанны Бурке и Дэниела Смейла включены в сборник в измененном и дополненном виде. Филипп Дуайер и Марк Микале подготовили новое введение и полностью переписали свои главы. Добавлены девять новых глав, написанных Дагом Линдстремом, Эриком Вайцем, Дэвидом Беллом, Робертом Чейзом, Филипом Дуайером и Элизабет Робертс-Педерсен, Сьюзен Моррисси, Мэтью Ресталом, Кори Россом и Майклом Вертом. Мы считаем, что они существенно дополняют критику нарратива Пинкера, обосновывают, как следует писать и исследовать историю, а также ставят под сомнение деклинистский тезис о насилии в истории.

Несмотря на щедрый выбор восемнадцати глав книги "Темные ангелы нашей природы", мы, разумеется, не можем претендовать на всеобъемлющий охват. Читатели, несомненно, вспомнят другие страны (в частности, Китай и Бразилию) и другие темы (например, религия и насилие или кибернасилие), которые можно было бы с удовольствием включить. Другим видам и объектам насилия можно было бы посвятить целый второй том глав, в том числе и тем, которые мы изначально планировали, но были вынуждены опустить из-за нехватки места. Необходимо также признать наличие серьезного пробела в книге, который мы терпеливо, но, увы, безуспешно пытались заполнить. Нацизм и сталинизм, возможно, являются хрестоматийными случаями государственного массового насилия над гражданским населением в современную эпоху. Историческая наука по этим пересекающимся темам объемна и очень богата. Тем не менее, заказанная нами глава, посвященная германскому фашизму как системе насилия, так и не была реализована, и нам, как редакторам проекта, в итоге пришлось обойтись без нее - упущение, которое мы, как профессиональные историки современной Европы, ощущаем особенно остро.

Мы хотели бы поблагодарить Мэдди Холдер за предоставленную нам возможность опубликовать этот сборник глав и тем самым познакомить с дебатами вокруг Стивена Пинкера и его диссертации, надеемся, гораздо более широкую аудиторию. Марк хотел бы дополнительно поблагодарить своих бывших коллег по историческому факультету Иллинойского университета за их многочисленные предложения по проекту - в частности, Клэр Кроустон за то, что она подняла вопрос о насилии в тюрьмах, Рода Уилсона за то, что он настаивал на значимости японской истории для глобальной истории насилия, Марка Стейнберга за то, что он обратил наше внимание на работу Сьюзен Моррисси по истории эмоций, и Кэрол Саймс за организацию оживленной вечерней дискуссии. Мы сердечно благодарим всех авторов сборника, тех, кто согласился переработать уже существующие работы, и тех, кто вступил в борьбу, так сказать, оспаривая общепринятые взгляды. Мы надеемся, что эти главы вдохновят студентов и читателей, а в более широком смысле - любителей истории, желающих увидеть, как историки занимаются своим ремеслом, на более критическое осмысление современности.

Глава 1. Стивен Пинкер и природа насилия в истории

Филипп Дуайер и Марк С. Микале

Огромный коммерческий успех книги Стивена Пинкера "Лучшие ангелы нашей природы: The Decline of Violence in History and Its Causes", впервые вышедшей в 2011 году, застал многих представителей академической науки врасплох. В ней не было ничего, что предрасполагало бы к попаданию в списки бестселлеров. Объем книги составляет более 800 страниц, текст довольно плотный, в нем более 100 графиков и диаграмм, которые якобы основаны на тщательном отборе данных и "приверженности объективности". Главный аргумент книги заключается в том, что за прошедшие годы уровень насилия в мире значительно снизился, что является контринтуитивным аргументом для тех, кто знаком с историей двадцатого века. Пинкер не первый, кто доказывает долгосрочное снижение уровня насилия, но он, безусловно, самый успешный автор, который это делает. Более того, он идет дальше всех, утверждая в предисловии к "Лучшим ангелам", что снижение уровня насилия в мире за последние 10 000 лет, как он это описывает, "может быть самым важным событием в истории человечества" и что "мы, возможно, живем в самую мирную эпоху за все время существования нашего вида".

В определенном смысле его книга относится к жанру нехудожественной литературы, пытающейся объяснить непрофессиональному читателю сложную картину мира, например, "Ружья, микробы и сталь" Джареда Даймонда, "Сапиенс" Юваля Харрари, "Шелковые пути" Питера Франкопана или даже "Капитал в XXI веке" Томаса Пикетти. Эти книги объединяет ряд черт: в эпоху специализированных технических знаний они предлагают масштабные описания человеческой природы и истории человечества, синтезирующие массу информации, организованной вокруг нескольких провокационных тем и представленные с учетом популярности и рыночной привлекательности. Но на этом сравнение следует закончить.

Возьмем в качестве примера Пинкера и Пикетти. У этих двух авторов совершенно разные цели и идеи. Пикетти стремится показать, что капитализм является одной из главных движущих сил неравенства в мире и что крайнее неравенство порождает недовольство, которое может подорвать демократические ценности. Взгляд Пинкера на мир, изложенный как в книге "Лучшие ангелы", так и в последующем 700-страничном томе, опубликованном в 2018 году, "Просвещение сейчас: The Case for Reason, Science, Humanism, and Progress", - прямо противоположный. Обе книги Пинкера - это панегирики капитализму, а точнее тому, что Пинкер называет "нежной коммерцией". Пинкер доходит до того, что, вопреки мнению других социологов, отрицает, что экономическое неравенство, т.е. бедность, является формой насилия, хотя подавляющее число фактов свидетельствует о том, что такое неравенство приводит к ухудшению здоровья и ранней смерти, о чем свидетельствует недавняя и яркая эпидемиологическая судьба жертв Ковида-19 в Великобритании и США. Более того, неравенство может порождать насилие, что стало очевидным в последние несколько десятилетий при рассмотрении только одного аспекта системного расизма, существующего во многих западных странах, - взаимоотношений между правоохранительными органами и этническими сообществами. В ряде западных стран - Австралии, Великобритании, Франции и США - меньшинства часто перепредставлены как в числе заключенных, так и в числе убитых полицией. Многих удивит тот факт, что страной с самыми высокими в мире показателями лишения свободы среди коренного населения является Австралия.

По мнению Пинкера, социально-экономическое неравенство, как и насилие, - это проблема, которая может быть решена и уже решается. Если в "Лучших ангелах" мы живем в самую мирную эпоху в истории человечества, то в "Просветлении сейчас" жизнь просто постоянно становится лучше, в основном благодаря глобальному распространению того, что автор считает просвещенными ценностями. Нам стало гораздо лучше благодаря тому, что "новорожденные живут более восьми десятков лет, рынки переполнены продуктами, чистая вода появляется по щелчку пальцев, а отходы исчезают по другому, таблетки уничтожают болезненную инфекцию, сыновей не отправляют на войну, дочери могут спокойно ходить по улицам, критиков сильных мира сего не сажают в тюрьму и не расстреливают, мировые знания и культура доступны в кармане рубашки". Оставим в стороне вопрос о том, кто такие "мы", от имени которых он говорит, но достаточно сказать, что с радужной точки зрения Пинкера признаки продвижения к будущей бесконфликтной утопии очевидны, в том числе и в последнем обновлении его iPhone.

Критики Пинкера и его ответ

После выхода в свет десять лет назад книга "Лучшие ангелы" получила разные отзывы, некоторые из них были весьма положительными, но многие - резко критическими. Напротив, последующая книга Пинкера, "Просвещение сегодня", была практически полностью раскритикована, в том числе в ряде длинных, язвительных и исключительно хорошо информированных критических статей международных авторитетов по историческому Просвещению. "Просвещение сейчас" обнажает идеологию, лежащую в основе обеих работ Пинкера. Очевидно, не удовлетворенный коммерческим успехом "Лучших ангелов", Пинкер, похоже, был искренне удивлен и разгневан своими критиками. Книга "Просвещение сегодня" - это отчасти ответ этим критикам, попытка привязать англо-американскую экономику свободного рынка к его идее ценностей Просвещения (т.е. науки, прогресса и гуманизма). Должно быть, его огорчает, что ученые не видят "разум" так, как он, и просто принимают утверждение о том, что мир неуклонно и очевидно становится лучше, в том числе менее жестоким. Пинкер объясняет негативную реакцию на свой последний труд тем, что характеризует своих критиков как нигилистов, марксистов, постмодернистов и антиутопистов. Действительно, Пинкер гневно осуждает "интеллектуалов", которые "действительно ненавидят прогресс". Дело не в том, что они ненавидят плоды прогресса. . . . Это идея прогресса, которая раздражает болтливый класс". Термин "болтливый класс" был придуман в 1970-х годах консервативным британским журналистом Обероном Во и популяризирован президентом Ричардом Никсоном; он предназначен для того, чтобы очернить комментаторов, которые не согласны с вами и претендуют на авторитетное мнение.

Именно потому, что прогресс является одной из основных идей западной цивилизации, ее длинная и богатая интеллектуальная история была написана много раз. Как известно читателям этих историй, идея прогресса чрезвычайно сложна как в интеллектуальном, так и в идеологическом плане. Историки не раз подчеркивали, что любая "виггистская" интерпретация истории и человеческого прогресса - то есть представление истории как неизбежного и всеобщего движения к большей свободе, демократии и Просвещению - неизбежно искажает историческую реальность и неверно отражает огромные различия как в темпах, так и в характере культурных изменений. Неудивительно, что мнение о том, становится ли мир лучше или хуже, во многом зависит от личной точки зрения, а она, в свою очередь, может зависеть от того, кто вы и где живете. Просвещение, как его понимает Пинкер, не распространилось на все части света. Мы даже не будем сейчас поднимать глубокий вопрос о том, что цивилизация, включая современные западные цивилизации, обязательно опирается на глубокое системное насилие как для своего создания, так и для поддержания. Другие возразили бы Пинкеру, что если и был заметный прогресс в качестве человеческой жизни, то в равной степени как вопреки, так и благодаря капитализму. Другие, как это видно из глав Кэролайн Элкинс и Мэтью Ресталла в данном сборнике, подчеркивают рост числа "преступлений против человечности", совершенных западными державами против коренных народов мира, которые стали возможны в основном благодаря современной промышленности, технологиям и оружию в то самое время, когда, как утверждает Пинкер, насилие в западном мире пошло на убыль.

Если оставить все это в стороне, то тирада Пинкера удивительно пренебрежительна по отношению к ученым, которые всю жизнь занимаются исследованиями, преподаванием и публикациями в своих специализированных областях, и которых объединяют в "болтливый класс", "тех, кто интеллектуализмом зарабатывает на жизнь". Это несколько чересчур, когда речь идет о человеке, работающем в одном из самых престижных университетов мира и буквально объехавшем весь мир с презентацией своей диссертации. На самом деле "болтливые классы" - это коллеги Пинкера по университету, в том числе два профессора из его родного Гарвардского университета.

В некоторых отношениях эмоциональные ответы Пинкера представляют собой форму интеллектуальной травли, направленной на тех, кто подвергает сомнению и критике его методы, источники и выводы. Вместо того чтобы участвовать в обмене идеями - самой сути просветительской формы поиска истины - он карикатурно изображает, а затем высмеивает тех, кто принимает его идеи. По мере того как критика двух его книг нарастала, Пинкер становился все смешнее и смешнее. Он обвиняет своих критиков в том, что они являются частью "квазирелигиозной идеологии... . с примесью человеконенавистничества, включая безразличие к голоду, потакание мерзким фантазиям об обезлюдевшей планете и нацистские сравнения людей с паразитами, патогенами и раком". Сказать что? А в интервью, опубликованном в 2018 году в газете The Guardian, он еще больше раздувает из мухи слона:

Одним из сюрпризов при представлении данных о насилии было то, на что люди готовы пойти, чтобы отрицать его. Когда я представил графики, показывающие, что количество убийств снизилось в 50 раз, количество смертей на войне снизилось более чем в 20 раз, а количество изнасилований, домашнего насилия и жестокого обращения с детьми снизилось, многие слушатели, вместо того чтобы радоваться, казалось, все больше расстраивались. Они ломали голову в поисках путей, по которым все может быть не так хорошо, как показывают данные, включая целую категорию вопросов, которые я регулярно получаю: Не является ли X формой насилия? Не является ли реклама формой насилия? Не является ли пластическая хирургия формой насилия? Не является ли ожирение формой насилия?

Именно такая гипербола характерна для культурной войны. Это также нечестно. Ни один уважаемый ученый не утверждает, что реклама, косметическая хирургия и ожирение являются формами насилия. Однако авторы данного сборника считают, что любой добросовестный и этически актуальный анализ насилия в прошлом и настоящем, особенно претендующий на всеобъемлющий охват, должен включать такие явления человеческого поведения, как межличностное насилие, экологическое насилие, насилие в отношении коренного населения, насилие в тюрьмах, торговлю людьми и кибернасилие, и это лишь некоторые упущения в мировоззрении Пинкера.

По правде говоря, критики Пинкера нападают на него не потому, что они извращенцы, или контраргументы, или принадлежат к воображаемой кабале перевоспитанных ненавистников прогресса. В любой области светского знания новые смелые теории или интерпретации неизменно подвергаются оценке со стороны сообщества коллег, которые строго изучают их метод, наблюдения и выводы. Некоторые из этих новых интерпретаций (будь то в физике, биологии, психологии, истории или праве) выдерживают испытание временем и становятся общепринятым консенсусом. Другие сохраняются частично после того, как их пересматривают критически настроенные коллеги-профессионалы, и этот процесс разумной переоценки продолжается постоянно. Другие же исчезают под воздействием критического анализа. Это и называется "научным методом". По-видимому, Пинкер считает, что его идеи выходят за рамки базового процесса проверки гипотез. Вместо того чтобы оценивать идейное содержание своих книг, он ожидает, что аудитория просто "возрадуется" тому, что он, подобно некоему пророку или Прометею, открыл нам истину о прошлом, настоящем и будущем человечества.

Пинкер характеризует своих критиков, утверждая, что "смотреть на данные, свидетельствующие о снижении уровня насилия, и говорить "Насилие выросло" - значит быть заблуждающимся". Использовать язык психопатологии, чтобы отвергнуть критика, - это то, что профессор психологии должен уметь делать лучше. Однако вполне здравомыслящие историки, собравшиеся в этой книге, вполне рационально ставят под сомнение некоторые допущения Пинкера, точность его данных и, следовательно, выводы, на которых основывается его грандиозный трансисторический тезис. Они ставят под сомнение возможность точного измерения насилия, и особенно насилия на огромных временных отрезках, не в последнюю очередь потому, что на протяжении истории огромное количество случаев межличностного насилия скрыто от посторонних глаз и о нем крайне мало сообщается, а также возможность значимого сравнения такого насилия в огромном количестве культур. Они ставят под сомнение понимание Пинкером того, что такое насилие, сомневаются в том, что мы биологически предрасположены к насилию, и возражают против чрезмерного упрощения темы. Мы делаем это именно потому, что знаем: насилие во всех его многообразных проявлениях остается фундаментальной проблемой современного мира и для того, чтобы работать над ее снижением, необходимо точное и честное понимание человеческой агрессии в нашем коллективном прошлом.

Разум", как и "прогресс", является основной темой, проходящей через все книги "Лучшие ангелы" и "Просвещение сегодня". Перефразируя английского политического философа конца XVII века Джона Локка, можно сказать, что проблема заключается в том, что Пинкер путает "суждения и мнения", как Локк определял "разум", со "знанием и уверенностью". Знание - это постоянно развивающийся комплекс работ; ни в чем нельзя быть уверенным, и публикация результатов исследований может в одночасье изменить представление ученых о том или ином периоде, объекте или событии. Речь идет не только о том, чтобы быть в курсе самой достоверной информации и самых лучших аналитических исследований, но и о глубоком, тщательном знании предмета и дискуссий в той или иной области. Пинкер, очевидно, не делает ни того, ни другого.

Статистика и прошлое

В наш век чрезмерной специализации книги с панорамным охватом и новыми масштабными идеями, привлекающие широкую читательскую аудиторию, являются достойными восхищения достижениями культуры. Как следует из наших вступительных цитат о Даймонде, Пикетти и Харрари, мы сами являемся энтузиастами чтения лучших работ в этом жанре. Именно поэтому мы считаем, что популярность Пинкера вполне объяснима, но она заслуживает опровержения со стороны того самого сообщества экспертов, которое обучено и призвано профессионально изучать прошлое. По своей сути аргументы Пинкера (как следует из подзаголовка "Лучших ангелов") являются историческими; именно поэтому авторы сборника - историки или исторически ориентированные антропологи и социологи. Все они обижаются, когда видят, что их область неправильно трактуется. Местами наш язык может показаться сильным, но ставки высоки. Мы не стремимся легкомысленно вступать в полемику. Некоторые наши коллеги предпочли бы не вступать в полемику с Пинкером, считая, что его работа не заслуживает ответа, но не сделать этого - значит оставить поле открытым для того, кто безответственно использует риторику науки, преследуя определенную цель, которая не признана и не доказана.

Как убедительно показывают представленные в сборнике эссе, против тезиса Пинкера существует множество возражений. Первое из них связано с использованием им статистики. Как отмечает в своей главе Даг Линдстрем, использование Пинкером статистики иногда имеет под собой твердую почву, но часто основывается на ограниченных и проблематичных данных. Несмотря на рассуждения о научности и объективности, которые использует Пинкер, его использование количественных данных в "Лучших ангелах" шокирующе некачественно. Пинкер рассматривает свои цифры в абсолютных терминах, то есть так, как будто "факты" являются твердыми и неизменными и не подлежат сомнению. Он представляет себя как человека, который "здраво оценивает состояние мира", подсчитывая. Его неизменное предположение состоит в том, что данные по определению точны и цифры "говорят сами за себя", тогда как, как убедительно демонстрируют многие авторы этого сборника, они часто не являются ни точными, ни репрезентативными, ни самоочевидными. Даже Пинкер признает, что "правомерно сомневаться в том, насколько точными и репрезентативными действительно являются цифры".

Как и многие европейские мыслители эпохи Просвещения XVIII века, которых превозносит Пинкер, мы настроены скептически; мы принимаем более чем с щепоткой соли любого, кто излагает свои выводы с такой убежденностью, если не сказать слепой верой, в идею нейтральной, свободной от ценностей статистики. Перефразируя самого известного философа эпохи Просвещения Вольтера, можно сказать: "По крайней мере, признайтесь, что вы так же невежественны, как и я". Основная проблема заключается не в том, что статистическая информация об историческом насилии изначально небезупречна; скорее в том, что измеряемая ею информация часто смещается, является частичной и зачастую сильно занижена. Линда Фибигер указывает на то, что Пинкер неправомерно использует один археологический объект - Ведбек в Дании, где был обнаружен 21 человеческий скелет, относящийся к эпохе мезолита (примерно с 13 000 до 4 000 г. до н.э.), и в котором имеются некоторые свидетельства насильственной смерти. Пинкер делает вывод, что это место является репрезентативным для всей доисторической эпохи. Это, мягко говоря, проблематично, особенно если начать сравнивать с другими регионами мира. В Великобритании, например, человеческие останки мезолита редки и часто неполны. Поэтому нельзя делать обобщения обо всей доисторической истории человечества на основании находок одного или даже нескольких объектов, особенно если информация об этих обществах и этих смертях недостаточна.

Даже в наше время, в развитых технократических странах, где бюрократия ведет хороший учет, статистика может быть неполной или несовершенной. Это так называемые "темные цифры", неучтенные или нераскрытые преступления. Возьмем, к примеру, сексуальное насилие и насилие в нетрезвом виде. Несмотря на то, что Пинкер говорит о снижении уровня сексуальных посягательств с годами, количество изнасилований на самом деле возросло, и, как утверждает Джоанна Бурке в этом сборнике, сейчас их больше, чем в Средние века. Более того, насилие в нетрезвом виде, которое происходит по выходным в больших городах и приводит к тому, что люди попадают в отделения неотложной помощи, также широко распространено, но о нем практически не сообщается. Даже если об этом сообщается, дело почти никогда не доходит до суда. В одном из обследований отделения неотложной помощи одной из британских больниц частота случаев домашнего насилия - нападения на женщин в их собственном доме, как правило, после ссоры - была выше, чем в Британском обзоре преступности, в то время как большинство других нападений, связанных с насилием, вызванным алкоголем, происходили на улице или в пабах и ночных клубах. Нет сомнений, что обследование любого аналогичного отделения неотложной помощи в любом крупном современном городе даст сопоставимые цифры более высокого уровня насилия, чем те, о которых сообщают полицейские управления. Основополагающим навыком профессионального историка является оценка и признание природы своего исходного материала, а значит, и того, какие знания о человеческом прошлом можно и нельзя ответственно извлекать из него.

Пинкер практически никогда не ставит под сомнение собственные данные или источники, которыми он пользуется. Эта привычка настолько вопиюща, что порой трудно понять, принимает ли он на веру все прочитанные им сведения, которые служат его целям, или же некоторые из них носят шутливый характер. Опять же, достаточно одного известного примера. В начале книги "Лучшие ангелы" Пинкер ссылается на ветхозаветную историю об убийстве Каином своего брата Авеля. "При населении Земли ровно в четыре человека, - пишет Пинкер на сайте , - уровень убийств составляет 25%, что примерно в тысячу раз превышает аналогичный показатель в современных западных странах". Хотя Пинкеру известно, что библейская история не соответствует действительности, он упорно продолжает приводить ее как фактическую, а не символическую, только для того, чтобы проиллюстрировать свой главный тезис о том, что "чувствительность к насилию" изменилась с течением времени. Как именно, остается только догадываться, и в любом случае это совершенно неверное прочтение Библии как с литературной, так и с исторической точки зрения.

Еще один урок по этой теме можно извлечь из главы Сары Батлер. Когда это соответствует его аргументации, Пинкер некритично принимает любой материал; параллельно он последовательно игнорирует, отбрасывает или отвергает любые противоречащие или опровергающие доказательства. Возьмем в качестве примера испанскую инквизицию, которая, по утверждению Пинкера, уничтожила 350 тыс. человек. Это совершенно ошибочно. Как известно любому исследователю ранней современной Европы, так называемая испанская инквизиция была гораздо менее карательной, чем считалось ранее, хотя насколько карательной она была - вопрос спорный. По оценкам одного из историков, за 350-летний период существования инквизиции (примерно с 1478 по 1834 год) на всей территории Испанской империи от Сицилии до Перу было казнено около 1,8% лиц, привлеченных к суду. Это, конечно, составляет около 810 казней, хотя было вынесено еще много тысяч смертных приговоров. Такой уровень смертности был фактически ниже, чем в судах остальной Европы. Эта цифра была предложена историком Джозефом Пересом, одним из ведущих авторитетов в этой области. Что странно, так это то, что Пинкер фактически цитирует Переса в сноске, что заставляет задуматься, не пропустил ли он эту цифру, или не выбирает ли он более высокие оценки, потому что они подтверждают его аргументы. Это старая, прозрачная тактика: драматизировать свою точку зрения и как можно резче противопоставить ее негативной противоположности, даже если это требует пародии, упрощения или искажения.

Другие формы насилия

Другой пример быстрого и свободного использования Пинкером "данных" - современное рабство и торговля людьми. В книге "Лучшие ангелы" Пинкер беззаботно отвергает любые опасения по поводу торговли людьми в наше время, утверждая, что ее нельзя сравнивать с атлантической работорговлей, что последнее событие в геометрической прогрессии более жестоко, чем первое. В ходе атлантической работорговли миллионы людей, преимущественно африканцев к югу от Сахары, были похищены из родных мест и в ужасающих условиях перевезены в далекую Америку, где попали в пожизненную физическую кабалу, из которой не было выхода. В отличие от этого, по его словам, современная торговля людьми, как правило, не является пожизненной и часто вплетена в современные миграционные движения.

Регионы с бедностью, вооруженными конфликтами и большим числом перемещенных лиц являются сегодня наилучшей вербовочной площадкой для принудительного труда, как и женщины, подростки и дети, оставшиеся без родителей. В силу теневого характера этой деятельности точные цифры получить сложно. Согласно последним статистическим данным Международной организации труда (МОТ) и фонда Walk Free Foundation, сегодня в мире насчитывается более 40 млн. человек, которые "вынуждены работать, используя обман или угрозу насилия, за плату, не превышающую прожиточного минимума". Это то, что МОТ называет "изнанкой глобализации". Около 30% из них становятся жертвами секс-торговли, а 70% находятся в ситуации принудительного труда. Несомненно, то, что Гарольд Хонджу Кох называет "новой глобальной работорговлей", сегодня процветает и продолжает развиваться, чтобы удовлетворить растущий в мире потребительский спрос на дешевые товары и дешевый секс. Ежегодно она приносит многомиллиардные прибыли и считается одним из самых быстрорастущих видов транснационального криминального бизнеса. Незаконный ввоз мигрантов является смежной незаконной практикой и источником травм и смертей.

Сегодня, конечно, рабство запрещено для всех", - утверждает Пинкер, как будто от одного этого заявления проблема исчезнет. Но законы выражают законодательные и гуманитарные идеалы, а не реальность. Европейский Союз, Организация Объединенных Наций, Сенат и Государственный департамент США, религиозные лидеры англиканской, буддистской, индуистской, иудейской и мусульманской конфессий признали и опубликовали в наше время декларации против торговли людьми. Чтобы сдержать контрдоказательства своего тезиса о том, что наше время - самое мирное в истории человечества, он вынужден отвергать или преуменьшать новые формы насилия, которые не были зафиксированы в прошлом. Доказательства этих практик, приводимые исследователями, занимающимися данной проблемой, утверждает Пинкер, "взяты из воздуха и раздуты для придания им пропагандистской ценности", являясь в основном выражением перегретого морального крестового похода. Поскольку сегодня на рынках Чарльстона, Гаваны или Рио-де-Жанейро мы не видим африканцев, физически закованных в цепи, игнорирует другие формы порабощения людей. Возможно, этот маневр облегчается тем, что наиболее активными регионами торговли людьми сегодня являются Западная Африка, Аравийский полуостров и Юго-Восточная Азия, т.е. места за пределами Запада.

Ирония судьбы заключается в том, что Пинкер не обращает внимания на краткосрочный и долгосрочный психологический ущерб, наносимый жертвам различными индустриями торговли людьми, и такое упущение одного из самых выдающихся профессоров психологии в мире представляется несколько проблематичным. В якобы всеобъемлющем исследовании Пинкера о насилии в наше время отсутствует понятие психологического насилия, т.е. травмы, нанесенной в военное или гражданское время. На самом деле представление Пинкера о насилии довольно узкое и сводится к реальному физическому, преднамеренному насилию. Именно поэтому Марк Микале в другом месте подчеркнул многое из того, что осталось за кадром - колониальное насилие и насилие в отношении коренных народов, а также насилие экологического, биологического или технологического характера. И, конечно, миллиарды животных, которых убивают каждый год, часто в нечеловеческих условиях (без иронии), чтобы удовлетворить потребительский спрос на дешевое мясо и индустрию быстрого питания. Подобные цифры неуютно сочетаются с мыслью о том, что мы живем в самую мирную эпоху в истории человечества. Именно такая связь между насилием над природой и насилием над людьми, настойчиво подчеркиваемая Кори Россом в этом сборнике, когда планета сталкивается с всплеском "экологического насилия", помогает нам увидеть насилие в другом свете.

Приведенные нами ранее примеры подчеркивают то, что специалисты, работающие в области изучения насилия, считают фундаментальной проблемой подхода Пинкера в целом. Он рассматривает насилие как статичную вещь, которую всегда можно измерить. С другой стороны, ученые рассматривают насилие как процесс, который изменяется во времени по мере того, как меняются общественные установки, как то, что было приемлемо раньше, становится неприемлемым, как насилие, используемое в качестве инструмента, адаптируется и формируется для достижения различных целей в различных обстоятельствах. Формы и практика насилия меняются, а новые технологии часто усиливают его интенсивность, что хорошо видно на примере истории современных войн.

Параллельно с этим Интернет стал местом сексуальной эксплуатации детей в таких масштабах, которые мало кто из нас осознает, и уж точно в таких, которые не существовали даже десять лет назад. За последние двадцать лет резко возросли масштабы онлайн-торговли и обмена изображениями и видеороликами, на которых дети подвергаются сексуальному насилию и пыткам. Действительно, проблема резко возросла с 2014 года, когда считалось, что количество изображений достигло миллионной отметки. По состоянию на 2018 год технологические компании выявили в Интернете более 45 млн изображений и видеороликов, на которых дети подвергаются сексуальному насилию, причем некоторые из них - в возрасте трех-четырех лет, а некоторые - еще младше. Начиная примерно с 2000 года скандалы с сексуальным насилием будоражат религиозные, образовательные, спортивные организации, а в последние годы громкие скандалы на национальном уровне разразились в Ирландии, Австралии, США и многих других странах. Эти преступные практики злоупотреблений ранее были невидимы, не освещались и не документировались, поэтому к ним пренебрежительно относятся в "благодушной" истории Пинкера о снижении уровня насилия в современном мире.

Означает ли лавина новых материалов по этой теме в наше время, что в мире стало больше педофилов, или что такие люди теперь могут легче получить доступ к материалам, или что больше таких преступных действий доводится до сведения властей? Значит ли это, что больше детей подвергаются насилию и жестокому обращению, чем когда-либо прежде? Это трудно определить. Однако Пинкер снова считает, что знает наверняка; он утверждает, что правозащитники просто больше и тщательнее следят за нарушениями. «Мы можем быть введены в заблуждение, думая, что можно обнаружить больше нарушений», и он уверяет нас, что исторический уровень сексуального и физического насилия над детьми снижается. Это еще один пример проявления насилия, ужасные масштабы которого были обнаружены и задокументированы лишь недавно. Что можно сказать с определенной долей уверенности, так это то, что преступные элементы, в том числе распространяющие язык вражды и террористическую пропаганду, получили возможность использовать Интернет в геометрической прогрессии таким образом, что в основном избегают большинства форм преследования. Однако его нельзя исключить из всеобъемлющего учета насилия в наше время.

Интерпретация истории и насилия

Еще одно возражение против истории Пинкера заключается в том, что он одинаково относится ко всем злодеяниям прошлого, как будто единственное, что имеет значение, - это количество погибших. Эти злодеяния, во всем их огромном разнообразии, вырваны из определяющего их исторического контекста, и ни период, в который они происходили, ни окружающие культурные условия не принимаются во внимание. Мэтью Ресталл в своей главе о насилии коренного населения Америки в этом сборнике указывает, что слишком известное утверждение о том, что ацтеки приносили в жертву по сорок человек в день в ходе кровавых публичных ритуалов, является нелепостью, а давнее религиозное значение человеческих жертвоприношений в мезоамериканских обществах полностью игнорируется. Пинкер даже анализирует в столь же упрощенных терминах исторические события, с которыми читатель, как правило, знаком гораздо лучше. В пропорциональном отношении Вторая мировая война, по мнению Пинкера, была девятым самым смертоносным конфликтом всех времен, в то время как арабская работорговля и атлантическая работорговля занимают 3-е место в его хит-листе всемирно-исторических злодеяний.

Сравнение далеких и очень разных временных периодов не только проблематично в целом - вспомним отказ Пинкера рассматривать современное рабство именно на этом основании, - но и не учитывает важнейшие исторические условия и обстоятельства, окружавшие эти два совершенно разных события. Вторая мировая война пришлась на концентрированный шестилетний период второй четверти ХХ века в Европе и на Дальнем Востоке, в течение которого разворачивались катаклизмические события, ставшие Освенцимом, Дрезденом и Хиросимой. Атлантическая работорговля триангулировала Западную Европу, Африку к югу от Сахары, Северную и Южную Америку и прибрежные районы Карибского моря. Она продолжалась сотни лет, и ее главным мотивом была экономическая выгода. Никакие два исторических события не могут быть равноценными, но Вторая мировая война и атлантическая работорговля - это, безусловно, яблоки и апельсины. Если мы хотим оценить глубину и значимость того или иного события, связанного с массовым насилием, то простое сравнение количества погибших противоречит логике. Неприятно также обнаружить, что некоторые события, например гибель людей в мировых войнах ХХ века, оцениваются относительно мирового населения, в то время как уровень смертности в ходе военных действий в негосударственных и государственных обществах не оценивается.

Безусловно, уровень убийств в прошлом, насколько он известен, является одним, но только одним из показателей интенсивности и ужаса того или иного события. Холокост служит ярким примером. Поразительно, но Пинкер не считает нацистский геноцид центральным или даже значимым событием в развитии долгосрочного человеческого насилия, скрывая это злодеяние в цифрах мирового населения. Десять или одиннадцать миллионов человек, убитых в нацистских концлагерях в течение всего нескольких лет, могут показаться не такой уж большой долей населения Земли. Холокост приобретает совершенно иной смысл, если рассматривать его в пропорции к населению Центральной и Восточной Европы. Хуже того, Пинкер утверждает, что "гемоклизм" - странный термин, который Пинкер позаимствовал у самопровозглашенного "атроцитолога" Мэтью Уайта для обозначения мировых войн середины ХХ века, - был "случайностью". Да, случайностью, частью случайного распределения войн, которые каким-то образом были исключением из правил. Помимо того, что такая точка зрения крайне оскорбительна, ученые из разных областей знаний могут с ней не согласиться. Вот, например, социолог Синиша Малешевич:

Жертвами межгосударственного насилия в ХХ веке стали более 120 млн. человек, что составляет около двух третей всех погибших в войнах за последние пять тысяч лет на нашей планете. Проще говоря, за последние сто лет мы, современные люди, убили в двадцать два раза больше людей, чем наши предшественники за 4900 лет. Таким образом, современная эпоха - это настоящая эпоха массовых убийств.

Некоторые из лучших мыслителей последних семидесяти пяти лет пытались осмыслить моральный смысл этого события массового государственного насилия над мирным населением. Для Пинкера Холокост - это лишь статистико-историческая аберрация.

Однако это еще не все. Всеобъемлющее повествование Пинкера основано на тезисе немецкого социолога Норберта Элиаса, названного "цивилизационным процессом". Суммировать сложный тезис в одном предложении было бы несправедливо по отношению к Элиасу, который играет решающую роль в тезисах Пинкера, как для объяснения снижения уровня насилия, так и для передачи общего ощущения "морального прогресса". Но, как показывают в своей главе Дуайер и Робертс-Педерсен, Элиас - это не тот неслыханный ученый, которого Пинкер приписывает себе за то, что он вытащил из безвестности. Мало того, что Элиас вдохновил целое поколение ученых, создавших целый корпус работ, большая часть которых, похоже, прошла мимо головы Пинкера, так еще и "цивилизационный процесс" в качестве теоретического объяснения совершенно некритично используется Пинкером для поддержки своей интерпретации насилия в истории человечества.

Отметим две проблемы. Во-первых, одна из самых серьезных критических замечаний в адрес "цивилизационного процесса" Элиаса, которая также была направлена против Пинкера, заключается в том, что он ориентирован на Запад. Когда Пинкер говорит о мире, он, как правило, имеет в виду западные промышленно развитые страны. Истории остального мира, как ясно показывают работы Майкла Верта, Нэнси Колман и Эрика Вайца, не следуют по однолинейной траектории Пинкера. Они являются символом более серьезной проблемы, заключающейся в том, что схема Пинкера не работает для незападных частей земного шара. Во-вторых, ученые, использующие "цивилизационный процесс", всегда исходили из того, что насилие и цивилизованность взаимоисключают друг друга и являются диаметрально противоположными силами. История говорит нам, что это просто не так, и примером тому может служить СС. Руководители айнзацгрупп, специальных мобильных отрядов убийц на Восточном фронте во время Второй мировой войны, ответственные за гибель от 1,5 до 2 млн. человек, были высококультурной, высокообразованной элитой в рядах нацистской партии. Глядя на биографии этих людей, трудно понять, как люди вроде Пинкера могут утверждать, что "цивилизованность" ведет к снижению уровня насилия.

Можно ли объяснить эти различия в трактовке истории главным образом различием перспектив? Возможно, в какой-то степени. Вопрос о том, считаем ли мы, что общество лучше или хуже, чем раньше, более или менее жестоко, чем в прошлом, - это, в конце концов, классический вопрос "стакан наполовину полон или наполовину пуст". Однако в недавней статье, опубликованной в Proceedings of the National Academy of Sciences, высказывается предположение, что при увеличении численности населения число жертв насилия на душу населения снижается, независимо от управления, совместной торговли или технологий. Пинкер отвергает этот аргумент, поскольку он рассматривает только один вид насилия и не объясняет, по его мнению, общего снижения. Другая точка зрения может помочь объяснить, почему в современных конфликтах участвует не так много людей в современных обществах, как в прошлом, даже без учета значительного роста смертоносности современных войн за последнее столетие.

В период "холодной войны" произошел переход от войн между национальными государствами к гражданским войнам. Большинство войн, которые велись с 1944 г., а их было более 140, были "малыми", но затяжными и очень кровопролитными гражданскими войнами, в которых так называемые великие державы участвовали лишь косвенно. В качестве примера можно привести Сирию, в которой прямо или косвенно воюют США, Россия, Иран и Саудовская Аравия. После окончания гражданской войны погибает гораздо больше людей, чем во время самого конфликта, в результате болезней, отсутствия пищи и крова, самоубийств. Тот факт, что в современных войнах число жертв меньше, не означает, что насилие идет на спад, а говорит лишь о том, что характер военных действий претерпел значительные изменения. Некоторые рассматривают эти небольшие конфликты как "новые войны", характеризующиеся приватизацией вооруженных сил, способностью повстанческих армий финансировать свою деятельность за счет продажи наркотиков или природных ресурсов, а также очевидной утратой государствами монополии на насилие. Пинкер, напротив, считает, что война, как и насилие, - явление постоянное на протяжении всей истории. Тот факт, что в настоящее время в войнах снижается количество жертв, не является симптомом более мирной эпохи, а скорее свидетельствует о высокой профессионализации (небольшие армии заменили миллионы призывников) и высокой технологичности вооруженных сил (вспомните удары беспилотников).

Слишком легко судить о прошлом с нашей собственной точки зрения. Если смотреть глазами современного Запада, то любое насилие представляется жестоким, варварским и садистским. В результате возникает определенная виктимизация людей, подвергшихся насилию, будь то "законное" и оправданное, как в случае с казнью приговоренного к смерти за убийство, или в случае с мезоамериканцем , принесенным в жертву богам в Теночтитлане, даже если он шел на смерть добровольно. Эта неявная виктимизация, проходящая через все книги Пинкера, мешает нам понять прошлое глазами других людей.

Рассмотрим более конкретный исторический пример - самоубийство Маргрете Кристенсдаттер, датчанки, которая в 1741 г. решила не покончить с собой, а убить девятилетнюю девочку, зная, что ее признают виновной и казнят за совершенное преступление. В Дании середины XVIII в. самоубийства совершались на религиозной почве; преступники боялись ада в случае самоубийства, но понимали, что если их признают виновными в убийстве и приговорят к смерти, их души будут спасены, пока они являются истинными верующими христианами. Поэтому у Маргреты не было ни страхов, ни сомнений, когда она взошла на эшафот. Не менее интересны высказывания молодого пастора Хенрика Гернера, который был свидетелем ее казни и позже написал в своих мемуарах:

Это было, конечно, отвратительное событие, и спаси Бог всякого почтенного человека от такой судьбы, но все же в нем есть что-то доброе, живое и приятное, и это прекрасный пример бесконечного терпения и терпеливости верного пастыря в деле спасения заблудших душ.

В данном случае казнимый - это не жертва жестокого государственного аппарата, стремящегося продемонстрировать свою силу, а человек, использующий государство для своего духовного спасения. Точно так же магистраты XVI века во времена Реформации, отдававшие приказы о пытках и казнях своих единоверцев, считавшихся еретиками, считали, что действуют из самых высоких побуждений христианского милосердия. Историческая фигура Маргрете - не просто статистика: ее история становится понятной только при знании контекста.

Подобные открытия меняют наше понимание прошлого и показывают, что, когда историки изучают насилие глазами современных свидетелей, они в итоге ставят совсем другие вопросы. Что такое насилие (на которые в "Лучших ангелах" нет ни ответа, ни постановки)? Как люди воспринимают его в разных временных и пространственных условиях? Какова его цель и функция? Каково было отношение современников к насилию и как менялось отношение к нему с течением времени? Всегда ли насилие "плохое" или может быть "хорошее" насилие, насилие восстанавливающее и созидательное? Если бы Пинкер всерьез занялся хотя бы одним из этих вопросов, мы получили бы гораздо более достоверную, сложную и интересную книгу.

Понятно, что никто, и уж тем более профессиональный историк, не согласен с тем, что прошлое было жестоким. Средневековое законодательство рекомендовало публичные казни, сожжение, клеймение, ослепление, утопление и кастрацию за совершение преступлений, а всем благочестивым христианам рекомендовалось посещать казни в качестве сдерживающего фактора от выбора преступного образа жизни. Если насилию можно научиться, то средневековые мужчины, безусловно, учились этому дома. Христиане поощряли акты самонасилия в виде порки и голодания, а мужья должны были наказывать своих жен, детей и слуг. Однако, как и в случае с предысторией человечества, Пинкер нелепо преувеличивает масштабы насилия, имевшего место в европейском Средневековье. В эту тысячелетнюю эпоху на всем континенте наблюдались огромные различия. Публичные казни, например, не привлекали массового скопления людей и не становились публичным зрелищем вплоть до конца раннего Нового времени. Казни были редкими и малочисленными, а свидетели участвовали в своеобразной христианской драме спасения, как мы видели на примере трагедии Маргреты, в которой и осужденный, и свидетели играли определенные роли, поскольку душа осужденного перед смертью примирялась с христианской общиной. С точки зрения исторического факта, мы даже не можем с уверенностью сказать, что люди в Средние века были "более жестокими" или "менее жестокими", чем мы сегодня.

Заключение

Сырые данные, как мы уже неоднократно отмечали, приобретают смысл только в результате интерпретации, и это основной трюизм, который, похоже, не понял Пинкер. Цифры редко "говорят сами за себя". В 2018 году Центр исследования насилия при Кембриджском университете выпустил интригующую цифровую карту. На карте тщательно прорисованы убийства, произошедшие в Лондоне в период с 1300 по 1340 г. Данные были собраны историками из Coroners' Rolls - юридических записей расследований "неестественных смертей", включая убийства, самоубийства и несчастные случаи. На карте отмечены 142 смерти за этот сорокалетний период в городе, население которого, по оценкам исследователей, составляет около 80 тыс. человек. Число ежегодных смертей колебалось от 13 до 22 в год, а в среднем за четыре десятилетия составляло 16 смертей в год. Если принять численность населения в 80 000 человек, то получается, что количество убийств составляет примерно 20 на 100 000 человек. Интересно, что Мануэль Эйснер, один из участников проекта, на веб-странице карты гораздо более осмотрителен в своих выводах, чем в интервью СМИ . На сайте мы читаем, что этот показатель "примерно в 15-20 раз больше, чем можно было бы ожидать в британском городе такого же размера в наше время, но гораздо ниже, чем в некоторых из самых жестоких городов мира". Другой историк, Уоррен Браун, изучив исторические данные о насилии в Англии, пришел к иному выводу. Как бы "контринтуитивно" это ни казалось, он утверждает, что

Англия XIII века в целом была не намного более жестокой, чем США или ЕС на рубеже XXI века. Уорик, возможно, был Вашингтоном Англии XIII века, в то время как в Бристоле уровень убийств был лишь немного выше, чем во многих городах современного ЕС. Все это говорит о том, что, хотя на большей части территории США и ЕС уровень насилия гораздо ниже, чем в Англии XIII века, некоторые жители городов США и некоторые жители России переживают примерно такой же уровень. А в некоторых районах Англии XIII века уровень насилия мало чем отличался от того, который наблюдается сегодня на большей части Запада.

Далее Браун, как и многие другие авторы данного сборника, приходит к выводу, что средневековые общества, да и все прошлые общества, можно утверждать, были по-разному жестокими. То есть в разных ситуациях насилие применялось по-разному, в зависимости от того, что считалось приемлемым, а что нет. Вопрос заключается не в том, насколько жестоким был такой-то и такой-то период, а скорее в том, как такой-то и такой-то период был жестоким?

Читатель может посчитать, что споры между Пинкером и растущим хором его критиков сводятся в первую очередь к различиям в методах работы разных областей знания, к различиям в идеях или представлениях о человечестве. Возможно, в этом наблюдении есть доля истины. Однако мы стараемся подчеркнуть, что у Пинкера, несмотря на его риторику о достоверных данных и фактах, есть скрытая идеологическая повестка дня, имеющая мощные последствия для современности. Его работа - это защита неолиберализма и капиталистической мировой системы, подавляющих преимуществ свободного рынка и западной цивилизации. Можно спорить о том, что капитализм, демократия и свободная торговля принесли Западу огромные выгоды, но нельзя отрицать и того, что эти выгоды были достигнуты за счет остального мира, и эта эксплуатация продолжается и сегодня. Многие из современных конфликтов в Африке тесно связаны с глобальным капитализмом.

По мнению Пинкера, западная цивилизация и капитализм по своей сути хороши, а не жестоки, неравны и несправедливы. Насилие - это отклонение, но никак не симптом неумолимого глобального восхождения капитализма. Эта книга критикует Пинкера не потому, что его главный тезис о том, что современная жизнь менее жестока, чем раньше, обязательно неверен. Это вполне может быть так для некоторых людей, живущих в некоторых уголках западного мира, включая сферу, в которой живет лично Пинкер, но у нас нет фундаментально пессимистического взгляда на человеческую природу. В отличие от Пинкера, мы не считаем, что насилие является врожденным, и не верим в такое мировоззрение, при котором люди по своей природе склонны к насилию. Поэтому мы предлагаем эти главы в духе критических вопросов и исследований, которые были основой проекта Просвещения. Если "Лучшие ангелы" и "Просвещение сегодня" - это история, то это очень плохая история. Лучшая реакция на то внимание, которое, к сожалению, привлекли эти книги, кажется очевидной: собрать щедрую выборку научных работ международного состава выдающихся историков, которые демонстрируют работу настоящей исторической науки в ее лучшем виде.

Часть 1. Интерпретации

Глава 2. Внутренние демоны. Лучшие ангелы нашей природы

Даниэль Лорд Смаил

На заключительном этапе подготовки этой главы к публикации, , у меня произошел интересный обмен мнениями с коллегой из области эволюционной психологии, чьей работой я восхищаюсь и уважаю. Я спросил его, не будет ли он любезен прочитать и проверить на достоверность несколько абзацев, в которых представлен краткий обзор последних тенденций в области эволюционной психологии. Эти абзацы показались ему нормальными, и это хорошо. Но его письмо завершилось на странной ноте, поскольку он упомянул, что ему было "немного грустно" читать мою критику книги "Лучшие ангелы нашей природы". Употребление этого слова вывело меня из равновесия. Мне казалось, что я привел интересные аргументы и доказательства в пользу того, что инструменты, используемые Пинкером для измерения снижения уровня насилия, неадекватны этой задаче. О чем же тут грустить?

Каким бы банальным ни был этот обмен, он демонстрирует, как поляризация политической сферы сегодня перешла в сферу знания, отделив гуманитарные науки от естественных. Исследования психологов показали, что люди оценивают истинность утверждений не столько по их доказательности, сколько по тому, насколько эти утверждения согласуются с социальными целями и политическими пристрастиями. В данном случае мой коллега, вероятно, расстроился, поскольку узнал, что я принадлежу к другому племени. Со своей стороны, я чувствовал, что мои аргументированные доводы подобны пулеметам, направленным против стены веры, окружающей стойкое убеждение в упадке насилия.

Вера в тезис о снижении уровня насилия широко распространена в обществе. Популярность бестселлера "Лучшие ангелы" возникла потому, что он говорил людям то, во что они уже хотели верить. В западных обществах вера в упадок насилия коренится в гоббсовских представлениях о жестокости первобытных обществ. Эта тема занимает видное место в самых ранних учебниках и книгах по истории, впервые опубликованных более века назад. Вера в снижение уровня насилия была усилена в XX веке такими теориями, как гипотеза "обезьяны-убийцы", предложенная Раймондом Дартом, палеоантропологом, который помог основать новую область африканской палеоантропологии, начиная с 1920-х годов. Эта вера особенно сильна среди некоторых представителей научного сообщества, для которых снижение уровня насилия является компонентом более широкой веры в существование и благотворность прогресса.

Когда-то историки тоже верили в прогресс и считали своим долгом восхвалять его, особенно в учебниках и программах, восхваляющих ценности западной цивилизации. Но мы в большинстве своем утратили это солнечное чувство оптимизма. Когда я учился в аспирантуре в конце 1980-х годов, меня учили, что первые серьезные сомнения в прогрессе возникли после Холокоста, когда историки столкнулись с ужасами нацистской эпохи и обнаружили, что их невозможно совместить с верой в западную цивилизацию. Более поздние тенденции в историографии, как мне сказали, указывают на шокирующие бедствия Великой войны как на момент, когда ученые начали высказывать первые сомнения в идее прогресса. Для коренных народов сегодня прогресс, как его определяют западные люди, конечно же, никогда не был более чем удобным оправданием для захвата их земель. Подобно тому, как справедливость для одного человека является местью для другого, прогресс существует только в глазах смотрящего. Одна из вещей, которую история никогда не умела делать хорошо, - это видеть вещи с чужих точек зрения. В последние десятилетия мы стали делать это гораздо лучше, и уроки, которые мы извлекли, оказались отрезвляющими.

Поставить под сомнение возможность прогресса - не значит поставить под сомнение факт изменений. В живых системах изменения - обычное явление, которое легко объяснить; то, что трудно объяснить, - это стазис. Более того, многие тенденции в прошлом человечества имеют видимость направленности, в том числе и потому, что многие виды изменений связаны с выбором пути, с которого нет возврата. Например, существует значительная разница между миром людей в плейстоцене и миром людей в наши дни. Но изменения - это не прогресс. Прогресс - это моральная претензия, утверждающая, что сегодняшний мир лучше, чем мир прошлого. Точно так же, как ни один палеонтолог не станет утверждать, что современные существа лучше динозавров, все меньше и меньше историков склонны говорить, что современный мир в моральном отношении лучше, чем прошлый.

Вера в моральный прогресс, по сути, является исключением в западной историографии, поскольку западные историки, писавшие до XIX в., редко допускали, что с течением времени происходил какой-либо моральный прогресс. Лишь во второй половине XIX века концепция прогресса была серьезно включена в исторические повествования. Таким образом, историческая наука отступала от идеи прогресса примерно столько же времени, сколько она ее поддерживала. Но когда история начала избавляться от представления о прогрессе и отказываться от курса западной цивилизации, через который она когда-то опосредовалась, это создало серьезный интерпретационный вакуум для людей, чья нравственная космология опирается на веру в прогресс. Если вы верите в ценности западной цивилизации, то вам, наверное, было неприятно обнаружить, что историки больше не хотят ее пропагандировать. Кто же будет вашим защитником? Кто будет отстаивать веру в прогресс, когда историки от нее отказались?

В 2011 г. Стивен Пинкер взял на себя эту мантию, опубликовав книгу "Лучшие ангелы нашей природы", а затем развил эти аргументы в книге "Просвещение сейчас: The Case for Reason, Science, Humanism, and Progress. Обе книги предлагают энергичную защиту западной цивилизации и делают это с помощью истории. Я открываю двери для всех, кто верит, что изучение прошлого может внести ясность. Как и большинство моих коллег по профессии, я не считаю, что история должна принадлежать только историкам. Как показывают главы этого тома, некоторые историки с ожесточением отвергают попытки Пинкера внести свой вклад в историю, но это не потому, что историки негостеприимны. Проблема заключается в том, что Пинкер равнодушен к основным принципам академического гостеприимства, подобно гостю, который заносит в дом грязь, ставит ноги на стол и проливает пепел на ковер. Эти нарушения гостеприимства кажутся своеобразными, учитывая веру Пинкера в цивилизующую функцию манер. Многие из его последних работ имеют столь же парадоксальное свойство. Вместо тщательного и аргументированного анализа он использует набор эвристических приемов, т.е. образов и мотивов, призванных вызывать висцеральную реакцию. Он так страстно отстаивает интересы разума, что сам не замечает, как относится к своим оппонентам с жестокостью и презрением, которые, по его собственному утверждению, присущи варварскому человеческому прошлому.

Вдохновленный дихотомией, которая лежит в основе "Лучших ангелов", я разделю эти замечания на два раздела, в первом из которых рассмотрю некоторые из замечательных качеств книги. Как и Пинкер, я считаю, что система "мозг-тело" является действующим лицом в процессе создания истории, и давно являюсь поклонником и пользователем сайта некоторых из предыдущих исследований Пинкера. Там, где Пинкер опирается на свой собственный опыт в области когнитивных наук, в книге есть много положительного. Но для "Лучших ангелов" также характерны некоторые внутренние демоны. Они возникают тогда, когда страсть автора к своему предмету преобладает над его способностью проявлять должное усердие в исследовании и понимании человеческого прошлого.

Лучшие ангелы Better Angels

Во второй половине XIX века, после революции во времени, сопровождавшей публикацию в 1859 году книги Чарльза Дарвина "О происхождении видов", в мировой хронологии провалилось дно, и европейские историки оказались на краю огромной бездны времени. Европейская космология XIX века была хрупкой штукой, так крепко державшейся за временные рамки в 6000 лет, отведенные интерпретацией Книги Бытия, что открытие глубинного времени должно было разбить эту космологию на тысячу осколков. То, что этого не произошло, - одно из самых примечательных событий в истории западной историографии. В период между 1850 и 1950 годами от короткой хронологии неглубокой истории не отказались. Напротив, она была переведена в светский ключ, а истоки человеческой истории перенесены из библейского Эдемского сада в древнюю Месопотамию. Эта хитрость позволила евроамериканским историкам избежать трудной задачи освоения глубинного изложения истории человечества.

Этот сдвиг никогда не был более чем временным решением. Произвольно разделив весь период человеческой истории на две некоммуникабельные фазы - биологическую и историческую, западным историкам удалось на некоторое время сохранить хронологию в 6000 лет. Однако это было сделано ценой потери из виду всего остального человеческого времени. В последние годы неадекватность хронологических рамок, исключающих человеческий плейстоцен, становится все более очевидной. Истории, которые мы рассказываем о ряде тем, включая гендер, социальную иерархию, бедность, материальную культуру и окружающую среду, коренное население, доверие, религию и многие другие, не могут быть адекватно изложены без обращения к глубокому человеческому прошлому.

В последние годы некоторые историки начали предлагать новые способы связать глубокое прошлое человечества с настоящим, и их работы присоединились к настоящему потоку книг, написанных неисториками. В лучшем случае "Лучшие ангелы" вносят оригинальный вклад в эту литературу, используя историю насилия в качестве организующей нити. В повествовательной дуге "Лучших ангелов" доминирует троп упадка, в данном случае упадка насилия, и, как и все повествовательные дуги, эта основана на количественных утверждениях. Это подводит нас к одной из самых интересных методологических проблем, связанных с написанием глубокой истории человечества, а именно к тому факту, что используемые нами свидетельства неизбежно меняются на протяжении длительного периода существования человечества, переходя от палеонтологии и эволюционной биологии человека к археологии и истории. Как соотнести выводы, сделанные на основе данных, полученных в независимых направлениях исследований?

Пинкер решает эту задачу, предлагая единственный косвенный показатель насилия, а именно уровень убийств или насильственной смерти, а затем пытаясь собрать все доступные данные, независимо от области и методологии, чтобы измерить изменения во времени. Ученые используют "прокси" в тех случаях, когда то, что они хотят измерить, не поддается прямому измерению. Например, мы не можем измерить фактическую температуру в предыдущие эпохи истории Земли, но мы можем экстраполировать изменения температуры по изменению соотношения изотопов кислорода в океанических кернах. Насилие, таким же образом, не поддается прямому измерению, поэтому необходимы косвенные данные. Некоторые археологи и антропологи высказывают сомнения в надежности данных, которые он использует для описания уровня насильственной смерти в самые ранние исторические периоды, о чем говорит Линда Фибигер в своей главе в этом томе. Как историк-медиевист, я не имею особых возражений против утверждения, что уровень убийств в поздней средневековой Европе был высоким по сравнению с сегодняшним днем. Моя собственная озабоченность, описанная далее в этой главе, касается уместности использования косвенного показателя, который исключает многие формы структурного насилия, часто несмертельного, от которого страдают женщины, бедные и бесправные. Но в любом случае это хорошая и здоровая дискуссия. Повторим, что "Лучшие ангелы" предлагают новую смелую модель, позволяющую связать множество эпох человеческого прошлого в единую историю.

Как уже было сказано выше, повествовательная дуга "Лучших ангелов" определяется спадом. Однако это не совсем точная характеристика, поскольку Пинкер также использует совершенно другой тип объяснения повествования, основанный на форме, которую я назову "ползунком". Поясню. Лучшие ангелы" и "внутренние демоны" в книге - это эвристические устройства для передачи более сложных идей. Первый термин обозначает способность человека к сотрудничеству, альтруизму и эмпатии; его аналог описывает склонность человека к племенной вражде, подозрительности и насилию. Обе предрасположенности, по мнению Пинкера, возникли в эволюционном прошлом. Но хотя все люди обладают странной способностью быть одновременно и ангелами, и демонами, интенсивность этой предрасположенности различна. В значительной степени обстоятельства окружающей среды или культуры способны усиливать ангелов и ослаблять демонов, или наоборот.

Теперь расположите эти предрасположенности на концах одного поведенческого спектра и добавьте ползунок, который можно перемещать влево или вправо в зависимости от биографических или исторических обстоятельств. Любой индивид будет находиться в той или иной точке спектра. Что еще более интересно, можно характеризовать целые популяции, усредняя склонности всех индивидов в группе. Это, конечно, сильно упрощенное представление сложной ситуации, но суть понятна. Центральное историческое объяснение "Лучших ангелов" описывает движение ползунка от насилия к миру.

Время от времени мне приходится обсуждать этот интересный аргумент со студентами и коллегами. Почти всегда оказывается, что никто не понимает основной идеи. Причина, как мне кажется, в том, что критики Пинкера часто воспринимают его как генетического детерминиста, как человека, который считает, что гены заставляют нас совершать поступки в отсутствие свободы воли. Но эта критика не совсем верна, по крайней мере, в отношении "Лучших ангелов". Напротив, аргументы книги построены на утверждении, что культура имеет значение. В частности, Пинкер утверждает, что силы, ответственные за перемещение ползунка от демонического к ангельскому, можно найти в культурных изменениях, связанных с ростом цивилизованности, воспитанности и образованности на Западе. В этом не было ничего предопределенного, и нет никакой гарантии, что ползунок впредь будет оставаться на ангельской стороне. Снижение уровня насилия, - утверждает Пинкер в предложении, которое часто не замечают его критики, - обусловлено политическими, экономическими и идеологическими условиями, которые складываются в определенных культурах в определенное время. Если эти условия изменятся, насилие может снова пойти вверх". Далеко не телеология, доминирующий нарратив "Лучших ангелов" основан на идее, что путь вперед во времени не фиксирован, а может принимать странные или случайные повороты.

Почему некоторые читатели не понимают этого? Чтобы понять, о чем говорит Пинкер, необходимо ознакомиться с последними тенденциями в области эволюционной психологии. Рискуя чрезмерно упростить сложную и интересную тему, позвольте мне провести различие между эволюционной психологией 1990-х годов и современной. Ранняя форма, которую я называю эволюционной психологией 1.0, основывалась на тезисе о массовой модульности. Ученые в этой области предполагали, что многие формы человеческого поведения регулируются жестко встроенными модулями, возникшими в мозге в ходе эволюции человека. Так, мы боимся темноты не потому, что неосвещенный подвал опасен, а потому, что ночь предков была полна леопардов, которые нас съели. Геноцентрированный подход к человеческому познанию и поведению, характерный для ВП 1.0, был основан на идее, что если культура меняется быстро, то гены меняются медленно или не меняются вовсе. Слепо и тупо они продолжают обучать нас поведению в среде, которой больше не существует.

Учитывая, что бестселлер Пинкера 1997 г. "Как работает разум" был одним из ведущих текстов по ЭП 1.0, читатели не вправе ассоциировать его с идеей о том, что гены - это судьба. Но, не подозревая некоторых критиков, в последние годы в области эволюционной психологии произошел сдвиг в сторону ЭП 2.0, которая предлагает более тонкое и менее детерминированное объяснение человеческого поведения. Рассмотрим, например, работу Джонатана Хайдта по моральной психологии "Праведный разум". Хайдт утверждает, что все люди способны обладать пятью моральными чувствами. Это само собой разумеется. Но интенсивность моральных чувств не фиксируется априори. Напротив, определенные культуры или среды способны чрезмерно активизировать одни моральные чувства и дезактивировать другие. В качестве аналогии можно вспомнить художника, который имеет в своем распоряжении пять пигментов и использует их в большей или меньшей степени, а иногда и вовсе не использует. Поскольку нравственные чувства могут быть активизированы в большей или меньшей степени, это означает, что каждая человеческая субпопуляция и, более того, каждый человек имеет уникальное нравственное полотно. Собственно говоря, эволюционная психология всегда признавала значительную степень когнитивной пластичности. Главное различие между ЭП 1.0 и ЭП 2.0 заключается в том, что в новейшей науке, в соответствии с последними исследованиями в области когнитивной нейронауки и смежных областях, пластичность подчеркивается все больше и больше.

В последнее время историческое объяснение сталкивается с трудностями в объяснении того, как универсальное сочетается с конкретным; это одно из наследий короткой хронологии, исключающей глубокое человеческое прошлое из времени человеческой истории. Ученые, занимающиеся историей эмоций, например, утверждают, что все универсальное должно быть невидимо для истории - дисциплины, занимающейся объяснением изменений в прошлом. Как выразилась Барбара Розенвейн, «если эмоции, как считают многие ученые, являются биологическими сущностями, универсальными для всех человеческих популяций, то есть ли у них - и могут ли они вообще иметь какую-либо историю?» Ян Плампер признал, что вполне может быть правдой, что эмоции "обладают постоянной, трансисторической и культурно обобщенной основой". Но поскольку история интересуется тем, что меняется в человеческих культурах, утверждает он, эти универсалии "неинтересны" и в лучшем случае "тривиально верны". Я восхищаюсь их работой, но думаю, что историческая философия, лежащая в ее основе, не полностью отражает все, что интересно в отношениях между универсальным и конкретным. Модель слайдера, разработанная Пинкером и многими другими учеными в наши дни, предлагает устройство, позволяющее сделать универсалии видимыми для исторической практики. В этом отношении "Лучшие ангелы" очень хороши для размышлений.

Внутренние демоны "Лучших ангелов

Обращаясь к внутренним демонам "Лучших ангелов", я надену шляпу историка позднесредневековой Европы - периода, изображенного в "Лучших ангелах" с яростным презрением. Европа между 1250 и 1500 годами была чужой страной, и там все делалось по-другому. Некоторые из них достойны восхищения. Их рацион состоял из полностью экологически чистых продуктов и продуктов местного производства, и никто не страдал от опиоидной зависимости. При отсутствии сахара в рационе диабет был редкостью. Люди заботились о своих друзьях и близких и перерабатывали практически все, что попадало в дом. Возможно, некоторые другие аспекты жизни не вызывали такого восхищения, по крайней мере у нас. Но прошлое есть прошлое. Сегодня мы изучаем его для того, чтобы понять другой мир с его точки зрения и узнать больше о бесконечных путях развития человечества. В связи с этим рассмотрим средневековье, изображенное в романе "Лучшие ангелы":

Средневековое христианство было культурой жестокости. Пытки применялись государственными и местными органами власти по всему континенту, они были кодифицированы в законах, которые предписывали ослепление, клеймение, отсечение рук, ушей, носов, языков и другие формы калечения в качестве наказания за мелкие преступления. Казни представляли собой оргии садизма, достигавшие своей кульминации в таких испытаниях длительного убийства, как сожжение на костре, ломание на колесе, разрывание на части лошадьми, втыкание в прямую кишку, вырывание кишок путем наматывания их на катушку и даже повешение, представлявшее собой медленное забивание и удушение, а не быстрое свертывание шеи. Садистские пытки применялись и христианской церковью во время инквизиции, охоты на ведьм и религиозных войн. Пытки были разрешены иронично названным папой Иннокентием IV в 1251 г., и орден монахов-доминиканцев с удовольствием их применял. Как отмечается в настольной книге "Инквизиция", при папе Павле IV (1555-9 гг.) инквизиция была "совершенно ненасытной - Павел, доминиканец и одно время Великий инквизитор, сам был ревностным и искусным практиком пыток и зверских массовых убийств".

Трудно сказать, с чего начать. На самом деле, казни в позднесредневековой Европе были редкостью в расчете на душу населения; то же самое можно сказать и о судебных пытках. Не то чтобы описанные Пинкером случаи никогда не происходили; к XVI-XVII векам можно с уверенностью сказать, что пытки и казни превратились из "редких" в "очень редкие". Но "культура жестокости"?

Итак, где же Пинкер ошибся? Он стал жертвой того, что психологи называют эвристикой доступности, когда яркие и готовые к употреблению впечатления из поп-культуры перекрывают его обязанность ответственно относиться к литературе в данной области. Хотя Сара Батлер уже полностью разобрала недостатки Пинкера в этом томе, позвольте мне добавить несколько дополнительных мыслей, обратив внимание на научную литературу, которую Пинкер приводил в качестве доказательства этого образа. Одна из ссылок упоминается в этом отрывке: "книга для журнального столика". А? В конце сноски дается ссылка на источник, указанный в библиографии так: "Held, R. 1986. Inquisition: Избранный обзор коллекции орудий пыток от средневековья до наших дней. Aslockton, Notts, U.K.: Avon & Arno". Следующее вы можете сделать самостоятельно: обратиться в Библиотеку Конгресса США или другое авторитетное хранилище и попытаться подтвердить существование этой книги. К чести Пинкера, вы найдете аналогичную книгу г-на Хелда, и в ней можно найти отрывок, похожий на цитируемый. Но о настоящей книге я могу сказать только следующее: она не очень хороша. Другая цитата из "Лучших ангелов" отсылает вас к работе автора, который, как ни странно, когда-то был профессиональным шпагоглотателем. Несколько других цитат на первый взгляд внушают больше доверия, но при дальнейшем чтении возникают проблемы. Например, глава книги ученого-юриста Сэнфорда Левинсона не дает никакой поддержки тем утверждениям, которые приписывает ей Пинкер. Наиболее проблематично то, что вы напрасно будете искать в "Лучших ангелах" книгу историка права Джона Лангбейна о европейском праве и пытках или вдумчивое опровержение Лангбейна, предложенное историком средневековья Эдвардом Питерсом. Обе книги трудно найти. Вот одно из правил академического гостеприимства: когда вы входите в другую дисциплину, найдите время, чтобы процитировать соответствующую литературу.

На базовом уровне Пинкер ошибается в представленных им фактах, по крайней мере, в том, что касается средневековой Европы. Такая невнимательность к правилам сбора и цитирования доказательств вызывает беспокойство в работе, которая в остальном восхваляет достоинства западного мышления. Один из постулатов философии Просвещения заключается в том, что предметы познания заслонены от нас дымкой предположений, мифов и заблуждений. Часть этой дымки - результат недобросовестной деятельности шпагоглотателей и прочих шарлатанов. Часть ее возникает в результате здравых рассуждений, которые просто оказываются ошибочными. Так или иначе, истина скрывается под покровом видимости, и ученые проводят исследования, чтобы приоткрыть завесу.

Почему склонность Пинкера к демонизации средневекового европейского прошлого взяла верх над его обязанностью заниматься ответственным научным исследованием? Я долго ломал голову над этим вопросом. Как и Батлер, я думаю, что ответ отчасти кроется в том, что Пинкеру необходимо варварское Средневековье. В "Лучших ангелах" этот период занимает место, которое антрополог Мишель-Рольф Труйо (Michel-Rolph Trouillot) назвал "слотом дикарей". Труйо имел в виду, что для некоторых видов антропологических или исторических аргументов дикари просто должны быть, поэтому дикари придумываются независимо от того, реальны они или нет. Особенно любопытно, что потребность Пинкера в демонизации Средневековья приводит его к глубокой логической непоследовательности. В главе 2 он превозносит "Левиафана", аппарат государственного принуждения, как первую из нескольких исторических сил, ответственных за снижение якобы высокого уровня насилия в доисторические времена. Угроза наказания, якобы, помогла подавить схему ярости. Однако в главе 4 Пинкер берет пытки и зрелища казней - те самые инструменты, которые использовались Левиафаном для контроля над чрезмерным насилием, - и переводит их в разряд доказательств примитивного или необузданного насилия. Дикий слот, как некая темная тень, всегда следует на шаг позади, когда Пинкер движется вперед во времени.

Почему должны существовать дикари? Я пришел к выводу, что априорная приверженность Пинкера вере в существование насилия в прошлом во многом обусловлена его вязкой реакцией на боль и страдания. Он искренне ужасается страданиям, которые неразрывно связаны с жизнью в природе (например, с. 32). Подобно шаману, он с готовностью вживается в тела других животных - скворца, растерзанного ястребом, лошади, терзаемой насекомыми, - и чувствует их боль. Он демонизирует человеческое прошлое, поскольку уподобляет его ужасам мира природы, наполненного страданиями и несчастьями. С этой точки зрения, история - это рассказ о том, как человечество вырвалось из кошмарного мира естественного отбора. Благодаря благословенным ограничениям цивилизации мы были спасены от болезней и животных, которые когда-то охотились на наши тела, и от насилия со стороны наших собратьев. Место дикаря в этом всемирно-историческом видении занимает сама природа.

Как следует из всего вышесказанного, "Лучшие ангелы" - это не историческое произведение. Его лучше понимать как произведение морально-исторического богословия, где природа, по бессмертному выражению героини фильма "Африканская королева" Кэтрин Хепберн, "это то, над чем мы созданы в этом мире, чтобы возвыситься". Природа, а не грех, является источником всего злого и жестокого, а приход цивилизации играет роль спасителя. Я не могу комментировать эти моральные утверждения. Однако в вопросе о том, совместимо ли изучение прошлого с нравственным богословием, я придерживаюсь мнения Стивена Джея Гулда, который в 1982 году в своем эссе "Нравственная природа" обратился к соблазну морализировать прошлое. В эссе Гулда рассматривается вопрос, который мучил теологов и естествоиспытателей Европы XIX века: "Как мог благожелательный Бог создать такой мир резни и кровопролития?". Этот вопрос возник потому, что натуралисты открыли множество особенностей природного мира, которые казались викторианским моралистам совершенно отвратительными и несовместимыми с идеей благодетельного божества. В качестве примера в эссе Гулда приводится поведение паразитических ос ихневмонов, личинки которых поглощают парализованных хозяев изнутри, сохраняя важные органы до самого конца.

Вот ответ Гулда на эту загадку: «Природа не содержит никаких моральных посланий, сформулированных в человеческих терминах. Мораль - это тема для философов, теологов, студентов гуманитарных факультетов, вообще для всех мыслящих людей. Ответы не могут быть пассивно вычитаны из природы; они не вытекают и не могут вытекать из данных науки». Подобно натуралисту, изучающему не только медведей коала и нежных дождевых червей, но и паразитических ос ихневмонов, муравьев-рабовладельцев и детоубийц хануманских лангуров, историк сталкивается с вещами, достойными восхищения, и вещами уродливыми. Но важно понимать, что уродливые вещи существуют не потому, что общество, в котором они проявляются, ушло в прошлое. Они существуют потому, что человек, как и любой другой живой организм, способен совершать уродливые поступки. Вспомните урок слайдера - который в этой части книги Пинкер, похоже, забыл - согласно которому любое движение по спектру, простирающемуся от миролюбия до насилия, не имеет встроенной траектории, которая следует за тиканьем времени. Вместо этого состояние любого общества или отдельного человека смещается влево или вправо вдоль спектра в зависимости от сложного набора социальных, экономических и экологических факторов. Не менее важно и то, что подход, избирательно выделяющий определенные моменты в угоду априорной приверженности жестокому и уродливому прошлому, порождает слепоту или безразличие ко всему тому, что было одновременно хорошим и достойным похвалы. Пинкер не имеет ни малейшего представления о том, что в Средние века были хорошие люди.

Давайте сделаем паузу и оценим, на каком этапе мы находимся. Европейское Средневековье не было таким жестоким, каким его представляет Пинкер. Материалы, представленные в этом сборнике, позволяют предположить, что подобные проблемы интерпретации распространяются и на другие исторические эпохи. Например, в статье Дага Линдстрема, вошедшей в этот том, внимательно рассматриваются графики и таблицы, представленные в книге "Лучшие ангелы", и показывается, что Пинкер не принял во внимание другие объяснения изменений в данных, включая изменение методов регистрации убийств и изменения в медицинской практике. Однако спорить с Пинкером по поводу цифр - значит признать, что насильственная смерть, выбранная Пинкером и другими для измерения насилия во времени, подходит для решения этой задачи. Но так ли это? Существуют ли другие способы определения насилия, которые могли бы привести к иным выводам?

Чтобы оценить некоторые проблемы, связанные с выбранным Пинкером прокси, начнем с того, что представим себе мир, в котором все люди были заключены в физиологические или психические кандалы и таким образом лишены возможности совершать насильственные действия. Именно такой мир представляли себе великие авторы антиутопической фантастики ХХ века, такие как Евгений Замятин, Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл. Стороннему наблюдателю такой мир покажется впечатляюще жестоким, в котором уровень насильственной смерти крайне низок. Более реалистичным представляется общество, в котором рабы-люди приобретаются и с ними обращаются жестоко - заковывают в кандалы, бьют плетьми, насилуют, унижают, подвергают социальной смерти - но при этом делают все возможное, чтобы они не умерли. В таких условиях живут сегодня 24,9 млн. человек, которые, по оценкам Международной организации труда, оказались в ловушке принудительного труда. Насилие, которое может привести к смерти, - это лишь один из многих видов поведения, которые мы интуитивно признаем насильственными, и не обязательно самый худший.

В "Лучших ангелах" семантическое сужение понятия "насилие" возникает потому, что Пинкер, в поисках прокси, решил связать насильственные действия с (мужской) генетической предрасположенностью, в данном случае с предрасположенностью, которая действует через схему ярости и другие органы насилия. Проблемы здесь очевидны. Например, любое объективное измерение боли и страданий приведет к выводу, что американская мясоперерабатывающая промышленность является жестокой. Однако, за исключением небольшого раздела, посвященного животным (465-73), определение насилия у Пинкера в основном ограничивается человеком. Кроме того, за исключением гибели людей на войне и пыток ( ), его определение сводится к формам насилия, которые могут быть рассмотрены системой уголовного правосудия. Учитывая эту предвзятость, Пинкер определяет насилие по вектору, идущему от агрессора к жертве. Жертва в этом сценарии пассивна и невидима.

Теперь подумайте об этом очень внимательно: Почему мы должны принимать понимание насилия, основанное на схеме ярости агрессора, а не на болевых центрах жертвы? Насилие над животными в американской мясоперерабатывающей промышленности - это как раз тот случай, когда, хотя оно и является чрезвычайно жестоким, в нем, насколько мне известно, нет ни капли ярости. Перспектива, ориентированная на жертву, позволила бы нам рассмотреть микро- и макроагрессию, которая делает сегодняшний день жестоким для афроамериканцев и других групп меньшинств. Она также позволила бы увидеть формы медленного или структурного насилия, которое действует против бедных и бесправных. Как описал Роб Никсон, медленное насилие возникает, когда бедные страдают непропорционально сильно от того, что влияет на окружающую среду, например, от ядохимикатов, закисления океана и подъема воды. Оно "медленное", потому что последствия насилия сказываются не за несколько минут, а за годы или десятилетия, и поэтому не попадают на первые полосы газет и в статистику преступлений. Медленное насилие, в свою очередь, является компонентом более широкого поля структурного насилия, включающего насильственное перемещение населения, не слишком изощренные формы сексуального принуждения и постоянную социальную деградацию. Бедные, - как заметил Пол Фармер, - не только чаще страдают, но и чаще замалчивают свои страдания". Когда бедные умирают, эти смерти ничего не добавляют к количеству тел в таблицах Пинкера, потому что насилие, связанное с ними, такое как недоедание и перемещение, невидимо для определения насилия, которое произвольно ограничивается войной и преступностью. Перспектива, ориентированная на жертву, позволила бы нам учесть тот факт, что многие женщины подвергаются несмертельному насилию на рабочем месте и в других общественных местах. Я не утверждаю, что эти виды насилия обязательно возросли за последние столетие или два. Я утверждаю, что снижение уровня насильственной смерти со времен Средневековья или, тем более, с эпохи плейстоцена может показаться не столь значительным, если сравнивать с базовым уровнем устойчивых форм структурного насилия. Как бы ни была ужасна насильственная смерть, в конце концов, она переживается гораздо реже, чем рутинные травмы и унижения структурного насилия.

Если мы определяем насилие с точки зрения жертв, то адекватной мерой насилия будет квант боли и унижения жертв. Я легко могу представить себе возражение на это: боль и страдания в прошлых обществах не поддаются прямому измерению. Но и насилие тоже. Мы всегда вынуждены прибегать к косвенным показателям. В таком случае, почему бы не отдать предпочтение такому ориентированному на жертву косвенному показателю, как хронический стресс, который позволяет включить в уравнение структурное насилие? В археологической летописи хронический стресс может быть измерен косвенным образом с помощью показателей роста и повреждения твердых тканей суставов и зубов. В ХХ веке хронический стресс также можно измерить с помощью таких простых показателей, как продолжительность жизни, ожирение, сердечно-сосудистые заболевания и уровень опиоидной зависимости. Мы узнаем, что хронический стресс связан с бедностью и состоянием бесправия. Важно, что значение имеет не абсолютная, а относительная бедность. Как отметил в 1999 г. Амартия Сен, афроамериканцы в целом богаче, чем жители индийского штата Керала. Однако, по данным Сена, состояние здоровья афроамериканцев было хуже, чем у жителей штата Керала, что является следствием их относительной бедности. Если важна не абсолютная, а относительная бедность, то есть основания полагать, что за последние полтысячелетия структурное насилие усилилось.

А теперь перейдем, пожалуй, к самому главному вопросу: Почему важно, что насилие снизилось? То, что такое снижение, на первый взгляд, может показаться благом, - лучшая причина для того, чтобы внимательно изучить этот вопрос, поскольку интуиция здравого смысла, как в свое время наглядно продемонстрировал Эйнштейн, не всегда дает точное представление о том, как на самом деле устроен мир. Как уже говорилось в этой главе, авторы антиутопической фантастики, за исключением Олдоса Хаксли, легко представляют себе мир, в котором насилие уменьшилось, но люди, тем не менее, несчастны. В грандиозном историческом видении Пинкера снижение уровня насилия само по себе является косвенным показателем чего-то другого, а именно счастья. Поскольку насилия стало меньше, люди стали счастливее. Или, по крайней мере, должны быть счастливее, и так бы и было, если бы эти проклятые историки делали свою работу и не пытались убедить людей в том, что современность так плоха.

Многие аргументы в пользу прогресса оказываются идеями о прогрессе счастья. Но все эти аргументы, в том числе и аргументы Пинкера, не учитывают один из важнейших выводов последних десятилетий исследований в области психологии благополучия. Мы привыкли к тому миру, в котором живем, и наши меры счастья и удовлетворенности определяются параметрами возможного в настоящем времени. Наше субъективное благополучие привязано к заданной точке, определяемой нашими личностными характеристиками. События жизни - выигрыш в лотерею, травма в результате несчастного случая - приводят к тому, что ощущение счастья то усиливается, то ослабевает. Но своего рода психологическая резинка постоянно тянет нас обратно к заданной точке.

Вопреки косвенным предположениям Пинкера, субъективное благополучие не определяется периодическими переживаниями, такими как насилие. Хотя на него может постоянно влиять ряд структурных факторов, в том числе и структурное насилие, о котором говорилось выше, субъективное благополучие определяется в первую очередь привязанностью к семье, друзьям и вещам. Субъективное благополучие мужчины или женщины, живших, например, в плейстоцене, определялось бы опытом жизни в теплой, поддерживающей и вознаграждающей социальной среде, а не объективным состоянием бедности группы, опасностями ночи, эпизодическим насилием или сном на сырой земле. Черты личности, связанные с субъективным благополучием, не могли развиться, если бы люди в прошлом никогда не были счастливы, как нам хотелось бы верить в мрачное видение "Лучших ангелов".

Пинкер перепутал историю с биографией. Риторическим жестом большой силы он предлагает читателю представить себе жизнь, охватывающую века от Средневековья до наших дней, подобно иммигранту, покинувшему ужасы Третьего мира ради комфорта Америки. Но это призрачный аргумент. Целые группы населения, все их поколения, никогда не смогут получить такой опыт, потому что это происходит слишком медленно. В каждую эпоху люди выверяют свое ощущение благополучия в соответствии с условиями дня. Подумайте об этом так: через сто лет медицина, возможно, вылечит наш чих и наш зуд. Но если вашим правнукам не посчастливится пережить эти изменения в течение своей жизни, то отсутствие чиха и зуда не сделает их счастливее вас. Хотя история может рассказать о постоянных изменениях в человеческом обществе, технологиях и материальной культуре, субъективное благополучие исторически неизменно. Это важное замечание было высказано историком счастья Даррином МакМахоном. Этот тезис стоит оспорить, но если МакМахон прав, а Пинкер ошибается, то долгосрочные сдвиги в уровне насилия не могут оказать никакого влияния на совокупный уровень субъективного благополучия. Прошлое никогда не было долиной слез, и никакое снижение уровня насилия не принесет большего счастья.

Я за то, чтобы заниматься глубокой историей насилия. Однако эта история должна ставить во главу угла жертву, а не агрессора. С точки зрения жертвы, насилие - неизбежная черта человеческой жизни, даже если, как секс или еда, оно принимает различные формы. Глубоко вплетенное в отношения власти и господства, насилие долговечно и протеистично. Оно действует как на виду у всех, так и в закоулках человеческих отношений. В свете глубокой истории насилия мы обязаны осознавать его присутствие, распознавать его формы и находить способы борьбы с ним.

Глава 3. Пинкер и использование и злоупотребление статистикой при написании истории насилия

Даг Линдстрем

В книге "Лучшие ангелы нашей природы" Стивен Пинкер утверждает, что "насилие снижалось на протяжении длительных отрезков времени" и что мы, возможно, живем в "самую мирную эпоху за все время существования нашего вида". Без каких-либо дальнейших колебаний Пинкер также заявляет, что негосударственные общества были гораздо более жестокими, чем современные государственные, "даже в их самые раздираемые войной века". "Если прошлое - это чужая страна, то она шокирует своей жестокостью. Легко забыть, насколько опасной была жизнь раньше, насколько глубоко жестокость была вплетена в ткань повседневного существования". В подтверждение этих утверждений Пинкер приводит различные диаграммы и графики. Серьезный анализ долгосрочных изменений в распространенности насилия, безусловно, должен включать количественные данные, но то, как Пинкер использует статистику, весьма проблематично.

В подзаголовке книги Пинкера заявлено, что речь идет о "снижении уровня насилия в истории и его причинах". Действительно, мы располагаем убедительными доказательствами масштабного долгосрочного снижения уровня смертоносного межличностного насилия, по крайней мере, в Западной Европе с XVI до середины XX века. Этот переход был предварительно идентифицирован еще в 1981 году Тедом Робертом Гурром в известной статье, в которой он собрал количественные данные по Англии за период с XIII по XX век. Впоследствии подобные переходы наблюдались и в других европейских регионах, хотя и с разной хронологией. В серии исследований Мануэль Эйснер собрал все больше количественных наблюдений за историческим уровнем убийств. Анализ, проведенный Эйснером, подтверждает долгосрочное снижение числа убийств в Европе в период с середины XVI по начало XX века. Кроме того, они подтверждают наличие различных долгосрочных траекторий в разных регионах, а также многочисленные и периодически повторяющиеся скачки и контртенденции, прерывающие основную тенденцию к снижению уровня убийств.

Установление долгосрочного спада числа убийств в Европе стало крупным научным достижением. Долгосрочный спад смертоносного межличностного насилия продолжался (по крайней мере, в западном мире) примерно до 1960-х годов. После этого уровень убийств несколько вырос до 1990-х годов, а затем вновь начал снижаться. Все это не вызывает сегодня больших споров среди исследователей. Это знание чрезвычайно важно, поскольку некоторые СМИ, некоторые политики и различные проводники моральной паники склонны описывать современную ситуацию в крайне мрачных тонах, часто указывая на якобы растущий уровень преступности в целом и насилия в частности. Нарисованная иногда картина стремительно движущегося к социальному распаду общества просто не согласуется с тем, что мы знаем об исторических траекториях смертоносного межличностного насилия.

Я не ставлю целью поставить под сомнение долгосрочное снижение числа убийств в Европе. Так в чем же проблема с тезисом Пинкера? Разве мы не должны радоваться хорошим новостям? Как это часто бывает, все гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. В первую очередь меня беспокоит то, как Пинкер использует, а иногда и злоупотребляет количественными и статистическими данными. Количественные данные используются небрежно и иногда вводят в заблуждение. Точнее говоря, Пинкер предлагает глобальный гранд-нарратив с высокими претензиями, основанными на зачастую ограниченных и проблематичных количественных данных. Некоторые из его выводов основательны, другие - сомнительны. Он часто игнорирует многочисленные проблемы, связанные с историческими и доисторическими количественными оценками, игнорирует свидетельства, указывающие на другие направления, и иногда проводит довольно бесполезные долгосрочные сравнения.

От убийств к насилию в целом

Пинкер систематически использует убийства в качестве косвенного показателя насилия в целом. Разумеется, он не единственный, кто так поступает. В отличие от многих других преступлений, убийства считаются достаточно легко учитываемыми. Темные цифры, то есть количество неучтенных или нераскрытых преступлений, ожидаемо низки. Убийство другого человека считается противозаконным практически во всех обществах, и убийство обычно рассматривается как преступление, в меньшей степени зависящее от конкретных культурных условий, чем многие другие преступления. По этим причинам убийства считаются подходящими для кросс-культурных и долгосрочных исследований. Тем не менее, важнейший вопрос о том, существует ли фиксированная зависимость между количеством убийств и общей распространенностью насилия в обществе, редко обсуждался в явном виде. Питер Шпиренбург - один из немногих историков, который прямо утверждал, что между количеством убийств и более умеренными формами насильственной преступности существует прямое соответствие, особенно в отношении долгосрочных тенденций; количество убийств - единственный надежный показатель общего уровня насилия в обществе. Следует подчеркнуть, что аргументация Шпиренбурга носит чисто теоретический характер и не основана на эмпирическом анализе. Финский историк Петри Каронен проанализировал зарегистрированные убийства в соотношении с другими насильственными преступлениями в выборке городов раннего Нового времени в шведском королевстве. Его наблюдения подтверждают наличие определенных корреляций, но они также указывают на существенные различия между регионами и колебания во времени. Например, когда в XVII веке количество убийств снизилось, в финской части королевства наблюдалась тенденция к росту числа зарегистрированных других насильственных преступлений.

Основным аргументом Пинкера является общее долгосрочное снижение уровня насилия на протяжении всей истории человечества, а количественные доказательства, которые он приводит, касаются в основном убийств и военных действий. Ссылаясь на Эйснера, Пинкер также называет убийства надежным показателем насилия. Эйснер, однако, заявляет, что его "анализ основан на предположении, что убийства можно с осторожностью трактовать как индикатор только серьезного межличностного насилия". Конечно, кажется разумным предположить наличие корреляции между убийствами и насильственными преступлениями в целом. Также разумно ожидать, что эта корреляция будет достаточно стабильной в рамках конкретного общества. Однако при кросс-культурных сравнениях и долгосрочном анализе такое предположение выглядит менее убедительно. Здесь необходимо учитывать и тот факт, что Пинкер выходит далеко за рамки преступности. У него глобальные претензии к насилию в целом, охватывающие историю человечества с древнейших времен до наших дней. Дело не в том, что Пинкер обязательно не прав. Вполне возможно, что убийства являются хорошим косвенным показателем насильственной преступности или даже насилия в целом. Но мы не знаем, и мы, конечно, не знаем, подходит ли это для кросс-культурных сравнений и долгосрочных анализов.

Европа и мир

Большинство имеющихся количественных доказательств долгосрочного снижения уровня убийств взято из источников (Западной и Северной) Европы. Пинкер, однако, вписывает остальной мир в общий нарратив западноевропейского умиротворения. Данные, полученные в конкретном контексте, используются в качестве общей модели для глобальной траектории. При этом Пинкер, похоже, применяет довольно устаревшую модель диффузии: цивилизационный процесс начался в западноевропейском эпицентре, затем распространился на другие части континента, а затем и на весь остальной мир. То, что описывает Пинкер, конечно, может быть общей закономерностью в истории человечества, но мы не знаем этого наверняка, и количественные данные, которые он приводит, не могут этого доказать.

Для обоснования своего общего тезиса Пинкер приводит две карты, на одной из которых показаны средние показатели убийств в Европе в XIX веке, а на другой - в начале XXI века. Действительно, для некоторых регионов Западной и Южной Европы эти карты свидетельствуют о значительном снижении числа убийств. С другой стороны, для Восточной Европы и России они также свидетельствуют о росте числа убийств. Другая проблема заключается в том, что уровень убийств относится к средним национальным показателям, в то время как границы многих государств были радикально изменены в период между двумя картами. Например, империя Габсбургов была разделена на ряд независимых национальных государств с различными современными показателями убийств, а Польша и страны Балтии в XIX веке не существовали как независимые государства. По большей части Восточной и Юго-Восточной Европы, где есть признаки фактического роста числа убийств, мы располагаем весьма ограниченной информацией за столь отдаленный период времени. Соответственно, мы не знаем, какие траектории развития убийств наблюдались в этих регионах.

Пинкер также представляет глобальную карту, на которой показаны национальные уровни убийств в 2004 г. Она подтверждает огромные колебания в глобальных показателях убийств. Эти колебания фактически охватывают тот же диапазон, что и долгосрочное снижение убийств в Западной Европе. Пинкер не очень четко описывает, как модель умиротворения применяется к неевропейскому миру, и не приводит никаких цифр, доказывающих сходство глобальных траекторий с западноевропейскими. Он даже признает, что нам в значительной степени не хватает надежных долгосрочных глобальных показателей. Тем не менее, он утверждает, что современный мир менее склонен к насилию, чем когда-либо прежде.

С древнейших времен

Пинкер не только выдвигает далеко идущие глобальные претензии, но и стремится охватить общую траекторию насилия с самых ранних этапов развития человеческой цивилизации до наших дней, причем делает это преимущественно в количественном выражении. В этой операции Пинкер действительно гораздо смелее, чем средний историк или антрополог. Его основная идея - глобальное снижение уровня насилия, которое можно проследить вплоть до доисторических времен.

Пинкер критикует прежние представления о догосударственных обществах как о фундаментально мирных и гармоничных. Это не уникальная позиция. И археологи, и антропологи давно интересуются анализом доисторического насилия, в результате чего роль насилия в глубокой древности подверглась кардинальной переоценке. При анализе насилия в догосударственных и доисторических обществах нам, безусловно, нужны цифры и числа. Важно знать, на каком количестве случаев основывается тот или иной вывод, важно соотнести случаи убийств с численностью населения и временными интервалами, необходимо оценить, являются ли отдельные примеры исключительными исключениями или они вписываются в более общие закономерности.

Приведенные Пинкером цифры включают как смертность в ходе военных действий, так и количество убийств, и они демонстрируют принципиальные различия в уровне насилия между негосударственными и государственными обществами. На первый взгляд эти статистические данные могут показаться убедительными. Приведенные цифры подтверждают резкое снижение уровня распространенности насилия. Однако не все так однозначно и просто, как хотелось бы верить Пинкеру. Можно выдвинуть ряд серьезных возражений против того, как он собирает информацию, как приводит статистические данные и как использует эти цифры для аргументации своих тезисов. Он также подвергается серьезной критике за то, что опирается на преувеличенные вторичные интерпретации, выбирает исключительные случаи и игнорирует множество исследований, указывающих на иные выводы. Кроме того, вопреки мнению Пинкера, систематически утверждается, что широкомасштабные археологические данные не свидетельствуют о том, что война была повсеместной, и что она становилась обычной лишь постепенно в течение длительного периода времени.

Пинкер начинает свою аргументацию со ссылок на ряд этнографических отчетов XIX и XX веков, иллюстрирующих чрезмерное насилие в негосударственных обществах. Однако эти отчеты имеют ограниченную ценность для общих выводов о насилии в негосударственных обществах на протяжении всей истории. Основной проблемой является так называемая "дилемма племенной зоны", т.е. этнографическая документация, относящаяся преимущественно к обществам, уже глубоко пострадавшим от контактов с агрессивными колониальными державами. Установлено, что такого рода отчеты не могут быть использованы для выводов о догосударственных обществах в целом. Хотя это возражение относится именно к качественным данным, оно актуально и для использования Пинкером количественных данных.

На рис. 2-3 (53) он сравнивает число погибших в ходе военных действий на 100 тыс. человек в ряде негосударственных и государственных обществ. Все цифры по негосударственным обществам относятся к XIX и XX векам, и можно предположить, что все они представляют общества, на которые сильно повлияли контакты с государственными обществами. Эти цифры реальны, но их нельзя обобщать так, как это делает Пинкер, делая выводы о негосударственных обществах вне зависимости от временного и географического контекста. За исключением Центральной Мексики 1419-1519, Пинкер не приводит никаких данных о государствах до XIX века. Некоторые имеющиеся данные свидетельствуют о том, что военные потери в государственных обществах раннего Нового времени могли быть гораздо выше, чем те, которые приводит Пинкер. Часто эти потери были вызваны не столько гибелью на поле боя, сколько болезнями. В случае Швеции было подсчитано, что за десять лет военных действий с 1621 по 1632 гг. в общей сложности погибло около 50 тыс. человек. Это должно относиться к населению, составлявшему около 1 млн. человек. Уровень смертности здесь составит около 500 человек на 100 тыс. населения. Это намного больше, чем все цифры Пинкера по государственным обществам, и намного больше, чем многие цифры по негосударственным. По оценкам, эти потери привели Швецию к демографическому коллапсу в 1630-х годах, и можно усомниться в том, что общество способно в долгосрочной перспективе нести военные потери такого масштаба, которые Пинкер приводит для некоторых негосударственных обществ.

На рис. 2-2 (49) Пинкер сравнивает смертность в результате военных действий между негосударственными и государственными обществами, рассчитанную как процент от всех смертей, вызванных военными действиями. Важно рассмотреть, что на самом деле представляют собой эти цифры. Пинкер довольно кратко описывает, каким образом были получены различные показатели, но у нас есть все основания скептически относиться к статистическим данным, относящимся к периоду 10 тыс. лет до н.э. Первое очевидное препятствие - это концепция войны. Если мы не знаем, как определялись и идентифицировались военные действия около 12 тыс. лет назад, то как мы можем измерить число жертв войны? Здесь Пинкер не очень информативен. Сами цифры Пинкера иллюстрируют связанную с этим проблему. Некоторые цифры по государственному обществу обозначены как "смерть в сражениях", другие - как "смерть от войн" и "войн и геноцидов", а некоторые вообще не указаны. Какие же смерти следует считать боевыми, и как можно сравнивать современные смерти от боевых действий с доисторическими? Выбор примеров, конечно, также имеет решающее значение. Нет ничего удивительного в том, что уровень смертности на войне в США в 2005 году (один из примеров Пинкера) оказался крайне низким. Если бы были выбраны регионы с районами боевых действий, то результаты (включая потери среди гражданского населения), очевидно, были бы совсем другими, и Босния 1992-5 годов, Руанда 1994 года и Сирия 2010-х годов наверняка дали бы нам другие показатели, чем те, которые выбрал Пинкер. С другой стороны, мы, конечно же, не станем использовать их в качестве репрезентативных современных примеров.

Для ХХ века можно рассчитать достаточно надежные глобальные средние многолетние показатели. Представленные же цифры по негосударственным обществам в значительной степени опираются на набор очень ограниченных выборок. В своем статистическом изложении Пинкер приводит три различных набора примеров негосударственных обществ. Первый состоит из данных доисторической археологии, представленных двадцатью одним объектом, охватывающим временной интервал от 12 тыс. до н.э. до XVIII в. н.э., т.е. около 14 тыс. лет. Они представляют группы как "охотников-собирателей", так и "охотников-земледельцев". Следующая группа состоит из информации о восьми недавних или современных обществах охотников-собирателей, а третья - из десяти примеров обществ, в которых смешаны охота, собирательство и садоводство. Какие хронологии представляет собой третий набор, не уточняется. Как уже отмечалось ранее, второй набор количественных данных Пинкера не слишком полезен для общих выводов об обществах охотников-собирателей.

Что касается археологических данных, то Пинкер сообщает читателю, что цифры основаны на анализе скелетов. Это чрезвычайно краткое описание, учитывая множество проблем и возможных "подводных камней", связанных с построением доисторических показателей смертности на основе археологических данных. Начнем с того, что охват археологических анализов крайне неравномерен и такие данные, как правило, очень фрагментарны. В этом случае более точный анализ скелетов означает наблюдение за повреждениями на костях человека. Однако доисторические общества часто не хоронили своих умерших на легко идентифицируемых кладбищах. Часто мы вообще не знаем, являются ли анализируемые индивиды репрезентативными для более широкой популяции. Во многих обществах было принято сжигать умерших. И даже если это не было принято, степень сохранности костей сильно варьируется. Как отмечает Уэйн Э. Ли, информация из отдельных мест подтверждает наличие насилия на ранних этапах истории, но не может многое сказать об общей частоте насилия. Мы просто не знаем, представляют ли они исключительные события, когда, например, одна группа отнимала территорию и ресурсы у другой группы, или же такие действия часто повторялись. Здесь есть очевидный риск превратить исключительное в обычное, но во всех случаях мы должны признать, что не знаем.

Для получения достоверных показателей необходимо оценить общее число умерших и определить, не является ли анализируемая выборка костей каким-либо образом необъективной. Например, чаще ли находят и анализируют кости погибших в боях или жертв массовых убийств по сравнению с людьми, умершими естественной смертью? Кроме того, очень важно знать абсолютное число людей, для которых рассчитываются показатели. Очень малое число погибших и ограниченные популяции подрывают достоверность рассчитанных показателей, поскольку в очень малых популяциях даже единичные случаи могут сильно повлиять на показатели, рассчитанные в процентах на 100 000 человек. Информация о цифрах необходима для того, чтобы оценить, имеет ли вообще смысл сравнивать эти показатели с современными цифрами, основанными на популяциях в сотни миллионов или даже миллиарды человек. Пинкер такой информации не предоставляет. Однако очевидно, что, по крайней мере, некоторые из приведенных археологических памятников представляют собой лишь очень небольшое количество людей. Известный пример из Судана, 12-10 тыс. лет до н.э., включает не более пятидесяти девяти человек, из которых по крайней мере двадцать четыре имеют повреждения, указывающие на преднамеренное убийство, возможно, военное. Это, конечно, можно рассчитать как 41% смертей от войны в Судане, но абсолютные цифры настолько малы, что результат бесполезен в качестве среднего значения за 2000 лет на такой большой территории. Еще более нелепо было бы использовать этот показатель в качестве индикатора распространенности насилия в негосударственных обществах вообще, а сравнивать его с современными мировыми показателями и вовсе бессмысленно.

Категоризация является фундаментальным аспектом количественного доказательства. Пинкер строит свою аргументацию на простой дихотомии между негосударственными и государственными обществами. Такой подход порождает ряд недостатков в статистических данных. Грандиозное повествование Пинкера предполагает фундаментальный переход в распространенности насилия в человеческих обществах и то, что этот переход произошел задолго до средневекового/раннесовременного периода. Долгосрочный спад не был траекторией медленного и неуклонного сокращения на протяжении тысячелетий, а представлял собой принципиально прерывистый процесс, в котором основной переход непосредственно связан с появлением централизованного государства. Таким образом, различие между негосударственными и государственными обществами имеет решающее значение в изложении Пинкера.

Одним из следствий этого является то, что Пинкер подрывает некоторые из своих собственных критических замечаний в адрес прежних представлений о мирном прошлом. Никто не утверждает, что все негосударственные общества были мирными и что войны начались только с появлением государств. Предполагаемое миролюбие скорее ассоциируется с определенным типом негосударственных обществ: обществами охотников-собирателей. Развитие военных действий часто рассматривается как долгосрочный эффект неолитической революции (т.е. постепенного развития земледелия) и появления оседлости. Общепринятая научная позиция заключается в том, что войны, даже если они имели место до неолита, стали более частыми, более изощренными и более институционализированными в эту эпоху. Информация , полученная на основе произвольной выборки догосударственных обществ, независимо от времени и места, является слабым аргументом против предполагаемого общего миролюбия конкретно охотничье-собирательских обществ.

Сам Пинкер полностью отвергает неолитическую революцию как основной водораздел в истории насилия. По мнению Пинкера, "бессмысленно проверять исторические изменения в насилии, нанося смертельные случаи на временную шкалу из календаря". Сельское хозяйство, утверждает Пинкер, развивалось в разное время в разных регионах и распространялось постепенно, и "общества нельзя разделить на группы охотников-собирателей и сельскохозяйственные цивилизации". Почему это обязательно неправильно, остается неясным. Так или иначе, Пинкер предсказывает, что переход от негосударственных к государственным обществам был решающим шагом к снижению насилия, и начинает сравнивать "охотников-собирателей, охотников-земледельцев и другие племенные народы (в любую эпоху) с одной стороны, и оседлые государства (также в любую эпоху) - с другой". Этот маневр фактически близок к круговой аргументации: переход от негосударственного к государственному предстает и как отправная точка анализа, и как его результат. Возможно, дихотомия "не-государство/государство" задумывалась как гипотеза, но неясно, как ее проверять.

Показатели насилия в различных негосударственных обществах объединены Пинкером для того, чтобы подтвердить основной тезис о фундаментальном сдвиге между негосударственными и государственными обществами. Некоторые из археологических объектов на рисунке Пинкера (3.4 здесь) охватывают сотни и даже тысячи лет. Таким образом, стираются возможные колебания во времени, хотя имеются существенные свидетельства огромных различий между различными негосударственными обществами, долгосрочных колебаний и даже значительного роста. Герберт Машнер провел долгосрочную оценку археологических свидетельств насилия со смертельным исходом на северо-западном побережье Северной Америки. Результаты показывают рост уровня насилия с течением времени, например, связанный с появлением лука и стрел (100-500 гг. н.э.), что привело к значительному росту межгруппового насилия. Другие анализы показывают, что как развитие оседлости, так и изменение размеров и сложности групп существенно увеличили распространенность насилия.

Пинкер упускает из виду важные различия и чрезмерно упрощает свои типологии, он лишает себя возможности выявить другие траектории, кроме смены государства на не-государство, и систематически интерпретирует цифры в соответствии со своим великим повествованием. Приведенные процентные показатели смертности от военных действий в доисторических обществах колеблются от 0 до 60%. Если мы можем доверять этим цифрам, то очевидным выводом будет то, что доисторические негосударственные общества представляют собой огромные вариации в плане насилия. Эти различия, по-видимому, были гораздо сильнее, чем между различными государственными обществами. (Разумеется, это может быть совершенно ложным выводом, поскольку представленные цифры государственных обществ являются усредненными, основанными на огромных популяциях, иногда даже на глобальном уровне, в то время как цифры негосударственных обществ представляют собой отдельные объекты или сообщества). Кроме того, Пинкер не анализирует возможные различия между охотниками-собирателями и земледельцами. Он просто обходит этот вопрос стороной, хотя его собственные цифры, похоже, указывают на то, что охотники-собиратели были более жестокими, чем охотники-собиратели, то есть увеличивали распространенность насилия. Ряд исследователей также подчеркивают, что распространенность насилия в различных негосударственных обществах была различной, и что невозможно делать обобщения о насилии в негосударственных обществах. В связи с этим крайне проблематично предполагать единую линейную траекторию перехода от негосударственных обществ к государственным. Если мы действительно хотим проанализировать, как развивалось насилие в истории, и определить факторы, которые привели к значительным изменениям, нам необходимо рассмотреть как локальные вариации, так и различные долгосрочные траектории.

Ранние исторические показатели убийств

Проблемы возникают не только с доисторическими и негосударственными показателями убийств. К показателям средневековья и раннего нового времени также следует относиться с осторожностью. Мануэль Айснер подчеркивает, что исторические данные об убийствах "не должны рассматриваться как точные измерения". Немецкий историк Герд Шверхофф делает еще один шаг вперед, характеризуя расчетные средневековые показатели убийств, представленные как случаи на 100 тыс. человек, как пример "псевдообъективности". Здесь просто слишком много неопределенных параметров: категории убийств меняются с течением времени, цифры основаны на различных источниках и юрисдикциях, а данные о численности населения, как известно, неопределенны.

Показатели убийств в Средневековье и раннем Средневековье не эквивалентны современной статистике. Это очень важно понимать. Обычно цифры становятся все более неточными, чем дальше в прошлое. От статистических данных мы переходим к количественным оценкам. Последние часто основаны на неполном учете, ограниченных опросах, неясных возможностях судебной системы и недостаточной информации о численности населения. Возможные последствия этих недостатков не всегда очевидны: приводят ли они к завышению или занижению уровня убийств? В любом случае при сравнении современной статистики убийств с расчетными показателями убийств в далеком прошлом следует проявлять осторожность.

В целом мы располагаем достаточно надежными данными о количестве убийств во многих регионах Западной Европы, начиная с конца XVI века. Когда мы выходим за эти рамки, ситуация становится более проблематичной. Следует признать, что даже для Средних веков мы располагаем достаточно большим количеством оценочных данных по количеству убийств, и за редким исключением они указывают на очень высокий уровень убийств (от 5 до более 100 убийств на 100 тыс. человек). Однако нам все равно приходится полагаться на то, что Эрик Монкконен называет "пятнистым знанием": ряд единичных исследований, часто ограниченных по времени, численности и географическому охвату. Кроме того, оценки часто основываются на источниках самого разного типа и качества. Ряды данных, охватывающие более длительные периоды времени, встречаются редко, и трудно оценить, насколько картина зависит от небольших популяционных исследований. Поэтому трудно оценить, насколько репрезентативны имеющиеся показатели для больших регионов, больших групп населения и длительных периодов времени. В имеющихся средневековых статистиках убийств заметен сильный урбанистический уклон, часто с акцентом на крупные города (с населением более 5 тыс. человек). Например, в Швеции данные XV, XVI и начала XVII веков в значительной степени доминируют в городском контексте. Это время, когда горожане составляли не более нескольких процентов от общей численности населения Швеции. Самые ранние оценки уровня убийств в сельской местности Швеции (XV век) составляют от 4 до 14 убийств на 100 тыс. человек, в то время как оценки уровня убийств в городах в XV-XVI веках колеблются от 10 до 80 убийств на 100 тыс. человек.

У нас есть основания полагать, что предвзятое отношение к городам будет иметь тенденцию к завышению среднего уровня убийств. В определенное время года численность городского населения, как правило, существенно возрастает, поскольку в города на короткий или более длительный срок переезжают люди, не являющиеся постоянными жителями. Многие городские судебные записи также включают убийства, совершенные не в данном городе, и нередко в них фигурируют дела об убийствах, совершенных лицами, не являющимися городскими жителями, но приехавшими в город. Ярмарки и рынки привлекали множество посетителей, что также способствовало росту преступности и насилия.

Примерно до середины XVII века в Европе наблюдаются огромные колебания в оценках уровня убийств (примерно от 5 до 100 убийств на 100 тыс. человек). После этого времени колебания сокращаются до 1-10 убийств на 100 тыс. человек. Трудно судить, отражает ли это более значительные локальные, региональные и временные колебания уровня убийств в более отдаленном периоде, или эти колебания более бессистемны и зависят, например, от качества сохранившихся источников или интенсивности правоохранительной деятельности. Тем не менее, эти расчетные данные говорят нам о двух вещах. Во-первых, уровень убийств в средневековье в целом был значительно выше, чем в XIX и XX веках. Во-вторых, трудно установить какие-либо долгосрочные траектории для Средних веков.

В главе 3, озаглавленной "Цивилизационный процесс", Пинкер переходит к выявлению и объяснению продолжающегося снижения числа убийств с эпохи Высокого Средневековья до ХХ века. Рисунок 3-4 (64) демонстрирует устойчивое долгосрочное снижение уровня убийств в Западной Европе, начиная примерно с 1300 года. График основан на данных, представленных Мануэлем Эйснером и взятых из его базы данных "История убийств". Но, опять же, все гораздо сложнее, чем хочет представить Пинкер, и его использование статистических данных вводит в заблуждение. Цифры, приведенные Эйснером, действительно указывают на пик убийств в XV веке. Имеющиеся средние показатели существенно ниже как для XIII и XIV веков, так и для XVI века по сравнению с XV веком. Кроме того, данные Эйснера указывают на возможный рост в Англии с XIII по XIV век, аналогичный рост в Германии/Швейцарии и рост в Швеции в XVI веке. В Средние века могли наблюдаться значительные долгосрочные колебания с возможными периодами роста и пика. Возможно также, что уровень убийств в этот период практически не менялся. Мы пока не можем сделать однозначных выводов на этот счет. Тем не менее Pink er делает вывод о снижении уровня убийств в Европе, начиная с 1300 года. Более того, этот спад конкретизируется для различных регионов (рис. 3-3, 63).

Здесь Пинкер указывает на устойчивый спад примерно с 1300 г. в Англии, Нидерландах, Германии и Швейцарии. Пинкер опирается на данные Эйснера. Но у Эйснера нет данных по Англии конца XIV - начала XVI вв. и поэтому он делает вывод, что "точный период начала светского спада не может быть определен". Голландские данные Эйснера начинаются около 1400 г., а разрозненные немецкие и швейцарские данные скорее указывают на пик около 1400 г. Сам Эйснер заключает, что "имеющиеся данные делают невозможными серьезные выводы" в отношении Германии и Швейцарии. Данные действительно подтверждают резкое снижение числа убийств, начиная с XV века. Но это, вероятно, отражает лишь различия в типах источников, используемых для документирования убийств. Возможно даже, что тенденция к снижению числа убийств, как, например, в Италии, проявилась лишь в начале XIX века. Шверхофф подчеркивает, что в ходе исследований было установлено снижение уровня убийств с XVI по XVIII век в некоторых частях Европы, но у нас нет убедительных доказательств долгосрочного снижения уже в период Высокого Средневековья.

Важно понимать, насколько неопределенными являются многие расчеты уровня убийств в досовременный период. Одним из наиболее известных и часто цитируемых средневековых примеров является исследование Карлом И. Хаммером Оксфорда XIV века, в котором уровень убийств составил более 100 на 100 000 человек. Монкконен указывает на то, что расчетная численность населения составляла всего 6 000 человек. Это означает, что один или два дополнительных случая убийства могли бы сильно повлиять на уровень убийств, а несколько необычных лет могли бы легко исказить весь результат. Кроме того, расчеты Хаммера основаны только на четырех годах. Он проанализировал данные за шесть лет, но решил исключить два из них, поскольку убийств было значительно меньше, и пришел к выводу, что эти данные, скорее всего, неполные. Никто не проводил повторного исследования за более длительный период времени. Монкконен наглядно демонстрирует проблемы, связанные с расчетами, основанными на хронологически ограниченных исследованиях небольшой городской популяции, и то, как легко они могут привести к сильно завышенным показателям убийств.

Одной из причин завышенного уровня убийств в городах является тот факт, что убийства, совершенные в других местах, иногда регистрировались в городских судах. В некоторых случаях исследователи пересчитывали уровень убийств на основе убийств, совершенных только в конкретном городе. Так, для одного из шведских городов (Вадстена) в конце XVI - начале XVII вв. количество убийств составляло от 20 до 60 на 100 тыс. человек, а не 60-80 убийств.

Уже упоминалось, что многие ранние статистики убийств основаны на небольшом количестве случаев и очень малой численности населения. Некоторые ранние шведские показатели убийств XV, XVI и начала XVII вв. основаны не более чем на одном-двух убийствах за период от десяти до пятнадцати лет и предполагаемой численности населения не более нескольких тысяч человек. Это означает, что одно или два дополнительных убийства за десятилетний период резко повысят уровень убийств, рассчитанный как количество инцидентов на 100 тыс. человек. Кроме того, численность населения обычно оценивается на основе данных налоговых списков. В них обычно регистрируется не население, а домохозяйства. Обычная процедура оценки численности населения заключается в подсчете количества домохозяйств и последующем умножении этой цифры на предполагаемый средний размер домохозяйства. Эти средние размеры должны рассматриваться в лучшем случае как квалифицированные предположения. Факт заключается в том, что мы не знаем. Более поздние анализы городского населения Швеции начала XVII века, основанные на широкой комбинации различных источников, а не только на налоговых отчетах, указывают на численность населения, более чем в два раза превышающую обычно предполагаемую. Показатель Вадстены начала XVII века в 77 убийств на 100 тыс. человек уменьшится, вероятно, до менее чем 20, если опустить убийства, совершенные не в городе, и откалибровать численность населения. Это все еще высокий показатель, подтверждающий долгосрочное снижение. Но это позволяет взглянуть на ситуацию несколько иначе.

Пинкер сосредоточился на своем большом повествовании об общем секулярном снижении уровня насилия. Вариации и различия важны в той мере, в какой долгосрочный спад начался в разное время в разных регионах, но Пинкер, как правило, избегает разрывов и расхождений, которые не вписываются в его повествование. Существует хорошо задокументированное и известное расхождение между Финляндией и Швецией, которое можно определить, по крайней мере, с середины XVIII века. В то время Швеция и Финляндия были частями одного королевства с одинаковым законодательством и идентичными судебными системами. В Швеции уровень убийств с течением времени продолжал снижаться. В Финляндии, напротив, количество убийств росло и в 1920-е годы достигло уровня более 8 на 100 тыс. человек, что значительно превышает большинство расчетных показателей убийств в Финляндии XVI века. Относительно низкие финские показатели XVI века напоминают некоторые расчетные шведские показатели XVI века в более отдаленных северных районах, которые указывают на уровень менее 4 убийств на 100 тыс. человек. Эти наблюдения не очень хорошо вписываются в единый последовательный рассказ о снижении уровня светского насилия, вызванного в первую очередь государственным строительством и цивилизационным процессом.

От цифр до Элиаса

Пинкер утверждает, что Норберт Элиас - единственный крупный социальный мыслитель, который смог объяснить долгосрочное снижение уровня насилия. Кроме того, он утверждает, что имеющиеся данные по количеству убийств подтверждают цивилизационную теорию; "она сделала удивительное предсказание, которое оказалось верным" и "Цивилизационный процесс прошел строгий тест на научную гипотезу". Другими словами, цифры подтверждают Элиаса. Однако это проблематичные утверждения.

Во-первых, Пинкер не совсем корректно описывает научные дискуссии, утверждая, что идеи Элиаса являются "единственной оставшейся теорией". Хельмут Томе, например, подробно рассматривает теории Эмиля Дюркгейма о коллективизме против индивидуализма и аномии как возможные объяснения долгосрочных тенденций; снижение коллективизма делает людей менее склонными к применению насилия, а с другой стороны, отсутствие норм, спорные нормы или противоречащие нормы (аномия) вызывают рост насилия. Многие историки, не обязательно ссылаясь на Элиаса, подчеркивают процесс государственного строительства раннего Нового времени как важнейший фактор снижения уровня убийств. Рост государственной монополии на насилие, профессионализация судебной системы, расширение социального доверия и рост веры в институты анализировались и без теоретических рамок Элиаса. Действительно, цивилизационная теория Элиаса широко упоминается историками насилия. По словам Эйснера, она даже является "наиболее заметной схемой, обсуждаемой теми историками преступности, которые заинтересованы в объяснении этой долгосрочной тенденции". Однако внимание к Элиасу не означает безоговорочного принятия его теорий. Далеко не все историки согласятся с Питером Шпиренбургом в том, что Элиас "предлагает единственную теоретическую схему, в которую легко укладываются эмпирические данные о долгосрочном снижении числа убийств". Критический анализ и осторожные дискуссии более распространены. Многие историки, очевидно, считают этот вопрос слишком разнообразным и сложным, чтобы свести его к одному единственному объяснению, как утверждает Пинкер. Некоторые историки прямо отвергают цивилизационную теорию. А некоторые действительно уделяют Элиасу ограниченное внимание.

Во-вторых, Пинкер не приводит статистических данных, подтверждающих цивилизационную теорию. Он утверждает, что теория "сделала удивительное предсказание, которое оказалось верным", и что она объясняет снижение числа убийств в Европе со Средних веков до настоящего времени. В этом контексте важно помнить, что сам Элиас не делал никаких подобных предсказаний. Он не собирался объяснять долгосрочные тенденции в насильственной преступности. Лишь много позже, когда историки преступности начали выявлять долгосрочное снижение числа убийств, некоторые из них заинтересовались теориями Элиаса как возможным объяснением. Использование Пинкером статистики снова обманчиво. Поначалу различные графики и статистические расчеты, демонстрирующие долгосрочное снижение уровня убийств, могут показаться убедительными. Однако само по себе наблюдение определенных изменений ничего не говорит нам о причинах, вызвавших эти изменения . Снижение уровня убийств не доказывает, что цивилизационная теория является правильным (и единственно важным) объяснением. Существует много возможных объяснений высокого уровня убийств в Средние века и XVI веке, и есть много возможных объяснений снижения уровня убийств в последующие века. Ни одно из них нельзя исключить, просто подсчитав количество убийств.

Для доказательства того, что высокий уровень убийств связан с дефицитом цивилизации, а снижение уровня убийств вызвано ростом самоконтроля и чувства эмпатии, необходимы другие анализы. Такие анализы можно было бы провести, но они не включены в аргументацию Пинкера. Вообще, хотелось бы получить более подробные количественные исследования. Для того чтобы объяснить вариации и долгосрочные изменения, нам нужно больше информации, чем просто количество инцидентов. Нам нужна систематическая информация о мотивах, способах убийства, ходе событий, контекстах, отношениях между преступником и жертвой и т.д.

Заключение

Стивен Пинкер несет в себе исключительно позитив и надежду. Его грандиозное повествование, безусловно, интересно. Однако он подкрепляет его количественными данными, которые иногда не очень убедительны. Возможно, Пинкер прав во многих своих выводах. Проблема в том, что представленные количественные данные часто не подтверждают его утверждений. Иногда его использование статистических данных даже вводит в заблуждение. Он недооценивает и игнорирует фундаментальные проблемы, не обращает внимания на многие подводные камни, связанные с долгосрочными и кросс-культурными сравнениями. Он строит далеко идущие выводы на порой очень хрупких количественных данных. Он чрезмерно интерпретирует, упрощает, отбирает и даже корректирует имеющиеся количественные данные, чтобы они соответствовали и поддерживали его грандиозное повествование. Он избегает доказательств, указывающих на другие направления. Это очень жаль, потому что нам действительно нужен более квалифицированный, тонкий и разнообразный количественный анализ насилия и убийств в истории. Он нужен нам для понимания долгосрочных исторических изменений, а также для понимания и объяснения насилия в современном обществе.

Глава 4. Прогресс и его противоречия. Права человека, неравенство и насилие

Эрик Д. Вайц

Я утверждаю, что - это человек прав человека", - писал американский аболиционист Уильям Ллойд Гаррисон в 1853 г. Фредерик Дугласс также знал, что борьба с рабством является частью "великой доктрины прав человека", как заявляла Анжелина Гримке, и оба они связывали воедино права женщин и отмену рабства. "Права раба и права женщины, - продолжала она, - смешиваются, как цвета радуги". На более обыденном уровне в 1960-е годы великий британский историк Э. Х. Карр мог представить себе историческую практику только до тех пор, пока она была прочно связана с верой в прогресс, а это означало либеральный порядок и те достижения в науке, обществе и экономике, которые были характерны для Великобритании и Запада начиная с XVIII века. Стивен Пинкер счел бы все эти высказывания жерновами для своей мельницы непрерывного прогресса человечества. Рабство отменено, женщины имеют право голоса почти во всех странах планеты, а медицинский, технологический и экономический прогресс общества достиг таких высот, о которых Карр, писавший в 1961 году, даже не мог себе представить.

Пока все хорошо. Однако историк должен испытывать чувство тревоги от триумфального колокольного звона, который звучит в двух последних книгах Пинкера. Для того чтобы привлечь Пинкера на его излюбленное поле боя - статистику - потребуется целая армия научных сотрудников. Я не пойду по этому пути, и не пошел бы, даже если бы в моем распоряжении была такая армия. Не поможет и вызов Пинкеру, если он будет маршировать по унылой, депрессивной, бегущей в противоположную сторону дороге с односторонним движением и прибудет на конечную станцию, где все, что мы видим, - это состояние человека, отмеченное неудачами, стагнацией и насилием. Так утверждает ряд ученых и журналистов, которые считают, что права человека находятся на грани исчезновения, потерпели полный крах, носят утопический характер и поэтому подрывают реальный мир политики, отвлекают внимание от более важных социальных проблем, таких как неравенство, или основаны на западных принципах и поэтому обязательно имеют империалистический характер.

В области прав человека с XVIII века наблюдается большой прогресс. В этом самом общем утверждении мы можем согласиться с Пинкером. При всех своих ограничениях и неполном (в лучшем случае) осуществлении права человека остаются нашей лучшей надеждой на построение мирного, справедливого и эгалитарного общества, к которому стремится Пинкер, общества, где людей уважают и признают независимо от их пола, национальности или расы, где каждый имеет доступ к основным жизненным потребностям и пользуется свободой самовыражения, может работать, строить и творить по своему желанию, объединяться с другими по своему желанию и быть свободным от бедствий насилия и насильственных перемещений.

Однако успехи в области прав человека не были ни просто положительными, ни легко достижимыми. Вместо того чтобы вступать с Пинкером в статистические баталии, я хочу развить критику, основанную на двух концептуальных недостатках его работы. Первый связан с его медовым пониманием Просвещения как философского движения. Права человека сегодня, безусловно, опираются на идеи Просвещения о свободе и правах личности. Однако те же деятели Просвещения, которые отстаивали свободу, ограничивали ее рамки, стремясь разделить людей на группы по расовому и гендерному признаку. Их аргументы в этом направлении не были ошибкой или недосмотром, и вряд ли они не имели политических последствий. Они были неотъемлемой частью исследования природы человека в эпоху Просвещения. Разделение людей на цивилизованных и варваров лежало в основе мысли Просвещения и позволяло нарушать права человека и осуществлять открытое насилие над теми, кого считали неспособными к рациональному и прогрессивному мышлению. Дело не в том, чтобы развенчать Просвещение в целом, а в том, чтобы осознать сложности и противоречия, лежащие в основе философии Просвещения, которые Пинкер так легкомысленно игнорирует. Если мы хотим приблизиться к миру, в котором права человека будут соблюдаться в большей, а не в меньшей степени, необходимо признать и оспорить изнанку Просвещения. А это непростая задача, учитывая глобальный рост правого популизма и огромное количество мигрантов и беженцев по всему миру.

Вторая критика связана с этим. В двух своих книгах Пинкер предлагает совокупность тенденций, обусловливающих снижение уровня насилия, таких как переход от охотников-собирателей к сельскохозяйственным обществам, рост масштабов рационального мышления, "процесс цивилизации", длительный мир в Европе XIX века и др. В совокупности они вызывают "лучшие стороны нашей природы". Но тенденции не поддаются объяснению, причинные факторы каждой из них неясны, и мы слабо представляем себе, кто именно подталкивает эти события. Все это выглядит как естественный переход от варварства к цивилизации. Если бы все это было так просто. Пинкер парит над тяжелой политической борьбой, которую вели чернокожие рабы, женщины, граждане Кореи и многие другие, чтобы создать в реальном мире царство свободы - со всеми ее ограничениями. В ходе этой борьбы часто наблюдались огромные масштабы и интенсивность насилия, и эти события не фигурируют в статистических таблицах по количеству убийств или числу войн, которые велись в современный период. Насильственное кормление суфражисток, деятельность "эскадронов смерти" в Гватемале, пытки в американских тюрьмах, преступления против человечности и военные преступления в районе Великих озер в Африке, не считая геноцида в Руанде в 1994 г. - можно легко привести целый каскад примеров. Но они нигде не фигурируют в мировоззрении Пинкера. И они требуют признания, потому что мы никогда не можем просто предположить, как это делает Пинкер, что состояние человека будет естественно и неизбежно улучшаться.

Просвещение

Для Пинкера Просвещение означает приверженность "идеалам разума, науки, гуманизма и прогресса". Так оно и есть. Но один из центральных вопросов для деятелей Просвещения заключался в том, кто именно обладает способностью к разуму и, следовательно, может изучать и понимать науку, гуманизм и прогресс? Кто, таким образом, имеет "право иметь права?" - спросила Ханна Арендт в 1951 году. Ей предшествовал немецкий философ эпохи Просвещения Иоганн Готлиб Фихте, который в 1796 году писал: "Единственное истинное право, принадлежащее человеку... [это]: право ... приобретать права". 8 Какие гражданские лица и комбатанты подпадают под действие Гаагской и Женевской конвенций и, следовательно, защищены от самых страшных бедствий войны? Более чем поколение исследователей эпохи Просвещения, в значительной степени феминистских историков и политических теоретиков, показало, насколько ограниченными были взгляды Просвещения, когда речь шла о вопросах расы и пола.

После Колумбовой войны, начавшейся в 1490-х годах, европейцы пытались разобраться в мире, гораздо более разнообразном, чем тот, который они когда-либо знали. 9 Земной шар становился все более тесно связанным с перемещением народов и товаров, что еще более усилилось с появлением пароходов и железных дорог в XIX веке. Эпические миграции населения и насильственное порабощение африканцев привели к тому, что более 100 млн. человек покинули свои родные места не только в Европе, но и в Азии и Африке. Отдельные путешественники также оказались в разных уголках земного шара. Это были ученые, бизнесмены, миссионеры, правительственные эмиссары и искатели приключений. Они писали дневники, газетные статьи, мемуары и книги, некоторые из которых были широко известны. Они создавали каналы связи, благодаря которым о большом мире узнавала грамотная публика в их странах. Иногда они сталкивались с этим лично, путешествуя на торговых судах или участвуя в спонсируемых правительством исследованиях, как, например, великие естествоиспытатели Александр фон Гумбольдт и Чарльз Дарвин. Другие, как французский философ Монтескье, редко выходили за пределы своих поместий или вилл. Они сидели в своих библиотеках и читали литературу о путешествиях и научные отчеты - жанры, ставшие чрезвычайно популярными в XVIII-XIX веках, и размышляли о том, что означает этот огромный мир для европейцев и для человека в целом.

Аналогичным образом поступили африканцы, азиаты и жители Ближнего Востока. Столкнувшись с западной мощью, продукцией и идеями, они пересмотрели некоторые из своих собственных научных, религиозных и политических убеждений. Они не просто восприняли западные идеи, но и создали свои собственные синкретические реформаторские движения, которые смешивали и адаптировали новые модели, пришедшие с Запада, со своими исконными традициями. Фатх Али Шах, правивший Персией с 1797 по 1834 год; Мехмет Али, эффективный лидер и в конечном итоге хедив Египта с 1805 по 1849 год; ряд османских султанов, начиная с Селима III в 1789 году, - все они признавали необходимость реформ. Каждый путешественник, западный или восточный, северный или южный, глубоко осознавал разницу между людьми - между людьми в своей стране и в регионах назначения, а также внутри этих стран. Это вряд ли было новым явлением. Труды Фукидида и Геродота пестрят описаниями, в некоторых случаях весьма причудливыми, различных людей в известном мире, то же самое можно сказать и об образованных китайских и арабских путешественниках средневекового периода.

Однако два фактора в столкновениях XVIII и XIX веков были разными. Европейцы и североамериканцы, отправившиеся в путешествие за границу, часто - не всегда, но часто - искали доказательства для разделения человеческого рода по расовому признаку. Классификация мира природы была определяющей характеристикой научной революции и эпохи Просвещения, и она перешла в XIX век. Такие натуралисты, как Гумбольдт и Дарвин, внимательно наблюдали за горными породами, растительностью, видами рыб и животных. Большинство из них не могли удержаться от комментариев по поводу общества и политики. Подобно Каролюсу Линнею, великому шведскому ученому XVIII века и мастеру классификации, они проводили связи между анализом природы и миром людей.

От решимости классифицировать весь растительный и животный мир до классификации человека таким же строгим, якобы научным способом оставалось совсем немного. Линней был одним из тех, кто выдвинул идею расового деления человека на виды. Это деление никогда не было невинным; оно всегда было иерархическим, всегда относило одних людей - неизбежно европейцев - к категории людей, способных к высшему образованию и рациональному мышлению, а других - к варварам. Линней определил европейца как "изобретательного", азиата - как "меланхоличного", а африканца - как "хитрого, ленивого, беспечного". Такая интерпретация легко сочеталась с акцентом Джона Локка на наблюдательность и с разделением Монтескье человеческого рода на неизменные группы, основанные на географии и климате. Неудивительно, что Монтескье восхвалял жителей севера, хорошо управляемых англичан и скандинавов, которые создали свободу из ее истоков в германских племенах. Но африканцы, писал он, были вне конкуренции: "Вряд ли можно поверить, что Бог, который является мудрым Существом, поместил душу, особенно добрую душу, в такое черное уродливое тело. Ведь это так естественно - смотреть на цвет как на критерий человеческой природы". В этих двух коротких фразах Монтескье сделал четыре существенных шага в направлении расового мышления. Он дал вечные характеристики человеческим группам по цвету кожи; утверждал, что физиогномика, внешний облик, выражает внутреннюю сущность; сделал одну группу, африканцев, неспособной войти в круг избранных; и "натурализовал" цвет кожи как признак - "это так естественно", писал он. Таким образом, правильный политический порядок должен был отражать определенные расовые свойства.

Для создания полноценной теории расы требовалась новая наука о человечестве. Именно такой наукой и стала антропология - изобретение эпохи Просвещения. Мыслители эпохи Просвещения горячо стремились по-новому определить место человека в природе. Критика христианства подорвала примат религиозных догм, и человек оказался в море неопределенности. Их нужно было заново закрепить, и дезаскрепленная, предположительно научная "природа" дала для этого вес.

Ключевой фигурой в становлении новой дисциплины - антропологии - стал Иоганн Фридрих Блюменбах (1752-1840), в работе которого "О естественном разнообразии человечества" подчеркивалось как единство человеческого рода, так и разнообразие внутри него, которое можно объяснить только с помощью тщательных научных наблюдений. Его "эпохальный каталог человеческих рас", по словам Питера Гея, включал всего пять, каждая из которых относилась к своему региону земного шара - кавказская, монгольская, эфиопская, американская и малайская. В течение следующих 200 лет, практически до наших дней, ученые оспаривали количество и типы, но не попытки определить и классифицировать расы. С коллекцией скелетов Блюменбаха, сырьем для его научных исследований, могли соперничать только антропологи XIX века, которые начали собирать черепа и измерять черепную коробку для определения расовой принадлежности.

Немецкий деятель эпохи Просвещения Иоганн Готлиб Фихте как нельзя лучше воплотил противоречия, лежащие в ее основе. В работе "Основания естественного права", опубликованной в 1796 г., Фихте утверждал, что понятие отдельного человека, существующего только для себя, является бессмыслицей. Я несводимо, но оно всегда существует в сочетании с другими людьми. Человек ... становится человеком только среди людей", - писал он. Социальное и индивидуальное неразрывно связаны, интерсубъективность - необходимое условие мира.

Именно с этой эгоцентрической точки зрения Фихте вносит глубокий вклад в развитие правозащитного мышления: Я должно признать, что другие заслуживают такого же набора прав. Фихте поместил истоки прав не в некий универсальный ландшафт, будь то моральный, теологический или политический, не в некое изначальное состояние природы, а в самодействующее, самосознающее Я, которое должно предоставить другим такие же права. Основополагающим здесь является понятие взаимного признания [Anerkennung], которое сыграет столь важную роль у Гегеля, а затем в философии конца ХХ века, в частности, в философии Эммануэля Левинаса. Разумный мир может быть построен только совместными усилиями свободных людей. Индивидуальная и коллективная свобода, индивидуальное и коллективное самоопределение неразрывно связаны друг с другом.

Но мысль Фихте, при всей ее интерсубъективности, при всем ее освежающем, универсалистском тоне, сразу же ставит проблему, которая всегда преследует Просвещение и правозащитную мысль: Кто имеет право войти в очарованный круг тех, кто наделен способностью позиционировать себя и пользоваться свободой? Фихте писал: «Понятие индивидуальности определяет сообщество, и все, что из этого следует, зависит не от меня одного, но и от того, кто в силу этого понятия вступил со мной в сообщество. ... . . Мы оба связаны и обязаны друг другу самим своим существованием». Но кто именно составляет сообщество?

В двух критических областях универсальная тема Фихте сразу же разрушается: когда он пишет о женщине и семье - целый раздел "Основания", и когда он обращает свое внимание на немецкую нацию, как это было в условиях наполеоновской оккупации Германии в первые годы XIX века. Всегда внимательный к окружающим его философским и политическим событиям, Фихте откликнулся на призывы к равноправию женщин, прозвучавшие в Англии и Франции после Французской революции, если еще не в Германии. Более того, он был достаточно самокритичен, чтобы осознать очевидный вопрос, вытекающий из его эгоцентрической философии: Обладают ли женщины способностью развивать свободное, рациональное Я, чтобы стать самоопределяющимися личностями?

Не совсем. Труды Фихте о женщине и семье наименее убедительны, они представляют собой смесь философской претензии с ранговыми предрассудками того времени. «Один пол, - писал он, - полностью активен, другой - полностью пассивен. ... . . [I]Совершенно противоречит разуму, если второй пол ставит своей целью удовлетворение своего сексуального влечения». Вместо этого - и здесь нет ничего удивительного - сексуальное влечение у женщин существует только для того, чтобы они могли рожать детей. Женщина достигает достоинства, отдаваясь мужу, становясь средством его сексуального удовлетворения, из которого она черпает смысл жизни. При этом она уступает ему всю свою собственность и права. «Муж представляет ее полностью, с точки зрения государства, она полностью уничтожается в браке. ... . . В глазах государства муж становится ее гарантом и опекуном; во всем он живет ее общественной жизнью, а ей остается только домашняя жизнь». Женщина, продолжал он, "не может даже думать о том, чтобы непосредственно самостоятельно осуществлять свои права". Она самоопределяется, только свободно вступая в брак по своему выбору. После этого за нее самоопределяется ее муж, что делает это понятие поистине бессмысленным. Универсализм Фихте будет разрушен еще более драматично в его работах о Германии. После рубежа XIX в., в условиях наполеоновской оккупации немецких земель, Фихте вывел социальное измерение своей мысли на новый уровень. Универсальное Я стало, по сути, немецкой нацией. Таким образом, Фихте перевел понятие самоопределения, на которое были направлены все его интеллектуальные усилия, из чисто индивидуалистической концепции в коллективистскую. К моменту написания знаменитых "Обращений к немецкой нации" в 1807 г. - к сожалению, наиболее известной работы - его мысль движется от эгоцентризма, универсального человека к национальному человеку. В конечном счете, у Фихте "право иметь права" ограничивается людьми, принадлежащими к немецкой нации - по крайней мере, теми, кто живет в немецких землях.

Никто из деятелей Просвещения не отрицал сущностного единства человеческого рода, а Иоганн Готфрид Гердер вообще отвергал терминологию расы. Но Гердер был практически одинок. Проблема, занимавшая их, более показательная реальность - разнообразие людей и разделение на "цивилизованных" и "варваров". Это разнообразие коренилось в природе, в творении Бога, выражалось сначала в языке, потом в культуре, а затем в политическом обличье - в государстве. Гердер и Фихте писали о людях и народах. Определяя народ как замкнутое сообщество, чьи связи друг с другом являются изначальными - основанными на языке и культуре, - разработанные ими понятия и используемый язык легко перетекали в расовые категории. Расовое понимание человеческого разнообразия стало еще более заметным после середины XIX века. Всевозможные комментаторы, опираясь на дарвиновские идеи, пропагандировали "научный" расизм - несмотря на то, что в науке многое было связано с расовыми предрассудками. В этом смысле на Западе существовал "расовый интернационал" - способ осмысления человеческого разнообразия, основанный в первую очередь на идеях Просвещения и выходящий за рамки национальных границ.

И дело здесь не в том, чтобы развенчать Просвещение, заменить звездно-полосатый оптимизм Пинкера мрачным прочтением прошлого. Напротив, речь идет о том, чтобы показать Просвещение во всей его сложности. Да, как набор идей Просвещение абсолютно критично для прогресса в области прав человека. В то же время Просвещение, игнорируя (в лучшем случае) рациональные способности женщин и всех остальных людей, кроме европейцев, способствовало некоторым из самых серьезных нарушений прав человека в течение последующих двух столетий. Благодаря вере в изначальную неполноценность чернокожих и женщин Просвещение позволило рабовладельцам защищать институт рабовладения, а сторонникам мужского превосходства - отказывать женщинам в доступе в общественную сферу. Просвещение позволило рабовладельцам защищать институт расы, а сторонникам мужского превосходства - отказывать женщинам в доступе в общественную сферу. Оно дало возможность реализовать худшее из всех возможных последствий расового мышления, а именно геноцид, как это было в ходе кампании по уничтожению гереро и нама в немецкой Юго-Западной Африке (ныне Намибия). Будучи "варварами", эти африканцы не подпадали под действие Женевской конвенции, как писал главный организатор геноцида генерал-лейтенант Лотар фон Тротха.

Можно представить себе реакцию Пинкера. В конце концов, скажет он, рабство было отменено, женщины получили право голоса, международное право теперь распространяется на всех гражданских лиц, а Намибия стала независимой. На это можно только ответить: Да, но какой ценой? Сколько жизней загублено, сколько тел замучено и искалечено из-за изнанки просветительской мысли? И насколько велики последствия этого сегодня, как, например, в сфере разгула неравенства? Пинкер путешествует только по солнечной стороне улицы. К счастью для него. Но мир политики гораздо шире и часто подвержен граду.

Политика и борьба

История движется одновременно во многих направлениях. И движется она, конечно, не только благодаря идеям. Пинкер утверждает, что собранные им тенденции указывают на наши более гуманные черты. В действительности же эти тенденции представляют собой общее развитие, которое он уже определил. Его рассуждения носят круговой характер. Нам нужно гораздо лучше разбираться в причинах и движущих силах исторических изменений.

Идеи имеют решающее значение, и в XVIII и особенно XIX вв. реки коммуникации продвигались по всему миру, подталкиваемые газетами, железными дорогами, пароходами и телеграфами. Места общения распространились по всему миру - в кофейнях, медресе и чайханах. Однако только глубиной коммуникации нельзя объяснить возникновение прав человека и других форм прогресса.

Приведу один пример, взятый из моей книги "Разделенный мир", - отмена рабства в Бразилии. Рабство как институт процветало на протяжении всей истории человечества и практически во всех известных обществах. Практически все западноевропейские страны получали огромные прибыли от работорговли и рабского труда. В частности, Британия получила огромные доходы от сахарных плантаций в Карибском бассейне, на которых трудились рабы-африканцы, что послужило основой для промышленной революции. Около 12,5 млн. африканцев были насильственно вывезены в рамках трансатлантической работорговли с 1501 по 1867 год, из них почти 1,9 млн. в период с 1801 по 1825 год, переплетя истории Африки и Америки. Лишь медленно и очень неохотно британская элита реагировала на зарождение аболиционистских настроений в конце XVIII века. Наконец, в 1833 году парламент проголосовал за прекращение рабства в Британской империи. Лишь в 1888 году, после отмены рабства в Бразилии, кабальный труд был ликвидирован в Америке. (По крайней мере, в государственном масштабе. Многие формы торговли людьми, особенно женщинами, сохраняются и сегодня, то есть во многих регионах мира сохраняется нечто похожее на рабство).

Как возникла отмена смертной казни? Существует огромная и сложная историография, но Пинкер вряд ли одинок в своем предположении, что отмена смертной казни была естественным, неизбежным развитием истории, начиная с XVIII века.

Думаю, что нет. В действительности для этого потребовались решительные действия, сначала самих рабов, которые сопротивлялись рабству путем восстаний и бегства, а затем части элиты, организовавшей аболиционистское движение, связанное с международной организацией по борьбе с рабством, штаб-квартира которой находилась в Лондоне. Третий фактор был сравнительно простым - более или менее слепая работа рынка, которая уничтожила поддержку кабального труда среди тех жителей сахаропроизводящих регионов, которые больше не могли позволить себе покупать и содержать рабов. В этих схватках уровень насилия со стороны рабов, хозяев и государства был очень высок, но нигде в статистике, которую использует Пинкер, этот вид насилия не фиксируется. Он также не принимает во внимание сложное наследие отмены рабства и других достижений в области прав человека. В Бразилии наследие рабства и способ его отмены породили огромное неравенство, которое и сегодня определяет бразильское общество.

Подавляющее большинство африканцев, вывезенных в Новый Свет, - около 95% - были обращены в рабство в Бразилии и странах Карибского бассейна. Рио-де-Жанейро был крупнейшим портом работорговли, принимавшим даже больше рабов, чем Новый Орлеан. По самым приблизительным оценкам, Бразилия приняла 41% всех африканских рабов. В 1864 году в Бразилии насчитывалось 1 715 000 рабов, или 16,7% населения.

Уже в 1719 г. граф Педру де Алмейда, генерал-капитан провинции Минас-Жерайс, писал королю Жуану V, хвалясь успешным подавлением восстания рабов. Однако тревожные признаки оставались.

Поскольку мы не можем помешать оставшимся неграм думать и не можем лишить их естественного стремления к свободе; и поскольку мы не можем, только из-за этого стремления, уничтожить их всех, поскольку они необходимы для нашего существования здесь, следует заключить, что эта страна всегда будет подвержена [проблеме] восстаний рабов.

Далее граф отмечал, что численное превосходство рабов придавало им смелости для восстания, а географические условия предлагали им бесчисленные места для укрытия.

Сто лет спустя мало что изменилось. Хозяева и их рабы в Бразилии существуют в состоянии "внутренней войны", писал один из правительственных чиновников в 1818 г. Прошло еще пять десятилетий, а ситуация не улучшилась. Восстания рабов были постоянной опасностью, "вулканом, постоянно угрожающим обществу, бомбой, готовой взорваться при первой же искре", - писал бразильский правовед в 1866 г.

Смерть белым! Да здравствуют черные!" - кричали повстанцы-рабы в Баие (Бразилия) в 1835 году, иногда распространяя свои убийственные лозунги и на мулатов. Вряд ли это можно назвать призывом к соблюдению прав человека. Баианские повстанцы были мусульманами. Они хотели покончить со своим рабством, но не с рабством в целом. После ожидаемой победы они предполагали поработить других негров и мулатов. Эти рабовладельческие повстанцы не стремились к реализации универсалистского обещания либерализма о правах гражданства для всех. Тем не менее, восставшие рабы в Баие в 1835 г. и во многих других, более мелких восстаниях, охвативших всю Бразилию, своими действиями требовали, по крайней мере, чтобы к ним относились как к людям. Они требовали для себя достоинства, которое приходит с признанием другого, что является основой всех претензий на права человека. Они бросили прямой вызов институту, который выступал в качестве наиболее последовательного и грубого нарушителя прав, который так основательно посягал на достоинство личности, что не оставалось ничего, кроме товара, который покупали, продавали, обменивали и подвергали жестокому обращению по своему усмотрению. Вплоть до тоталитарных и геноцидных государств ХХ века ничто так не противоречило принципам гражданственности и прав, как рабство. Отмена рабства стала величайшим достижением XIX века в области прав человека.

Сопротивление рабов делало Бразилию внутренне нестабильной, но рабы не могли добиться освобождения только своими действиями. В Бразилии потребовалась еще одна мобилизация - представителей элиты, которые пришли к убеждению, что современная либеральная Бразилия, к которой они стремились, и рабовладельческое общество, в котором они жили, находятся в жестком противоречии друг с другом. По их мнению, только освободив рабов, Бразилия сможет добиться прогресса и занять достойное место среди цивилизованных стран мира.

В своем великом труде "Аболиционизм" и сотнях других работ и речей Жоаким Набуко, выдающийся бразильский аболиционист, дал мощный отпор давней критике того, что рабовладельческий строй породил в Бразилии "деморализацию и инертность... раболепие и безответственность... деспотизм, суеверия и невежество" как среди хозяев, так и среди рабов. Как и другие крупные аболиционисты, Набуко с большой риторической силой изображал удары плетью по спине, капли молока, остающиеся у ребенка-раба после того, как мать кормила детей хозяина, бесконечные муки и горести рабства.

Однако в письмах Набуко прослеживается тоскливый тон, как будто он хотел, чтобы Бразилия была создана без чернокожих. Это чувство свидетельствовало о границах либерализма Набуко. Это было не торжество бразильского мультикультурализма (как мы бы его сейчас назвали), а мрачное примирение с реальностью. По мере того как рабы рождали для хозяина детей смешанной расы, они размножались, и "пороки африканской крови широко распространялись по всей стране". Главным результатом стало "смешение подневольной деградации одних [негров] с грубым высокомерием других [белых]".

По мере развития аболиционистского движения в 1860-х, 1870-х и 1880-х годах сахарная экономика на северо-востоке страны приходила в упадок, что делало содержание рабов нерентабельным для многих владельцев плантаций. Тогда рабы взяли дело в свои руки. Не восстанием, а массовым бегством - движением рабов-беглецов, не имеющим аналогов в гнусной истории рабства. Это было необычное событие, сродни всеобщей забастовке. Рабы просто бежали с кофейных плантаций, сначала в небольшом количестве, а затем толпами. Обширная и зачастую сложная география Бразилии предлагала им множество мест для укрытия. В то же время бразильский вариант подземной железной дороги предлагал беглецам убежище и защиту.

Наконец, 13 мая 1888 года парламент принял закон об эмансипации, простой и ясный: "Со дня принятия настоящего закона рабство в Бразилии объявляется уничтоженным. . . . Все положения об обратном отменяются". Рабовладельцы не получали никакой компенсации. Принцесса-императрица Изабел подписала закон, поскольку ее отец, Дом Педру II, находился в Португалии. Победа была настолько масштабной и неожиданной, что энтузиазм народа перешел все границы", - писал аболиционист А.Ж. Ламуро. Улицы [Рио] были постоянно переполнены, деловая активность почти полностью приостановлена... в воскресенье на улицах было более ста тысяч человек... ничего, кроме восторженной радости, хорошего настроения и порядка». В северном городе Сан-Луисе только что освобожденные рабы в течение недели ходили по улицам, усыпанные цветами и пальмами, пели и танцевали. Музыка эхом разносилась по городам, толпы людей выходили на парады.

А что же после рабства? Несмотря на надежды многих, бывшим бразильским рабам не предлагали даже перспективы 40 акров земли и мула, обещанные освобожденным американским рабам. Бразильские рабы были предоставлены сами себе, что чаще всего означало возвращение к работе на плантациях в качестве формально свободных, но нищих людей. И это наследие сохраняется до сих пор. В Бразилии один из самых высоких в мире индексов социального неравенства. За период с 1960 по 1990 год доходы 10% наиболее обеспеченных слоев населения выросли на 8,1%, а 50% - снизились на 3,2%. В 1990 году на долю 10 процентов населения приходилась почти половина доходов страны, что на 10% больше, чем в 1960 году. Средний доход чернокожего населения в 1960 году составлял менее половины дохода белых, причем средний доход представителей смешанных рас был ближе к уровню чернокожих, чем к уровню белых. В 1950 году более половины чернокожего населения и лишь четверть белого населения были неграмотны. (В 2015 году общий уровень грамотности взрослого населения составил 92,05%.) Тщательный анализ показал, что низкий средний доход чернокожих связан не только с плохим образованием или тупиковой работой; во многом причина кроется в дискриминации чернокожих. Несмотря на некоторое сокращение разрыва между богатыми и бедными за последние 25 лет, по шкале неравномерного распределения доходов Бразилия находится на 19 месте из 150 стран.

Социальное неравенство в Бразилии в значительной степени соответствует расовой принадлежности. Среди тех, кто находится наверху, непропорционально много белых - причем радикально, а среди тех, кто находится внизу, - в основном чернокожих. В 2000 году афробразильцы составляли 44% населения страны. В университете Сан-Паулу, самом престижном высшем учебном заведении, в многотысячном студенческом коллективе было менее двенадцати афробразильцев и еще меньше преподавателей. Бразильские фавелы - разросшиеся трущобы на окраинах всех бразильских городов - резко выросли с 1960 года, поскольку в город из сельской местности хлынули более бедные чернокожие бразильцы. Сегодня в этих бедных кварталах проживает 23-24% населения Рио.

И все это в стране, где нет официальной, узаконенной расовой дискриминации и сегрегации, как в США и ЮАР. Тем не менее в Бразилии преобладает интенсивное расовое сознание. Когда в 1976 г. правительственная организация попросила бразильцев определить цвет своей кожи, было предложено 134 различных классификации, включая чисто белый, бронзовый загар, цвет кешью, оранжевый, черный, зеленоватый, розовый и многие другие. В одном научном исследовании было выделено 500 категорий. В течение многих лет лозунг и идеология Бразилии как "расовой демократии" маскировали, по крайней мере в публичном дискурсе, серьезное неравенство, которое определяло жизнь чернокожих и смешанных рас, и ограничивали привлекательность мобилизации черной идентичности. Левые партии, такие как Рабочая партия Лулу (Луис Инасиу Лула да Силва), делали акцент на классовых проблемах и не желали обсуждать расовые вопросы или разрабатывать политику исправления ситуации, ориентированную именно на чернокожее и смешанное население.

Освобождение бразильских рабов ознаменовало собой огромный прогресс. Оно было достигнуто во многом благодаря активности населения, сопротивлению рабов и их бегству. Рабы представляли постоянную угрозу для либеральной Бразилии, но рабы не могли освободиться сами. Им нужна была поддержка. Она пришла от хорошо поставленных аболиционистов, которые создали параллельное движение, опиравшееся на международную антирабовладельческую активность. Окончательный удар был нанесен, когда рабство оказалось нерентабельным в крупных регионах страны. Какими бы частичными ни были права, полученные неграми в 1888 году, они, по крайней мере, получили самое основное право - быть признанными свободными людьми.

Идеология и практика расовой принадлежности в Бразилии и многих других странах мира, как ни что другое, разрушила универсалистские претензии либерализма, резко разграничив круг тех, кто имеет право обладать правами. Вера в наследственную неполноценность чернокожих, заложенная в идеях эпохи Просвещения, а затем усиленная так называемой расовой наукой, надолго пережила отмену рабства. Тесная связь расы и класса привела к тому, что многие чернокожие и мулаты стали жертвами укоренившихся предрассудков и рыночной экономики, которая иногда оказывалась почти такой же жестокой, как и само рабство, особенно когда в XIX - начале XX в. и в последнее время, с развитием неолиберализма, классическая либеральная точка зрения отказывалась принимать какие-либо меры социальной политики, которые могли бы смягчить действие рынка.

Отмена рабства была великим достижением, но грань между рабством и свободой не всегда была такой четкой и твердой, как надеялись аболиционисты и сами рабы. И наследие рабства остается. Формальные, юридически закрепленные права имеют фундаментальное значение. Но они также требуют социальных возможностей - аргументы Марты Нуссбаум и Амартия Сена - и социально эгалитарного порядка, чтобы люди могли в полной мере пользоваться правами, закрепленными за ними в конституциях и законах.

История гораздо более противоречива и сложна, чем это допускает Стивен Пинкер. В области Просвещения и прав человека были достигнуты определенные успехи. Они критически важны и нуждаются в защите. Но эти достижения отнюдь не были равномерными и устойчивыми, и вряд ли их можно назвать линейными. Для того чтобы создать более мирный, эгалитарный и гуманный мир, нам необходимо понять все сложности и не предполагать, что жизнь всегда идет по восходящей траектории.

Глава 5. Технократический неолибарилзм Пинкера, и почему он имеет значение

Дэвид А. Белл

Природа, видимо, мудро распорядилась так, что глупости людей мимолетны, а книги их увековечивают.

Монтескье

Катастрофа иногда может выступать в качестве особо остроумной формы рецензии на книгу. Например, в 1710 г. философ Готфрид Вильгельм Лейбниц опубликовал книгу "Теодицея", в которой утверждал, что человечество живет в "лучшем из всех возможных миров". Когда в 1755 г. землетрясение разрушило город Лиссабон, унеся не менее 10 тыс. жизней, комментаторы (прежде всего Вольтер в "Кандиде") представили это событие как решающее опровержение тезиса Лейбница. Ровно через 200 лет после Лейбница англо-американский журналист Норман Энджелл опубликовал бестселлер "Великая иллюзия", в котором утверждал, что военная мощь стала "социально и экономически бесполезной", и предсказывал скорое наступление вечного мира. Четыре года спустя разразилась самая разрушительная война за всю историю человечества. А в 2018 г. гарвардский психолог Стивен Пинкер опубликовал книгу "Просвещение сейчас", в которой утверждал, что "общество стало более здоровым, богатым, свободным, счастливым и образованным", чем когда-либо прежде, и что эти тенденции сохранятся. Два года спустя разразилась глобальная пандемия, которая всего за год унесла более 2 500 000 жизней и вынудила правительства ввести драконовские ограничения, разрушившие экономику по всему миру. В главе, посвященной "экзистенциальным угрозам" человечеству, Пинкер уделил угрозе пандемии менее одного абзаца, хотя и привел список "ложно предсказанных пандемий", которые были "остановлены медицинскими и общественными мерами".

Однако книги удивительным образом выдерживают такого рода рецензии. Лейбниц, чьи аргументы были гораздо более тонкими и продуманными, чем широкая сатира на них Вольтера, остается столпом западного философского канона. Норман Энджелл в 1931 году получил рыцарское звание, а два года спустя - Нобелевскую премию мира. Что касается Стивена Пинкера, то пандемия не заставила его отказаться ни от одного из утверждений, изложенных в книге "Просвещение сегодня". У читателей теперь как никогда много причин сомневаться в его солнечных прогнозах относительно будущего человечества, но его вера в силу науки и осуждение того, что он неловко назвал "одурманиванием науки в политическом дискурсе", вполне возможно, выглядели как никогда привлекательно.

Действительно, есть основания полагать, что в мире после 2020 г. политическое видение, лежащее в основе работы Пинкера, - то, что я назвал бы "технократическим неолиберализмом", - может стать еще более привлекательным, чем когда-либо. Это, как я покажу, видение мира, в котором социальные движения и грязные, неуправляемые аспекты демократической политики держатся в максимально жестких рамках (Пинкер сам называет это "минималистской концепцией" демократии). Решения о социальной организации и распределении товаров вместо этого в максимально возможной степени определяются автономным, безличным действием свободных рынков и рациональными решениями хорошо информированных экспертов. Пандемия 2020 года не только напомнила всему миру о важности научных экспертов. Она также высветила недостатки демократии, поскольку популистские демагоги осудили сложившуюся науку и тем самым способствовали распространению смертельного вируса Covid-19. Однако современные демократические государства сталкиваются с самыми разными проблемами, и было бы грубой ошибкой некритически применять уроки, извлеченные из этой пандемии, к другим, совершенно иным проблемам.

По этим причинам политическое видение Пинкера все же стоит подвергнуть тщательному анализу. Это не то видение, которое он сам когда-либо излагал в систематической форме. Он не политический философ и не претендует на это . Он - психолог, который хочет исправить то, что он считает ошибками в восприятии и интерпретации окружающего мира большинством людей. Как он пишет: «Сегодня люди полагаются на когнитивные способности, которые достаточно хорошо работали в традиционных обществах, но которые, как мы теперь видим, заражены ошибками». Его работа - это работа по отладке. Но, тем не менее, в его книгах содержатся сильные предположения о том, как на самом деле выглядит мир, как он устроен, и какая политика сделает больше всего для того, чтобы положительные тенденции, которые обнаруживает Пинкер, продолжались. Другими словами, эта работа, по сути, неизбежно носит политический характер. В то же время она противоречива, так как технократия и неолиберализм на самом деле не очень хорошо сочетаются друг с другом. У них есть важные общие элементы, но они также отражают совершенно разные видения социальной и экономической организации, возникшие в совершенно разные моменты недавней истории. Пинкер, представляя себя в роли психолога, исправляющего когнитивные предубеждения человечества, и не излагая систематически политические последствия своей работы, сумел избежать столкновения с этим противоречием.

Ближе всего к тому, чтобы заявить о своем политическом видении, Пинкер подошел в первой главе книги "Просвещение сегодня", заявив, что он является "проводником совокупности убеждений и ценностей, сформировавшихся более чем за два столетия до меня... идеалов Просвещения". Как отмечают многие критики, Пинкер никогда систематически не обсуждает реальных авторов эпохи Просвещения и упоминает их лишь вскользь. Более того, некоторые обвиняют его в том, что он очень слабо понимает реальный исторический момент, получивший название Просвещения. Как ни странно, технократический неолиберализм Пинкера действительно имеет два явных прецедента XVIII века. Но он их не цитирует, а о втором, возможно, даже не подозревает. Однако противоречия и конечный провал этого второго прецедента помогают показать, почему мы так мало можем ожидать от его пинкеровского аналога XXI века.

Что такое неолиберализм?

Неолиберализм Пинкера - это более очевидная часть его политической позиции. Правда, "неолиберализм" сам по себе - термин довольно скользкий и в современном политическом дискурсе часто превращающийся не более чем в ругательство. В данном случае я использую его для обозначения, во-первых, веры в то, что свободные рынки являются наиболее эффективным и экономически продуктивным способом распределения товаров и услуг в обществе, заимствованной из старой ("классической") либеральной мысли. Эта вера сочетается с готовностью принять высокий уровень неравенства в обмен на максимально возможный экономический рост, с недоверием к налогообложению, регулированию, экономическому планированию и национализации, а также с явной враждебностью к организации труда. От своего классического предшественника неолиберализм отличается особым вниманием к освобождению финансового сектора экономики от ограничений, терпимостью к так называемому "созидательному разрушению", а также настойчивым требованием функционирования свободной торговли на глобальном уровне, когда товары и услуги свободно циркулируют по всему миру с максимально возможной скоростью и объемом. Он также выражает в еще более интенсивной форме то, что Пьер Розанваллон назвал видением классического либерализма о мире, в значительной степени свободном от политики, - мире, где саморегулирующиеся, самоорганизующиеся рыночные механизмы определяют наиболее важные социальные конфигурации и модели распределения, оставляя рядовым гражданам мало или вообще не позволяя им прибегать к политическим действиям. Несмотря на несовершенство термина, "неолиберализм" в общих чертах описывает идеологические программы, разработанные правительствами Тэтчер и Рейгана в 1980-х годах в Великобритании и США, соответственно, центральные элементы которых остались практически неоспоренными последующими правительствами противоположных партий (например, демократами Билла Клинтона и "новыми лейбористами" Тони Блэра).

Тяга Пинкера к неолиберальным идеям ярко проявляется в двух главах книги "Просвещение сегодня", озаглавленных "Богатство" и "Неравенство". В первой он стремится продемонстрировать огромный взрыв человеческого богатства за последние два столетия и объяснить его тремя факторами: технологическими инновациями, институтами, способствующими развитию и защите свободных рынков, и триумфом "буржуазной добродетели" над системами ценностей, презиравшими создание богатства. На протяжении всей книги он превозносит огромные возможности свободных рыночных экономик по созданию богатства, противопоставляя их тому, что он называет "коллективизацией, централизованным контролем, государственными монополиями и удушающей разрешительной бюрократией". Он хвалит глобализацию за то, что она вывела миллиарды людей из нищеты, хотя в статистике, на которую он опирается, используется определение ООН "крайней бедности" в 1,90 долл. в день, что, очевидно, слишком мало для многих стран, и не учитывает состояние сотен миллионов людей, живущих в опасной близости от этой черты. Он также настаивает на том, что экономическое неравенство не имеет значения до тех пор, пока все люди получают выгоду от экономического роста. "Неравенство доходов, - прямо заявляет он, - не является фундаментальным компонентом благосостояния". Он настаивает на необходимости создания надежной системы социальной защиты, включая некое подобие национального медицинского страхования (Пинкер, как известно, канадец). В то же время он неоднократно выражает презрение к "левым" за "их презрение к рынку и роман с марксизмом", а также осуждает якобы имеющую место "прогресофобию" "интеллектуалов" в целом.

Поразительно, но Пинкер не уделяет должного внимания политическим и социальным последствиям крайнего экономического неравенства. Весной 2020 г. 400 самых богатых американцев обладали таким же богатством, как 64% населения США, а 2153 самых богатых человека на планете обладали таким же богатством, как 4,6 млрд. самых бедных. Такие огромные различия усугубляют власть богатейших людей, позволяя им влиять или даже покупать выборы, определять политику правительства, строить системы образования, налогообложения, транспорта в интересах своих социальных, этнических и религиозных групп, а также многое другое. Чрезвычайная власть, которая достается сверхбогатым благодаря их богатству, также часто подрывает правила свободной и равной конкуренции, которые якобы регулируют свободный рынок. Можно сказать, что неолиберальные капиталистические демократии имеют явную тенденцию к вырождению в капиталистические олигархии. Во втором десятилетии XXI века две из трех мировых сверхдержав - Россия и Китай - по всей видимости, относятся к этой последней категории, а третья - США - демонстрирует признаки движения в том же направлении.

Технократическое видение

Технократия, как и (нео)либерализм, также имеет долгую историю. Идея применения принципов науки и техники для решения политических проблем возникла, по крайней мере, в эпоху Просвещения, хотя на самом деле очень немногие мыслители эпохи Просвещения когда-либо выступали с подобными идеями. Скорее, эта идея была приписана мыслителям Просвещения их противниками, которые обвиняли их в том, что они заставляют несовершенное человечество лечь на прокрустово ложе абстрактных философских принципов, рассматривая людей как сломанные механизмы, нуждающиеся в квалифицированном ремонте. Но, как недавно подчеркнула София Розенфельд в своей книге "Демократия и истина: краткая история", многие мыслители Просвещения, безусловно, отшатнулись от идеи доверить простым людям политическую власть. От Вольтера, который называл "более половины обитаемого мира... двуногими животными, живущими в ужасном состоянии, приближенном к состоянию природы", до Мэдисона, который хотел доверить власть людям, обладающим "наибольшей мудростью" и "наибольшей добродетелью", и французских идеологов, веривших в науку об идеях, которая имеет больше общего с "когнитивной отладкой" Пинкера, многие деятели XVIII в. доказывали то, что Розенфельд называет "социальной и политической полезностью отдельной когорты ученых". Это первый прецедент эпохи Просвещения для работы Пинкера. Как отмечает далее Розенфельд, на протяжении XIX и XX веков сторонники такого рода "когорты" все больше представляли ее не как моральную и мудрую элиту, а как класс технических экспертов, чьи превосходные научные знания и умение рассуждать позволят им решать все более технические проблемы все более сложных обществ.

В течение десятилетий после Второй мировой войны эти технические специалисты, казалось, находились на подъеме. В книге "Приход постиндустриального общества", опубликованной в 1973 г., социолог Дэниел Белл утверждал, что по мере того, как услуги, теоретические знания и информационные технологии будут становиться главными двигателями экономики в развитых странах, вытесняя тяжелую промышленность, этот "новый класс" достигнет беспрецедентного социального и политического влияния. Действуя на базе аналитических центров, университетов и крупных корпораций, эксперты будут руководить социальным и экономическим планированием, давая указания выборным должностным лицам. В Европе примером такого пути служили такие институты, как сверхмощная Национальная школа администрации (ÉNA) во Франции и Генеральный комиссариат плана. Коммунистический блок с его огромными бюрократическими структурами и якобы "научным" централизованным планированием представлял собой гипертрофированную версию управления, осуществляемого экспертами. Выражение "новый класс" стало популярным после того, как югославский политик, ставший диссидентом, Милован Джилас использовал его в качестве названия книги, посвященной анализу коммунистических систем в Восточной Европе.

Технократическая концепция, как и неолиберальная, - это концепция государства без политики. В крайнем случае, в коммунистических диктатурах , претендовавших на управление в соответствии с научными принципами, политическая жизнь насильственно подавлялась. Во Франции Шарль де Голль представлял себе Пятую республику как государство, в котором могущественный президент, консультируемый технократами из ÉNA, будет определять широкие линии социально-экономического развития, находясь далеко за пределами политической борьбы. Даже в США в период расцвета теоретизирования о "новом классе" такие мыслители, как Белл (который сам писал как аналитик, а не сторонник технократии), представляли себе ряды высококвалифицированных технических экспертов из таких институтов, как MIT, IBM и Brookings Institution, направляющих федеральное правительство к рационально выбранным целям.

Стивен Пинкер выступает за технократию не так явно, как за неолиберализм. На протяжении всей своей работы он превозносит науку как ключ к прогрессу человечества, но само по себе это вряд ли позволяет отнести его к технократам. Квалифицирует же его то, что он, в конечном счете, не признает принципиального различия между научно-техническими вопросами, с одной стороны, и политическими - с другой. Он последовательно утверждает, что серьезные политические споры ведутся не из-за различий в моральных ценностях, социальных приоритетах, исторической интерпретации, а из-за правильной и ошибочной оценки данных. В одной из заключительных глав, посвященной "разуму", он неоднократно ругает избирателей за их "иррациональность" и "невежество" в вопросах, стоящих перед ними. Никто не станет отрицать, что избиратели часто не могут должным образом проинструктировать себя или использовать свой разум, но Пинкер не признает, что большинство серьезных вопросов, стоящих перед современными демократиями, на самом деле не имеют "правильных", тем более количественных ответов, которые можно найти с помощью более информированного разума. Избиратели делают свой выбор, каким бы иррациональным и неосведомленным он ни казался, на основе большого количества факторов, включая, что очень важно, свои фундаментальные политические и моральные ценности, а также свое представление о том, какие кандидаты разделяют эти ценности и заслужили их доверие. Как американский избиратель, я горячо верю в распространение программы Medicare на все население США. Я буду отстаивать эту идею как моральную и практическую необходимость, но я признаю, что противники этой идеи не обязательно невежественны и неверны - они придерживаются отличных от меня принципов и по-разному интерпретируют одни и те же факты.

Готов ли Стивен Пинкер пойти на подобную уступку? В это трудно поверить, когда он пишет в книге "Просвещение сегодня": "Чтобы сделать общественный дискурс более рациональным, вопросы должны быть деполитизированы настолько, насколько это возможно". К сожалению, большинство "вопросов", стоящих перед обществом в демократических обществах, не могут и не должны быть "деполитизированы", поскольку их "решение" в корне зависит от того, какое видение у избирателей относительно того, как должно быть устроено общество, т.е. в корне зависит от политики. Будучи всегда психологом, озабоченным когнитивными нарушениями, Пинкер настаивает на необходимости "эффективного обучения критическому мышлению и когнитивной дебилизации" для облегчения желаемого процесса деполитизации. Освободите людей от их когнитивных "предубеждений", и они увидят правильное, рациональное, научное решение стоящих перед ними вопросов. Но даже если предположить, что такое "развенчание" возможно, мы не можем освободить людей от их моральных ценностей и представлений о том, как должно быть устроено общество. Мы не можем освободить их от политики.

Конечно, Пинкер и сам уделяет значительное место политическим вопросам в книге "Просвещение сегодня", но то, как он это делает, весьма показательно. В главе "Демократия" он представляет распространение демократических правительств по всему миру как дополнительный показатель общего прогресса человечества. Но прежде всего он хвалит демократию за то, что она находит путь между Сциллой и Харибдой анархии и тирании и дает гражданам "свободу жаловаться". Он кратко описывает "идеализацию демократии гражданским классом, в которой информированное население обсуждает общее благо и тщательно выбирает лидеров, которые выполняют их предпочтения". Но тут же комментирует: "По этому стандарту число демократий в мире равно нулю в прошлом, нулю в настоящем и почти наверняка нулю в будущем". В защиту этого удивительно циничного заявления он ссылается на "мелкость и непоследовательность политических убеждений большинства людей", на их невежество и нерациональность. Он предпочитает, как уже отмечалось, "минималистскую концепцию" демократии, которая не отождествляет ее с самоуправлением, с использованием гражданами политического процесса для достижения общего блага. Прогресс не может следовать из такого коллективного стремления к благу, настаивает он (как наивно!). Прогресс следует из того, что граждане не вмешиваются, а эксперты показывают, как решать вопросы, которые были успешно "деполитизированы".

Обсуждение Пинкером смертной казни в Европе и Америке в конце главы, посвященной демократии, прекрасно иллюстрирует эти положения. По его мнению, кампания за отмену смертной казни, которую он считает рациональной и желательной целью, от начала и до конца была элитарным, экспертным проектом: "Идеи просачивались из тонкой прослойки философов и интеллектуалов в образованные высшие классы". В Европе эти идеи получили одобрение вопреки, а не благодаря демократии, "потому что европейские демократии не превращали мнения простых людей в политику". Уголовные кодексы их стран разрабатывались комитетами, состоящими из известных ученых". Аналогичный процесс не произошел в США, поскольку "Соединенные Штаты, к лучшему или худшему, ближе к тому, чтобы иметь правительство, созданное народом для народа" (выделено автором). Однако даже в Америке, считает Пинкер, эксперты в конце концов добьются своего. В заключении дискуссии и в главе он перефразирует Мартина Лютера Кинга-младшего: «действительно существует таинственная дуга, изгибающаяся в сторону справедливости».

Остается только удивляться многочисленным общественным движениям, почти полностью отсутствующим на 576 страницах "Просвещения сегодня", которые боролись за равные права, прекращение рабства, улучшение условий труда, минимальную заработную плату, право на организацию, базовые социальные гарантии, чистоту окружающей среды и множество других прогрессивных идей, как правило, не дожидаясь, пока они "просочатся" от экспертов. Дуга, изгибающаяся в сторону справедливости, не является тайной. Она изгибается потому, что обычные люди заставляют ее изгибаться путем политических действий. Короче говоря, как в неолиберальном, так и в технократическом обличье Пинкер не уверен в том, что простые люди могут успешно выбрать такие формы социальной и экономической организации, которые будут способствовать их благополучию. Лучше предоставить "общее благо" безличному действию свободных рынков, генерирующих рост, или, в качестве альтернативы, квалифицированным экспертам.

Примечательно, что Пинкер не признает противоречия между этими двумя подходами. Технократия и неолиберализм не только выражают неприятие использования рядовыми гражданами политического процесса для достижения общего блага, но и представляют собой принципиально противоположные видения социальной и экономической организации. Технократы ни в коем случае не хотят позволить независимым рынкам самоорганизовываться, саморегулироваться и определять распределение товаров и услуг путем своего автономного функционирования. Технократы хотят определить оптимальную форму распределения путем проведения рационального и хорошо информированного анализа. Они могут терпимо относиться к рыночным системам, но не доверять им полностью. Не случайно неолиберальные триумфы Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана пришлись не на период расцвета технократического мировоззрения в 1960-1970-е годы. Напротив, они произошли в то время, когда это видение стало восприниматься как неудачное. В конце 1970-х годов, под давлением нефтяного шока и окончания длительной послевоенной экономической экспансии, технократия и экономическое планирование стали восприниматься как жесткие, окаменевшие, чрезмерно бюрократизированные и глубоко неэффективные. В своих предвыборных кампаниях Тэтчер и Рейган считали врагом само правительство. В очень реальном смысле их неолиберальные движения возникли на руинах послевоенных форм технократии.

В последнее время американские центристы, стремясь ограничить влияние "созидательного разрушения" на реальных американских граждан, часто обращаются к технократии как к средству борьбы с эксцессами неолиберализма. Например, после финансового краха 2008 года и последующей рецессии администрация Обамы в основном не стала применять карательные меры в отношении финансовых компаний, чье безрассудство спровоцировало кризис, и не пыталась реструктурировать финансовый сектор в целом. Она сосредоточила свои усилия на технических, нормативных исправлениях, таких как закон Додда-Франка. Одним из важнейших советников Обамы был коллега Стивена Пинкера по Гарварду Кас Санстайн, который выступал за проведение реформ путем осторожного, умело разработанного "подталкивания" общественного поведения в самых разных сферах. По описанию Сэмюэля Мойна, Санстайн очень похож на Пинкера в своей попытке примирить любовь к свободным рынкам с сильными технократическими инстинктами, и особенно в своем презрении к политике: "Когда дело доходит до того, чтобы правительство помогало людям достичь самореализации, Санстайн настаивает на том, что править должны технократы". С ощутимым чувством облегчения он признался, что считает политику в основном отвлекающим фактором, а не стремлением поспорить с коллективными представлениями о хорошей жизни или выявить угнетение, которое может скрывать претензия на компетентность.

Противостояние технократии и неолиберализма наиболее ярко проявилось в том секторе экономики, который Белл и другие аналитики в 1970-е годы рассматривали как главную арену для триумфа "нового класса": информационные технологии. Начиная с 1980-х годов этот сектор вырос в цене и социальной значимости, но не под руководством специалистов в белых халатах из Массачусетского технологического института и компании IBM. Это произошло под руководством развязных капиталистов, многие из которых (в первую очередь Стив Джобс из Apple) придали своим компаниям отчетливо контркультурные черты, несмотря на то, что они в полной мере использовали преимущества неолиберальной глобализации и накопили огромные запасы богатства. Знаменитая телевизионная реклама Apple 1984 года, в которой клиенты IBM изображались как армия трутней, марширующих в ногу с тоталитарным лидером, в сценах, взятых прямо из романа Оруэлла "1984", а Apple - как ярко одетая молодая женщина, освобождающая их от идеологического рабства, прекрасно выразила этот сдвиг. Женщина, возможно, не выглядела символом неолиберального капитализма, но на самом деле она именно им и была. Неолиберализм победил технократию.

Прецедент XVIII века

Противоречивая попытка Пинкера соединить технократию с неолиберализмом может показаться классическим явлением XXI века, однако она имеет интересный прецедент XVIII века. Как уже отмечалось, многие мыслители XVIII века с явным подозрением относились к народному, демократическому политическому действию, но это подозрение вряд ли отличало их от длинного ряда предшественников, восходящих к грекам. Однако одна школа мыслителей XVIII века все же попыталась совместить веру в правление образованных элит с верой в свободные рынки. Это была школа, известная как физиократы, которая впервые сформировалась вокруг французского придворного врача Франсуа Кесне, а затем стала включать в себя таких известных деятелей, как государственный деятель-реформатор Анн-Роберт Турго, математик и революционный политик маркиз де Кондорсе. Известные также как "экономисты", физиократы способствовали развитию экономической мысли как отдельной области знаний, выступали за свободную торговлю и впервые популяризировали фразу "laissez faire, laissez passer". Синтезируя широкий спектр более ранних философских и религиозных трудов, авторы которых разработали концепцию "самоорганизующихся систем", они постулировали, что рынки, будучи предоставлены сами себе, естественным образом приводят к стабильному, но динамичному экономическому равновесию. Как заключил один из самых популярных авторов-физиократов Пьер-Поль Ле Мерсье де ла Ривьер: "мир, таким образом, работает сам по себе".

Однако, даже проповедуя достоинства свободных рынков (часто с культовым рвением), физиократы оставались верными слугами абсолютной монархии Франции старого режима и воздерживались от серьезной пропаганды политической либерализации. Тюрго, недолго пробывший на посту эффективного премьер-министра Франции в 1774-1776 годах, попытался реализовать амбициозную программу реформ, включавшую освобождение цен на зерно и отмену основных привилегий и монополий французских торговых гильдий. Он также предложил создать ряд новых представительных учреждений, но исключительно в качестве консультативных органов, которые должны были доводить до сведения центральной администрации информацию и мнения образованной общественности. Концепция Тюрго в значительной степени сводилась к рациональному управлению обществом сверху вниз такими экспертами-администраторами, как он сам.

Позиция Тюрго, как ни странно, закончилась катастрофой. Его попытки экономической либерализации привели к массовым народным волнениям, а отсутствие сопутствующей политической либерализации привело к тому, что он не смог сформировать электорат среди растущего числа французов, которые стали рассматривать дряхлые структуры французского абсолютизма как неэффективные и деспотичные. В то же время реформы подорвали его поддержку среди той части французской общественности, которая все еще представляла себе французское правительство как патерналистское, патриархальное правление всемогущего короля, благодетельно следящего за благополучием даже самых ничтожных своих подданных. Менее чем за два года придворные враги воспользовались отсутствием поддержки и организовали падение Тюрго. Его реформы были в основном отменены, что способствовало возникновению той политической неразберихи и паралича, на фоне которых тринадцать лет спустя начнется Французская революция.

Пример из американской политики XXI века показывает, как современные технократические реформы могут столкнуться с очень похожей политической катастрофой. Барак Обама, вступив в должность в 2009 г., пришел к выводу, что политическая оппозиция не позволит ему реформировать американское здравоохранение путем внедрения полноценной, поддерживаемой налогоплательщиками национальной системы страхования, подобной той, что существует в Канаде и многих странах Западной Европы. Вместо этого он и его советники разработали программу, известную под названием Obamacare, которая основывалась на принципах свободного рынка и обязывала граждан приобретать частную медицинскую страховку (в ее основу легли идеи, впервые разработанные правым фондом Heritage Foundation и впервые реализованные губернатором-республиканцем Миттом Ромни в штате Массачусетс). Как технократическое исправление серьезных недостатков существующей американской системы здравоохранения, Obamacare в действительности работала достаточно хорошо. Она позволила сократить долю взрослых американцев в возрасте до 65 лет, не имеющих медицинской страховки, с 22,3% в 2009 году до 12,4% к 2016 году. Однако она быстро натолкнулась на массовую политическую оппозицию. Правые популисты, стремящиеся дискредитировать Обаму и нанести ему поражение, ухватились за эту идею как за классический пример "элиты", высокомерных экспертов, навязывающих абстрактные, нерабочие и вредные идеи ничего не подозревающему населению. Ошибочный дебют системы и широко распространенное мнение о том, что американское правительство лишает граждан свободы выбора в вопросах здравоохранения, только усилили эту реакцию, что послужило толчком к масштабному отречению от демократов Обамы на промежуточных выборах 2010 года. В конечном итоге это также способствовало популистской волне, которая привела к власти Дональда Трампа в 2016 году. Однако опора Obamacare на механизмы свободного рынка, необходимость оплачивать высокие вычеты и дико меняющиеся, непредсказуемые цены, а также само представление реформы как "твика" привели к тому, что демократам было очень трудно обеспечить ее активную политическую поддержку. Ярые молодые добровольцы, которые в 2016 и 2020 годах агитировали за социалиста Берни Сандерса, во многом вдохновленные его призывом "Medicare for All", никогда не выходили на марши за Obamacare.

Заключение

Стивен Пинкер по понятным причинам привлек к своим книгам большую и восторженную аудиторию. Его книги увлекательны, забавны и провокационно контр-интуитивны. Не менее известный человек, чем Билл Гейтс, назвал "Просвещение сейчас" "моей новой любимой книгой всех времен". Но наличие большой и благодарной читательской аудитории не означает, что столь же большая часть читателей поддерживает видение Пинкером технократического неолиберализма. Читатели ценят прозу книги, утешаются ее обнадеживающим посланием о прогрессе человечества (или, по крайней мере, утешались им до весны 2020 г.), а также в некоторых случаях, вероятно, получают удовольствие от ее язвительных, заведомых нападок на интеллектуалов, особенно левых гуманистов. Гораздо сложнее выявить противоречия, ограничения и потенциально злонамеренные побочные эффекты технократического неолиберализма.

Но противоречия, ограничения и побочные эффекты налицо. И технократия, и неолиберализм, не будучи несовместимыми с демократическими системами правления, тем не менее, имеют общую черту - подозрение в отношении реальной демократической политики, определяемой как процесс, в ходе которого совокупность равноправных граждан может обсуждать и коллективно разрабатывать меры по достижению общего блага. Неолиберализм, как уже отмечалось, построен на вере в то, что широкий спектр социальных и экономических вопросов лучше регулируется безличными, автономными, самоорганизующимися механизмами свободного рынка, чем подобными демократическими процедурами. Технократия строится на вере в то, что большинство граждан просто не обладают достаточными образовательными или аналитическими способностями, чтобы сделать разумный, осознанный выбор по многим важнейшим вопросам, стоящим перед сверхсложными современными обществами.

Однако на практике ни неолиберализм, ни технократия не оказались столь стабильными и функциональными, как на то рассчитывали их сторонники. Огромное неравенство, порожденное современной неолиберальной экономикой, имеет последствия, выходящие далеко за рамки простого денежного дисбаланса. Миллионы людей оказались на нестабильной работе, во власти алгоритмов своих работодателей, не имея возможности улучшить свое положение. А огромное политическое влияние, которое так легко следует за огромным богатством, толкает общество в сторону олигархии. Технократия же склонна к окаменению, к оцеплению экспертов от остального населения до такой степени, что они оказываются запертыми в своих собственных эхо-камерах, глухими к проблемам широкой публики, которую они считают невежественной и иррациональной. В обоих случаях основная масса населения начинает чувствовать себя бессильной, разочарованной, обиженной, озлобленной. Это рецепт опасной популистской реакции, которая и последовала в стране за страной с середины второго десятилетия века. Деполитизация", сопровождающая технократический неолиберализм, на практике привела к злобной и опасной реполитизации. В США эта реполитизация настолько сильно проявилась в первые месяцы пандемии 2020 г., что даже такие элементарные, не вызывающие сомнений вопросы науки и здравоохранения, как способность защитных масок замедлять развитие опасной вирусной инфекции, стали политизированными.

Современным сложным обществам необходимы свободные рынки и очень высокий уровень технической экспертизы. Но мы должны признать, что рядовые граждане, какими бы несовершенными ни были их знания и способности к рассуждению, должны иметь право голоса - равного голоса - в определении природы общего блага и в выборе наилучшего общего способа его достижения. Необходимо также признать, что само общее благо не может быть определено алгоритмом или электронной таблицей. Благополучие человека включает в себя множество различных возможных элементов. Общее благо определяется размышлениями о моральных ценностях, об истории, об опыте. Поэзия может помочь лучше, чем калькулятор. Прежде всего, важно помнить, что без свободы реально управлять собой - без политики - обычные люди не всегда будут мирно и спокойно подчиняться диктату рынка или предписаниям экспертов (или даже их "подталкиваниям"). В разочаровании они обратятся к демагогам. И, как считает Стивен Пинкер, общество не будет двигаться к Просвещению, а вернется к слишком знакомому мраку.

Глава 6. Стивен Пинкер, Норберт Элиас и Цивилизационный процесс

Филипп Дуайер и Элизабет Робертс-Педерсен

Книга "Лучшие ангелы нашей природы" пронизана неоправданным, по мнению многих, оптимизмом в отношении будущего. Одним из многих "поводов для радости", по мнению Пинкера, является то, что, вопреки ужасам ночных выпусков новостей, мы ходим по улицам в большей безопасности, чем когда-либо прежде. Хотя это не первый случай, когда Пинкер утверждает, что в современных обществах наблюдается устойчивое и значительное снижение уровня насилия, в книге "Лучшие ангелы нашей природы" он приводит обширные, хотя и спорные статистические данные, утверждая, что с XVI века в Западной Европе произошло "десятикратное - пятидесятикратное" снижение уровня убийств. 1. На мысль о нисходящих тенденциях его, по-видимому, натолкнул график снижения числа убийств в Англии, рассчитанный Робертом Тедом Гурром в 1981 г. и являвшийся частью более широкой деятельности исторических криминологов по количественному определению долгосрочных закономерностей в межличностном насилии. Именно эти данные, пишет Пинкер, убедили его в том, что существует "недооцененная история , которая ждет своего часа". При этом "Лучшие ангелы нашей природы" во многом опирается на работы немецкого социолога Норберта Элиаса и его теорию "цивилизационного процесса", впервые изложенную в одноименной книге, опубликованной в 1939 году.

Согласно этой теории, все большее овладение психологическими "драйвами" импульсивности, что наиболее ярко проявилось в принятии аристократами сложных правил придворного этикета, а также распространение княжеской власти, централизованного управления и экономических связей на все большие территории привели к тому, что к началу Нового времени ключевые общества Западной Европы все больше "умиротворялись". Для многих исторических криминологов и историков преступности убийство понимается как импульсивный, иррациональный поступок. При составлении карты уровня убийств в ту же эпоху идеи Элиаса о развитии самоограничения послужили важным теоретическим балластом для наборов данных, которые зачастую неравномерны или неполны. Поэтому неудивительно, что интерпретация Элиаса также имеет решающее значение для тезиса Пинкера, как для объяснения снижения уровня убийств, так и для передачи общего ощущения "морального прогресса".

Книга Элиаса "Процесс цивилизации", несомненно, привлекала Пинкера и в других отношениях. Методология Элиаса во многом повторяет синтез исторической рефлексии и современной психологии, который пропагандируют "Лучшие ангелы". Оба автора торгуют мета-нарративами и пытаются объяснить изменения в поведении людей на больших временных масштабах с помощью слияния внутренних и внешних факторов - того, что Элиас называет "внутренними" и "внешними" "ограничителями", а Пинкер - "эндогенными" и "экзогенными" "силами". (И Элиас, и Пинкер, похоже, исходят из того, что эмоции бывают только двух видов: выраженные и подавленные) Для Пинкера "Гражданская цивилизация" - это не просто "цивилизация", а "цивилизация". ) Для Пинкера "Цивилизационный процесс" (он всегда использует этот термин с большой буквы) "является значительной частью объяснения современного снижения уровня насилия не только потому, что он предсказал поразительный спад убийств в Европе", но и потому, что он сделал правильные "предсказания" относительно двух других "зон", куда цивилизационный процесс так и не проник полностью: рабочих классов и развивающегося мира, который Пинкер иначе называет "негостеприимными территориями земного шара". Третья глава "Лучших ангелов" почти полностью построена на применении цивилизационного процесса Элиаса и более поздней концепции "неформализации" к анализу уровня убийств с начала эпохи модерна до наших дней, включая такой сложный случай, как США, где уровень убийств внешне не соответствует траектории снижения, характерной для европейских обществ. В самом деле, то, что Элиас занимает столь центральное место в общем тезисе Пинкера, возможно, объясняет, почему он, как представляется, не желает серьезно относиться к значительным исследованиям, критикующим работу Элиаса и ее интерпретацию.

В этой главе мы хотим рассмотреть восприятие Элиаса и его цивилизационного процесса в западной науке, значительную критику теории, а также то, как интерпретация Элиаса Пинкером формирует оптимистическую позицию, выдвинутую в "Лучших ангелах". Отнюдь не будучи, по словам Пинкера, "самым важным мыслителем, о котором вы никогда не слышали", Элиас получил широкое признание как крупный теоретик после того, как его основные работы были заново открыты в 1970-х гг. С этого периода он пользовался значительным авторитетом в немецкой, французской и англоязычной науке, причем не только среди криминологов и историков преступности, о которых говорилось выше, но и среди социологов и политических теоретиков, ищущих всеобъемлющие объяснения масштабных социальных трансформаций. Как отметил несколько лет назад Энтони Гидденс, существует настоящая "индустрия Норберта Элиаса", которая не дает покоя многим ученым. Историки, особенно занимающиеся историей эмоций и историей манер и цивилизованности, также обращались к идеям Элиаса, хотя их мнения разделились. Многие признают силу и оригинальность его работы, но многие другие оспаривают эмпирическую базу, на которую она опирается, а третьи вообще отвергают идею о том, что единый всеобъемлющий механизм может когда-либо объяснить все сложности прошлого. Поэтому Пинкеру кажется несколько неискренним превозносить Элиаса как непререкаемого, хотя и недооцененного авторитета в области снижения уровня насилия на Западе . Такая характеристика не только преуменьшает то признание, которое Элиас получил в конце своей карьеры, но и рискует затушевать мощную и постоянную критику его работы, включая глубокий дискомфорт самого Элиаса по поводу одного из ключевых следствий его теории - монополизации государством применения силы.

Элиас обладал трагическим, интимным знанием последствий консолидации государством средств насилия - обстоятельств, которые неотделимы от интерпретации "Цивилизационного процесса" и его последующих работ. Один из многих немецко-еврейских интеллектуалов, вытесненных из университетов после захвата власти нацистами, он писал "Цивилизационный процесс" в изгнании в Лондоне. Будучи единственным ребенком в респектабельной еврейской семье в Бреслау, он потерял обоих родителей во время войны: его отец умер естественной смертью в 1940 г., а мать была убита в Освенциме в 1941 г. Хотя Пинкер и признает этот важный личный контекст в книге "Лучшие ангелы", он в значительной степени недооценивает степень, в которой эти горестные переживания повлияли на взгляды Элиаса на отношения между насилием и государством, включая степень, в которой Вторая мировая война и Холокост могут быть объяснены в контексте продолжающегося "цивилизационного процесса". Как мы увидим, трудно поверить, что Элиас разделял бы беспечный оптимизм Пинкера по поводу совершенствования человечества, равно как и более широкую самоуспокоенность Better Angels по поводу масштабов санкционированных государством убийств в ХХ веке. Для Элиаса люди постоянно "становились" цивилизованными - процесс, не имеющий конца, "никогда не завершенный и всегда находящийся под угрозой". По этой причине важно отличать теорию цивилизационного процесса Элиаса от того, как ее описывает Пинкер.

Элиас и процесс цивилизации

По словам самого Элиаса, истоки "Процесса цивилизации" лежат в библиотечном каталоге Британского музея, который Элиас посещал почти каждый день после прибытия в Лондон в качестве эмигранта в 1935 году. Получив небольшой грант от комитета еврейских беженцев и имея "довольно смутные" представления о том, какую книгу он мог бы написать, он начал просматривать каталог и называть все названия, которые казались ему интересными. Таким образом, он нашел "книги по этикету" и manuels de savoir-faire, которые заняли центральное место во второй части первого тома "Процесса цивилизации", посвященной "изменениям в поведении, манерах и чувстве неловкости" в период между средневековьем и ранним модерном. Для Элиаса история этих изменений была важна в двух отношениях. Во-первых, изменения в отношении к таким вещам, как манеры поведения за столом и телесные функции, свидетельствовали о соответствующих изменениях в аффективной жизни людей, в частности, об их способности к самоконтролю и сдержанности. Во-вторых, распространение сложных правил этикета имело ярко выраженное политическое измерение: оно свидетельствовало о "приукрашивании" (Verhölichung) аристократии - процессе, в ходе которого абсолютистское государство лишило дворянство его военных прерогатив и подчинило королевским директивам и законам. В условиях ограничения самостоятельности и применения насилия дворяне вытеснили свою агрессивность в конкуренцию за элитный статус, при этом регулируя и ритуализируя межличностное насилие с помощью кодексов чести и дуэлей. Здесь Элиас приводит в качестве примера работу французского двора, утверждая, что в XVI-XVII веках следование кодексам утонченного поведения и самоограничения заменило боевое мастерство в качестве маркера высокого статуса. Эти образцы поведения копировались при малых дворах Европы и зарождающейся французской буржуазией, которая обращалась за советами по правильному поведению к "мануалам" (manuels de savoir-faire). С течением веков, параллельно с развитием более сложных судебных систем и полицейских органов, элитарные представления о мужском поведении трансформировались в общее презрение к межличностному насилию как несовместимому с "цивилизованным" поведением.

Элиас утверждал, что это означало серьезный сдвиг в "эмоциональной экономике" Западной Европы, который он охарактеризовал во фрейдистских терминах как коллективное усиление суперэго. Действительно, идеи Элиаса о "цивилизации" тесно связаны с идеями, разработанными Фрейдом в книге "Цивилизация и ее противоречия", вышедшей в 1930 году. Фрейд утверждал, что цивилизация возникла благодаря тому, что люди смогли подавить свои биологические влечения или инстинкты. Самым большим препятствием для культуры, тем, что могло привести к распаду цивилизации, была врожденная склонность человека к агрессии. Только "интернализация" этих инстинктов, и в частности агрессии, могла привести к возникновению цивилизации. Элиас сделал еще один шаг вперед и связал возникновение государства и государственного контроля с развитием самоконтроля - овладения импульсивностью посредством того, что Элиас назвал "предвидением или рефлексией". В отличие от Фрейда, который считал, что цивилизация основана на биологических процессах, Элиас полагал, что регуляции аффектов можно научиться в конкретных отношениях с другими людьми. По мнению Элиаса, эти "аффективные изменения" на уровне индивида отражали и усиливали политические и экономические процессы, направленные на консолидацию территории и власти. Одним из них была "монополия на физическую силу или насилие" (Gewaltmonopol), другим - монополизация налогообложения, символизирующая усиление торговой взаимозависимости, третьим - кульминация этих тенденций в создании все более крупных и внутренне согласованных политических и экономических образований. Иными словами, одним из центральных постулатов цивилизационного процесса является идея интернализации эмоций, навязывания самоограничений в сочетании с эволюцией сложности государства и его контроля над гражданами. Таким образом, цивилизационный процесс идет рука об руку с модернизацией, или, как ее называл Элиас, "прогрессом Запада".

Выдвигая этот аргумент, Элиас не просто интерпретировал прошлое, а заявлял о необходимости эмпирически обоснованной и исторически осознанной социологии, серьезно относящейся к психологической жизни индивидов и влиянию эмоций и поведения на общество в целом. Во время своего долгого академического стажирования в Германии он пришел к пониманию того, что ведущие деятели этой дисциплины все еще озабочены последствиями материалистической концепции истории Маркса для интерпретации общества и социальных процессов. В Гейдельберге Альфред Вебер отстаивал либерально-гуманистическую позицию, возвышавшую культуру над экономикой, но едва скрывавшую искажающую "личную метафизику"; его наставник Карл Мангейм придерживался теории знания, которая, по мнению Элиаса, грозила "релятивизировать все". Сосредоточение внимания на развивающихся отношениях между психическими процессами и социальными структурами открывало возможность объяснения не только изменений во времени, но и внутренней динамики современных обществ.

Выяснение и отстаивание этой взаимозависимости было ключевым моментом. По мнению Элиаса, общество могло существовать только как совокупность индивидов, находящихся в отношениях друг с другом, связанных между собой как в экономическом, так и в социальном плане "цепями взаимной зависимости", своего рода сетью взаимозависимых человеческих существ. Однако утверждения Элиаса о методологических достоинствах "Цивилизационного процесса" предполагают и два более широких, связанных, но во многом нерешенных вопроса: во-первых, насколько Элиас понимал применимость своей теории за пределами специфического контекста Западной Европы (и, возможно, более точно, французского двора и его подражателей) в средневековый и ранний современный периоды; во-вторых, , насколько Элиас рассматривал процесс цивилизации как желательный и необходимый этап развития человечества. Здесь данные неоднозначны, возможно, потому, что Элиас постоянно пересматривал свои собственные позиции. Конечно, иногда Элиас подчеркивал, что не верит в некую линейную последовательность истории, даже если процесс цивилизации часто интерпретируется именно так. Согласно этой точке зрения, механизм цивилизации слеп, состоит из рывков и стартов, без гарантии конечного успеха, без перспективы конечной точки и без моральных комментариев. В этой интерпретации Элиас также неоднозначно оценивает описываемый им процесс, особенно его кульминацию в виде триумфа государства и его способности применять смертоносную силу.

Однако, с другой точки зрения, "Процесс цивилизации" колеблется между рассмотрением "цивилизации" как идеологического западного изобретения, средства, с помощью которого создается "варвар", и как нормального и даже желательного состояния бытия. Хронология, лежащая в основе "Процесса цивилизации", неизбежно предполагает "направленное" повествование, в котором Ренессанс знаменует собой поворотный пункт в аффективной жизни европейцев, отделяя их как от прошлых европейских обществ, так и от незападных обществ, которым еще предстоит пойти по стопам Европы. Это дало повод многочисленным критикам обвинить Элиаса, как и Макса Вебера до него, в продвижении европоцентристского детерминизма, а также в воспроизведении расовой иерархии "цивилизованных" людей и "дикарей". Хотя его сторонники защищают его от подобных обвинений, а некоторые ученые пытаются применить теорию к другим частям света, это обвинение, тем не менее, остается центральным в критике Элиаса. Теория не нашла отклика в историографии за пределами западного мира.

Прием и критика

Рассуждения о европоцентризме "Цивилизационного процесса" подчеркивают степень обращения ученых к работе Элиаса после появления новых изданий и переводов в 1970-х годах. Правда, первое издание "Цивилизационного процесса", вышедшее в двух томах в 1939 г. в одном из швейцарских издательств, не получило должного внимания в условиях начавшейся Второй мировой войны. Не имея возможности найти надежную академическую работу (и будучи в какой-то момент интернированным как вражеский иностранец), Элиас действительно был важным мыслителем, о котором никто не слышал. Но как только в середине 1950-х годов Элиас обосновался в Лестерском университете, его репутация как преподавателя и ученого стала быстро расти, как и интерес к темам его довоенных работ, которые нашли современное выражение в его анализе спорта, "неформализации" и теории "фигураций" в целом. Ключевыми собеседниками Элиаса были его британские коллеги - в частности, Эрик Даннинг и Стивен Меннелл; голландский ученый Йохан Гаудсблом также много сделал для продвижения и защиты работ Элиаса. Новое немецкое издание "Цивилизационного процесса", вышедшее в 1969 году, а также французские и английские переводы в 1970-х и начале 1980-х годов отражают растущее признание Элиаса как социолога-теоретика. Элементы "Цивилизационного процесса" также вписывались в развитие исторической теории и практики. Например, во Франции эрудированное рассмотрение эволюции манер, опубликованное Элиасом в 1973 г. под названием "Цивилизация нравов", отразило озабоченность школы "Анналов" менталитетом, и эта близость сохранилась в обращении Элиаса к ряду историков эмоций. В своих размышлениях о производстве знания и отношениях между идеей "цивилизации" и самовосприятием Запада "Процесс цивилизации" также, вероятно, перекликается с элементами французской постструктуралистской и постмодернистской мысли, набирающей силу в этот период. Показательно, что Франсуа Фюре, Роже Шартье и Пьер Бурдье пели ей дифирамбы - экуменическое одобрение, которое, возможно, отражает язвительное замечание историка Арлетт Фарж о том, что теория цивилизационного процесса была un prêt à penser (готовой к размышлению) - игра слов prêt à porter (готовая к носке одежда), подразумевающая широкое распространение теории, но ее неглубокую привлекательность. Этому способствовало и то, что в основном благожелательное изображение французского двора раннего нового времени в "Процессе цивилизации" (мнение, которое сейчас оспаривается историками) постоянно противопоставлялось более грубым нормам немецких княжеств. В самой Германии работа Элиаса была воспринята более неоднозначно: Герд Шверхофф и Мартин Дингес выступили с резкой критикой, утверждая, что история и психология Элиаса устарели.

Как мы уже отмечали, начиная с 1980-х гг. историки преступности также находили "Цивилизационный процесс" убедительным и удобным объяснением явлений, которые они видели в данных. И это несмотря на то, что межличностное насилие (например, убийства и нападения) рассматривается Элиасом менее подробно и более обобщенно, чем эволюция государственной монополии на насилие и ее следствия, такие как изменения в ведении войны. Элиас использовал термин Angriffslust (буквально "жажда нападения" или агрессивность) очень широко, охватывая и жестокость рыцарей во время войны, и междоусобицы средневековых бюргеров, и импульсивность простых людей, которые "быстро доставали свои ножи". Тем не менее, ряд ученых адаптировали теорию Элиаса в попытке объяснить долгосрочные модели межличностного насилия, в том числе Роберт ван Крикен, Джонатан Флетчер, Эрик Джонсон, Эрик Монкконен, Джеффри Адлер и, в особенности, Питер Шпиренбург, который одним из первых представил Элиаса историкам преступности и стал одним из самых ярых его сторонников.

Однако не все историки преступности полностью поддерживают теорию Элиаса. Французский историк Робер Мушемблед считает, что не все можно объяснить цивилизационным процессом и что во Франции сокращение числа убийств не было полностью связано с придворным этикетом и что спад начался гораздо раньше, начиная с 1580-х годов, хотя он и согласен с Элиасом в том, что дворянство сыграло важную роль в его инициировании. В своей работе , посвященной истории насилия в Англии, Джеймс Шарп более критично относится к процессу цивилизации, чем некоторые его коллеги, а Рэндольф Рот утверждает, что спады и всплески насилия объясняются не "цивилизацией", а способностью государства привлекать людей к ответственности и защищать жизнь и собственность.

Эти оговорки указывают на более широкий концептуальный вопрос о том, в какой степени "Цивилизационный процесс" может приспособиться к пересмотру исторического понимания предпосылок, на которые он опирается. В предисловии к первому изданию Элиас писал, что он не хотел создавать "теорию цивилизации в воздухе", что его аргументы будут исходить из "документов исторического опыта". Как теперь оценивается теория, если элементы истории вызывают споры? Например, изображение средневековых людей как "детских", "эмоциональных" и лишенных самоконтроля, которое беспрекословно принимает Пинкер, в значительной степени опирается на книгу Йохана Хёйзинги "Угасание Средневековья", опубликованную в 1919 г. Оба эти описания сегодня воспринимаются как одномерные карикатуры на людей, эмоциональная жизнь которых была столь же сложной и разнообразной, как и у людей последующего периода. Мы также знаем, что большая часть предполагаемого спонтанного насилия средневекового периода, отнюдь не будучи иррациональной или неоформившейся, часто определялась культурными нормами и разворачивалась в соответствии с предсказуемыми культурными сценариями. Неужели эти неточности в отношении средневекового периода сводят на нет всю теорию в целом? Как насчет относительного игнорирования Элиасом религии как фактора субъективного опыта, или низведения буржуазии до роли простых подражателей, или маргинальной роли, отводимой рабочему классу? Имеют ли значение проблемы с хронологией и периодизацией? Что если характер и масштабы насилия в эпоху раннего модерна свидетельствуют не об ослаблении насильственных импульсов средневековья, а об их усилении? Религиозные войны XVI века, истребительные аспекты многих имперских начинаний, рост числа убийств в Европе, достигший пика в первой половине XVII века, - все это происходило в период, который Элиас обозначает как период растущего самоограничения. Эти проблемы не лишают теорию ценности, но делают ее весьма спорной, ставя под сомнение ее внутреннюю согласованность и вытекающие из нее выводы. Более того, за 80 лет, прошедших с момента публикации работы Элиаса, в области истории, политологии и психологии произошли значительные изменения, так что большинство предпосылок, не говоря уже об эмпирических основаниях "цивилизационного процесса", можно если не отвергнуть, то, по крайней мере, поставить под сомнение. С 1930-х годов ученые переосмыслили такие понятия, как связь гражданина и государства; веберианское понятие "монополии насилия" и способы применения наказания; развитие самости и ее связь с насилием и эмоциями в ранний и современный периоды; значимость фрейдистских идей для истории. Сегодня предпосылки, на которых строилась теория цивилизационного процесса, начинают выглядеть несостоятельными.

Использование Пинкером "Процесса цивилизации

В то время как ученые активно обсуждали и критиковали работу Элиаса, Пинкер широко и некритично использовал "Цивилизационный процесс" для поддержки своей интерпретации насилия в истории человечества. Например, Пинкер высоко оценивает предсказательные способности Элиаса, утверждая, что "Цивилизационный процесс" был единственной теорией, которая "предвосхитила" работы таких исторических криминологов, как Тед Гурр, Мануэль Эйснер и Дж. С. Кокберн, чьи эмпирические данные о снижении уровня убийств начали появляться и завоевывать популярность в 1970-1980-х годах. Таким образом, Элиас прошел "строгий тест на научную гипотезу". Но Пинкер все делает наоборот. Цивилизационный процесс" не "предсказывает" снижения уровня убийств; как мы уже отмечали, Элиас упоминает этот вид межличностного насилия лишь несколько раз. Максимум, на что намекает "Цивилизационный процесс", - это возможность снижения уровня межличностного насилия, но только как следствие более широкого механизма, с помощью которого западноевропейцы научились контролировать внешнее выражение своих внутренних побуждений, что, в свою очередь, укрепило авторитет государства и его инструментов. То, что это привело к снижению уровня убийств, является экстраполяцией, сделанной другими, а не сутью самой теории.

Пинкер также не обращает внимания на то, что Элиас использовал Фрейда для отражения собственной предпочтительной "теории разума", описанной в книге "Лучшие ангелы" как "синтез когнитивной науки, аффективной и когнитивной нейронауки, социальной и эволюционной психологии и других наук о человеческой природе". Фрейдизм Элиаса был основательным - он много лет занимался анализом в Лондоне, прошел формальную подготовку по групповой терапии и некоторое время даже практиковал как групповой терапевт - но Пинкер преуменьшает его влияние на "Процесс цивилизации", уверяя читателя, что Элиас "держался в стороне от более экзотических утверждений Фрейда" и использовал его теории только для понимания психологии самоконтроля и эмпатии. Аналогичным образом, в довольно прозрачной попытке отделить Элиаса от его поклонников-постмодернистов (для Пинкера всегда являющихся недифференцированными бестиями рационального исследования), Пинкер также минимизирует степень, в которой Элиас опирается на культуру, а не только на биологию, в качестве объяснения изменений в поведении человека. "К его чести, - пишет Пинкер, - Элиас опередил научную моду, не утверждая, что европейцы раннего нового времени "изобрели" или "сконструировали" самоконтроль". Скорее, «он утверждал лишь, что они привели в тонус умственные способности, которые всегда были частью человеческой природы, но которые средневековье недоиспользовало». Это правда, что Элиас, бывший студент-медик, серьезно относился к биологии. Но в "Процессе цивилизации" разделение между биологической способностью к самоконтролю и культурными смыслами, придаваемыми ей, не столь однозначно. Действительно, для Элиаса представления о самоконтроле и его осуществлении были не менее важны, чем сам механизм, для объяснения умиротворения западноевропейских обществ. В частности, они занимали центральное место в представлении западноевропейцев о себе как о "цивилизованных", то есть в общем самовосприятии, основанном на взаимном и культурно опосредованном понимании самоконтроля и его значения (и в этом смысле частично "сконструированном" убеждениями в той же мере, что и объективной реальностью). Настаивание на взаимодополняющей связи биологии и культуры подчеркивает как хрупкость этого самоконтроля и его запретов на насилие в случае изменения обстоятельств, так и способность заявлений о повсеместном самоконтроле маскировать более скрытые формы насилия.

Пинкер также прилагает немало усилий, чтобы применить аспекты цивилизационного процесса к недавнему прошлому, в частности, к тенденциям в данных об убийствах, начиная с 1960-х годов, когда в США наблюдался явный рост числа убийств, пик в начале 1970-х годов, затем снижение, а затем снова рост, пока в 1991 году не был достигнут очередной пик. Может ли, задается вопросом Пинкер, существовать связь между "прославлением распущенности" контркультуры, сопутствующим снижением уровня воспитанности и ростом насилия в повседневной жизни в 1960-е - начале 1970-х годов? Здесь его рассуждения становятся несколько запутанными. Он охотно использует понятие "неформализация", разработанное Элиасом и его соавторами, такими как Кас Воутерс (которого цитирует Пинкер), чтобы описать снижение внимания к формальным правилам этикета в современной повседневной жизни в этот период. Суть неформализации, однако, не в том, что она свидетельствует об обращении вспять процесса цивилизации, а скорее наоборот: самоконтроль настолько укоренился в психике людей, что поведение, сигнализирующее о наличии этого самоконтроля - сложные правила поведения за столом, формальности в одежде и речи, например, - больше не нужно.

В своем анализе американского уровня убийств Пинкер смешивает неформализацию с "децивилизацией", характеризуя 1960-е гг. как период снижения запретов, ослабления самоограничений и, как следствие, морального упадка. Хотя снижение ценностей - определяемое Пинкером чрезвычайно политически консервативно, например, рост числа разводов и внебрачных рождений - и вульгарная поп-культура, возможно, и не были непосредственной причиной роста насилия, "существуют правдоподобные причинно-следственные связи от децивилизации сознания до содействия реальному насилию". Эти децивилизационные эффекты (в сочетании с немаловажными эффектами бедности и дискриминации, которые Пинкер по касательной признает) особенно сильно ударили по афроамериканским сообществам. К счастью, в 1990-е гг. произошло "рецивилизационное" движение. Когда контркультура сошла на нет, цивилизационный процесс "восстановился в своем прямом направлении".

Этот поворот произошел отчасти благодаря массовому лишению свободы ("почти наверняка снизит уровень преступности", хотя Пинкер признает, что этот аргумент не является "непробиваемым"), усилению охраны порядка и изменению восприятия. Здесь Пинкер проявляет сангвинизм как в отношении долгосрочных последствий массового лишения свободы для черных общин, так и в отношении непрерывности американской статистики убийств, которая теперь вернулась на свою цивилизованную траекторию. Уровень убийств в США действительно кажется платообразным в период с 1999 по 2008 год. Но, как неоднократно подтверждает история, всегда можно говорить слишком рано. С 2015 года, судя по всему, наметился очередной подъем, хотя пока рано говорить о том, насколько далеко он зайдет.

Кроме того, уровень самоубийств - актов насилия над собой, хотя и недостаточно изученных в литературе по истории убийств, - похоже, неуклонно растет, и это тенденция, которую Пинкер полностью игнорирует. (Единственное упоминание о самоубийстве в "Лучших ангелах нашей природы" ограничивается терроризмом.) Последние исследования указывают на обратную зависимость между убийствами и самоубийствами, то есть по мере снижения числа убийств растет число самоубийств. Это начало происходить в Европе в середине XVII века и в XVIII веке, так что сегодня в мире ежегодно совершают самоубийства около 800 тыс. человек, в то время как количество убийств составляет около 385 тыс. человек. Связь между убийствами и самоубийствами не универсальна, но она очевидна во многих современных обществах, в том числе в развивающихся странах, таких как Шри-Ланка, и может быть связана с интернализацией представлений о мужской чести. Последствия "цивилизационного процесса" еще предстоит объяснить.

Если Пинкер быстро объявляет Америку 1960-х годов децивилизованной, то он странно не желает делать то же самое с примером, вдохновившим его на эту концепцию: нацистской Германии. Действительно, Пинкер склонен преуменьшать то, что болезненно очевидно для историков ХХ века и является причиной пожизненных мучений самого Элиаса, - последствия процесса цивилизации для нашего понимания государственного насилия, в том числе и того, которое совершали нацисты в 1933-1945 гг. Элиас занимался этим "немецким вопросом" на протяжении всей своей карьеры; позже, уже в зрелом возрасте, он говорил, что написать "Цивилизационный процесс" его побудило желание лучше понять подъем нацизма, первые эксцессы которого он наблюдал вблизи, будучи молодым ученым Франкфуртского университета. Самые окончательные высказывания Элиаса на эту тему содержатся в сборнике эссе "Немцы", опубликованном в 1989 году, незадолго до его смерти. В этих работах Элиас позиционировал нацизм и Холокост как "регресс" или "реварваризацию" немецкого общества - то, что более поздние комментаторы понимали как своего рода "децивилизационный рывок" (Schub по-немецки) или обратный ход. Элиас утверждал, что нацизм затронул глубокую и специфически немецкую ностальгию по satisfaktionsfähigkeit - аристократическому кодексу чести XVIII века, в котором оскорбление требовало удовлетворения на дуэли. Это широко распространенное мнение о том, что воспринимаемое оскорбление требует жестокого (пусть и ритуализированного) ответа, сделало поражение в Первой мировой войне и порабощение, подразумеваемое демилитаризацией, остро болезненными. Фрайкорпы, частные крайне правые военизированные формирования, появившиеся после поражения в 1918 г., стали олицетворением этой тенденции, которую нацисты затем расширили и расифицировали. В этих условиях сдерживание , прививавшееся веками, быстро распалось, продемонстрировав тревожную "уязвимость цивилизации".

Хотя с объяснениями, которые Элиас излагает в "Немцах", есть проблемы - если многовековой психологический габитус может быть свергнут так быстро, то насколько реальным он был изначально? - его теоретизирование, по крайней мере, признает необходимость попытаться объяснить катастрофу нацизма через механизмы, описанные в самом "Цивилизационном процессе". Ведь в этой работе предполагалось продемонстрировать всеобъемлющий процесс умиротворения, основанный на общем овладении психологическими влечениями и применимый как к отдельным людям, так и к обществам в целом. Катаклизмическая война и геноцид в самом сердце цивилизованной Европы поставили все это под сомнение. С другой стороны, Пинкер рассматривает процесс цивилизации так, как будто он должен был применяться только к уровню убийств, т.е. к тому виду насилия, который, как кажется, ретроспективно подтверждает эту теорию. Как и в других исследованиях истории убийств, использующих цивилизационный процесс Элиаса в качестве объяснения, в "Лучших ангелах" Пинкеру приходится отделять эти "убийства один на один", совершенные в пределах национального государства, от геноцидов (часто совершаемых национальным государством в отношении "других" и потому невидимых в статистике преступности), чтобы доказать предполагаемое снижение уровня насилия. На этом основании Пинкер полагает, что, возможно, Элиасу не стоило беспокоиться об аргументах, предложенных им в "Немцах", поскольку "в Германии в годы нацизма тенденция к снижению числа убийств, совершенных один на один, сохранялась". По этой логике цивилизационный процесс шел, как стрела времени, через политическое насилие 1930-х годов, через Вторую мировую войну, через Холокост. Его сбили с курса не груды трупов в Европе, а хиппи с их дурными манерами. Об этом говорят цифры.

То, что официальный уровень убийств в Германии снижался в то самое время, когда некоторые немецкие граждане и их пособники убивали миллионы людей в братских могилах или умерщвляли их газом, сначала в передвижных вагонах, а затем в специально построенных лагерях смерти, вряд ли утешает. Она также подчеркивает, насколько проблематично использовать цифры убийств в качестве некоего единственного мерила насилия в обществе. Но настаивание на таком различии полностью характерно для тенденции Пинкера свести катастрофическое, направляемое государством насилие первой половины двадцатого века к статистическому всплеску в остальной, не вызывающей оптимизма траектории. Вместо того чтобы впадать в отчаяние от самого факта его совершения, предлагает Пинкер, мы, , должны радоваться тому, что за несколько десятилетий, прошедших с 1945 года, не было другого геноцида сопоставимого масштаба.

Аналогичным образом, в контексте этого статистического взгляда, альтернатива, которую Пинкер предлагает Элиасу в отношении нацизма - что он и Холокост не являются примерами "децивилизации", а скорее демонстрируют, как "компартментализация морального чувства" в сочетании с высоким уровнем идеологии и принуждения может привести к войнам и геноцидам "даже в цивилизованных обществах" - свидетельствует о более широкой готовности подгонять объяснительные схемы под контуры своих данных. (Сюда относится и тезис "нет Гитлера - нет Холокоста", на который он ссылается в нескольких местах, как на неоспоримый.) Действительно, придав Холокосту численный контекст, Пинкер, похоже, в значительной степени не обеспокоен массивами научных работ, стремящихся, как это делал Элиас, понять и интерпретировать геноцид в рамках истории насилия и прогресса на Западе. Действительно, как отмечают критики как "Лучших ангелов", так и его более поздней книги "Просвещение сейчас", он решительно сопротивляется утверждениям, предполагающим связь между индустриальными убийствами Холокоста и "рациональными" заповедями современности, что приводит его к неправильной характеристике всех утопических идеологий (кроме демократии) как продуктов контрпросвещения. Для историков, обученных ценить нюансы, а не голословные утверждения, дело далеко не закрыто ни по тому, ни по другому пункту.

Заключение

Даже если допустить существование цивилизационного механизма, работающего на протяжении столетий, эта концепция является амбивалентной и содержит в себе "потенциал для высвобождения сил, которые она назвала бы "варварскими", в беспрецедентных масштабах". Действительно, жестокость двух мировых войн и диктатур ХХ века - один из парадоксов становления современного государства: расширение государства и его монополии на насилие (а-ля Вебер и Элиас) может быть ответственно за увеличение общественного порядка и безопасности для своих граждан, но то же время возможности государства по нанесению разрушений резко возросли, так что оно ответственно за некоторые из самых страшных преступлений ХХ века - геноцид, этнические чистки в массовых масштабах, голод, массовые убийства. Элиас находит этот разрушительный потенциал современного государства - одновременно средства умиротворения и "опасного инструмента" - вызывающим беспокойство. Пинкер выглядит гораздо менее озабоченным.

Однако очевидно, что Элиас оказал значительное влияние не только на Пинкера, но и на то, как ученые понимают связь между психическими процессами и социальными трансформациями, включая историю насилия на Западе. В этом смысле цивилизационный процесс оказался устойчивым, и ученые разных дисциплин до сих пор обращаются к элементам этой теории и предлагают способы переработки, пересмотра и усовершенствования его модели. Однако, как мы видели, существуют вопросы, связанные с применимостью этой модели к пониманию насилия, вопросы, которые Пинкеру следовало бы рассмотреть. Ряд историков утверждает, что не существует эмпирических доказательств того, что современная экономика, современное государство, современные нравы или современная наука оказали какое-либо долгосрочное влияние на предрасположенность человечества к насилию. Напротив, ученые утверждают, что масштабы коллективной жестокости резко возрастают с развитием современных социальных организаций, в то время как масштабы и характер межличностного насилия остаются практически неизменными. Аналогичным образом, существует аргумент, что по мере усиления влияния государства и сокращения одних форм насилия другие формы стали гораздо менее публичными и гораздо более частными. Иными словами, насилие эволюционирует и изменяется не только количественно, но и качественно. Однако невозможно с какой-либо степенью точности измерить те формы насилия, которые носят частный характер - в частности, домашнее насилие, жестокое обращение с детьми, сексуальные посягательства и изнасилования, - в основном потому, что о них либо не сообщается, либо сообщается в значительно меньшем объеме. Однако представляется, что при высокой централизации государства (что мы наблюдаем в тоталитарных государствах) или, наоборот, при отсутствии государства уровень насилия, как правило, высок.

Как мы оцениваем текущий момент? Современные европейцы, как и прежде, способны к межличностному насилию, а в определенных обстоятельствах, как мы видим на примере многочисленных войн и гражданских войн последнего столетия, могут быть столь же кровожадными, как и их предшественники. Распространение грамотности, утонченных манер и вовлеченности в национальные и международные экономические рынки не сильно повлияло на уровень насилия за последние 200 лет, несмотря на утверждения Пинкера об обратном. По мнению Пинкера, есть два варианта: либо мир - это "кошмар преступности, терроризма, геноцида и войны", либо он "по меркам истории... благословлен беспрецедентным уровнем мирного сосуществования". Действительно, если судить по "меркам истории", многие из нас на привилегированном Западе живут совсем не так, как наши коллеги XVI-XVII веков. Но, безусловно, стоит задуматься над тем, какое значение мы придаем этим изменениям. Как мы уже отмечали, Пинкер и Элиас существенно расходятся в этом вопросе. Для Элиаса процесс цивилизации является условным и обратимым. Пинкер же использует концепцию цивилизационного процесса Элиаса в том смысле, для которого она никогда не предназначалась, - для объяснения предполагаемого долгосрочного снижения уровня насилия и прогнозирования его в будущем. Если это и не является откровенным искажением Элиаса, то и не представляет собой особо продуманного или сложного использования его теории. Независимо от того, считает ли кто-то, что цивилизационный процесс, по словам Герда Шверхоффа, является "последним теоретическим динозавром" такого рода, или же это "единственная теоретическая схема", способная объяснить насилие, вероятно, пришло время рассматривать Элиаса как "важную социальную и культурную фигуру 1930-1940-х годов, но не как руководство для современных исторических исследований".

Часть 2. Периоды

Глава 7. Стивен Пинкер о «доисторической анарахии». Биоархеологическая критика

Линда Фибигер

Книга Стивена Пинкера "Лучшие ангелы нашей природы" - не первая работа, в которой биоархеологические данные (т.е. данные, полученные в результате научного анализа скелетных останков человека) положены в основу аргументации в пользу высокого уровня насилия в прошлом. Именно так поступил Лоренс Кили в своей работе "Война до цивилизации", использовав скелетные и этнографические исследования при пересмотре доисторического нарратива о насилии, чтобы отвергнуть образ умиротворенного прошлого. Пинкер просто повторно использовал большинство скелетных исследований, представленных в работе Кили. После публикации в 2011 году диссертация Пинкера подверглась серьезной критике на основании статистических выводов, в которых в отдельных археологических и этнографических исследованиях используется процент погибших на войне, достигающий 60%. Совсем недавно ученые продемонстрировали, что подход Кили и Пинкера, основанный на процентном соотношении, когда рассматривается просто число участников насильственного конфликта и доля погибших в результате насильственных действий, не является достаточно надежным показателем для сравнения во времени. Они полагают, что в подразделениях с большим количеством населения (в основном в государствах) "на одного комбатанта приходится больше жертв, чем в этнографически наблюдаемых малых обществах или в исторических государствах", что означает, что современные государства не менее жестоки, чем их археологические предшественники.

Цифры и проценты лежат в основе аргументации Пинкера, а метод их расчета и отсутствие контекстуализации составляют основу критики в его адрес. Вопрос о цифрах и частотных расчетах будет вновь поднят в контексте биоархеологического анализа в следующем тексте, но сначала будет рассмотрена терминология, а затем критическое исследование процесса получения, анализа и интерпретации биоархеологических данных. Именно они лежат в основе многих аргументов Пинкера в пользу доисторического насилия. Его поверхностное отношение и понимание ключевых идей и концепций ослабляет воздействие его тезиса о том, что мы просто эволюционировали от жестокого (доисторического) прошлого к значительно более мирному настоящему. Не принимая во внимание потенциал биоархеологии (и, собственно, истории) для изучения эмпирических и контекстуальных характеристик насильственных событий, он сводит доисторическое прошлое и тех, кто его населял, к простому статистическому реквизиту для своего более широкого повествования, вместо того чтобы рассматривать скелетные останки людей, о которых он говорит как о наиболее прямых и ярких свидетельствах прошлого образа жизни.

Чтение доисторической летописи

Что такое предыстория?

Предыстория обозначает период, предшествующий появлению письменных источников. Однако отсутствие современных текстов не означает, что доистория безмолвна. Археология доисторического периода богата и разнообразна, как и составляющие ее материалы. Это минеральные и органические вещества, переносные (орудия труда, украшения) и монументальные (храмы), светские (полевые системы) и сакральные (курганы), постоянные (мегалиты) и временные (сезонные стоянки), причем границы между этими категориями и сферами довольно подвижны, а гибридизация обычна. Именно это разнообразие делает археологию и предысторию, особенно на мультирегиональном или глобальном уровне, важной дисциплиной. Она использует долгосрочную перспективу при рассмотрении важных и зачастую вечных вопросов, таких как экспансия и расселение человека, изменение среды обитания и адаптация, конфликты и сотрудничество. При включении глубокой предыстории, то есть периода развития гоминид в современных людей, речь идет об истории, насчитывающей около 2 млн. лет, хотя археологические (созданные человеком) останки стали более широко проявляться после окончания последнего ледникового периода около 12 тыс. лет назад.

Археология как дисциплина развивалась на основе антикварного, основанного на артефактах подхода, который не оставлял места для теории и интерпретации. За ним последовала процессуальная или новая археология, которая переопределила археологию как науку, нацеленную на понимание сложной культурной и экологической динамики, обусловливающей изменения и адаптацию, а также постпроцессуальные подходы. Новая археология подвергла критике доминирование естественнонаучных данных и расширила сферу интерпретации, включив в нее, в частности, вопросы гендера, материальности и идентичности. 8 Современная археология - это междисциплинарный предмет с растущей специализацией; в частности, анализ древней ДНК вернул естественные науки на самый передний край археологии и предыстории.

Доисторическая летопись отнюдь не является беспристрастной. Свидетельства не одинаково распределены в пространстве и времени, и, как и социальные антропологи, археологи доисторического периода и более позднего времени боролись с мыслью о том, что "объективного знания не существует" и что "археологические интерпретации подвержены влиянию общества, культуры и собственных интересов". При изучении доистории избежать этого становится еще труднее, просто потому, что она связана с народами, местами и событиями, более далекими от нашего собственного опыта - к этому вопросу мы еще вернемся в связи с рассмотрением этого периода Пинкером. В то же время доисторическая археология постоянно развивается как в плане методов, так и в плане характера и объема имеющихся данных, что позволяет преодолеть некоторые из этих проблем. Ее долгосрочный и всеохватывающий подход, особенно в отношении биоархеологических/скелетных данных, не претендует на полноту, но с гораздо большей вероятностью может дать нам информацию о широких слоях общества, включая представителей обоих полов, всех возрастов и различных социально-экономических групп, чем многие исторические письменные источники.

Разговор о предыстории и биоархеологии

Доисторическая археология и биоархеология сочетают в себе различные социальные и естественнонаучные подходы, которые опираются на четкие, однозначные формулировки при попытке идентифицировать, классифицировать, анализировать и интерпретировать то, что во многих случаях является фрагментарными, неполными и сложными записями, воссоздающими прошлую человеческую деятельность. Это не означает, что археология и ее терминология универсальны. В качестве примера можно привести региональные хронологии и системы периодизации, которые опираются на более широко принятые конвенции, этические и профессиональные рамки и операционные процедуры (например, Вермильонское соглашение по человеческим останкам). В археологическом смысле предыстория охватывает огромный период в десятки тысяч лет. Традиционная периодизация выделяет явные изменения в аспектах материальной культуры (каменный век, бронзовый век, железный век), а также изменения в способах добывания средств к существованию (например, введение земледелия), характере расселения (постоянные, а не сезонные поселения), организации общества и управления (например, урбанизация).

Пинкер, напротив, представляет "доисторию" как универсальный термин, объединяющее или глобальное выражение, используемое для обозначения негосударственных обществ и "анархии обществ охоты, собирательства и садоводства, в которых наш вид провел большую часть своей эволюционной истории, до первых сельскохозяйственных цивилизаций с городами и правительствами, начиная примерно пять тысяч лет назад". Его основное внимание сосредоточено на обществах охотников-собирателей/садоводов и далее, но это означает разные вещи для разных регионов в разное время. Например, в Европе письменная история начинается с Древней Греции на юго-востоке, а в более северных регионах викинги все еще были частью доисторического железного века в Средние века. Переход к сельскому хозяйству, как еще один пример, конечно, не был равен всеобщему появлению городов и правительств, как утверждает Пинкер, подчеркивая, что закономерности, а также исключения являются ведущей чертой (до)исторического дискурса. Это бросает довольно слабый свет на грамотность и понимание Пинкером того периода человеческой истории, который является краеугольным камнем его аргументации в пользу снижения уровня насилия.

Возьмем, к примеру, таблицу, иллюстрирующую процентное соотношение смертей в военных действиях в негосударственных и государственных обществах, которую Пинкер приводит (на с. 49) для того, чтобы продемонстрировать, насколько жестокими были доисторические общества и общества охотников-собирателей по сравнению с государственными обществами. В таблице перечислены 22 места, где в доисторические времена происходили военные действия. В целом они представляют собой довольно противоречивую выборку. Одним из таких объектов является Ведбек, небольшое датское кладбище, где из двадцати одного человека только у двух были обнаружены скелетные изменения, свидетельствующие о насилии. В процентном отношении это означает, что доля насильственных смертей составляет 9,5% (хотя в таблице Пинкера она почему-то равна 12 или 13%). Люди были захоронены на этом участке в пятом тысячелетии до н.э., что для данного региона означает их принадлежность к мезолитическому (т.е. с преобладанием охотников-собирателей) горизонту Эртебёлле (названному по его типовой стоянке в Ютландии), представляющему сложные группы охотников-собирателей-рыболовов с поселениями (некоторые из которых, вероятно, были заняты круглогодично).

Одиночный объект из Дании не является репрезентативным для негосударственного доисторического горизонта в североевропейском контексте, и, конечно, весьма проблематично сравнивать или даже группировать его с географически и временно удаленными объектами из Индии, Африки и Северной Америки, которые присоединяются к Ведбеку в таблице Пинкера. Все эти объекты были выбраны, как можно предположить, только потому, что их результаты были опубликованы на английском языке. Действительно, все упоминания о негосударственных объектах можно почерпнуть из двух работ - уже упоминавшегося Кили и Азар Гата, которые представляют собой англоязычные сводки; первичные данные полностью отсутствуют.

Что касается изменчивости доисторической летописи, то совершенно иная картина для мезолита открывается, когда мы пересекаем Северное море и попадаем в Британию. В Британии до сих пор не было раскопано ни одного мезолитического кладбища; человеческие останки обычно находят в разобранном виде и в различных, в основном не фунеральных контекстах, так что полная скелетная летопись за весь период (ок. 4000-2300 гг. до н.э.) состоит из меньшего числа скелетных останков, чем на единственной стоянке Ведбэк. Скелетные останки являются наиболее прямым свидетельством насилия в доисторический период, особенно в те времена и в тех местах, где, возможно, не существовало специализированного оружия или отсутствовала фортификационная архитектура. Конечно, мы можем анализировать их только там, где мы их находим, но было бы трудно сделать широкое заявление о межрегиональных или континентальных тенденциях насильственного взаимодействия в доисторический период на основании останков двадцати одного человека, найденных на небольшом кладбище. В качестве примера можно привести биоархеологическое исследование насилия в неолитической Европе, проведенное этим автором, в ходе которого было проанализировано более 1000 человек из более чем 150 стоянок за период более 3 тыс. лет. Даже в таком масштабе эти данные отражают лишь распространенность и значимость насилия в конкретном регионе, охваченном исследованием, где наблюдался эндемический уровень насильственного взаимодействия, включавший как смертельные, так и несмертельные случаи. Это противоречит смелым заявлениям Пинкера о целых континентах, основанным на весьма ограниченных данных, которые фокусируются исключительно на смертельных случаях как показателе насилия. О том, как такой подход Пинкера неверно трактует влияние и значение насилия, будет сказано далее в этой главе.

Определение насилия и войны

Подобные цифры поднимают и другие интересные вопросы, например, что такое насилие, как его определить, распознать и измерить? Термин "насилие" в его первичном, словарном значении - это "применение физической силы с целью нанесения телесных повреждений или ущерба людям или имуществу". Это соответствует многим современным антропологическим определениям насилия. Существуют, конечно, и другие формы насилия, которые подразумевают "эмоциональный, психологический, сексуальный или материальный ущерб", а не телесные повреждения. Физическая травма часто может привести к эмоциональному и психологическому ущербу, и существуют различные культурные нормы в отношении того, что на самом деле представляет собой насилие, включая эмоциональное и психологическое плохое обращение или структурное насилие. В данном контексте измерение насилия Пинкером только в терминах смертельных случаев, то есть смертей в результате видимых насильственных травм, является довольно ограниченным.

Хотя скелетный маркер травмы, нанесенной определенным оружием и с определенной силой, может быть одинаковым как в доисторические времена, так и в наши дни, его значение как "насильственного" не может считаться универсальным и, скорее всего, в доисторическом прошлом интерпретировалось и определялось иначе, чем в наши дни. При этом не оспаривается влияние боли, страданий и потенциальных долгосрочных последствий нанесения травм (другим) человеком (людьми), но ставится вопрос о том, как определялся бы этот конкретный тип взаимодействия в конкретном контексте. Как мы определяем насилие, особенно когда смотрим на предысторию через призму нашего современного наблюдателя?

В подзаголовке книги Пинкера говорится об истории насилия, но именно война занимает важное место в его повествовании и универсально применяется к разнообразных контекстов и наборов данных, начиная от данных о скелетных травмах, связанных с насилием, в доисторических захоронениях и заканчивая статистикой смертности во время мировых войн. Он поднимает вопросы о концепции войны, о том, что на самом деле представляет собой истинное свидетельство ее наличия и как оно может меняться в зависимости от контекста и периода. Это недостаточно разработанный, но важный аспект в аргументации Пинкера.

Имеющиеся определения войны вытекают из антропологических, археологических, исторических и военных исследований и делают акцент на социальных, тактических и физических аспектах, различной степени специфичности и сложности, а также различных масштабах конфликта. Физическая сила и доминирование являются повторяющимися чертами в существующих характеристиках войны, как и ее связь с группами или определенными подразделениями. Дополнительными идентифицирующими чертами, которые часто рассматриваются, являются летальность, территориальность и продолжительность. В других случаях война определяется исключительно как государственная деятельность. Все эти признаки являются обоснованными и важными соображениями, но они разнообразны и не всегда присутствуют в выборке данных Пинкера.

Масштабы междоусобиц и набегов, обычных проявлений конфликтов в доиндустриальных, дограмотных малых обществах, подобных тем, что существовали в ранние доисторические периоды, вполне могут характеризоваться "организованной борьбой", предполагающей планирование, руководство и ожидаемый набор долгосрочных результатов. Это также может означать применение "организованной силы между независимыми группами" и, следовательно, определяться как война в соответствии с некоторыми современными антропологическими определениями. Это не означает, что всегда можно отличить его присутствие и последствия, по крайней мере археологически, от разовых насильственных событий и других форм межличностного насилия, таких как драки один на один, наказания, пытки и домашнее насилие. Масштаб и интенсивность конфликта не всегда могут быть точно отражены в археологической летописи, а война как масштабный, организованный, долгосрочный групповой конфликт потребует критического уровня человеческих жертв или материальных разрушений, чтобы быть заметной археологически и/или биоархеологически.

В условиях столь различных представлений о базовых понятиях и реальной практике ведения войны основной функцией Пинкера, применяющего этот термин универсально во времени и пространстве, является его поверхностная простота, знакомость и доступность для широкой публики в работе, которая находится по ту сторону разделения на популярную и академическую. Warfare также предполагает ощущение масштаба, которое - с учетом дискуссий о Ведбеке и о статистической достоверности некоторых данных в работе Пинкера - может ввести в заблуждение. Кроме того, оно, пусть и непреднамеренно, драматизирует, возможно даже сенсационно, тему так, как не может в той же степени термин "насилие".

Почему мы боремся?

Нет сомнений в том, что скелетные свидетельства межличностного насилия уходят корнями в глубокое прошлое человека, на что указывают следы потенциальной неслучайной и преимущественно черепной травмы, обнаруженные в ряде скелетов гоминид и раннего современного человека. На протяжении всей истории Homo sapiens "ни одна форма социальной организации, способ производства или экологическая обстановка, похоже, не оставались надолго свободными от межличностного насилия" - утверждение, которое в целом согласуется с работой Пинкера.

Потенциальные причины и объяснения агрессивного поведения, физического насилия и военных действий занимают центральное место в антропологических дискуссиях о конфликтах и могут быть в целом разделены на три основные объяснительные модели: биологическую, культурную и материалистическую. К сожалению, дискуссии по этим моделям не всегда удается решить такие проблемы, как различение причины и следствия, краткосрочной индивидуальной и коллективной мотивации насилия от долгосрочной "дифференциальной выживаемости" конкретного курса насильственных или ненасильственных действий. Это ставит под сомнение некоторые обобщающие, почти монокаузальные утверждения Пинкера о происхождении, функциях и распространенности межличностного насилия и войн. Множественные уровни причинности и различные контекстные и культурно-специфические факторы могут сделать причинно-следственные связи неубедительными и отвлечь внимание от сложного взаимодействия биологических, культурных и экологических факторов. Эта проблема не получила у Пинкера того критического осмысления, которого она заслуживает.

Биологические перспективы насилия

Хотя "гипотеза обезьяны-убийцы" Раймонда Дарта и Роберта Ардри, возникшая в 1940-1950-х годах и представляющая агрессию и насилие как движущую силу эволюции человека, давно дискредитирована, представление о неких биологических корнях агрессии и насилия сохраняется, получив более позднюю поддержку в результате анализа ДНК. Агрессия является естественной частью поведения животных, и биологические объяснения агрессии подчеркивают ее потенциальные эволюционные преимущества, связанные с максимизацией репродуктивного успеха за счет устранения конкурентов, что придает ей функциональную роль, вытекающую из некоторых дочеловеческих тенденций. Многие виды в основном не способны убивать представителей своего вида из-за так называемой "иммунной системы насилия" в среднем мозге. Драки и убийства между людьми, таким образом, требуют сильной мотивации, а также обусловливания и тренировки. Биологическая модель предполагает, что естественный отбор благоприятствует склонности к нападению и потенциальному убийству, если получаемые выгоды достаточно высоки, прежде всего в системе межгрупповых отношений. Это основано на наблюдениях за социальными животными, в первую очередь приматами, причем у некоторых видов приматов обнаружены скелетные свидетельства межличностного насилия, очень схожего с тем, что было зафиксировано в доисторических человеческих популяциях.

Однако вариативность насилия, агрессии и мирного взаимодействия на протяжении всей истории человечества убедительно свидетельствует о том, что в "потенциале человека к миру и насилию" важную роль играют не только эволюционные или генетические факторы. Это побудило Организацию Объединенных Наций выпустить в 1986 году "Севильское заявление", в котором осуждается мнение о том, что человек жесток по своей природе. Люди делают то, что они делают в определенное время и в определенном контексте, что требует очень индивидуальных, контекстуальных соображений в отношении конфликтов и насилия. Эти соображения индивидуальности отсутствуют во всем повествовании Пинкера, которое в значительной степени представлено через призму психологической эволюции.

Культурные взгляды на насилие

В основе культурных объяснений насилия лежит его определение не только как физического акта, но и как социального действия, средства коммуникации, взаимодействия и усвоенной культурной модели поведения. При таком подходе культурный контекст является главным фактором, определяющим природу насилия и конфликта. Он признает человеческий потенциал к насилию, но рассматривает его как в конечном счете сформированный и сдерживаемый правилами и поведением в обществе.

Не вызывает сомнений, что на развитие личности огромное влияние оказывают социальное обучение и навыки, приобретенные в раннем возрасте, которые закладывают основу для формирования моделей поведения и реакций, как насильственных, так и ненасильственных, во взрослой жизни. Утверждение Фрая о том, что "мир начинается в детской", безусловно, имеет под собой основания, однако индивидуальный стиль воспитания является лишь одним из факторов, влияющих на возможность насилия. Общественная среда и поощрение, а также терпимость или недопущение насилия являются влиятельными общественными и, следовательно, культурными факторами. Человеческая общность и групповая идентификация в сочетании с этнографически подтвержденным влиянием выученного недоверия или страха перед незнакомцами и чужаками в группе могут также способствовать формированию дуалистического мировоззрения, отношения "мы" и "они", конечной кульминацией которого является межгрупповое насилие. Помимо специфической ситуационной динамики, культурно обусловленные структурные условия, такие как политические или социальные системы без централизованной власти, также могут способствовать эскалации конфликта в насильственное взаимодействие в отсутствие лиц или групп, ответственных за переговоры по ненасильственному разрешению. С другой стороны, централизованная власть может, конечно, мобилизовать большое количество комбатантов для гораздо более масштабных конфликтов. Это подчеркивает социально-политическую сложность как фактор, способствующий развитию и масштабам насильственного взаимодействия, что явно поддерживает Пинкер, который, к сожалению, не учитывает, что это может работать в обе стороны, когда речь идет о развитии и масштабах конфликта (т.е. более сложный не означает менее жестокий).

Материальные взгляды на насилие

Материальные интересы и конкуренция за ресурсы в сочетании с экологическими и природоохранными факторами являются одними из наиболее часто упоминаемых и этнографически документированных объяснений насильственных конфликтов в малых обществах. Урожай, скот, земля, вода, доступ к сетям обмена и торговле - все это представляет собой желанные или необходимые, потенциально ограниченные, часто локально ориентированные природные и социальные ресурсы, за которые стоит бороться. К этому списку можно добавить конкуренцию за человеческие ресурсы, например, женщин или рабов. Многие социальные цели, такие как статус, престиж или месть, часто подчеркиваются материальными целями, которые компенсируют потенциальные издержки насильственного взаимодействия. Все вышеперечисленное могло быть важным компонентом в доисторических группах, о которых говорит Пинкер, и именно в этих широкомасштабных материальных интересах и в вопросе выгоды, как материальной, так и личной, мы можем найти объяснение большей части скелетных свидетельств межличностного насилия, зафиксированных в этот период.

Два основных фактора, которые могут нарушить баланс природных экономических ресурсов, - это флуктуации окружающей среды и экологии и/или демографическое давление, оба из которых могут изменить баланс ресурсов и инициировать усиление конкуренции и конфликтов. Все эти вопросы неоднократно освещались в доисторических исследованиях, но в изложении Пинкера они практически не упоминаются, что, как можно предположить, связано с его ранее выявленной неграмотностью в вопросах чтения и понимания доисторической летописи. Некоторые исследователи представляют войну как механизм коррекции потенциальных экологических дисбалансов и давления на местные и региональные природные ресурсы путем контроля численности населения на определенной территории. Рост численности населения ограничивается и восстанавливается за счет потерь, и/или в ходе конфликта население рассеивается по более обширной территории. Несмотря на то, что давление на ресурсы играет документально подтвержденную роль, применение насилия не всегда можно определить как сознательно применяемый метод контроля численности населения, но в отдельных случаях оно может быть непредусмотренным побочным продуктом насильственного взаимодействия и конфликта.

Сложность насилия

Рассмотренные выше биологические, культурные и материалистические объяснения насильственного взаимодействия показали, что трудно выделить какой-либо один фактор в качестве окончательного происхождения насильственного события в конкретном контексте или найти универсальное объяснение того, почему и как часто люди воюют. Объяснение насилия не должно сводиться к решению вопроса о природе или воспитании, поскольку "человек по своей природе не является ни мирным, ни воинственным, и одни условия приводят к войне, другие - нет". Скорее, насилие как изменчивая форма человеческого поведения формируется под влиянием сложного взаимодействия биологических факторов, условий окружающей среды и социального опыта, которые могут стирать грань между причиной и следствием. Социальные, экономические, демографические и психологические потребности могут влиять на конечные общественные цели и более близкую индивидуальную мотивацию применения физической силы, как со смертельным исходом, так и без него. Чем дальше мы уходим в прошлое, тем сложнее распутать эту сложную сеть. Основная мысль здесь заключается в том, чтобы помнить, что модели, объясняющие насильственное взаимодействие в одном обществе или группе населения, не могут быть легко применены к другому, и что многие потребности или цели, предлагаемые в качестве объяснения насилия, могут иметь довольно краткосрочный характер. Это важный момент, связанный с утверждением Пинкера об универсальности обсуждения насилия, независимо от периода и контекста. Даже если в прошлом насильственные действия приводили или не приводили к определенным последствиям, индивидуальная мотивация и потенциальная краткосрочная выгода могут играть относительно большую роль в обществах, где нет формализованной центральной власти, способной отменить подобные соображения в пользу действий, основанных на долгосрочной памяти и опыте.

Биоархеологическая летопись

Вопросы методологии и этически обоснованной терминологии, обсуждавшиеся до сих пор, лежат и в основе анализа скелетов человека. Ряд предостережений и ограничений, связанных с использованием скелетных данных, непосредственно влияет на достоверность и пригодность собранных Пинкером наборов данных. Некоторые из этих аспектов, в том числе недостаточная репрезентативность выборки, были затронуты в недавней критике Пинкера Фергюсоном, но заслуживают более подробного рассмотрения.

Отсутствующий неолит

Биоархеологи доисторического периода знали о возможности насилия в этот период задолго до освещения этой темы Кили, и не в последнюю очередь благодаря публикации Йоахима Валя и Х.Г. Кёнига в 1987 г. о неолитическом массовом захоронении из Тальхайма (Германия) (не упомянутом Пинкером). Скелетные останки с этого места, относящиеся к поздней фазе самого раннего неолита в регионе (ок. 5000 г. до н.э.), документируют насильственное убийство тридцати четырех человек, включая мужчин, женщин и детей, которые затем были похоронены в яме без видимой осторожности и внимания. В целом, современный набор скелетных данных по неолиту в Западной и Северной Европе, в частности, а также в других регионах Европы, действительно представляет собой более полный, более понятный и, следовательно, более полезный набор данных, чем мезолитические (ок. 13 000-4 000 гг. до н.э.) коллекции, на которых сосредоточил внимание Пинкер.

Хронологически неолит занимает период между очевидной для Пинкера "анархией" охотников-собирателей (палеолит и мезолит) и, по его мнению, "первыми земледельческими цивилизациями с городами и правительствами" (в основном возникшими в бронзовом и железном веках). По мнению Пинкера, эта самая ранняя фаза постоянно живущих земледельцев должна ознаменовать собой начало упадка насильственных конфликтов. Однако из биоархеологических исследований известно, что в тех немногих регионах, где имеются хорошие скелетные останки как мезолита, так и неолита, частота скелетных травм, связанных с насилием, практически не меняется и не представляет собой пик, на который намекает Пинкер. Отсутствие неолита в наборе скелетных данных Пинкера, хотя этот период знаменует собой одно из самых глубоких изменений образа жизни и культуры в истории человечества, вызывает недоумение и тревогу, особенно с учетом наличия готовых данных. Это можно объяснить незнанием этого источника данных, что представляется маловероятным. Возможно, это упущение связано с проблемой представления столь разнообразного и обширного массива неолитических данных, которая будет более подробно рассмотрена в следующем тексте, а также с нежеланием работать с первичными данными и опорой на англоязычные публикации.

Дифференциальная диагностика травм, связанных с насилием, и сопоставленные массивы данных

Биоархеологи диагностируют патологии, в том числе скелетные свидетельства травмы, изучая характер изменений в скелете, обсуждая возможные причины наблюдаемых изменений и принимая решение о наиболее вероятной причине наблюдаемой картины с учетом более широкого контекста останков (например, хронологического и биологического возраста и археологического контекста). В подозрительных случаях, когда орудие насилия все еще присутствует, как в случае с вбитыми снарядами, этот процесс может быть очевидным. Во всех остальных случаях вероятность того, что наблюдаемая травма будет диагностирована как умышленная, а не случайная, связана с наблюдениями за локализацией травмы (например, голова, представляющая собой небольшой участок всего тела, как правило, является основной мишенью для насильственных действий), а также с морфологией травмы (кость ломается определенным образом в зависимости от типа воздействия, например, при ударе тупым предметом). В процессе анализа учитываются клинические, судебно-медицинские и экспериментальные данные, а также культурный контекст скелета. Однако не всегда можно со стопроцентной уверенностью утверждать, что травма связана с насилием; чем больше контекстуальных и аналитических деталей представлено, тем надежнее диагноз.

Сводные данные по скелетной травме должны рассматриваться как ограниченный ресурс, поскольку в них представлены совершенно разные даты публикаций, отражающие различные методы исследования и зачастую разнообразные исследовательские вопросы. Свидетельства насильственной травмы могли быть случайной находкой, а не основным объектом исследования, и, возможно, выявлялись и диагностировались по разным критериям. Методы биоархеологического анализа постоянно меняются, и, в частности, анализ насильственной травмы за последние несколько десятилетий претерпел стремительное развитие. Во многом это возвращается к вопросу о связности набора данных и критериях их отбора, которые в случае Пинкера отражают четкую ориентацию на англоязычные публикации и их предварительную доступность. В последнее время все больше работ, посвященных травмам, связанным с насилием в неолите, помимо новых данных о недавно открытых стоянках, включают повторный анализ существующих коллекций в соответствии с современными аналитическими протоколами. Это позволило получить более надежный и более удобный для использования и сравнения набор данных, который продолжает расти, пересматривать ранее проанализированные коллекции и пересматривать диагноз случаев как наличия, так и отсутствия травм, связанных с насилием, которые в значительной степени игнорировались Пинкером. Список доисторических археологических объектов Пинкера, таким образом, может быть легко дополнен примерами, не имеющими никаких признаков насильственных травм. Неравный географический охват и размер выборки влияют на биоархеологическую работу так же, как это происходит в рассказе самого Пинкера о распространенности насилия. Неравномерное распределение насилия является характерной чертой прошлого и настоящего, причем гражданские войны представляют собой особый элемент, сбивающий с толку при оценке насилия в последнем, что недостаточно учитывается Пинкером в его диахроническом сравнении. Зачастую большое количество людей убивают жестоким и эффективным способом, хоронят и перезахоранивают в многочисленных и труднодоступных местах. Травмы, страх и чувство вины выживших, а также политические интересы часто делают проблематичным получение информации об останках и их обнаружение, а также оценку общего числа жертв; политические интересы могут даже не позволить преступлениям стать достоянием общественности и попасть в какую-либо статистику.

Еще одним важным моментом является смешение данных, полученных из мест, связанных с событиями, например, в результате единовременных насильственных конфликтов или резни, таких как Кроу Крик, местонахождение коренных американцев до европейского контакта, датируемое 1325 г. н.э., которое представляет собой масштабное насильственное событие, которое может быть или не быть типичным для данного региона и периода, и данных из обычных захоронений или кладбищ, таких как более ранний пример мезолитического Ведбека, которые могут быть более показательными для повседневного уровня насилия в обществе. Это отдельные наборы данных о насильственном взаимодействии, которые отражают довольно разные аспекты человеческого поведения и общества, например, крупномасштабное массовое убийство или насильственная смерть внутри общины, которая могла произойти по нескольким сценариям, включающим, например, драки один на один, набеги и убийства из мести. Эти разные данные могут также давать совершенно разные картины травматизма и смертности, которые могут быть тесно связаны с возрастом или полом и включать или исключать целые слои общества. Это возвращает аргумент к критике цифр Пинкера. Проблема здесь не только в числовых значениях, но и в отсутствии информации о том, какие слои общества эти цифры реально отражают.

Экспериментальные качества насилия и биоархеология

Несмотря на утверждения об обратном, Пинкер, рассказывая о доисторическом насилии, упускает из виду один из важнейших аспектов этой дискуссии - значение эмпирических и контекстуальных качеств любого насильственного события. На протяжении всей книги Пинкер говорит о впечатлении от жизни в эпоху насилия в сравнении с реальной степенью присутствия и переживания насилия, но он не рассматривает этот вопрос критически для своей собственной работы по доистории. Как люди воспринимали жизнь в далеком прошлом, что было их повседневным присутствием? Мы не знаем, считали ли мезолитические охотники-собиратели-рыболовы из Ведбека свою жизнь особенно жестокой, и, учитывая все еще ограниченный набор данных по скелетам мезолитических людей, мы не можем с уверенностью сказать, насколько Ведбек репрезентативен для мезолита в Европе в целом. Но самое главное, что сравнение различных типов и масштабов насилия, происходивших в хронологически и социокультурно различных контекстах, является более сложной и трудной задачей, чем предполагает Пинкер. Является ли непосредственность борьбы малых групп и их немедленная выгода более жестокой или хладнокровной, чем механизированные войны XXI века? Каковы важные вопросы и по каким стандартам мы судим о том или ином обществе как о более жестоком?

Очевидно, что смертность как основной показатель масштабов насилия является довольно тупым и несколько несовершенным инструментом для истинного понимания прошлого насилия, сводящимся к тому, что можно универсально измерить с помощью простого числа или процента (хотя следует отметить трудности, присущие такому подходу, о чем говорилось во введении). Насильственная смерть, безусловно, отражает важный аспект конфликта, но истинные масштабы, жестокость и последствия насилия невозможно понять без учета его последствий, например, неоднократности. Рецидивисты, т.е. те, кто неоднократно получал травмы, могут показать устойчивое и разовое воздействие насилия и конфликта, а также выявить гендерные и возрастные различия в повторяющихся насильственных взаимодействиях. Изучение аспектов ухода и лечения, оказанного пострадавшим, может дать представление об общественной поддержке и социальных отношениях, а также сбалансировать картину, позволяющую рассматривать насилие как процесс, а не как событие. В последнее время биоархеологи рассматривают этот вопрос на основе более целостного подхода, который использует диагностические критерии характера и последствий травмы, полученные на основе клинических данных, и одновременно учитывает потенциальные потребности в уходе, возникающие в процессе заживления или в результате более длительных нарушений. В недавнем исследовании из Швеции рассматривались когнитивные и функциональные последствия травматического повреждения головы, которые могли потребовать как краткосрочного физического, так и долгосрочного социального ухода. Авторы пришли к выводу, что "человек был частью социально устойчивого общества, в котором забота о человеке является необходимостью для того, чтобы общество не деградировало".

Подобные исследования также помогают нам уйти от "отчуждения", которое мы можем непреднамеренно применять при рассмотрении далекого человеческого прошлого, и сделать индивидуальный и коллективный опыт насилия более соотносимым. Они также не позволяют нам попасть в ловушку сведения насилия к одному моменту времени, проявляющемуся в изнурительной или смертельной травме (счетчик смертности Пинкера), и признают его как процесс, имеющий значительные последствия для индивида и его/ее социальной сети.

Заключение

Можно утверждать, что многие из приведенных ранее соображений и критических замечаний относятся к незначительным семантическим моментам, которые не должны умалять всеобъемлющего тезиса Пинкера, но между статистическими и междисциплинарными недостатками и его поверхностной междисциплинарностью они складываются в значимое целое, которое не следует игнорировать. Это имеет отношение не только к предыстории, но и к историческому периоду. Показательно, что тезис Пинкера, несмотря на его известность как в популярной, так и в академической среде, не занимает заметного места в археологическом или биоархеологическом/физико-антропологическом дискурсе о природе насилия, а скорее является сноской на его непонимание сложности (био)археологической летописи и идентификации прошлых образов жизни.

Особо пристальный взгляд археологии на прошлое всегда был междисциплинарным по своей сути, включая естественные и гуманитарные науки. Для биоархеологии это, в частности, анатомия, палеопатология, судебная антропология, биомолекулярная химия, история медицины, социальная антропология и др. Масштабное исследование Пинкера, напротив, представляет собой взгляд с высоты птичьего полета, упускающий многие детали. Всем, кто заимствует, присваивает и, в конечном счете, "колонизирует" смежные дисциплины или далекое прошлое, следует избегать постколониального подхода. Как и попытка понять смысл и мотивы прошлых действий человека, истинная междисциплинарность может оказаться чужой страной, если ориентироваться в ней без поддержки и руководства со стороны тех, кто прочно укоренился в тех дисциплинах, по которым мы пытаемся ориентироваться. Черно-белые нарративы - в данном случае анархическое, доисторическое прошлое, неуклонно движущееся к более мирному, цивилизованному настоящему, - удобный подход, позволяющий избежать отклонений, вариаций и разнообразия, и создающий иллюзию простоты. Насилие и конфликты - это совсем другое.

Глава 8. Средневековье по Стивену Пинкеру. Насилие и средневековая Англия

Сара М. Батлер

В книге "Лучшие ангелы нашей природы" Стивен Пинкер предлагает свое видение Средневековья, которое является одновременно мрачным и страшным. Он пишет, что "средневековое христианство было культурой жестокости", в которой "жестокость" была "вплетена в ткань повседневного существования". На рисунке из Das Mittelalterliche Hausbuch ("Средневековой домашней книги"), который Пинкер описывает как сцену из повседневной жизни, военачальники терроризируют низшие классы: "Крестьянина закалывает солдат; над ним другой крестьянин держится за хвост рубахи, а женщина, подняв руки вверх, кричит. Справа внизу в часовне зарезают крестьянина и грабят его имущество, а рядом другой крестьянин в кандалах бьет дубинкой рыцаря. Насилие проникало во все сферы жизни: религия ("кровавые распятия, угрозы вечного проклятия и нелепые изображения изуродованных святых"), путешествия ("разбойники превратили путешествия в угрозу жизни и здоровью, а выкуп пленников стал большим бизнесом"), быт ("даже мелкие люди - шляпники, портные, пастухи - быстро доставали ножи") и развлечения (бросали кошек в мешки или забивали свиней до смерти). Правительство вело себя не лучше своих подданных. Средневековые европейцы страдали от "веков институционализированного садизма", когда пытки практиковались как жестокое искусство, а "казни были оргиями садизма".

Разумеется, для Пинкера это гипернасильственное изображение Средневековья - пригодное для использования прошлое. Он стремится рассказать своей аудитории шокирующую историю. Снимая пыль с устаревшего тезиса Норберта Элиаса, Пинкер рассматривает историю как историю прогресса, в которой человечество медленно, но решительно участвует в цивилизационном процессе, иногда с перебоями, иногда с явным регрессом. Мы не только отточили свои манеры и гигиену (тема, которую Пинкер обсуждает с удовольствием и наглядными подробностями), но и научились сдерживать эмоции и физические реакции. В основе этой эволюции лежит открытие эмпатии. Начиная с эпохи Разума, поясняет Пинкер, "люди стали сочувствовать большему числу своих собратьев и перестали быть равнодушными к их страданиям". 5 В XXI веке, который Пинкер называет эпохой эмпатии, наше сострадание распространяется даже на отношение к животным. В результате, по мнению Пинкера, сегодня мы живем в самую мирную эпоху за все время существования человечества. Многим эта история покажется неправдоподобной. Ведь наша способность к разрушению не знает себе равных, в Америке мы почти ежедневно слышим о массовых расстрелах, а политологи регулярно говорят о современной эпохе как об эпохе геноцида. Разве возможно, чтобы люди были когда-нибудь более кровожадными, чем мы сегодня?

Для того чтобы это поразительное и, казалось бы, контринтуитивное повествование имело успех, Пинкеру необходимо варварское Средневековье. Действительно, без насильственной отправной точки центральный аргумент книги оказывается несостоятельным. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Пинкер обнаруживает варварское Средневековье, когда начинает его искать. Однако, как я надеюсь показать, эта нелепая карикатура на средневековый мир полностью зависит от незнания Пинкером источников, на основе которых он ведет свою статистику, в сочетании со скудным пониманием средневековой правовой системы.

Источники

Наглой уверенности Пинкера в своей гипотезе во многом способствует тот факт, что он ничего не знает о средневековой эпохе. Более того, само предположение о том, что наши средневековые предки были морально неразвитыми, выдает его незнание основ средневековья. Средневековые христиане ценили милосердие (caritas), которое лучше всего понимать как добрососедство, как одну из главных добродетелей. Мужчины и женщины серьезно относились не только к десяти церковным заповедям, но и к семи телесным делам милосердия, повсеместно встречающимся в произведениях искусства той эпохи и лежащим в основе ее прославленного гостеприимства. Можно быстро обнаружить, что молчаливый отказ Пинкера читать работы настоящих историков является благом для его дела. Только пять средневековых историков попали в его библиографию (Гири, Гробнер, Ханавальт, Каеупер и Перес), хотя их исследования играют незначительную роль в историческом анализе средневековой эпохи, проводимом Пинкером.

Чтобы написать сенсационную историю, нужны сенсационные источники, и Пинкеру не составило труда найти источники о Средних веках, соответствующие его представлениям. Его знания о насилии в средневековом мире основаны на четырех категориях источников:

1. Отвратительные изображения казней и пыток, взятые из книг об инквизиции, которые Пинкер называет "кофейными столиками", а также с сайта итальянского "музея пыток", ставящего перед собой возвышенные, но явно аисторические цели. На сайте музея с гордостью заявляется, что "ужас, вызываемый у посетителей при виде этих инструментов, позволяет нам сделать их союзниками в борьбе против пыток"; при этом экспонаты "обнажают худшую сторону человеческой природы: каждый человек скрывает и удерживает потенциального мясника".

2. Артурианские романы, которые Пинкер рассматривает как исторический факт. Артурианские романы были рассчитаны на рыцарскую аудиторию. Современным эквивалентом было бы восприятие фильмов о Рэмбо как точного изображения жизни ветеранов Вьетнама в Америке.

3. Ложные статистические данные. Применительно к Средним векам Пинкер опирается на два крайне неортодоксальных исследования, чьи броские названия говорят об их фальшивом характере. В своей "Большой книге ужасных вещей" и сопутствующем ей сайте "Смерть от массовых неприятностей" самопровозглашенный "атроцитолог" Мэтью Уайт предлагает читателю "некрометрические данные" (количество смертей за всю историю), которые одновременно невероятно конкретны и невероятно высоки. 9 Политолог Рудольф Руммель в своей книге "Смерть от правительства" ввел термин "демоцид" для описания убийственной деятельности государственных систем. Название каждой главы взято из числа погибших, связанных с конкретным правительством (например, "61 911 000 убитых: Советское государство ГУЛАГ"; "10 214 000 убитых: Depraved Nationalist Regime"). Его цифры также завышены: Руммель утверждает, что в ходе испанской инквизиции было убито 350 тыс. евреев, что в 1,7 раза превышает реальную численность еврейского населения Испании того времени.

4. Некорректная историческая статистика преступлений, составленная и проанализированная политологом Тедом Р. Гурром и криминологом Мануэлем Эйснером, опирается на цифры, приведенные в средневековых историях Джеймса Б. Гивена (Англия XIII в.) и Барбары А. Ханавальт (Англия XIV в.). Оба автора делают гиперболические заявления о характере насилия в средневековой Англии. Гивен утверждает, что каждый житель Англии XIII века, даже "если он лично не был свидетелем убийства, знал или знал кого-то, кто был убит". В то время как Ханавальт утверждает, что в средневековом Оксфорде или Лондоне у человека было больше шансов быть убитым, чем погибнуть в результате несчастного случая. Это, безусловно, наиболее проблематичная из четырех категорий. Если многие другие свидетельства, включая статистику Уайта и Руммеля, можно легко отбросить как мелодраматический бред, то с работами Гурра и Эйснера, которые носят академический характер и, на первый взгляд, заслуживают гораздо большего доверия, дело обстоит иначе. Тем не менее, средневековые данные, на которых основаны эти исследования, изначально несовершенны: и Гивен, и Ханавальт подверглись жесткой критике за свои методологические подходы, а их статистика (хотя и не их книги) в значительной степени дискредитирована. Я подробнее остановлюсь на спорах, связанных с использованием их статистики, в следующем тексте. Еще важнее другое: Гурр и Эйснер слабо понимают контекст, из которого были взяты эти цифры, а Пинкер - вообще не понимает.

Средневековые цифры

Статистика является стержнем в анализе Пинкера. Это также хлеб и масло для исследований психолога. Пинкер гневно осуждает правозащитные группы, которые используют "некачественную статистику" и делают заявления, основанные на анекдотах, и, тем не менее, благодаря своей склонности к книгам для журнальных столиков и нежеланию проявить любопытство к источникам, стоящим за используемой им статистикой, Пинкер попал в точно такую же ловушку. Без сомнения, цель Пинкера достойна похвалы. Отслеживание уровня насилия во времени и пространстве открывает большие перспективы для лучшего понимания динамики отношений человечества с насилием, и особенно для выявления тех социальных и культурных факторов, которые толкают людей на совершение насильственных действий. Поэтому неудивительно, что Пинкер - не первый ученый, предпринявший попытку такого сравнения. Однако, как показывают критические замечания, высказанные в адрес Гивена и Ханавальта, это недостижимая цель. Как бы ни было велико наше желание получить практические данные из средневековых европейских источников, мы не можем заставить их соответствовать нашим потребностям.

Криминологи оценивают уровень насилия по количеству убийств на 100 тыс. человек населения в год. В эпоху достоверных данных переписи населения, а также надежного учета Бюро юстиции (или аналогичных учреждений в развитых странах мира) такой подход позволяет получить достоверную статистику, которая, казалось бы, должна точно отражать современный уровень криминального насилия. Однако следует признать, что инструмент криминолога был разработан в ответ на современные данные и современную систему права. Средневековые документы представляют собой ряд непреодолимых препятствий, среди которых наиболее значимым является то, что мы не располагаем точными данными о численности населения в этот период, а оценки численности населения являются проблематичными. В качестве примера можно привести средневековую Англию. Книга Domesday Book максимально приближена к средневековой переписи населения, но ее методология не позволяет оценить численность населения. Ее авторы учитывали только глав домохозяйств, поэтому иждивенцы - женщины, дети, одиночки и пожилые люди, составляющие более значительную часть населения, чем домохозяева, - не учитывались. Не учтены также члены религиозных орденов и персонал, служивший и живший в замках. Крупные города, такие как Лондон или Винчестер, также не фигурируют в исследовании. Существуют также данные о налоге на опрос за три года XIV века, но они страдают от многих из тех же осложнений. Впрочем, ничто из этого не помешало Гивену рассчитать оценки для своей книги 1977 года, предположительно поэтому и Гурр, и Эйснер нашли его исследование таким увлекательным. По словам одного из критиков, предприятие Гивена дает цифры, которые являются "не более чем догадками".

Дефицит данных о численности населения - лишь одно из препятствий для получения данных о преступности в средневековую эпоху. Корпус средневековых записей в лучшем случае фрагментарен, и неясно, какую часть записей представляют собой сохранившиеся списки. Например, для графства Хэмпшир Кэрри Смит поясняет, что мы располагаем отчетами двенадцати коронеров за период правления Эдуарда III и Ричарда II, хотя из Close Rolls (официальных сборников королевских писем, отправленных за печатью) следует, что за этот семидесятидвухлетний период было избрано еще сорок семь коронеров. Списки коронеров создавались с определенной целью: они служили для проверки работы присяжных так называемых сотенных судов (административная единица графства), которые штрафовались в случае недонесения о преступной деятельности. Таким образом, как только списки выполняли свое предназначение, они аннулировались и, как можно предположить, утилизировались. Неясно, почему сохранились те или иные записи, и невозможно определить, являются ли сохранившиеся списки типичными, или же мы должны предположить, что они сохранились потому, что в них было что-то исключительное.

Еще более усложняет ситуацию то, что одно и то же дело регулярно встречается в сохранившихся материалах несколько раз, отражая прохождение обвиняемого через различные стадии судебного процесса. Чтобы избежать раздувания цифр, необходимо выявить и сгруппировать все существующие записи, относящиеся к одному и тому же преступлению. Однако даже в электронной таблице Excel, отсортированной по множеству признаков, найти эти дела может быть непросто, в основном из-за средневековой практики присвоения имен. Для Англии стандартизированные имена являются продуктом постсредневековой эпохи. В то время как некоторые средневековые мужчины и женщины, упоминаемые в записях, имеют установленные фамилии, многие другие их не имеют, так что ответчик в записях по общему праву может быть идентифицирован по роду занятий ("Джон Смит"), по родной деревне ("Джон из Аплетривика"), по месту жительства ("Джон Байтбрук"), по отношению к отцу ("Джон, сын Джона Кука"), по отношению к матери ("Джон, сын Мод, вдовы Джона Кука") или по определяющей характеристике ("Слепой Джон"). Понимание того, что все эти Джоны на самом деле один и тот же человек, требует терпеливого перечитывания мельчайших деталей, чему не в последнюю очередь способствует тот факт, что стандартизированная орфография также является изобретением современной эпохи. Все это не означает, что статистические данные, полученные из средневековых источников, непригодны для использования; скорее, это означает, что они всегда сопровождаются рядом оговорок, которые могут (или не могут) ослабить силу аргументации. Более того, это делает несостоятельным сравнение с современной статистикой: средневековой статистике просто не хватает полноты и точности, которые определяют современный учет.

Даже если бы мы имели точные данные о численности населения, а все записи сохранились и были читаемы, мы все равно оказались бы в затруднительном положении. Гивен и Ханавальт основывали свои данные на обвинительных заключениях, а не на приговорах. Причина, по которой они выбрали такой подход, вполне понятна. Около 72% преступников в средневековой Англии скрывались, а поскольку англичане полагались на общинную систему охраны порядка - все мужчины старше четырнадцати лет клялись охранять общину и друг друга - их никогда не судили. Таким образом, судебные вердикты представляют собой незначительную долю совершенных преступлений. Расчет показателей осложняется еще и тем, что средневековые присяжные, как известно, неохотно выносили обвинительные приговоры. Доля обвинительных приговоров по делам об убийствах составляла от 12,5% до 21% (по сравнению с 97,1% по американским уголовным делам в 2015 году). Опасаясь смертной казни, средневековые присяжные обычно рассматривали обвинительный приговор как достойное наказание для большинства преступников, поскольку он означал время в тюрьме в ожидании суда, неудобства и расходы, связанные с пребыванием в тюрьме, а также потерю дохода и потенциально непоправимый ущерб для репутации в обществе. Зная это, вполне логично, что для сравнительного анализа Гивен и Ханавальт отдали предпочтение обвинительным заключениям, а не приговорам. Однако это ставит нас в сложную ситуацию сравнения яблок с апельсинами.

Сегодня мы предъявляем высокие требования к обвинительному заключению: даже если прокурор выполнил все требования закона в части доказательной базы, он все равно может не убедить большое жюри в виновности подсудимого, что не позволит довести дело до суда. На уровне большого жюри в правовой системе средневековой Англии существовали существенно иные процедуры и стандарты. Прежде всего, средневековые присяжные не были беспристрастными незнакомцами, вызванными в суд для оценки доказательств, представленных им командой оплачиваемых адвокатов. Напротив, этой группе из двенадцати-двадцати четырех мужчин среднего ранга были соседи и (скорее всего) социальные начальники жертв, в обязанности которых входило сообщать о преступлениях, произошедших в их общине с момента последнего судебного заседания. Сведения о преступной деятельности местных жителей складывались преимущественно из жалоб частных осведомителей, слухов и подозрений местных жителей; кроме того, в отличие от римского права, здесь не существовало жестких правил доказывания, которыми руководствовались присяжные заседатели как большой, так и малой инстанции при рассмотрении дел. Все, что требовалось, - это единогласный вердикт присяжных, а как он достигался, остается загадкой для историков. Учитывая легкость предъявления обвинений, неудивительно, что английские суды сочли злонамеренное обвинение достаточно серьезной проблемой, чтобы потребовать разработки специального судебного приказа и сопутствующего ему судебного процесса. Действительно, в XIII веке ложные обвинения в убийстве были популярным инструментом, используемым апелляторами (частными обвинителями) для принуждения людей к внесудебному соглашению в случае смерти, которая могла быть преступной; конечно, она могла быть и случайной, но таким образом, чтобы семья возлагала ответственность на ответчика. Стремясь получить компенсацию, а не наказание, проницательный обвинитель подает апелляцию (частное обвинение) только после того, как переговоры зашли в тупик, чтобы вернуть обидчика к продуктивному разговору. Как только они достигали соглашения, обвинитель отказывался от апелляции. Большое число апеллянтов, не доведших дело до конца, - по данным Дэниела Клермана, 57% прекратили апелляцию еще до того, как дело дошло до суда, - свидетельствует об эффективности ложного обвинения в убийстве для достижения успешного внесудебного урегулирования. Ложные апелляции стали настолько распространены, что Вестминстерский статут 1275 года ввел наказание в виде года тюремного заключения для тех, кто подал ложную апелляцию на убийство или любое другое тяжкое преступление. Такое наглое злоупотребление процессом обвинения, сильно завышающее число обвиняемых преступников, обусловливает нецелесообразность статистического сравнения средневековья и современности.

Слабые требования к формальным обвинениям в сочетании с несколько примитивным процессом расследования, основанного на мизерных ресурсах, несомненно, позволяют предположить, что некоторые из оправданных были фактически невиновны в предъявленных им обвинениях. Учитывая высокий процент бегства, те немногие, кто остался до суда, скорее всего, решили сделать это потому, что (1) они были невиновны или (2) они были виновны, но не настолько, чтобы быть приговоренными судом присяжных к смерти. В любом случае, если при статистическом анализе мы будем опираться на обвинительные заключения, а не на приговоры, мы окажемся в неудобной ситуации, с которой столкнулись Гивен и Ханавальт: "признать обвиняемого виновным, даже если он был оправдан".

Кроме того, прогресс современной медицины, несомненно, оказал существенное влияние на уровень насилия с летальным исходом. Как заметил Пол Э. Хейр в своей рецензии на книгу Гивена в 1979 г., в средневековой Англии "трупы часто появлялись в результате инцидентов, которые в наше время привели бы просто к визиту к врачу или короткому пребыванию в больнице". Вот лишь несколько чудес современного медицинского мира, которые мы воспринимаем как должное: знание теории микробов и значение хирургической гигиены, переливание крови, операции с применением анестетиков, рентгеновские и ультразвуковые технологии, антибиотики, обезболивание. Сегодня большинство людей, получивших огнестрельные или ножевые ранения, выживают, а в Средние века это было не так. Без анестетиков операции, направленные на исцеление, приводили некоторых пациентов в состояние шока. Без антибиотиков гноящиеся раны становились смертельными. Еще более проблематично то, что в медицинской теории того времени инфекция рассматривалась как ключевой этап процесса заживления. Если рана не зарастала естественным путем, английским хирургам рекомендовалось заражать ее, чтобы ускорить процесс. А как же детоубийство? Средневековый мир ничего не знал о синдроме внезапной детской смерти (СВДС), который сегодня составляет 92,6 случая на 100 тыс. живорождений в год. Филипп Гэвитт утверждает, что смерть от СВДС в эпоху позднего средневековья регулярно принимали за смерть от удушья, в которой обвиняли мокрых кормилиц. Здесь также необходимо учитывать неоднократные предупреждения средневековой церкви об опасности "наложения" (случайного удушения) ребенка. Если раньше историки рассматривали наложение как "вежливую фикцию для преднамеренного детоубийства", то в последнее время эти смерти стали рассматриваться как непреднамеренные, как побочный продукт опасности совместного сна на неровных поверхностях (соломенных кроватях), в зданиях с плохой вентиляцией. Очевидно, что различия в медицинских знаниях и технологиях сами по себе делают статистическое сравнение двух эпох нецелесообразным.

Самым большим препятствием для оценки уровня преступности (не только убийств) в средневековой Англии является тот простой факт, что мы не можем принимать средневековые обвинительные заключения за чистую монету. Частные обвинители часто прибегали к юридическим вымыслам, чтобы обойти ограничения жесткого общего права. Приведем два характерных примера:

(1) В целом тяжущиеся стороны предпочитали беспристрастное правосудие и быстрое решение королевского суда местному суду. Поэтому для того, чтобы дело рассматривалось королевскими судьями, они изощренно усиливали характер своих обвинений. Утверждение о нарушении мира короля (contra pacem), о нападении с применением силы и оружия (vi et armis) или о краже на сумму более 40 шиллингов были признанными юридическими фикциями, использовавшимися для передачи дела в юрисдикцию короля.

(2) Использование "билля Мидлсекса" - пожалуй, самая распространенная юридическая фикция. Для того чтобы дело о долге было передано в Королевскую скамью (что было значительно эффективнее, чем в Суд общей юрисдикции), обвиняемый фабриковал иск о преступном проникновении в Вестминстер, где Королевская скамья обладала уголовной юрисдикцией как местный суд. После того как обвиняемый оказался в тюрьме, фиктивный иск был полностью прекращен, а обвинитель перешел к рассмотрению долгового иска в Королевской скамье. В обеих этих ситуациях обвинения в совершении преступления были необоснованными.

Частные обвинители не были одиноки в манипулировании законом. Когда присяжные считали, что обстоятельства убийства не заслуживают смертной казни, они подгоняли детали протокола, чтобы добиться помилования. Так, под благосклонным руководством присяжных мужчина , обнаруживший свою жену во время секса с другим мужчиной, а затем быстро зарубивший любовника до смерти, превращался в жертву, загнанную в угол, которая бросается в бой только тогда, когда у нее нет другого выхода, поскольку ее жизнь находится в непосредственной опасности. Изменение обстоятельств дела происходило не во всех и даже не в большинстве обвинительных приговоров. Тем не менее, без параллельного сравнения всех деталей дела в судебной практике (от дознания до обвинительного заключения и судебного разбирательства), что редко удается сделать из-за плохой сохранности документов, невозможно определить, фальсифицировали ли присяжные факты по делу. Юридическим вымыслом проникнуты и обвинения в изнасиловании, выдвинутые против духовенства средневековой Англии. Недовольные неспособностью приходских священников исполнять обет безбрачия, разгневанные прихожане брали закон в свои руки, обвиняя их в изнасиловании. При этом обвинители прекрасно знали, что их непокорные священники не будут казнены как преступники. Осужденный священник претендовал на "пользу духовенства" - освобождение от суда в королевских судах; вместо этого он имел право быть судимым своими коллегами, т.е. священнослужителями. Таким образом, из королевского суда он попадал в епископский, где в перечень наказаний не входила казнь из-за запрета, наложенного на духовенство, не проливать кровь. Скорее, в епископском суде разгульный священнослужитель должен был ответить покаянием за свои (пусть и добровольные) сексуальные проступки, что, собственно, и было целью предъявления ему обвинения.

Еще более усложняет ситуацию то, что преступления тогда означали совсем не то же самое, что сегодня. Возьмем, к примеру, такое преступление, как изнасилование. Латинский глагол, используемый для описания преступления "изнасилование", - rapio, rapere, что означает "захватывать". Опираясь на это более широкое значение термина, юридические обвинительные заключения используют его в основном в двух сценариях: (1) соитие без согласия и (2) изнасилование, т.е. похищение без согласия. В обоих случаях речь идет не о согласии жертвы, а о согласии ее мужа или отца. В первую категорию иногда попадали и решительные женщины, которые выходили замуж против воли отца. В последней ситуации большинство женщин не только давали согласие на похищение, но и собирали чемоданы и были готовы уехать. Действительно, слишком часто "насильником" женщины оказывался член семьи , помогавший ей покинуть насильственный брак. Внимательное отношение к формулировкам обвинительного заключения позволяет определить, какие "изнасилования" также относятся к насильственным действиям сексуального характера. Присяжные включали "лексические дублеты" (фраза, придуманная Кэролайн Данн), такие как rapuit et cognovit carnaliter ("он изнасиловал ее и плотски познал ее") против rapuit et abduxit ("он изнасиловал и похитил ее"), чтобы уточнить характер преступления. Однако все остальные вышеупомянутые проблемы по-прежнему связаны с существующими записями.

Другие правонарушения, которые мы сегодня классифицируем как уголовные, в средневековом мире относились к более слабо выраженной гражданской юрисдикции и поэтому не фиксировались в коронных исках. Пролитие крови, драка, нападение, нанесение ран, бунт и бесчинства могли быть предметом иска в самых разных судах, и поэтому они оказались разбросанными среди гражданских юрисдикций местных, королевских и церковных судов. Уголовная юрисдикция также не включала в себя преступления, совершенные против или с участием духовенства. Таким образом, любое исследование, сконцентрированное исключительно на материалах королевских судов, не может дать полной картины средневекового насилия.

Пинкер никогда не видел протоколов средневековых судебных заседаний и не понимает, как работало право в Средние века. Поэтому неудивительно, что ничего из вышеперечисленного не учитывается в его рассуждениях о средневековых цифрах. Когда он сравнивает средневековую статистику с современной, он не понимает, что они измеряют совершенно разные вещи; без достоверной статистики вся аргументация Пинкера рассыпается. Он не может утверждать, что насилие снизилось со времен Средневековья, поскольку у нас нет реальных доказательств этого. Более того, совершенно неясно, насколько жестокими были Средние века.

Историографический контекст

По мнению Пинкера, убедить аудиторию в жестокости Средневековья - задача непосильная; однако для медиевистов более привычной претензией является кажущееся естественным смешение понятий "средневековый" и "варварский". Во многом это объясняется тем, что Элиас, хотя и является новичком для Пинкера, но уж точно не новичок для историков. Теория цивилизационного процесса Элиаса является одним из основополагающих текстов для исследований исторического насилия и неоднократно обновлялась за счет новых концепций с момента ее публикации в 1939 году и перевода на английский язык в 1969 году. Несомненно, наиболее глубокие размышления вызвала книга Мишеля Фуко "Дисциплина и наказание: Рождение тюрьмы" (1975). Фуко значительно повысил ставки, рассматривая средневековые монархии, использующие террор как инструмент государственного строительства. Для того чтобы заставить сопротивляться все возрастающему влиянию централизованной власти, государство устраивало публичные зрелища насилия, накладывая кару на тела тех, кто не проявлял должного уважения при столкновении с властью. Работы Фуко не фигурируют в библиографии Пинкера, однако, поскольку книга посвящена демоциду, его тень сильно нависает над исследованием.

Борьба с не менее сенсационными и аисторическими взглядами Фуко на протяжении последних 45 лет заставляет медиевистов задаваться вопросом о том, насколько точным является его и Элиаса представление о средневековой эпохе. Никто не возражает против того, что средневековый мир был жесток: так оно и было. В средневековых проповедях регулярно рассказывается о том, как Бог мстит человеку, распространяя болезни, поднимая бури, поджигая дома и деревни, вызывая внезапную смерть. Акцент на распятии и страданиях Христа способствовал широкому распространению самонасилия среди адептов - от голодания до бичевания и т.п., о чем свидетельствует жизнь Генриха Сузо, доктора церкви, который спал на гвоздях и в течение восьми лет носил на спине крест в натуральную величину. Церковь не гнушалась назначать кающимся порку или тюремное заключение, если этого требовал характер греха. Светское право предписывало публичное повешение, сожжение, ослепление и кастрацию за совершение преступлений, а священнослужители во всеуслышание рекомендовали всем благочестивым христианам посещать казни в качестве средства, удерживающего от преступного образа жизни. Если насилию можно научиться, то средневековые мужчины, безусловно, учились этому дома, так как мужья должны были жестко управлять своими женами, детьми и слугами. Однако все это еще далеко от зарождающегося паноптикума, описанного Фуко.

Реакция средневекового исторического сообщества на тезисы Фуко могла бы отвадить Пинкера от написания книги, если бы он попытался прочитать хоть что-то из нее. История Фуко - это парадигма опасности, присущей аргументации на основе теории, а не доказательств, оставляющая его работу открытой для изучения учеными-архивистами, которые не стесняются обращать внимание на зияющую пропасть между фуколеанской теорией и реальным историческим опытом. В действительности насилие в Средние века вряд ли было "зрелищем". Англичане отправляли на смерть только самых закоренелых преступников. Палач" не был даже профессией в средневековой Англии, поскольку не было достаточно работы, чтобы держать человека занятым. В этом отношении средневековые англичане также не отличались от остальных европейцев. Как признает Тревор Дин, европейцы вообще испытывали "ужас перед пролитием крови в наказаниях", так что "когда проливалась кровь, это должно было быть оправдано исключительным характером преступления: особенно бесчеловечными действиями, повторным совершением преступления, серьезной угрозой общественной морали". Далекие от "оргий садизма", которые так ярко описывает Пинкер, средневековые казни "обычно проводились на улице, без свидетелей"; а поскольку казни обычно устраивались у городских ворот в качестве предупреждения приезжим, любое сообщение о власти государства обходило жителей города стороной. Возможно, самое главное, что присутствующие на казни не столько наслаждались муками казнимого, сколько участвовали в душераздирающей спасительной драме, призванной примирить кающегося с христианской общиной перед смертью. Судебные процессы по делам об измене были единственным исключением из правил. Они должны были быть жуткими, чтобы удержать будущих мятежников от взятия факела. Когда казнили Дафидда ап Груффидда, его приволокли к месту казни, сожгли его внутренности еще при жизни, повесили, обезглавили, а затем четвертовали, а части его тела разбросали по всей Англии для предупреждения. Однако на протяжении Средневековья подобной казни подвергались лишь немногие политические предатели, что опять-таки не соответствует воображаемой планке Пинкера.

Даже применение пыток в средневековый период было более мягким, чем это представляют Фуко и Пинкер. Важно отметить, что англичане не применяли пытки, но в XIII веке некоторые континентальные суды возродили римскую практику, причем исключительно для получения признания, а не в качестве наказания, как пишет Пинкер. Пытки не были частью обычного судебного процесса; скорее, это было крайнее средство, для тех случаев, когда обвиняемый считался виновным, но доказательства не соответствовали высоким стандартам доказательности ius commune: два свидетеля или признание. Кроме того, закон устанавливал ограничения на его применение: пытки могли применяться только при совершении смертных преступлений; обвиняемого нельзя было калечить или убивать; при пытках должен был постоянно присутствовать врач; пытки не могли применяться дольше, чем требуется для произнесения молитвы, и т.д. Когда речь заходила о правовом обращении с еретиками или ведьмами - преступлениями особо тревожного характера, - неизбежно происходило послабление правил, но инквизитор не получал карт-бланш на то, чтобы поступать по своему усмотрению.

Насилие также не было направлено только на тело. Фуко объясняет применение телесных наказаний средневековой судебной системой как продукт феодальной экономики. Поскольку "деньги и производство... все еще находились на ранней стадии развития", в поисках значимого наказания государство остановилось на теле как "единственной доступной собственности". Пинкер, похоже, в целом согласен с этим тезисом. Конечно, правовые кодексы той эпохи подкрепляют это впечатление. Еще в "Leis Willelme" XII века английское законодательство предписывало кастрацию и ослепление за изнасилование, измену, браконьерство и целый ряд других преступлений. Однако, если посмотреть на ситуацию в целом, можно обнаружить более мягкий подход. Физическое увечье было придумано как милосердная альтернатива смертной казни, но найти вне литературы случаи, когда эти наказания действительно приводились в исполнение, не так просто, как кажется. Как правило, насилие, применяемое государством, было направлено на кошелек человека, хотя даже такие приговоры могли быть отменены, если это было проблематично, например, в случае мирных соглашений, заявлений о бедности или признаний. Даже Робер т Мучемблед, чья собственная история раннего современного насилия отражает многое из того, что говорят Пинкер и Фуко, вынужден признать ненасильственные наказания средневекового государства, в котором "судебные штрафы составляли основу системы". Для читателей Элиаса, Фуко и Пинкера штрафы и компенсации - гораздо менее "сексуальный" способ наказания преступников, но это было эффективное средство обеспечения законности.

Все эти историографические выкладки не означают, что историки единодушно отвергают Элиаса, Фуко или Пинкера. Среди ранних модернистов, в частности, есть сильный контингент сторонников мнения о том, что общество с течением времени становилось все менее жестоким, в частности: Роберт Мучемблед (2011), Джеймс Шарп (2016) и Мэтью Локвуд (2017). Что ранние модернисты видят в теориях уменьшения насилия, чего не замечают медиевисты? Объяснение, возможно, кроется в интенсификации насилия в XVI и XVII веках. Многие виды насилия, которые часто ошибочно ассоциируются со средневековым миром, на самом деле были ранним модерном. Например, порка не была наказанием, применявшимся средневековым государством; впервые она была введена в судах общего права в соответствии с Законом Генриха VIII о бродягах 1530 г. (22 Hen. VIII, c. 12) в качестве меры устрашения за бродяжничество. Парламент, видимо, счел наказание эффективным, поскольку законодательство XVI-XVII веков расширило сферу его применения, включив в нее также незаконнорожденность, попрошайничество, пьянство, сексуальные преступления и даже сумасшествие. Безусловно, тюдоровский режим стал первооткрывателем широкого спектра новых форм наказания, граничащих с жестокими и необычными. При Генрихе VII парламент ввел клеймение людей в качестве уголовной практики: по закону 1487 г. лица, претендующие на духовное звание, должны были клеймиться на большом пальце буквой "Т" (вор) или "М" (убийца), чтобы на теле осужденного преступника было публично объявлено о его преступном прошлом (в этом смысле осужденный фактически носит свои "документы" на теле). В XVI-XVII вв. чиновники расширили функциональность этой практики, используя клейма для обозначения самых разных преступных деяний: A (abjuror), V (vagabond), F (fraymaker) или B (blasphemer), а само клеймо размещалось на большом пальце, щеке, лбу или груди преступника. Прибивание уха преступника к столбу также было тюдоровским новшеством. Печально известный Томас Барри, осужденный за подстрекательство к клевете за распространение слухов о смерти короля, умер в 1538 г. от шока после суточного стояния на столбе на рыночной площади Ньюбери, оба уха которого были пробиты гвоздями. Удаление ушей и рук материализовалось в качестве наказания за многочисленные преступления и во времена правления Генриха VIII. Кроме того, печально известный король был ответственен за введение рабства по найму и смерти через кипячение. Во время правления его дочери Елизаветы парламент принял закон, предписывающий отрезание ушей и вырезание ноздрей для тех, кто занимается подлогом. Все более жестокие наказания в английском общем праве , возможно, были разработаны по образцу континентальной тенденции. В немецком мире Конституция уголовного права Каролины (ок. 1532 г.) "проложила путь к более широкому применению судебных пыток и телесных наказаний", что, по мнению Гая Гельтнера, характерно также для французов и голландцев раннего Нового времени. Безусловно, судебные эксперименты такого масштаба отражают широко распространенную напряженность, вызванную бесчисленными недугами раннего Нового времени: религиозной реформацией, повальным увлечением ведьмами, периодическими вспышками чумы и потогонной болезни, эндемическими войнами и экономической депрессией. Укоренившиеся в этой сложной эпохе ранние модернисты, видимо, воспринимают все, что приходит после нее, как глоток свежего воздуха. Конечно, с точки зрения медиевиста, самого существования этого периода достаточно, чтобы разрушить линейный взгляд Пинкера на историю.

Заключение

Больше всего медиевистов раздражает в книге Стивена Пинкера то, что он не особенно интересуется Средними веками. Скорее, эта эпоха является для него просто отправной точкой, с которой он применяет хорошо известную историческую теорию, добавляя к ней свой собственный психологический поворот. Однако при этом Стивен Пинкер занимается созданием истории, не удосуживаясь признать, что это дисциплина со своими правилами и методами. Можно представить, что Пинкер мог бы сочувствовать возмущению историка, если бы психолог-любитель, не имеющий даже начального представления о психологической теории, попытался восстановить пьедестал, с которого много лет назад упал Зигмунд Фрейд. Тем не менее, в этом отношении историкам следует признать, что Пинкер - не проблема, а всего лишь симптом. Сегодня даже среди образованных людей история не часто воспринимается как конкретная дисциплина, требующая подготовки и опыта, как физика или математика. Историки не прилагают достаточных усилий, чтобы донести до мира то, чем мы занимаемся: в частности, мы не просто читаем работы других историков и пересказываем их под несколько иным углом зрения. В моем случае быть историком означает проводить дни и недели в далеких, порой недоступных архивах, читая грязные, рукописные и сокращенные документы на латыни или англо-норманнском юридическом французском языке; читать много-много работ историков, чтобы убедиться, что я понимаю, как моя точка зрения согласуется с их (или нет); и быть в состоянии провести исторический анализ, который придает смысл всему, что я прочитал в архивах.

Несмотря на сомнительный характер истории Пинкера, реакция на его книгу несет в себе важный урок для историков: Послание Пинкера доходит до масс, а наше - нет. Почему академические истории в Северной Америке читаются не так охотно, как их популярные аналоги? Безусловно, это тот вопрос, который мы должны решить в следующий раз.

Глава 9. История, насилие и Просвещение

Филипп Дуайер

В четвертой главе книги "Лучшие ангелы нашей природы" Стивен Пинкер объясняет одну из причин того, что мы живем в самую мирную эпоху в истории человечества. Все это произошло не только на Западе, но и во многих других странах мира на "узком отрезке истории" с конца XVII до конца XVIII века. Он имеет в виду период, известный как Просвещение, во время которого "появились первые организованные движения за отмену социально одобряемых форм насилия, таких как деспотизм, рабство, дуэли, судебные пытки, суеверные убийства, садистские наказания и жестокое обращение с животными, а также первые зачатки систематического пацифизма". Институционализированное насилие - под которым Пинкер подразумевает человеческие жертвоприношения, пытки, преследование еретиков и ведьм - стало подвергаться сомнению мыслителями эпохи Просвещения, что привело к быстрому упразднению этих институтов.

Эти изменения были вызваны не только идеями - по мнению Пинкера, Просвещение было "последовательной философией", - но и революцией в чувствах, когда люди начали сочувствовать (курсив Пинкера) и перестали быть "равнодушными" к страданиям других. Эти две силы - разум и сочувствие - объединились в "новую идеологию", которая поставила "жизнь и счастье в центр ценностей", что в конечном итоге привело к торжеству "разума" над суевериями. Торжество разума, который Пинкер определяет как "применение знаний и рациональности в человеческих делах", в конечном счете и привело к общему снижению уровня насилия. Если разум восторжествует, то исчезнет и его противоположность - невежество и суеверие. Идеи о том, что "боги требуют жертв, ведьмы произносят заклинания, еретики попадают в ад, евреи отравляют колодцы, животные бесчувственны, дети одержимы, африканцы жестоки, а короли правят по божественному праву", обязательно будут опровергнуты как "бред", что подорвет любые основания для насилия. Это то, что Пинкер называет "прогрессом". Разум" позволяет; более того, он может заставить людей "признать бесполезность циклов насилия" и "переосмыслить насилие как проблему, требующую решения".

В основе "Лучших ангелов" лежит, если хотите, утверждение, что насилие - это проблема, что оно иррационально и может быть решено путем применения рационального мышления. Мантра "разум" используется Пинкером не только в качестве исторического объяснения, но и переносится в его профессиональную деятельность. Пинкер, таким образом, противопоставляет себя своим критикам как "голос разума", что никогда не проявлялось более ярко, чем в вышедшей в начале 2018 года книге "Просвещение сейчас: The Case for Reason, Science, Humanism, and Progress". Написанная отчасти как ответ критикам "Лучших ангелов", Пинкер выставляет себя хранителем ценностей Просвещения, поскольку никто другой "не готов их защищать". Задумайтесь на минуту о надменности этого заявления. Пинкер назначил себя защитником Просвещения, не считаясь со многими учеными, которые посвятили годы своей жизни тому, чтобы исследовать, писать и объяснять широкой аудитории смысл и значение Просвещения.

Как и у всех полемистов, стремящихся доказать свою правоту, в этих утверждениях достаточно всего, чтобы придать им видимость достоверности. Действительно, есть утверждения, с которыми могут согласиться те, кто не очень хорошо разбирается в историографии Просвещения. Но, как я надеюсь показать далее, Пинкер неверно описывает историю Просвещения и то, что оно на самом деле собой представляло. Оно никогда не было "целостной философией", которая оставалась бы неоспоримой для мыслителей XVIII века, не говоря уже о XX. Представляя Просвещение как эпоху "разума" и гуманизма, он также неверно характеризует контрпросвещение, противопоставляя такие идеологии, как якобинство, нацизм и большевизм , как противоположность разуму. Это означает, что Пинкер, по сути, утверждает, что Просвещение = разум = снижение насилия, в то время как Контрпросвещение = отказ от разума = рост насилия. Но, как мы увидим, эти уравнения игнорируют ряд важных историографических вопросов, включая споры о насилии и современности.

Наконец, представления Пинкера о разуме и причинно-следственных связях в истории наивны. Представление о том, что идеи определяют историю, спорно, если вообще возможно доказать, в то время как причины уменьшения некоторых форм насилия, например убийств и пыток, часто связаны с обыденными практическими причинами. Убийства и применение судебных пыток европейскими державами начали снижаться задолго до второй половины XVIII в., т.е. задолго до того, как идеи Просвещения могли оказать какое-либо влияние на статистику. С другой стороны, другие формы насилия, такие как рабство, публичные казни и сексуальные посягательства, сохранялись на протяжении всего XIX и в XX веке. Несмотря на то, что за последние 200 лет изменилось отношение к некоторым формам насилия, не существует очевидной корреляции между этим отношением и реальным уровнем насилия. Насилие - гораздо более сложное понятие, которое часто обусловлено не суеверием или неразумием, а вполне "рациональными" мотивами, что и продемонстрировали всему миру нацисты. Иными словами, нельзя четко разграничить рациональное и иррациональное в человеческих мотивах.

Просветление Пинкера

Представление Пинкера о Просвещении - это несколько старомодный, если не сказать упрощенный, взгляд на обширное и сложное интеллектуальное движение, продолжавшееся с конца XVII до начала XIX века. В его понимании Просвещение - это уникальное западноевропейское явление, возникшее в эпоху Возрождения и Реформации. Оно родилось из экспериментальной научной культуры, возникшей в Европе в XVII-XVIII веках и затем распространившейся по всему миру. Один из главных аргументов Пинкера заключается в том, что Просвещение приняло науку и при этом отвергло религию или веру. Это старый каштан, упрощенное понимание сложного процесса, которое полностью игнорирует многогранную роль религии и Просвещения, но я вернусь к этому вопросу чуть позже в этой главе. Существует молчаливое признание разнообразия мысли Просвещения, хотя местами Пинкер противоречит сам себе в вопросе о том, что именно представляло собой Просвещение. Например, в одном месте книги "Просвещение сейчас" Пинкер называет его " рогом идей, некоторые из которых противоречат друг другу", в то время как в другом он описывает его как целостный "проект". В интервью, опубликованном в Quillette, интернет-журнале, который, вероятно, лучше всего охарактеризовать как правый "контраргумент", Пинкер признался, что использует "Просвещение" как удобную рубрику для обозначения набора идеалов". Этими идеалами (курсив Пинкера) являются разум, наука и гуманизм. Далее он продолжает: "Насколько я знаю, если бы Вольтер, Лейбниц или Кант вышли из машины времени и прокомментировали сегодняшние политические разногласия, мы бы подумали, что они ушли на обед". В связи с этим возникает вопрос, что же это за "идеалы"? Если они универсальны и вневременны, то почему мы должны думать, что они "обедают"?

Что очевидно при чтении Пинкера, так это то, что он, похоже, совершенно не знает о масштабной историографии, охватывающей множество дисциплин - историю, литературу, политику, историю науки, социологию и экономику, - которые взяли Просвещение в качестве объекта изучения. В последние десять лет Просвещение рассматривается с самых разных точек зрения - гендерной, роли женщин, науки, расы, сексуальности, а также с географических позиций, - что позволяет получить гораздо более сложное представление о нем. Эта область вызывает множество споров и дискуссий; она не является неизменной сущностью, как кажется Пинкеру. Работы Роджера Шартье, Роберта Дарнтона, Питера Гея, Дж.Г.А. Покока, Роя Портера, Даниэля Роше и Франко Вентури - вот лишь некоторые из наиболее авторитетных интеллектуалов, пишущих или писавших о Просвещении, - не получают упоминания. Не упоминается и масштабная многотомная работа Джонатана Израэля о Просвещении, которая насчитывает уже семь томов. Взгляды Израэля оспариваются, но без его упоминания трудно обойтись в любой дискуссии о Просвещении. Можно сказать, что это вполне закономерно: Пинкер не историк, и, как и большинство людей, споры, ведущиеся в исторических кругах, остаются непрозрачными, а достижения в области истории Просвещения за последние пятьдесят лет, похоже, не смогли повлиять на понимание Просвещения мейнстримом.

Многое из того, что мы когда-то считали само собой разумеющимся в эпоху Просвещения, было перевернуто. Теперь внимание уделяется множественности Просвещения, в основе которой лежат национальные, конфессиональные, региональные и концептуальные различия - французское, американское, австрийское, английское, шотландское, немецкое, исламское Просвещение и т.д. Тем не менее, европоцентристский взгляд на Просвещение был поставлен под сомнение, поскольку глобальный поворот был применен к нашему пониманию XVIII века, так что сегодня мы думаем о нем как о транснациональном, состоящем из различных мыслителей из разных мест по всему миру, реагирующих на глобальные движения и тенденции. В последние годы в области Просвещения был также издан ряд тематических книг, посвященных радикальному, религиозному, умеренному, католическому и светскому Просвещению. Также признается, что значение Просвещения менялось с течением времени, поэтому то, что оно означало в XVIII веке, было не таким, как в XIX или, более того, в XX веке. Более того, взгляды мыслителей Просвещения XVIII века неизбежно сильно отличались от наших по целому ряду вопросов, таких как политика, свобода слова и толерантность.

Не похоже, что понимание Пинкером эпохи Просвещения основано на глубоком изучении первоисточников. Правда, Пинкер ссылается на некоторых мыслителей Просвещения, таких как Руссо и Кант, а также на некоторых консервативных мыслителей, таких как Эдмунд Берк и Иоганн Готфрид Гердер. Другие мыслители, такие как Локк, Спиноза, Ньютон, Вольтер, Монтескье, Дидро и Беккариа, упоминаются местами, но их работы часто специально не рассматриваются. Иными словами, мыслители эпохи Просвещения (и контрпросвещения) используются Пинкером в своих собственных целях. При этом он обходит стороной нюансы дискуссий - а они всегда сложны - которые велись в эпоху Просвещения, что приводит его, как мы увидим, к созданию ложной дихотомии между наукой и религией, разумом и эмоциями.

Просвещение и насилие

Пинкеру можно было бы простить его невежество в области науки, если бы Просвещение не было тем фундаментом, на котором он строит свою аргументацию в пользу снижения уровня насилия в мире в современную эпоху. Но это непростительно для человека, который выставляет себя главным защитником Просвещения. В книге "Лучшие ангелы" Пинкер использует Просвещение для объяснения предполагаемого снижения уровня насилия. На самом деле вопрос, как бы Пинкер этого не понимал, вращается вокруг причинно-следственных связей в истории: Что движет историей, а что - изменениями в установках и практиках? Это вопрос, над которым историки бились на протяжении многих поколений. Для Пинкера, однако, ответ ясен: идеи движут историей и ответственны за снижение уровня насилия.

При таком подходе возникают две проблемы. Первая - это трудность, если не невозможность, продемонстрировать причинно-следственную связь между чтением, мышлением и действием. Пинкер предполагает причинно-следственную связь там, где ее, по всей видимости, не существует. В данном случае речь идет о том, что мышление эпохи Просвещения, основанное на разуме, привело к снижению уровня насилия, что, по его мнению, является по сути иррациональным. Полагая, что одно событие или идея обязательно влечет за собой другое, он совершенно недооценивает сложность истории, чтения и процесса интериоризации. Пинкер, конечно, не одинок в таком мышлении, особенно когда речь идет о восемнадцатом веке и особенно когда речь идет о Французской революции. Ученые бьются над этими вопросами десятилетиями. Линн Хант, например, в своей недавней работе утверждает, что существует корреляция между эмпатией и нашей способностью представлять себе другой культурный опыт, и что это могло способствовать снижению уровня насилия. Она заходит так далеко, что утверждает, что чтение романов, в частности эпистолярных, а также "чтение рассказов о пытках" "имело физические эффекты, которые выражались в изменениях мозга". Они, в свою очередь, "проявлялись в виде новых концепций организации социальной и политической жизни". Другими словами, Хант считает, что для того, чтобы объяснить исторические изменения, историки должны учитывать изменения в индивидуальном сознании, что можно сформулировать следующим образом: чтение (и слушание) создает новые понимания, которые порождают новые чувства, что приводит к изменениям (утверждение, которое, по ее признанию, трудно доказать или измерить). Пинкер в значительной степени принимает аргументы Ханта, повторяя, что рост числа светских книг и уровня грамотности способствовал началу Гуманитарной революции.

Джонатан Израэль - еще один ученый, считающий, что историей движут идеи. Он утверждает, что то, что он называет радикальным Просвещением - демократическая, республиканская и атеистическая мысль - было "неопровержимо единственной "большой" причиной Французской революции". По мнению Израэля, только идеи были способны вдохновить лидеров революции на политическом уровне. Мнения Ханта и Израэля весьма спорны. Как отмечают многие ведущие исследователи истоков Французской революции, дискурсы не обязательно формируют практику. Некоторые утверждают, что история меняет мышление, а мышление не меняет историю. Пинкер исходит из того, что идеи предшествуют действиям - это служит его цели, - но доказать, что идеи стимулируют изменения, невозможно.

Эти споры являются типичным примером более широкой проблемы определения причинно-следственных связей в истории. При объяснении того, почему одни виды насилия могли исчезнуть или сократиться, а другие нет, необходимо принимать во внимание всевозможные другие факторы - социальные, политические, экономические. Наряду с мнением о том, что Просвещение стало причиной снижения уровня насилия, существует предположение, что гуманистические реформаторы были мотивированы заботой о страданиях своих ближних, или что гуманитарным движениям XVIII-XIX веков вообще следует приписать отказ от таких видов насилия, как публичные казни и рабство. Но так ли это было на самом деле? Источники перемен, по мнению некоторых историков, были определены совершенно неверно. Не гуманизм, а другие, более прагматичные и гораздо менее идеалистичные причины привели к изменению практики насилия. Позвольте мне остановиться на трех примерах - пытках, публичных казнях и рабстве, - которые демонстрируют влияние не высоких идеалов, а обыденных практических факторов на некоторые формы насилия, а также предлагают альтернативные и более сложные хронологии его упадка на Западе.

Зрелище публичного истязания тела было неотъемлемой частью общественной жизни в Европе, по крайней мере, до Французской революции. Европейские правовые кодексы были вдохновлены древнеримскими традициями, в которых в качестве доказательства использовались пытки. Во Франции существовало два вида пыток: "подготовительные пытки", которые проводились в судебных кабинетах и предназначались для получения признаний, и "предварительные пытки", которые проводились публично на теле осужденного преступника и предназначались либо для получения признаний, либо просто для наказания осужденного. В любом случае существовала глубокая вера во взаимосвязь тела, боли и истины, которую Лиза Сильверман назвала "эпистемологией боли".

Предполагается, что это произошло в XVIII веке, когда якобы изменилось отношение к боли, смерти, насилию и страданиям. По крайней мере, таково было общепринятое мнение, в значительной степени сформировавшееся под влиянием книги Фуко "Дисциплина и наказание" 1975 г., в которой утверждалось, что суверенная власть использует тело как сцену для совершения насилия, например эффектных публичных казней, с целью укрепления своей легитимности. Это насилие привело к появлению другого вида дисциплинарной власти - тюрем, казарм, школ и фабрик. Я упрощаю сложный аргумент, который вдохновил не одно поколение ученых, но сейчас мы считаем, что Фуко не совсем правильно его понял. Действительно, в период с 1750 по 1850 год тюремное заключение вытеснило большинство других видов наказания, но существует спор о том, было ли это следствием эпохи Просвещения или более ранними изменениями в самой системе уголовного правосудия, вызванными реформами законодательства. Безусловно, и пытки, и количество казней в Европе снижались уже в XVII веке, когда целесообразность телесных наказаний стала ставиться под сомнение, а государства разрабатывали другие, более эффективные формы социального контроля. Но приписывать это снижение Просвещению - это, как заметил Джон Лангбейн, "сказка".

Лангбейн и другие утверждают, что европейский уголовный процесс развивался гораздо раньше, в XVI-XVII веках, и был связан с изменением отношения к праву доказывания, юридической историей позора и разработкой новых уголовных наказаний, включая лишение свободы, которые уже не требовали получения признания силой. Правда, официально пытки были отменены в большинстве западноевропейских стран в период с 1754 по 1788 год, но, за редким исключением, это было в значительной степени символическим. На практике пытки практически перестали применяться многих европейских странах к XVII веку. Например, последний раз судебные пытки применялись в Англии в 1640 году. Исключением, по-видимому, стала Франция, где, хотя пытки в основном перестали применяться, они все еще использовались в отдельных случаях, пока не были официально отменены монархией в 1788 году. Французские революционеры сочли необходимым вновь отменить ее в 1791 году, но не потому, что она считалась зверством, а потому, что была неразрывно связана с "социальными предпосылками абсолютизма".

Конечно, нет разницы, законна пытка или нет; если государство сочтет ее необходимой, оно ее применит. В Швеции пытки никогда не были законными, но, вероятно, практиковались в XVI и начале XVII веков. Поэтому наивно думать, как это делает Пинкер, что, поскольку пытки были отменены, они больше не являются проблемой. Несмотря на Конвенцию ООН против пыток 1987 года, ратифицированную 130 странами, пытки или, по крайней мере, "жестокое, бесчеловечное или унижающее достоинство обращение", предусмотренное Конвенцией, по-прежнему применяются в 141 стране мира, включая США, Великобританию и Израиль. Иными словами, пытки почти повсеместно осуждаются и почти повсеместно практикуются. Некоторые даже пытаются оправдать ее применение с помощью теории "справедливой пытки".

Что касается публичных и порой зрелищных смертных казней, которые историки любят описывать в мельчайших подробностях, то право государства применять насилие, а в некоторых случаях и такие крайние формы насилия, как колесование и сожжение на костре, никогда не подвергалось сомнению ни мыслителями эпохи Просвещения, ни тем более широкой общественностью. Знаменитый "Трактат о терпимости" Вольтера, написанный после смерти замученного и разбитого на колесе Жана Каласа, протестовал не столько против жестокости наказания, сколько против религиозного фанатизма, который привел к осуждению Каласа (Калас был протестантом в стране, где большинство населения составляли католики). Конечно, вкус к публичным казням и выставленным на всеобщее обозрение трупам, похоже, не ослабевал на протяжении XVIII-XIX веков. Напротив, существует множество свидетельств того, что казни были популярны или, по крайней мере, могли привлекать большие толпы представителей всех социальных слоев вплоть до XIX века. Например, в Бреслау в 1811 году тысячи местных жителей стекались посмотреть на публично выставленные трупы недавно казненных жертв.

Во Франции казни часто проводились в так называемые "дни правосудия", которые совпадали с рыночными днями, чтобы обеспечить хорошую явку людей. Гильотина, введенная в 1792 г. как гораздо более рациональная, эффективная и гуманная форма убийства, должна была продемонстрировать, насколько просвещенными были французские революционеры. Казни собирали во Франции огромные толпы людей до тех пор, пока они не были практически скрыты от посторонних глаз примерно с 1870 г., а официально - с 1939 г. Например, в 1909 г. в городе Бетюн на севере Франции собралось до 30 тыс. человек, чтобы посмотреть на казнь банды Полле, которая в течение многих лет терроризировала сельскую местность. Люди съезжались из окрестностей, в том числе из Парижа, а также из Бельгии и Германии. Французская кинокомпания Pathé Actualités снимала и показывала казни, в том числе и банды Полле, вплоть до 1909 года, когда они были окончательно запрещены властями.

В Лондоне вплоть до 1868 г., когда публичные казни были окончательно запрещены (а не в 1783 г., как ошибочно пишет Пинкер), большие толпы в десятки тысяч человек также регулярно собирались, чтобы посмотреть на виселицы. И поводов для этого было немало. В то самое время, когда ценности Просвещения вступали в свои права, английский парламент увеличил число преступлений, караемых смертной казнью, в пять раз - с примерно 50 в 1688 г. до примерно 240 в 1820 г. Конечно, многим удавалось избежать казни, так что число казней в период с 1770 по 1830 г. сократилось до "относительно скромных" 7000. В Лондоне уровень казней, по-видимому, был связан с моральной паникой по поводу преступности. В первые несколько десятилетий XIX века казни происходили чаще, чем когда-либо со времен Стюартов. Вряд ли это можно согласовать с "просвещенным" отношением , которое якобы стимулировало судебные и правовые реформы в XVIII и XIX веках.

Но вот в чем загвоздка. К 1830-м годам система смертной казни в Англии более или менее разрушилась, а количество казней и публичных повешений резко сократилось. Почему это произошло, остается одним из главных вопросов английской уголовной истории. Историки предполагают, что это произошло во многом благодаря движению за гуманитарные реформы, вызванному, в частности, изменением настроений. Вполне возможно, что изменение взглядов сыграло свою роль, но не последнюю роль сыграла и обеспокоенность правящей элиты поведением и отношением населения, а также убежденность в том, что осужденные больше не соблюдают предписанные христианские ритуалы. Английские наблюдатели считали толпу, собравшуюся посмотреть на повешение, слишком буйной и слишком гомосексуальной. Особое беспокойство вызывало поведение толпы на пути процессии в Лондоне от тюрьмы Ньюгейт до Тайберна - традиционного места публичных казней, где гражданские власти опасались, что потеряли контроль над процессом. Это стало одной из причин, по которой в 1783 году публичные повешения были перенесены из Тайберна в переднюю часть Ньюгейтской тюрьмы. Предполагалось, что, ограничив численность толпы, удастся восстановить общественный порядок. Однако этого не произошло: периодически возникали случаи беспорядков в толпе. В 1849 году Чарльз Диккенс, наблюдавший за повешением Фредерика и Марии Мэннинг, написал в газету "Таймс" письмо, в котором выступал не против смертной казни, а против "порочности и легкомыслия огромной толпы".

Дело в том, что перемены были вызваны сложным сочетанием элементов: изменениями в судопроизводстве, страхом перед толпой в период, когда революционный потенциал толпы был еще очень жив, а также изменением культурных ценностей - толпа стала равнодушна к зрелищу насилия, или, говоря иначе, насилие в "прогрессивных" обществах уже не приводило к требуемому педагогическому результату. Это не значит, что к XIX веку толпа потеряла интерес к зримым актам жестокости. Напротив, если судить по численности толпы, то очевидно, что она по-прежнему была увлечена зрелищем смерти.

В заключение позвольте мне кратко остановиться на рабстве и движении за его отмену. Рабство было построено на вездесущем насилии. Действительно, оно может существовать только благодаря постоянной практике или страху перед насилием для поддержания рабского состояния населения. Мы не имеем четкого представления о том, повышался ли уровень насилия на плантациях в течение XVIII века, но именно в этот период, т.е. в десятилетия после 1760 года, работорговля достигла своего пика. Французская работорговля действительно достигла своего пика в 1783-92/3 годах, прервавшись лишь с началом войны между революционной Францией и остальной Европой. Действительно, рабство критиковалось рядом французских мыслителей эпохи Просвещения (Монтескье, Рейналь, Вольтер, Кондорсе), но, как правило, не за жестокое обращение с порабощенными и не по моральным соображениям (как это делал Монтескье). Для некоторых французских мыслителей эпохи Просвещения человек был повсюду в цепях; рабство не отличалось качественно от других форм "тирании", которая была главной заботой мыслителей в начале Французской революции. Иначе обстояло дело в Англии, где евангелическая традиция, особенно квакеры, была в авангарде движения против рабства. Религия сыграла огромную роль в Англии, а затем и во Франции в движении аболиционистов, но аргументы против рабства были не только экономическими, но и моральными. Необходимо было привести эффективные аргументы в пользу того, что отмена рабства не приведет к потере рабочих мест и не окажет негативного влияния на экономику.

Даже после отмены рабства нелегальная торговля им продолжалась, по крайней мере, до 1831 г., когда Франция ужесточила меры против работорговцев. Нелегальное рабство было открытой тайной во многих европейских портах, а рабовладельческие суда продолжали торговать между Африкой и Америкой вплоть до 1880-х годов. Недавний анализ различных случаев отмены рабства в разных странах мира показывает, насколько велика роль других мотивов, прикрытых плащом гуманизма. В конечном счете, отмена рабства, как писал много лет назад Дэвид Брион Дэвис, в равной степени связана как с политическими, экономическими и идеологическими мотивами, так и с гуманитарными соображениями. Между отменой рабства и гуманитарным движением, безусловно, существовали тесные связи, однако свою роль сыграли и другие факторы, которые необходимо принимать во внимание. Британская военно-морская кампания против рабства, начавшаяся в середине XIX века, была вызвана стремлением добиться отмены рабства, но также и желанием британцев контролировать морские пространства, а также личным желанием многих капитанов флота получить денежный приз. За каждого раба, захваченного на судне, выплачивалась "награда". В период с 1810 по 1828 год Королевский флот получил более £570 тыс. в качестве "вознаграждения" за захваченных рабов. И мы всегда можем рассчитывать на то, что капиталистическая система заполнит пустоту, образовавшуюся после отмены работорговли. Когда потребности в рабочей силе перестали удовлетворяться за счет рабства, появились другие формы рабства, в частности, для рабочих Индии и Китая, получившие название "торговля кули". За девяносто лет после отмены британцами рабства в 1807 году более 2 млн. человек стали подневольными работниками. Еще хуже был пример Конго, где в период с 1880 по 1920 год около 10 млн. человек были убиты, работали и умирали от голода. Пинкер признает это геноцидом, но не формой рабского труда, которым оно, безусловно, являлось. Даже отмена рабства в Соединенных Штатах привела к тому, что вплоть до 1940-х годов многие люди вновь оказались в рабстве под другим названием.

Рациональное и иррациональное в истории

Как Пинкер неверно характеризует Просвещение, так он неверно характеризует и Контрпросвещение, причем делает это практически одинаково, то есть используя устаревшие идеи и источники. В случае с контрпросвещением Пинкер опирается на британского философа латвийского происхождения Исайю Берлина, который, написав в конце 1970-х годов, одним из первых популяризировал термин "контрпросвещение", изобретение двадцатого века. Ученые вышли далеко за рамки работ Исайи Берлина и перешли к более сложному пониманию "контрпросвещения", но, как это свойственно Пинкеру, он не принимает это во внимание, либо потому, что это ему не подходит, либо потому, что он просто не читал литературу. Возможно, это и то, и другое, пример того, о чем говорит Дэниел Смейл: Пинкер входит в чужой дом в грязных ботинках и ведет себя некрасиво, высокомерно закидывая ноги на стол.

Контрпросвещение обычно рассматривается либо как движение христианских писателей, считавших, что французские философы стремятся уничтожить всю религию, либо просто как движение, оппозиционное Просвещению. Для Исайи Берлина, как и для Пинкера, это было определенно последнее - отказ от принципов Просвещения, включая объективность и рациональность. Дискуссия между противниками и сторонниками Просвещения едва ли нова. Она возникла, по крайней мере, в середине XVIII века, но по-настоящему ее поддержали два сокрушительных для мира периода - Французская революция и Вторая мировая война (точнее, насилие двух мировых войн, включая большевистскую революцию). В результате мыслители задавали, по сути, один и тот же вопрос по поводу обоих событий: Где все пошло не так? Для консервативных мыслителей первой половины XIX века, реагировавших на Французскую революцию, ответ был очевиден - виноват Руссо. Для радикальных мыслителей второй половины ХХ века, реагировавших на Холокост, ответ был столь же очевиден - виноват Руссо.

Я, конечно, упрощаю, но это в какой-то мере иллюстрирует, как люди могут прийти к одному и тому же выводу с двух диаметрально противоположных идеологических позиций. Консервативные мыслители начала XIX в. и радикальные мыслители XX в., сталкивавшиеся с проблемами крайнего насилия и того, что значит быть "современным", остерегались возводить разум на пьедестал. В десятилетия после Второй мировой войны некоторые утверждали, что Просвещение привело к нацизму и большевизму. Эта критика впервые возникла после выхода в 1952 году книги Якоба Тальмана "Истоки тоталитарной демократии", в которой Просвещение обвинялось в идеях, приведших Гитлера и Сталина. Сегодня никто не воспринимает работу Талмана всерьез, в том числе и из-за той работы по ее уничтожению, которую провел Питер Гэй, но даже Гэй не смог убедить таких немецких интеллектуалов, как Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно, которые в 1960-х годах утверждали, что тоталитаризм - это результат доведенного до крайности рационализма, а значит, Просвещение привело к Холокосту. Зигмунт Бауманн, вероятно, является наиболее известным сторонником тезиса о том, что Холокост имел глубокие корни в современной западной цивилизации.

Эта тема уже не воспринимается учеными всерьез, но в ее основе, как уже говорилось, лежал вопрос о том, где "прогресс", или, иначе говоря, "современность", пошла не туда, то есть почему движение, якобы основанное на разуме, могло привести к Террору и ужасам ХХ века. Это лежит в основе личного мировоззрения Пинкера. Он отвергает мощное нелиберальное течение в мышлении эпохи Просвещения, включающее, по крайней мере на Западе, якобинство, большевизм и нацизм - все политические идеологии, которые в своей основе считали, что человек и человеческое общество могут быть улучшены насильственным путем. Все они не только пропагандировали, но и методично применяли насилие для осуществления революционных изменений в обществе. С другой стороны, Пинкер не может допустить мысли о том, что существует связь между идеологией, "изобретением разума", и использованием "разума" в насильственных целях, поскольку для него насилие обязательно иррационально.

Я бы сказал, что это означает непонимание фундаментальной природы насилия. Насилие служит цели и выполняет определенную функцию, каким бы "иррациональным", "варварским" или "диким" ни казался тот или иной акт стороннему наблюдателю. Сегодня это так же верно, как и в прошлом. Приведу два (среди бесчисленных) примера того, как кажущийся иррациональным акт насилия может быть осуществлен холодным, расчетливым способом с рациональными целями.

В ходе войны 1947-8 гг., приведшей к созданию государства Израиль, еврейскими и израильскими войсками был совершен ряд массовых убийств, а также изнасилований и убийств палестинских женщин. Кроме того, от 450 до 500 палестинских деревень были просто стерты с лица земли. Мы знаем это благодаря работе группы так называемых "новых историков" - израильтян, оспаривающих традиционные взгляды на историю. Наиболее известным из них является Бенни Моррис, чье исследование войны 1948 года основано на масштабном архивном изучении преимущественно еврейских источников. В результате этих массовых убийств и изнасилований сотни тысяч палестинцев покинули свои дома, зачастую в страхе перед тем, что с ними может произойти. Это пример использования массовых убийств, наблюдаемых на протяжении всей истории, которые со стороны могут показаться иррациональными, но имеют четко определенную цель.

Другой пример - изнасилования в ходе военных действий, которые сегодня, пожалуй, стали гораздо более систематическими, чем в прошлые века. В Мозамбике солдаты часто заставляют местных мужчин смотреть, как они насилуют женщин; жертвы подвергаются ритуальным увечьям - отрезаются носы, груди, пенисы и т.д.; родителей заставляют калечить или убивать своих детей, готовить и есть их перед казнью. Все это "рациональные" и расчетливые приемы, призванные вселить ужас в население и тем самым не дать ему оказать организованное сопротивление. В основе попыток понять человеческую мотивацию насилия лежит вопрос, который можно задать всем политическим идеологиям, скатывающимся к террору: что заставляет обычных людей выбирать насилие?

Конечно, этот процесс сложен, он заключается не только в понимании риторики и идей, но и в том, чтобы поместить их в социальный и политический контекст. На мой взгляд, более правильным было бы не приравнивать насилие к иррациональному, а задаться вопросом, может ли разум быть "иррациональным"? Может ли "разум", как бы его ни определяли, привести к снижению уровня насилия, как утверждает Пинкер? Можно ли вообще отделить "разум" от иррациональных импульсов? Ряд ученых, используя последние достижения нейронаук, попытались продемонстрировать, что традиционное разделение на "разум" и "эмоции" уже не выдерживает критики и что эмоции оказывают существенное влияние на процессы принятия решений.

Интересным примером является религия, которую Пинкер отвергает как суеверие. Это достаточно распространенное заблуждение, которого ученые придерживались в течение многих лет, а именно: Просвещение по своей природе было секуляризирующим и, следовательно, антирелигиозным. Согласно этой точке зрения, благодаря вновь обретенной способности к науке и критическому мышлению люди отказались от религии в пользу рационального мышления. Мы знаем, что это не так; Просвещение никогда не отвергало чувств и страстей, оно глубоко прониклось современными религиозными взглядами, а также, по крайней мере, для некоторых, углубилось в оккультизм через такие движения, как месмеризм и конвульсионеры - люди, которые собирались на кладбищах, где они как бы становились одержимыми и впадали в экстатические спазмы. Приравнивая религию к "суеверию", Пинкер игнорирует то, насколько сильно религия была вплетена в большую часть западной культуры XVIII века, и ту роль, которую религия сыграла в эпоху Просвещения.

Просвещение было не только секуляризирующим движением; многие современники были одновременно и религиозны, и поддерживали реформы Просвещения и просветительское мышление. Начиная с 1930-х годов историки утверждают, что религия не была противоположностью разума и что она не была столь широкой, как представляли некоторые, например Питер Гэй. Ряд выдающихся мыслителей сами были религиозны, так что четкого разделения между религией и разумом никогда не существовало. В Шотландии Просвещение происходило внутри церквей, где многие священнослужители проповедовали либеральные идеи. Некоторые утверждают, что "Просвещение было не только совместимо с религиозной верой, но и способствовало ей". В Англии культура Просвещения была не столько преимущественно "рационалистической", сколько интенсивно христианской и евангелической. Первые формы христианского гуманизма появились в XVII веке и первоначально были направлены на помощь бедным на дому. В конце концов, смесь христианской морали и прав человека вдохновила на более широкое понятие сострадания и даже жалости к жертвам угнетения, таким как рабы, а в 1820-х годах - к грекам, находившимся под властью Османской империи. Исаак Ньютон был глубоко религиозен. Дэвид Юм, которого Пинкер часто приводит в качестве примера рационального мыслителя, характерного для эпохи Просвещения, таковым не был. Он был антирационалистом. Джон Локк также считал, что идеи "целиком проистекают из чувств" и что знание - это только "восприятие согласия или несогласия между какими-либо идеями". В Северной Америке во время революции диктат чувств, а не разума, был главным в сознании многих людей, где эмоциональная риторика использовалась для мобилизации народа на действия. То же самое можно сказать и о французских революционерах, риторика которых была пронизана эмоциональными призывами, а искренность и чувства были признаками добродетели, а значит, и политической легитимности.

Заключение

Я не ставлю целью осудить "разум" в истории, а скорее хочу показать, что Просвещение было гораздо более сложным явлением, чем это допускает Пинкер, и что оно, возможно, не было тем поворотным пунктом в истории снижения уровня некоторых форм насилия, каким его представляют Пинкер и другие ученые. Многое указывает на то, что поворотный момент наступил примерно к 1650 г., т.е. гораздо раньше, чем считает Пинкер, и не благодаря мыслителям эпохи Просвещения, а скорее под влиянием других внешних факторов, связанных как с региональными, так и с глобальными обстоятельствами. Так обстояло дело с убийствами, судебными пытками, а также дуэлями в основных европейских странах (но не на периферии Европы, что следует подчеркнуть). С другой стороны, другие формы насилия, такие как публичные казни и рабство, достигшие пика к концу XVIII века и запрещенные Великобританией в 1807 году, продолжали существовать и в XIX веке. Другие формы насилия, такие как пытки и рабство, так и не ушли в прошлое. Другими словами, не существует четкой зависимости между чтением, мышлением и действием, а также между мышлением эпохи Просвещения и насилием. Более того, люди, как, я уверен, признает Пинкер, могут быть как рациональными, так и иррациональными (или духовными), практичными и идеалистичными, заинтересованными и безразличными к судьбе других. Короче говоря, люди движимы несколько противоречивыми импульсами, но изменения могут произойти только под воздействием совокупности сложных исторических сил, большинство из которых Пинкер, похоже, игнорирует.

В некоторых отношениях Пинкер попадает в категорию интеллектуальных воинов, наряду с марксистами, постмодернистами и сторонниками "столкновения цивилизаций", которые присвоили и в процессе переосмыслили Просвещение в своих целях. Идеи Пинкера о Просвещении напоминают наивную концепцию прогресса, мира во всем мире и веру в то, что коммерция и космополитизм будут действовать как позитивная сила для мира, которые были общими элементами среди мыслителей Просвещения XVIII века. Даже идея Пинкера о том, что распространение демократии приводит к миру, поскольку демократические государства не воюют друг с другом, берет свое начало в XVIII веке. Таким образом, мировоззрение Пинкера выглядит как откат к восемнадцатому веку, не учитывающий варварства двадцатого века. Насилие ХХ века наглядно демонстрирует, что люди, оказавшиеся в чрезвычайных обстоятельствах, более чем способны совершать злодеяния. Это утверждение о поведении людей сегодня так же справедливо, как и для прошлых веков. И именно здесь Пинкер терпит поражение: он недостаточно глубоко понимает историю и историческую методологию. Без глубокого знания исторических периодов и народов, о которых он упоминает, его работа не может быть чем-то большим, чем набором обобщений, основанных на неверном представлении об истории.

Часть 3. Места

Глава 10. Сложность истории. Россия и диссертация Стивена Пинкера

Нэнси Шилдс Коллманн

Как-то неловко не соглашаться с позитивным утверждением Стивена Пинкера о том, что за последние шесть с лишним столетий в мировой истории насилие лицом к лицу уменьшилось. Он действительно показывает с помощью статистических и анекдотических данных, что во многих местах современный мир менее опасен для личного выживания, чем жизнь в досовременные времена, и что во многих обществах изменилось отношение к насилию. Но историки могут быть недоброжелательными людьми, и, прочитав его книгу, я захотел больше конкретики и больше различий, а также усомнился в столь длинном, широком и универсализирующем аргументе. Самой интригующей частью книги, на мой взгляд, являются исключения, которые Пинкер приводит в подтверждение наблюдаемых им закономерностей. Когда я рассматриваю раннюю современную Россию, меня поражает то, как в ней применялся совершенно иной подход к насилию, несмотря на то, что на него оказывали влияние одни и те же факторы.

Пинкер пишет в широком масштабе - он утверждает, что уровень насилия лицом к лицу и организованных войн снизился, а отношение к насилию в "цивилизованных" обществах изменилось, распространившись из Европы на современное глобальное общество. В качестве корней этих изменений он называет явления, хорошо знакомые историкам благодаря обширной литературе 1970-х годов: раннее современное европейское государственное строительство, "цивилизационный процесс" и снижение уровня убийств.

Центральным моментом в аргументации Пинкера является возникновение централизованного государства ("Левиафана"), которое претендовало на монополию насилия и обеспечивало ее соблюдение с помощью полицейских и судебных наказаний. При этом важно, чтобы государство было хорошо управляемым и, желательно, со временем переходило к демократии и плюрализму; участие в политической системе стимулировало граждан к поддержанию мира. Вторым ключевым элементом является развитие межрегиональной торговли, которая стимулировала сообщества и отдельных людей к сотрудничеству ради личной и взаимной выгоды. Мягкая торговля" также способствовала росту городов, которые, по статистике Пинкера, были менее жестокими, чем сельские поселения. В-третьих, распространение цивилизованного поведения, которое первоначально прививалось с помощью этикета, призванного сдерживать насилие среди королевских особ и формировать "придворную" культуру дисциплинированных слуг короны. Позже эта тенденция была подкреплена утверждениями эпохи Просвещения об универсальности прав человека, что, в свою очередь, породило отвращение к телесному вреду живым существам (животным и людям) и, в конечном счете, сочувствие к правам меньшинств. Что касается движущих сил этих изменений, то Пинкер, опираясь на психологию, как групповую, так и индивидуальную, утверждает, что люди, группы и государства оценивают насилие с точки зрения анализа затрат и выгод. Они просчитывают риски для своих интересов, чести и элементарного выживания, связанные с применением или отсрочкой насилия. Таким образом, он также превозносит развитие разума как основы, на которой люди могут делать такие расчеты. Начиная с XVI века, утверждает он, эти силы объединились и положили начало более "цивилизованному" миру, в котором образованные люди, живущие в урбанизированных демократических странах со здоровой экономикой, стали избегать насилия. Пинкер приводит многочисленные статистические данные о количестве убийств, потерях в войне, частоте вооруженных столкновений, а также анекдотические свидетельства растущего отвращения к насилию. По большому счету, жизнь в стереотипном европейском цивилизованном обществе действительно улучшилась.

Пинкер также признает наличие исключений. Он отмечает, что доминирующая идеология XIX века - этнический национализм - подрывает претензии на универсальные права, и выделяет географические регионы, в гораздо меньшей степени затронутые спадом насилия. Помимо изолированных, часто горных регионов, он выделяет дугу современных стран, протянувшуюся от Центральной и Восточной Африки через Северную Индию до Юго-Восточной Азии (с. 306), в которой наблюдается более жестокий статус-кво. Бедность, слабость и коррумпированность государств, отсутствие грамотности и эффективного гражданского образования отклоняют эти регионы от более мирного пути. Но самое главное, он утверждает, что снижение уровня насилия "не является неизбежным": эти тенденции всегда были следствием рационального выбора и не зависели от предполагаемых внутренних демонов человеческой природы. Общества и отдельные люди могут выбрать больше войн, больше дискриминации, больше этнических чисток и больше насилия, если сочтут это отвечающим их собственным интересам. Это зависит от нас.

В общих чертах аргументы Пинкера действительно соответствуют тому, что многие из нас испытывают сегодня. Однако историк во мне беспокоится. Его европоцентризм поднимает флаг: он подразумевает единственный путь к мирной современности по европейской модели, что заставляет задуматься о непройденных путях или о самой концепции определенного пути. А его акцент на рациональном агентстве подразумевает, что другие государства или общества могли сочетать приведенные им и другие факторы с разными целями. Это, по-видимому, относится и к ранней современной России.

Я анализировал практику уголовного права в ранней современной России XVI-XVIII веков, уделяя основное внимание проблеме насилия. Насилие интересовало меня по двум причинам: начиная с XVI века (и повторяясь в риторике времен "холодной войны") европейцы характеризовали русских и их общество как деспотичное, жестокое и менее цивилизованное, чем европейский "Запад". Во-вторых, я имел в виду парадигму Фуко, подкрепленную исследованиями Шпиренбурга, Линебо, ван Дюльмена и других, согласно которой некоторые европейские государства вплоть до XVII века управлялись с помощью террора, устраивая "зрелища казни", компенсируя неспособность управлять с помощью закона, полицейского контроля и гражданского сотрудничества демонстрацией официальной жестокости. В конечном итоге европейские государства смогли отказаться от театрализованных публичных казней, жестоких и необычных наказаний, судебных пыток и других публичных проявлений насилия благодаря двум взаимосвязанным тенденциям: росту способности государства контролировать девиантное поведение и прививать своим гражданам гражданские ценности, а также росту общественного признания гуманитарных идеалов.

Насилие было не единственным вопросом, который меня интересовал; я также анализировал, насколько царские уголовные суды действовали в соответствии с законом и судопроизводством. Я читал законы и судебную практику по убийствам, рецидивным кражам и грабежам, крупным политическим и религиозным преступлениям (в теократической идеологии Московии колдовство, ересь, измена и мятеж квалифицировались как посягательства на государство). Судебные протоколы, составленные с начала XVII века по XVIII век, охватывают всю территорию империи и касаются не только доминирующего восточнославянского населения, но и подвластных народов Сибири, Среднего Поволжья (татар и финно-угорских народов), Украины и даже европейских инородцев, находившихся на русской службе.

Я обнаружил, что российская судебная система раннего нового времени была в некотором смысле менее жестокой, чем ее европейские аналоги. Я не могу утверждать это на основе статистических данных. Уровень преступности недоступен: статистические данные не велись (полиция начала эффективно функционировать в империи только в конце XIX в.). Отдельные виды преступлений с течением времени привлекали к себе особое внимание, что, возможно, свидетельствовало о новых вспышках. Вполне предсказуемо, что самые ранние уголовные кодексы России предусматривали преследование и наказание вплоть до казни за убийства, поджоги и другие тяжкие преступления, а также за политические и религиозные преступления. В XVI веке, по мере усиления бюрократического контроля над государством, особое внимание стало уделяться рецидивным кражам и воровству, которые часто отождествлялись с профессиональным бандитизмом в сельской местности. В XVII веке были созданы и просуществовали правовые процедуры и институты уголовной полиции. В масштабном юридическом сборнике 1649 г. впервые были подробно рассмотрены политические и религиозные преступления против государства, что отражало усиление контроля Москвы над крестьянским трудом, налогообложением и повседневной жизнью. В ответ на это в XVII веке участились случаи бегства крестьян от помещиков; когда Петр I (годы правления 1682-1725) ввел обременительный налог с крестьян, а также новые военные рекруты для значительно увеличившейся постоянной армии и нового флота, беглые солдаты и матросы пополнили ряды беглых крепостных, став объектом уголовного преследования. С конца XVII в., после богословского раскола в православной церкви, участились преследования религиозных инаковерующих; более века после этого официальные преследования "старообрядцев" то усиливались, то ослабевали. Наиболее непокорных раскольников сажали в тюрьмы и казнили через сожжение как еретиков. Хотя мы не можем определить уровень распространенности этих преступлений, очевидно, что по мере расширения российского государства раннего нового времени оно сталкивалось с насильственными вызовами своим претензиям на контроль над трудом, сбор налогов, поддержание общественного порядка и идеологическое обеспечение.

Другие европейские государства раннего Нового времени сталкивались с аналогичными проблемами, но российские способы управления и уголовного правосудия, как представляется, в меньшей степени опирались на открытое насилие. Это можно наблюдать во многих сферах. Одна из них - способность государства монополизировать средства насилия: в XV-XVI вв. московские правители систематически включали в состав великокняжеского войска ранее суверенных князей, местную элиту и их личные дружины. Лишенные суверенных прав, такие князья и элиты взамен получали социальный статус, земельные пожалования и другие блага. Получив хорошую компенсацию в условиях, когда других возможностей для получения прибыли было немного, российская элита примирилась со службой царю и была удивительно стабильна вплоть до XVIII века, причем эпизоды противостояния династии были поразительно редки.

Помимо монополизации средств насилия, московские великие князья (после 1547 г. - самозваные цари) тщательно осуждали частное насилие между отдельными лицами, родами и другими социальными группами: дуэли и вендетты были запрещены и жестоко карались. Вместо них государство предлагало возмещение ущерба в судебном порядке за оскорбление чести. Судиться с людьми всех социальных рангов могли все подданные царя - от высших церковных иерархов и светской элиты до крепостных и даже рабов. Оскорбления, как правило, носили словесный характер, иногда включали в себя оскорбления в виде сбивания женской шапки или дергания мужчины за бороду; нередко такие оскорбления сопровождались физическим насилием, но эти преступления рассматривались отдельно. Как правило, выигравшие тяжбу получали компенсацию в виде штрафа (его размер зависел от социального ранга оскорбленного) и удовлетворения от восстановления репутации. Когда в конце XVII века европейцы завезли дуэли, государство сразу же приняло жесткие меры, приравняв их к смертной казни. Петр I даже приказал не только казнить победившего дуэлянта через повешение, но и вздернуть труп его соперника.

В России сфера действия уголовного закона была заведомо узкой: это убийства и рецидивные кражи и грабежи, поджоги и другие тяжкие преступления, а также высокая политическая и религиозная преступность. Мелкие преступления, которые в некоторых современных европейских странах карались вплоть до смертной казни, в России оставались на усмотрение общин. Аналогичным образом, сфера влияния центральной власти была намеренно ограничена: она была сосредоточена на монополизации насилия, сборе ресурсов и исполнении уголовного законодательства. В остальном, будучи многонациональной евразийской "империей различий", центральная власть позволяла подвластным народам сохранять язык, религию, судебную систему, элиту и государственные службы в прежнем виде. Аналогичным образом, восточнославянское крестьянское большинство жило под властью помещиков или сельских коммун. Все эти общины имели право применять телесные наказания за мелкие преступления и беспорядки в соответствии с местными традициями. Но никто не имел права посягать на уголовный процесс: если в деревне, дворянской усадьбе или родовом племени происходило убийство, грабеж, обвинение в колдовстве или другое серьезное преступление, вожди обязаны были передать подозреваемых местному воеводе для государственного правосудия. Те, кто пытался самостоятельно разобраться в серьезных делах или применял пытки, подвергались суровому наказанию. Дав узкое определение уголовному праву, государство старательно контролировало эту сферу.

Как и все империи, государство боролось с коррупцией, насилием и злоупотреблениями. Действительно вопиющие случаи коррупции губернаторов, часто в далекой Сибири, где богатство пушнины и китайской торговли соблазняло взяточничеством, сурово преследовались; в качестве превентивной меры государство ротировало губернаторов каждые два года, никогда не продавало продажных людей и не позволяло местной знати развивать региональную власть. Поскольку государство понимало, что в Сибири и степных пограничных районах подвластные народы могут исчезнуть в лесах или прериях, если государство потребует слишком многого, губернаторам прямо предписывалось не допускать насилия над местными жителями. Подобные предписания вряд ли предотвращали насилие над аборигенами: первые этапы завоевания были кровавыми, а русские гарнизоны обеспечивали постоянную угрозу насилия. Но эти подходы к местному управлению отражают неприятие государством насилия, когда оно противоречит его целям.

По тем же причинам российское государство раннего нового времени резко отличается от многих европейских аналогов в своем подходе к христианизации: государство отказывало православной церкви в насильственном обращении иноверцев, опять же из прагматических соображений, чтобы не оттолкнуть от себя население, платящее налоги. Православная церковь ни в коем случае не была сильно миссионерской: она никогда не развивала риторику религиозно санкционированного насилия сродни крестовым походам, а ее нравственная философия пропагандировала личную сдержанность, внутреннее исправление и милосердие. Исключение составляют два периода насильственного обращения мусульман в Среднем Поволжье и Башкирии в XVIII веке, которые в определенной степени были вызваны религиозным рвением, связанным с католическим влиянием при дворе, но в первую очередь - миграцией русских на эти ценные земледельческие территории. Обращение в христианство служило оружием для отъема земель у несговорчивых мусульман. Но, как правило, государство сдерживало насильственное обращение именно для того, чтобы сохранить стабильность управления и налогообложения в империи.

Поскольку Россия была самодержавной страной, в которой не было ни представительных институтов, ни правомочных социальных слоев, способных оказать давление на государство, можно было ожидать, что ее правовая система будет произвольной и деспотичной. Конечно, иностранные гости так и утверждали. Однако мое исследование показывает, что уголовное право применялось систематически, в соответствии с законом. В 1497, 1550, 1649 и 1669 гг. были изданы своды законов, содержащие уголовные наказания и порядок их применения, дополненные многочисленными указами канцелярий, наделенных судебной властью. Эти законы и указы были лаконичны и практичны, редко носили теоретический или обобщающий характер, но они давали судьям основу для проведения судебных процессов и вынесения решений. Сами судьи, однако, не были подготовлены в области права. Военные офицеры назначались на должности универсальных специалистов, а судебная практика была малоприоритетной среди более важных военных, фискальных и административных задач. Поэтому юридические знания оставались у писцов, прикрепленных к их канцеляриям. Подготовленный в соответствии с едиными стандартами судопроизводства и делопроизводства, поступавшими из Москвы, местный писец следил за судьями, давая им указания по процедуре и приводя цитаты из закона , касающиеся вынесения приговора. По всей империи стенограммы судебных дел велись по единому образцу, использовался один и тот же язык, цитировались одни и те же законы и выносился соответствующий приговор - удивительное единообразие в масштабах огромной империи по сравнению с многообразием правовых норм, с которым сталкивались многие европейские страны того времени. Закон различал уровни насилия в наказании, предусматривая смертную казнь за самые тяжкие преступления. В качестве примера можно привести случай, когда тунгузское племя в Восточной Сибири потребовало от судьи выдать русского, обвиняемого в убийстве одного из их князей, для казни по племенному суду. Воеводы настаивали на том, что царский закон главенствует; признав человека виновным в непреднамеренном убийстве, а не в убийстве, они приговорили его к "нещадной" порке, к большому неудовольствию тунгузов.

Другие аспекты уголовной практики также смягчали применение насилия. Во-первых, милосердие: судьи часто смягчали приговоры от имени царя в ответ на призывы общества или для поддержания социальной стабильности. В России милосердие укрепляло родовой догмат политической идеологии москвичей, согласно которому царь был справедливым судьей, защищавшим свой народ от бед. Во-вторых, с конца XVII века законы сократили применение смертной казни, отправив многих преступников в ссылку в Сибирь или другие пограничные города. Ссылка не была тюремным заключением, осужденного удерживало на месте лишь расстояние, а для самых тяжких - клеймение. Находясь в ссылке, преступники работали: крестьяне занимались сельским хозяйством, ремесленники - своим ремеслом, многие вступали в местное губернаторское ополчение. Отмена смертной казни в пользу ссылки позволила решить проблему хронической нехватки рабочей силы в России.

В отличие от европейских стран, в России не практиковались тщательно продуманные театрализованные "зрелища страданий" при публичных казнях, которые привлекали к себе внимание в европейском уголовном праве раннего нового времени. В России казни были простым делом: судья должен был собрать толпу, часто в базарный день, как можно скорее после вынесения приговора. Судья должен был зачитать приговор, а затем незамедлительно привести его в исполнение (как правило, через повешение или отсечение головы). Свод законов 1649 г. предписывал дать осужденному шесть недель на раскаяние, но, как показывает судебная практика, это правило соблюдалось редко. Суды также не тратили время на сбор нескольких осужденных для массовой казни, строительство трибун для зрителей и впечатляющих эшафотов. В них не было формальных ритуалов последней трапезы, прощения палача, дополнительных пыток на трибуне и таких жутких казней, как четвертование. Скорее, ужас казней в Москве заключался в их быстроте: когда Москва была так далеко, а рассмотрение дел затягивалось на месяцы и более с консультациями между центром и местными судами, населению необходимо было напоминать, что царский закон действительно действует. Судьям было приказано "не задерживать царского дела " (возможно, это также было защитой от подкупа), и они старались доложить в Москву о том, как быстро они привели в исполнение приговор.

Прагматичный подход России к насилию в уголовном процессе несколько изменился с приобщением к европейской практике. До 1690-х годов приводится несколько случаев применения такого страшного наказания, как четвертование, но они носили исключительный характер. Петр I официально пришел к власти в 1682 г. десятилетним ребенком и, как известно, в период своего взросления был окружен европейскими офицерами; неудивительно, что в его время начинают появляться пытки и казни по европейскому образцу. В 1696 г. дезертир был приговорен к колесованию - первое упоминание о подобном наказании в России; в 1697 г. Петр I театрально инсценировал отсечение головы, причем кровь казненного стекала на эксгумированное тело политического сообщника осужденного. Но именно европейский опыт привел к появлению в России полноценной модели "зрелища казни". Петр I стал свидетелем массовой казни в Амстердаме во время своего посольства за границу (1697-8 гг.) и устроил подобное зрелище в Москве в 1698 г., когда вернулся в Россию для подавления мушкетерского мятежа. Пыткам подверглись до 1000 человек, более 700 были казнены массовыми группами в течение нескольких "дней" казни (остальные были подвергнуты порке, ссылке или другим наказаниям). Разбивание на колесе, обезглавливание мечом (а не привычным русским топором) были здесь европейскими новшествами, как и масштабность самого зрелища. Сотни людей были повешены на стенах Кремля, а их тела пролежали всю зиму; еще сотни обезглавлены; священников ломали на колесе.

Первое в России "зрелище казни": "Казнь мушкетеров, Москва 1698 г.", опубликовано в книге Иоганна-Георга Корба "Diarium itineris in Moscoviam " (Вена, 1700). Библиотека Гуверовского института, Стэнфорд, Калифорния.

В годы своего правления Петр I прибегал к подобным зрелищам в нескольких исключительных случаях государственной измены и коррупции, но в сельской местности казни по-прежнему были простыми и быстрыми. Однако Петр I, напротив, еще более ограничил применение смертной казни, потребовав пересмотра каждого приговора и расширив круг преступлений, за которые полагалась ссылка в Сибирь или принудительные работы на многочисленных новых строительных объектах (каналы, гавани, Санкт-Петербург). В XVIII веке применение смертной казни в России сокращалось.

В отличие от других европейских стран, в России в 1740-х гг. была полностью отменена смертная казнь, замененная ссылкой по приказу дочери Петра I, императрицы Елизаветы I (правила в 1741-61 гг.). Вслед за этим значительно расширилась система ссылок и принудительных работ, стали более изощренными клейма и телесные увечья, которыми клеймили преступников в ссылке. Мотивы отмены так и не были объяснены и четко кодифицированы; из указов следовало, что ссыльные преступники просто ожидали передачи их дел. Но на самом деле казни за общеуголовные преступления прекратились. Мотивация императрицы Елизаветы могла быть религиозной, а могла быть реакцией на условия ее вступления на престол. В конце 1730-х годов правящая группировка при императрице Анне Иоанновне (правила в 1730-40 гг.) казнила политических соперников, проявив беспрецедентную жестокость, шокировавшую дворянство, а другая группировка привела к власти Елизавету в результате переворота, отвергнув эту группировку. Возможно, ее отмена смертной казни была призвана развеять опасения дворян. Дальнейшая европеизация дворянства и распространение гуманитарных ценностей эпохи Просвещения при Екатерине II (1762-96 гг.) обеспечили продолжение этой политики; Екатерина, вдохновленная Беккариа, также добивалась отмены пыток (что и произошло в 1801 г.). Александр I (1801-25 гг.) с гордостью говорил о введении более благожелательного российского законодательства на вновь приобретенных территориях (например, в Грузии), где все еще применялась смертная казнь. В первой половине XIX века жестокость закона постепенно снижалась: привилегированные слои общества получили иммунитет от телесных наказаний, отменили клеймение ссыльных женщин, а со временем и совсем, прекратили телесные увечья и порку, а также другие смягчения.

Это не означает, что казни полностью исчезли - хотя до 1845 г. это не было четко прописано в законе, смертная казнь все же допускалась за государственную измену, о чем свидетельствуют несколько казней при Екатерине II и знаменитая казнь пяти бунтовщиков-декабристов в 1825 г. Когда же при консервативном Николае I (правил в 1825-55 гг.) смертная казнь была представлена в Уголовном уложении 1845 г. в систематизированном виде, она предусматривалась только за посягательства на самого царя, его семью и государство; все остальные преступления, включая ересь, отцеубийство и убийство, предусматривали ссылку или более мягкое наказание. Таким образом, царь олицетворял собой государство и родовым образом защищал свой народ от столь сурового наказания. Такой подход к смертной казни имеет ярко выраженный несовременный характер, сочетая в себе религиозный пыл, гуманизм эпохи Просвещения и традиционную российскую патриархальную идеологию. Государство продолжало применять наказание, которое один из исследователей называет "сравнительно мягким". Джонатан Дейли в сравнительном исследовании режимов наказания в США, России и Европе конца XIX века обнаружил, что в расчете на душу населения Россия применяла казнь, тюремное заключение и другие виды наказаний значительно реже, чем ее коллеги.

Таким образом, судебная практика России в XIX веке, казалось бы, должна была отражать неприятие насилия. Но мало кто из тех движущих сил, о которых говорит Пинкер, действовал в данном случае, а те, что действовали, - западные нормы этикета и гуманитарные идеалы эпохи Просвещения - возникли поздно и дополняли то, что уже происходило. Умиротворяющий импульс коммерции вряд ли сыграл свою роль: Россия представляла собой бедное ресурсами общество с крепостной автаркической экономикой, где государство максимально контролировало производственные ресурсы и экономический обмен. В этом, пожалуй, и заключается главное отличие российского отношения к судебному насилию от современной Европы: в России отношение к насилию было более сложным, чем плавный путь упадка, описанный Пинкером.

Ключевым фактором государственной власти в России всегда были человеческие и материальные ресурсы, для мобилизации которых государство целенаправленно применяло насилие. В XIV-XV вв. раннемодернистское государство укреплялось за счет завоевания и поглощения соседей, а к концу XV в. приступило к созданию централизованного государства со скелетной бюрократией для управления новыми территориями и сбора средств на содержание растущей кавалерийской армии. Параллельно с европейскими государствами претензии Московии на ресурсы постоянно расширялись по мере проведения военной реформы, направленной на создание конной армии с пороховым вооружением и, в конечном счете, постоянной армии европейского образца, а также по мере имперской экспансии. Империя требовала все больших ресурсов, а также предоставляла их. К концу XVII века сеть крепостей, протянувшаяся от Европейской России до Тихого океана, укрепила власть России по сбору налогов с богатых пушниной племен Сибири; завоевание Казани (1552 г.) и Астрахани (1556 г.) на Волге расширило транзитную торговлю и открыло путь для медленного, но неумолимого продвижения через степь к Черному и Каспийскому морям и Кавказу. К концу XVIII века Россия стала крупнейшей европейской геополитической державой, отвоевав у Османской империи побережье Черного моря, расчленив Польшу и присоединив к ней украинские и белорусские земли. Все эти успехи были возможны только благодаря целеустремленной погоне за природными и людскими ресурсами для комплектования армий, поддержки элиты и содержания бюрократического аппарата империи.

Проведение такой политики породило многогранный подход к насилию. В отличие от предыдущих рассуждений о кажущемся меньшем насилии в уголовном праве, можно привести множество примеров того, что Россия была жестоким государством и обществом. Возьмем, к примеру, пытки. Россия заимствовала некоторые аспекты возрожденного римского права, распространившегося по Европе в XVI веке, в том числе и судебные пытки. Европейские уголовные кодексы, такие как "Каролина" Габсбургов 1532 г., допускали применение пыток с ограничениями (свидетели, врачи, ограничение количества заседаний, требование, чтобы пытаемый подписал свое признание на следующий день, и т.д.). Но в России отсутствовало европейское правовое наследие: не было ни гильдий адвокатов и нотариусов, ни юридических школ и семинарий, ни наследия римского или канонического права, ни университетских юридических факультетов, куда можно было бы обратиться за экспертной оценкой (как это предписывала Каролина). Уголовное законодательство России упоминает о пытках лишь вскользь, не устанавливая никаких ограничений. Судебная практика показывает, что фактически существовало ограничение в три пытки по делам о преступлениях ниже высшей меры, но при измене, ереси и колдовстве пытки применялись без ограничений. Таким образом, российский уголовный суд был действительно жестоким местом.

Однако это не была средневековая камера пыток, о которой так небрежно рассказывает Пинкер. В российских судах не применялись хитроумные орудия пыток, только порка в позе страпона. Боль можно было усилить, положив на тело груз, в самых тяжелых случаях применялся огонь. Пытки москвичей не были изощренными и механическими, но вполне отвечали поставленной задаче.

В XVI-XVII веках государство стало контролировать мобильность крестьян: около половины крестьян были крепостными помещиков, остальные были привязаны к своим деревням в районах, слишком неплодородных для содержания дворянства. Такая вынужденная неподвижность помогала государству, обеспечивая рабочую силу для конной армии и военной элиты, а также облегчая налогообложение. Насилие было характерно для крепостного права и крестьянской юстиции. Система ссылки, также созданная государством, была жестокой и часто смертоносной. И после запрета смертной казни в 1740-х годах государство продолжало применять насилие, когда и где это было необходимо: оно регулярно объявляло военное положение (с применением телесных и смертных наказаний) на Кавказе, в степях и пограничных районах Средней Азии для подавления бандитизма, беспорядков и оппозиции.

В более широком смысле общество демонстрирует такую же неоднозначную картину. Российское дворянство и купечество впитывали европейский этикет и ценности Просвещения, а некоторые представители имперской элиты - украинские дворяне и казаки, польские шляхтичи, прибалтийские немецкие юнкера - приехали в империю уже европейскими по культуре. Но и российские дворяне в конце XVIII - начале XIX века, вопреки неоднократным указам, поддались моде на дуэли. Кроме того, грамотность и европейские ценности, которые, по мнению Пинкера, могли бы способствовать снижению уровня насилия, не распространялись среди широких масс населения, которое оставалось привязанным к крестьянским общинам и обычному праву даже после освобождения 1861 г. и судебной реформы, предусматривавшей создание судов присяжных для высших социальных слоев (1864 г.). Кроме того, сохранение имперской стратегии управления, заключавшейся в терпимом отношении к различиям, привело к тому, что многие общины оказались лишены школ, общественных служб, грамотности, урбанизации и более дифференцированной экономики. Только в конце XIX века государство предприняло попытку русификации, чтобы создать некоторое единообразие в языке, образовании и культуре по всей империи; только через несколько десятилетий после реформ середины XIX века индустриализация, урбанизация, транспортные сети и региональное экономическое развитие расширились, вызвав некоторые из тех смягчающих эффектов (грамотность, образование, разум, коммерческий обмен), которые приводит Пинкер. И эти процессы были резко прерваны революцией 1917 года, последствия которой проявляются и сегодня. Пинкер отмечает, что Россия и Восточная Европа сегодня представляют собой более жестокую периферию за пределами основного европейского пространства (с. 89, 229), а в ХХ веке Россия страдала от утопической идеологии, причинившей советскому народу невообразимые страдания.

Красной нитью, объединяющей эти разрозненные отношения к насилию, является стремление к мобилизации ресурсов. Для обеспечения своего выживания российское государство единолично контролировало насилие среди индивидов и групп, используя уголовное право и судебные процессы о чести. Для получения трудовых ресурсов оно предпочитало ссылку расстрелу. Для утверждения власти царя казни совершались быстро, но на театрализованные ритуалы не было ни времени, ни средств, ни культурного вдохновения. Чтобы не отстать от европейских геополитических конкурентов, он насильственно европеизировал дворянство и образованные слои, но ради экономической выгоды и политической стабильности сохранял крепостное право. Имперская политика "политики различий" мало вмешивалась в повседневную жизнь многочисленных и разнообразных колониальных подданных, обеспечивая стабильность, но оставляя многих в подчинении суровой дисциплине обычаев. Государство рационально применяло или минимизировало насилие для максимизации своих человеческих ресурсов в качестве стратегического выбора.

Эти размышления о роли насилия в уголовном праве России раннего Нового времени позволяют предположить, что разные государства по-разному оценивают полезность насилия и используют или ограничивают его в зависимости от своих возможностей. Как отмечает сам Пинкер, географическая изоляция и бедность препятствуют снижению уровня насилия в обществе, так и Россия в погоне за ограниченными ресурсами применяла насилие в самых разных формах, не приближаясь к устойчивому маршу снижения. Этот беспорядочный, изменчивый результат и есть материал для истории.

Глава 11. Некрология ангелов. Насилие в истории Японии как объектив критики

Майкл Верт

В 2019 г., похоже, прошло достаточно времени с момента публикации книги Пинкера "Лучшие ангелы", чтобы мы могли относиться к ней не как к научному произведению, а как к полемике и идеологии, как к первоисточнику, раскрывающему контекст своего времени. В то время, когда проблемы капитализма стали неоспоримыми, появляется Пинкер, который убеждает сторонников капитализма в том, что, несмотря на все его недостатки, он, по крайней мере, не порождает насилия. Это старое утверждение, восходящее, по крайней мере, к XIX веку. Таким образом, хотя "Лучшие ангелы" - это книга своего времени, она также вне времени. Ажиотаж вокруг тезисов Пинкера, вызванный Биллом Гейтсом, Washington Post и т.д., сродни спиритическому сеансу: соединяясь, они призывают духи давно умерших утверждений о мирной природе "нежной коммерции", цивилизационном процессе, Просвещении и поступательном движении Запада к большему богатству, ненасилию и отказу от идеологии. Подобные утверждения до сих пор пользуются успехом у определенной аудитории, даже несмотря на то, что давно доказана их ошибочность. Пинкер - лишь последний представитель научной традиции, включающей в себя "Цивилизацию" Нила Фергюсона и "Богатство и бедность наций" Дэвида Ландеса: Why Some are So Rich and Some So Poor", в которых рациональный выбор индивидов и величие западных технологий играют определяющую роль в сравнении богатства с бедностью или насилием. Другими словами, любовь Билла Гейтса к тезисам Пинкера легко объяснима - в версии Пинкера мировой истории Билл Гейтс является ее пророком.

Я предлагаю использовать насилие в японской истории как зеркало, отражающее параллельное разворачивание истории и историографии по отношению к насилию. Попутно моя некрология ангелов перечисляет некоторые мертвые утверждения о насилии, функциях истории и идеологии и якобы ненасильственной природе капитализма - утверждения, которые с XIX в. остаются верными для тех, кто не осознает своих собственных идеологических обязательств. Насилие в истории Японии не является уникальным, в нем нет японских черт. Насилие в Японии не является примером того, как ошибочны "факты" Пинкера; моя работа не является позитивистской критикой.

Моя интеллектуальная некрология следует трем взаимосвязанным подходам, которые критикуют, отражая тезис Пинкера: исторический метанарратив, структура и индивидуальный агент. Во-первых, аналогичный аргумент о "цивилизационном процессе" был выдвинут в отношении ранней современной Японии, где основное внимание уделяется элитарной культуре и привилегированным текстам, а не народной культуре или действиям. Во-вторых, я использую японский промышленный капитализм конца XIX - начала XX в., чтобы показать, как капитализм симптоматически проявлял насилие. Другими словами, насилие - это симптом напряженности, присущей капитализму. Несмотря на искреннее стремление к конституционному правительству в конце XIX века, только к 1920-м годам эти мечты стали реальностью для небольшого состоятельного среднего класса, да и то слишком поздно. Наконец, поскольку тезис Пинкера возлагает ответственность на свободно плавающего индивида, обладающего более или менее "самоконтролем", мы должны учитывать, по крайней мере, одно влияние на действия индивида - идеологические фантазии.

Я не имею в виду идеологию в старомодном понимании как нечто противоположное реальности, своего рода ложное сознание, скрывающее то, что "происходит на самом деле", и не имею в виду идеологию в политологическом понимании как политическое мировоззрение определенной группы или политической партии. В этом более старом употреблении "идеология" имеет негативный оттенок; по Пинкеру, идеология есть только у исторических злодеев - фашизма и коммунизма. Идеология, как он использует это понятие, видима - ее можно принять или отвергнуть; таким образом, эмпатия, интеллект и самоконтроль индивида могут превзойти идеологию. Скорее, идеология, как ее определяют Зизек и другие, - это рамки, которые определяют повседневную жизнь. Утверждение о том, что мы живем в эпоху великого мира, который должен был наступить благодаря Просвещению, повышению уровня интеллекта, росту благосостояния и изменению "взглядов", которые больше не прославляют насилие, - это, по сути, идеологическое утверждение.

Ученые на протяжении XX века использовали философию, социологию и историю, чтобы опровергнуть многие утверждения, на которых основываются предположения Пинкера. Например, хотя Пинкер и утверждает, что его подход является научным, на самом деле он является сциентистским; он повторяет облик позитивизма, утверждая, что разум и эмпирические факты "не зависят от психологического склада мыслителей, которые пытаются их постичь"; это в значительной степени миф. Огромный объем книги Пинкера равносилен наукообразной версии "если вы говорите это достаточно, это становится правдой" - настроение, прекрасно переданное в теистической похвале научного журналиста Тима Рэдфорда: "Я не знаю, прав ли он, но я думаю, что эта книга - победитель". Разум никогда не очищался от суеверий, как показал Джейсон Джозефсон-Сторм, и мы "не уходим от трайбализма [и] авторитетов".

Мнимая нейтральность "фактов" игнорирует то, как факты развертываются; они никогда не представляют сами себя. Лучше всего это выразил Фуко: "Как только исторический смысл овладевает сверхисторической перспективой, метафизика может согнуть его для своих целей и, приведя в соответствие с требованиями объективной науки, навязать свой собственный "египтизм"". Пинкер показывает, что даже он с подозрением относится к собственным телеологическим утверждениям: "Это может показаться виггистским, презентистским и исторически наивным... однако это подтверждается фактами".

Проблема телеологии ("виггистской") не в том, что она исключает изменения, обусловленные предполагаемой первопричиной, а в том, что, изменяясь во времени, текущий исторический момент был предначертан вопреки этим изменениям. Это "морализирование хронологии", как красноречиво выразился Верлин Клинкенборг, является проблемой не только для историков, но и в еще большей степени для ученых: "Сегодня наука старается не замечать даже малейших следов этого, любого предположения о том, что эволюция имеет направление, стремящееся к кульминации в нас... или в любом другом предположительном месте. . или в любой другой предположительно желаемой конечной точке". Конечная точка телеологии, буквально telos, игнорирует исторические тупики, и это основная претензия историков к тезису Пинкера - то, что игнорируется так много истории. Хуже того, оптимизм telos выставляет вещи, которые идут не так, как надо, просто трагическими отклонениями в плавном движении к миру. Славой Зизек кратко сформулировал эту проблему,

Новая поросль эволюционных оптимистов (Сэм Харрис, Стивен Пинкер) любит перечислять положительную статистику ... она (в основном) верна, но можно легко увидеть проблемы, возникающие при таком подходе. Если сравнить положение евреев в Западной Европе и евреев в течение прошлого века, то прогресс очевиден... но между ними произошел холокост.

Всплески насилия между отрезками, казалось бы, мирного времени объясняются тем, что возможность насилия является частью нормального функционирования общества.

Форма тезиса Пинкера не нова в историографии, и она имеет отголоски в области японской истории. В 1960-е годы она была известна как "теория модернизации". Многие сторонники теории модернизации видели в японской истории такое же движение к капитализму и демократии, как и на Западе, отличающееся лишь формой и содержанием, но имеющее схожие результаты. Эти модернизационные мечты были ускорены реставрацией Мэйдзи (1868 г.), Конституцией Мэйдзи (1889 г.), бюрократизацией и ростом партийной политики в 1910-1920-х годах, а затем разрушены "иррациональностью" и "регрессией" - отголосок утверждения Пинкера о "децивилизации" - в Японии военного времени 1930-1940-х годов. Во главе с гарвардским историком Эдвином Рейсхауэром, который, не случайно, был послом Джона Кеннеди в Японии, эти ученые превратили Японию из бывшего врага в геополитического союзника в борьбе с наступлением коммунизма в Азии. Акцент на "светлой стороне" японской истории, как советовал один видный японский историк, лег в основу подхода к теории модернизации в Японии.

Тезис Пинкера лишь постепенно завоевывает внимание в дисциплинах, изучающих насилие в Восточной Азии. Например, Алекс Беллами, как и Пинкер, изучает тенденции в области насилия, отмечая, что в разгар холодной войны на Восточную Азию приходилось 80% массовых злодеяний в мире. Он согласен с Пинкером в том, что в Восточной Азии досовременного периода отражаются многие тенденции, которые Пинкер определил как причины насилия и его снижения в Европе досовременного периода. Как и Пинкер, он рассматривает навязывание "идеологий" как основную причину макронасилия в современный период, а экономическое развитие - как решающий фактор снижения насилия. Однако, в отличие от Пинкера, Беллами четко определяет фокус своего исследования: массовые злодеяния - это случаи преднамеренного и прямого насилия над некомбатантами численностью не менее 1000 человек. Одна из главных ангельских сущностей Пинкера - демократия - не привела к снижению уровня насилия, утверждает Беллами, а стала источником нестабильности во всей Азии, в частности в Восточном Тиморе и на Филиппинах; таким образом, опыт современной Азии не отражает всех глобальных тенденций, описанных в Better Angels. Более того, число людей, погибших в массовых зверствах, снизилось, несмотря на рост населения. Это отличается от статистики на Западе, где абсолютное число погибших в массовых зверствах росло на протяжении первой половины ХХ века, хотя относительное число, по мнению Пинкера, уменьшилось. В Азии это снижение произошло в более позднее время, чем это наблюдается в глобальных тенденциях.

Макронасилие в современной Японии

Как и в других исследованиях мира, предшествовавшего письменной истории, общие выводы о насилии неубедительны. В документальном фильме NOVA "Парадокс насилия", снятом по диссертации Пинкера, одна из говорящих голов утверждала следующее о находках скелетов по всему миру и высоком уровне насилия: "Палеолитическая летопись - это шоу ужасов". В ходе недавнего исследования находок скелетов в древней Японии археологи обнаружили относительно низкий уровень насилия. Более того, количество случаев насилия уменьшалось по мере увеличения числа археологических находок. Авторы также отметили, что, несмотря на наличие нескольких мест с высоким уровнем насилия, это могут быть редкие случаи резни, и их не следует воспринимать как репрезентативные, что противоречит предположению, высказанному в книге "Парадокс насилия" (The Paradox of Violence).

Единственный вид насилия, который можно достоверно измерить в ранней и средневековой Японии до XVI в., - это войны и восстания. Как и во всем средневековом мире, скудные данные затрудняют определение демографических последствий войн. Военные кампании с X по XIV век носили в основном карательный характер: подавление восстаний, преследование врагов знатного двора в Киото, охрана земельных владений от имени знати. Первая крупномасштабная "война", так называемая Гемпейская война (1180-5 гг.), столкнула силы двух знатных родов воинов во имя императорского престолонаследия. Ни клан Минамото и его союзники, сражавшиеся от имени отставного императора Го-Сиракавы, ни клан Тайра, чей патриарх пытался узурпировать политическую власть в Киото, не располагали крупными армиями. Стычки нескольких десятков воинов, принадлежащих к социальной элите, на лошадях размером с современных пони, стреляли друг в друга, а пешие воины вступали в схватку со всадниками. Открытая смерть во время боя во многих случаях была редкостью, а опасные для жизни потери, судя по сообщениям о военных действиях, также были невелики. Хотя политическая нестабильность несколько повлияла на численность населения, поскольку воины грабили местность, чтобы собрать провизию, рост населения между 700 и 1150 годами был статичным, в основном из-за голода и слабого иммунитета против инфекций, занесенных с континента. В начале XIV века режим воинов издал указ, запрещавший воинам воровать у местного населения, но даже он вряд ли был "законом" в современном понимании и иногда игнорировался, если воин мог доказать, что он в долгу у жертв.

Политическое насилие в Киото и его окрестностях, а также в центральной части Японии в период политических распрей середины XIV века привело к гибели большего числа людей, причем не в бою, а в результате побочных действий, чем в предыдущие эпохи японской истории. Армии разрастались до нескольких сотен и даже тысяч бойцов. В это же время распространился голод, но, поскольку достоверных источников мало, то, по мнению последнего демографа средневекового периода, "можно только предполагать причинно-следственную связь между голодом и войной".

В период Воюющих государств (середина XV - конец XVI вв.), начавшийся с войны Ōnin (1467-77 гг.), в результате которой был практически разрушен Киото, смертность от военных действий выросла до самого высокого уровня за всю досовременную историю Японии. К середине XVI в. военачальники по всей Японии боролись за приобретение и удержание территорий, пополняя свои армии простолюдинами и вооружая их огнестрельным и пушечным оружием. Эти армии уже не были небольшими отрядами элиты, выполнявшими карательные миссии, их численность могла достигать 50 тыс. человек. Военные действия сопровождались большим побочным ущербом в виде выжженных земель и сожженных городов; тем не менее, население продолжало расти.

Гражданская война закончилась при завоевателях Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси, но крупнейшая международная война в досовременной мировой истории только начиналась. После объединения Японии в начале 1590-х годов Хидэёси вторгся на Корейский полуостров с целью завоевания Китая. В 1592 и 1597 гг. его войска столкнулись с корейцами и, что еще более важно, с китайской армией династии Мин. Японская и китайская армии в Корее превосходили по численности даже самые крупные европейские армии того времени - соответственно около 100 000 и 120 000 человек, не считая корейских армий и партизанских отрядов, численность которых могла достигать 80 000 человек. Имджинская война, как ее называли в Корее, опустошила полуостров и закончилась только после смерти Хидэёси в Японии от естественных причин. Гегемоном в Японии стал третий завоеватель - Токугава Иэясу, который закрепил свое господство, окончательно победив сына Хидэёси в 1615 г.

Хотя демографическая катастрофа не так велика, как современные войны Японии, эпоха Воюющих государств и вторжение в Корею были отмечены примерами жестокости. Ода Нобунага (1534-82 гг.) разорил буддийские храмы, уничтожив около 10 тыс. священнослужителей и последователей. Буддизм продолжал существовать, но храмы уже не обладали такими материальными богатствами, военным и политическим превосходством, как до наступления Нобунаги. Во время Имджинской войны войска Хидэёси отрезали в Корее носы и уши, чтобы в качестве доказательства своей деятельности вернуть их в Японию для получения вознаграждения. Жестокость периода Воюющих государств и Имджинской войны может натолкнуть нас на мысль, что средневековая Япония была чрезвычайно жестоким временем, подобно тому, как жуткие анекдоты заставили Пинкера утверждать то же самое о средневековой Европе. Но ни средневековая Япония, ни средневековая Европа, как показывает Сара Батлер в этом томе, по-видимому, не понесли катастрофических потерь населения от насилия.

Чем объясняется относительно низкий уровень насилия в досовременной Японии по сравнению с современной? На протяжении всей досовременной истории Восточной Азии буддизм оказывал влияние на жизнь элиты. Он был интегрирован в идеологию правления некоторых государств. Как и многие другие религии, буддизм придает большое значение святости жизни, считая убийство грехом. В Японии сострадание и милосердие сочетались с понятием "разум" (dōri). Термин "сострадание" часто использовался в современных эдиктах и руководствах по рассмотрению преступлений на земле воина или знатного человека. Однако, как и во всем буддийском мире, государи использовали защиту буддизма и государства в качестве оправдания насилия. Буддийские храмовые комплексы также имели доступ к специалистам по насилию. Таким образом, может показаться, что идеология и групповая идентичность, если воспользоваться аргументами Пинкера, связаны с насилием.

Но идеология, как горизонт символов и ценностей, на основе которых строится повседневная жизнь, в данном случае то, что значит быть элитным мужчиной-воином, фантазия о сражении, могла обуздать насильственное поведение. Мортен Оксенбулл предположил, что воины учились насилию, читая знаменитые военные сказания - беллетризованные и исполненные истории об исторических сражениях. В прошлом историки использовали военные сказания как источник для понимания реальных боевых действий. Новейшая наука использует военные сказания не как эмпирический источник, а для анализа культуры знатной элиты, или, как это делает Оксенбулл, для того, чтобы понять, что мужчины-воины думали о своих предшественниках и как они сами думали о себе как о мужчинах-воинах. В частности, военные сказки служили средством получения удовольствия от насилия в опосредованном безопасном пространстве, прославляя бой как мужественное занятие и предлагая образец того, как правильно вести бой. Боевые ритуалы, описанные в сказаниях, например, называние своего рода, могли лежать в основе насильственных действий воинов более позднего времени. Например, когда монголы вторглись в Японию в XIII веке, конные японские воины противостояли им на пляжах, объявляя свои имена и родословные, подражая сценам из военных сказаний. Таким образом, Оксенболл следует за многочисленными более широкими исследованиями насилия в истории, которые показывают, что насилие - не врожденная черта, а нечто, подверженное неочевидным влияниям, которые определяют "здравый смысл" повседневной жизни, в данном случае ценности воинского благородства.

Эпоха "великого мира

Последний воинственный режим в истории Японии, именуемый либо периодом Токугава, либо периодом Эдо (1603-1868 гг.), наиболее известен в сравнительной истории благодаря двум ключевым особенностям. Первая особенность - это предполагаемая изоляция от остального мира, добровольное отгораживание от Европы с целью сдержать влияние христианства и европейцев, которые могли бы его принести. Вторая особенность - относительная свобода от макронасилия. После того как патриарх Токугава Иэясу укрепил свою гегемонию, победив в битве при Сэкигахара (1600 г.), получив титул сёгуна (1603 г.) и разгромив последнего соперника в осаде замка Осака (1614-15 гг.), Япония не знала войн вплоть до постепенного крушения режима в 1860-х годах. Восстание почти 10 тыс. человек на юго-западе страны, восстание Симабара (1637-8 гг.), закончилось примерно через четыре месяца, после чего подобные восстания не представляли угрозы для режима. Военачальники и клан Токугава, ставший в Эдо (Токио) национальным гегемоном, заключили мир на основе переговоров, свободный от эндемических войн XVI века. Клан Токугава взял на себя большую часть заслуг, обожествляя Иэясу и рекламируя свой успех в установлении "великого мира на земле".

Выражение "великий мир страны" (tenka taihei) имеет двойное идеологическое значение. Режим Токугава использовал это понятие для легитимации своего правления, как политическую идеологию; фраза "великий мир" появилась в названиях атласов, в языке эдиктов и в современных историях того периода. Но идеологической она остается и по сей день, являясь общепринятым знанием, "академическим консенсусом" о Японии не только для раннего нового времени, но и для Японии в целом. Это второе идеологическое развертывание - то же самое, которое использовал Пинкер, а именно как неосознанное предположение об истории и настоящем, "неизвестные знания", то, о чем мы не знаем, что мы знаем, как однажды сказал Зизек о том, как действует идеология, взяв формулировку из знаменитой цитаты Дональда Рамсфельда о "неизвестных".

На первый взгляд, название "Великий мир" точно описывает эпоху. Никто не вторгался в Японию, военачальники становились "лордами", и хотя некоторые из них чтили память о гибели своих предков в бою с Токугавой Иэясу - своего рода "потерянное дело" ранней современной Японии, - ни один лорд не восстал против режима Токугавы. Сёгунат Токугава выступал в качестве центростремительной силы: лорды раз в два года жили в Эдо, а их жены и наследники постоянно проживали там в качестве заложников, призванных предотвратить восстание. Однако 270 или около того доменов, расположенных по всей Японии, были относительно автономны, а некоторые из них даже определяли дипломатическую политику в отношениях с ближайшими соседями, в частности с Корейским королевством. До тех пор пока лорды соблюдали церемониал почтения к сёгунату - правительству, имевшему в качестве советников сочувствующих лордов, - они были предоставлены сами себе, тем самым "исполняя великий мир", как выразился один из недавних исследователей.

Воины были во многом виноваты в насилии в период Воюющих государств, но в первой половине XVII века они хлынули из сельской местности в столицы своих городов-замков, что, несомненно, приветствовалось сельскими жителями. Никто не мог одновременно быть и воином, и простолюдином, люди должны были выбирать свой статус, и это решение в значительной степени оставалось неизменным для их потомков. Знаменитые "охоты на мечи" предыдущего гегемона, Тоётоми Хидэёси, продолжались и при Токугава, изымая многие виды оружия из рук невоинов. Поскольку средства и носители насилия были в значительной степени монополизированы режимом, в сельской местности сократилось макронасилие, а в городах, особенно в Эдо, который был больше любой европейской столицы, усилилась урбанизация. Путешествовать стало безопаснее, торговля расширилась, и, как отмечает Суда Цутому, сёгунат поощрял простолюдинов обращаться с жалобами к местным властям, а не убивать друг друга для решения проблем - "такова была мудрость общества, избегавшего насилия".

Если сильное государство рассматривается как одна из причин снижения уровня насилия, как предполагают историки ранней современной Японии, то и "цивилизационный процесс" используется для объяснения умиротворения самураев. Идеальное государство в современной восточноазиатской политической философии предполагало баланс между "гражданским" и "военным", причем на протяжении всей истории Китая и Кореи предпочтение отдавалось первому. В отличие от Китая и Кореи, в Японии отсутствовала значительная чисто гражданская литературная традиция. Гражданское дворянство и духовенство выполняли функции бюрократов на протяжении большей части досовременной истории Японии, но начиная с XVII в. самураи занимали такие должности в многочисленных уделах и сёгунате. Социальный историк Эйко Икегами утверждает, что идентичность воина перешла от представлений о чести и гордости, основанных на боевом насилии, к представлениям о самоконтроле и образовании, от воина к грамотному человеку. Церемониал долгое время интересовал самых элитных воинов, теперь же даже от низкорослых воинов требовалось знание основ. Государство криминализировало любую форму личной борьбы, включая дуэли, объявило вне закона самоубийство после смерти своего господина (дзюнси) и в целом "приручило" самурая. Один самурайский обозреватель начала XVIII века даже жаловался на молодых воинов: "Так много мужчин теперь, кажется, имеют пульс женщины". Конечно, Пинкер одобрил бы эту феминизацию.

Жалобы старых самураев на то, что самураи "сегодняшнего дня" уже не знают, что значит быть воином, иллюстрируют основное напряжение в самурайской идентичности. Они говорят о необходимости сохранения насилия, пусть даже в сдержанной форме, как части статусной группы воинов. Насилие не могло исчезнуть полностью, но, напротив, было процессуально оформлено. Хотя драки и поединки между самураями карались смертью, независимо от причины или инициатора, самурай имел право зарубить оскорбившего его несамурая, убить прелюбодейную жену и ее любовника, отомстить за убитого отца или дядю, если он обращался по местным бюрократическим каналам, собирал свидетелей и получал письменное разрешение на убийство. Пресловутое "ритуальное самоубийство" (сэппуку) стало институционализированным способом казни, который был уделом только самураев. Даже он стал более цивилизованным, перейдя в XVII в. от фактического расчленения к простому жесту, протягиванию короткого меча или веера, который означал, что экзекутор должен отрубить голову. К концу периода Токугава, утверждает Икегами, "прямая связь между самурайской честью и применением насилия постепенно ослабела, и четко сформировалась новая этика самураев как законопослушных "организационных людей".

По мере того как самураи становились все более "прирученными", гротескные наказания отступали на второй план, и преобладали представления о доброжелательности, происходил рост беспорядка и насилия. Другими словами, рассуждая о "приручении" или "цивилизации", мы должны спросить, кого приручают в процессе цивилизации; и, в зависимости от того, как определять "насилие", действительно ли в Европе или, в данном случае, в Японии было меньше насилия, несмотря на видимость более "цивилизованного" поведения и отсутствие "войны"? Более того, были ли люди в Европе столь жестокими до процесса цивилизации? И точно так же, неужели самураи были настолько агрессивны, и их честь требовала насилия, что их вообще нужно было укрощать? Аргумент "эпоха мира", возможно, просто неверно оценивает идеологические претензии режима Токугава, который рекламировал себя как провозвестника мира, преувеличивая варварскую природу воинов до Токугава. Самураи Токугава могли быть более жестокими, чем их предшественники, несмотря на отсутствие макронасилия. Даже приведенный Икэгами пример типичного воина низкого ранга, относительно бедного самурая по имени Бундзаэмон, который вел скромную жизнь, "не переставал записывать в свой дневник разговоры о городе, все местные убийства, любовные самоубийства, преступления страсти, сексуальные скандалы или акты мести. Он также с нетерпением ждал возможности испытать свой меч на трупах в рамках обучения владению мечом".

В XVII в. нередко в программу обучения самураев-подростков входило убийство бродячих собак, а затем отработка навыков владения мечом на преступнике. Отказ обезглавить преступника считался трусостью, и в одном из леденящих душу примеров самурайский автор "ручался, что обезглавливание товарища вызывает приятные ощущения". Другой автор XVIII века, размышляя о XVII веке, отмечает, что низкие помощники или камердинеры, виновные в совершении преступления, давали самураям возможность испытать свои клинки, проводя казни в уединении собственного дома, но такая практика либо больше не поддерживается, "либо господа стали более благосклонными, и старые обычаи угасли".

Сильное государство могло привести к снижению уровня макронасилия среди воинов, но даже без европейского Просвещения государство также снизило интенсивность и частоту наиболее жестоких наказаний. Как показал Дэниел Боцман, к концу XVII века постепенно исчезли жуткие казни и жестокие пытки, а те, что остались, проводились вне поля зрения. То, что часто забывается в рассказе Норберта Элиаса о публичном исчезновении пыток и наказаний, объясняется не тем, что люди перестали поддерживать насилие, а тем, что они просто не хотели его видеть. Как красноречиво говорит Барри Вон, Элиас "не связывает наступление цивилизации с исчезновением насилия, а лишь с его затуханием".

Если в раннем периоде современной истории Японии и наблюдалось снижение уровня некоторых форм насилия, то это произошло до начала взаимодействия с Западом. Начиная с XVII века, задолго до влияния западных реформ в области уголовного наказания, свидетельства показывают, что режим воинов учил офицеров и тюремщиков проявлять сострадание, а не жестокость, воздерживался от пыток беременных женщин и никогда не казнил детей за убийство. Буддийские и конфуцианские представления о добродетели, благопристойности, благожелательности и милосердии влияли на поведение государства в процессе заключения и наказания, но эти же идеалы заставляли режим выставлять напоказ отрубленные головы, давая понять людям, что он выполняет свой долг по защите народа, проявляя то, что Боцман называет "кровавой благожелательностью". Именно во имя гуманности, благожелательности и заботы о сохранении стабильности в столице Эдо сёгунат выставлял головы в качестве "тел как указателей" для проезжающих в город и выезжающих из него. Иными словами, политическая идеология режима, будучи умиротворителем царства, использовала насилие для демонстрации того, что она делает добро, подобно тому, как современные государства используют практику насильственного лишения свободы, чтобы показать гражданам, что государство выполняет свою работу по устройству народа.

Ранняя современная Япония, казалось бы, заслуживает эпитета "эпоха великого мира". Однако подводный камень понятия "эпоха мира" заключается в том, что под ним обычно подразумевается мир между воинами, заключавшийся в отсутствии войн, а как же все остальные? Урбанизация привела к экономическому динамизму, но в Эдо банды безработных самураев нападали на простолюдинов ради развлечения, а простолюдины создавали банды для ответных действий; один ученый предположил, что до XVIII в., возможно, только город Осака заслуживал названия "pax Tokugawa". Другой историк отмечает более 3000 зарегистрированных крестьянских восстаний, два крупных мятежа и несколько неудачных попыток свержения сёгуната, в результате чего эта эпоха кажется "ничем иным, как двумя с половиной веками мира". Крестьяне, участвовавшие в восстаниях, обычно не нападали на людей и лишь иногда уничтожали имущество. Зачастую они были не более чем шествиями и не носили "революционного" характера. Однако с течением времени частота и степень насилия возрастали: с минимального показателя в 5,3 восстания в год в период с 1590 по 1720 год до почти 24,4 в год в период с 1830 по 1871 год. С конца XVIII века восстания не соответствовали общепринятым нормам, в которых люди не пострадали, а включали личные нападения, кражи и поджоги. Вместо того чтобы во время восстаний носить с собой сельскохозяйственные орудия как символ своего статуса, а не как оружие, они теперь носили шесты и мечи. Новые "злые банды" (akutō), как их называли сельские жители, состояли из молодых недовольных мужчин, которые часто организовывались в полуформальные "молодежные группы", первоначально призванные помогать сельскому обществу, планируя и проводя фестивали, работая над местными общественными проектами и выступая в качестве посредников в конфликтах. В периоды экономических трудностей они обращали свой гнев против местных властей. И степень, и тяжесть этих восстаний были обусловлены макроструктурными изменениями в экономике: даже когда все большее богатство концентрировалось в руках купцов , рост незащищенности приводил к насилию среди бедных. Иными словами, даже если допустить, что произошла большая "цивилизация", и самоконтроль умиротворил часть людей, структурная "мягкая коммерция" всегда оказывается неблагоприятной для кого-то другого. Более того, как утверждает Суда Цутому, не коллективная идентичность способствовала этому насилию, в отличие от Пинкера, который превозносит индивида над группой в распространении ненасилия, а распад коллектива, который характеризует это явление - индивиды стремились помочь себе, а не группе.

Действительно, насилие среди молодежи сохранялось на протяжении всего периода правления Токугава. Современные наблюдатели отмечали, что дети участвовали в масштабных шуточных войнах, насчитывавших по несколько сотен человек одновременно. Они вооружались бамбуковыми копьями и вызывали друг друга на поединок. В начале XIX века в Эдо разразилось несколько таких детских "войн". Как и в случае с восстаниями, рост частоты и интенсивности насилия среди молодежи - "эпоха злобной молодежи", как назвал ее один из исследователей, - насколько можно судить, совпал с беспорядками, стихийными бедствиями и экономическими неурядицами, начавшимися в 1890-х годах. Мы не располагаем статистическими данными о демографических последствиях такого насилия, о том, привели ли эти события к значительному сокращению населения или замедлили его рост, но насилие над младенцами - детоубийство - было достаточно распространено, по крайней мере, в северо-восточной Японии, чтобы резко повлиять на сокращение численности населения в самые неблагоприятные десятилетия. Тем не менее, чем объясняются эти кажущиеся всплески насилия, возникающие из ниоткуда? В Японии эпохи Токугава происходила все большая монетизация и коммерциализация, от которых выигрывала невоинственная богатая элита. Однако экономические выгоды предпринимателей не приводили к расширению их участия в политической жизни. Более того, каждый экономический выигрыш одной небольшой группы сопровождался многочисленными экономическими потерями: недовольной, не имеющей работы молодежью с ограниченными возможностями. На политической вершине наследственная каста воинов, какими бы прирученными они ни были, обязана своим существованием жестокому прошлому. Это насилие прославлялось в массовой культуре и могло быть использовано любым человеком для оправдания своего сопротивления существующему порядку.

Отход от кровавого мира XVII в. начался при пятом сёгуне Токугава Цунаёси (1680-1709 гг.). Позже его высмеяли за "законы сострадания", согласно которым причинение вреда животным, особенно бродячим собакам, которые стали досаждать жителям Эдо, каралось смертной казнью. Псарни для десятков тысяч собак, содержавшиеся на средства жителей Эдо, принесли ему прозвище "собачий сёгун". Законы распространялись и на сострадательное отношение к людям. В конце концов, законы оказались слишком строгими, без сомнения, дорогими и неуправляемыми, и были отменены сразу после его правления. В целом, однако, он попытался сместить диаду воинской и гражданской культуры в сторону культуры. Он пресекал поведение воинов, вводил новые налоги, обесценивал монеты и проводил другие реформы, положив начало периоду экономического благополучия и культурного расцвета. По крайней мере, один конфуцианский ученый сетовал на то, что во времена Цунаёси убийство обиженного простолюдина на месте стало редкостью и что "стало модным спорить о том, что убивать людей негуманно".

Согласно общепринятому представлению о ранней современной Японии, эпоха мира закончилась в XIX веке. Ряд взаимосвязанных событий, происходивших как внутри Японии, так и за ее пределами: западные страны, антагонистом которых выступали США, навязали японцам неравноправные договоры после нескольких столетий отсутствия контактов с Западом, последующий гнев на сёгунат Токугава из-за этих договоров, вновь обретенные лоялистские чувства к императорскому институту, споры о престолонаследии в клане Токугава, стихийные бедствия и экономические неудачи - все это вылилось во вспышку гражданских войн, восстаний и убийств в домене. В 1868 г. сёгунат Токугава распался, а сопротивление армий, сражавшихся от имени молодого императора Мэйдзи, продолжалось до 1869 г. (война Босин). Число погибших в эпоху Реставрации Мэйдзи точно не установлено, но составляет около 30 тыс. человек.

Реставрация в стиле Мэйдзи

Славой Жижек, комментируя историографию Французской революции, писал, что независимо от политических взглядов, всегда есть желание объяснить насилие. Консерваторы считают насилие просто аномалией на пути к демократии, а либералы хотят преуменьшить его значение: "Все хотят 1789 год без 1793-го", так же как люди хотят кофе без кофеина или шоколад без сахара. Аналогичное отношение к Реставрации Мэйдзи. На выставке 2016 года в музее Эдо-Токио, посвященной знаменитому самурайскому художнику и фехтовальщику Ямаока Тессю, подчеркивалась его роль в "бескровной сдаче замка Эдо" - лозунг, часто используемый для характеристики Реставрации Мэйдзи как относительно ненасильственной или гладкой. Историки обычно характеризуют Реставрацию Мэйдзи как относительно бескровную по сравнению с Французской революцией, что часто встречается при сравнении Реставрации Мэйдзи с другими основополагающими событиями современной истории. Неудивительно, что японские политики часто отмечают Реставрацию Мэйдзи в положительном ключе, например, во время 100-летнего юбилея в 1968 г., когда, как отметил Тояма Сигэки, политики надеялись, что столетний юбилей возродит патриотизм среди молодежи, показав им энергию Мэйдзи, которая способствовала успеху Японии. Другими словами, японская версия наблюдения Зицека может заключаться в том, что люди хотят 1889 г., провозглашение Конституции Мэйдзи, без 1869 года.

Второе идеологическое развертывание "великого мира" началось вскоре после войны Босин, в 1872 г., во время посольства Ивакуры на Запад. Ито Хиробуми, один из самых влиятельных олигархов эпохи Мэйдзи, заявил аудитории в Сан-Франциско,

За один год, без единого выстрела и пролития капли крови, была полностью ликвидирована феодальная система, утвердившаяся много веков назад. Эти замечательные результаты были достигнуты благодаря объединенным действиям правительства и народа, которые сегодня совместно движутся по мирным путям прогресса. В какой стране в средние века феодальная система была разрушена без войны?

Как и "мирная эпоха" Токугава, новое изображение уникально мирной Японии скрывает в себе глубинные токи идеологического насилия, которое проявляется неожиданными всплесками. Независимо от того, насколько относительно мирной могла быть война Босин, неразрешенным остался вопрос о фантазиях воинов, которые привели к еще большему макронасилию на протяжении второй половины XIX века.

Пример насилия, которое, казалось бы, берется из ниоткуда, лучше всего иллюстрирует случай с молодым и подающим надежды Мори Аринори, самураем, членом недавно созданного "совещательного собрания" - группы, полностью состоящей из самураев, созданной для формирования нового современного правительства. В 1869 г. он предложил собранию запретить публичное ношение мечей всем, кроме полицейских, военных и государственных служащих. Чиновник, представлявший законопроект, с сомнением отметил, что Мори просто хотел указать на то, что недостаточно изменить правительство или законодательство, необходимо изменить саму суть людей.

Реакция на предложение Мори была быстрой и жесткой. Он был исключен из собрания, его понизили в звании и угрожали его жизни. Менее известны дебаты на собрании по поводу сэппуку. На обсуждение вопроса о том, следует ли его отменить, было потрачено больше времени, чем на обсуждение того, как взаимодействовать с западными странами (решение было принято 200 голосами против 3). Ликвидация последних остатков воинской идентичности, тотемов, скреплявших внутреннее самоощущение самураев, привела к серии жестоких конфликтов, кульминацией которых стало восстание Юго-Запада (1877 г.). Герой Реставрации Мэйдзи и сторонник императора Сайго Такамори хотел, чтобы зарождающееся правительство защитило честь страны , заставив Корейское королевство признать новую роль императора Мэйдзи. Олигархи отвергли его. Его последователи, многие самураи, которые хотели сохранить право носить два меча и сохранять характерную самурайскую прическу, почувствовали себя преданными олигархами, теперь уже бывшими самураями, которые отменили эти привилегии. Правительство, признавая угрозу воинских фантазий, даже запретило массовые военные игры с сотнями детей, в которых вымышленный Гэндзи сражался с Хэйкэ, как слишком жестокую реконструкцию войны Гэмпэй - слишком "мальчишеского" занятия, которое вызывало проблемы в период Токугава.

Ирония заключается в том, что честь, которая должна была трактоваться как умиротворяющий, цивилизующий процесс, переосмысленный в период Токугава, согласно Икэгами, как самоконтроль и культура, послужила основой для гражданских конфликтов середины XIX века среди статусной группы воинов. Подобно тому, как они считали необходимым защищать честь императора, с одной стороны, или сёгуната Токугава - с другой, так и влиятельные лидеры утверждали, что Японии необходимо защищать свою честь против Кореи. Это не были, по выражению Пинкера, "очаги анархии, находящиеся вне пределов досягаемости правительства, [которые] сохранили свою насильственную культуру чести"; это была, как утверждается, "укрощенная" культура чести, которая была частью ядра правительства с доминированием воинов, что и стало причиной насилия.

Несомненно, окончание Реставрации Мэйдзи и войны Босин приветствовалось теми, кто жил в районах, пострадавших от насилия. Но, как утверждали многие философы на протяжении ХХ века, такие как Вальтер Беньямин, Мишель Фуко или мыслители Франкфуртской школы, "критические теоретики", как надеется напугать их Пинкер, война не приводит к прекращению насилия, а лишь изменяет его. Человечество не идет постепенно от боя к бою, пока не придет к всеобщей взаимности... Человечество встраивает каждое свое насилие в систему правил и таким образом идет от господства к господству... и может быть согнуто для любой цели", - отмечал Фуко. Вальтер Беньямин, живший и умерший при фашизме, напоминает: «Нет такого документа цивилизации, который не был бы в то же время документом варварства. И точно так же, как такой документ не свободен от варварства, варварство запятнало и способ его передачи от одного владельца к другому». Обещания в Клятве Хартии (1868 г.) избавить Японию от "дурных обычаев прошлого", "искать знания... для укрепления императорского правления", а также разрешение людям всех классов заниматься своим ремеслом и обещания создать представительное правительство вошли в общественный дискурс и нашли свое отражение в Императорском рескрипте об образовании (1890 г.) и конституции. Хотя в этих документах, безусловно, было много хорошего, акцент на императоре, открытый вопрос о том, кому и в каком качестве разрешено участвовать в управлении государством, а также вопрос о том, как правительство устраняет "дурные обычаи", говорят о том, что Беньямин понимал темную сторону каждого прогрессивного движения вперед.

Эпоха империализма

Конец режима воинов и становление олигархии с псевдопредставительным правлением влекли за собой новые представления о гигиене, реформировании государства, развитии торговли и международного сотрудничества с западными державами. Интеллектуалы пытались убедить граждан уважать императора, сотрудничать с правительством, изменить отношение к гендерным отношениям, контролировать себя и заменить премодернистские духи наукой - идеи, воплощенные в лозунге эпохи Мэйдзи (1868-1912 гг.) "Цивилизация и Просвещение". Такие интеллектуалы, как Фукудзава Юкити, опиравшийся на жизнь и мысли Бенджамина Франклина, использовали этот лозунг для пропаганды научного поиска и политического либерализма западного образца. Эта концепция лежала в основе многих реформ периода Мэйдзи, например, толчком к реформе уголовной системы послужило желание перезаключить неравноправные договоры, основанные на западных представлениях о нецивилизованных наказаниях в Японии. Цивилизовав Японию более гуманными наказаниями, олигархи Мэйдзи надеялись повысить ее статус как цивилизованной страны в глазах западных держав.

Наиболее существенным изменением в том, что мы можем назвать "насилием современности", стала его невидимость, замаскированная представлениями о научном, бюрократическом и экономическом прогрессе. Зизек описал эту динамику как взаимодействие между "субъективным насилием", которое заметно и имеет очевидного агента (армия, террорист, убийство), и "объективным", системным и символическим насилием, которое невидимо, но является первопричиной субъективного насилия. Мы можем представить, как это работает и сейчас. Западная корпорация нуждается в сырье в незападной стране, она присваивает землю напрямую или получает выгоду от земли косвенно, покупая материалы у компании, расположенной в целевой стране. Земля отбирается у местного населения на законных основаниях, срывается бульдозерами для использования в качестве сырья в новых (более эффективных, прибыльных и т.д.) цепочках поставок, а любое сопротивление со стороны местного населения жестоко подавляется. Субъективное насилие подчеркивает либо жестокое, "террористическое" сопротивление местных жителей, либо их жестокое подавление со стороны незападного правительства. При этом игнорируется объективное насилие со стороны западной корпорации, от имени которой и происходит все субъективное насилие.

Системное насилие всегда идеологично и исторично; оно объявляет плохих и хороших парней, даже если идеолог этого не осознает. Именно так действует Пинкер: Коммунизм" обвиняется в зверствах на протяжении ХХ века, а капитализм ("нежная коммерция") прославляется как противодействие насилию. Страдания индийских текстильщиков или китайских фабричных рабочих никогда не входят в калькуляцию насилия Пинкера, как и смерть от промышленного загрязнения, например, газовая авария в Бхопале в 1984 г., вызванная компанией Union Carbide в Индии, которая так же поддается калькуляции, как и смертность от военных действий, или связь между империализмом и капитализмом. Пинкер отчасти прав, отмечая, что воинственные амбиции лидера и, как следствие, макронасилие в рыночной экономике "сдерживаются заинтересованными сторонами, которые контролируют средства производства и могут противостоять нарушению международной торговли, что вредно для бизнеса". Заинтересованные стороны, контролирующие средства производства, сдерживают лидера и его правительство, не позволяя насилием нарушить торговлю, но поддерживают насилие при поиске источников сырья и дешевой рабочей силы.

Таким образом, олигархи раннего периода Мэйдзи, ориентируясь на Запад, понимали связь между капитализмом и насилием - "богатая нация - сильная армия" стало еще одним популярным лозунгом. Правительство устранило юридические и трудовые препятствия для тяжелой промышленности, а взамен тяжелая промышленность (горнодобывающая, сталелитейная, судостроительная) обеспечила государство средствами для создания армии. Легкая промышленность, по айн-рандиевской моде, распространялась по сельской местности, не стесненная никакими правилами. Вполне предсказуемо, что заработная плата работников шелковых фабрик, в основном девушек и женщин, резко упала. Многие работники жили как кабальные слуги и не получали никакой зарплаты. Неблагоприятные условия труда в дневное время приводили к превышению нормативных показателей смертности от респираторных заболеваний, таких как туберкулез. Долгие ночи они проводили взаперти в общежитиях. В военном отношении Отто фон Бисмарк предупреждал японских олигархов о пустом значении закона без подкрепляющего его насилия: «Если бы закон народов содержал в себе выгоду для них, сильные мира сего применяли бы закон народов по букве, но когда он не имеет привлекательности, закон народов отбрасывается, и применяется военная мощь, независимо от тактики».

Концепции, лежащие в основе этих двух лозунгов, легли и в основу имперской экспансии Японии. Во-первых, в ходе вторжения на Тайвань (1874 г.) Япония начала карательную экспедицию против тайваньских аборигенов, напавших на рюкюанских рыбаков. Правительство изобразило этот колониальный момент как акт "цивилизации" тайваньских аборигенов. Во-вторых, что более разрушительно, капитализм и сопутствующие ему представления о научной эффективности и прибыли погубили миллионы китайцев в дополнение к тем, кто погиб в результате субъективного насилия в ходе военных действий. Не только этническая гордость, национализм или расизм способствовали насилию Японии над китайцами, но и логика капитализма. Трудящиеся-мигранты на транспортных судах в Китае были указаны рядом с "соей и легким оборудованием", а не с пассажирами или экипажем. Не менее 10 тыс. китайцев погибли на шахтах в Китае, управляемых Японией; условия труда шахтеров в Японии были лишь немногим лучше. Но самыми страшными преступниками, пожалуй, были фармацевтические компании. Они наживались на продаже морфия европейцам во время Первой мировой войны, но после войны были вынуждены легализовать его в Корее, чтобы сохранить высокие прибыли, что привело к появлению 100 тыс. корейских наркоманов. Еще хуже обстояли дела в марионеточном японском государстве Маньчжоу-Го, где наркоманами были 5 млн. китайцев, и чуть более половины всех доходов поступало от продажи наркотиков. Опиумных наркоманов арестовывали, министерство социального обеспечения Маньчжоу-Го давало им амфетамины, а затем отправляло работать до смерти на японских фабриках, и все это во имя развития науки. Чтобы мы не считали это просто частью насилия военного времени, последние исследования указывают на связь между правительством, большим бизнесом и смертностью от опиоидов даже в Соединенных Штатах.

Насилие и смертность от более очевидных источников - военных действий - подсчитать несколько проще. Во-первых, военные действия были характерны для имперского наследия Японии. Япония воевала с династией Цин в Китайско-японской войне (1894-5 гг.), захватив Тайвань, а затем участвовала в Русско-японской войне (1904-5 гг.), получив контроль над Кореей, сначала в качестве протектората, а затем колонии (1910 г.). Китайская война длилась всего шесть месяцев, после чего Китай капитулировал, а число погибших было незначительным по сравнению с другими событиями: около 15 тыс. человек умерли от боев, ран и болезней. Русско-японская война была гораздо более кровопролитной: общая численность погибших в ней составила 150 тыс. человек и около 20 тыс. мирных жителей.

Эти две первые современные международные войны в Восточной Азии заложили основу для растущей японской империи и подготовили почву для Азиатско-Тихоокеанской войны. До начала Великой депрессии военные, промышленные и торговые интересы Японии распространились на всю территорию Корейского полуострова и Северного Китая. Ключевую роль в этой экспансии сыграли железные дороги, особенно Южно-Маньчжурская железнодорожная компания, которая, несмотря на свое название, управляла целым рядом предприятий, включая гостиницы, мельницы, склады, химические исследования и разработки. Японские военные имели свои подразделения в Северном Китае и Корее для защиты своих предприятий и гражданского населения. Хаос в Северном Китае усугублялся разгулом военачальства: некоторые военачальники помогали японцам в Китае или воевали с ними, а некоторые - и с теми, и с другими. Японская армия на севере Китая, Квантунская армия, убила одного военачальника, а также инсценировала нападение на японскую железную дорогу, чтобы упредить вторжение. Япония поставила последнего цинского императора во главе марионеточного государства Маньчжоу-го. Это привело к началу второй китайско-японской войны (1937-45 гг.).

Число погибших во второй китайско-японской войне в Японии и Китае, включая мирное население, трудно поддается оценке. Цифры варьируются от 20 млн. человек с китайской стороны, включая раненых, но не убитых, до 35 млн. человек по данным китайских источников. С японской стороны цифры составили чуть более 1,5 млн. человек. Это не считая более 90 млн. беженцев и тех, кто погиб, служа японской империи на заводах. Не передается и то, как действовавшие во время этого насилия ценности Просвещения, а именно социал-дарвинизм, и эффективные фордистские подходы к производству привели к их гибели.

Девятая статья послевоенной конституции сдерживает любые военные амбиции Японии, хотя уже вскоре после ее написания эта статья была поставлена под сомнение геополитическими интересами. Соединенные Штаты хотели, чтобы Япония восстановила свои вооруженные силы для противодействия росту коммунизма в Восточной Азии. Силы самообороны стали юридическим компромиссом: они имеют вид армии, флота и ВВС, но технически не являются "вооруженными силами" и не участвуют в боевых действиях за рубежом.

Однако многие консерваторы в Японии хотят изменить конституцию, чтобы освободить свои силы самообороны от любых правовых ограничений и стать, таким образом, "нормальной страной". Это может быть темой, которая связывает воедино нити досовременной, раннесовременной и современной Японии, а возможно, и всего мира: потенциальное применение насилия государством - это нормальное положение вещей. Но государство никогда не применяет насилие, будь то уголовная система, полиция или вооруженные силы, без какой-либо идеологии, видимой или иной, которая оправдывает его применение.

Заключение

В этом кратком обзоре насилия на протяжении всей истории Японии и, в меньшей степени, современной истории Восточной Азии, я надеялся указать на ряд проблем, присущих тезису Пинкера, касающихся двух вопросов: во-первых, стремление показать линейную тенденцию от чрезвычайно жестокого прошлого к менее жестокому современному настоящему; во-вторых, недостатки в предположениях о том, как история функционирует в качестве дисциплины мышления и аргументации.

Что касается якобы жестокого прошлого, то просто не существует достаточно достоверной информации, чтобы с уверенностью утверждать, насколько жестокими были доисторический, античный и средневековый периоды. То немногое, что есть, позволяет предположить, что досовременный период не был таким жестоким, как может показаться. Более того, анекдоты не могут служить хорошей заменой статистическим данным. Например, каким бы ужасным ни было нападение на буддийские храмы и монастыри, мы никогда не сможем точно сказать, сколько человек было убито. То же самое можно сказать и об Имджинской войне или, не рассмотренном в этой главе, восстании Ань Лушаня (755-63 гг.) в Китае, в результате которого погибло, по некоторым данным, до 36 млн. человек.

В случае с Японией всплески насилия, безусловно, выглядят нелинейными. До XVII века нарастание и спад макронасилия свидетельствовали о том, что причиной насильственных событий были силы, выходящие за рамки представлений о гуманности, свободе и других подобных "лучших ангелах". И когда в эпоху Токугава наступила "эра мира", казалось, что из европейского центра на неевропейскую периферию не хлынуло Просвещение. По сравнению с периодом Воюющих государств, предшествовавшим "эпохе мира", уровень насилия в Японии снизился, но между военачальниками и режимом Токугава существовал полезный двусмысленный мир, заключенный путем переговоров, который привел к стабильности, с одной стороны, и к представлениям о благожелательности и добродетельном правлении, которые привели к созданию более мирных бюрократий, с другой. Но даже в этом случае, если учесть крестьянские восстания и городское насилие, период Токугава в какой-то мере может оказаться более жестоким, чем предшествующие ему века, включая даже период Воюющих государств. Как и ценности эпохи Просвещения в Европе, представления о благожелательности и добродетели действительно могли оправдывать насилие.

Как и тезис Пинкера, представления о всегда мирной Японии Токугава замутнены идеологией. Наверное, не случайно Японию Токугава, которую часто называют не только мирной, но и изолированной, называют "ранней современной" Японией, в состоянии явившей миру уникальный народ и культуру, подвергшуюся воздействию явно не просвещенных милитаристов, втянувших Японию и Восточную Азию в войну. Нет, насилие - такая же часть современности, как iPhone и свобода слова. Утверждать, что Просвещение, время "почти современности", несет с собой только хорошее, логически не верно.

Глава 12. Британское имперское насилие и Ближний Восток

Каролина Элкинс

К лету 1938 г. арабское восстание в подмандатной Палестине продолжалось уже около двух лет, и Великобритания потеряла контроль над ситуацией. Обе стороны имперского разделения терроризировали арабских жителей, а повстанцы доминировали в сельской местности, где разрушили огромные участки инфраструктуры Палестины. В то время как Британия пыталась собрать новый руководящий состав, чтобы возглавить и раз и навсегда подавить восстание, один офицер разведки, капитан Орде Уингейт, выступил с идеей "терроризировать террористов... [чтобы] поймать их и просто уничтожить". Чиновники самого высокого уровня одобрили детище Уингейта - Специальные ночные отряды - и вместе с ним план "создания системы и незаметного перемещения войск и полиции ночью по стране и в деревни, чтобы удивить банды, вернуть доверие крестьян и получить контроль правительства над сельскими районами". Для Уингейта и его высших офицеров воплощение превосходства британского "национального характера" и мастерства в обучении и естественной агрессии в высокодисциплинированную контртеррористическую операцию с единственной целью - уничтожить арабских повстанцев - было ключом к восстановлению британского колониального контроля.

Третий отряд Уингейта, применяя свой метод борьбы с терроризмом, проникал прямо в сердце арабских деревень. Специальные ночные отряды вскоре заслужили свой легендарный статус, когда барометром успеха стало количество трупов и репрессии. По приказу капитана бойцы Уингейта предпочитали наносить телесные повреждения не пулями, а окровавленными и расчленяющими штыками и бомбами; их вдохновляла и "мораль наказания" их лидера. Репрессии стали частью репертуара "Отряда", когда в рот несговорчивым арабам засыпали песок, пропитанный маслом. Уингейт хвастался, что "любой, кто задерживался на линии с незаконной целью, должен был быстро и бесшумно исчезнуть".

Британская империя стала известна как своими гражданскими войнами, так и тем, что оставляла их после себя, и Палестина не стала исключением. Специальные ночные отряды стали тренировочной базой для будущих еврейских повстанцев, как против Британии, так и против арабского населения. Также "Отряды" охватили широкие слои британских сил безопасности, некоторые из которых, такие как капрал Фред Хаубрук и лейтенант Рекс Кинг-Кларк, были профессиональными солдатами, обученными убивать. Другие, когда Специальные ночные отряды расширились, были похожи на неопытного, ищущего работу Сиднея Берра, который, работая по контракту в полиции в Палестине, знал арабов только как "бородавочников" и случайно вспоминал в то время, что "большая часть информации, которую мы получаем, добывается методами третьей степени, это единственный способ с этими людьми". Многие из этих людей были молодыми, грубыми и готовыми к работе новобранцами, проникнутыми традициями "черных и загорелых", которыми была пропитана полиция Палестины после того, как многие ирландцы заняли посты в подмандатном государстве после 1922 года.

С самого начала арабские политики, включая председателя делегации палестинских арабов в Лиге Наций Джамаля аль-Хусайни, а также европейские миссионеры, местные колониальные чиновники, жители Палестины, военный и полицейский персонал документировали репрессивные меры Великобритании, направленные в первую очередь против палестинского арабского населения, - меры, которые принимались не только специальными ночными отрядами, но и на всех уровнях британских военных, полицейских и колониальных администраций. Рассказы о пытках и унижениях, убийствах и систематических страданиях в частном порядке доводились до сведения сменявших друг друга верховных комиссаров Великобритании в Палестине, а также архиепископа англиканской церкви и военного и колониального ведомств Великобритании . В официальных ответах, звучавших в эхо-камере отрицаний либерализма - отрицаний, хорошо отрепетированных в предыдущих имперских драмах, - звучал общий рефрен. В данном случае ложь и преувеличения, по мнению многих британских чиновников, были делом рук арабских пропагандистов, в немалой степени подпитываемых оппортунистическими уловками поднимающейся в Европе фашистской волны, стремившейся опорочить доброе имя Великобритании и ее империи. Кабинет премьер-министра Невилла Чемберлена дошел до того, что отверг поток обвинений из Палестины как "абсолютно беспочвенный", и заявил, что "характер британского солдата слишком хорошо известен, чтобы требовать его оправдания".

Тем не менее, аль-Хусайни не сдавался и обратился в Лигу Наций. Подчеркивая серьезность ситуации с помощью исторических аналогий, он писал:

Подобные зверства темных веков, на которые человечество сегодня смотрит с отвращением и ужасом, пытки людей во время уголовного расследования, нападения на мирных людей и уничтожение их имущества оптом, когда они мирно лежат в своих домах, - это действия, которые ежедневно совершались на Святой Земле в течение большей части последних трех лет.

Затем аналоговое чутье письма уступило место конкретике. Среди прочих эксцессов аль-Хусайни описал "опаливание" частей тела "раскаленными железными прутьями", "жестокое избиение плетьми", "вырывание ногтей и опаление кожи под ними специальными приборами", "вырывание половых органов". Он подробно описал широкомасштабные грабежи и разграбления домов, казни без суда и следствия, исчезновения людей, лишение ни в чем не повинных гражданских лиц пищи и воды, изнасилования женщин и девочек, уничтожение домашнего скота. В заключение своего обращения дипломат напомнил Лиге, что "если мандатная власть [Великобритания] не виновна в этих злоупотреблениях, то наше требование о проведении нейтрального расследования должно быть принято всеми заинтересованными сторонами".

Хотя исход обращения аль-Хусайни зависел от международного равновесия, обусловленного реальной политикой фашизма, он также был выверен в рамках допустимых норм либерализма. Эти нормы не были порождены насущными потребностями Европы конца 1930-х годов, а были глубоко укоренены в длительной истории распространения либерального империализма, особенно в Великобритании и ее империи. Там, начиная с викторианской эпохи , представления о "коричневых" и "черных" подданных, оправдание (если не необходимость) насилия и моральные претензии на превосходство цивилизации создали гобелен идей, которые нашли свое выражение в колониальных администрациях, имперских силах безопасности, разрешительных правовых схемах, политике "разделяй и властвуй", националистических представлениях о Британии и благожелательных мифах, которые их опровергали. Они нашли свое выражение и в Постоянной мандатной комиссии Лиги, которая была в равной степени как отражением программы либерального империализма, так и органом надзора за его предполагаемыми проступками.

Степень осознания аль-Хусайни взаимообуславливающих идеологических, политических и структурных сил, действовавших против него, неясна. Тем не менее, этот опытный и взвешенный дипломат, несомненно, имел некоторое представление о том, что межвоенная Палестина представляла собой котел идей, институтов и личностей, которые были инкубированы в других частях имперского мира. В этом мире насилие, даже в самых жестоких его формах, превратилось не просто в оправдание, но и стало для многих власть имущих, от самых высоких уровней принятия решений до самых низких уровней исполнения, нормой.

Накануне Второй мировой войны именно в подмандатной Палестине произошло самое драматичное и значительное закрепление идей и практики либерального империализма, созревавших в течение десятилетий на обширных территориях Британской империи. Масштабы и влияние этих идей и практик, а также их исполнителей выйдут далеко за пределы Палестины аль-Хусайни и ожидаемой реакции Лиги на репрессивные "водяные знаки", запятнавшие документы мандата, и окажутся в будущем после Второй мировой войны, где Британия будет систематически применять насилие - нормализованное в течение десятилетий, если не столетий - в последней попытке удержать империю и обеспечить себе место в новом мировом порядке.

В случае с Палестиной, да и во всем англо-колониальном мире ХХ века, британский либерализм породил систему допустимых норм и логику насилия в империи, которую многие ученые зачастую понимают неправильно, если вообще изучают. Когда Стивен Пинкер говорит о том, что в ХХ веке насилие пошло на спад, а гуманизм - на подъем, он предлагает миф о благожелательности британского империализма, академическую подпитку, которая едва ли выдержит эмпирическую проверку. Пинкер игнорирует огромное количество исторических свидетельств, включая бесчисленные документы, документирующие создание и применение Великобританией жестоких репрессий в Палестине 1930-х гг. и в других частях империи, не говоря уже о жизненном опыте сотен миллионов черных и коричневых людей, некоторые из которых подробно рассказывают о систематическом насилии в британском имперском мире ХХ в. в мемуарах, обращениях в британские и международные комиссии, письмах в Колониальное управление, газетных статьях и т.д.

Если бы Пинкер в полной мере изучил проблему насилия в Британской империи, а вместе с ней и мою публикацию 2005 г. "Imperial Reckoning: The Untold Story of Britain's Gulag in Kenya, он бы узнал о систематизированном насилии, которое Британия применяла во время чрезвычайной ситуации Мау-Мау в колониальной Кении. Он также мог бы, как минимум, обратить внимание на связь между Кенией 1950-х годов и другими театрами британского имперского насилия, например, в Палестине, как до, так и после Второй мировой войны. Если бы он расширил свой кругозор, то мог бы определить генезис британского колониального насилия ХХ века в двух процессах - зарождении либерального империализма и развитии узаконенного беззакония в империи. Вместе они создали идеологический и правовой аппараты, необходимые для многократного применения Великобританией систематизированного насилия в отдаленных уголках земного шара.

Иными словами, либеральный империализм, или двойное рождение либерализма и империализма в XIX веке, породил либеральный авторитаризм. В свою очередь, эта идеология, лежащая в основе цивилизаторской миссии Великобритании, нашла свое воплощение в различных правовых подмостках, включая эволюцию военного положения в чрезвычайное положение, или статутное военное положение, а также параллельное укрепление военной доктрины и законодательства по вопросам применения силы. Эти взаимодополняющие процессы разворачивались с рубежа XIX века и продолжались в межвоенный период до эпохи деколонизации после Второй мировой войны. На местах различные формы систематизированного насилия развивались в Судане и Южноафриканской войне, затем Пасхальное восстание в Ирландии, Амритсар, эволюция воздушного контроля в Ираке, восстание в Египте, Война за независимость Ирландии, продолжающиеся акты революционного насилия в Бенгалии, насилие у Западной стены и Арабское восстание, где их слияние и вызревание породили особые, инспирированные британским империализмом формы узаконенного беззакония. В конце 1940-х - 1950-х гг. эти же политика и практика, часто переносимые из одной "горячей точки" в другую общими кадрами колониальных и военных офицеров и лакеев, приобрели массовый характер в таких колониях, как Малайя, Кения и Кипр. Там содержание под стражей без суда и следствия, пытки, принудительный труд и голод стали обычной тактикой подавления так называемых террористов, требовавших независимости от британского колониального господства.

Определение идеологической основы систематизированного насилия в Британской империи относится к XIX веку. Расширение глобальной власти и господства Великобритании привело к возникновению вошедших в историю дискуссий о всеобщих принципах, свободных рынках, защите собственности и верховенстве закона, а также, что немаловажно, о том, кто обладает правами и обязанностями гражданина, а кто нет. Развитие либеральной мысли в Европе пересекалось с ростом империй. Между либерализмом и империализмом возникла взаимообусловленная связь, которая имела глубокие последствия для британских представлений о свободе, прогрессе и управлении как внутри страны, так и за рубежом.

Определяющим в британской мысли было категорическое предположение о том, что приходской западный либерализм, по своей сути универсальный, принадлежит всем людям мира. Однако в либеральном имперском проекте существовали глубокие противоречия - противоречия, которые все чаще понимались через расовую призму. Джон Стюарт Милль сопоставлял цивилизацию и варварство, создавая новые идеологические идиомы. Он выступал за прогрессивное понятие гражданства и повествование о развитии человечества, которое было тесно связано с цивилизаторской миссией Великобритании. Хорошее правительство в империи должно было соответствовать местным "стадиям цивилизации", и Милль выступал за патерналистскую форму деспотизма для воспитания детей империи. По мнению Милля, «цивилизованное правительство, чтобы быть действительно полезным для [подвластного населения], должно быть в значительной степени деспотичным: таким, над которым они сами не осуществляют контроль и которое налагает на их действия значительные принудительные ограничения». По сути, Англия имела право, если не обязанность, править деспотично, чтобы исправить варварское население мира.

Универсалистские идеи уступили место культуре и истории, определяющим характер человека. В формирующемся глобальном гражданстве инклюзивность будет проявляться постепенно, если вообще будет проявляться. В условиях политического господства Британии над подданными Милль заявил, что "одни и те же правила международной морали не применяются между цивилизованными нациями и между цивилизованными нациями и варварами". Несмотря на то, что Милль писал в середине викторианской эпохи, отголоски исключения "варваров" из "международной морали" "цивилизованных наций" будут звучать в оправданиях и отрицаниях репрессий двадцатого века, а также в отказе имперских подданных от законов о правах человека. По мере того как империя расширялась, а подданные отказывались подчиняться британским представлениям о прогрессе и цивилизационной щедрости, либеральный империализм Милля - который отказывал в индивидуальном суверенитете коричневым и черным народам по всему миру, а обещал реформы - открывал оправдательную дверь для принуждения как инструмента колониального правления.

Череда насильственных событий в империи приведет к ужесточению представлений об имперских подданных и их правах. Героическая цивилизаторская миссия, несмотря на риторическую устойчивость, которую так умело использует в своей работе Пинкер, на практике была в значительной степени уничтожена и заменена моральным разочарованием и отказом от способности либерализма хотя бы частично преобразовать отсталые народы империи. На его месте возникло бы британское имперское правление, которое, продолжая проецировать свои моральные претензии на цивилизаторскую миссию, подчеркивало и кодифицировало различия, а также допускало угрозу и применение различных форм насилия. Восстание в Индии в 1857 г., за которым последовало восстание в Морант-Бей на Ямайке, а вместе с ним и кризис губернатора Эйра, должны были ускорить этот переворот. Англо-имперский маятник качнулся в консервативную сторону, и Томас Карлайл и Джеймс Фицджеймс Стивен использовали этот момент для развития авторитарных взглядов на имперское правление. Они осуждали "сентиментальный либерализм" Милля, который, по их мнению, подрывал политическую стабильность в империи и внутри страны. Стивен, в свою очередь, был неумолим, утверждая безапелляционное расовое превосходство и выступая за абсолютное правление в колониях, а вместе с ним и за необходимость принуждения. Что касается любимого Миллем принципа верховенства закона, важного для тезиса Пинкера, то Джеймс Фицджеймс Стивен не стал хеджировать, написав: "Сила является абсолютно необходимым элементом любого закона. Действительно, закон есть не что иное, как регулируемая сила, подчиненная определенным условиям и направленная на определенные объекты".

Оглядываясь назад, можно сказать, что либеральное в британском либеральном авторитаризме зачастую трудно обнаружить в империи. Первоначальные акты завоевания уступили место в ХХ веке тщательно разработанным правовым кодексам, распространению полиции и сил безопасности, ограничениям на свободную рыночную экономику для колонизированных народов и административным аппаратам, которые маргинализировали и угнетали целые группы населения, усиливая расовую и этническую рознь внутри и между ними. Жизненные реалии бремени Британии в империи значительно отличались от саморепрезентаций нации, основанных на историческом сознании, которое было столь же искусным в коллективном стирании и создании одобрительных версий прошлого нации, как и в распространении этих идей по официальным и неофициальным каналам либерализма.

Если бы Пинкер признал обфускационные способности либерализма, он бы обнаружил парадокс между живым имперским опытом колонизированных и хвалебными заявлениями о цивилизаторской миссии Британии. Действительно, силу обфускаций либерализма можно проследить не только по сохранению британских имперских мифов в современной англо-популярной культуре, но и по научным работам, подобным работам Пинкера, которые не исследуют стирания и отрицания - например, во время арабского восстания - колониального прошлого Великобритании. В этих работах также не рассматривается взаимное конституирование либерализма и империализма, а вместе с ними и доминирующий нарратив о всеобщем освобождении человека, равенстве, правах и цивилизаторской миссии, который материализовался одновременно с подноготной репрессий, выраженных, в частности, в эволюционной мысли, расизме, классовом и сексизме. Привилегированные средства, с помощью которых либерализм выполнял свою работу, - бюрократия, СМИ, право, грамотность и научная академия - стали как средствами эмансипации и инклюзии, так и инструментами репрессий и затуманивания.

Эволюция узаконенного беззакония и его сосуществование с развивающейся военной доктриной во многом стали эпифеноменом либерального авторитаризма. Расовые и культурные различия институционализировались на всех уровнях исполнительной, законодательной и судебной власти в Британской империи. То, что военная доктрина также отражает "правило колониальных различий", пронизывающее британский дискурс, практику и институты внутри страны и в империи, не должно вызывать удивления. По мере того как Британия продолжала вести имперские, малые войны и другие вспышки насилия, ее военные все чаще рассматривали передовые методы работы с так называемыми непокорными туземцами, или, как их часто называли, террористами. В свою очередь, эти методы стали неотъемлемой частью более широкой институционализации насилия, и лучше всего они были отражены в работе полковника Чарльза Каллуэлла, который является одной из главных фигур в изучении методов борьбы с повстанцами на протяжении всего ХХ века. Его работа "Малые войны: их принципы и практика", написанная в 1896 г. и дополненная после участия в Южноафриканской войне в качестве штабного офицера и командира, стала отправной точкой для практически всех теоретиков и практиков борьбы с повстанцами, вплоть до наших дней. В своем обширном труде Каллуэлл не только обобщил опыт военных действий Великобритании на территории империи, но и извлек уроки из французской, испанской, американской и российской кампаний и др. В совокупности эти примеры давали ему целый ряд исторических примеров, подтверждающих не только краткосрочную эффективность безудержной силы, но и идеологическую базу, в которой подобные репрессивные меры рассматривались как отражение изнанки либерализма.

По мнению Каллуэлла, когда европейские войска участвовали в войнах против "нецивилизованного" и "дикого" населения мира, в отличие от цивилизованных армий , требовались иные правила. Каллуэлл указывал на "моральную силу цивилизации", лежащую в основе превосходства европейцев, и необходимость преподать "диким" народам "урок, который они не забудут". Каллуэлл одобрял не только стратегическое преимущество таких мер, когда против врага применялось тотальное уничтожение. Напротив, в своем трактате он подчеркивал "моральный эффект", который жестокость оказывала на "нецивилизованное" население, и писал

[Цель] - не только безошибочно доказать противоборствующей стороне, кто из них сильнее, но и наказать взявших в руки оружие. ... . . [Противник должен постоянно чувствовать свою моральную неполноценность. . . [Фанатиков и дикарей] необходимо тщательно преследовать и подавлять, иначе они поднимутся снова.

Моральный эффект" Каллуэлла отражал легкость, с которой военные соединяли "бремя белого человека" со стратегиями ведения боевых действий, создавая мораль насилия, которая не соответствовала имперским противостояниям по всему миру. Одновременно расистские и извращенно-патерналистские, морализаторские термины Каллуэлла, тем не менее, указывают на то, как британская военная доктрина воспроизводила нормы либерального империализма викторианской эпохи, нормы, согласно которым применение насильственных мер считалось необходимой частью обеспечения порядка и цивилизации отсталых рас мира. Либеральный империализм, в котором бинер добра и зла оправдывал насилие в империи, был не просто оправдательной идеологией. Он формировал и отражал само- и национальное понимание в парламентских дебатах, средствах массовой информации, популярной культуре, памятных актах и т.д. Она также формировала военное мышление и военную практику Каллуэлла и многих его преемников - от высокопоставленных чиновников до рядовых солдат - в будущих колониальных конфликтах. В последующие годы главным вопросом станет создание правовой и политической базы, необходимой для применения карательного насилия Каллуэлла. После отказа от обычных методов ведения войны "регулярные войска", по словам Каллуэлла, "вынуждены прибегать к угону скота и сожжению деревень, и война приобретает аспект, который может шокировать гуманиста".

Если обратиться к истории империи, то параллельно происходила эволюция правовых и политических норм, которые отражали применение Великобританией насилия на местах, как это было сформулировано в трактате Каллуэлла. В то время как в Англии, Шотландии и Уэльсе в XIX веке все большее распространение получало правление по принципу conse nt, в Ирландии, например, порядок наводился с помощью ряда законов о восстании, законов о приостановлении действия Habeas Corpus и введении военного положения. Когда этих мер оказалось недостаточно, были приняты законы о принуждении, предусматривавшие, в частности, контроль над оружием, особые системы судопроизводства, уголовную ответственность за принесение присяги. В свое время юрист и теоретик конституционализма Альберт Дайси четко обозначил полную несовместимость законов о принуждении с правовым государством и идеалами гражданских свобод, заявив следующее:

в принципе... глубоко порочный... [он] фактически предоставил ирландской исполнительной власти неограниченную власть ареста; он установил у них деспотическое правительство... [Его] нельзя было сделать постоянным и распространить на все Соединенное Королевство, не лишив каждого гражданина безопасности его личной свободы".

В конечном итоге эти акты стали предшественниками современных чрезвычайных положений, правовые кодексы которых передавали репрессивные полномочия гражданским властям, которые, в свою очередь, могли объявить чрезвычайное положение, или английский эквивалент осадного положения. Это отличалось от объявления военного положения, и, что очень важно для Ирландии и других частей империи, мало что в Актах о принуждении, наделяющих полномочиями, подобными чрезвычайному положению, могло быть оспорено в суде.

Что касается других стран империи, то в 1915 г. был принят закон "Об обороне Индии", который отличался широким репрессивным размахом. Этот закон позволял исполнительной власти Индии принимать любые постановления для обеспечения общественной безопасности и обороны Британского раджа. Только в Бенгалии было введено в действие около 800 постановлений, уничтожавших гражданские и политические свободы, которые еще существовали. Когда в 1916 г. во время Пасхального восстания, а затем и Войны за независимость Ирландии Великобритания перешла к вооружению гражданского государства в Ирландии, она предприняла целый ряд крайне авторитарных действий. Используя юридически обоснованную стратегию принуждения, Уайтхолл и его дублинская резиденция разжигали войну, которая быстро переросла в кровавую баню убийств, репрессий и контррепрессий. В ходе войны были задействованы военные и полицейские силы, в том числе печально известные "Черные и таны" и "Вспомогательные силы", которые в последние месяцы Войны за независимость Ирландии, наряду с другими репрессивными мерами, помогали осуществлять узаконенные репрессии, а по окончании войны многие из них перебрались в Палестину.

Действительно, вернувшись в 1930-е годы в мандат, британское правительство предприняло ряд шагов, которые закрепили десятилетия узаконенного беззакония в виде набора чрезвычайных полномочий, ставших образцом для будущих кампаний по борьбе с повстанцами. В 1931 г. был принят Указ Совета по обороне Палестины, наделивший верховного комиссара полномочиями, превосходящими все существовавшие до сих пор аналогичные законы. Основываясь на ранее принятых в Ирландии и Индии кодексах, восходящих к ирландскому закону 1833 г., Указ Совета наделял верховного комиссара правом объявлять чрезвычайное положение, издавать и изменять правила ареста, содержания под стражей без суда и следствия, цензуры, депортации, рассмотрения дел военными судами и т.д. После всеобщей арабской забастовки 1936 г. Верховный комиссар объявил чрезвычайное положение в Палестине и издал первый из серии чрезвычайных постановлений и приказов о внесении изменений, которые предусматривали право сносить здания, включая деревни и дома, и вводить смертную казнь за применение огнестрельного оружия и саботаж телефонных и железнодорожных линий.

Тем не менее, военные хотели получить более широкую юридическую базу для тотального нападения на арабское население. Высшее командование считало, что положения о чрезвычайном положении недостаточны, особенно в части, касающейся карательного уничтожения имущества и развязывания репрессий, которые были разрешены в Ирландии. После напряженной работы юристов Колониального управления в Лондоне было решено, что военное положение в его нынешнем виде будет слишком ограничивать действия военных и карательные акции их солдат, поскольку в Палестине все еще действуют гражданские суды, которые вполне могут оспорить репрессивные действия военных. Вместо него был принят Приказ Совета Палестины о военном положении (обороне) от 26 сентября 1936 г., а затем новый Приказ Совета Палестины (обороне) от 18 марта 1937 г. В нем была добавлена статья 6 (1). В соответствии с ним в разделе 6 (1) верховному комиссару было предписано:

[М]может издавать такие постановления. . которые покажутся ему по его неограниченному усмотрению необходимыми или целесообразными для обеспечения общественной безопасности, обороны Палестины, поддержания общественного порядка и подавления мятежа, восстания и бунта, а также для поддержания поставок и услуг, необходимых для жизни общества.

Оттенки прошлого империи викторианской эпохи перекочевали в настоящее мандата, когда в Палестине довели до логического, либерально-авторитарного конца высказывание Стивена XIX века о том, что "закон есть не что иное, как регулируемая сила". Верховный комиссар, а вместе с ним и все силы безопасности, включая полицию и армию, могли делать все, что им заблагорассудится, включая все меры, уже существовавшие на бумаге, а также карательное уничтожение имущества, рассмотрение дел военными судами без права на апелляцию и уничтожение любой формы судебного контроля. Отныне действовало законное военное положение, и, когда оно применялось на практике, армейское командование под эгидой верховного комиссара брало верх. Легализация беззакония - идеологически укорененная в зарождении либерального империализма и развивавшаяся в течение десятилетий на различных театрах империи - теперь полностью созрела.

Действуя параллельно с колониальным ведомством Великобритании, военное министерство обеспечивало своим полевым офицерам и солдатам широкую свободу действий в определении и применении силы. В 1929 г. было пересмотрено военное руководство с учетом событий в Амритсаре, хотя на практике мало что изменилось. В руководстве четко указывалось, что "существование вооруженного восстания оправдывает применение любой степени силы, необходимой для эффективной борьбы с восстанием", а также давалось нечеткое определение "коллективных наказаний", "репрессий" и "возмездия" - все они вполне могли "причинить страдания ни в чем не повинным людям... [и были] необходимы в качестве последнего средства". Между собственным кодексом поведения военнослужащих и чрезвычайными гражданскими мерами, которые обеспечивали правовую защиту, британские войска вместе с местной полицией действовали практически без ограничений и страха перед судебным преследованием. Когда непрерывный поток жалоб и сообщений о зверствах в Палестине конца 1930-х гг. посыпался на столы главного секретаря Палестины и чиновников в колониальном и военном ведомствах Лондона, где он будет накапливаться и во время многочисленных войн за конец империи, сформировавших и определивших Британскую империю в 1950-е годы, практически ничего нельзя было сделать с юридической точки зрения. В дальнейшем в тех немногих случаях, когда судебное преследование имело место, оправдательные приговоры были скорее нормой, чем исключением.

Последствия Второй мировой войны часто рассматриваются как предвестник режимов прав человека; переосмысление гуманитарного права в связи с фашистскими зверствами, возможно, сбило Пинкера с пути. Определенные моменты впечатываются в историческое сознание тех, кто стремится, в конечном счете, к изложению поверхностного понимания эпохи после Второй мировой войны и ее отношения к насилию. Один из самых знаковых моментов разворачивался 10 декабря 1948 года в величественном парижском дворце Трокадеро. Сорок восемь из пятидесяти восьми членов ООН, в том числе и Великобритания, проголосовали за принятие резолюции 217. Газеты всего мира провозгласили принятую на сайте Всеобщую декларацию прав человека (ВДПЧ) поворотным пунктом в истории. Для ее главных героев, таких как председатель редакционного комитета ВДПЧ Элеонора Рузвельт, тридцать статей Декларации стали кульминацией "Четырех свобод" ее мужа, закрепив универсальные убеждения в основных правах человека, которые он отстаивал в Конгрессе перед вступлением Америки во Вторую мировую войну. Обращаясь к Генеральной Ассамблее накануне принятия Декларации, бывшая первая леди говорила об обещаниях универсальных прав, полагая, что "Декларация вполне может стать международной Magna Carta для всех людей во всем мире. Мы надеемся, что ее провозглашение Генеральной Ассамблеей станет событием, сравнимым с провозглашением Декларации прав человека... [и] Билля о правах народа Соединенных Штатов". Хотя Рузвельт несла факел прав человека за своего покойного мужа, она была гораздо больше, чем просто хранительница президентского наследия. В то время мало кто недооценивал роль председателя комитета, которая заключалась в том, чтобы ориентироваться в послевоенной высокой политике и в то же время понимать значение универсальных прав для населения всего мира. С чего, в конце концов, начинаются универсальные права человека?" - спросит позже Рузвельт. На это она ответила:

В маленьких местах, рядом с домом - настолько близких и маленьких, что их нельзя увидеть ни на одной карте мира... Это места, где каждый мужчина, женщина и ребенок ищет равной справедливости, равных возможностей, равного достоинства без дискриминации. Если эти права не имеют смысла там, они не имеют смысла нигде.

По сей день 10 декабря отмечается как День прав человека, провозгласивший новую статью веры в базовую человечность и необходимость, прежде всего, защиты неотъемлемых прав, которые по своей природе являются неотъемлемыми, а не дарованными.

В то время настроение в Уайтхолле было мрачным, хотя и не пораженческим. Если для многих в его залах права личности и роль цивилизаторской миссии в постепенном наделении ими подданных империи мало что изменили, то мировая атмосфера в результате войны и ее разрушений продолжала меняться. В течение нескольких месяцев, предшествовавших голосованию 10 декабря, британские мандарины лавировали между Декларацией, которая, как и преамбула Хартии, не имела юридической силы, и зарождающимися Пактами, которые в той или иной степени должны были иметь юридическую силу. К счастью для Британии, Пакты заняли значительное время переговоров и в итоге были отделены от Декларации, что вызвало недоумение одного из членов парламента от лейбористской партии, Эрика Флетчера:

Устав [ООН] предполагал, что после последней войны будет создан некий международный механизм для определения и защиты прав человека - четырех свобод, по классическому выражению президента Рузвельта. В свете опыта фашизма и нацизма считалось, что существует тесная связь между признанием прав человека и сохранением мира во всем мире.

Свои опасения Флетчер подкрепил неизменной фразой: !Я должен считать насмешкой и фикцией благочестивую декларацию, которая не будет иметь обязательной силы». В итоге именно так и произошло, по крайней мере, в ближайшей перспективе. Колониальное ведомство было настроено по отношению к такому повороту событий весьма оптимистично, а его секретарь Артур Крич Джонс писал: "Заключение пакта и предложения по его реализации ... могут затянуться на некоторое время". С колониальной точки зрения такая возможность не представляется особенно невыгодной".

Потребовалось еще три десятилетия, чтобы Пакты были выработаны и вступили в силу, но и тогда они оказались почти такими же целеустремленными, как и сама Декларация. Тем не менее, статьи 13, 21 и 25 Декларации - свобода передвижения, участие в демократическом управлении и социальное обеспечение - "могут быть крайне трудно совместимы" в империи, по словам представителей Колониального ведомства. По этому поводу Крич Джонс высказался прямо: ВДПЧ потенциально является "источником смущения" для империи. Как бы то ни было, отсутствие юридически обязывающих механизмов действия Декларации лишало ее морального смысла для тех, кто ставил под сомнение саму предпосылку универсальных прав, и превращало ее в лучшем случае в статью веры для верующих. Через год после того, как торжества по случаю принятия ВДПЧ отгремели, Херш Лаутерпахт, профессор международного права Уэвелла в Кембридже и первый автор англоязычной книги, отстаивающей международную защиту прав человека, высказал свое сожаление по этому поводу:

В момент принятия Декларации не было чувства неловкости по поводу несоответствия между восторженным признанием фундаментального характера провозглашенных в Декларации прав человека и отказом признать их в качестве источника юридического обязательства, обязательного в сфере поведения, что само по себе поднимает кардинальный вопрос международной морали.

Если Лаутерпахт был разочарован необязательным характером Декларации, то защита, предоставляемая Женевскими конвенциями 1949 г., была более обнадеживающей для него и других скептиков ВДПЧ, по крайней мере, для западного мира. Переговоры по Декларации шли параллельно с переговорами по Женевским конвенциям, и их разработка была предпринята с целью укрепления принципов гуманности на войне. Момент прав человека, сформировавшийся в ВДПЧ, первоначально пересекся с гуманитарным правом, создав "юридически-моральную модификацию", которая перешла от защиты прав солдат к защите прав гражданского населения в военное время. Это "изменение", по мнению Бойда ван Дейка, "отчасти явилось результатом заявлений союзников в военное время, осуждавших колониальный стиль борьбы с повстанцами для "цивилизованных" европейцев, что впоследствии бумерангом вернулось к ним". Более ранние Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, не запрещавшие строго репрессий, захвата заложников и коллективных наказаний и не отказывавшиеся от использования концентрационных лагерей, в основном защищали солдат от гражданского населения, а не наоборот. Более того, колониальное население, по мнению юристов-международников и европейских политиков, считалось нецивилизованным и, следовательно, не подпадало под действие международных законов и мер защиты в военное время. В межвоенные годы Международный комитет Красного Креста собирался в Монако и Токио, где его делегаты разработали гораздо более емкий свод принципов гуманизации войны, включая ограничения на воздушные бомбардировки, хотя европейские державы признали оба проекта мертвыми по прибытии.

То, что Токийский проект был реанимирован после Второй мировой войны, отразило изменение глобальных настроений в отношении правил ведения войны и гражданских лиц, подобных тем, которые стали жертвами политики нацистской Германии, ранее предназначавшейся для колонизированного населения. Это был уникальный момент времени, и рузвельтовские идеи свободы получили распространение в сферах, выходящих за рамки переговоров по ВДПЧ. Этот побочный эффект проявился в самых первых проектах пересмотренных и расширенных Женевских конвенций, где норвежский юрист Фреде Кастберг, в числе прочих, стремился применить гуманитарное право военного времени не только к межгосударственным конфликтам, но и к гражданским и колониальным войнам. Такой шаг был серьезным отступлением, признающим универсальные требования к правам - требования, сформулированные в современном дискурсе прав человека, - и накладывающим ограничения на суверенитет европейских колонизаторов в их империях.

Однако, в конечном счете, подстрекательство Великобритании, Франции и США - первых двух стран, стремящихся защитить свои колониальные привилегии и строгие правила суверенитета, а вторых, поглощенных проблемами холодной войны, - навсегда поставило крест на любых значимых формулировках о правах человека или защите колониальных прав в заключительных документах Женевских конвенций. Такие люди, как Лаутерпахт, могли превозносить обязательные конвенции как "инструменты, устанавливающие юридические обязательства в области прав, в отличие от простого провозглашения моральных принципов и идеальных норм поведения". Однако вопрос о том, изменят ли эти обязательства и принципы каким-либо существенным образом противоповстанческие действия в колонизированном мире, оставался открытым. Исключив все ссылки на универсальные права человека и заменив в предыдущем проекте формулировку "колониальные войны" на "немеждународные вооруженные конфликты", подписавшие Конвенцию стороны также приняли Общую статью 3, которая, помимо прочего, давала определение некомбатантам и тем, кто сдается в плен. Статья также устанавливала меры защиты, которые включали запрет "в любое время и в любом месте" "насилия над жизнью и личностью, в частности, убийств всех видов, нанесения увечий, жестокого обращения и пыток", а также "посягательств на достоинство, в частности, унижающего достоинство обращения".

В соответствии с Общей статьей 3 договаривающиеся стороны были обязаны соблюдать условия конвенций только в империи и, соответственно, внутри страны, когда возникали "немеждународные вооруженные конфликты". На практике это означало, что колонизаторы, такие как Великобритания, могли по своему усмотрению определять применимость Общей статьи 3 к чрезвычайному положению или любым другим гражданским беспорядкам. Уайтхолл имел большую свободу действий при определении того, соответствует ли та или иная война конца империи неопределенному стандарту "немеждународного вооруженного конфликта", который зависел от произвольных показателей "интенсивности". Не существовало международного наблюдательного совета, который определял бы наличие или отсутствие "вооруженного конфликта". Именно неоднозначность определения "интенсивности" насилия в "вооруженном конфликте" позволяла Великобритании и другим странам обходить Общую статью 3 в своих империях и в других местах, если они того пожелают.

Хотя Женевские конвенции 1949 г. существенно отличались от Гаагских конвенций, предоставляя многочисленные гарантии как военнопленным, так и гражданскому населению, смысл их окончательного оформления мало чем отличался от расовой иерархии и защиты суверенитета, лежавших в основе интерпретаций более ранних гуманитарных законов. Однако разница в историческом контексте между началом века и 1949 г. была очевидна не только в отказе от прямых формулировок о "цивилизованном" и "нецивилизованном" населении, но и в самом существовании статьи 3, свидетельствующей об одном из первых посягательств на колониальный суверенитет, каким бы анемичным он ни был. В то же время отказ от каких-либо универсальных требований в отношении прав, даже гражданских лиц во время конфликта, стал еще одним свидетельством непреходящего совокупного веса колониальных интересов и иерархических представлений о цивилизации и гражданстве, которые лежали в их основе, а также узаконенного беззакония, от которого зависело их сохранение. Либеральный империализм, прошедший испытание кратковременным расцветом норм в области прав человека, в послевоенную эпоху международного гуманитарного права и его исключений проявился живым и здоровым.

В той мере, в какой Европа создала один из самых прогрессивных и юридически обязывающих документов по правам человека послевоенного периода - Европейскую конвенцию по правам человека (ЕКПЧ), в той же мере колониальные державы, такие как Великобритания, сохранили свою историческую способность доминировать, принуждать и исключать в рамках самой Конвенции. Как и международное гуманитарное право, послевоенные европейские конвенции по правам человека возникли в результате тоталитарных кризисов Второй мировой войны. Британия играла ведущую роль в Совете Европы и переговорах по Конвенции отчасти для того, чтобы парировать обвинения в изоляционизме от континента, который усилился в результате имперской экономической политики страны и ее незаинтересованности в интеграции. Это была бы легкая победа для осажденного министерства иностранных дел Эрнеста Бевина, поскольку британское правительство сосредоточило бы свои усилия на обеспечении европейских свобод и запрете вместе с континентальными коллегами противостоять коммунистической диверсии, потенциал которой казался безграничным. Или, как подчеркнул представитель Великобритании на переговорах в Совете Европы лорд Лейтон:

[Конвенция является] средством усиления сопротивления во всех наших странах против коварных попыток подорвать наш демократический образ жизни изнутри или извне, и, таким образом, придать Западной Европе в целом большую политическую стабильность.

Великобритания первой подписала ЕКПЧ в марте 1951 года, и хотя она вступила в силу только в сентябре 1953 года, когда Люксембург предложил десятую ратификацию, торжества в Страсбурге были ощутимыми, а ее историческое значение запечатлено в речи "От Европы Дахау к Европе Страсбурга", которую Поль Анри-Спаак, один из самых ярых поборников интеграции на континенте, предложил в качестве символического завершения работы Совета.

Прежде всего, ЕКПЧ должна была стать сводом европейских законов о правах человека, и Великобритания приложила все усилия, чтобы так оно и было. В то же время существовали глубокие опасения, что Конвенция, столь необходимая для сохранения западных свобод, особенно по мере развития холодной войны, может легко подорвать репрессивные меры, необходимые для подавления восстаний и диверсий в других странах. На следующий день после подписания Конвенции лейборист Герберт Моррисон, проницательный в средствах массовой информации, сменил заболевшего Бевина на посту министра иностранных дел и был полон решимости укрепить обязательства Великобритании в том, что касается ЕКПЧ и империи. Его кабинет должен был отдать достаточно, чтобы успокоить сторонников прав человека, и в то же время обеспечить международную правовую структуру, которая не только способствовала, но и легитимизировала узаконенное беззаконие, от которого зависели многие части британской империи.

На момент переговоров по ЕКПЧ Великобритания находилась в состоянии чрезвычайного положения, в том числе и на Малайском полуострове. Когда Конвенция была подписана, статья 63, или "колониальная оговорка", отказалась от априорного применения ее силы в европейских империях. Тем не менее, для британского правительства ЕКПЧ была меньшим из двух зол в области прав человека, когда дело касалось его колониальных подданных, поскольку его союзники в Европе были гораздо более предсказуемы, чем несчастная ООН, которая вела переговоры по своим собственным пактам. Моррисон не мог выразить свою позицию яснее: "Чем скорее мы откажемся от участия [в ООН], которое может быть неудобным только с колониальной точки зрения, тем лучше". Поэтому неудивительно, что Министерство иностранных дел приняло решение о распространении ЕКПЧ на сорок пять своих колоний и территорий не потому, что стремилось "улучшить положение колониальных подданных", как заметил один историк, а скорее для того, чтобы "представить британскую колониальную политику и практику в выгодном свете, публично обязав колониальные правительства соблюдать права человека и предоставить аргумент для отказа от принятия Пакта ООН, если таковой когда-либо будет принят".

Более того, распространяя действие ЕКПЧ на свою империю, Великобритания мало от чего отказалась. Во-первых, не было права на индивидуальное обращение в Европейскую комиссию по правам человека - орган, который принимал жалобы и, в случае их обоснованности, передавал в Европейский суд по правам человека после его создания в апреле 1959 года. Вплоть до 1966 года, когда Brit ain приняла индивидуальную петицию, государственные чиновники объясняли это логикой, утверждая, что международное право распространяется только на государства. Однако, как отмечает А. В. Симпсон, "на самом деле Великобритания опасалась последствий в колониях и протекторатах". Во-вторых, на ранних этапах разработки ЕКПЧ британское правительство ввело и настояло на принятии статьи об отступлении, которая позволяла договаривающейся стороне освобождаться от действия Конвенции "во время войны или другого чрезвычайного положения, угрожающего интересам народа". В конечном итоге, закрепленная как статья 15, она позволила государствам отступать от большей части Конвенции, за исключением нескольких статей, наиболее заметной из которых была статья 3, или "Запрещение пыток", которая гласила: «Никто не должен подвергаться пыткам, бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию». Одним росчерком пера отступление превращало большинство универсальных прав в условные, даже если эти права уже были ограничены в силу природы процесса подачи петиций в ЕСПЧ. В последующие годы аналогичные отступления и условные права будут закреплены в двух Пактах ООН, причем с одобрения Великобритании.

Британия первой подписала Европейскую конвенцию по правам человека, статья 15 которой могла стать гигантской лазейкой для безудержного применения силы либеральным империализмом как против так называемых террористов, так и против их гражданских сторонников. Колониальное министерство прекрасно понимало, что распространение ЕКПЧ на его заморские владения - это пиар-переворот, но при этом было откровенно неискренним, поскольку, согласно внутренней служебной записке, оно предпочитало "присылать список отступлений, которые практически сводят на нет всю идею". Со временем исключительное и временное стало правилом, так как в таких колониях, как Малайя и Кения, были введены чрезвычайные положения, в которых на основании военного положения создавались полицейские государства, направленные на подавление инакомыслия и на установление политически приемлемых режимов, способствующих интересам Великобритании в конце империи и после нее. Более того, не существовало никаких ограничений на количество отступлений, которые страна могла подать, используя минимальное количество доказательств для обоснования своей ссылки на статью 15. В течение шести недель после вступления ЕКПЧ в силу на большей части территории империи Британия сделала отступления для Малайи и Сингапура, а вскоре за ними последовали Кения, Британская Гвиана и Бугандийская провинция Уганды. Фактически, число британских отступлений в первое десятилетие действия ЕКПЧ - всего около тридцати - превысило суммарный показатель всех остальных сорока пяти членов Совета Европы за первые шестьдесят лет применения Конвенции. По сути, как отмечает правовед Джон Рейнольдс, Великобритания ввела "режим отступлений", который не только сформировал и определил жизненный опыт миллионов колониальных подданных по всему миру, но и нормализовал исключения в международном праве и практике.

Задолго до того, как отступления стали фиговым листком для режимов, декларирующих соответствие универсальным представлениям о правах человека, Вальтер Беньямин после арабского восстания в Палестине заметил, что "традиция угнетенных учит нас, что "чрезвычайное положение", в котором мы живем, - это не исключение, а правило". Далее он сказал: "Мы должны достичь концепции истории, которая соответствовала бы этому пониманию". Действительно, между эпохой, предшествовавшей Второй мировой войне, и ее последствиями существовали существенные различия, поскольку допустимость содержания под стражей без суда и следствия, коллективных наказаний, голода гражданского населения и других тактических приемов была зашифрована в отступных статьях послевоенного международного права прав человека, В дальнейшем они были исключены из гуманитарных законов и стали неотъемлемой частью либерального империализма, который якобы реформировался, заявив о "партнерстве" с колониальными субъектами в военное время и о правах, которые, в конечном счете, практически ни к чему не обязывали такие страны, как Великобритания. В той мере, в какой существовала преемственность между довоенной и послевоенной эпохой, постоянно фетишизируемое "верховенство закона", как отмечает один из историков, продолжало оставаться "мощной фикцией", которая узаконивала целый ряд репрессивных действий по всей британской империи. В послевоенный период, когда Моррисон и кабинет премьер-министра Эттли были заинтересованы в отступлении от положений ЕКПЧ, а также в отклонении индивидуальных петиций, Конвенция стала настолько герметичной, насколько это было возможно, когда речь шла о вмешательстве в дела империи, где применение государственного насилия экспоненциально расширялось и эволюционировало с каждым объявлением чрезвычайного положения.

В итоге Постоянная мандатная комиссия так и не провела расследования действий Великобритании в Палестине. Письмо Джамаля аль-Хусаньи так и осталось в почтовом ящике Лиги без ответа. Вторая мировая война вмешалась прежде, чем Комиссия смогла ответить на него, хотя есть вероятность, что, как и в случае с другими многочисленными жалобами на насилие британских колонизаторов в Палестине, Комиссия отклонила бы и письмо аль-Хусаньи. На самом деле, в эпоху имперского интернационализма можно было бы сделать вывод, что Постоянная мандатная комиссия была частью проблемы, по крайней мере, в Палестине, где она порицала британцев за то, что они не были достаточно принудительны в подавлении восстания с самого начала. По сути, предполагаемый надзорный комитет одобрил применение насилия в отношении колониальных подданных, повторяя морализаторские рефрены Уингейта, Калвелла и других.

Тем не менее, письмо аль-Хусаньи вряд ли было написано напрасно. Оно, как и тысячи других, хранящихся в архивах, свидетельствует о том, что Британия применяла систематическое насилие в своей империи в ХХ веке. И если аль-Хусаньи и арабские палестинцы так и не получили должного рассмотрения своих жалоб, то другие имперские подданные в конце концов получили. В 2009 г. Британская империя впервые предстала перед судом, когда в Высоком суде Лондона пять пожилых истцов из племени кикуйю обвинили британское правительство в контроле за системой пыток и насилия в лагерях для заключенных в позднеколониальной Кении. Исторической основой дела стала книга Imperial Reckoning, а я выступал в качестве эксперта-свидетеля истцов. На момент подачи иска Министерство иностранных дел и по делам Содружества (Foreign and Commonwealth Office, FCO), выступавшее в качестве ответчика по делу, решительно отрицало любые проступки в своей бывшей империи, подобно правительству Чемберлена в Палестине в прошлом, и пообещало бороться с делом до победного конца. При этом компания с не меньшей яростью утверждала, что международное гуманитарное право и ЕКПЧ не имеют значения в Высоком суде Лондона - аргумент, который мог бы найти отклик у председательствующего судьи Маккомба.

Пинкер, несомненно, знал об историческом деле "Мау-Мау", о котором писали крупнейшие британские газеты. Однако, как и министр иностранных дел Уильям Хейг, он предпочел проигнорировать груды доказательств, свидетельствующих о систематическом насилии в колониальной Кении - насилии, которое едва ли было аномалией для восточноафриканской колонии Великобритании. Однако в конечном итоге, после четырехлетней судебной тяжбы, британское правительство изменило свой курс. После того как судья Маккомб вынес решение против двух ходатайств МИДа о прекращении дела, стало ясно, что он склонен считать, что Великобритания не выполнила свой "долг заботы". Иными словами, согласно решениям Маккомба, колониальное правительство Кении не выполнило цивилизаторскую миссию Великобритании, какой бы идеализированной она ни была и какой бы ни оставалась в представлении судьи.

В июне 2013 г. министр иностранных дел Хейг выступил в Палате общин с первым в истории признанием и извинением Великобритании за применение систематического насилия в империи, а также с выплатой 20 млн. фунтов стерлингов более чем 5 тыс. кикуйю, ставших жертвами британских пыток в лагерях для заключенных в Кении. По сути, британское правительство больше не могло прятаться за уловками либерализма и моральными утверждениями, отрицающими причастность насилия к его цивилизаторской миссии. Доказательства - большая часть которых была доступна Пинкеру во время его исследований на сайте - были просто слишком ошеломляющими. Пинкеру также были доступны свидетельства из множества других бывших британских колоний - таких, как Палестина аль-Хусаньи, - но он предпочел их проигнорировать или, возможно, отрицать их достоверность. Однако именно это отрицание свидетельств - в частности, сотен миллионов бывших коричневых и черных колониальных подданных - делает работы, подобные работе Пинкера, столь разрушительными в постколониальном настоящем. Отрицая свой жизненный опыт, эти мужчины и женщины, тем не менее, запечатлелись в памяти всего мира, и именно эти коллективные воспоминания вряд ли нуждаются в историках, вооруженных архивными данными, чтобы опровергнуть западноцентричные утверждения Пинкера о снижении уровня насилия в колониальных регионах в период британского правления XX века.

Часть 4. Темы

Глава 13. История насилия и индигенности. Пинкер и коренные жители Америки

Мэтью Ресталл

В марте 2019 г., в начале празднования пятидесятилетия испано-ацтекского столкновения, президент Мексики Андрес Мануэль Лопес Обрадор направил открытое письмо королю Испании и Папе Римскому с требованием "извиниться перед исконными народами за нарушение их прав человека, как они известны сегодня, за массовые убийства и так называемое завоевание с помощью меча и креста".

Подобный инцидент может показаться отражением "смелого нового мира", в котором, по мнению Стивена Пинкера, мы живем, где завоевательные войны отменены, а мировые лидеры могут настаивать на публичном признании совершенных в прошлом злодеяний. Как отмечает Пинкер, публичные извинения религиозных и политических лидеров за акты насилия, совершенные десятилетия, а то и столетия назад, стали неуклонно расти в международной политической культуре с 1980-х годов. Требуя или предлагая извинения за вторжения и зверства истории, лидеры фактически отмечают тот факт, что такие преступления существовали в жестоком прошлом, но не являются частью мирного настоящего.

Хотя испанские официальные лица и возразили против высказываний Лопеса Обрадора, их реакция, тем не менее, повторяет те же самые предположения относительно насилия в прошлом и настоящем. Письмо мексиканского президента попало в прессу как раз в тот момент, когда испанцам оставалось несколько недель до голосования на всеобщих выборах, и поэтому политики, участвующие в избирательной кампании, как левые, так и правые, осудили это требование как "оскорбление Испании" (как выразился лидер консерваторов Пабло Касадо). Но, не считая защитного национализма, высказывания испанских политиков подразумевали, что современные укоры в адрес исторических актов насилия являются абсурдным анахронизмом - ведь мир и раньше был жестоким местом. Согласно этой пинкерской точке зрения, бессмысленно обвинять одну нацию в прошлых преступлениях против других, поскольку в прошлые века все нации совершали захватнические и иные преступления, тогда как сегодня все (или почти все) нации стремятся к общим ненасильственным целям.

Когда позднее, в 2019 г., Лопес Обрадор выступил с критикой конкистадора Эрнандо Кортеса, официальный историк испанского родного города конкистадора выразил протест против того, что президент предается "презентизму", "оценивая события пятивековой давности по стандартам XXI века". Другими словами, испанский историк сделал пинкеровское предположение, что грань между добром и злом не пространственная, а временная или хронологическая. Триумф "сил цивилизации и просвещения" (цитируя заключительную строку книги Пинкера) отделяет нас от грубого и мерзкого прошлого, создавая два мира с совершенно разными моральными нормами.

Трансатлантическая словесная война между Лопесом Обрадором и его испанскими недоброжелателями вызывает в памяти и более специфический аспект аргументации Пинкера, который является предметом данной главы. Письмо мексиканского президента можно рассматривать как акт отклонения, подобный тому, который использовал Пинкер, в частности, в своей работе "Лучшие ангелы нашей природы", посвященной коренным народам Америки. Переложив на Испанию и католическую церковь всю ответственность за лишение коренных американцев их прав человека, Лопес Обрадор уклонился от рассмотрения вопроса о насилии против коренных народов - в широком смысле - на протяжении последних пяти веков. Вместо этого в центре внимания как сторонников, так и критиков Лопеса Обрадора остается прошлое, которое грубо искажено и неверно истолковано.

Этот факт наглядно иллюстрируют весьма пинкерские доводы британского журналиста из Мадрида Майкла Рида о том, почему требование Лопеса Обрадора принести извинения на сайте было ошибочным - пинкерским, т.е. использующим те же самые широко распространенные заблуждения об истории Америки, которые используются и закрепляются в книге Пинкера. Действительно, две причины, приведенные Ридом, полностью соответствуют двум аспектам пинкеровского представления о прошлом коренных американцев. Первая причина Рида заключается в том, что "народы, пришедшие в Мексику в 1519 г., были не "изначальными", а более поздними. Они тоже совершали то, что сегодня можно назвать преступлениями против человечности - систематические человеческие жертвоприношения в случае мексиканцев (ацтеков)". Аналогичным образом Пинкер характеризует все доколумбовые коренные общества, особенно ацтеков, как чрезмерно жестокие - устаревший колониалистский (и неоколониалистский) стереотип.

Вторая причина, которую приводит Рид, заключается в том, что испанская империя, возможно, и не была "безупречным творением, но и не была уникально плохой. Большинство погибших индейцев умерли от болезней, к которым у них не было иммунитета". Это не позиция Пинкера, но он уделяет мало внимания европейской колонизации Америки, создавая впечатление, что она была менее жестокой, чем в обществах коренных народов, а ее наиболее экстремальные проявления ограничиваются геноцидными моментами в истории США. То, что Соединенным Штатам уделено больше места, чем остальным частям Америки, проблематично не только в общем смысле (это говорит об англоцентризме и западоцентризме), но и в более конкретном, поскольку американское прошлое в книге фактически искупается его ролью в недавнем триумфе Просвещения и цивилизации.

В результате коренные народы Америки оказываются на свалке истории, как будто они являются частью этого жестокого прошлого, к сожалению, жестокого и к сожалению, уничтоженного европейцами, но не участвующего в триумфе наших лучших качеств.

'Несомненно, опасное место': Родная Америка Пинкера

Как же именно изображены коренные американцы в книге "Лучшие ангелы нашей природы"? Коренным обществам в книге уделено сравнительно мало внимания; упоминания, в том числе косвенные и мимолетные, встречаются примерно на 4% страниц книги. Но меня волнует не количество таких упоминаний - все-таки в поле зрения Пинкера находится вся история человечества, и критиковать такую книгу за то, сколько места в ней уделено той или иной культуре или региону, было бы легкомысленно. Меня скорее беспокоит их тип и тон, то впечатление, которое они производят на коренные американские цивилизации.

Такое впечатление складывается благодаря двум вышеупомянутым аспектам - рассмотрению насилия в коренной Америке до контакта с европейцами и насилия в Америке, возникшего в результате контакта и колонизации. Во-первых, большинство рассуждений о коренных американцах в книге относится к доколумбовой эпохе - тысячелетиям, предшествовавшим первому приходу европейских колонистов в Америку в 1490-х годах. Тон задает самое первое упоминание о конкретном коренном американце, который также является самым ранним представителем коренного населения, упомянутым в книге. Важнейший факт об этом коренном американце излагается следующим образом: 'Kennewick Man was shot. Таким образом, закладывается первое зерно связи между насилием и коренным населением, которое будет укореняться и развиваться на протяжении всей книги.

Следующее упоминание коренных американцев начинается с цитирования Декларации независимости, в которой говорится о том, что английский король оказывает поддержку "безжалостным индейским дикарям, чье известное правило ведения войны заключается в безоговорочном уничтожении людей всех возрастов, полов и состояний". Отметив, что в наши дни такая характеристика кажется "архаичной и даже оскорбительной", Пинкер далее утверждает, что "мужчины в негосударственных обществах" на самом деле регулярно занимались именно таким безудержным насилием, в частности, совершали массовые убийства целых деревень, а также пытки, изнасилования, калечение и каннибализм. На протяжении пяти страниц упоминаются коренные народы Новой Гвинеи и Австралии, а также Новой Англии, яномамо и инуиты, и создается впечатление, что коренные американцы и негосударственные народы - это, по сути, одна и та же категория; что их общества были принципиально и безжалостно насильственными; и что они существовали в подавляющем большинстве случаев в жестоком прошлом, а не в мирном настоящем. Все эти три впечатления являются откровенно ложными.

На последующих 500 страницах можно найти еще около десятка подобных ссылок (освещение коренных американцев приходится в основном на первую половину книги), усиливающих это ложное троякое впечатление. Выделенные случаи явных актов насилия, совершенных негосударственными коренными народами, приравниваются к доказательствам эпохи насилия или культур, которым присуще насилие - это различие Пинкер проводит для Запада и новейшей истории, но не для предыстории и не для коренной Америки. График "процент погибших в войне" делит общества на три негосударственные категории и одну государственную категорию. Коренные американцы возглавляют все три категории негосударственных обществ, что, по-видимому, дает основание утверждать, что они являются самыми жестокими негосударственными обществами человечества.

Когда Пинкер все же кратко признает существование в прошлом государств в коренной Америке, он обращается не только к империи ацтеков, но и к самому старомодному и стереотипно предвзятому представлению об ацтекском обществе - как о таком, которое делало "доколумбову Мексику ... несомненно опасным местом". ...несомненно, опасным местом". В этом графике количественной оценки и ранжирования "смертности в военных действиях" на самом верху категории государств находится "Древняя Мексика, до 1500 г. н.э.", уверенно опережая таких претендентов, как "Мир, 20-е века (войны и геноциды)" и "Европа 1900-1960 гг.". Если вы думали, что Первая и Вторая мировые войны, а также холокосты, чистки и погромы той эпохи показывают человечество в его самом жестоком виде, то вы ошибались: ацтеки победили в двадцатом столетии. Этот очевидный факт вновь представлен в виде данных на другом графике "Число погибших в войне", где "Центральная Мексика, 1419-1519" значительно превосходит "Германию, XX век".

Каждый раз, когда ацтеки появляются в книге, они изображаются как одни из самых экстремальных в истории приверженцев пыток и садистского насилия, часто со ссылкой на предполагаемые данные, которые ошибочны до абсурда - они (если воспользоваться фразой Сары Батлер, обсуждающей аналогичное искажение европейского средневековья) "невероятно конкретны и невероятно высоки". Нам говорят, например, что "ацтеки приносили в жертву около сорока человек в день, всего 1,2 млн. человек". Создается впечатление, что ацтеки опускали все "свои жертвы в огонь, вытаскивали их перед смертью и вырезали бьющиеся сердца из груди". В конце книги ацтеки предстают как мучители собственных детей.

Читатель, чье представление о культуре ацтеков (или майя, или мезоамериканцев) почерпнуто из видеоигр и фильма Мела Гибсона "Апокалипто", может согласиться с тем, что в течение столетия ацтеки вырезали бьющиеся сердца у сорока человек в день. Но ни один исследователь ацтеков не верит в такую патентованную чушь сегодня, и очень немногие когда-либо верили. Как же Пинкер пришел к такому выводу? Тот, кто хорошо знаком с историей ацтеков, быстро догадается об ответе, но от подавляющего большинства читателей этого ожидать не приходится. Пинкер использует оценки смертей и казней на войне - ритуальных казней пленных, традиционно называемых на Западе "человеческими жертвоприношениями", - составленные Мэтью Уайтом, историком-библиотекарем, не являющимся специалистом по истории ацтеков или коренных американцев, который сам использовал оценки, составленные в конце XIX - середине XX века (которые все чаще рассматриваются учеными как устаревшие).

Эти оценки были экстраполяцией утверждений францисканских монахов и других комментаторов католической церкви, сделанных через несколько десятилетий после падения империи ацтеков, утверждений, призванных очернить - буквально, демонизировать - цивилизацию ацтеков и тем самым оправдать все и любые методы, использованные в интересах испанского завоевания и колонизации. Первые европейцы, прибывшие в Америку, ожидали увидеть чудовищных людей и дьявольские культуры, и они поспешили представить, придумать и осудить коренные народы и общества в качестве таковых.

Крайнее искажение представлений о цивилизации коренных американцев носило как количественный, так и качественный характер. То есть цифры, связанные с насилием, были сильно преувеличены или просто выдуманы. Например, первый епископ Мексики, францисканец Хуан де Зумаррага, утверждал, что за один год он уничтожил 20 тыс. ацтекских "идолов", так же как ацтекские жрецы ежегодно "приносили в жертву" столько же - выдуманное число, которое вскоре превратилось в 20 тыс. детей, а затем в воображаемое "принесение в жертву, в ужасном аду, более ста тысяч душ". Века повторений и предрассудков провели прямую линию от Зумарраги к Пинкеру (что не могло не радовать епископа). В то же время качество или тип насилия, якобы существовавшего у ацтеков (и других коренных народов), с точки зрения Запада было представлено как можно более гротескно: оно было сильно пропитано каннибализмом (для которого нет почти никаких доказательств, все они косвенные и испорчены европейскими фильтрами); методы пыток или казней, не использовавшиеся европейцами, были подчеркнуты (удаление сердца, например); все казни были названы "человеческими жертвоприношениями" - этноцентричный, полный осуждения термин, который до сих пор чрезмерно используется на Западе для описания убийств в других культурах, независимо от того, были ли они предназначены для религиозных жертв или казней преступников или военнопленных.

На самом деле подавляющее большинство религиозных жертвоприношений во всех коренных обществах (в том числе и у ацтеков) было связано с растительным и животным миром. Ни науа (более крупная этническая группа, частью которой были ацтеки), ни майя не использовали термин, означающий "человеческое жертвоприношение"; этот термин, как и многие другие его значения, был введен европейцами. Казни в мире ацтеков и майя в подавляющем большинстве случаев были связаны с войной, а война сочетала в себе политические амбиции и "цели экономической выгоды с космическим оправданием" (точно так же, как это происходило - и, возможно, происходит - на Западе) (цитируя археолога Элизабет Грэм). Таким образом, хотя на Западе ацтеки считаются "самыми большими жертвоприношениями в мире", по словам историка религии (и коллеги Пинкера по Гарварду) Дэвида Карраско, "нет никаких существенных археологических или документальных доказательств того, что они ритуально убивали больше людей, чем любая другая цивилизация".

Публичные казни были не более повседневным делом в городах ацтеков, чем в европейских городах; повседневная жизнь ацтеков, как и других жителей Мезоамерики, была отмечена сельскохозяйственным трудом и социальными ритуалами общины и семьи. Как недавно отметила ведущий исследователь ацтеков Камилла Таунсенд, "ацтеки никогда бы не узнали себя в той картине их мира, которая существует в книгах и фильмах, снятых нами". Эта картина представляет собой колониальную карикатуру, лишающую ацтеков человечности. Мы настолько "привыкли бояться ацтеков, даже отталкивать их", что нам и в голову не приходит, что мы можем просто отождествить себя с ними, увидеть в них полноценных людей, со всеми недостатками - как людей, способных на жестокое насилие, но и на глубокую любовь, как людей, которые изобрели способы убивать друг друга, но при этом создали впечатляющие города и потрясающие произведения искусства, как людей, которые воевали и писали, были жестоки друг к другу и вместе играли музыку, любили "хорошо посмеяться, как и мы".

Поэтому число погибших на войне в ацтекской Мексике, используемое Пинкером, сильно преувеличено. Но, что еще более неприятно, изобретение этих цифр и использование их для очернения ацтеков как чрезмерно жестоких варваров - это старая, пагубная колониальная традиция. Я ни на секунду не верю, что Пинкер намеревался увековечить эту традицию, и не виню его за то, что он проглотил уничижительное изображение, которое широко тиражируется. (Точно так же я не вижу причин не дать Уайту аналогичного преимущества). Тем не менее, истоки и конечная точка информационно-литературного пути, выбранного Пинкером, очевидны, и они весьма ошибочны.

Безусловно, в мире ацтеков, как и в доколумбовом мире майя и во всех обществах коренных американцев, существовало насилие; никто не отрицает этого очевидного факта. Есть также свидетельства - в первую очередь археологические и искусствоведческие; из погребений, фресок, высеченных на камне памятников и глифов - о том, что на протяжении всего мезоамериканского прошлого были периоды повышенного насилия, как правило, связанные с войнами. Но нет ни малейшего убедительного доказательства того, что такие периоды делали какое-либо мезоамериканское общество более жестоким по своей сути, чем, скажем, средневековая или ранняя современная Европа. Нет ничего, что позволило бы предположить, что повседневная жизнь была особенно жестокой или что политическое насилие или военные действия приводили к массовым жертвам, о которых заявляли испанские церковники, целенаправленно проводившие кампанию религиозного обращения, которая по иронии судьбы и лицемерию была пронизана методами ритуального насилия.

Напротив, военные действия контролировались, ограничивались временем года и ритуализировались; например, ацтеки и майя отдавали предпочтение захвату врагов, а не их уничтожению в бою. Пленных иногда пытали, как это изображено на фресках VIII в. в городе майя Бонампак, расположенном сегодня на юге Мексики. Или же их казнили во время публичных церемоний, имевших политическое и религиозное значение, о чем свидетельствуют черепные стеллажи, найденные в некоторых месоамериканских поселениях, в частности в Теночтитлане (современный Мехико), где были раскопаны высеченные из камня черепа и человеческие черепа.

Но брать такие свидетельства, преувеличивать и выделять их, делать их символическим центром изображения целой цивилизации (точнее, сети цивилизаций, развивавшихся на протяжении тысячелетий) - это откровенный фанатизм, колониальные предрассудки и расовая пропаганда. Это значит идти - пусть даже непреднамеренно - по стопам тех испанских церковников. Это увековечивание традиции Запада маскировать насилие империализма, классифицируя его как умиротворение изначально агрессивных других, как бремя укрощения варваров (вспомним Томаса Маколея, который превозносил британцев как "величайший и самый высокоцивилизованный народ, который когда-либо видел мир", в отличие от других народов, у которых "сточные канавы пенились кровью"). Это эквивалентно тому, чтобы кратко охарактеризовать западную цивилизацию как простирающуюся от пыток-распятия (человеческих жертвоприношений) Христа через пропитанные кровью тысячелетия до эпохи Холокоста, с небольшим промежутком между ними, но тысячами и тысячами сожженных заживо на костре, гильотинированных, избитых инквизицией или повешенных, привлеченных и четвертованных на глазах у восторженных толп.

'Многочисленные изгнания и массовые убийства': Колониализм поселенцев как решение проблемы

Следовательно, такой неоколониалистский взгляд на коренных американцев, пусть и непреднамеренный, также коррелирует с тем, как колониализм в Америке представлен в книге "Лучшие ангелы нашей природы". Этой теме - широкой истории европейского и евроамериканского империализма, а также обращению и опыту коренных американцев - в книге уделено меньше внимания, чем теме коренных жителей Америки доколумбовой эпохи. Есть первые, мимолетные упоминания о присутствии европейцев в этом полушарии, но вопрос о влиянии колониализма на коренное население впервые поднимается в виде записей в таблице: "Уничтожение американских индейцев" перечислено как одна из двадцати одной величайшей причины насильственной смерти в истории человечества. Эти упоминания легко пропустить, как и последующие, аналогичные включения в списки массовых убийств и геноцидов (обобщенные, например, как "многочисленные изгнания и массовые убийства коренных американцев поселенцами или правительствами в Америке" или просто "Геноцид в США"). Из десятка упоминаний темы половина приходится на включение в списки в тексте, таблице или графике.

Вторая половина из этих десятков упоминаний занимает предложение или два (не более абзаца), и почти все они относятся к Соединенным Штатам. В большинстве случаев Пинкер не сдерживается, чтобы не раскрыть тот неприкрытый расизм, который лежал в основе истребления и жестокого обращения с коренными американцами в США - от упоминания "безжалостных индейских дикарей" в Декларации независимости до оправдания массовых убийств семей коренных жителей в XIX веке как уничтожения "гнид", пока они не превратились во "вшей", до печально известного утверждения Теодора Рузвельта, что "единственные хорошие индейцы - это мертвые индейцы".

Создаваемое таким образом впечатление о глубокой и тревожной истории жестокого обращения поселенцев с коренными жителями Америки служит более широкой аргументации Пинкера и, как и большая часть используемых им в книге данных и анекдотических рассуждений, надежно коррелирует с историческими свидетельствами. Можно было бы предпочесть, чтобы в книге хотя бы вскользь упоминались такие темы, как истребление коренного населения Карибского бассейна и Мезоамерики в XVI веке, порабощение коренных народов на протяжении четырех столетий, начиная с 1490-х годов, и геноцид в Калифорнии. Но, опять же, сетования на то, что в книге такого масштаба чего-то не хватает, - это поверхностная критика.

Мое возражение, скорее, связано с впечатлением, которое производит совокупность того, что и как Пинкер включает в книгу. Во-первых, беглое освещение насилия поселенцев и насильственных последствий колонизации по всей Америке и близко не стоит с тем, чтобы уравновесить более подробное и яркое анекдотическое изображение коренных американских обществ, как "негосударственных", так и "государственных", как чрезвычайно жестоких. Во-вторых, рассмотрим эффект этого впечатления в сочетании с таким примером, как график, показывающий резкое снижение уровня убийств в Новой Англии с 1637 г. по XVIII в. (поскольку "отдельные районы страны становились цивилизованными по мере того, как анархия фронтира уступала место - частично - государственному контролю") : вывод, по-видимому, состоит в том, что хотя европейское поселение было процессом насилия, оно было менее жестоким, чем коренная Америка до появления европейцев, и это насилие вскоре сошло на нет, когда европейский "процесс цивилизации" охватил все полушарие.

Мое третье возражение заключается в том, что коренные американцы появляются только в тех частях книги, которые охватывают современную эпоху (под которой я подразумеваю период после 1900 г.) как оставшиеся группы охотников и собирателей на окраинах цивилизованного мира - в частности, в Арктической Канаде и Амазонии в начале-середине XX в. - и то только как примеры насилия, присущего негосударственным и коренным обществам. В противном случае, столкнувшись с процессом цивилизации, коренные американцы исчезают. По сути, они перестают существовать. Читатель, не знающий обратного, сделает вывод, что коренные американцы внесли свой вклад в жестокое прошлое человечества, но в цивилизованном и мирном настоящем они полностью отсутствуют.

Но, конечно, коренные американцы не исчезли из современности. Их численность в США - около 7 млн. человек - сопоставима с численностью населения той же территории до прихода туда европейцев. То же самое в целом можно сказать и о носителях языка майя, которых сегодня насчитывается около 8 млн. человек. Почти 2 млн. человек говорят на науатле - языке ацтеков, и в четыре раза больше людей, живущих в Андских странах, говорят на кечуа - языке инков.

Не то чтобы этот вопрос можно было решить путем игры с цифрами, которая слишком легко создает впечатление точных и надежных данных там, где такой уверенности нет, - игра или методология, лежащая в основе многих аргументов Пинкера. Напротив, помимо вопиющего факта выживания, роста и динамизма коренных народов Америки в наши дни и подразумеваемого отрицания их существования в книге Пинкера, есть еще пара важнейших моментов: сохранение коренного населения и его культуры было достигнуто в условиях массового и многостороннего насилия над ним со стороны той самой цивилизации, чьи просвещенные идеи и глобальный триумф являются предполагаемой причиной нашего мирного мира XXI века; и все же, по иронии судьбы, Западу есть чему поучиться - в таких вещах, которые, как он утверждает, изобрел, как демократия, мирное разрешение конфликтов и экологическая устойчивость - у коренных культур, которые он (и Пинкер) принижает или отрицает. Коренные народы предлагают возможности для жизни после империи, - утверждает Роксана Данбар-Ортиз, - возможности, которые не стирают преступлений колониализма и не требуют исчезновения исконных колонизированных народов".

Пинкер, конечно, признает, что глобальный спад насилия, как он его видит, не был саночным спуском (его метафора), а характеризовался подъемами и спадами (неровные линии, американские горки, противотоки и т.д.). Но в целом примеры, которые могли бы усложнить, проблематизировать или даже подорвать телеологическую направленность его аргументации, отсутствуют, не акцентируются или используются как исключения, подтверждающие его правило. Примером такого приема может служить упоминание Антонио де Монтесиноса, чьи протесты против "ужасного обращения испанцев с коренными американцами в Карибском бассейне" стали единственным исключением, показывающим, что "до недавнего времени большинство людей не считали, что в геноциде есть что-то особенно плохое, если только он не происходит с ними".

Несмотря на то, что Пинкер не лишен оснований, его решение проигнорировать дебаты XVI века в испанском атлантическом мире о правах коренного населения (не упоминается его выдающийся деятель Бартоломе де Лас Касас) приводит к искусственному сглаживанию взлетов и падений в истории расового и колониального насилия в Америке. Хотя можно привести убедительные аргументы в пользу того, что XVII и XVIII века были менее жестокими, чем XVI век, в основных населенных пунктах Америки (таких как центральная Мексика и центральное Перу), это не так для всего полушария.

Более того, в конце XVIII-XIX вв. наблюдались более масштабные тенденции, которые, безусловно, выходили за рамки всплесков или ударов временного встречного течения. Старые имперские и новые национальные режимы породили системы насилия над подчиненным населением, подкрепленные новыми идеологиями расового и классового превосходства: африканцы к югу от Сахары в беспрецедентном количестве попадали в рабство в Америку; независимые коренные американцы уничтожались; новые технологии насилия и слежки использовались для уничтожения или контроля коренного и смешанного населения. Для большинства людей, особенно коренного и/или африканского происхождения, жизнь стала не лучше, а хуже.

На самом деле ситуация ухудшилась именно в ту эпоху, которая последовала за эпохой "гуманизма Просвещения", ставшей, по мнению Пинкера, поворотным пунктом в истории человечества, когда Запад начал выводить мир из темного прошлого в светлое будущее. Его признание того, что "гуманизм эпохи Просвещения поначалу не принес успеха", служит лишь тривиализации систематического насилия и эксплуатации со стороны империй и национальных государств в Америке и по всему миру в течение двух столетий после принятия американской Декларации независимости, чья "философия" "гуманизма" получила статус основополагающей, - Пинкер игнорирует, что в этой Декларации порабощенные африканцы и "индейские дикари" исключены из числа людей, обладающих правами человека.

Верить или не верить: Последствия невидимости коренного населения

Пожалуй, Пинкера нельзя винить в том, что он вслед за многими другими пошел по пути предвзятого, колониалистского отношения к коренным американцам. В центре его внимания - насилие в истории человечества, и поэтому он неизбежно и вполне объяснимо представляет коренные общества как насильственные - наряду со всеми другими обществами прошлого. Кроме того, из-за огромного всемирно-исторического охвата он вынужден опираться на избранные источники, обобщающие поля, и некоторые из этих обобщений могут ввести в заблуждение. Однако это не означает, что мы можем отмахнуться от грубого искажения истории и культуры коренных американцев в книге "Лучшие ангелы нашей природы". Этот искаженный портрет имеет значение по трем причинам.

Во-первых, коренные народы Америки сталкивались и пережили насилие всех видов - колониальное, геноцидное, национально-политическое и культурное - и продолжают это делать по сей день. Я уже упоминал об этом ранее, но стоит подчеркнуть, что насилие по расовому признаку и зачастую под эгидой государства в отношении коренных народов часто носило геноцидный характер - не просто в риторическом смысле, а в соответствии с определением ООН - и что такое насилие усилилось в течение столетий после развития и распространения европейских идей Просвещения и продолжалось до конца XX века, когда мир стал - для некоторых людей - менее жестоким. Ярким примером, полностью проигнорированным в "Лучших ангелах", является ошеломляющее насилие, которому подвергались семьи майя в Гватемале на протяжении почти всей второй половины ХХ века. Книга Пинкера полна статистических данных о насильственной смерти, но он упустил эти данные: 200 000 человек погибли в ходе тридцатишестилетней гражданской войны, в которой каждая семья майя "потеряла хотя бы одного человека - так что каждый человек минус один".

Неверно представляя доколумбовые и ранние современные (колониальной эпохи) общества коренных американцев и полностью игнорируя современных коренных американцев, Пинкер (невольно) закрепляет неоколониалистские представления о прошлом коренных народов, которые лежат в основе продолжающихся предрассудков и плохого обращения с ними. Если, как отмечает Батлер, "послание Пинкера доходит до масс, а наше - нет", то все предрассудки, которые "массы" имеют в отношении коренных американцев в прошлом и настоящем, укрепляются, а не разрушаются с помощью педагогики и просвещения.

Во-вторых, Американский континент на протяжении многих веков был важным местом для насильственного осуществления и развития империалистического капитализма Запада. Пинкер рассматривает эту историю через призму "мягкой коммерции" и "цивилизующего" воздействия "гуманизма эпохи Просвещения". Но если взглянуть на нее с точки зрения коренных американцев, то глобализация под руководством Запада выглядит гораздо менее мягкой, а ее "цивилизационный процесс" - гораздо менее цивилизованным. В результате, как это ни парадоксально, учитывая направленность книги Пинкера, преуменьшается значение постоянного насилия, связанного с освоением, завоеванием и колонизацией, а также то, как это насилие отражается в неравенстве современных политических режимов и социально-экономических структур - как внутри стран полушария, так и между ними.

Наконец, искаженный портрет коренных американцев в книге имеет последствия для ее основной аргументации. Более точное и сложное понимание насилия в коренной Америке показало бы большую вариативность во времени и по регионам, причем такие переменные, как изменение климата и вторжение извне, определяли бы уровень насилия, а не врожденные импульсы или культурные императивы. Регион за регионом сменяли друг друга периоды времени, отмеченные войной или миром, лишениями или изобилием, преследованиями или терпимостью, причем не только на протяжении пяти веков после начала колонизации европейцами, но и в течение тысячелетий до этого.

Относительно низкий уровень насилия в Америке сегодня не охватывает все регионы и не приносит им пользу, а в многовековом масштабе событий недостаточно для того, чтобы продемонстрировать необратимые изменения. Таким образом, общая картина будет скорее циклической, чем телеологической. Как заметил один из исследователей недавней геноцидной войны против гватемальских майя, "подобные насилия имеют тенденцию зацикливаться во времени, не столько преодолеваясь, сколько затихая на время". И даже если насилие против коренных народов имеет циклический характер на уровне штата, на местном уровне оно может быть вездесущим и неумолимым - например, для активистов экологических движений коренных народов в Бразилии, Боливии и Перу; для жителей деревень, противостоящих наркокартелям; для семей в регионах Америки, где женщины коренных народов становятся мишенью и исчезают десятилетие за десятилетием. Если история окажется менее позитивной и вдохновляющей для коренных американских обществ, то не может ли это быть характерно для всех человеческих обществ? Если это так, то триумф лучших ангелов нашей природы, в изложении Пинкера всего лишь нескольких поколений назад, будет - что страшно - временным.

Пинкер излагает свой тезис с первого абзаца предисловия к своим книгам как счастливый сюрприз: "Хотите верьте, хотите нет - а я знаю, что большинство людей не верят, - но насилие снижалось на протяжении длительных периодов времени, и сегодня мы, возможно, живем в самую мирную эпоху существования нашего вида.' Это гениальная наклейка на бампер, созданная специально для Twitter, и в 2017 г. она была повторена в часто цитируемом комментарии Билла Гейтса ("Звучит безумно, но это правда"; Пинкер "показывает, как мир становится лучше" и "это самое мирное время в истории человечества"). Но за этой установкой "ты не поверишь - но" скрывается менее благодушная установка, скорее напоминающая фундамент "ты уже знаешь - это": Запад лучше, чем не-Запад. Таким образом, именно победа Запада над другими культурами сделала мир лучше. Устойчивость такого отношения была очевидна в дискуссиях вокруг пятидесятилетия плавания Колумба в 1492 г., и точно так же она проявилась в дискуссиях - на уровне национальной и международной политики и СМИ - по поводу пятидесятилетия испанского вторжения в Мексику ацтеков (как показано в начале этой главы).

В книге Пинкера разрыв между суждениями "Запад/Другой" и "настоящее/прошлое" нигде не проявляется так ярко, как в его отношении к коренным жителям Америки. Возможно, контрнарратив коренных американцев достаточен для того, чтобы выдернуть ковер из-под ног Пинкера, не в последнюю очередь из-за его связи с колониализмом и неоколониализмом Запада, а также из-за центрального значения триумфа Запада в мировоззрении Пинкера. Но даже если контрнарратив коренных американцев не может отменить более широкий нарратив Пинкера - особенно такие его краеугольные камни, как рост осведомленности о правах человека, снижение уровня убийств и предотвращение (пока) третьей мировой войны, - он , безусловно, подрывает монолитное впечатление, создаваемое этим нарративом, и требует более внимательного рассмотрения контрнарративов и их последствий для будущего.

Глава 14. Возникновение и рост сексуального насилия

Джоанна Бурке

Насильственные практики, технологии и символы все больше проникают в нашу повседневную жизнь. Именно этот факт и стремится опровергнуть Пинкер. Он пытается сделать это пятью способами: выборочно подбирая данные, минимизируя определенный вред, используя подход эволюционной психологии, игнорируя новые формы агрессии и не признавая политическую подоплеку своих исследований. В этой главе я рассмотрю эти недостатки применительно к сексуальному насилию.

Изучение сексуального насилия по своей сути является сложной задачей. Мы не знаем, сколько людей являются жертвами, а сколько - преступниками. Любая статистическая база данных имеет недостатки. Пинкер решил опираться на данные Национального исследования виктимизации от преступлений (NCVS), проводимого Бюро судебной статистики США. Это весьма проблематично, поскольку выборка, используемая в NCVS, исключает некоторые группы людей, наиболее подверженные риску сексуального насилия, в том числе "лиц, проживающих на военных базах и в учреждениях (таких как исправительные учреждения или больницы), а также бездомных". Исключение заключенных особенно показательно, поскольку Пинкер положительно отзывается о росте числа заключенных в США, утверждая, что одной из причин снижения числа изнасилований является то, что больше "насильников, впервые совершивших преступление", оказались "за решеткой". Действительно, уровень лишения свободы в США является исключительным: каждый тридцать седьмой взрослый находится в той или иной форме "исправительного надзора". Лишение свободы не является "слепым" с расовой точки зрения: Афроамериканцы попадают в тюрьмы более чем в пять раз чаще, чем белые. Учитывая, что сексуально агрессивные мужчины вряд ли откажутся от своей практики, с резким ростом числа заключенных в тюрьмах резко вырос и уровень сексуального насилия в них. NCVS не фиксирует такого роста сексуального насилия в тюрьмах: некоторые нарушенные тела ценятся не так высоко, как другие.

Пинкер мог бы дополнить свои данные NCVS другими источниками, которые дают совершенно иную картину. Даже если не принимать во внимание тот факт, что статистика Пинкера по сексуальному насилию взята из британских и американских источников (в то время как, по данным Всемирной организации здравоохранения, 35% женщин в мире подвергались физическому или сексуальному насилию); тем не менее, количество зарегистрированных изнасилований резко возрастает. За период с 1985 по 2007 год число изнасилований, зарегистрированных британской полицией, увеличилось с 1 842 до 13 133. Согласно данным, опубликованным HM Inspectorate of Constabulary по поручению группы мониторинга изнасилований, в 2015-16 годах полиция зарегистрировала 23 851 сообщение об изнасиловании взрослых. 6 Во Франции за тот же период изнасилований стало в четыре раза больше (с 2 823 до 10 128).

Реакция Пинкера на рост числа заявлений об изнасилованиях вполне может заключаться в том, что статистика действительно доказывает его правоту: люди стали более неодобрительно относиться к сексуальному насилию и меньше бояться сообщать о нападении. Но доказательств этому мало. Барьеры на пути сообщения о сексуальном насилии по-прежнему велики. В обзоре преступности в Англии и Уэльсе за 2019 год сообщается, что "преступления сексуального характера, зарегистрированные полицией, не являются надежным показателем тенденций в этом виде преступлений", поскольку "большинство жертв не обращаются в полицию с заявлением о преступлении". По оценкам Управления национальной статистики, менее чем одна из пяти жертв сообщает о преступлении в полицию, а Федерация кризисных изнасилований Англии и Уэльса установила, что только 12% из 50 тыс. женщин, обратившихся в ее службу, сообщили о преступлении изнасилования в полицию. Даже по данным NCVS, в период с 1992 по 2000 год 63% завершенных изнасилований, 65% попыток изнасилований и 74% завершенных и попыток сексуальных нападений на женщин не были доведены до сведения полиции. Британское исследование преступности показало еще более низкий уровень заявлений: менее 20% жертв изнасилований сообщили об этом в полицию. Особенно высок уровень несообщения среди женщин из числа меньшинств, бедных и бесправных слоев населения, а также проституток. Это также является проблемой для замужних женщин, ставших жертвами своих партнеров: отсутствие денег и доступа к альтернативному жилью, а также эмоциональная зависимость и опасения по поводу сохранения доступа к детям приводят к тому, что жертвы часто чувствуют себя не в состоянии добиваться судебного преследования.

Статистические ограничения усугубляются тем, что Пинкер дает узкое определение "насилия". Это вторая проблема его аргументации. Определение насилия, данное Пинкером, в значительной степени основано на юридических нормах: есть преступник, жестокое действие, вредные последствия. Большинство видов насилия сегодня не соответствует этой модели. Оно носит структурный и институциональный характер. Оно связано с повсеместным отсутствием безопасности, бедностью, болезнями и неравенством. Этот вид насилия силен именно потому, что он натурализовался: это "факт жизни", который, кажется, невозможно оспорить. Это отчасти объясняет, почему, как справедливо подчеркивает Пинкер, современная жизнь характеризуется свободно плавающей тревогой по поводу насилия. Эти широко распространенные формы сексуального насилия не являются политически нейтральными: они поддерживаются экономической и социальной политикой и поддерживаются правовыми и политическими процессами. Этому также бросили вызов такие активисты, как Тамара Берк, которая начала движение "MeToo" именно с учетом системной сексуальной эксплуатации афроамериканских женщин и женщин из других меньшинств. Сексуализация гендерного, расового и экономического господства является одной из форм насилия.

Более того, именно эти формы насилия, по мнению Пинкера, могут быть искоренены без "децивилизующих" последствий протеста, как это было в 1960-е годы. По мнению Пинкера, насильственный протест неправилен, однако политика эмансипации для групп, подвергающихся системному насилию, может быть единственным способом добиться перемен. Права не просто возникли как часть мирного, цивилизационного процесса. В книге "Изобретение прав человека. История" (2006 г.), литературовед Линн Хант считает, что рост сочувствия к незнакомым людям стал результатом резкого взрыва в публикации и чтении романов. Эпистолярный роман учил читателей представлять, что другие люди похожи на них самих. Все мы обладаем внутренним пространством чувств. Разделенная тайна боли и удовольствия способствовала сопереживанию. Другими словами, она утверждает, что художественная литература была главным инструментом воспитания чувств, изменяя человеческую чувствительность. Но это не соответствует историческим данным: права чаще всего достигались путем протеста, который часто носил насильственный характер. Права не возникают из универсальных, вневременных моральных истин, а завоевываются в социальной борьбе в реальном мире. По мнению Пинкера, насильственный протест - это неправильно, но для людей, подвергающихся систематическому сексуальному насилию, он может быть единственным спасением.

Третья ловушка, в которую попадает Пинкер, - это минимизация определенного вреда. Он делает это, в частности, из-за непонимания истории. Он утверждает, что "нужно долго и упорно искать в истории и разных культурах признание вреда изнасилования с точки зрения жертвы". Это не так. Изнасилование является чудовищным актом именно потому, что известно, что оно наносит серьезный вред жертвам. Учебники по медицинской юриспруденции изобиловали описаниями вреда, причиняемого изнасилованием, утверждая (по словам Альфреда Свейна Тейлора в его влиятельном труде "Медицинская юриспруденция" 1861 года), что жертва может "выдержать все моральные и физические травмы, которые только может нанести ей совершение преступления".

Однако в более ранние периоды формулировки этого вреда были иными. До 1860-х годов жертвы любого вида насилия не использовали слово "травма" для обозначения своих эмоциональных или психологических реакций. Это понятие было придумано профессором хирургии больницы Университетского колледжа в Лондоне Джоном Эриксеном в 1866 г. Однако у жертв были и другие языки для передачи своей боли. Когда обсуждались последствия изнасилования, внимание уделялось физической и моральной сферам. Женщины "таинственным образом истощаются, болеют, бледнеют, худеют, покрываются воском и, наконец, покидают землю и отправляют свои формы в заветные могилы, - как взорванные плоды, падающие еще не созревшими" (так один автор объяснял последствия "принудительной любви" или супружеского изнасилования в 1869 г.). Жертвы регулярно ссылались на "бесчувствие", чтобы передать свое страдание. Жертвы изнасилования описывались как "в состоянии лихорадки" (1822), "очень больная, после того как некоторое время лежала в обморочном состоянии" (1866) и в "состоянии прострации" (1877). Это очень разные способы признания "вреда изнасилования с точки зрения жертвы", но очень сильные для своего времени.

Есть и другой способ, которым Пинкер минимизирует вред. Он способствует распространению мифов об изнасиловании, используя давно укоренившиеся предрассудки о распространенности ложных обвинений. Убеждение, что "женщины лгут" о сексуальном насилии, глубоко укоренилось в нашем обществе, особенно в полиции и системе уголовного правосудия. Например, в ходе проведенного в 2008 году опроса 891 сотрудника полиции на юго-востоке США выяснилось, что более 50% считают, что половина женщин, жалующихся на изнасилование, лгут, а 10% - что лгут большинство заявительниц. Полиция "не находит" (США) или "не возбуждает" (Великобритания) большое количество заявлений об изнасиловании, не проводя расследования. Согласно недавнему исследованию, проведенному экспертом в области права Кори Рейберн Юнг, американские полицейские департаменты "существенно занижали количество зарегистрированных изнасилований". Полицейские департаменты добивались "бумажного снижения преступности" тремя способами: они определяли инцидент как "необоснованный", не проводя никакого (или сколько-нибудь тщательного) расследования, квалифицировали зарегистрированный инцидент как менее тяжкое преступление и не "составляли письменный отчет о том, что жертва подала заявление об изнасиловании". Юнг пришел к выводу, что число полицейских юрисдикций, где имел место недоучет, увеличилось более чем на 61% в период с 1995 по 2012 год.

Пинкер, по-видимому, разделяет скептическое отношение полицейских к правдивости жалобщиц на изнасилование и к тому, какой вес следует придавать рассказам женщин о нападении. Он сообщает читателям, что об изнасилованиях "как известно, не сообщается, и в то же время часто сообщается слишком много (как в случае с получившим широкую огласку, но в конечном итоге опровергнутым обвинением 2006 г. против трех игроков в лакросс Университета Дьюка)". Такая моральная эквивалентность не просто опасна, она ошибочна. Масштабы ложных обвинений породили огромное количество научных исследований. Так, например, в 2000-3 годах Министерство внутренних дел Великобритании заказало комплексное исследование этой проблемы. Первоначально исследователи пришли к выводу, что 9% заявлений об изнасиловании являются ложными. Однако при более тщательном анализе этот показатель резко снизился. Было установлено, что во многих случаях "отсутствие доказательств нападения" объясняется тем, что обвинение было сделано не жертвой, а кем-то другим. Иными словами, полицейский или прохожий мог увидеть женщину в состоянии алкогольного опьянения, с разорванной одеждой и заявить о подозрении на изнасилование. Однако когда женщина смогла рассказать о случившемся, она заявила, что никакого изнасилования не было. В других случаях женщина приходит в сознание в общественном месте или дома и, не помня, что произошло, беспокоится о том, не было ли на нее совершено нападение. Женщина могла обратиться в милицию не для того, чтобы заявить об изнасиловании, а для того, чтобы проверить, не было ли совершено преступление. После исключения таких случаев из исследования только 3% заявлений должны были быть отнесены к категории ложных. Эта статистика согласуется с данными других исследований. Вопреки мнению о том, что мужчины подвержены риску быть ложно обвиненными, реальным насильникам значительно чаще удается избежать наказания.

Таким образом, утверждение Пинкера о том, что об изнасилованиях "слишком много сообщают", не только искажает известные факты, но и имеет реальные последствия: оно подкрепляет мнение о том, что женщины склонны лгать о том, что их изнасиловали, влияет на то, как судебная система рассматривает дела об изнасиловании, и формирует предвзятое отношение к жертвам с момента их заявления об изнасиловании до момента дачи показаний в суде.

Одна из причин, по которой Пинкер может недооценивать влияние повторения мифов об изнасиловании, заключается в том, что, по его мнению, к женщинам, сообщившим о сексуальном насилии, теперь относятся с вниманием и уважением. "Сегодня, - пишет он, - все уровни системы уголовного правосудия обязаны серьезно относиться к сексуальному насилию". Это классический случай смешения регулирования и реализации. Возможно, правоохранительным органам и системе правосудия и было "предписано" серьезно относиться к изнасилованию, но на практике это мало что значит. Исследование, проведенное Кимберли А. Лонсуэй, Сьюзан Уэлч и Луизой Ф. Фитцджеральд, показало, что тренинги по повышению чувствительности к изнасилованию улучшили поверхностное поведение сотрудников полиции, но не их отношение к жертвам изнасилования. Действительно, утверждает Джеймс Ходжскин, изменения в полицейских процедурах часто являются просто формой "управления впечатлением", в то время как "внутренние операции, по большей части, остаются неизменными и неоспоримыми". Жалобы на обращение в полицию и в суды - обычное дело. Как уже отмечалось, даже сегодня значительная часть полицейских и женщин не воспринимает сообщения заявителей всерьез. В некоторых юрисдикциях США заявительниц на изнасилование регулярно проверяют на полиграфе - процедура, немыслимая для любой другой жертвы преступления. В последние годы женщины, сообщившие в полицию о сексуальном нападении или изнасиловании, рискуют оказаться обвиненными в "извращении хода правосудия". В 2017 году появились данные о том, что образцы, взятые у десятков тысяч жертв изнасилования, даже не были отправлены на экспертизу. Число обвинительных приговоров остается низким и снижается. В Великобритании в 1977 году каждый третий случай изнасилования заканчивался вынесением обвинительного приговора. К 1985 году этот показатель составил 24%, или одно из пяти, а к 1996 году - только одно из десяти. Сегодня этот показатель составляет одно из двадцати. Если сегодня люди испытывают более сильное отвращение к сексуальному насилию, чем в прошлом, то почему стремительно снижается количество обвинительных приговоров?

Пинкер также утверждает, что сейчас никто "не спорит с тем, что женщин нужно унижать в полицейских участках и залах суда, что мужья имеют право насиловать своих жен, или что насильники должны нападать на женщин на лестничных площадках квартир и в гаражах". Помещение этих трех сценариев в одно предложение создает обманчивое впечатление. Ведь никто никогда не утверждал, что "насильники должны охотиться на женщин на лестничных клетках и в гаражах": если включить эту фразу в одно предложение с мужем, имеющим право насиловать жену, то сценарий покажется не менее нелепым. Однако еще несколько десятилетий назад многие люди публично утверждали, что жены не имеют права отказываться от согласия на сексуальный контакт с мужем. Еще в 1991 году в журнале New Law Journal уважаемый ученый-юрист Глэнвилл Уильямс опубликовал убедительное обоснование исключения супружеского изнасилования. По словам Уильямса:

Речь идет о биологической активности, сильно заложенной природой, которая регулярно и с удовольствием осуществляется человечеством по обоюдному согласию. . . . Бывает, что муж продолжает реализовывать свое право, когда жена ему отказывает, причем отказ, скорее всего, вызван тем, что пара поссорилась. Неправильным в его требовании является не столько требуемый акт, сколько время его совершения или манера требования.

Только в 1992 году в Англии было отменено освобождение от наказания за изнасилование в браке, в Греции - в 2006 году, и еще более чем в сорока странах оно не является преступлением. По-прежнему существуют огромные трудности для жен, заявляющих о сексуальном насилии со стороны мужа.

Существует множество других форм сексуального насилия, которые многие люди поддерживают. Военные утверждают, что дедовщина необходима для "закалки" солдат и морских пехотинцев. Дедовщина включает в себя такие сексуальные практики, как принудительная публичная мастурбация, имитация или выполнение фелляции, "смазывание" (обнаженного мужчину обмазывают машинной смазкой и трахают с помощью пластиковой трубки). Люди не всегда испытывают страх, когда нарушаются их права на сексуальную неприкосновенность. Сексуальные злоупотребления в тюрьме "Абу-Грейб" многие открыто поддерживали; широко распространена поддержка пыток, в том числе и сексуализированных форм пыток.

Скандал в Tailhook - один из многих примеров того, как сексуальное насилие минимизируется или принимается. На тридцать пятом ежегодном симпозиуме Ассоциации Tailhook, проходившем в Лас-Вегасе в сентябре 1991 г. и представлявшем собой двухдневное подведение итогов работы авиации ВМС и морской пехоты США в операции "История пустыни", восемьдесят три женщины и семь мужчин заявили о сексуальном насилии и домогательствах. В числе прочих унижений они были вынуждены пройти по коридору, вдоль которого стояли мужчины, лапавшие их, что является формой дедовщины, распространенной во время церемоний "перехода границы". Последующий общественный резонанс привел к тому, что различие между дедовщиной и сексуальным насилием было размыто. Например, в ноябре 1992 г. в газете Marine Corps Gazette ведущий американский культурный консерватор Уильям С. Линд признался, что его озадачила реакция общественности на это насилие. "В конце концов, - писал он,

В Tailhook никого не насиловали. Судя по тому, что писали газеты, это не сильно отличалось от дартмутского братства в пятницу или субботу вечером. Если только женщины-офицеры, которые так громко протестуют против такого обращения, не поступили в летное училище прямо из женского монастыря, они наверняка имели представление о том, чего можно ожидать.

Линд утверждает, что публичное осуждение злоупотреблений в Tailhook является классическим примером "войны четвертого поколения", которую феминистки ведут против американского офицерского корпуса. Феминистки "находятся на пути к своей оперативной цели - феминизации вооруженных сил". Если женщины в армии хотят, чтобы к ним относились как к равным, утверждала Линд, то они должны смириться с "атмосферой "раздевалки", в которой мужчины обычно выполняют такую опасную работу, как управление боевыми самолетами".

Пинкер спокойно относится к насилию, которое было неотъемлемой частью империализма. Конечно, он подробно описывает некоторые из основных форм страданий, вызванных имперскими авантюрами, но эти "издержки" остаются в стороне от его анализа коммерции как цивилизующей силы. По мнению Пинкера, торговля товарами и услугами побуждает людей относиться к другим людям как к тем, кто отвечает их собственным интересам, а значит, заслуживает большего внимания. Критик Рэндал Р. Хендриксон кратко излагает суть проблемы, связанной с этим аргументом. Он отмечает, что Пинкер "практически не говорит" о тех формах торговли, которые "играют на наших демонах". Хендриксон отмечает:

Колониализм новых цивилизованных европейцев - несомненно, коммерческая деятельность, часто оправдываемая просвещенными терминами привнесения цивилизации в неиспорченное местное население, - практически не упоминается.

Для того чтобы привести этот аргумент, не обязательно заглядывать в далекое прошлое. Ведь, по данным Международной организации труда, в любой момент времени в 2016 году в современном рабстве находятся 40,3 млн человек, в том числе 24,9 млн - на принудительных работах и 15,4 млн - в принудительных браках. Это означает, что на каждую 1000 человек в мире приходится 5,4 жертвы. Из тех, кто находится на принудительном труде, 4,8 млн. женщин вовлечены в принудительную сексуальную эксплуатацию, или коммерческую секс-индустрию. Миллионы женщин, ставших жертвами секс-торговли, вычеркнуты из истории: такие виды экономической деятельности, как секс-торговля, "ставят под сомнение мягкость нежной коммерции".

Не менее спокойно Пинкер относится и к формам сексуального насилия, возникшим только в конце ХХ - начале ХХI века: изобретению и распространению насилия с использованием технологий. Он утверждает, что "отношение к изнасилованию в популярной культуре" "изменилось до неузнаваемости" в положительную сторону. Сегодня, - пишет он, - когда кино- и телеиндустрия изображает изнасилование, это вызывает сочувствие к жертве и отвращение к нападавшему". Это удивительное утверждение, учитывая количество исследований, доказывающих, что сцены изнасилования в кино и на телевидении часто включаются без причины или для возбуждения интереса.

Сексуализация насилия особенно заметна в видеоиграх, которые, по справедливому замечанию Пинкера, являются "средством массовой информации нового поколения, соперничающим по доходам с кино и музыкой". Пинкер считает, что компьютерные игры "переполнены насилием и гендерными стереотипами", но изнасилования в них "явно отсутствуют". Этот миф был разрушен в книге Анастасии Пауэлл и Николы Генри "Сексуальное насилие в цифровую эпоху", в которой анализируется структурное неравенство, а также гендерный вред, причиняемый сексуальным насилием с помощью технологий, включая виртуальное изнасилование, сексуальное насилие на основе изображений (например, "порнография мести") и сексуальные домогательства в Интернете. Другие комментаторы утверждают, что угрозы изнасилования и другие нападения являются обычным явлением в этом жанре, равно как и распространение изображений сексуального насилия.

Видеоигры и виртуальные пространства - яркие примеры, где сексуальное насилие распространено повсеместно. В 2013 году опрос студентов колледжей мужского пола показал, что 22% из них участвовали в сексуальном принуждении с помощью технологий. В виртуальной среде Second Life ( ) пользователи могут заплатить за сексуальное насилие ("горе") над другими персонажами. Некоторые популярные компьютерные игры (например, Grand Theft Auto) содержат сценарии изнасилования. В своей книге "Вторая жизнь: Путешествие по виртуальным мирам" Тим Гост подсчитал, что около 6,5% зарегистрированных в Second Life пользователей подали одно или несколько заявлений о насилии. К концу 2006 года компания Linden Lab (создатель Second Life) получала "около 2000 сообщений о насилии в день". Это не новое явление: первый зарегистрированный случай виртуального изнасилования произошел в 1993 году в киберпространстве под названием LambdaMOO, многопользовательском виртуальном мире, работающем в режиме реального времени. В нем пользователь по имени Mr Bungle использовал свою "силу вуду" для садистского нападения и изнасилования нескольких женских персонажей, которые выглядели так, как будто получали от этого удовольствие. С тех пор сексуальное насилие в Интернете получило широкое распространение. Феминистки сообщают о систематических угрозах убийства и сексуального насилия. Популярно "порно мести" (когда партнеры без согласия выкладывают в Интернет фотографии откровенного сексуального характера). Распространены киберпреследования.

Почему киберпреступления должны рассматриваться как насильственные? Потому что они оказывают реальное воздействие на неаватарных людей, вызывая психологические нарушения (тревогу, депрессию, посттравматическое стрессовое расстройство) и влияя на жизненные результаты (сексуальная и социальная дисфункция, наркомания и алкоголизм, членовредительство, самоубийство). Эти формы насилия также приводят к серьезным негативным последствиям для здоровья семьи, друзей и общества жертв. Они заставляют женщин контролировать свое поведение. Женщины не только переезжают из дома, меняют работу, скрываются, но и "закрывают свои блоги, избегают сайтов, которые раньше посещали, удаляют профили в социальных сетях, воздерживаются от политических комментариев в Интернете, предпочитают не поддерживать потенциально прибыльное или личностно выгодное присутствие в сети". Это "реальный", а не виртуальный вред.

Наконец, проблематичным является использование Пинкером эволюционно-психологической модели сексуального насилия. Его взгляд на сексуальное насилие строится в терминах корыстных интересов конкурентов, "генетического расчета" и "репродуктивной таблицы". Он считает, что "распространенность изнасилований в истории человечества" и "невидимость жертвы при юридическом рассмотрении изнасилования" являются

Это вполне объяснимо с точки зрения генетических интересов, которые формировали человеческие желания и чувства в ходе эволюции до того, как наши чувства сформировались под влиянием гуманизма эпохи Просвещения.

Он отмечает, что "домогательства, запугивание и принуждение к копуляции встречаются у многих видов, включая горилл, орангутангов и шимпанзе". Изнасилование, по его мнению, "не совсем нормальная часть мужской сексуальности [обратите внимание на двусмысленное "не совсем"], но оно становится возможным благодаря тому, что мужское желание может быть неизбирательным в выборе сексуального партнера и безразличным к его внутренней жизни". Здесь также прослеживается скачок от представления о том, что «около 5% изнасилований приводят к беременности, что говорит о том, что изнасилование может быть эволюционным преимуществом для насильника», к мнению о том, что такое поведение было наилучшей стратегией для мужчин в эволюционном периоде.

Теоретики, враждебно относящиеся к применению эволюционных идей в современных обществах, будут по-прежнему настроены скептически. Однако важно отметить, что феминистские ученые-эволюционисты оспаривают конкретную форму эволюционной психологии, которую отстаивает Пинкер. Они указывают на западный, мужской уклон его модели репродуктивных стратегий. Как известно Пинкеру, "приспособленность" в контексте выживания и размножения - гораздо более сложное явление, чем это допускает его теория, прежде всего потому, что на нее влияет не только индивидуальный репродуктивный успех в конкурентной среде (который может включать принудительный секс или эксплуататорское накопление материальных ресурсов), но и половой отбор (включая учет предпочтений противоположного пола) и групповой отбор (например, соблюдение репродуктивных норм или сдерживание сексуальных импульсов). Индивидуальный, групповой и половой отбор могут действовать и часто действуют друг против друга. Например, черта или поведение, способствующие половому отбору, могут быть неадаптивными с точки зрения индивидуальной приспособленности (например, некоторые формы сексуального поведения повышают риск стать жертвой). В равной степени виды часто ведут себя так, чтобы способствовать выживанию и воспроизводству группы, рискуя при этом выживанием и воспроизводством отдельных особей. Эволюционные психологи, подобные Пинкеру, обычно фокусируются на индивидуальных экологических и генетических взаимодействиях, умаляя значение полового отбора и группового отбора, поскольку последние значительно сложнее вывести из эволюционной среды. Однако это не означает, что индивидуальный отбор действительно доминирует с точки зрения эволюционных механизмов. Действительно, по логике эволюционного анализа, дефицит "товара", которым обладают женщины, - деторождения и воспитания детей - дает особенно сильное предпочтение женским вкусам в половом отборе. Фокусируясь только на одном из механизмов отбора, парадигма Пинкера делает привилегированным индивидуалистический, неолиберальный рассказ об эволюции мозга, основанный на мужских интересах, а не на интересах группы.

Кроме того, модель репродукции Пинкера не признает эволюционных преимуществ гибких реакций, которые могут не ограничиваться полом. Например, приматологи заметили, что самки приматов часто бывают агрессивны в сексе и неразборчивы в его получении. Эволюционный биолог Патриция Адэр Говати и эколог Стивен Хаббелл разработали модель, которая подчеркивает гибкость репродуктивного поведения после учета таких факторов, как среда, вероятность встречи и выживания, восприимчивость и история жизни. Вместо того чтобы считать, что самки будут "робкими" в своих сексуальных контактах, а самцы - неразборчивыми, они пришли к выводу, что это зависит от других условий: если вероятность выживания особи снижается, то снижается и ее "разборчивость", будь то мужчина или женщина. Как заключают Говати и Хаббелл, "самцы, а не только самки, гибко регулируют разборчивое и неразборчивое поведение", и отбор "иногда выбирает против разборчивых самок и неразборчивых самцов".

Эволюционный подход Пинкера также заставляет его игнорировать влияние сексуального насилия на некоторых женщин. Он отмечает, что в изнасиловании "участвуют три стороны", которыми, по его мнению, являются "насильник, мужчины, проявляющие имущественный интерес к женщине, и сама женщина". Он повторяет это позднее, отмечая, что "второй стороной изнасилования является семья женщины, в частности ее отец, братья и муж". Таким образом, Пинкер упускает влияние изнасилования (фактического или угрожающего) на жизнь всех женщин и других уязвимых людей. Матери, сестры, дочери (и это только три категории) страдают от этой формы насилия.

Многие из этих критических замечаний вызваны избирательным использованием Пинкером фактов из психологической литературы. Приведем один пример: В соответствии с эволюционно-психологическим подходом Пинкера, женщины должны были бы пострадать от сексуального насилия больше, чем мужчины. Он ссылается на работу эволюционного психолога Дэвида Басса, утверждая, что Басс "показывает, что мужчины недооценивают, насколько сексуальная агрессия расстраивает женщину-жертву, а женщины переоценивают, насколько сексуальная агрессия расстраивает мужчину-жертву". В действительности, исследование Басса было проведено в 1980-х годах, и вместо того, чтобы показать универсальную модель, отличающую мужские реакции от женских, оно основано на выборке студентов мужского и женского пола, зачисленных на курс психологии в крупном университете Среднего Запада. Участие в опросе принесло участникам зачет по курсу. Эти респонденты - WEIRDs (т.е. западные, образованные, студенты старших курсов из промышленно развитых, богатых и демократических стран) в психологии. Более того, вопросы, на которые этим студентам предлагалось ответить, содержали в себе сильную презумпцию эволюционного объяснения эмоциональных реакций на насилие - объяснение, которое эти студенты должны были признать, учитывая его широкое распространение в учебных программах по психологии того времени. Студенты с самого начала были проинструктированы, что в рамках проекта изучается "Конфликт между мужчинами и женщинами", как был озаглавлен выданный им лист бумаги. Все эти факторы сильно исказили результаты исследования.

Кроме того, Пинкер не сообщает, что исследование Бусса не подтвердило гипотезу о том, что "женщины будут расстроены и разгневаны гипотетической особенностью мужской репродуктивной стратегии, включающей сексуальную агрессивность". Действительно, Бусс пришел к выводу, что "в целом эти результаты обеспечивают лишь частичную поддержку теории конфликта между полами на основе конфликтующих репродуктивных стратегий". Эволюционная теория была убедительной только в эксперименте, где студентов просили предположить, насколько "раздражающей, досадной и расстраивающей" будет сексуальная агрессивность для человека, с которым "связан" мужчина/женщина. Как утверждает Дэвид Буллер в книге Adapting Minds: Evolutionary Psychology and the Persistent Quest for Human Nature (2005), методология Пинкера и Бусса несовершенна, а факты не подтверждают их выводы. "Наш разум, - заключает Буллер, - не приспособлен к плейстоцену, а, подобно иммунной системе, постоянно адаптируется, как в течение эволюционного времени, так и в течение жизни каждого человека".

В заключение следует отметить, что, как я пытался указать на протяжении всей этой главы, Пинкер не признает идеологической подоплеки своего исследования. Наиболее распространенной реакцией эволюционных психологов является обвинение критиков в совершении "натуралистического заблуждения", т.е. в выведении нормативных выводов из научных "фактов". Даже те из нас, кто старается не считать, что "если что-то есть, это не значит, что оно должно быть", утверждают, что важно не игнорировать нормативные последствия так называемого беспристрастного знания. По словам философа Джона Дюпре:

Если эволюция действительно сформировала наше поведение, то она могла сделать это только путем отбора физических структур, предположительно в мозге, которые вызывают такое поведение. Сказать, что определенное поведение, которое некоторые считают морально предосудительным, вызвано физической структурой в моем мозге, значит, по сути, снять с меня, по крайней мере, часть ответственности за него.

Исследование Пинкера имеет политические последствия. Если мы принимаем его точку зрения о том, что сексуальное насилие имеет биологическую основу, то это имеет нормативные последствия с точки зрения нашей реакции на сексуальное насилие. Конечно, все исследования, посвященные сложным социальным и культурным явлениям, в той или иной степени являются идеологическими проектами. Но его неолиберальная, эволюционно-психологическая защита западной цивилизации требует большего признания.

Пинкер стремится обвинить своих критиков в идеологической предвзятости, при этом не признавая и даже не замечая своей собственной неолиберальной защиты западной цивилизации. Ученые-феминистки часто вынуждены защищаться от обвинений в том, что они позволяют своей политике мешать научной объективности. Говати объяснила своим критикам, что

Наука - это практика систематических наблюдений и экспериментов как средство проверки предсказаний на основе гипотез при одновременном уменьшении или устранении (т.е. контроле) влияния предполагаемых и возможных предубеждений на результаты и выводы. Таким образом, самоосознанная политическая ориентация означает, что человек тем самым находится в более выгодном научном положении по сравнению с теми, кто не осознает политических и социальных сил, потенциально влияющих на его науку. . . . Благодаря более эффективному контролю, контролю над потенциальными предубеждениями, которые мы в состоянии воспринять, наши выводы становятся более надежными.

Как и Говати, проект Пинкера определяется его политикой. В отличие от Говати, Пинкер упустил возможность убедительно объяснить меняющуюся природу насилия в нашем обществе, не признав и не проконтролировав свою собственную идеологическую предвзятость.

Глава 15. Где ангелы боятся ступать. Расиализированная полицейская деятельность

Роберт Т. Чейз

Убийство Джорджа Флойда 25 мая 2020 г. было заснято на видео: полицейский из Миннеаполиса Дерек Шовен в течение восьми минут бил коленом по шее Флойда, несмотря на то, что тот кричал: "Пожалуйста, я не могу дышать". Арестованный за то, что он якобы сдал в магазин фальшивую купюру достоинством 20 долларов, три офицера полиции грубо надели на Флойда наручники и прижали его лицом к твердому асфальту, в то время как Шовин стоял на коленях, надавливая всем своим весом на шею Флойда. В это время четвертый офицер не давал вмешаться ужаснувшимся зрителям, даже когда они кричали, что у Флойда из носа пошла кровь, а другой умолял: "Братан, ты его прижал, дай ему хоть подышать, чувак". Показывая повсеместность такого государственного насилия над чернокожими, один из зрителей воскликнул: "Один из моих друзей умер таким же образом!". По мере того как шли минуты, а колено офицера Шовена все еще терзало его обнаженную шею, Флойд, задыхаясь, восклицал: "У меня болит живот, болит шея, все болит. ... они убьют меня, чувак". Когда Флойд потерял сознание и его тело обмякло, полицейский Шовен продолжал давить коленом на шею Флойда еще в течение двух минут, даже после того, как прибывшие медики обнаружили, что у Флойда нет пульса.

Этот момент государственного насилия повторяет травмирующий рефрен "Я не могу дышать", который Эрик Гарнер повторял одиннадцать раз, пока нью-йоркский полицейский Дэниел Панталео держал его в смертельном удушающем захвате просто за продажу сигарет без налогов во время ареста в июле 2014 года. Месяц спустя полицейский из Сент-Луиса Даррен Уилсон застрелил восемнадцатилетнего афроамериканца Майкла Брауна и оставил его тело на улице в жаркий летний день 9 августа 2014 г., чтобы продемонстрировать, что государственное насилие над черными телами остается публичным зрелищем в Америке. Политический обозреватель Чарльз Пирс заметил, что оставление тела Брауна напоминает действия тоталитарных режимов, когда они хотят продемонстрировать осуществление государственной власти путем публичной казни:

Диктаторы оставляют трупы на улицах. Мелкие местные сатрапы оставляют трупы на улицах. Военачальники оставляют тела на улицах. Это те места, где они оставляют тела на улице, в качестве предметных уроков, или чтобы показать свою точку зрения, или потому что нет денег, чтобы забрать тела и сжечь их, или потому что всем наплевать, есть они там или нет.

Всего три месяца спустя, 22 ноября 2014 г., двенадцатилетний Тамир Райс играл с игрушечным пистолетом в Cudell Recreation Center, парке, принадлежащем департаменту общественных работ города Кливленда, когда Тимоти Ломанн, двадцатишестилетний белый офицер полиции, отреагировав на звонок службы 911 о человеке с пистолетом в парке, застрелил Райса практически сразу после входа в парк. Ученый Кианга-Ямахта Тейлор в своем мастерском анализе такого полицейского произвола представила постоянно растущий список смертоносного государственного насилия над чернокожими как повсеместное и почти обыденное явление:

Майк Браун шел по улице. Эрик Гарнер стоял на углу. Рекия Бойд была в парке с друзьями. Трейвон Мартин шел с пакетиком "Скиттлс" и банкой холодного чая. Шон Болл уходил с мальчишника, предвкушая свою свадьбу на следующий день. Амаду Диалло возвращался домой с работы. Их гибель и гибель многих других таких же людей доказывает, что иногда простое присутствие чернокожего может сделать вас подозреваемым - или привести к убийству.

Хотя афроамериканцы составляют всего 12% населения, на долю чернокожих жертв приходится 23% из 1003 человек, застреленных сотрудниками правоохранительных органов в 2019 году.

После убийства Трейвона Мартина в 2012 году организация Black Lives Matter организовала общенациональные акции протеста в ответ на государственное и античерное насилие. По мере того как летом разгорались общенациональные протесты в связи с убийством Джорджа Флойда, росло и государственное насилие в отношении как журналистов, так и участников акций Black Lives Matter. Только за период с 26 мая по 2 июня 2020 г. произошло 148 случаев насилия и арестов со стороны государственной полиции в отношении отечественных и зарубежных журналистов, освещавших протесты в поддержку Джорджа Флойда. В одном особенно жестоком инциденте, повлекшем за собой неизгладимые последствия, полицейские выстрелили в Линду Тирадо, фотожурналистку, освещавшую протесты в Миннеаполисе, "менее смертельным" патроном, в результате чего она навсегда лишилась левого глаза. В других случаях жестокого обращения полиции с журналистами, имеющими журналистские бейджи, использовались резиновые пули, слезоточивый газ, перцовые баллончики с близкого расстояния прямо в лицо, заявления о физической расправе с применением щитов и дубинок, толчки, удары и бросание журналистов на бетон, а также один обескураживающий случай, когда полиция выстрелила в журналистку перцовыми пулями во время прямого телеэфира, когда она в прямом эфире воскликнула: "Меня застрелят!".

Несмотря на то, что с 2010 года число случаев насилия в отношении журналистов во всем мире увеличилось, такое санкционированное полицией насилие против свободы слова и журналистики в США вызвало пристальное внимание, заставив Германию, Австралию и Турцию выступить с официальными публичными призывами к Америке уважать свободу прессы. Это шокирует всех нас из-за масштабов насилия", - признался Роберт Махони, заместитель исполнительного директора Комитета по защите журналистов.

За последнюю неделю мы зафиксировали более 300 нарушений свободы прессы, большинство из которых - нападения, физические нападения... И я не хочу употреблять слово "беспрецедентный", но это, безусловно, то, чего никто не видел, наверное, с 1960-х годов, когда было движение за гражданские права и жестокое подавление протестов, в которые попадали и журналисты.

Еще более вопиющим было государственное насилие в отношении антирасистских протестующих: в одной из баз данных зафиксировано не менее 950 случаев жестокого обращения полиции с гражданскими лицами и журналистами по всей стране за пять месяцев летних протестов 2020 года. Только в Портленде за шесть недель полиция потратила более 117 500 долл. на слезоточивый газ и "менее смертоносные" боеприпасы. В одном из самых продолжительных случаев государственного насилия полиция выстрелила в протестующего Донавана Ла Беллу из "менее смертельного" боеприпаса, который проломил ему череп и оставил тяжелую травму, требующую постоянного и срочного обращения в больницу. 'Это как безостановочная жестокость. ...Травмы у многих людей огромные", - говорит Тай Карпентер, председатель правления организации Don't Shoot Portland. Мало того, что на протест против насилия можно ответить насилием... но и то, что во время COVID мы все находимся в изоляции, многим людям приходится приспосабливаться к новому образу жизни, их средства к существованию пострадали, и теперь они понимают, что их гражданские свободы не имеют никакого значения". Важно отметить, что ни один из этих актов государственного насилия не является случайным, редким или совершенным в одиночку полицейскими-"плохими яблоками", скорее они являются частью устойчивой и систематической системы античерного и антикоричневого насилия, которая исторически является последовательным насильственным выражением карцеральной государственной власти.

Разумеется, эта история античернокожести и государственного насилия отсутствует в книге Стивена Пинкера "Лучшие ангелы нашей природы", равно как и упоминания о государственном насилии, направленном против чернокожих американцев. Вместо этого Пинкер рассматривает нарратив "без цвета кожи" как важнейшую составляющую своего утверждения о том, что эпоха после введения гражданских прав представляет собой "новый мир", символизирующий менее жестокую западную цивилизацию после 1965 года. Чтобы начать это традиционно вигское размышление о том, что он называет "революцией прав" 1950-1980-х годов, Стивен Пинкер начинает с апокрифического рассказа о том, что запрет на доджбол на школьных площадках является жизненно важным символом новой ненасильственной эпохи, вытекающей из революции прав. По мнению Пинкера, эта елейная вступительная аналогия с играми в школе окончательно свидетельствует о том, что "да, судьба доджбола - это еще один признак исторического упадка насилия". Опираясь на отчеты Федерального бюро расследований о статистике линчеваний и преступлений на почве ненависти, а также на результаты опросов, свидетельствующие о более широком признании интеграции школ и межрасовых браков, Пинкер предлагает несколько вишневых статистических данных, которые игнорируют хорошо известную и широко освещаемую историю постоянного государственного насилия с 1965 года. Вместо этого Пинкер бесцеремонно заключает, что исчезновение доджбола "является частью течения , в котором западная культура распространяет свое отвращение к насилию все дальше и дальше по шкале величин" - от глобальной войны и геноцида до "бунтов, самосудов и преступлений на почве ненависти", так что всеобщее распространение мирного существования "распространилось на уязвимые категории жертв, которые в прежние времена находились вне круга защиты, такие как расовые меньшинства, женщины, дети, гомосексуалисты и животные". Запрет на доджбол является флюгером для этих ветров перемен". 8

Повествование Пинкера о снижении уровня насилия опирается на интеллектуальный скачок, который ученые определяют как "расово-нейтральный" подход после принятия Закона о гражданских правах 1964 г. и Закона об избирательных правах 1965 г., который рассматривает победы Закона о гражданских правах как начало эры меньшего насилия и отсутствия различий в цвете кожи. Приверженцы этого "бесцветного" и лишенного насилия нарратива, такие как Пинкер, утверждают, что расизм и поддерживающее его расовое насилие больше не являются системными, а сводятся к единичным инцидентам, отдельным "плохим яблокам" и становятся все более редкими. После 1965 г., - радостно заявляет Пинкер, - оппозиция гражданским правам была в состоянии покоя, античерные бунты стали далеким воспоминанием, а терроризм против чернокожих больше не получал поддержки ни в одном значительном сообществе... он стал благословенно редким явлением в современной Америке". 9

Обращаясь к вопросам уголовного правосудия, Пинкер использует один из наиболее отвергаемых тропов расовой криминализации, приводя в качестве одного из позитивных факторов рост числа заключенных после 1965 г. в качестве аргумента в пользу того, что число изнасилований сократилось - потому что "насильники, впервые совершившие преступление", оказались "за решеткой". Когда он все же затрагивает вопросы расы и работы полиции, Пинкер не считает такие столкновения насильственными, а скорее игнорирует расовый профайлинг как пустяковое дело. Пинкер сравнивает "линчевание, ночные облавы, античерные погромы и физическое запугивание у избирательных урн" на Юге времен Джима Кроу с "типичной сегодняшней битвой", которая "может состоять в том, что афроамериканских водителей чаще останавливают на дорогах", что он рассматривает скорее как неприятность, чем как угрозу насилия. Видимо, не удержавшись, Пинкер затем беспечно добавляет в скобках, что "когда Кларенс Томас назвал успешное, но спорное слушание по утверждению его кандидатуры в Верховном суде в 1991 году "высокотехнологичным линчеванием", это было воплощением безвкусицы, но также и знаком того, как далеко мы продвинулись". Подобная трактовка событий затушевывает постоянную и растущую силу государственного насилия как функции расовой элиминации.

В 2016 г. историк Калифорнийского университета Робин Д. Г. Келли показал, как язык используется для того, чтобы затушевать насилие, санкционированное государством. Например, СМИ часто использовали термин "бандит" для криминализации Майкла Брауна, вместо того чтобы рассматривать смерть Брауна от рук полиции как акт государственного насилия. За этим санированным национальным нарративом скрываются основные проблемы, которые в первую очередь привели к возникновению движения за гражданские права: насильственное порабощение чернокожего населения государством и его союзниками из числа линчевателей; налогообложение без представительства и лишение права голоса с помощью террора и административных методов; расовая экономика, в которой доминировало государство, подавляла заработную плату чернокожих, лишала их земли и собственности, не допускала их к равным условиям жизни в обществе и субсидировала привилегии белых за счет налогов. Как будет показано в этой главе, насилие продолжает поддерживать систематический расизм после 1965 г. с помощью государственных инструментов массового лишения свободы и расово ориентированного полицейского контроля, которые представляют собой устойчивую и постоянную модель карцерального насилия. В этой главе раса и устойчивые и вирулентные модели государственного насилия рассматриваются через призму меткого определения систематического расизма, данного исследователем карцерального государства Рут Уилсон Гилмор: "Расизм, в частности, - это санкционированное государством или внелегальное производство и эксплуатация уязвимости к преждевременной смерти, дифференцированной по группам. В противоположность пренебрежительному отношению Пинкера, Кианга-Ямахта Тейлор в своем анализе движения Black Lives Matter приводит более проницательные аргументы в пользу того, что современная система уголовного правосудия применяет государственное насилие для достижения античерноты после 1965 года. В этой главе анализируются жестокость полиции и массовое лишение свободы, и Тейлор утверждает, что "акцент на "государственном насилии" стратегически отводит от традиционного анализа, который сводит расизм к намерениям и действиям вовлеченных лиц. Провозглашение «государственного насилия" легитимизирует вытекающее отсюда требование государственных действий». В противовес слишком радостному заявлению Пинкера о том, что прекращение игр в "доджбол" на детских площадках свидетельствует о наступлении новой эры всеобщего ненасилия, в данной главе утверждается, что после 1965 г. античерное и антикоричневое насилие продолжается благодаря всей мощи американских карцеральных государств.

В книге "Caging Borders and Carceral States: Incarcerations, Immigration Detentions, and Resistance" я определяю карцеральные государства следующим образом: «Мы используем термин "карцеральные государства", чтобы исследовать, как географические различия, региональные истории, индивидуальные тюремные практики, законы штатов и местные реакции на иммиграцию и лишение свободы создали сложную карцеральную сеть, объединившую множество акторов на государственном, местном, региональном, национальном и даже транснациональном уровнях». Говоря более прямо, карцеральные сети - это взаимосвязанный и взаимодействующий набор карательных инструментов государства. Эти инструменты включают в себя полицейскую деятельность, суды и правила вынесения приговоров, тюрьмы, систему условно-досрочного освобождения и пробации, а также иммиграционную службу, содержание под стражей и депортацию. В контексте США эти взаимосвязанные государственные полномочия известны как "полицейские полномочия" штатов, перечисленные в качестве "остаточных полномочий" в Десятой поправке к Конституции, которая предоставила исключительный контроль над тюрьмами и полицейской деятельностью отдельным штатам. Благодаря полномочиям американского федерализма карцеральные штаты массового лишения свободы и расового полицейского контроля делают городские улицы Америки менее безопасными и более жестокими местами, где многие ангелы побоялись бы ступить.

Расиализация полицейской деятельности и городские восстания

Полицейское насилие, особенно жестокость полиции по отношению к чернокожим и коричневым людям, в книге "Лучшие ангелы нашей природы" замалчивается, а то и прямо игнорируется. Оценивая "расовые бунты" середины 1960-х годов в Лос-Анджелесе, Ньюарке, Детройте и других городах, Пинкер игнорирует тот факт, что все эти городские восстания были вызваны случаями полицейского произвола, отражавшими то, что историк Саймон Балто характеризует как давнюю историческую практику, когда "полицейский аппарат местного уровня стал тщательно расифицирован, глубоко дискриминационен и глубоко карателен". История полицейской деятельности в Чикаго показывает, как либеральные реформы привели к усилению полицейского потенциала, направленного против черных общин со всей силой государственного насилия.

Как показывает Балто в своем исследовании полицейской деятельности в Чикаго от "Красного лета" (1919 г.) до "Черной силы" (1969 г.), государственное насилие в отношении черных кварталов было неизменным признаком городской полиции на протяжении всего ХХ века. Начиная с расовых беспорядков 1919 г., когда белые терроризировали черные общины, Департамент полиции Чикаго (ДПЧ) безучастно наблюдал за насилием, поскольку "сотрудники ДПЧ неоднократно проявляли себя как защитники белизны и цветовой линии, а не как защитники жизни и средств к существованию всех людей". После "Красного лета" в 1920-1930-е годы полиция Чикаго действовала в согласии с чикагской организованной преступностью, концентрируя преступность и порок в черных кварталах, что свидетельствовало о том, что целью полиции была не защита жизни черных, а агрессивное полицейское преследование. Когда полиция обратила внимание на преступность, сконцентрированную в черных кварталах, она усилила свою политическую власть в рамках демократической машинной политики Чикаго. В результате такого политического расклада полицейская деятельность в черных кварталах предсказуемо стала жестокой. Типичным примером такого государственного насилия до 1965 г. является случай, когда во время допроса "полицейские привязали заключенного к стулу, оттянули его голову назад за волосы и нанесли ему три удара по адамову яблоку с такой силой, что "кровь хлынула через всю комнату"". В ходе другого полицейского допроса несколько офицеров отвезли чернокожего подозреваемого к местному дантисту, который "выбрал старый тупой бормашину и начал медленно сверлить насосную камеру нижнего заднего коренного зуба в области нерва", пока подозреваемый не "признался".

Ужаснувшись таким рутинным, повседневным актам государственного насилия, Конгресс гражданских прав в 1951 году направил петицию в Конвенцию ООН о геноциде с громким названием "Мы обвиняем геноцид: Историческая петиция в ООН об освобождении от преступления правительства Соединенных Штатов против негритянского народа". Выдвинутая Полом Робсоном и Уильямом Паттерсоном, "Мы обвиняем геноцид" представляла собой трактат длиной в целую книгу, документирующий и осуждающий расовое насилие в Соединенных Штатах. Около 100 организаторов движения за гражданские права и известных интеллектуалов подписали петицию, в которой в качестве доказательств систематического расизма в отношении чернокожего населения Америки приводились сегрегация, линчевание и жестокость полиции. Формулируя жестокость полиции как геноцид, организации по защите гражданских прав начала 1950-х гг. считали, что государственное насилие обладает не меньшей силой для насаждения расового неравенства, чем линчевание времен Джима Кроу.

Когда-то классическим способом самосуда была веревка. Теперь это пуля полицейского. Для многих американцев полиция - это правительство, безусловно, его наиболее заметный представитель. Мы считаем, что факты свидетельствуют о том, что убийство негров стало политикой полиции в США и что политика полиции является наиболее практическим выражением политики правительства.

В ответ на столь резкую критику Департамент полиции Чикаго в 1960 г. нанял реформатора Орландо У. Уилсона, чтобы тот "помог стабилизировать ситуацию в полицейском управлении". Первоначально Уилсон попытался преодолеть растущий разрыв между полицейскими и чернокожими сообществами путем проведения таких реформ, как программа "Дружелюбный офицер", в рамках которой сотрудники полиции непосредственно общались со школьниками, и семинары по работе с населением, на которых полицейские и население могли вести диалог. Однако, будучи "суровым сторонником закона и порядка", Уилсон запустил "агрессивное превентивное патрулирование" и сопутствующую ему программу "остановки и задержания", которая впоследствии превратилась в "остановку и обыск" после решения Верховного суда 1961 г. по делу "Мэпп против Огайо", запретившего доказательства, полученные в результате необоснованного обыска и изъятия. Затем Уилсон обратился к показателям преступности, чтобы построить статистическое обоснование для расширения своего департамента, когда он "произвел революцию в сборе и представлении статистики преступлений, что особенно важно, сообщив о покушениях на преступления, а не просто о совершенных преступлениях". Эта статистическая "петля обратной связи", как называет ее Балто, целенаправленно создавала рост уровня преступности в городе, который затем обосновывал необходимость финансирования и, соответственно, роста городского полицейского управления. С 1965 по 1970 год число патрульных полицейских выросло на 25%, а их финансирование удвоилось - с 90 млн. долл. в 1965 году до 190 млн. долл. в 1970 году. «Это заблуждение, что полиция просто исполняет законы, как они есть, - заключает Балто, - скорее, она регулярно определяет саму природу и смысл этих законов". Поскольку критерием успешной реформы полиции были аресты, "агрессивный превентивный патруль" сделал аресты "сутью всей стратегии».

Как убедительно показывают новые исторические исследования деятельности городской полиции в Нью-Йорке, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, реформа полиции и преследование чернокожих общин происходили одновременно в разных городах. Насилие со стороны полиции в городских центрах было не только массовым, но и неизменно жестоким на протяжении всего ХХ века. Повседневный полицейский произвол в конечном итоге вылился в городское восстание во время волны политического насилия в конце 1960-х годов. Период, который Пинкер связывает с "новым миром" ненасилия, на самом деле завершается двумя наиболее известными городскими восстаниями в стране - восстанием в Лос-Анджелесе в 1965 году и восстанием в Лос-Анджелесе в 1992 году. Как и большинство городских восстаний в Америке в ХХ веке, эти уличные восстания были спровоцированы многолетним безотчетным насилием со стороны государства в виде полицейского произвола и уличных казней. Как показывает Макс Фелкер-Кантор в своем исследовании работы полиции в Лос-Анджелесе, расстрелы чернокожих полицейскими исторически не были ни справедливыми, ни подотчетными. За год, предшествовавший восстанию в Уоттсе в 1965 г., полицейское управление Лос-Анджелеса (LAPD) "совершило шестьдесят четыре убийства, из которых шестьдесят два были признаны оправданными. В двадцати семи случаях жертва была убита выстрелом в спину; двадцать пять подозреваемых были безоружны, а четверо на момент выстрела не совершили никакого преступления". Разоблачение "оправданного убийства" как расистского государственного насилия и откровенного убийства становится особенно пугающим, если учесть, что на 77-й улице в полицейском участке Лос-Анджелеса часто используется аббревиатура LSMFT, означающая «Давайте сегодня пристрелим ублюдка. У тебя что, ниггерский нокер весь блестит?» Подобные настроения не были уделом нескольких "плохих яблок", а широко разделялись в полиции Лос-Анджелеса в целом и на самом верху управления. Действительно, не менее печально известный начальник полиции Лос-Анджелеса (1950-65 гг.) Уильям Паркер рассматривал работу городской полиции как "внутреннюю войну", где полиция представляет собой "тонкую голубую линию обороны... от которой мы должны зависеть, чтобы защитить вторжение изнутри".

Открытое пренебрежение к жизни чернокожих, проявляющееся в злоупотреблениях городской полиции, объясняется не только консерваторами, исповедующими "жесткий подход" и "закон и порядок". Как показано в книге "Полицейский Лос-Анджелес", период правления либерального афроамериканского мэра Тома Брэдли (1973-93 гг.) закончился избиением Родни Кинга четырьмя полицейскими, что послужило искрой для городского восстания 1992 г. в Лос-Анджелесе. Несмотря на попытки либералов провести такие реформы, как "процессуальная справедливость, улучшение отношений между полицией и обществом, повышение уровня профессиональной подготовки, направленные на смягчение власти полиции", полицейский произвол сохранялся, поскольку даже чернокожий либерал, долгое время занимавший пост мэра, Брэдли не пытался "коренным образом изменить основные властные отношения между полицией и городскими властями, с одной стороны, и черными и коричневыми сообществами - с другой". Эта неспособность проявить политическую волю в конечном итоге привела к тому, что Родни Кинг был избит дубинками несколькими полицейскими, один из которых инструктировал своих подчиненных "бить по суставам, по запястьям, по локтям, по коленям, по лодыжкам". То, что город взорвался волнениями после известия об оправдании полицейских летом 1992 г., не должно удивлять - как показали исследователи карцеральных государств, произошедшее в Лос-Анджелесе в 1992 г. следует понимать не как беззаконный "бунт", а скорее как уличное восстание против системы уголовного правосудия, которая позволяла насилию против чернокожих не прекращаться, оправдывая его законностью. Рассматривая способность полицейской власти делать жизнь чернокожих одноразовой без юридических последствий, Фелкер-Кантор приходит к выводу, что исторически полиция сохраняет то, что он назвал "монополией на легитимное насилие". "Поскольку монополия на средства насилия была основным элементом полицейской власти", - заключает Фелкер-Кантор, - "она позволяла полиции Лос-Анджелеса агрессивно дисциплинировать предполагаемые угрозы социальному порядку и, таким образом, создавать и обеспечивать иерархический расовый порядок".

Пинкер, однако, отвергает городские восстания как свидетельство преступности чернокожих, а не как функцию государственного насилия. "Афроамериканцы были зачинщиками беспорядков, - напоминает Пинкер своим читателям, - а не объектами, число погибших было невелико (большинство участников беспорядков были убиты полицией), и практически все объекты были имуществом, а не людьми. После 1950 г. в США не было беспорядков, в которых бы выделялась какая-либо раса или этническая группа". Во-первых, такое игнорирование не учитывает беспорядки белых в 1950-е и в 1970-е годы, когда белые жители северных городов отвечали на расовую интеграцию своих школ и районов широкомасштабным насилием, включая ряд яростных "квартальных" инцидентов беспорядков белых в Чикаго 1950-1960-х годов и когда "антибассеры" в Бостоне 1970-х годов бросали камни в школьные автобусы, заполненные черными детьми. Во-вторых, он отвергает городские волнения чернокожих как беспричинную преступность, вместо того чтобы понимать "беспорядки" как то, что Мартин Лютер Кинг называл "голосом неслышащих", где разочарованная реакция на продолжающийся полицейский произвол может быть лучше понята через призму точечных сражений за политическое насилие.

После убийства Кинга в Мемфисе (штат Теннесси) 4 апреля 1968 г. произошло более 125 восстаний чернокожего населения городов, закончившихся более чем 15 тыс. полицейских арестов и 50 смертями. Как отмечает историк из Йельского университета Элизабет Хинтон, на этом насилие не закончилось, а вылилось в четырехлетнюю волну беспорядков. "В последующие годы (1968-72), - напоминает Хинтон, - по меньшей мере в 960 сегрегированных черных общинах произошло 2310 отдельных инцидентов, которые журналисты и представители органов государственной безопасности назвали "беспорядками", "восстаниями", "мятежами", "извержениями" или "бунтами". Как и сегодня в Миннеаполисе, этот вид коллективного насилия почти всегда начинался с контакта жителей с представителями государства на передовой линии - полицией, а затем быстро переходил на другие институты". В свете продолжающейся борьбы за охрану порядка Хинтон утверждает, что историки должны интерпретировать уличное насилие после 1965 года в связи с постоянным и повсеместным полицейским произволом и "не как волну преступности, а как период продолжительного политического насилия".

Если до 1965 г. полицейский аппарат уже был проверенной временем машиной расового угнетения, то в ответ на городские волнения федеральное правительство объявило новую войну с преступностью, в рамках которой федеральные деньги были направлены на милитаризацию полицейских управлений. Так, например, бюджет полиции Лос-Анджелеса удвоился с 88,7 млн. долл. в 1966-7 гг. до 198,5 млн. долл. к 1972 г., что «способствовало внедрению в полиции Лос-Анджелеса планов борьбы с беспорядками, военной техники и компьютеризированных систем». В рамках послевьетнамского восприятия внутренней городской войны начальник полиции Дэрил Гейтс инициировал создание подразделения специального вооружения и тактики (SWAT), которое использовало близость Лос-Анджелеса к оборонной промышленности Калифорнии. По инициативе Гейтса на вооружение полиции Лос-Анджелеса поступили боевые средства, включая слезоточивый газ и гранаты, полуавтоматические винтовки, бронемашины и вертолеты наблюдения, а для обучения новых подразделений SWAT использовалось тактическое снаряжение для борьбы с беспорядками, превращавшее избитых полицейских в смертоносных снайперов. В то же время с воздуха полиция Лос-Анджелеса приступила к реализации программы наблюдения за небом под названием "Воздушная поддержка регулярных операций" (ASTRO), в рамках которой полицейские вертолеты с ревом пролетали над городом, чтобы заявить о победе в борьбе за правопорядок внутри страны, которую американские военные не смогли одержать во Вьетнаме.

В то время как Пинкер указывает на упадок военных действий в "новом мире" после 1945 г., городская полиция после 1965 г. оказалась втянутой в "городскую партизанскую войну". Как лаконично выразился один из руководителей спецназа, «эти люди - радикалы, революционеры и ненавистники копов - чертовски хорошо умеют использовать дробовики и бомбы, устраивать засады. Мы должны быть лучше». К 1982 году, в разгар "войны с наркотиками", 59% городов с населением более 50 тыс. человек имели подразделения спецназа, а к 1995 году 89% таких городов могли похвастаться наличием спецназа для ведения внутренних кампаний по борьбе с преступностью и наркотиками и, в конечном счете, войн с черными и коричневыми людьми. Как следствие этого милитаризованного менталитета, направленного на превращение внутренней полиции в городскую партизанскую войну, в исследовании Фелькор-Кантор, посвященном полиции Лос-Анджелеса, делается вывод, что "законодательство о борьбе с беспорядками, элитные военизированные подразделения и планы борьбы с беспорядками позволили полиции Лос-Анджелеса расширить свои возможности для работы в качестве контрповстанческих сил военного типа".

После 1965 г. "новые войны" с преступностью, наркотиками и терроризмом, в отличие от предполагаемого "нового мира", о котором говорит Пинкер, не ограничились границей США. В разгар холодной войны в 1950-1960-е годы американское правительство экспортировало полицейскую деятельность в качестве глобальных контрповстанческих кампаний и построило транснациональный расчет, в котором военные тактики и стратегии холодной войны вернулись на родину, чтобы вести "войну с преступностью" против людей, воспринимаемых как внутренние повстанцы, ведущие городскую партизанскую войну. В своем исследовании этой транснациональной связи социолог Стюарт Шрадер из Университета Джона Хопкинса выразился следующим образом: "Во всем мире борьба с повстанцами была полицейской деятельностью. На родине полицейская деятельность была контрповстанческой». Из этой схемы агрессивной полицейской деятельности против черных и коричневых сообществ возникло массовое лишение свободы и карцеральное насилие, связанное с заключением людей в тюрьму.

Насилие массового лишения свободы

Массовое лишение свободы - это увеличение численности заключенных в США после 1965 г. с 200 тыс. человек до современных 2,3 млн. и более 6,1 млн. человек, находящихся под эгидой карцерального государства через тюрьмы, СИЗО, условно-досрочное освобождение. Для контроля над этим огромным населением карцеральное государство в Америке сегодня включает 1719 тюрем штатов, 102 федеральные тюрьмы, 2259 исправительных учреждений для несовершеннолетних, 3283 местные тюрьмы, 79 тюрем для индейцев и более 200 мест содержания иммигрантов. Хотя Пинкер утверждает, что мир после 1965 г. представляет собой менее жестокий "новый мир", оборотной стороной революций гражданских прав стало государственное насилие в виде массового лишения свободы и полицейской деятельности. Массовое лишение свободы - это принудительный ответ государства на революцию гражданских прав, который достиг беспрецедентного и драматического зенита в 2016 году, когда в тюрьмах находилось 2,3 млн. человек.

Историки Наоми Муракава и Элизабет Хинтон предлагают истории либерализма 1960-х годов, которые в совокупности выдвигают более раннюю периодизацию массового лишения свободы, чем Никсоновская Америка, где программы Великого общества по борьбе с бедностью внесли такой же вклад в войну с преступностью, как и в войну с бедностью. В своей оценке Агентства по обеспечению правопорядка и его программ Хинтон демонстрирует, что либералы стремились к "жесткой" борьбе с преступностью даже тогда, когда Администрация Джонсона встроила программы наблюдения за преступностью в свои антибедные меры. По мнению Хинтон, и администрация Кеннеди, и администрация Джонсона (1961-9 гг.) связывали бедность с гражданскими беспорядками, а городские беспорядки - с преступностью. Однако неизбежность последующего массового лишения свободы заключалась не только в том, что Джонсон подписал в 1968 г. закон "О безопасных улицах и преступности", но и в том, что программы Джонсона по борьбе с бедностью устанавливали федеральную власть в местных городских пространствах, что лишало черные общины возможности принимать решения и играть какую-либо значимую роль в решении проблем бедности и снижения преступности в своих сообществах.

Поразительно, но с 1920-х по 1970-е годы уровень лишения свободы в США оставался стабильным. Однако после движения за гражданские права в 1960-х гг. за последние четыре десятилетия уровень лишения свободы в США вырос более чем в четыре раза. Этот исторически беспрецедентный уровень лишения свободы отнимает непропорционально много сил у меньшинств и бедных слоев населения. Когда в 1954 г. Верховный суд принял решение по делу Brown v. Board of Education, афроамериканские мужчины попадали в тюрьму в четыре раза чаще, чем белые. Сегодня этот показатель почти удвоился и стал в семь раз выше, чем у белых мужчин. К 2010 году число заключенных среди афроамериканцев составило 2 207 человек, среди латиноамериканцев - 966, а среди белых - 380. Почти 60 процентов из 2,3 млн. человек, находящихся в тюрьмах, составляют афроамериканцы или латиноамериканцы (858 тыс. чернокожих и 464 тыс. латиноамериканцев). Уровень лишения свободы среди афроамериканцев в семь раз выше, чем среди белых, а среди латиноамериканцев - в три раза выше, чем среди белых не испаноязычных граждан. Исторический контекст, как подчеркивает Хизер Томпсон в своей фундаментальной статье "Почему массовое лишение свободы имеет значение", состоит в том, что за период от Великой депрессии до "Великого общества" число заключенных в федеральных тюрьмах и тюрьмах штатов увеличилось на 52 249 человек (1935-70 гг.), а в эпоху после введения гражданских прав (1970-2005 гг.) число заключенных в тюрьмах и тюрьмах США увеличилось на 1,2 млн. человек. Несмотря на революцию в области гражданских прав, законодательно ликвидировавшую сегрегацию по принципу Джима Кроу, последующая эпоха массового лишения свободы превратила достижения эпохи гражданских прав в очередную эпоху жесткого расового неравенства.

С массовым лишением свободы возрастает возможность государственного насилия, поскольку тюрьма исторически была местом, где телесные наказания заключенных оставались основным дисциплинарным инструментом. В отличие от бесцветного повествования Пинкера, в котором активизм за гражданские права против господства белой расы и неравенства заканчивается принятием Закона об избирательных правах в 1965 г., развитие движения Black Power расширило критику расового неравенства, включив в нее бедность чернокожих, сегрегацию в северных городах и жестокость полиции. Поскольку активисты "Черной силы" конца 1960-х - начала 1970-х годов критиковали деятельность полиции как систематический расизм, заключенные обращались к таким группам, как Партия черных пантер, чтобы привести коллективные аргументы в пользу того, что тюрьмы и полиция действительно являются насильственными инструментами господства белой расы. В 1960-1970-е гг. заключенные выдвигали конкретные требования по улучшению условий жизни и труда, которые в целом были плачевными, и одновременно заявляли, что как люди, находящиеся под полным контролем государства, они имеют право на конституционную защиту как граждане и основные права человека. В национальном масштабе восстания в тюрьмах повторяли городские волнения конца 1960-х годов: в 1967 г. произошло пять восстаний в тюрьмах, в 1968 г. - пятнадцать, в 1970 г. - двадцать семь, в 1971 г. - тридцать семь и в 1972 г. - сорок восемь, что стало самым большим количеством восстаний в тюрьмах за всю историю США.

Наибольшее внимание СМИ в этот период привлекло восстание в тюрьме Аттика, произошедшее 9-11 сентября 1971 года. 9 сентября 1971 года 1281 заключенный исправительной колонии Аттика (штат Нью-Йорк) захватил D-yard, где в ходе напряженного противостояния с властями, продолжавшегося почти неделю, взял в заложники 39 охранников и сотрудников колонии. Хотя непосредственной причиной захвата стала борьба между охранником и заключенным, политизированные заключенные быстро организовали коллективное демократическое выражение, которое объединило заключенных, защитило заложников, составило список претензий и призвало тридцать три внешних наблюдателя посетить тюрьму. Многие из требований заключенных Аттики носили практический характер: прекращение неоплачиваемого или недостаточно оплачиваемого принудительного труда, соблюдение основных юридических и человеческих прав заключенных. После четырех дней переговоров губернатор Нельсон Рокфеллер, прославившийся жесткой политикой борьбы с преступностью, приказал полиции и национальной гвардии штата вернуть тюрьму.

В своем захватывающем повествовании Хизер Энн Томпсон в книге "Кровь в воде: The Attica Prison Uprising of 1971 and Its Legacy" демонстрирует, что захват тюрьмы государством закрепил государственное насилие в качестве ответа на требования заключенных о более гуманном обращении. С вертолетов над тюрьмой был выпущен густой газовый туман, который вызвал "рвоту, тошноту и рвоту" и сделал восставших заключенных легкими пленниками. Но вместо того, чтобы собрать в кучу задыхающихся заключенных, полицейские и охранники, которые после нескольких дней тревожного ожидания "гудели от токсичного коктейля из ненависти, страха и агрессии", открыли шквальный огонь из сотен орудий. По словам одного из заключенных, "пули сыпались как дождь". Не щадили ни восставших, ни заложников. Томпсон описывает, как четыре пули пробили живот охранника и заложника Майка Смита "по центру, между пупком и гениталиями, при ударе взорвались, и осколки попали в позвоночник". Вместе с полицией штата, сотрудниками исправительных учреждений, местными шерифами и парковой полицией собравшиеся осаждающие "сняли свои опознавательные знаки" и с силой ворвались в тюрьму, размахивая дубинками. Когда тюрьма была захвачена, заключенных раздели догола, заставили ползти по грязи, а затем провели через полицейский строй, где избили дубинками. Однако предполагаемым лидерам восстания пришлось гораздо хуже. Томпсон рассказывает, что некоторых из них пытали часами, содомировали с помощью посторонних предметов и заставляли играть в рулетку. Сэм Мелвилл, который, как утверждают свидетели, выжил после первого нападения, был затем расстрелян в упор. Многие из этих пыток имели расовую подоплеку. Один из полицейских штата, например, хвастался, что застрелил чернокожего заключенного, а затем салютовал "Белой силе". Кровавый штурм закончился гибелью сорока трех человек - тридцати трех заключенных и десяти сотрудников исправительного учреждения, находившихся в заложниках, - и восьмидесяти девяти раненых.

Несмотря на эту ужасающую демонстрацию государственного насилия, правительству Рокфеллера удалось не допустить, чтобы общественность узнала, что почти все жертвы были вызваны штурмом тюрьмы государственными силами, а не заключенными. Более того, государство предприняло заговор с целью свалить вину за гибель людей на заключенных, чтобы выставить их в качестве мясников и дискредитировать их политические требования. На каждом этапе расследования государство - от администрации тюрьмы до полиции штата и губернатора Нельсона Рокфеллера - отказывает оставшимся в живых заключенным и общественности в праве на правду и полную ответственность. Например, никто из заключенных не умер от ножевых ранений, хотя поначалу представители штата убедили прессу, даже почтенную газету New York Times, опубликовать информацию о том, что горло заложников было перерезано заключенными. Еще хуже было официальное заявление и ложная информация о том, что охранник тюрьмы Майк Смит был кастрирован Фрэнком "Большим Черным" Смитом и его яички были засунуты ему в рот, хотя вместо этого Смит был четырежды застрелен полицейскими, а "Большой Черный", выживший после нападения, впоследствии подвергся жестоким пыткам, когда полицейские и сотрудники исправительных учреждений штата положили ему под подбородок футбольный мяч и под страхом смерти угрожали не выпустить мяч, избивая и содомируя отверткой его голое тело. Описывая эти пытки, Фрэнк Смит со слезами на глазах рассказывал залу суда во время судебного процесса по гражданскому иску "Братьев Аттика", что спустя годы он все еще чувствует "просто боль, невыносимую боль. ... . . Я просто, я полон боли". Хизер Томпсон приходит к выводу, что подобное насилие послужило американским политикам уведомлением о том, что проект массового лишения свободы является одновременно глубоко античерным и по своей сути жестоким.

"Для многих белых американцев, в частности, - заключает Томпсон, - Аттика показала, что настало время обуздать "тех" чернокожих и коричневых, которые так громко бросали вызов власти и расширяли границы гражданских прав". Последствия государственного насилия в Аттике создали "антигражданскую и антиреабилитационную этику", и "любой политик, которому нужны были деньги для своего округа, понял, что получить их можно, расширив местный аппарат уголовной юстиции и сделав его гораздо более карательным". Сегодня бойня в тюрьме Аттика в конце лета 1971 г. и последующее сокрытие ее правительством - хорошо известный момент в истории насилия в современной Америке. Однако нигде в своей более чем 800-страничной книге Пинкер даже не признает, а тем более не размышляет об этом болезненном событии.

Более того, государственное насилие проявляется не только в таких нашумевших и хорошо освещаемых инцидентах, как "Аттика", но и в том, что тюрьма способна применять повседневное насилие в качестве инструмента карательной расовой дисциплины. В моей собственной работе "Мы не рабы: Государственное насилие, принудительный труд и права заключенных в послевоенной Америке" я предлагаю историческое повествование о государственном насилии в южных тюрьмах с 1945 по 1990 г., особенно в Техасе, где сама тюремная система является по своей сути насильственным пространством, которое сознательно меняет форму и методы своего режима наказания как способ вечного воспроизводства новых механизмов карцерального насилия и власти. В книге "Мы не рабы" на основе судебных документов, показаний под присягой, свидетельских показаний, писем заключенных и более шестидесяти устных историй рассматривается вопрос о том, как насилие в тюрьмах было организовано государством. Я утверждаю, что социальная структура тюремного насилия на американском Юге, в частности в Техасе, приводила заключенных к организованной государством системе "двойного рабства - раба для государства на тюремных полях и порабощенного тела и слуги в тюремных камерах".

В Техасе, о котором идет речь в моей книге, заключенные-полеводы, опираясь на рабское наследие хлопковых плантаций Восточного Техаса, управляли работой своих коллег-заключенных. Но внутри тюрьмы администрация назначала заключенных в качестве охранников, применяя принудительные и насильственные методы для поддержания контроля над заключенными. В то время как заключенные работали на полях в качестве принудительного рабского труда, привилегированные заключенные, известные как "строительные тендеры", создавали внутреннюю работорговую экономику, где они покупали и продавали тела других заключенных в качестве сексуальных рабынь, объектов принудительного и часто насильственного изнасилования, а также в качестве домашних слуг в камерах. На протяжении большей части ХХ века администрация техасских тюрем разрешала этим избранным заключенным открыто носить самодельное оружие, чтобы они могли обеспечивать дисциплину среди заключенных и административный контроль. В обмен на службу администрация тюрьмы предоставляла этим заключенным определенные привилегии, которые позволяли им контролировать внутреннюю экономику тюрьмы. Заключенные, которых тюремная система ставила во главе, также управляли внутренней тюремной экономикой, в которой деньги, еда, люди, репутация, услуги и секс становились товаром, который можно было купить и продать. Система тендеров на строительство представляла собой иерархический трудовой режим, представлявший собой порочную секс-торговлю, в которой тендеры на строительство получали молчаливое согласие администрации тюрьмы на использование своих полномочий для изнасилования других заключенных и участия в купле-продаже тел заключенных в качестве сексуального товара, обозначающего культурный статус и власть в обществе. Один из заключенных, давая показания в суде, разоблачающие систему тендеров на строительство, высказал свою проницательную оценку, связавшую подобную тюремную экономику с насилием, организованным государством:

Понимаете, вся эта система [тендерная система строительства] основана на физике. Это очень хищническая система, и это, я думаю, очень важно отметить: хищничество - это общий знаменатель для всего этого. Сильные наживаются на слабых, и слабые оказываются в ужасном положении. . . . Если они поддаются хищничеству, все становится только хуже, и хищничество бывает социальным, сексуальным, экономическим.

Несмотря на то, что Пинкер опубликовал книгу "Лучшие ангелы нашей природы" в самый разгар массового тюремного заключения, его рассказ не предлагает никаких размышлений о том, как американские тюрьмы стали пространством, пронизанным хищническим сексуальным и бытовым насилием, являющимся критической функцией государственной власти и расовой деградации.

Смертная казнь как государственное насилие

Наконец, Стивен Пинкер также не замечает государственных казней как источника смертоносного насилия в прошлом и настоящем. Согласно мировоззрению Пинкера, с уменьшением числа случаев линчевания чернокожих американцев как обычного публичного зрелища преступления на почве расовой ненависти "превратились в статистический шум", однако в его работе ничего не говорится о смертной казни и государственных казнях. До 1945 г. государственные казни в США возникали параллельно с линчеванием как инструмент насилия для достижения господства Джима Кроу и белых. В период с 1608 по 1945 гг. в штатах казнили афроамериканцев в половине всех казней, причем в южных штатах казни афроамериканцев составляли почти 75%. Со времен Американской революции до Гражданской войны "более 66% всех казней происходило на Юге, а почти 80% - в южных и приграничных штатах в совокупности". Исследование за исследованием, посвященное смертной казни в США до 1945 г., характеризует казни в штатах как одно из "худших наследий системы уголовного правосудия, которая достигла зрелости в качестве инструмента расового порабощения при Джим Кроу". Линчевание и государственные казни, таким образом, с течением времени работали в тандеме, создавая общественные ассоциации, которые связывали чернокожесть с насильственной преступностью, расовой неполноценностью и бесчеловечной аморальностью, что делало саму жизнь чернокожих чем-то, что белое общество отказывалось уважать. Как пишет Сет Коч в своем исследовании казней в штате Северная Каролина, "линчевание функционировало как закон", но "закон также функционировал как линчевание: подчиняя, ограничивая и разрушая черные сообщества".

Когда 30 июня 1972 г. Верховный суд США вынес решение 5:4 по делу "Фурман против Джорджии", оно одновременно ввело национальный мораторий на смертную казнь и открыло возможность отдельным штатам расширить применение смертной казни. С одной стороны, в часто цитируемом согласном мнении судьи Поттера Стюарта о том, что казни в штатах являются "жестокими и необычными в той же мере, в какой жестоким и необычным является удар молнии", расовая принадлежность в этих случаях "может быть выявлена при выборе этих немногих приговоренных к смерти", и одновременно делается вывод, что "расовая дискриминация не была доказана". С другой стороны, решение Фурмана позволило отдельным штатам разработать новые законы, которые сохранят смертную казнь, если они смогут удовлетворить Восьмую поправку к Конституции путем устранения произвола и дискриминации при вынесении приговоров. Вместо того чтобы вызвать новую волну человеческого сочувствия, Фурман, напротив, инициировал новый политический фурор в отношении смертной казни. Приведем лишь один пример: опрос Харриса показал, что сразу после решения по делу Фурмана смертную казнь поддерживало не меньшее, а большее число людей (59% в 1972 г. против 48% в 1969 г.). Всего полгода потребовалось Флориде, чтобы восстановить смертную казнь, и в течение трех лет, к 1975 г., тридцать один штат вновь ввел смертную казнь, создав отдельные процедуры осуждения и вынесения приговора, что было подтверждено Верховным судом в 1976 г. в деле Gregg v. Georgia.

С 1975 года в штатах, где применяется смертная казнь, было казнено 1526 человек. Около трети из них - афроамериканцы. Наиболее часто смертные приговоры выносятся в южных штатах: на их долю приходится 1245 казней, а в одном только Техасе было казнено 569 человек. С 1970-х годов к смертной казни было приговорено более 8500 человек. Несмотря на то, что с 1965 года число казней снизилось, они по-прежнему являются символическим и насильственным выражением власти карцерального государства, направленной на уничтожение цветного населения. В недавнем исследовании приводится следующая статистика: «В период с 1976 по 2013 г. за убийство черного человека было казнено всего семнадцать белых, в то время как за убийство белого человека было казнено 230 черных; за убийство белого человека черных казнили в два раза чаще (230 казней), чем за убийство черного человека (108 казней)». Политическое рвение в пользу смертной казни с 1970-х годов продолжает связывать черноту с преступностью, а жизнь черных - с возможностью распоряжаться ею. Вместо того чтобы положить начало "новому миру" человеческого сочувствия, введение смертной казни после 1975 года напоминает нам о выводе историка Сета Котча о том, что "любая история смертной казни - это история неудач".

С 2010 г. почти два десятка скрупулезно проведенных исторических исследований убедительно продемонстрировали, что расизм и насилие являются эндемичными для американской системы уголовного правосудия. С 1965 г. систематизированное насилие не только сохраняется, но и усиливается, начиная с городской полиции, пограничных патрулей и массового тюремного заключения. Если снова обратиться к Рут Уилсон Гилмор, то история постоянного насилия, проистекающая из карцеральных государств Америки середины-конца ХХ века, действительно является "санкционированным государством или внелегальным производством и эксплуатацией уязвимости, дифференцированной по группам к преждевременной смерти". Однако Стивен Пинкер никогда не признает полицию и тюрьмы как места хорошо задокументированного расового насилия. Вместо этого он утверждает, что расовое варварство начало снижаться после 1965 г. и с тех пор в основном прекратилось в США, и беззаботно приводит в качестве параллели с этим счастливым веком расовых отношений запрет доджбола - игры, в которую играли дети младшего школьного возраста на уроках физкультуры. Если события 2020 года и научили нас чему-то, так это тому, что игнорировать расово ориентированную работу полиции, массовое лишение свободы и смертную казнь как места насилия в современной Америке - значит отрицать, что жизни черных и коричневых имеют значение.

Глава 16. Лучшие ангелы какой природы? Насилие и экологическая история в современном мире

Кори Росс

Книга "Лучшие ангелы нашей природы" - исключительное произведение: масштабное, эрудированное и завидно красноречивое. Написание таких грандиозных синтезов - сложная задача и в лучшие времена, а при выходе за дисциплинарные границы она быстро возрастает. Необходимость дистиллировать сложность и писать о вещах, выходящих за рамки собственной компетенции, делает такие книги гораздо более легкими для критики, чем для написания. Как показывают другие главы данного тома, основной тезис книги о долгосрочном снижении уровня насилия предоставляет широкие возможности для критики как в концептуальном, так и в методологическом плане.

Поэтому может показаться неловким сосредоточиться на вопросах, которые Пинкер в своей объемной книге оставляет без внимания. Но, как недавно предположил Марк Микале, то, что в книге опущено, столь же примечательно, как и то, что в нее включено. Некоторые из умолчаний отражают явно западноцентричную перспективу, например, невнимание к имперским завоеваниям и войнам в Азии и Африке. Другие обусловлены узким пониманием насилия как такового. Сосредоточение внимания на физической агрессии между людьми не дает возможности рассмотреть способы, с помощью которых даже самые "цивилизованные" (Элиас) и кооперативные общества продолжают участвовать - и, более того, увеличивают свою зависимость от - других форм разрушительного и смертоносного поведения, которые мы могли бы в равной степени отнести к категории "насилия".

Как выглядит новейшая история насилия, если включить в нее отношение человечества к биофизической среде? Несмотря на более чем 800 страниц, в книге Пинкера мало что говорится об этом вопросе. Он ненадолго появляется в книге, когда он отвергает идею о том, что изменение климата представляет собой серьезную угрозу международной безопасности, и еще раз затрагивается при цитировании исследований, которые показывают, что ухудшение экологии редко становилось существенным фактором в недавних вооруженных конфликтах. Одно из простых объяснений того, почему этим вопросам уделяется так мало внимания, заключается в том, что они сделали бы длинную книгу еще длиннее. Менее щедрая интерпретация может заключаться в том, что они бросают нежелательную тень на ту радужную картину, которую хотел нарисовать Пинкер. В любом случае, с точки зрения экологической истории трудно примирить оптимистичный тон тезисов Пинкера с тем, что мы знаем о недавних отношениях между человеческими обществами и остальным материальным миром. Действительно, целое поколение исследователей подчеркивает, что процессы индустриализации, империализма, роста населения и массового потребления нанесли беспрецедентный ущерб глобальной окружающей среде, как живой, так и неживой.

В этой главе предлагаются некоторые способы, с помощью которых мы можем обогатить наше понимание истории насилия, если расширим наше внимание на нечеловеческий мир. При этом речь идет не только о том, чтобы охватить дополнительную территорию, но и о том, чтобы понять, как взаимосвязано было отношение к людям, окружающей среде и ресурсам. Социальные и экологические системы всегда взаимосвязаны. Все человеческие общества используют энергию, потребляют ресурсы и выбрасывают отходы, и один из вечных вопросов заключается в том, на кого ложится это бремя и как оно связано с существующими обычаями, социальной иерархией и структурами власти. В какой степени различные формы эксплуатации были перенесены с людей на другие вещи? Как различные временные характеристики биофизических и социальных процессов определяют модели насилия? Какие культурные, технологические и организационные связи связывают массовые убийства людей с широкомасштабным вмешательством в окружающую среду? Как будет показано в следующих разделах, размышления над этими вопросами не только позволяют по-новому взглянуть на историю насилия, но и ставят под сомнение его предполагаемый упадок.

Насилие медленное и тонкое

За последнее столетие человек приобрел такую степень контроля над природой, которую вряд ли могли себе представить его предки. Что бы мы ни рассматривали - сушу, океаны, атмосферу или биосферу, - отпечаток человеческой деятельности прослеживается повсеместно. Последствия вмешательства человека настолько глубоки и всеобъемлющи, что позволяют считать недавнее прошлое новой эпохой в истории природы - так называемым антропоценом. Большинство процессов, вызвавших эти преобразования, не новы: люди давно занимаются земледелием, расчисткой территорий, добычей полезных ископаемых, охотой и загрязнением окружающей среды. Новизна заключается в масштабах и интенсивности экологических изменений, которые привели к превращению ранее локальных проблем в глобальные. Конечно, эти изменения принесли людям значительные выгоды в виде повышения уровня жизни и увеличения ее продолжительности (по крайней мере, для многих из нас). Но они также повлекли за собой значительные издержки, которые люди стали все более умело перекладывать на других - будь то на менее богатых или влиятельных, чем они сами, или на окружающую среду (или на то и другое). В той мере, в какой люди стали хозяевами природы, они также стали мастерами в искусстве вытеснения.

Одна из причин, по которой экологическое вмешательство редко рассматривается как форма "насилия", заключается в том, что ущерб, наносимый им, часто бывает постепенным, а не внезапным, незамеченным, а не сразу очевидным. Это не делает последствия менее вредными, чем если бы они наступили сразу; наоборот, их труднее предотвратить и сложнее смягчить после того, как они начались. Ползучие, коварные последствия утраты биоразнообразия, деградации почв, глобального потепления и токсичного загрязнения гораздо серьезнее - как для людей, так и для других организмов, - чем то внимание, которое они привлекают. В отличие от войн или непосредственных гуманитарных кризисов, они не создают эффектных образов в мире круглосуточных новостных циклов, основанных на сенсациях. Их сравнительное отсутствие в общественном дискурсе не способствует тому, что самые тяжелые последствия, как правило, ложатся на плечи бедных людей, бедных стран или будущих поколений, которые не имеют политического или экономического влияния, чтобы изменить ситуацию. Бремя массовых экологических катастроф смещается в пространстве и времени, что снижает чувствительность людей к причиняемому вреду.

Литературовед Роб Никсон дал название этому явлению: "медленное насилие". Это подходящее название, которое отражает то, что он называет "затухающей смертоносностью" многочисленных экологических чрезвычайных ситуаций, с которыми сталкивается человечество, и одновременно подчеркивает степень их игнорирования из-за географически и временно рассредоточенного характера последствий. Как показывает Никсон, постепенное ухудшение экологической обстановки и сокращение доступа местных сообществ к ресурсам побудили активистов экологических движений к драматическому выражению скрытых экологических и социальных кризисов, с которыми сталкиваются такие группы населения. В последние годы ученые неоднократно обращали внимание на то, как государственные или частные инициативы "развития" приводят к деградации окружающей среды и социальному неравенству, принося здоровье, землю или воду местных сообществ в жертву более широким интересам глобального капитала или централизованного политического контроля. Всякий раз, когда такие инициативы осуществляются без ведома или согласия тех, кого они затрагивают, их все чаще рассматривают как форму экологического насилия (неважно, "медленного" или иного).

Медленное насилие" проявляется во множестве форм. История добычи полезных ископаемых и нефти дает более чем достаточно примеров. За последнее столетие тысячи сельских общин по всему миру вынуждены были жить с вредными побочными продуктами горнодобывающих предприятий, а многие из них еще долгое время после закрытия шахт сталкивались с их токсичным наследием. В США заброшенные шахты до сих пор сбрасывают около 50 млн. галлонов загрязненной воды в день, что приводит к загрязнению близлежащих источников грунтовых и поверхностных вод повышенным содержанием тяжелых металлов. В Китае бум добычи редкоземельных металлов привел к тому, что на большей части юго-восточной провинции Цзянси ландшафт опустел и покрылся токсичными хвостохранилищами, а во внутренней Монголии отходы из еще более крупных карьеров в Баян-Обо просачиваются в окрестные водотоки, отравляя местных жителей и животных. 8 Уровень загрязнения во многих развивающихся странах, где регулирование часто бывает неэффективным или не соблюдается, еще выше. В Габоне радиоактивные отходы отравляли почву, воду и человеческие тела на многие километры вокруг уранового рудника Франсвиль, который к 1975 году сбросил около 2 млн. тонн прямо в местные реки. Загрязнение от свинцово-цинкового рудника Кабве в Замбии, который работал практически без регулирования с 1902 по 1994 год, привело к тому, что уровень свинца в крови местных детей в десять раз превышал рекомендуемый максимум. Список примеров можно продолжать долго.

Для многих людей, живущих в таких местах, обнаружение под ногами нефти или полезных ископаемых стало скорее бедой, чем благословением. Вместо того чтобы получать выгоду от богатств, извлеченных из недр земли, они оказываются жертвами "ресурсного проклятия". Суть этой теории, получившей широкое распространение в 1990-е годы, заключается в том, что чем больше государство зависит от одного богатого минерального ресурса, тем больше вероятность того, что оно будет коррумпированным, недемократичным и милитаристским. Как и все социальные теории, это обобщение не везде одинаково применимо; в конце концов, некоторые богатые ресурсами страны обладают образцовыми показателями развития и демократии (Норвегия, Канада). Но во многих странах мира картина поразительна. В качестве примера можно привести нефтяную отрасль Анголы, где коррупция и непрозрачные платежи принесли огромные прибыли транснациональным нефтяным компаниям и позволили политической элите прикарманить значительную часть доходов для себя. Основной объем добычи нефти в Анголе приходится на обширные месторождения у побережья Кабинды - небольшого эксклава, отделенного от остальной части страны узкой полоской Демократической Республики Конго. Несмотря на огромные нефтяные богатства, Кабинда остается одной из беднейших провинций Анголы, и ее жители практически ничего не получают от добычи нефти, кроме сокращения запасов местной рыбы и загрязнения окружающей среды в результате бурения. Более того, напряженность вокруг нефтяных доходов лишь подогревает сепаратистскую борьбу, которая тлеет в Кабинде с 1960-х гг. Для таких проклятых обществ, как Кабинда, "удар по полезным ископаемым, хотя и не столь эффектный, как ракетный, часто оказывается более разрушительным в долгосрочной перспективе, принося с собой экологические разрушения, отторжение территорий, политические репрессии и массовые убийства со стороны государственных сил, выполняющих двойную функцию - сил безопасности неподвластных нефтяных транснациональных корпораций или картелей".

История модернизации сельского хозяйства стала еще одним серьезным источником замедленного разрушения земли и людей. Хотя распространение индустриальных методов ведения сельского хозяйства в развивающихся странах в 1950-1960-х гг. в целом считается заслугой предотвращения мирового продовольственного кризиса, долгосрочные проблемы, связанные с ними, многочисленны (деградация почв, зависимость от ископаемого топлива, нерациональное использование водных ресурсов, утрата биоразнообразия и уничтожение популяций диких животных). Наиболее актуальным для темы насилия над человеком является использование химических удобрений и особенно пестицидов, которые, по данным Всемирной организации здравоохранения, к концу 1980-х годов вызывали около 1 млн. случаев отравления и около 20 тыс. смертей в год, в основном из-за длительного воздействия вредных веществ. В то время как богатые промышленные страны использовали около 80% всех пестицидов в мире, большинство отравлений и смертей происходило в развивающихся странах, где стандарты безопасности были низкими, а рекомендации производителей по применению часто игнорировались (отчасти потому, что пользователи не могли их прочитать). Как подчеркивает Ангус Райт в своем язвительном обвинении "зеленой революции" в Мексике, многие случаи смерти были связаны с корпоративными фермами, выращивающими урожай для северных рынков, где бедным сельскохозяйственным рабочим практически не выдавали защитных средств, чтобы защитить их от химических веществ, распыляемых вокруг них. Руководители ферм стремились скорее снизить затраты, чем обеспечить благополучие своих работников, а производители продолжали активно рекламировать свою продукцию, не обращая внимания на то, как она будет использоваться после продажи. В долгосрочной перспективе к бедным работникам относились не более чем к одноразовым трупам. Смерть таких работников ферм, как Рамон Гонсалес, одноименная жертва в рассказе Райта, иллюстрирует, что обычное небрежное отношение к обездоленным группам населения представляет собой форму физического насилия, глубоко укоренившуюся в структурах социального неравенства и экологической несправедливости.

Иногда такие ползучие экологические и медицинские кризисы производили глубокое впечатление на общественное сознание, особенно когда они представляли угрозу в более богатых и/или демократически ответственных странах. Когда в 1962 г. Рейчел Карсон опубликовала книгу "Безмолвная весна", она потрясла читателей, продемонстрировав масштабы загрязнения окружающей среды в результате широкого применения современных пестицидов, агрохимикатов и других промышленных соединений. Как следовало из названия, птицы были пресловутыми канарейками в угольной шахте: популяции некоторых видов птиц резко сокращались из-за воздействия ДДТ на состав скорлупы яиц, а тот факт, что среди них был национальный символ США (лысый орел), значительно усилил популярность книги. Однако то, что сделало книгу столь убедительной в то время и сыграло основополагающую роль в становлении современного экологического движения, - это то, как она разрушила барьеры между человеком и остальной природой, показав, как эти токсины проникают во всю сеть биофизического мира, включая человеческий организм. Короче говоря, идея заключалась в том, что то, что плохо для природы, в конечном итоге плохо и для человека. Уничтожение вредителей, удвоение урожайности или облегчение домашней работы с помощью химикатов космической эры не только были билетом к здоровью и процветанию, обещанным государствами и корпорациями, но и несли огромные издержки для экосистем и благосостояния человека. Несмотря на хорошо финансируемую нефтехимической промышленностью кампанию по дискредитации Карсон и ее книги, послание устояло, и использование многих стойких органических загрязнителей (ДДТ, БХК) было запрещено или строго ограничено.

Чаще всего это постепенное наступление на биофизический мир было (и остается) недооцененным. Особенно это касается многочисленных "зон жертвоприношения" - игнорируемых или забытых уголков, деградация которых считалась допустимой по экономическим или политическим причинам, и в которых, как правило, проживали бедные и обездоленные люди (часто этнические меньшинства). В богатых странах есть свои варианты таких мест: бедные города или кварталы, которые дышат испарениями близлежащих нефтеперерабатывающих заводов, пьют воду, в которую сбрасывают свои стоки расположенные выше по течению фабрики, или живут с токсичными остатками давно исчезнувших производств. На глобальном уровне они, соответственно, сосредоточены в развивающихся странах - от судоразделочных верфей в прибрежном Бангладеш до свалок электронных отходов в Индии и болот в дельте реки Нигер, залитых нефтью. У стран с "развивающейся" экономикой, пожалуй, самые большие проблемы. Стремительный экономический рост Китая с 1980-х годов печально известен своим воздействием на окружающую среду и тем, как это воздействие перекладывается на бедных людей, живущих вблизи мест добычи или переработки, не говоря уже о легких всех, кто живет в его задымленных промышленных городах. Во всех этих странах беднякам приходится жить с вредными остатками экономической деятельности, от которой в первую очередь выигрывают другие, или очищать их.

Из всех медленно развивающихся кризисов, происходящих в настоящее время, изменение климата представляет собой, пожалуй, самую большую угрозу здоровью и благополучию населения в долгосрочной перспективе. По оценкам Всемирной организации здравоохранения, в ближайшие десятилетия изменение климата станет причиной 250 тыс. смертей в год, в основном от недоедания, малярии, диареи и теплового стресса. Неудивительно, что почти все эти случаи смерти будут происходить в бедных развивающихся странах, которые сделали меньше всего для создания этой проблемы. Согласно недавнему докладу ООН, такие выводы отражают растущий риск "климатического апартеида", когда богатые платят за то, чтобы избежать нехватки продовольствия и воды, вызванной климатическим кризисом, а бедные сталкиваются с его последствиями. Между тем, прекращение дождей, усиление штормов, таяние льдов и повышение уровня Мирового океана грозят захлестнуть целые регионы и привести к перемещению огромного количества людей. Наибольшему риску подвергаются прибрежные мегаполисы южной и восточной Азии, где сосредоточено самое большое в мире количество людей. В отличие от Майами, Нью-Йорка или Лондона, которые, возможно, смогут избежать худших последствий за счет масштабных инфраструктурных инвестиций, многие из этих городов слишком бедны, чтобы сделать это реальным. А некоторые из них (в частности, Джакарта, Бангкок и Манила) сталкиваются с дополнительной проблемой проседания грунта из-за чрезмерной добычи подземных вод и разрастания городов, что означает их опускание по мере повышения уровня океана.

По крайней мере, для одной страны угроза глобального потепления носит прямо-таки экзистенциальный характер. Мальдивы, самое низкорасположенное государство в мире (средняя высота над уровнем моря составляет чуть более 1 м, а максимальная - менее 2,5 м), к концу текущего столетия окажутся под угрозой практически полного затопления. В октябре 2009 г., накануне климатического саммита в Копенгагене, президент Мальдивских островов провел подводное заседание кабинета министров, на котором присутствовали министры в аквалангах. С тех пор Мальдивы служат символом жестокости, присущей изменению климата, вызванному использованием ископаемого топлива. Они являются одной из наиболее заметных жертв продолжающейся атаки на благосостояние и даже выживание миллионов людей, нынешних и будущих. Будучи микрогосударством с нулевым влиянием на мировой арене, она отражает то, как глобальное неравенство сил продолжает определять основных победителей и проигравших в результате двух последних столетий экономического роста, стимулируемого углеводородами. Тот факт, что правительство Мальдивских островов практически ничего не может сделать самостоятельно для предотвращения своей участи, подчеркивает глобальный характер проблемы и необходимость международного сотрудничества для ее решения. Неизбежность значительного повышения уровня моря, несмотря на десятилетия предупреждений ученых о выбросах парниковых газов, также подчеркивает тенденцию наших политических систем откладывать принятие трудных решений как можно дольше, особенно если их последствия можно перенести на своих преемников. В результате мы имеем перспективу уничтожения значительной части (возможно, всей) территории государства и перемещения многих (возможно, всех) его жителей в качестве беженцев из-за решимости более могущественных государств преследовать свои экономические и политические интересы, даже несмотря на громкие предупреждения об ущербе, который может быть нанесен такими действиями. Этот непреднамеренный, незапланированный и почти незаметный процесс вряд ли может быть более отличным от зрелища силового военного удара, но конечный итог до жути схож.

Обычный забой скота

Одним из наиболее фундаментальных аспектов переделки человеком природы стало целенаправленное вмешательство в природу и распространение видов растений и животных. Отбор культурных видов и существ по их полезности продолжается тысячелетиями, и, как и большинство других процессов антропогенного изменения окружающей среды, эта тенденция ускорилась за последние пару столетий. По сути, это равносильно выбору победителей и проигравших в эволюционной борьбе за выживание. Некоторые виды оказались не на высоте. Организмы, которые, по нашему мнению, обладают отрицательной потребительской ценностью - то, что мы называем вредителями, - целенаправленно уничтожались. Другие получили огромную выгоду: кукуруза, пшеница, свиньи, куры и крупный рогатый скот благодаря вмешательству человека распространены несравненно больше, чем в противном случае. Другие подверглись непреднамеренному отбору, например, в результате чрезмерной охоты или разрушения среды обитания, произошедшего по другим причинам. За исключением домашних животных и некоторых категорий скота (в основном животных, которых держат для доения или тягловой силы), общим для большинства этих организмов является то, что их убивают в довольно короткие сроки, обычно для того, чтобы люди могли их съесть, или для того, чтобы они не съели или не повредили производство других вещей, которые люди хотят съесть.

В этом смысле человек был и остается исключительно жестоким видом в более широком контексте биосферы. Справедливо ли критиковать книгу Пинкера за то, что он не признает огромных масштабов убийств животных, ежедневно совершаемых человеком? Эта тема, безусловно, лежит за пределами основной проблематики книги, которая остается решительно, хотя и вполне понятно, антропоцентричной. Единственным исключением является подглава, в которой Пинкер обсуждает рост прав животных и снижение уровня жестокости по отношению к ним. Эти изменения, по его мнению, стали частью более широкого комплекса "революций прав" ХХ века, поскольку сторонники прав человека и прав животных долгое время считали их тесно связанными между собой. Поскольку все мы являемся разумными существами, причинение страданий людям или животным является сильной аналогией. Пинкер даже считает, что появление прав животных было "уникальным примером упадка насилия", поскольку сторонники прав животных (люди) не были затронуты изменениями и действовали исключительно на основе этических принципов. Трансформация прав животных за последние десятилетия, несомненно, была глубокой. От контроля за использованием лабораторных животных до криминализации кровавых видов спорта и принятия более строгих стандартов содержания скота - многие общества действительно прошли долгий путь от представлений Декарта о животных как о часовых механизмах без души и чувств.

Таким образом, Пинкер, несомненно, прав, когда говорит о том, что растущая забота о благополучии животных является серьезным культурным сдвигом. В начале XXI века она даже нашла свое выражение в исторической дисциплине, послужив, по крайней мере, частью мотивации так называемого "животного поворота" в исследованиях последних 10-15 лет. К сожалению, однако, это долгожданное изменение восприятия не очень характерно для отношений человека и животных на общем уровне. Чем больше мы выходим за рамки излюбленных категорий животных-компаньонов и харизматических видов, чем дальше мы продвигаемся от западноцентричной к более широкой глобальной перспективе, тем более жестокими выглядят эти отношения. Одним словом, судьбу большинства животных нелегко примирить с тезисом Пинкера.

Подавляющее большинство животных в мире являются либо дикими, либо одомашненными и используются в пищевых целях, причем в последнее время уничтожение животных обеих категорий приобрело беспрецедентные масштабы. Несмотря на то что во многих странах к сельскохозяйственным животным относятся более гуманно, чем несколько десятилетий назад, мы, тем не менее, содержим и убиваем огромное их количество, и стандарты благополучия животных отнюдь не являются главным приоритетом для сельского населения во всем мире. Определить количество сельскохозяйственных животных в мире достаточно сложно. Статистические данные, представляемые в Продовольственную и сельскохозяйственную организацию ООН, как известно, ненадежны; некоторые страны не имеют средств, чтобы сделать что-то большее, чем предположения, другие могут завышать или занижать данные по разным политическим причинам. По оценкам организации "Всемирная защита животных", ежегодно на фермах выращивается и убивается более 70 млрд. животных. Это составляет почти десять животных на каждого человека на планете, и около двух третей из них живут в условиях, которые считаются причиняющими "страдания и мучения" (как правило, не позволяя им свободно передвигаться). Когда мы осознаем, что совокупная биомасса людей и одомашненных ими животных в настоящее время превышает биомассу всех диких наземных позвоночных и что основная масса этих домашних животных уничтожается, как только их соотношение корма и мяса достигает оптимального уровня, мы получаем совсем другое представление о взаимоотношениях человека и животных, чем это представляется в истории о правах животных.

Особенно жестокому обращению подвергаются куры, отчасти из-за того, как развивалась индустрия после Второй мировой войны, а отчасти потому, что они считаются менее умными и разумными, чем одомашненные млекопитающие. Большинство из них выращивается в тесных помещениях-батареях и умерщвляется в возрасте около сорока дней. Несмотря на нежный возраст, многие уже страдают от повреждений, переломов, "аммиачного ожога" (от выброса большого количества накопившихся фекалий) и затрудненного дыхания из-за феноменальной скорости роста, достигнутой в результате десятилетий тщательной генетической настройки и разработки супернасыщенных кормов. За последние шестьдесят-семьдесят лет постоянная инженерия современного цыпленка-бройлера привела к созданию животных, настолько наделенных определенными характеристиками (в данном случае огромной массой тела, в частности грудной клетки) и настолько неестественно быстро растущих (примерно в шестьдесят пять раз быстрее, чем обычно), что даже их короткая жизнь наполнена хроническими болями. Действительно, современная морфология, генетика и патология этих существ настолько отличаются от тех, что были у их предков, что теперь они совершенно не способны выжить без вмешательства человека. К сожалению для них, общественное беспокойство по поводу жестокости, присущей экстремальному разведению породистых собак, пока не распространяется на гораздо менее очаровательных цыплят-бройлеров, по большинству оценок являющихся самым генетически манипулируемым существом на планете.

Количество ежегодно выращиваемого и убиваемого скота сильно различается в зависимости от вида и региона. Статистические исследования, основанные на данных Организации Объединенных Наций, оценивают общее количество животных, убитых в 2016 году, следующим образом: 300 млн коров, 450 млн коз, 550 млн овец, 1,5 млрд свиней и 66 млрд кур. Как следовало ожидать, наибольшее количество животных, как правило, убивается в наиболее густонаселенных странах, таких как Китай и США (за исключением Индии). В расчете на душу населения можно выделить ряд малых и средних стран, которые превосходят даже исторически высокие показатели Северной Америки (Уругвай, Австралия и Ирландия - по коровам; Германия, Дания и Испания - по свиньям). В большинстве стран Африки к югу от Сахары и Южной Азии количество убитых сельскохозяйственных животных на душу населения остается относительно низким, и, конечно, региональные вкусы и обычаи сильно влияют на структуру потребления. Например, почти полное отсутствие свиней на большей части Ближнего Востока отражается в пристрастии к курице.

Несмотря на предпринимаемые в последнее время усилия по улучшению практики забоя скота, которые все больше распространяются на развивающиеся страны, где растет потребление мяса, большая часть убийств по-прежнему происходит в перерабатывающих центрах заводского типа, которые часто вызывают ненужный стресс до или во время самого акта отправки. В пределах этих промышленных скотобоен сегодня убивают больше животных для потребления человеком, чем когда-либо прежде, и мировые показатели продолжают расти. При этом мясоеды мало что видят (особенно в тех частях света, где современные права животных продвинулись дальше всего, а именно в Северной Америке и Европе), а те, кто видит, как правило, находят это зрелище неаппетитным. В каком-то смысле это можно рассматривать как свидетельство того, что в последнее время люди стали более чувствительны к насилию и убийству, как предполагает Пинкер. Но если говорить об обращении с животными в целом, то какая бы чувствительность ни развилась у людей, большинство из них не отказываются от употребления в пищу существ, убитых на их глазах.

Если перспективы одомашненных животных мрачны, то у диких животных дела обстоят не лучше. Сегодня общепризнано, что мы находимся в эпицентре шестого великого вымирания в истории Земли, первым из которых был конец ордовика около 444 млн. лет назад, а последним - конец мелового периода, когда погибли динозавры (а также около трех четвертей всех видов, существовавших в то время) и тем самым открылся мир новых возможностей для млекопитающих. Уникальность нынешнего шестого вымирания заключается в том, что его причиной стала деятельность одного конкретного вида - человека. Когда именно начался этот очередной виток вымирания - вопрос спорный, но очевидно, что темпы вымирания за последнее столетие значительно превысили те, которые ученые считают долгосрочным "фоновым" уровнем. Согласно недавнему исследованию 27 600 видов наземных позвоночных (почти половина всех известных видов позвоночных), за последнее столетие вымерло около 200 видов, что в среднем составляет около двух видов в год. С точки зрения человеческой жизни это не так уж и много, но если бы эти 200 видов исчезали с нормальной "фоновой" скоростью в течение последних 2 млн. лет, то этот процесс занял бы не 100, а 10 тыс. лет (т.е. в 100 раз больше, чем сейчас).

Разумеется, некоторые виды растений и животных пострадали гораздо больше, чем другие. Большинство случаев вымирания и исчезновения видов происходило в изолированных местах обитания, таких как острова (в Новой Зеландии зарегистрирован самый высокий в мире уровень исчезновения видов) или пресноводные озера (например, озеро Виктория в центральной Африке, где произошло огромное сокращение популяций эндемичных цихлид). Если млекопитающие в ХХ веке исчезали примерно в 40 раз быстрее фонового уровня, то птицы - в 1000 раз быстрее обычного. Основной ущерб был нанесен потерей среды обитания в результате расчистки земель, загрязнения, воздействия инвазивных видов и изменения климата, которые в конечном итоге были вызваны ростом численности и потребления человека. Особенно пагубным было "великое наступление" на тропические леса (особенно в Амазонии и Юго-Восточной Азии), в которых обитает около половины всех наземных видов, и которые за вторую половину ХХ века сократились на 5,5 млн. кв. км. Одна из главных причин беспокойства ученых и специалистов по охране природы заключается в том, что многие последствия для биоразнообразия, вызванные фрагментацией лесов в прошлом, еще впереди: популяции животных, которые больше не могут устанавливать контакты с другими в репродуктивных целях, рано или поздно вымрут. В этой связи одним из наиболее тревожных результатов последних исследований является то, что почти половина всех наземных млекопитающих потеряла более 80% своего ареала за период с 1900 по 2015 год.

На протяжении нескольких последних поколений люди невольно устанавливают переключатели для замедленного движения биологического поезда, которое может затянуться надолго. Хотя эти процессы могут показаться мало связанными с темой человеческого насилия как такового, стоит помнить, что они приводят к беспрецедентной гибели людей (причем в самых разных формах) и что темпы этого процесса, хотя и являются постепенными с точки зрения человека, в эволюционном масштабе оказываются просто травмирующими. Опять же, чтобы дать представление о темпах и масштабах изменений, можно привести расчеты "Индекса живой планеты" Всемирного фонда дикой природы, согласно которым с 1970 по 2014 год мировые популяции диких животных сократились более чем наполовину - поразительная гибель за то время, которое для историков природы является не более чем мгновением ока.

В недавнем прошлом наибольшую угрозу для жизни растений и животных представляли косвенные формы уничтожения - расчистка земель, загрязнение окружающей среды и потеря местообитаний. Однако охота также сыграла свою роль, а для некоторых видов и вовсе стала ключевым фактором. Несмотря на то, что во многих странах охота, возможно, переживает упадок (как отмечает Пинкер ), за последние два столетия охота - и особенно коммерческая охота - принесла гигантские потери. Вымирание или близкое к вымиранию видов, вызванное охотой, происходит тысячелетиями, но темпы его значительно ускорились. Легендарным примером является почти полное исчезновение американского бизона в конце XIX века. Если в середине века их численность составляла 30-50 млн. особей, то к 1902 г. коммерческая охота ради шкур привела к тому, что в дикой природе их осталось менее 100. Харизматичным трофейным видам, таким как африканские слоны, удалось избежать столь опасного исхода отчасти благодаря долгосрочным усилиям по сохранению популяции, хотя цифры, тем не менее, впечатляют: по оценкам, от популяции, насчитывавшей в 1930 г. около 10 млн. особей, осталось всего 350 000. Менее известными, но не менее разрушительными были кампании по истреблению хищников, в результате которых были уничтожены популяции тигров, волков, койотов и других "шалунов". Полные исчезновения встречаются реже, но отнюдь не редкость. Пассажирский голубь, самая массовая птица Северной Америки (а возможно, и всего мира) в середине XIX века, вымер в дикой природе к 1900 году; Марта, последняя из своего рода, умерла в зоопарке Цинциннати в 1914 году. Список недавних событий можно продолжить: южноафриканская квагга, тасманийский тигр, карибский тюлень-монах и каролинский попугайчик.

Однако вымирания и близкие к ним исчезновения - это лишь часть истории хищничества человека, поскольку большинство видов, на которые ведется охота, не подвергаются непосредственной опасности, несмотря на то, что убивается большое количество особей. Более того, охота на наземных позвоночных, как это было описано выше, также представляет собой лишь часть картины, поскольку основная часть охоты за последнее столетие происходила в море. Рыбная промышленность, несмотря на всю ее технологическую оснащенность, по-прежнему представляет собой охоту и отлов животных в дикой природе. Даже развивающаяся аквакультура в значительной степени опирается на добычу дикой рыбы, идущей на корм выращиваемым особям. С момента начала индустриализации рыболовства в конце XIX века последствия этой водной охоты были очень глубокими. Жизнь под водой, пожалуй, находится в еще большем затруднении, чем жизнь на суше, отчасти в результате загрязнения и закисления океана (вызванного выбросами парниковых газов), но в основном из-за агрессивного истощения популяций рыб и китов.

Лучшие оценки мирового улова рыбы показывают рост с 28 млн. т в 1950 г. до пика в 126 млн. т в 1996 г., после чего производство пошло на спад и вряд ли когда-либо восстановится. Глобальные исторические данные о популяциях рыб достаточно спекулятивны, однако общую тенденцию и огромное влияние промышленных методов лова можно проследить на основе исследований, проведенных на хорошо задокументированных водоемах, например в Великобритании, где в 1880-1890-х гг. был осуществлен переход на паровой двигатель и более тяжелые орудия лова. Результаты недавнего исторического исследования уловов траулеров в Англии и Уэльса свидетельствуют о поразительном историческом снижении популяций демерсальных (обитающих на дне) рыб. Несмотря на то, что в конце 1930-х гг. общий годовой объем добычи вырос до пикового значения чуть более 800 тыс. т, а с конца Второй мировой войны и до начала 1970-х гг. крупные уловы оставались обычным явлением, за этими цифрами скрывается колоссальный рост усилий (более крупные и быстроходные суда, более совершенные снасти), необходимых для их достижения. С 1889 по 2007 год улов на единицу рыболовной мощности (более точный показатель фактической производительности промыслового рыболовства, а не просто общего улова) упал на 94% (в 17 раз), причем первоначальное резкое падение было связано с появлением паровых траулеров в 1890-х годах, затем последовало постепенное восстановление с 1920-х по 1960-е годы по мере модернизации флота, а завершилось практически полным крахом в период с начала 1960-х по конец 1980-х годов. Более того, ошеломляющее сокращение популяций демерсальных рыб составляет лишь часть потерь морской фауны в результате промышленного рыболовства. Использование тяжелых тралов, которые иногда сравнивают с подводными бульдозерами, полностью изменило морское дно на огромных участках континентального шельфа, разрушив рифовые структуры и превратив некогда процветающие и разнообразные морские экосистемы в бескрайние илистые отмели. Это водный эквивалент вырубки лесов, и хотя он стал благом для нескольких видов, предпочитающих такие условия, он разрушил важнейшие места укрытия и нереста для бесчисленного множества других видов, в том числе и коммерчески ценных.

Популяции китов ощутили на себе смертельную руку человека еще острее, чем рыбы. Китобойный промысел практически сошел на нет в конце XIX века после того, как большинство легко добываемых видов (не слишком крупных, не слишком быстрых и достаточно плавучих, чтобы оставаться на плаву после убийства) были практически уничтожены. Возрождение китобойного промысла началось после рубежа веков благодаря ряду технологических новшеств (взрывная гарпунная пушка, затем заводское судно с кормовым слипом), которые в совокупности позволили китобоям добывать даже самые крупные виды китов и перерабатывать их в ценную нефть, даже не заходя в порт. В общей сложности, по оценкам, с 1904 по 1985 год в Южном океане было убито около 1,5 млн. китов, что привело к сокращению их общей биомассы с 43 млн. тонн до примерно 6 млн. тонн. Результат был бы еще хуже, если бы не вмешались защитники природы и не попытались замедлить процесс уничтожения. Уже в 1920-х годах в связи с резким сокращением популяции китов были предприняты скоординированные попытки вывести отрасль на более рациональный курс, хотя в целом они были малоэффективны. Квоты, введенные Международной китобойной комиссией (создана в 1946 г.), оказались малоэффективными, и даже после того, как в 1964 г. Комиссия сместила акцент на охрану природы, неспособность обеспечить соблюдение ограничений для непокорных стран в значительной степени подрывала защитные меры. Хотя к 1990 г. ситуация улучшилась, результат уже был трагическим провалом международной охраны природы. Можно, конечно, рассматривать постепенный переход от эксплуатации к охране природы, который стал частью более широкого движения по защите исчезающих видов как на суше, так и на море, как свидетельство растущего культурного неприятия убийства диких существ. Однако большинство животных не вызывают такого сочувствия, как крупные харизматичные млекопитающие. И даже усилия по защите таких любимых видов, как синие или горбатые киты, иллюстрируют удручающе знакомую картину, когда попытки сохранить популяции диких животных, как правило, предпринимаются уже после того, как нанесен серьезный ущерб.

Война, природа и насилие

В заключение рассмотрим экологические аспекты более традиционной темы в истории насилия. Часто говорят, что характерной чертой эпохи "тотальной войны" стало разрушение границ между военной и гражданской сферами, между фронтом и тылом. В отличие от предыдущих войн, мировые конфликты начала ХХ века выигрывались и проигрывались не только на поле боя, но и на заводах и в деревнях воюющих стран. Поскольку общество стремилось мобилизовать все свои ресурсы для производства насилия, преднамеренные нападения на города и гражданское население противника стали неотъемлемой частью современной войны. Реже встречается мнение о том, что границы между современной войной и попытками контролировать природу также становились все более размытыми. Как показывает ряд исследований, эти два направления развивались во взаимной связи: в то время как растущие возможности манипулирования биофизическим миром расширяли масштабы военных действий, давление "тотальной войны" также привело к более амбициозным попыткам контролировать окружающую среду.

В последние годы наблюдается всплеск исторических исследований, посвященных связям между современными войнами и изменениями в окружающей среде - от добычи стратегических ресурсов до проблем заболеваний и токсичного наследия индустриальных конфликтов. Некоторые из наиболее интригующих исследований посвящены связям между наукой и военной мощью. Войны двадцатого века охватили больше биофизического мира, чем все предыдущие конфликты в истории. Они поднимались на тысячи футов в небо, погружались в глубины океанов и простирались от льдов субарктики до тропических джунглей Азии. Более глубокое знание этих сред было необходимо для освоения многочисленных театров современной войны. Более глубокое понимание природы, конечно же, было необходимо и для создания более эффективных средств поражения. Мы знакомы с историей Манхэттенского проекта, гонкой за ядерным оружием и даже с многолетним радиоактивным отравлением ядерных полигонов в южной части Тихого океана (таких, как контролируемые американцами Маршалловы острова, французские полинезийские атоллы Моруроа и Фангатауфа). Но связи между наукой и военными могли выходить далеко за эти рамки. В более общем плане разработка оружия массового поражения была тесно связана, как практически, так и идеологически, с масштабными вмешательствами в биофизическую среду.

Так, например, существует тесная связь между развитием химического оружия и появлением современных средств борьбы с вредителями. Несмотря на то, что ядерное оружие является иконой оружия массового поражения, от химического оружия погибло гораздо больше людей: 90 тыс. в Первой мировой войне и 350 тыс. во Второй (в основном в результате применения зажигательных бомб и без учета тех, кто был убит в нацистских газовых камерах) по сравнению со 100 тыс. жертв двух ядерных бомб. Ни химическое оружие, ни химическая дезинсекция не были новинкой в ХХ веке. Новым был масштаб, в котором люди стремились уничтожать как человеческих, так и природных врагов. Как утверждал Эдмунд Рассел в своей новаторской книге "Война и природа", эти две технологии коэволюционировали на многих уровнях. В научном плане они создали пересекающиеся области знаний, которые двигали друг друга вперед и расширяли сферу применения. В институциональном плане они укоренились в узле переплетения гражданских и военных ведомств, в котором прорывы в одной области быстро передавались в другую. В идеологическом плане они формировали набор ценностей, которые могли быть использованы для обоснования широкомасштабного уничтожения как людей, так и естественных врагов.

Эти элементарные связи между пестицидами и химическим оружием охватывают значительную часть ХХ века. Гонка химических вооружений, вызванная первым применением Германией хлорного газа в 1915 г., стимулировала исследования по использованию смертоносных соединений не только в качестве оружия, но и в качестве инсектицидов для сельского хозяйства и здравоохранения. В межвоенный период на страшные немецкие нервно-паралитические газы впервые наткнулись ученые, искавшие более эффективный спрей от насекомых. Во время Второй мировой войны ДДТ был использован в качестве своеобразного химического оружия американскими войсками, отчаявшимися снизить количество смертей среди военнослужащих от болезней, переносимых насекомыми (в то время малярия уносила жизни в десять раз больше солдат, чем боевые действия на Тихоокеанском театре). После войны ДДТ использовался без разбора как своего рода чудо-оружие против "врагов человека - насекомых", по крайней мере, до того, как вмешательство Карсона выявило огромные проблемы, которые он вызывал. Во время холодной войны, когда две сверхдержавы разрабатывали более мощное химическое оружие для своих арсеналов, армия США возглавила усилия по борьбе с проблемой растущей устойчивости насекомых к пестицидам, которая серьезно затрудняла глобальную кампанию по борьбе с малярией и вызывала серьезные трудности на монокультурных фермах, где огромные поля, засеянные одной культурой, представляли собой настоящий пир для некоторых вредителей. По сути, армия США участвовала в эволюционной гонке вооружений между насекомыми и учеными. Необходимость ведения крупномасштабных технологических войн послужила мощным мотивом для более решительного вмешательства в природу, которая сама по себе давала новые мощные средства для ведения войны.

С годами этот альянс ученых-экологов и военных планировщиков разрабатывал все более амбициозные способы привлечения природы к ведению войны. По мере того как увеличивался разрушительный потенциал ядерного оружия и соответственно становилось немыслимым его реальное применение, военное руководство США и СССР искало другие способы ослабления и уничтожения своих противников. Джейкоб Дарвин Хамблин подробно показал, как американские военные ведомства пытались разработать совершенно новый класс оружия для ведения так называемой "экологической войны" НАТО: использование геотектонических, климатических и биологических процессов с целью вывести из строя силы противника и уничтожить как можно больше людей. Некоторые из этих идей представляли собой вариации на тему химического или ядерного оружия, например, зажигательные устройства для разжигания огромных лесных пожаров или загрязнение продовольственных культур и водоснабжения растущими запасами радиоактивных отходов. Другие больше подпадают под категорию биологического оружия: распространение болезней людей и животных или нацеливание на определенные звенья экосистем противника с целью нанесения максимального экономического или военного ущерба (например, путем внедрения на сайт вредителей и биоинвадеров, способных уничтожить урожай или стада скота противника). Другие инициативы были прямо из фильма "Доктор Стрейнджлав": изменение погодных условий для создания наводнений или засух, создание искусственных землетрясений и цунами с помощью ядерных взрывов и даже использование ядерного оружия для таяния полярных льдов и затопления низко расположенных городов. Все эти инициативы распространили логику "тотальной войны" на биофизический мир в целом.

К счастью, сверхдержавы так и не применили это кошмарное оружие друг против друга, но, тем не менее, эти проекты имели важные последствия, в большинстве своем непреднамеренные. Во-первых, они породили подозрения, что американские и советские ученые уже более чем способны осуществлять массированное вмешательство в окружающую среду, что способствовало появлению слухов и обвинений в том, что они это делают, даже когда это было не так. Не то чтобы они совсем воздерживались: во время войны во Вьетнаме США сознательно уничтожали леса и посевы противника с помощью химикатов, а также пытались влиять на погоду. Массированное и продолжительное распыление агента Оранж в качестве "стратегического дефолианта" имело разрушительные долгосрочные последствия для здоровья и окружающей среды во Вьетнаме. Однако секретность программ экологической войны породила и всевозможные слухи о том, что США распространяют вредителей сельскохозяйственных культур в странах Восточного блока, что Советский Союз непреднамеренно развязывает эпидемии на своей территории, или даже что эпидемия СПИДа 1980-х годов была результатом неудачного эксперимента США с биологическим оружием.

Вторым и, возможно, более важным следствием стало новое осознание возможности всемирной экологической катастрофы, вызванной деятельностью человека. Ирония судьбы заключается в том, что многие из тех ученых, которые стремились сделать вредителей и болезни оружием против вражеского сельскохозяйственного производства, были также одними из самых ярых сторонников биоразнообразия как средства распределения рисков и защиты от таких угроз. Не менее иронично и то, что глобальные системы данных и моделирования, которые лежали в основе программ по изменению погодных условий и океанических течений, также давали ученым более четкую картину глобальных изменений окружающей среды (включая выбросы парниковых газов), которые ускорялись в то время. Многолетние исследования взаимодействия окружающей среды и уязвимости человека в конечном итоге привели к тому, что Хэмблин назвал "катастрофическим экологизмом", т.е. к идее о том, что люди непреднамеренно торопят глобальную экологическую катастрофу. Этот способ мышления сегодня является отличительной чертой общественного дискурса, генеалогия которого обычно прослеживается до подъема экологического сознания в ответ на стремительное экономическое развитие и безудержный рост населения в послевоенное время, а история условно обозначается такими событиями, как публикация "Безмолвная весна", последствия бестселлера Пола Эрлиха "Бомба для населения" или доклад Римского клуба "Пределы роста" 1972 г. Гораздо менее широко признается то, насколько современное экологическое сознание было укоренено в попытках холодной войны оказать беспрецедентное насилие на вражеских людей и природу.

Заключение

Среди различных аспектов насилия, о которых умалчивает Пинкер, большое место занимает судьба всего биофизического мира, не ограничивающегося плотью и кровью человеческих тел. Если посмотреть на недавнее прошлое через призму экологической истории, то мысль о том, что насилие постоянно снижалось и что сейчас мы живем в самое мирное время в истории человечества, кажется в лучшем случае проявлением упорного оптимизма, а в худшем - преднамеренным пренебрежением. История последних двух столетий - и особенно десятилетий с середины ХХ века - характеризуется не столько усилением чувства заботы о других живых существах, сколько беспрецедентным наступлением на глобальную окружающую среду: леса, почвы, моря, животных и атмосферу. Несмотря на рост экологического сознания и правозащитной деятельности в отношении животных, последнее время характеризуется все более решительными действиями наиболее могущественных человеческих сообществ не просто изменить природу в соответствии со своими потребностями, но и полностью подчинить ее себе, отдать в свое распоряжение. В то же время стремление к господству над природой наделило людей необычайной способностью совершать насилие друг над другом, как "медленное", так и более быстрое. Хуже всего то, что наносимый ущерб имеет обратный эффект. Человеческие общества - это, в конце концов, неотъемлемая часть биофизической среды. Несмотря на наше технологическое превосходство, выживание зависит от сложной сети природных процессов. Когда мы вмешиваемся в эти процессы слишком настойчиво, когда мы эксплуатируем их слишком небрежно, мы неизбежно наносим им ущерб. Экологическое насилие - это, в конечном счете, насилие и по отношению к человеку.

Глава 17. О холодном рассудке и горячих порывах. Насилие и история эмоций

Сьюзен К. Моррисси

Эмоции не являются явной категорией анализа в книге Стивена Пинкера "Лучшие ангелы нашей природы: A History of Violence and Humanity", но она очень важна для его более широкой аргументации. Выдвигая способность к разуму в качестве важнейшей движущей силы предполагаемого снижения уровня насилия на Западе со времен Просвещения, он также приписывает значительную часть глубинного источника насилия необузданным эмоциям, которые он помещает в структуры, системы и схемы мозга и описывает в терминах инстинктов, драйвов, влечений и импульсов. Хотя он и признает потенциально положительную, хотя и ограниченную роль некоторых эмоций, таких как эмпатия, он постоянно подчеркивает значение "более жестких способностей" - разума, контроля, справедливости - над "мягкой" эмпатией в преодолении того, что он называет "внутренними демонами" нашей природы. Таким образом, бинарная оппозиция между разумом и эмоциями затеняет его историческое повествование, в котором разумный самоконтроль постепенно вытесняет эмоциональную анархию, сначала среди западной элиты, а затем "просачивается" неравномерно на плебеев и незападный мир. Пинкер черпает вдохновение в книге Норберта Элиаса "Процесс цивилизации", на которую оказал сильное влияние Фрейд, и этот интеллектуальный долг явно выражен в эпиграфе к главе 3: «Невозможно не заметить, до какой степени цивилизация построена на отказе от инстинкта». Опираясь на Элиаса, Пинкер также подчеркивает роль государства ("Левиафана") как неотъемлемой части того комплекса сил, которые, по его мнению, объединились, чтобы умиротворить наше эволюционное наследие: цивилизационный процесс, "мягкая коммерция" (капитализм) и либерально-демократические нормы, гуманитарная революция, грамотность и урбанизация, современная наука и рациональность.

Приводя исторический аргумент в пользу снижения уровня насилия, Пинкер опирается на аисторическую концепцию универсальной человеческой природы, включая человеческие эмоции, доступную через дисциплины эволюционной психологии, когнитивной науки и нейронауки. В книге обобщены результаты многочисленных психологических исследований и экспериментов, в некоторых из которых использовались лабораторные животные, а во многих других, как он вскользь отмечает, в качестве испытуемых использовались легкодоступные студенты колледжей. Для Пинкера универсализм не представляет собой противоречия: "Среди убеждений о мире, в которых мы можем быть очень уверены, - пишет он, - есть и такое: "Другие люди обладают сознанием так же, как и мы. Другие люди сделаны из того же материала, стремятся к тем же целям и реагируют внешними признаками удовольствия и боли на те события, которые вызывают боль и удовольствие у каждого из нас". Для большинства историков подобные убеждения кажутся откровенно наивными: наша дисциплина интересуется не только темпоральностью и изменениями, но и культурно-исторической изменчивостью. Один из первых уроков, который мы часто пытаемся преподать нашим студентам, - не считать, что исторические субъекты похожи на них: их мотивы и цели, их опыт боли и удовольствия, их самосознание на самом деле могут быть радикально иными.

В этом и других сборниках ученые предложили широкую критику тезисов Пинкера, представив исторические свидетельства для опровержения конкретных утверждений, оспорив его статистику, методы, определения и т.п. В этой главе мы опираемся на исследования в области истории эмоций, чтобы подвергнуть сомнению некоторые из его основополагающих категорий и предложить альтернативные точки зрения. Я начну с краткого обзора этой развивающейся области, покажу ее значимость для оценки утверждений Пинкера, а затем перейду к двум конкретным исследованиям. В первом случае рассматривается концептуализация Пинкером разума как критической силы, противостоящей "мускулам" человеческих эмоций, - бинарная оппозиция, которая не только лежит в основе его тезиса о снижении насилия, но и укрепляет его собственную авторскую позицию как выразителя научного разума. Вторая часть посвящена феномену мести - одному из пяти "внутренних демонов" Пинкера, которого он сравнивает с эволюционной "кнопкой". Его подход не только уплощает и деконтекстуализирует историю мести, но и вызывает исторические возражения и этические проблемы.

История эмоций

По мнению Пинкера, эмоции - это биологическая универсалия, возникшая в результате эволюционных процессов естественного отбора и призванная способствовать выживанию и распространению генома. Например, эмоция отвращения является не выученной, а врожденной, адаптацией, которая развилась как реакция избегания опасных продуктов животного происхождения. Аналогичным образом врожденными являются страх перед змеями (который, по его утверждению, не усваивается, а несовершенно не усваивается в детстве) и предпочтение ландшафта саванны - исконной среды обитания человека. Таким образом, эмоции - это "адаптивные, хорошо сконструированные программные модули, которые работают в гармонии с интеллектом и необходимы для функционирования всего разума". Хотя Пинкер утверждает, что отвергает "романтическое" противопоставление интеллекта и эмоций, указывая на отсутствие четких границ, разделяющих мышление и чувства, и на то, что эмоции обладают собственной "холодной логикой", он тем не менее закрепляет иерархию, в которой эмоции, по его словам, являются "квинтэссенцией иррационального". Агентство фактически лежит в биологии, а эмоции "запускаются" "благоприятным моментом" и, в свою очередь, приводят в действие "каскад" подцелей (т.е. мышление и действие). Как он резюмирует: «каждая человеческая эмоция мобилизует разум и тело для решения одной из задач жизни и воспроизводства в когнитивной нише». Для наших целей важны два взаимосвязанных момента. Во-первых, ссылаясь на влиятельные, но оспариваемые выводы психолога Пола Экмана, Пинкер утверждает, что "эмоции всех нормальных представителей нашего вида воспроизводятся на одной и той же клавиатуре"; так называемые "базовые" эмоции - их количество оспаривается теми, кто принимает эту предпосылку, но первоначально их было шесть: страх, гнев, отвращение, удивление, счастье и грусть - доступны через универсальные паттерны выражения лица. Во-вторых, культурные различия в эмоциональном выражении или поведении являются поверхностными, не имеющими существенного отношения к тому, что люди чувствуют на самом деле. Просто не имеет значения, есть или нет в том или ином языке слово для обозначения конкретной эмоции, поскольку сами эмоции являются биологическим субстратом. Эта структура обеспечивает подмостки аргументации Пинкера, позволяя ему накладывать категории современной психологии на исторические предметы, общества и процессы.

История эмоций - отдельное направление, возникшее в 1980-х гг. и быстро развивавшееся в последующие десятилетия, - имеет мало общего с универсалистским подходом Пинкера. Так было не всегда. Историки долгое время вскользь упоминали эмоции в своих работах, будь то как фактор, способствующий мотивации исторического субъекта, или даже как приписываемое качество группы или общества, но попыток прямого рассмотрения эмоций как концептуальной категории или исторической силы было мало - за редким исключением. 9 В некоторых отношениях это неудивительно: до 1960-х гг. профессиональные историки отдавали предпочтение действиям разума, уделяя внимание высокой политике, войне и дипломатии, а также великим людям. Переход к социальной, а затем культурной истории, появление женской и гендерной истории, общение историков с антропологами способствовали росту интереса к эмоциям как таковым, которые стали восприниматься не как вневременные, врожденные или иррациональные, а как культурно и исторически обусловленные.

Центральное место в зарождающейся области занимала сфера языка, именно то, что Пинкер признавал неактуальным, а ученые теоретизировали эмоцию как сложный, многогранный процесс, включающий такие факторы, как познание и понимание, коммуникация, социальный статус и отношения, власть и (социальное) действие в мире. Растущий объем антропологических, исторических и других гуманитарных исследований вскоре выявил значительные различия в эмоциональной жизни и выражении эмоций во времени и пространстве, причем многие языки обладают характерными понятиями эмоций, которые нелегко переводятся и меняются с течением времени. Даже английское слово "эмоция" появилось только в XVII веке, когда оно было заимствовано из французского языка и стало вытеснять более ранний язык страстей и привязанностей, а затем было присвоено в качестве всеобъемлющей категории новой наукой психологией в XIX веке. В данном исследовании показано, как эмоции функционируют в качестве дискурсивной категории, которую современная западная культура упорно низводит до низшего элемента в ряду взаимосвязанных бинарных оппозиций: разум/эмоции, рациональное/иррациональное, разум/тело, мужское/женское, культура/природа, цивилизованный/дикий. Стоит подчеркнуть, что эти бинарные оппозиции не являются ни врожденными, ни неизменными, но они важны именно потому, что занимают центральное место в тезисе Пинкера.

Историки эмоций очень серьезно относятся к взаимоотношениям между науками о жизни и гуманитарными науками. В своем новаторском введении в эту область Ян Плампер рассматривает полярность между универсализмом и социальным конструктивизмом в двух больших главах, посвященных наукам о жизни и антропологии соответственно. Апогей социального конструктивизма пришелся на культурный поворот 1990-х годов, и Плампер изображает эту диаду скорее как спектр, метафору, открывающую возможность продуктивного компромисса. Однако после нескольких лет погружения в науку он пессимистично оценивает потенциал содержательной междисциплинарности между историками и учеными-биологами, ссылаясь не столько на расхождения между универсализмом и конструктивизмом, сколько на более фундаментальные различия в методах и исследовательских вопросах. Другие историки эмоций, например Роб Боддайс, с большим оптимизмом отмечают последние тенденции в нейронауке, подчеркивающие пластичность мозга, что имеет параллели в области эпигенетики и микроэволюции: внимание ученых все больше сосредотачивается на сложном переплетении биологии человека с окружающей средой и опытом, что открывает возможности для "биокультурного" взгляда на человека, в котором само тело не является биологической константой, но "мировым" и историческим. Как подчеркивает Боддис, эти подходы в целом совпадают с интересом историков к связи опыта с историческими изменениями. В настоящее время новый диалог между нейронаукой и историей может развернуться на фоне более широкого ниспровержения полярности между природой и культурой. Эмоции находятся в центре внимания именно потому, что они пересекают материально-неврологическое-телесное и культурно-историческое-экспериментальное измерения и, таким образом, обладают потенциалом для преодоления бинарной оппозиции. Пинкер - универсалист - не участвует в этом проекте.

История эмоций - слишком обширная область, чтобы кратко изложить ее суть, поэтому я вкратце обрисую некоторые ее основные контуры и ведущих фигур, чтобы установить рамки, через которые мы сможем критически оценить тезис Пинкера. Первыми современными учеными, которые обратились к истории эмоций как к самостоятельной области, были Питер Стернс и Кэрол Стернс в 1980-х годах. Их главным нововведением стало разграничение эмоций, которые они определили как "сложный набор взаимодействий", включающих как физиологические, так и когнитивные процессы, порождающие чувства, и "эмоционологии" - нового термина, который охватывал "отношение или стандарты, которые общество или определенная группа внутри общества поддерживает в отношении основных эмоций и их соответствующего выражения". По их мнению, если "эмоции" недоступны для исторического исследования, то "эмоциология" - вполне. И хотя этот подход иногда отклонялся в сторону представления об эмоциях (и даже "базовых эмоциях") как о неявно врожденной и универсальной сфере, своего рода материальной подструктуре эмоциональных норм (эмоционологии) как культурной надстройки, тем не менее он открывал путь для исторического изучения эмоционального выражения, установок и стандартов в данном обществе, настаивая как на историчности этих стилей, так и на их активном значении для всех сторон опыта, социальной жизни и исторических изменений. Термин "эмоционология" так и не прижился, но программный призыв стимулировал новые подходы к социальной истории отдельных эмоций, таких как гнев, страх или любовь, и открыл более широкие вопросы, касающиеся эмоциональных норм, включая модели эмоционального сдерживания (контроля) или выплеска, а также динамики изменений во времени.

Десятилетие спустя историк и антрополог Уильям Редди сделал ряд наиболее важных и долговременных открытий в этой области, теоретизируя характер эмоций как одновременно индивидуальных и социальных и фактически разрушая диаду "природа/культура". Отвергая крайности культурного релятивизма и стремясь разработать теорию эмоциональных изменений, он выступал против эффективного разделения эмоций как телесных аффектов и эмоционального выражения как дискурсивного конструкта. Вместо этого он выдвинул концепцию "эмотивов", утверждая, что эмоциональные высказывания (например, "я сержусь") не просто описательны или констативны, но "делают вещи с миром". Эмотивы сами по себе являются инструментами для непосредственного изменения, создания, скрытия, усиления эмоций". Как лаконично резюмирует Боддис, эмотив "представляет собой попытку индивида перевести внутренние чувства через культурные конвенции, чтобы попытаться соотнести их друг с другом. Это процесс навигации, поиск способа привести то, что человек чувствует, в соответствие с ожиданиями, которым он обязан соответствовать". Редди подчеркивает, что эмотивы являются генеративными, способом "эмоционального самоформирования" и "самоисследования", но также и источником страданий, поскольку они неизбежно не могут, в большей или меньшей степени, полностью охватить чувства. Аналогичное значение имеет его концепция "эмоционального режима", определяемая как "набор нормативных эмоций и официальных ритуалов, практик и эмоций, которые их выражают и прививают; необходимая основа любого стабильного политического режима". Хотя некоторые ученые критикуют то, как Редди увязывает эмоциональное с политическими режимами, особенно с современным национальным государством, его концептуальный аппарат остается основополагающим для данной области.

Наконец, историк Барбара Розенвейн разработала еще одну влиятельную концепцию - "эмоциональные сообщества", которые она определяет как "группы - обычно, но не всегда, социальные группы - которые имеют свои собственные ценности, способы выражения чувств и способы их выражения". Эти группы исторически конкретны и весьма изменчивы по форме и размеру; некоторые из них могут пересекаться, а индивиды, как правило, могут перемещаться между различными группами. Важным моментом, подчеркивает она, является то, что "эмоциональные сообщества не обязательно должны быть "эмоциональными". Они просто разделяют важные нормы, касающиеся эмоций, которые они ценят и осуждают, и способов их выражения". В отличие от неявных коннотаций "режимов", связанных с "верхушкой", понятие "сообщество" отдает предпочтение модели "снизу вверх", в которой власть по-прежнему находится под контролем, но при этом более рассредоточена внутри данного общества. Хотя Розенвейн признает различные способы выражения эмоций - не только через язык, но и через голос, жесты и телесные знаки, - она разработала методологию выявления и анализа эмоциональных словарей, включая сложные способы взаимодействия нескольких эмоциональных слов (в широком смысле - эмотивов) в рамках нарративов. В своей недавней монографии она проанализировала различные эмоциональные сообщества от постклассической эпохи до раннего модерна в Европе, исследуя меняющиеся представления о конкретных эмоциях, а также различные оценки экспрессивности и сдержанности. Одна из ее целей - опровергнуть представление о линейной исторической прогрессии в сторону усиления эмоционального контроля.

Последнее замечание имеет особое значение для рассмотрения тезиса Пинкера, особенно его некритического присвоения "цивилизационного процесса" Элиаса, который представляет собой телеологический рассказ о сдвиге в эмоциональных нормах, основанный на карикатурном представлении средневекового мира как эмоционально неконтролируемого и детского, а потому жестокого. В знаковой статье 2002 года "Беспокойство об эмоциях в истории" Розенвейн, являющаяся медиевистом, подвергла этот рассказ нападкам, призвав модернистов пересмотреть свои взгляды на современность и эмоции. Хотя ее критика была направлена против Элиаса, она может быть почти буквально применена к тезисам Пинкера:

Вкратце суть повествования такова: история Запада - это история возрастающей эмоциональной сдержанности. Грецию и Рим можно быстро отбросить: разве Гомер не пел о сладостном наслаждении гневом? Средневековье имело эмоциональную жизнь ребенка: нескромную, бурную, публичную, бессовестную. Современный период (по разным определениям) принес с собой самодисциплину, контроль и подавление.

По иронии судьбы, Пинкер даже цитирует именно этот отрывок из Гомера, допуская здесь и в других местах именно ту базовую ошибку, которую Розенвейн выявил в работе Элиаса: «Я пришел к теме истории эмоций, потому что, когда я прочитал Норберта Элиаса, довольно поздно, я понял, что он был неправ. Он ошибался по самой элементарной причине: он не умел читать свои источники. Вместо того, чтобы проанализировать контекст своих текстов, он отбирал фразы, которые соответствовали его теории».

Проницательность Розенвейна помогает осветить фундаментальную проблему исторического проекта Пинкера, которая имеет последствия для научных исследований. Даже отрицая значительную роль языка в формировании человеческих эмоций, читая свои источники, не заботясь об элементарной исторической методологии источниковедения, он полностью исходит из прозрачности и универсальности слов - отбирая отрывки о насилии, часто зависящие от английских переводов, чтобы соответствовать желаемому историческому повествованию. Историк ранней Америки Николь Юстас утверждает, что выводы, сделанные на основе исторического изучения эмоций, имеют реальное значение для практики экспериментальной психологии, которая ошибочно полагает универсальные и прозрачные значения современных слов-эмоций, используемых в своих исследованиях. "Ученые должны понять, - пишет она, - что причина, по которой они не могут локализовать "гнев" в каком-либо одном нейронном месте, заключается в том, что это слово (и понятие, которое оно кодирует) бесконечно культурно податливо". Отнюдь не будучи радикальным социальным конструктивистом, Юстас признает существование "локусов для обработки стимулов и биологических общих черт, лежащих в основе аффекта". Без этого важнейшего условия историческая изменчивость эмоций становится бессмысленной, простым результатом случайной электрической активности мозга".

Хотя основной целью Розенвейна было возвращение средневекового мира от его неточного представления как детского, жестокого и неконтролируемого, критикуемый ею (эмоциональный) "большой нарратив" не ограничивается историей Европы, а имеет множество воплощений, наиболее пагубных в истории колониализма. Например, в своей работе, посвященной революционной Америке, Юстас точно так же

поразило традиционное противопоставление эмоций и разума, а также часто выдвигаемое утверждение, что цивилизованные люди лучше контролируют свои эмоции, чем дикие. Для британских империалистов XVIII века это означало, что европейцы превосходят африканцев и коренных американцев. . . . С XVIII века по XX век быть цивилизованным и современным означало быть более далеким от необузданных эмоций и необузданной природы.

Внимательный к этой бинарности, Юстас не просто раскрывает дискурсивную связь эмоциональной сдержанности с нарративами прогресса и цивилизации, но и демонстрирует их активную роль в осуществлении социальной и политической власти, включая легитимацию массового насилия над ("дикими") коренными американцами в колониальной и революционной Америке. Как историку России, мне эти категории тоже глубоко знакомы: Россия часто воспринималась - и воспринимает себя - как "отсталая" по отношению к проецируемой (мифической) "Европе", что сформировало стереотипы чрезмерного насилия, дикости и жестокости (и помогло скрыть собственное насилие Западной Европы, особенно в колониях ). В то же время Россия была колониальной державой, претендовавшей на мантию цивилизации для оправдания своего господства над Средней Азией и Кавказом. Картирование цивилизации с ее нормативными коннотациями, связанными с эмоциональным контролем, оказало огромное влияние в современную эпоху. Действуя через гендерные, расовые, социальные, этнические, национальные и другие механизмы, оно артикулирует отношения власти и регулярно служит для легитимации - и маскировки - насилия "цивилизованных" над "дикарями", "примитивными" и/или "незрелыми".

В своем описании становления современности Пинкер некритически опирается на эти же бинарные понятия, применяет их в разных временных, социальных и географических контекстах и делает на их основе "научные" выводы. Описывая людей средневековой Европы как "грубых", с повадками трехлетнего ребенка, он утверждает, что западноевропейская элита постепенно училась привычкам самоконтроля и внимания, повышая тонус этой малоиспользуемой, но врожденной человеческой способности. Однако этот цивилизационный процесс не происходил в "низших слоях социально-экономической шкалы и на недоступных или негостеприимных территориях земного шара". Его карта мировой цивилизации начинается в Европе, где наряду с неуправляемыми низшими классами отдельные регионы - Ирландия и Финляндия, а затем юг и восток - становятся все более "строптивыми" и жестокими, с "суровыми холмами и долинами", порождающими "пропитанные кровью" истории. Утверждая, что мирная сдержанность якобы распространилась за пределы северных индустриальных стран Европы, Пинкер отмечает, что "градиент беззакония, простирающийся до восточной Европы и горных Балкан, все еще виден". Это отображение, имеющее свою историю, не является ни объективным, ни ценностно нейтральным. Последняя ссылка, например, играет на пагубном стереотипе о Балканах как о родине якобы примитивных народов, склонных к насилию, стереотипе, который активно препятствует историческому пониманию войн 1990-х годов и боснийского геноцида.

Затем Пинкер проецирует аналогичное отсутствие цивилизованного самоконтроля на другие регионы мира, включая Африку и Азию, демонстрируя при этом абсолютное невежество в отношении истории и культуры незападных стран. В повествовании Пинкера колониализм становится в основном позитивной, цивилизующей силой - приносящей правительство и законность, пусть и несовершенную, - а деколонизация порождает "децивилизационную анархию". Проще говоря, его рассказ воспроизводит самооправдательную риторику колониализма как "цивилизующего проекта" и замалчивает бесчисленные насилия колониальных режимов и их долгосрочное влияние на постколониальные общества - темы, которые были подробно описаны такими историками, как Кэролайн Элкинс. Его патерналистский голос особенно ярко проявляется в одном мимолетном комментарии, в котором он обвиняет насилие и неудачи политических реформ в отсутствии необходимых (взрослых) норм самоконтроля. Его выбор слов (здесь он выделен курсивом) показателен: "Они [негласные нормы цивилизованного поведения] могут объяснить, почему сегодня так трудно навязать либеральную демократию странам развивающегося мира, которые еще не переросли свои суеверия, военачальников и феодальные племена. В условиях, когда насилию придаются вековые, местные, натурализованные и биологические корни в определенных группах населения (таким образом, оно проецируется на "них" и отстраняется от "нас"), мало кто признает другие причинно-следственные связи, которые могли бы бросить вызов этому благодушному представлению о мирном, миролюбивом и рациональном Западе: расизм, системная экономическая эксплуатация, добыча ресурсов, международный военно-промышленный комплекс, активная поддержка репрессивных правительств, широкое военное вмешательство и ведение войн. История эмоций может помочь раскрыть внутреннее устройство текста Пинкера, особенно его итерацию давно устоявшейся и крайне идеологизированной концептуальной схемы, построенной на бинарности разум/эмоции, а также ее многочисленных вариаций - самоконтроль/инстинктивный выброс, цивилизация/дикость, прогресс/отсталость.

Крутая причина

В основе анализа насилия Пинкером лежит представление о врожденной природе человека, которая не является ни злом, ни добром по своей сути, обладая как "внутренними демонами" - хищничеством, доминированием, местью, садизмом и идеологией - так и "лучшими ангелами" - эмпатией, самоконтролем, нравственным чувством и разумом. Именно последний фактор он считает главной движущей силой предполагаемого снижения уровня насилия. Поскольку "другие ангелы были с нами столько же, сколько мы были людьми", полагает он, их роль в противостоянии нашим "демонам" неизбежно вторична. Хотя эмпатия - это "круг, который можно растянуть", а самоконтроль - "мышца, которую можно тренировать", и то и другое в конечном счете конечны, ограничены (эволюционными) пределами и нейрофизиологией. Разум, напротив, - это "открытая комбинаторная система, двигатель для генерирования неограниченного числа новых идей". Как только он будет запрограммирован на базовый собственный интерес и способность общаться с другими людьми, его собственная логика побудит его, в полноте времени, уважать интересы все большего числа других людей. Кроме того, именно разум всегда может обратить внимание на недостатки предыдущих рассуждений, обновить и улучшить себя в ответ на них". Таким образом, в изложении Пинкера процесс цивилизации "повысил тонус" способности к самоконтролю, которой, по его мнению, так не хватало в жестоком средневековом мире; научная революция и Просвещение позволили произвести своего рода перепрограммирование, созданное разумом, которое - ускоренное такими факторами, как грамотность, урбанизация и развитие интеллекта (он подчеркивает IQ) - способствовало движению вперед, включая снижение уровня насилия. Обратите внимание на выбранную им управляющую метафору - разум как (безэмоциональный) компьютер.

Эта концепция разума лежит в основе его линейного, часто триумфального изложения исторического прогресса. Цитируя в качестве эпиграфа одноименную фразу из часто цитируемой речи Мартина Лютера Кинга "У меня есть мечта", Пинкер прославляет великую "логику" разума, разворачивающуюся во "всей полноте времени" и достигающую все более широкого круга инклюзии. Однако он игнорирует акцент самого Кинга на "яростной неотложности настоящего момента", который был сформулирован в той же речи на Марше на Вашингтон в августе 1963 года и еще раз четыре года спустя в его "Проповеди о Вьетнаме". Отвергая постепенность, Кинг отказывался терпеливо ждать, настаивал на необходимости действовать и бросал вызов системным формам угнетения.Вырывая цитату Кинга из контекста, Пинкер искажает ее видение исторических перемен, достигаемых через требования подчиненных, видение, имеющее свою историю и историографию, и вместо этого описывает 1960-е годы как время "децивилизации". Это видение, пожалуй, наиболее ярко сформулировал Фредерик Дуглас в своей речи 1857 года:

Вся история развития человеческой свободы показывает, что все уступки, сделанные до сих пор ее величественным требованиям, были порождены искренней борьбой. . . . Те, кто выступает за свободу и при этом не любит агитации, - это люди, которые хотят получить урожай, не вспахав землю; они хотят дождя без грома и молнии. . . . Власть ничего не уступает без спроса. Она никогда не уступала и никогда не уступит.

Для Пинкера, напротив, не существует ни срочности, ни потребности, а скорее благожелательность дара: "Век Разума и Просвещения положил внезапный конец многим жестоким институтам", - пишет он, ссылаясь на рабство, пытки и смертную казнь. Ссылаясь на моральные воззрения Томаса Джефферсона (без ссылки на его хорошо задокументированную практику рабовладельца), он отдает предпочтение разумным, гуманитарным соображениям элиты как главной движущей силе прогресса. Независимо от точности таких утверждений, которые оспариваются многочисленными историками, его описание временного периода как "внезапного" заслуживает особого внимания, поскольку оно раскрывает его авторскую позицию. Приведем лишь один очевидный пример: "внезапная" отмена рабства в Америке заняла многие десятилетия после эпохи Просвещения (и разрушительной гражданской войны в США); то есть на это ушло все время жизни бесчисленных порабощенных людей. Конечно, это возражение может быть отвергнуто как ненаучное (и эмоциональное): Что такое несколько десятилетий для ученого, изучающего историю человечества на протяжении тысячелетий? Однако взгляд Пинкера с высоты птичьего полета выявляет существенный квиетизм, лежащий в основе его повествования, квиетизм, являющийся частью эмоциональной экономики: доверие к самокорректирующейся "логике" разума, уверенность в благотворном влиянии государства ("Левиафана") и глубокое удовлетворение от того, чего "мы" достигли. Пинкер часто использует местоимение первого лица множественного числа, иногда обращаясь ко всему человечеству, но чаще к определенному подмножеству, к которому он причисляет и себя, явного потомка других великих людей, которых он прославляет:

Когда достаточно большое сообщество свободных, рациональных агентов обсуждает, как общество должно вести свои дела, руководствуясь логической последовательностью и обратной связью с миром, их консенсус будет отклоняться в определенную сторону. Точно так же, как нам не нужно объяснять, почему молекулярные биологи открыли, что ДНК имеет четыре основания - учитывая, что они занимались биологией правильно и что ДНК действительно имеет четыре основания, в долгосрочной перспективе они вряд ли смогли бы открыть что-то еще, - нам, возможно, не нужно объяснять, почему просвещенные мыслители в конечном итоге выступили против африканского рабства, жестоких наказаний, деспотичных монархов, казней ведьм и еретиков. При достаточном внимании со стороны незаинтересованных, рациональных и информированных мыслителей эти практики не могут быть оправданы до бесконечности.

Такая точка зрения способствовала тому, что его книги вызывали у одних читателей (в том числе и у историков) чувство тревоги и откровенного негодования, а у других - чувство восхищения. Я намеренно выбрал этот язык: чувства занимают центральное место в книге - ее аргументы, ее авторский тон, ее претензии на авторитетный (научный) статус и ее прием. Один из критиков даже отнес Пинкера к широкому жанру, который он назвал "утешительной историей", призванной поднять настроение читателя. Вряд ли случайно, что в заключительном выводе Пинкер одобряет нашу современную политическую и экономическую систему, изображая капитализм ("нежную коммерцию") и либеральную демократию как противоядие от насилия (в противовес "децивилизующим" протестным движениям 1960-х годов и деколонизации): «снижение уровня насилия - это достижение, которым мы можем наслаждаться, и стимул для того, чтобы беречь силы цивилизации и просвещения, которые сделали это возможным». Ключевой механизм, работающий здесь, - это приглашение читателя идентифицировать себя с "мы" Пинкера - свободными, рациональными, просвещенными и информированными мыслителями, которые, согласно его схеме, являются движущей силой прогресса.

Пинкер позиционирует себя как холодный и беспристрастный голос научного разума, героически борющегося с силами неразумия, особенно со стороны гуманистов. Это еще более отчетливо проявляется в его последнем томе "Просвещение сейчас", в котором он расширяет свои аргументы об огромных достижениях разума и угрозах "контрпросвещения", воплощенных в иррациональных идеологиях ("светских религиях") ультраправых и, прежде всего, левых, приводя в пример "романтическое движение зеленых", которое "подчиняет интересы человека трансцендентной сущности - экосистеме". В главе, озаглавленной "Прогрессофобия", он с ожесточением обрушивается на своих критиков, не только отвергая их как мотивированных иррациональностью и эмоциями ("фобия"), но и карикатурно изображая, а не рассматривая их проблемы. Существует долгая история претензий ученых на беспристрастную объективность, в том числе и в современной исторической дисциплине, которая сформировалась в XIX веке с развитием новых "научных" методов и идеала профессионального историка как беспристрастного арбитра, стоящего над , даже если он - а это был определенно белый человек - движим страстями.

Как недавно подчеркнула Джоанна Бурке, соавтор данного сборника, "научное "я" - это еще и "я" чувствующее. Наиболее известная черта ученых - "объективность" - сама по себе является эмоцией, включающей чувство сдержанности и стремление к повторению". Далее она описывает "эмоциональную экономию науки", включающую "пренебрежение к "горячим" выражениям и культивирование самообладания". В статье о баллистических исследованиях во время и после Второй мировой войны Бурке показывает, как ученые дистанцировались от реального предмета своей работы - точного и разрушительного воздействия на человеческое тело таких видов оружия, как пули "думдум" и напалм. При этом "насильственные действия" приписывались технологиям или военным, но не людям, которые на самом деле разрабатывали, совершенствовали и "улучшали" это оружие.

Хотя основной задачей баллистиков является "эффективное нанесение ран", это не рассматривается как насилие, за исключением, конечно, их жертв. Отчасти этот пробел объясняется идеологической связью между "насилием" и определенными эмоциональными состояниями: например, гневом. Действительно, одно из основных критических замечаний ученых-баллистиков в адрес своих наставников (то есть вооруженных сил) заключается в том, что последние руководствуются эмоциями. В отличие от них, эти ученые организовывали холодное, инструментальное насилие. Образование, пол, класс, статус и белизна сыграли решающую роль в освобождении их от любых обвинений в жестокости.

Статья Бурке - прекрасный пример того, как история эмоций способствовала нашему пониманию как науки, так и насилия, и эти ученые, возможно, могут быть поняты как формирующие эмоциональное сообщество. В заключение она призывает расширить наши определения насилия, обращая внимание на то, как некоторые практики и люди - в данном случае ученые-баллистики - фактически исключаются из всей категории.

Ее выводы позволяют нам задуматься над тем, как Пинкер превозносит холодный разум - "мы" рациональных, незаинтересованных мыслителей - и как он часто относит насилие к эмоциональному накалу, что позволяет ему отделить действия разума от производства насилия. "Можно ожидать, - пишет он, - что по мере того, как коллективная рациональность оттачивается веками, она будет постепенно подавлять недальновидные и горячечные импульсы к насилию и заставлять нас относиться к большему числу рациональных агентов так, как мы хотели бы, чтобы они относились к нам", и этот умиротворяющий эффект, по его мнению, ускорился после 1945 года. Как ни странно, он приписывает технологии смерти, о которой идет речь в статье Бурке, скорее горячим эмоциям, чем холодным удовольствиям от научных исследований (или политэкономии военно-промышленного комплекса): "Когда люди алчны или напуганы, - замечает он вскользь, - они разрабатывают необходимое им оружие; когда же преобладают более холодные головы, оружие спокойно ржавеет". Действительно, по его мнению, именно "способность отбросить непосредственный опыт, отстраниться от парадоксальной точки зрения и сформулировать свои идеи в абстрактных, универсальных терминах" привела к "более высоким моральным обязательствам, включая отказ от насилия". Однако, как показывает Бурке, подобная способность отстраняться не обязательно приводит к столь похвальным целям, а наоборот, может способствовать насилию и делать незаметными даже его крайние формы - роль ученых в содействии массовому применению напалма во Вьетнаме (США) и Алжире (Франция), якобы "хирургические удары" в ходе войны в Ираке и современные беспилотники, американская программа пыток, вежливо названная "расширенными методами допроса". Действительно, само это насилие было заложено в ту же риторику цивилизации (и дикости), которую Пинкер воспроизводит на протяжении всей своей книги, и явно оправдывает ее.

Подобные аргументы не устраивают Пинкера, для которого разум и наука (которые он определяет как «совершенствование разума для понимания мира») неразрывно связаны с прогрессом и добром. Отвечая своим критикам, Пинкер сетует на "кампанию демонизации", проводимую учеными-гуманитариями, которые "вменяют в вину" науку, разум и ценности Просвещения. Отвергая саму идею о какой-либо существенной связи между этими областями и насилием, он ссылается на "извращенный нарратив" (в отношении исследований Холокоста, в которых прослеживается связь с рациональностью Просвещения), "лженауку" (в отношении научного расизма и евгеники), "вызывающее всеобщее осуждение нарушение" в научной практике и "однократная неспособность предотвратить вред", которая, тем не менее, "могла быть даже оправдана по стандартам того времени" и "часто искажается, чтобы нагромоздить обвинение" (исследование сифилиса в Таскиги), и разбросанные плохие яблоки в целом. Я не хочу демонизировать рациональность, науку или современность, обвиняя их во всех социальных бедах. Напротив, я хочу подчеркнуть историческую важность идентификации насилия и предложить более тонкое понимание его динамики как сегодня, так и в прошлом: то, что эта динамика включает в себя его сращение с "холодным" разумом, не делает недействительным весь факультет разума как таковой.

Таким образом, прочтение Пинкера через Бурке позволяет сделать несколько наблюдений. Исключая из категории насилия то, что он не хочет видеть и что подрывает его тезис, Пинкер особенно минимизирует современные структурные формы, связанные с капитализмом, расизмом, государством и наукой, будь то расширяющийся круг экологического опустошения или система массового лишения свободы, включая массовые пытки одиночного заключения. Его претензия на холодную научную объективность, которая сама по себе основана на определенных эмоциональных нормах, способствует как стиранию идеологии из его собственной крайне идеологизированной позиции, так и ее проецированию на других. Безусловно, его страстные нападки на предполагаемых противников - во главе с теми, кого он отвергает как борцов за экологию и социальную справедливость, а также академических левых - свидетельствуют о наличии довольно сильной эмоциональной подпитки.

Сценарная месть

Пинкер начинает обсуждение проблемы мести, которая является одним из пяти "внутренних демонов", с нескольких абзацев, призванных показать ее универсальность: он цитирует еврейскую Библию, Гомера (та самая знаменитая строчка о сладострастии), шекспировского Шейлока, югославского революционера Милована Джиласа, безымянного человека из Новой Гвинеи и вождя апачей Джеронимо. По его мнению, "жажда мести" является основной причиной насилия во всех сферах - от межплеменных войн, убийств и расстрелов в школах до городских беспорядков, терроризма и современной войны, приводя в пример Перл-Харбор и 11 сентября. Месть не ограничивается политическими и племенными "горячими головами", - объясняет он, - это легко нажимаемая кнопка в мозгу каждого человека". Таким образом, побуждение к мести "начинается с цепи ярости в среднем мозге - гипоталамусе - миндалине", а затем, у человека, "активирует инсулярную кору, которая порождает чувства боли, отвращения и гнева". Ссылаясь на пословицы ("месть - блюдо, которое лучше всего подавать холодным"), очевидно, в качестве сопряженной иллюстрации и доказательства, Пинкер описывает, как реакция может затем смениться "от аверсивного гнева до холодного и приятного стремления", отмечая, кроме того, что "месть требует отключения эмпатии". Хотя нейробиологическое понимание миндалины - массы нервных клеток размером с изюм в обеих половинах мозга - на самом деле находится в стадии разработки и связано не только с реакцией на угрозу , но и с аспектами обоняния, зрения и даже музыкального восприятия, она является центральной точкой, на которую с XIX века нанизывались универсалистские, эссенциализированные и неизменные взгляды на эмоции. По мнению Пинкера, стремление к мести является продуктом эволюционных сил, которые надолго сформировали наш мозг, и его истоки он связывает с ценностью сдерживания для выживания - угрозой ответить на насилие насилием. Лучшими противоядиями, по его мнению, являются сильное государство, гражданские нормы и самоконтроль, привитый в процессе цивилизации.

Взгляд Пинкера на месть плоский, неадекватный для понимания ее исторических форм, культурных смыслов и социальных операций. Половина его примеров - литературные: рассказы Гомера, Ветхий Завет и Шекспир, а другая половина - примитивные: Джилас описывается как "родившийся в враждующем клане черногорцев" (в знак уважения к балканским стереотипам). В одном отношении Пинкер прав: формы мести действительно повторяются во многих культурах, но их лучше понимать как осмысленные нарративы, сценарии или стратегии, которые формируются под воздействием специфических эмоциональных и культурных ресурсов (иногда включая Ветхий Завет) и технологий (СМИ), и в которых могут играть роль как различные эмоции, так и логика и разум. Другими словами, желание, формулировки и практика мести возникают в контексте того, что мы можем назвать эмоциональными сообществами. В более широком смысле историки интегрируют контекстуальную (социальную, политическую, экономическую, культурную) динамику и факторы, агентность и случайность, отношения власти и подчинения. Таким образом, они устраняют основной пробел в общем подходе Пинкера: его неспособность теоретизировать социальное, т.е. то, как якобы индивидуальные психологические побуждения и драйвы также каким-то образом "разделяются" коллективами и изменяются с течением времени. Чтобы сделать этот прыжок (и уйти от проблемы), он использует эпидемиологические метафоры (заражение и инфекция), широко ссылается на "патологии мышления" и "групповое мышление" как особенно характерные для "идеологии", и регулярно приписывает психологические недостатки людям, "зараженным" идеологией, которая эффективно функционирует как его "внутренний демон" для социальных процессов. Он резюмирует это следующим образом: «Идеология не может быть идентифицирована с частью мозга или даже с целым мозгом, поскольку она распределена по мозгу многих людей».

Приведу краткий исторический пример. В конце XIX - начале XX века небольшие группы активистов, исповедующих различные политические идеологии, разрабатывали тактику того, что сегодня часто называют терроризмом, включая заказные политические убийства, которые они теоретически рассматривали как метод политической борьбы ("оружие слабых" против сильного государства) и как "справедливое возмездие" за государственное насилие, колониальное господство и/или системную экономическую эксплуатацию. Стоит оговориться (не одобряя их методов), что речь идет о мощных и жестоких силах в жизни людей, а тактика основывается на рациональной оценке соотношения сил. В эпоху, отмеченную новыми технологиями СМИ, транспорта и связи, эти группы, равно как и правительства и полицейские силы, учились друг у друга. Тем не менее характер этих движений сильно различался: одни становились более жестокими, другие отказывались от насилия. Объясняя свои мотивы, люди часто рассказывали о политических целях и идеалах - свободе, избирательном праве, равенстве, человеческом достоинстве, - а также о личном опыте (в том числе и государственном насилии), ссылаясь не только на гнев, боль или ненависть, но и на любовь, сочувствие и самопожертвование. В итоге их политическое насилие воплощало в себе разум и эмоции, самоконтроль и спонтанность в сложных нарративах, которые отдельные люди и группы могли использовать и адаптировать, причем эти нарративы (и эмоциональные сценарии) менялись со временем. Пинкер, напротив, выдвигает иное представление об универсальных "сценариях насилия". По его мнению, такие сценарии являются частью "поведенческого репертуара" человека, который "затихает" до тех пор, пока "не будет вызван благоприятными обстоятельствами". Обосновывая механизмы мести в аисторическом теле, его модель позволяет взглянуть на (предполагаемые) мета-тенденции с высоты птичьего полета, но она не может учесть сложности и нюансы микроуровня истории, то есть, например, что может сделать некоторые обстоятельства "благоприятными" в первую очередь.

Универсалистский подход порождает и существенные этические проблемы: не всякая политическая месть одинакова. В этот же период в США, особенно, но не только, на юге, где царил режим Джима Кроу, сформировалась совершенно иная форма терроризма: она включала в себя системное, санкционированное государством насилие над афроамериканцами, в том числе линчевание, которое также оправдывалось ссылкой на месть (и расовую бинарность цивилизации/дикости). В данном случае "обиды" были воображаемыми и сконструированными, они пропагандировали политику (и эмоциональную экономику) виктимизации белых, которая служила для легитимации, введения в действие и поддержания институтов и многообразных насильственных действий, совершаемых в рамках господства белых. Описание этого проявления мести как "кнопки", подобной любой другой, только "вызванной благоприятными обстоятельствами", препятствует полному изложению этой истории - ее отличительных обстоятельств, расовой динамики власти и подчинения, исторических субъективностей, эмоциональных сообществ и социально-политических наследий. Иными словами, важна позиция субъекта: для понимания такого явления, как месть, включая ее эмоциональную валентность и связь с насилием, важно, кто и почему говорит или действует. Существуют исторические и этические различия в опыте, нарративах и эмоциях жертв и преступников, сторонних наблюдателей и свидетелей.

Этот момент возвращает меня к примерам, изначально приведенным Пинкером, особенно к его небрежному пренебрежению. Он описывает еврейскую Библию как одержимую местью, но не упоминает о различиях, которые она проводит между священной и личной местью - и о запрете последней. Слова Шейлока цитируются без размышлений о литературной и драматической цели Шекспира, а ведь речь идет о живом исследовании сложного значения антисемитизма. Наконец, Пинкер подробно цитирует Джеронимо - кровь, радость победы, приказ "снять скальп с убитых", - используя его замечание о радости мести, чтобы легкомысленно прокомментировать ее тщетность: ведь он был побежден. Слова Джеронимо взяты из его автобиографии, которая представляет собой сложный гибридный текст, основанный на тщательно продуманных устных показаниях, которые он дал после двух десятилетий пребывания в плену, полностью осознавая свое личное поражение и общий исторический опыт насильственного переселения, массовых убийств и геноцида; текст также формировался его собеседниками - автором и редактором книги С.М. Барретом, школьным суперинтендантом из Оклахомы, и переводчиком из племени апачей Асой Даклуги. Повествовательные стратегии источника и слои исторического контекста одинаково несущественны для Пинкера, который выхватывает слова Джеронимо из вторичного исследования по эволюционной психологии, чтобы вызвать дикость (его) мести как иррационального побуждения. Насилие "цивилизующего" государства витает на заднем плане, неясно и по касательной.

Заключение

Применяя универсалистские категории эволюционной психологии к историческим предметам и процессам, Пинкер формирует нарратив исторических изменений вокруг редуктивного, аисторического определения насилия - с серьезными, встроенными "слепыми пятнами", особенно в отношении форм системного и государственного насилия, а также изменчивых исторических отношений между наукой, разумом и насилием. В этом повествовании исторический прогресс представляется как результат благожелательной рациональности незаинтересованных элит, таких как он сам; требования и сопротивление подчиненных, с этой точки зрения, являются источниками анархии и насилия. Наконец, Пинкер последовательно представляет себя как голос холодного (научного) разума - дискурсивная стратегия, позволяющая ему отрицать собственную идеологическую позицию и политическую повестку дня, а также обвинять своих критиков в идеологической предвзятости и эмоциональности. Раскрытие этих механизмов может помочь объяснить мощную притягательность его книг для некоторых читателей и способствовать различному изложению истории насилия и реакции на нее.

Часть 5.

Coda

Глава 18. Пинкер и современное историческое сознание

Марк С. Микале

В совокупности предыдущие семнадцать глав представляют собой окончательную критику "Лучших ангелов нашей природы" и "Просвещения сегодня" - критику, общий вердикт которой однозначно отрицательный. Столь убедительные и эрудированные оценки говорят сами за себя. Здесь же я хочу сформулировать, как историки - как внутри, так и вне академии - выполняют свою работу, и противопоставить это методам работы Стивена Пинкера.

Как работают историки

Каждая отрасль знаний имеет определенные методы и стандарты, с которыми обычно соглашаются ее специалисты. Мы, историки, видим свою роль в том, чтобы интерпретировать зафиксированные события прошлого с точки зрения настоящего. Мы тщательно подходим к выбору объектов исследования, тщательно их описываем и разграничиваем. Мы определяем, насколько это возможно, наиболее важные термины, которые используем. Мы считаем, что для понимания какого-либо события или человека, практики или процесса в прошлом необходимо как можно больше узнать о времени и месте, в котором это событие произошло. Контекстуальные знания жизненно важны для подлинного понимания. Чем масштабнее или сложнее тема, тем сложнее делать о ней обобщения. Историки наслаждаются тончайшими деталями и особенностями прошлого; мы получаем удовольствие от красочных анекдотов о прошлом, но знаем, что они не являются первичными доказательствами, которые могут служить основой для целого аргумента или интерпретации. Понимание исторического периода основывается на изучении его вещественных остатков: чаще всего это письменные документы, но могут быть и фотографии, фильмы, произведения искусства и другие виды предметов и артефактов. Навык, который мы, пожалуй, ценим больше всего, - это умение критически оценивать, какие знания ученый может и не может получить из того или иного источника.

Мы горячо верим в интеллектуальный опыт и глубоко уважаем знания, полученные в результате тщательного, систематического, а иногда и длительного изучения. Мы считаем, что важно читать и осваивать то, что другие ученые сказали и опубликовали по выбранной нами теме (т.е. историографию данной темы или области). Как на уровне колледжа, так и на уровне аспирантуры мы учим наших студентов тому, что прошлое было таким же сложным, как и настоящее, и что поэтому оно требует сложных и тонких суждений.

Истина о прошлом, а значит, и наше знание о нем, никогда не может быть более чем приблизительной. Фрагментарность сохранившихся источников, субъективность интерпретатора и неизбежное прошлое ограничивают возможность полного постижения. Как и в науке, поиск этой неуловимой истины - дело коллективное, поэтому мы регулярно организуем всевозможные групповые мероприятия и постоянно обращаемся за помощью к коллегам. Мы не считаем, что у одного специалиста есть ответы на все вопросы. Мы считаем безрассудным представление о единой, тотализированной интерпретации, не подлежащей критике и оспариванию, в любой сфере интеллектуальной деятельности. Годы учебы привили нам чувство исторической причинности - своего рода интуитивное понимание того, как происходят и не происходят события.

За последние полтора-два поколения историки, получившие академическое образование, стали осознавать, как современные условия формируют наши представления о прошлом. Мы стараемся не навязывать убеждения и предпочтения XXI века зачастую совершенно иным предположениям и условиям прошлого. Аналогичным образом, мы признаем, что собственный жизненный опыт и идеологические установки историка могут влиять на наши идеи и интерпретации. Поэтому мы считаем важным максимально признать те убеждения, которые лежат в основе нашей работы.

Иногда историки решают, что для более глубокого освещения проекта необходимо использовать методы, выводы и идеи смежных областей знаний, таких как антропология, археология, лингвистика или юриспруденция. Нередко нам приходится тратить годы на освоение второй дисциплины. И хотя мы гордимся тем, что являемся профессионалами в своей области, мы восхищаемся и приветствуем работу ученых-"любителей", не входящих в академическую среду. Будучи студентом, в конце 1970-х годов я изучал историю, потому что меня вдохновили книги Барбары Такман о Европе XIV века, о подготовке к Первой мировой войне и о карьере Джозефа Стилвелла в Китае. Такман была талантливым неакадемическим историком. Сегодня одни из моих любимых исторических книг - это книги таких неакадемиков, как Рассел Шорто и Адам Хохшильд. Мы настаиваем на том, чтобы подобные работы, преодолевающие разрыв между популярной и научной аудиторией, соответствовали основным интеллектуальным стандартам, о которых говорилось выше.

Примерно с конца Второй мировой войны историческая наука стала отходить от так называемого философского историзма - представления о том, что история в целом имеет определенное направление и движется к некоему определенному конечному пункту. Когда-то такие линейные и телеологические схемы были весьма распространены; более того, они легли в основу некоторых крупных историографических работ и были центральными для таких мыслителей, как Платон, Гегель и Маркс. В настоящее время, напротив, большинство квалифицированных историков утверждают, что реальный ход истории опровергает подобные грандиозные замыслы. Мы стали скептически относиться к представлению о том, что события должны неумолимо развиваться по единой траектории, направленной к некой универсальной цели. На самом деле подобные метаисторические теории порой оказывались опасными и разрушительными. На смену философскому историзму сегодня приходит акцент на случайности и прерывистости истории. Мы смирились с тем, что одновременно могут действовать несколько тенденций, что, например, прогресс, регресс и застой могут сосуществовать. Мы предпочитаем писать историю во множественном, а не в единственном числе. При этом мы все еще понимаем необходимость обобщений, ценим масштабность изложения и с воодушевлением воспринимаем смелые и новаторские идеи. Когда историк формулирует такую новую, убедительную интерпретацию, мы с удовольствием принимаем его работу.

Подведение итогов и вынесение вердикта

Если бы когнитивный психолог Стивен Пинкер постарался узнать о том, как на самом деле работают профессиональные студенты-историки, он бы знал то, что я только что изложил. В кампусе Гарвардского университета в Кембридже (штат Массачусетс), где преподает Пинкер, факультет психологии находится в нескольких минутах ходьбы от исторического факультета. Прогулка от зала Уильяма Джеймса на Киркланд-стрит до главной университетской библиотеки Widener проходит прямо мимо Робинсон-холла, где располагаются выдающиеся преподаватели истории Гарварда, включая двух авторов данного сборника. Пинкеру, видимо, не пришло в голову зайти и проконсультироваться со своими институтскими коллегами по целой области знаний, в которой он не имел никакой подготовки, даже когда он был занят написанием двух масштабных книг, претендующих на выявление и анализ важных исторических событий.

Следовательно, центральный аргумент Пинкера о прогрессирующем умиротворении нашего вида и связанное с ним утверждение о том, что настоящее время является самым мирным периодом в истории человечества, сопряжены с целым рядом проблем. Ниже приводится краткое описание недостатков, на которые обратили внимание авторы данного сборника:

1. Слишком узкое определение насилия как статистически зафиксированной смертности от гражданских и военных причин.

2. Преувеличение насилия в определенные прошлые эпохи, чтобы противопоставить его якобы мирному течению современной эпохи.

3. Радикальное игнорирование геохронологического контекста.

4. Приведение необработанных количественных данных для придания презентации надуманного псевдонаучного качества.

5. Тенденция в одной теме за другой игнорировать или отвергать большое количество контрдоказательств.

6. Непривлечение наиболее значимых и авторитетных научных работ по многим вопросам.

7. Исключение целых категорий насилия, которые усложнили бы, а то и опровергли его тезис, таких как насилие над коренным населением, колониальное насилие, насилие в тюрьмах, экологическое насилие и насилие над животными.

8. Привилегированное отношение к Западной Европе и Северной Америке по сравнению с историей Латинской Америки, Африки, Азии и других стран в работе, которая стремится объяснить поведение во всем мире.

9. Минимализация ужасов ХХ века, включая Первую и Вторую мировую войну, Холокост, сталинский СССР, маоистский Китай и камбоджийский Пол Пот.

10. Непризнание наследия массового насилия, которое сохраняется в течение длительного времени после завершения травмирующих событий.

11. Отказ от новых форм насилия и вновь выявленных форм насилия в прошлом, таких как сексуальное насилие над детьми, сексуальное насилие в военное время, международная торговля людьми и кибернасилие.

12. Систематическое нежелание признавать и исследовать идеологические ориентации, лежащие в основе его мышления и написания.

К этому перечню следует добавить тревожную реакцию Пинкера на то, как были восприняты его книги. Его рефлексивное, обиженное отвержение любых критических замечаний, похоже, сочетается с полной неспособностью к самокоррекции.

При оценке экспертами в каждой области "Лучшие ангелы нашей природы" и "Просвещение сегодня" были признаны недостоверными. Эмпирические, методологические, интерпретационные и аргументационные проблемы сбивают с толку оба захода Пинкера в историю. Как первой отметила Линда Фибигер, претензии Пинкера не воспринимаются всерьез историками ни в одной из специализированных областей знаний. Его работа совершает насилие над историей.

Старые и новые истории

Если "Лучшие ангелы нашей природы" и "Просвещение сегодня" провалились как историческая наука и даже как научная гипотеза, то книги Пинкера могут обладать определенной силой как идеологические заявления. Но что это будет за идеология? Составители данного сборника вычленили из его почти 1400-страничного текста систему ценностей, лежащую в его основе. Согласно мировоззрению Пинкера, прогресс человечества ощутим, его признаки наблюдаются повсюду: в увеличении продолжительности жизни, росте благосостояния, повсеместном повышении грамотности. Протеиновый двигатель этого прогресса - сочетание политической свободы и рыночного капитализма, подкрепленное современной наукой, промышленностью и технологиями. Поскольку Пинкер по образованию психолог, он считает, что процесс развития человечества имеет психологическое измерение: все большее применение разума, интеллекта и изобретательности в сочетании с растущей способностью к альтруизму и эмпатии.

На фоне доисторической природы, красной от зубов и когтей, Пинкер видит, как человеческое насилие то усиливается, то ослабевает на протяжении веков, но считает, что с правильной точки зрения общая тенденция к умиротворению очевидна и неоспорима. В затянувшемся восхождении нашего вида ключевую роль, по его мнению, сыграло Просвещение XVIII века в Великобритании, Западной и Центральной Европе, а также в первых Соединенных Штатах; это был момент перелома, когда созвездие идей о природе, истине, разуме, науке, свободе, образовании, правительстве, мире и счастье впервые было широко и программно выражено. Идеалы Просвещения, по его мнению, продолжают развиваться и сегодня; они, по сути, ответственны за то лучшее, что есть в нашем времени, и, если их правильно оценить и культивировать, они сулят хорошее будущее человечеству. Пинкер признает, что жестокие и насильственные действия продолжают происходить, но, по его мнению, такие трагедии случаются реже, они менее жестоки и вызывают отвращение у большего числа людей, чем когда-либо прежде. По его мнению, вспышки жестокости в наше время представляют собой реверсию или эволюционный откат к воинственному племенному менталитету нашего доисторического прошлого.

В том или ином виде группа убеждений, которой придерживается Пинкер, широко распространена на Западе - да и в других странах тоже. Это вполне оправданная философия. Если бы Пинкер представлял свое видение не как историю, а как автобиографическое свидетельство или как современную культурную критику, он мог бы озаглавить свои книги "Моя вера в науку и разум" или, возможно, "Трижды за западную современность!" или "Позитивизм и прогресс". Эти названия были бы более правдоподобными и менее предосудительными, чем те, которые он выбрал.

Если работа Пинкера по сути своей является идеологической и исторической, то что же должны сказать в ответ на нее настоящие историки? На первый взгляд может показаться, что наиболее уместным ответом на его прогрессистское мировоззрение является простое перечисление последних событий. 6 Всемирная пандемия болезней, спад на мировых рынках, непрекращающееся насилие с применением огнестрельного оружия, возрождающийся расизм и национализм, растущая безработица и бездомность, огромное неравенство в здравоохранении, стихийные бедствия, связанные с изменением климата, вопиющая коррупция в правительстве, смертельное загрязнение городов и ускоренная вырубка лесов Амазонки - вот лишь некоторые из заголовков сегодняшних новостей. Примирить теорию Пинкера с нынешними потрясениями в мире довольно сложно.

Если мы посмотрим на ситуацию несколько шире, то увидим, что в последнее время дела у демократии идут не очень хорошо: окончание "холодной войны" в 1989-91 гг. стало беспрецедентной возможностью принести свободное представительное правление в многочисленные страны бывшего советского блока. Но спустя тридцать лет некоторые из этих восточноевропейских стран вернулись к авторитарной политике, а посткоммунистическая Россия все более репрессивна и автократична. В Китае Си Цзиньпин укрепляет свою диктатуру и расправляется с защитниками демократии в Гонконге. Турция, Бразилия и США страдают от опасных, демагогических лидеров. Не меньшую тревогу у меня, как у педагога со стажем, вызывает отравление культуры политических новостей в западных странах. В своей проницательной статье "Демократия и правда" историк-интеллектуал София Розенфельд диагностирует "кризис объективной истины", развязанный в Америке пристрастным телевидением и социальными сетями, круглосуточно распространяющими фальшивую информацию и теории заговора. 7 Мантра Просвещения - познание истины, чтобы она могла освободить нас - никогда не была столь труднодостижимой; нынешняя эра "фальшивых новостей" обеспечивается той самой технологической современностью, которую Пинкер стремится превозносить.

По поводу текущих событий, конечно, у каждого есть свое мнение. Для данной книги более уместным был бы вопрос: "Как историки, как сообщество профессионалов, реагируют на философию Пинкера о совершенствовании человека ?". Для изучения этой проблемы нам необходимо поставить другой вопрос: не "Как лучше исследовать и писать хорошую историю?", а "Зачем вообще изучать историю?".

На протяжении веков этот основной вопрос задавался часто, но ответы на него давались самые разные. Начиная с Древней Греции и вплоть до начала ХХ в., одним из наиболее ярких и привлекательных жанров истории была хроника жизни и драматических действий известных личностей, особенно в политике, дипломатии и военном деле. Эти рассказы, как правило, имели форму эпических повествований и подразумевали, что эти легендарные люди - герои или злодеи - оказывали определяющее влияние на ход истории.

Второе направление историописания возникло в великих мировых религиях, в том числе в гибридной иудео-христианской традиции. Так называемые провиденциальные истории воспринимают все происходящее в прошлом, настоящем и будущем как исполнение космологической воли или замысла Творца. Хотя этот замысел может быть непостижим для человека, путеводитель по божественному генеральному плану содержится в основных текстах этой религии, таких как Библия.

Третий ответ на вопрос "Зачем изучать историю?" был дан просветителями XVIII века. Для Вольтера во Франции, Эдварда Гиббона в Великобритании и отцов-основателей в ранней Америке прошлое было в первую очередь населено многочисленными персонажами, проявлявшими целый ряд черт характера, достойных изучения. История, с этой точки зрения, - это зрелище добродетельных (а в некоторых случаях и неблаговидных) поступков этих деятелей, разыгрывающихся на фоне событий. Таким образом, человек изучает историю, чтобы усвоить "уроки прошлого", в частности, как управлять страной, вести войну, добиваться процветания и т.п.

В XIX веке, особенно на Британских островах в течение длительного викторианского/эдуардовского периода (1837-1914 гг.), сформировалась четвертая парадигма исторического смысла. Начиная с 1930-х годов эта модель получила название "вигского" исторического письма. В представлении вигов история - это, прежде всего, неуклонное продвижение к будущей квазиутопии, в которой основные черты, о которых повествуется в хронике, достигнут своей наиболее полной реализации. В XIX - начале XX века подобные моральные повествования были посвящены самым разным темам: свободе, счастью, просвещению, конституционной монархии, парламентской демократии, науке и технике, цивилизации как таковой. В этих историях люди и события, как правило, делились на хороших и плохих. На этом пути могли быть трудности и неудачи, но конечный триумф был делом исторической судьбы. Среди книг и эссе, вошедших в канон "вигов", - "История индуктивных наук с древнейших времен до наших дней" Уильяма Уэвелла (1837), "История цивилизации в Англии" Генри Томаса Бакла (1857), "История возникновения и влияния духа рационализма в Европе" У. Э. Х. Лекки (1865), "История свободы" лорда Актона (1907) и "История как история свободы" Бенедетто Кроче (1938). С точки зрения англо-вигов, настоящее всегда являлось вершиной прогрессивного движения.

Эти парадигмы объединяет ряд особенностей: все они создавали амбициозные лонгитюдные повествования. Они охватывали столетия, если не тысячелетия. Великими агентами перемен неизменно были мужчины. Кроме того, одна страна или регион - будь то классическое Средиземноморье, античный Ближний Восток, христианский Запад, англосаксонская Северная Европа, Германия, Британия, Франция или США - прогнозировались как исторический центр, из которого цивилизация распространялась на весь остальной известный населенный людьми мир. Обычно эпицентром становилась собственная страна или континент историка-автора. То, что вызывало восхищение в рассказах этих историков, обычно служило метафорой того, что считалось благородным в человеческом роде в целом. На протяжении многих поколений бесчисленные учебники по "западной цивилизации" и истории отдельных западных стран были основаны на историографической традиции вигов, хотя и с различными националистическими вывертами.

Сегодня мало кто из специалистов-практиков подходит к своей работе по одному из этих четырех направлений. Несмотря на то, что современные историки разделяют с этими ранними подходами глубокую увлеченность прошлым и убежденность в том, что мы должны усердно изучать его и учиться на его примере, содержание и практика написания истории за последние пятьдесят лет претерпели коренные изменения. Поводом для таких изменений послужило простое осознание того, что все прежние парадигмы не учитывали опыт подавляющего большинства людей, живших в прошлом. В их число не входили такие массовые слои населения, как женщины, крестьяне, рабочие и бедняки. Прежние способы написания истории также не учитывали целые категории людей, которые в силу своей национальной, этнической или расовой принадлежности составляли меньшинство в изучаемых обществах. С географической точки зрения, в этих историях не учитывалась большая часть, если не весь мир, находящийся за пределами цивилизационной орбиты автора.

Напротив, тысячи ученых, работавших в течение последних трех поколений, исследовали, восстанавливали и реконструировали историю тех, кто ранее игнорировался и исключался. Женщины, крестьяне, промышленные рабочие, бедные, иммигранты, коренное население, колониальные подданные, чернокожие, латиноамериканцы, азиаты, евреи, геи и инвалиды - вот лишь некоторые из постоянно расширяющегося числа исторических субъектов. Открываются огромные поля для эмпирических исследований. Истории этих групп, получивших новые права, не являются второстепенными или дополнительными; они получили равное место и равноценную целостность по отношению к элитным группам, которые ранее доминировали в исторических исследованиях. Особенно в англоязычных колледжах и университетах по всему миру были сформулированы совершенно новые учебные программы по истории. Это расширение содержания дисциплины было усилено, особенно с конца XX века, глобализацией; одновременно история получила возможность создания действительно глобальных, а не основанных на национальном или континентальном признаке повествований. Лавина новых исследований магическим образом расширила наши представления о прошлом, о том, что оно собой представляет и как влияет на современную общественную культуру.

Новая история подразумевает не только расширение тематики. Она также поднимает вопросы, которые носят откровенно политический характер: кто несет ответственность за упущения в исторической летописи? Как эти люди или учреждения принимали свои решения? И с какой целью?

Для того чтобы совокупность прошлого человеческого опыта стала письменной историей в настоящем, необходимы отбор, организация, анализ и интерпретация. Эти задачи, включая предварительный отбор предмета, предполагают акты включения и исключения. Решение о том, чей жизненный опыт привлекает внимание, а чей отходит на второй план, принимается не случайно, а отдельными авторами или сообществом авторов, которые формулируют суждения о том, кто достаточно важен для того, чтобы о нем вспоминали, изучали и увековечивали, т.е. чьи жизни имеют значение, а кто должен быть забыт или "не вспомнен".

Эти решения неизбежно носят идеологический характер: в 1995 г. Мишель-Рольф Труйо дал ставшее классическим обсуждение этого вопроса в книге "Замалчивание прошлого: Power and the Production of History. История, по мнению Труйо, не является нейтральным, неидеологическим повествованием, которое пишет само себя. На примере истории Христофора Колумба, Гаитянской революции и битвы при Аламо во время мексикано-американской войны он показал, как историю пишут победители в конфликтах, которые стремятся центрировать и прославить себя, представляя побежденных в искаженном и пагубном виде или вообще вычеркивая их из коллективной памяти.

Не случайно Труйо, много лет руководивший Институтом глобальных исследований Университета Джонса Хопкинса, по происхождению гаитянин. Гаитянская революция 1791-1804 гг. стала первым в мировой истории успешным восстанием рабов, а также первым случаем, когда неевропейский народ сверг европейский колониальный режим с целью создания нового независимого государства. Весть об успехе восстания разнеслась по всей Северной и Южной Америке, Великобритании и Западной Европе, напугав рабовладельцев и вдохновив освободительные движения на протяжении большей части XIX века. Однако до 1980-х годов, когда я учился в аспирантуре Йельского университета по специальности "современная европейская история", это знаменательное событие никак не освещалось. Было ли это упущение двухсотлетней давности или это архетипический пример "идеологического стирания"? Сегодня, благодаря замечательной реконцептуализации исторической науки, когда историки преподают "эпоху атлантических революций", американской, французской и гаитянской революциям уделяется равное время.

Пинкер и современное историческое сознание

Все больше историков осознают, что насилие - и, в частности, стремление скрыть прошлое насилие - подверглось избирательной исторической амнезии. В одном случае за другим из истории прошлого исключались те человеческие группы, которые занимали подчиненное положение. Дело не только в том, что "историю пишут победители", как гласит поговорка (приписываемая Уинстону Черчиллю), но и в том, что победы, как мы выяснили, зачастую обеспечивались огромным кровопролитием. Насилие часто происходило вдали от центра доминирующей власти (например, в стране зулусов, в тасманийской сельве, в джунглях Конго, во внутренних районах Дакоты), где оно оставалось незамеченным. Некоторые случаи насилия происходили в закрытых учреждениях, таких как тюрьмы, лагеря, больницы и приюты. Лица, совершившие преступления, часто делают все возможное, чтобы о них забыли. Если они вынуждены признать позорные деяния, то, как правило, объясняют и оправдывают их как необходимый шаг на пути к достижению какой-то великой цели, например, религиозного обращения или цивилизаторской миссии, или как ответ на сопротивление и восстание. Восстановление скрытого насилия, которое в некоторых случаях включало в себя целые системы угнетения, действовавшие на протяжении столетий, впервые становится предметом самостоятельного исторического исследования.

Одним из наиболее ярких изменений, вызванных этой трансценденцией, является идея представить и исследовать историю с точки зрения жертвы. С этой переориентацией возникает новая история, более полная и интересная, дающая более верное представление о прошлом, включая хорошее, плохое и уродливое. Великие строители империй, от Александра Македонского до Наполеона Бонапарта, стали предметом древних и современных легенд; их героические приключения выглядят совсем иначе, если смотреть на них со стороны покоренных ими обществ. Военные историки теперь, вероятно, будут уделять не меньше времени обсуждению опыта гражданского населения, включая женщин, детей, пленных и беженцев, чем представлению достижений мужчин-бойцов и их лидеров. Они также могут попытаться реконструировать точку зрения противника. Такая книга, как "Невольничий корабль" Маркуса Редикера (Marcus Rediker): A Human Story (2007) обогатила наше понимание трансатлантической работорговли, рассмотрев бок о бок опыт офицеров, матросов, рабов и бывших рабов. Более актуальным примером является строительство трансконтинентальной железной дороги в Америке в 1860-х годах. В учебниках многих поколений этот проект представлялся как эталон американского экспансионизма, подвиг частно-государственного финансирования и чудо инженерной мысли; сегодня он также рассматривается с точки зрения его влияния на труд китайских иммигрантов, индейские племена, жившие на его пути, и бизонов, которые когда-то доминировали на большей части территории. События, связанные с массовой гибелью людей, которые ранее практически не привлекали внимания за пределами локальных или региональных исследований, теперь впервые включены в глобальную историю. Примерами этого явления могут служить восстание тайпинов на юге Китая (1850-64 гг.), в результате которого погибло от 20 до 30 млн. человек; Парагвайская война 1860-х годов, в результате которой погибло около 70% взрослых мужчин Парагвая; так называемый Голодомор начала 1930-х годов, в результате которого от голода погибли миллионы этнических украинцев; индуистско-мусульманская резня после разделения Индии и Пакистана в 1947 году.

Две области, которые изменились под влиянием этого нового подхода, - это история коренных народов и колониальные/постколониальные исследования. Жители Европы и Америки хорошо знакомы с недавними спорами о Христофоре Колумбе. Итальянский исследователь и мореплаватель конца XV в., первый европеец, совершивший морское путешествие в Карибский бассейн, был, безусловно, смелым и отважным. Однако если сменить объектив, то "открытие Америки" Колумбом станет началом целого ряда событий, многие из которых были осуществлены испанскими "конкистадорами" и которые в течение пятидесяти лет привели к уничтожению коренного населения Карибского бассейна и Мезоамерики, некоторые из которых обладали богатой культурой, включая языки, книги и тысячелетние истории. С точки зрения биологии и экологии первый контакт с "Новым Светом" также имеет не слишком славную историю.

Чтобы мы не думали, что геноцид коренных народов был непреднамеренным и ограничивался периодом до XVIII в. (впечатления, оставленные Пинкером), рассмотрим другой пример, менее известный, но недавно освещенный в болезненных подробностях. Речь идет об индейских войнах Мендосино на побережье Северной Калифорнии в третьей четверти XIX века. Американский геноцид: The United States and the California Indian Catastrophe , 1846-73" была опубликована в 2017 году молодым историком Бенджамином Мэдли из Калифорнийского университета. Это глубокий исследовательский труд. Это также одна из самых депрессивных книг, которые мне, как жителю штата Калифорния, довелось прочитать за последние годы.

Отвоеванная у Мексики путем завоевания, территория Калифорнии была официально присоединена американским правительством в 1848 году. В том же году на холмах к северо-востоку от Сакраменто было неожиданно обнаружено золото. В 1850 году Калифорния вступила в Союз как "свободный нерабовладельческий штат". В результате такого стечения обстоятельств в 1850-х годах в северную половину штата хлынули сотни тысяч белых людей, в основном молодых мужчин, искавших быстрой удачи. Новоприбывшие искали землю и воду, что быстро привело их к конфликту с коренными жителями штата, которые мирно и плодотворно жили здесь на протяжении тысячелетий. В 1769 году, до того как испанские колонизаторы занесли в их среду новые болезни, в Калифорнии проживало около 310 тыс. индейцев. Когда в 1850 г. над первым зданием капитолия штата были водружены звезды и полосы, их число сократилось до 150 тыс. человек. К 1873 г., когда закончилась последняя из "индейских войн" в этом регионе, численность коренного населения сократилась до 30 тыс. человек, а по данным переписи населения США 1880 г., во всем штате проживало всего 16 277 индейцев.

Жестокая история взаимоотношений поселенцев и индейцев на североамериканском континенте общеизвестна. Задача Мэдли - дать первое полное описание каждого случая расстрела, повешения, похищения, засады, резни и сражения в период между 1846 и 1873 годами. Реконструкция этой истории убийств потребовала привлечения удивительного количества первоисточников.

Используя в качестве предлога случайные кражи скота у владельцев ранчо и сопротивление присвоению их исконных земель, недавно прибывшие белые, как показывает Мэдли, начали проводить откровенно истребительную политику по отношению к коренным жителям Северной Калифорнии. Милиция штата, местные отряды добровольцев, нерегулярные группы самосуда, а также американская армия - все они проводили масштабные массовые убийства безоружных индейцев без разбора. Подавление и выселение индейцев поддерживали не только жаждущие земли землевладельцы, но и законодатели штата, местные судьи, губернаторы штата, Верховный суд Калифорнии и Сенат США, а также пресса и растущая евроамериканская общественность. Безудержное насилие, выходящее за рамки федеральной политики, оставалось незамеченным и не преследовалось далеким Вашингтоном.

Наиболее смертоносные набеги были совершены в ходе экспедиции Мендосино в 1859-60 гг., когда бродячие группы поселенцев уничтожали запасы продовольствия, поджигали деревни во время ночных нападений и убивали всех представителей местных племен юки, независимо от пола и возраста. Индейцы, которым удалось выжить в этой резне, были согнаны в небольшие резервации, не пригодные для ведения сельского хозяйства. Некоторые выжившие женщины и дети были конфискованы для продажи.

До появления полного и бескомпромиссного рассказа Мэдли этот регион Калифорнии фигурировал в американских учебниках только в связи с "золотой лихорадкой", ранним ростом Сан-Франциско и лихой карьерой исследователя Джона К. Фремонта. В противоположность этому Мэдли и другие исследователи докапываются до истины о том, как на самом деле был завоеван американский Запад. В одном случае за волной массовых убийств коренных жителей региона последовали поколения разорванных договоров, насильственного переселения, декультурации и помещения несовершеннолетних в дома и школы-интернаты для неиндейцев. Разрушительные последствия этих травм, передающиеся из поколения в поколение, сохраняются вплоть до настоящего времени, когда коренные жители Америки являются меньшинством США, наиболее непропорционально гибнущим от пандемии Ковид-19.

Второй объект широкомасштабного насилия, санкционированного государством, который долгое время оставался неучтенным и непризнанным, - колониальный. Тридцатилетний период с конца 1940-х по конец 1970-х годов стал эпохой деколонизации на Африканском континенте. Перечеркнув "схватку за Африку" конца XIX века, более пятидесяти стран Африки получили в эти десятилетия независимость. Среди европейских держав в этом процессе участвовали Бельгия, Франция, Италия, Португалия, Испания и Великобритания.

К числу кровавых битв за "конец империи" относится борьба за Кению в 1950-х годах. В 1895 г. британцы, преследуя коммерческую выгоду, предъявили претензии на "Восточноафриканский протекторат", а в 1920 г. переименовали эту территорию в "Британскую Кению", укрепив свой контроль. Многие представители кикуйю, крупнейшей этнической группы Кении, лишились пахотных земель в результате оккупации; британские позиции начали ослабевать в начале 1950-х годов, когда около 20 тыс. мужчин кикуйю организовали жестокое восстание, получившее название "восстание Мау-Мау". Как и в "Звездных войнах", империя нанесла ответный удар и подавила восстание, как и в случае столкновения с непокорным местным населением на территории своей стремительно сокращающейся мировой империи. Рассказы о военных действиях позднего колониального периода были написаны белыми британскими историками из Лондона или Оксбриджа, которые некритически опирались на официальные отчеты Колониального управления. Они признавали, что солдаты-изгои заходили слишком далеко в некоторых актах подавления кикуйю, но, по их мнению, эти прискорбные инциденты были ограниченными и неизбежными. Утверждения о более серьезных и широкомасштабных нарушениях прав человека, полученные от непосредственных свидетелей, были отвергнуты. И, как бы то ни было, 12 декабря 1963 года Кения обрела независимость.

Прошли десятилетия, прежде чем истинная история британско-кенийских отношений стала достоянием мировой общественности. Книга американского историка Кэролайн Элкинс "Imperial Reckoning: The Untold Story of Britain's Gulag in Kenya" ("Нерассказанная история британского ГУЛАГа в Кении") рассказывает глубоко тревожную историю, которая в деталях подтверждает анализ Труйо государственной власти и конструирования истории. Элкинс, автор данного сборника, провела большую часть десяти лет, исследуя последнее десятилетие британского колониального правления в Кении. Уходя из Кении, британцы уничтожили тысячи документов о восстании. Однако Элкинс обследовала библиотеки и архивы, чтобы найти сохранившиеся документы в Найроби и Лондоне. Она брала интервью у бывшего колониального персонала. Самое главное - она научилась говорить на суахили, что позволило ей взять интервью у более чем 300 выживших и членов их семей, проживавших в сельской местности Кении в 1950-е годы. Благодаря своему необычайному упорству Элкинс, ныне профессор Гарварда, собрала воедино показательную главу деколонизации Африки с точки зрения пострадавшего населения. Ее книга, опубликованная в 2005 г., была удостоена Пулитцеровской премии в области нехудожественной литературы.

Элкинс установил, что британские колониальные власти подавляли боевиков "Мау Мау" с помощью "регулярного и систематизированного насилия". Они заключили в тюрьму без суда и следствия около 17 тыс. кенийских боевиков на срок от двух до шести лет. В соответствии с политикой "непокорные" заключенные подвергались избиениям, пыткам, кастрации, одиночной изоляции и каторжным работам, призванным сломить их мятежный дух; некоторые из них были прямо казнены. Масштабы и размах репрессий значительно превышали ранее известные. Применяя тактику, отточенную в ходе антиколониальной борьбы в Египте, Индии и других странах, власти построили десятки временных центров заключения и заключили в них от 160 до 320 тыс. кикуйю. В нескольких центрах содержались женщины. Условия содержания были ужасными, тысячи людей погибли от болезней, недоедания, облучения и принудительного труда. Кроме того, по словам Элкинса, оккупационные колониальные войска согнали до 1,5 млн. человек - в том числе женщин и детей - в деревни, которые в течение многих лет были обнесены колючей проволокой и усиленно патрулировались. В книге Элкинса - ее британская версия называется "Британский ГУЛАГ" - кенийская сеть тюрем сравнивается с советскими репрессиями в Сибири. Первое всенародно избранное правительство Кении, в котором большинство составляли чернокожие, после обретения независимости закрыло лагеря для заключенных по всей стране и освободило всех политических заключенных.

Разоблачения Элкинса прогремели на всю Британию и стали причиной судебного разбирательства в Лондоне, которое проходило с 2009 по 2013 год. Подстегнутые "Имперской расплатой" и представленные международными адвокатами по правам человека, несколько пожилых кенийцев подали в Высокий суд Лондона иск к британскому правительству о возмещении ущерба, причиненного в прошлом. Элкинс, а также другой историк, Дэвид М. Андерсон из Уорикского университета, выступали в качестве свидетелей-экспертов на процессе. В течение многих лет Министерство иностранных дел и по делам Содружества с негодованием отрицало любые правонарушения в своей бывшей империи. Затем, после обнаружения в архивах британских спецслужб множества уличающих колониальных документов, которые десятилетиями скрывались и засекречивались, 6 июня 2013 г. правительство объявило о заключении мирового соглашения с истцами "Мау Мау". Оно принесло официальные извинения народу Кении, согласилось выплатить компенсацию 5228 кенийцам, подвергшимся тюремному заключению и насилию во время восстания, а также выделило средства на сооружение памятника жертвам пыток во время британского правления. Памятник был открыт в парке Ухуру в Найроби в 2015 году.

Бенджамин Мэдли и Кэролайн Элкинс принадлежат к новому поколению исследователей, которые благодаря бесстрашным историческим изысканиям и страстному стремлению узнать, что же произошло на самом деле, опрокидывают старые нарративы и переписывают историю своих объектов. Важно подчеркнуть, что обнаруженные и задокументированные зверства в некоторых случаях совершались не диктаторскими тоталитарными режимами, а западными либеральными демократиями. В рассказе Пинкера о том, что мир становится все менее жестоким, не упоминаются ни те, ни другие события - ни войны в Мендосино, ни жестокость британцев в Кении.

Отрезвляющий рассказ о долгой истории геноцида, продолжающейся практически до наших дней, можно найти в книге Бена Кирнана "Кровь и почва: всемирная история геноцида и истребления от Спарты до Дарфура". Кирнан, профессор истории Йельского университета и специалист по геноциду в Камбодже в 1975-9 годах, приходит к выводу, что общими мотивами массовых убийств прошлого были расовая ненависть, идеологическая война и религиозное сектантство в сочетании с территориальным экспансионизмом. Начиная с 1400 г., геноциды происходили в каждом веке и по всему миру. Книга "Кровь и почва", вышедшая в 2007 г., включает полные главы, посвященные английскому завоеванию Ирландии в XVI веке, истреблению индейцев колонистами и поселенцами британской Северной Америки в XVII-XVIII веках, а также массовым убийствам аборигенов на австралийской границе в XIX веке.

В ХХ веке систематические убийства достигли самой высокой концентрации - в контролируемой турками Армении, в оккупированной нацистами Центральной и Восточной Европе, в сталинском Советском Союзе, в Китае времен Мао и в Камбодже времен красных кхмеров. Современные технологии, как вновь и вновь отмечает Кирнан, придали этим кровавым кампаниям новый масштаб и интенсивность. В период с середины 1970-х до середины 1990-х годов произошла целая череда "этнических чисток" - в Боснии, Гватемале, Ираке, Восточном Тиморе, Индонезии, Конго и Руанде, не говоря уже о резне в Камбодже. Хотя Кирнан приветствует наметившуюся в последнее время тенденцию к привлечению к ответственности за нарушение прав человека, включая следственные комиссии ООН и обвинительные заключения Международного уголовного суда, последние десять страниц он посвящает геноцидному насилию с 2000 г. и называет убийство 300 тыс. крестьян из африканских племен в западном регионе Судана Дарфур "первым геноцидом XXI века". Он не обнаруживает ослабления геноцидных движений и выделяет ряд горячих точек, где ухудшающиеся обстоятельства могут подстегнуть будущие конфликты. А европейское Просвещение? Этот предвестник надежды XVIII века не играет никакой роли на 700 с лишним страницах книги Кирнана.

Трансформация исторического восприятия, произошедшая за последние полвека, продолжается. Не только радикальные историки-активисты после 1960-х годов по-новому осмысливают насилие и наше отношение к нему. Пока редакторы и составители готовили этот сборник, по всему миру одна за другой убирались, уродовались или уничтожались публичные статуи. Почему? Потому что эти бронзовые изображения увековечивали память таких фигур, как британский империалист Сесил Родс, жестокий бельгийский король Леопольд II, морской офицер, выступавший против маори в Новой Зеландии, и лидеры армии Конфедерации, боровшиеся за сохранение рабства в Америке. Роли, которые эти некогда заслуженные люди играли в прошлых жестоких акциях, подверглись тщательному анализу и были признаны неприемлемыми. По словам историков Джо Гулди и Дэвида Армитажа, на карту поставлено "общественное будущее прошлого".

В то время как старые статуи были свергнуты в знак неприятия насилия и несправедливости, поднимаются новые структуры, выражающие народное пробуждение. Среди них можно назвать следующие:

- Мемориал в память об убитых евреях Европы в Берлине, Германия (2004)

- Музей геноцида Туол Сленг в Пномпене, Камбоджа (2015 г.)

- Музей войны и прав женщин в Сеуле, Южная Корея (2012 г.)

- Музей линчевания в Монтгомери, штат Алабама (2018)

- Монумент в память о павших зулусских воинах англо-зулусских войн в Исандлване, ЮАР (1999 г.)

- Памятник мужчинам и женщинам из числа аборигенов и жителей островов Торресова пролива на Австралийском военном мемориале в Канберре (2019)

- Скульптура "Мать и дитя" в честь жертв сексуального насилия в конфликтах по всему миру, в центре Лондона (2019)

- Национальный музей американских индейцев (2004 г.) и Национальный музей афроамериканской истории и культуры (2016 г.), расположенные на Торговом центре в Вашингтоне.

- Центр геноцида в Руанде с музеем и захоронениями в Кигали, Руанда (1999 г.)

- Музеи международной работорговли на островах Годелупа (2015 г.) и в Ливерпуле, Англия (2007 г.)

- Парк памяти жертв государственного терроризма в Буэнос-Айресе, Аргентина (2007 г.)

- Мемориал жертвам пыток и жестокого обращения в колониальную эпоху в Найроби, Кения (2015)

- Парк китайского примирения в Такоме (штат Вашингтон), посвященный преследованиям иммигрантов (2010 г.)

В Гайд-парке (Лондон) есть даже мемориал "Животные на войне", построенный в 2004 году. Мемориалы и мавзолеи, посвященные национально-политическим лидерам, а также кладбища и памятники погибшим на войне остаются одними из самых трогательных и посещаемых мест во всем мире. Однако к этим традиционным мемориалам присоединяются скульптуры, статуи, музеи, памятные места и парки наследия, посвященные гражданским жертвам массового насилия, о которых раньше редко вспоминали, а то и вовсе не вспоминали. Многие из этих недавно созданных объектов были основаны правительствами, которые впервые пытаются осознать свою причастность к трагедиям и злодеяниям прошлого.

Интеллектуальная некрология

Судя по всему, Стивен Пинкер по-прежнему не замечает растущего сдвига в историческом сознании. Из различных конкурирующих парадигм написания истории его "Лучшие ангелы нашей природы" и "Просвещение сейчас" наиболее укоренены в литературе вигов XIX века. Неовигский образ мышления Пинкера проявляется в следующих элементах: линейная структура повествования; всеобъемлющая прогрессистская интерпретация; готовность свести все сложности прошлого к единой моральной траектории; евангельская вера в то, что общество сегодня свободнее, справедливее, безопаснее и богаче, чем когда-либо прежде; непоколебимая вера в то, что доброе и конструктивное в нашем роде - то есть наша "ангельская" сторона - одержит верх над нашими темными, разрушительными способностями.

Ученые викторианской эпохи считали англосаксонскую расу Британии, Северной, Западной и Центральной Европы высшей по отношению к остальному человечеству: прогресс, по их мнению, зависел от распространения европейских ценностей, институтов и моделей поведения среди менее удачливых и якобы низших частей человечества. Одно из ключевых утверждений Пинкера состоит в том, что эволюция обществ в сторону все более доброго и мягкого нрава является самым важным событием в истории нашего вида. По его мнению, англо-французское Просвещение XVIII века стало блестящим моментом "до и после" в этом всемирно-историческом процессе. Большинство агентов перемен были белыми мужчинами Запада. За ними последовал остальной мир, восприимчивый или невосприимчивый к евроамериканским идеям; глобальная история - это история Запада в целом. В указателе к книге "Лучшие ангелы нашей природы" содержатся статьи, посвященные отдельным аспектам насилия, с подзаголовками по отдельным европейским странам, а затем по "остальному миру", что свидетельствует о том, на чем сосредоточено внимание автора, а на чем нет. Менее развитые в экономическом и промышленном отношении регионы, так называемый Глобальный Юг, и общества с краснокожим, желтокожим, коричневокожим и чернокожим населением фигурируют в его расчетах лишь по касательной. Книги Пинкера, несмотря на их объем, примечательны тем, что в них ничего не говорится. Народы, которым в его рассказах отказано в праве голоса и самостоятельности, - это те самые народы, которые часто подвергались жестокому насилию со стороны тех самых западных правительств, которых он изображает носителями мира и прогресса. Пинкер, к сожалению, глубоко не в ладах с современной исторической мыслью.

Дебют книги "Лучшие ангелы нашей природы" состоялся чуть более десяти лет назад. Благодаря свободному стилю изложения, поддержке знаменитостей (Билла Гейтса) и провокационно контринтуитивному тезису книга произвела фурор. В течение нескольких лет казалось, что Пинкер может стать одним из основных участников публичного политического и культурного дискурса нашего времени. Однако на первых порах его работа была воспринята в основном в виде коротких журналистских рецензий, написанных в кратчайшие сроки комментаторами с разной подготовкой. Теперь книга и ее преемник получили более глубокую оценку со стороны второй волны читателей с более глубоким пониманием истории. Спустя десять лет стало очевидно, что тезис Пинкера о снижении уровня человеческого насилия и растущем миролюбии нашего времени построен как карточный домик. При ближайшем рассмотрении и в свете изменившихся обстоятельств в мире становится ясно, что его тезис не выдерживает строгой проверки. Пора двигаться дальше.