Глава 17
Амара
Лихорадка началась рано утром, и теперь у меня кружится голова вдобавок к пульсирующей головной боли, тошноте и общей вялости. Это отстой. Шидан проверяет наши припасы, и я знаю, что теперь он ест меньше, чем ему нужно, чтобы помочь мне. У меня нет сил спорить с ним. Единственный раз, когда я чувствую себя лучше, это сразу после того, как я съела немного мяса гастера. Он говорит, что они едят эпис, и поэтому их мясо частично заменяет эпис. Поэтому гастеры временно могут помочь.
Моё зрение расфокусировано. Шидан всего в нескольких футах от меня наблюдает за пиратами на мониторе, но его трудно разглядеть. Он беспокоится и не удосуживается даже скрыть это. Блин, я тоже волнуюсь. Нам нужно вернуться в город, и не только ради Калисты. Я не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем моё тело сдастся.
Потянувшись за бутылкой с водой, я уже почти прикоснулась губами к горлышку, когда мои пальцы сводит судорога, и бутылка с грохотом падает. Шидан двигается быстро, слишком быстро, чтобы я могла уследить за ним, у него в руках появилась бутылка. Прохладная освежающая жидкость проходит по моим пересохшим губам и успокаивает горло. Я пью, благодарная облегчению, пусть даже и кратковременному.
— Тебе становится хуже, — замечает он.
— Я в порядке, — отвечаю я, отталкивая бутылку.
Даже воды осталось мало. Шидан смотрит, хмурится, затем качает головой и возвращается к монитору. Откинув голову назад, я закрываю глаза и позволяю своим мыслям дрейфовать. Из-за лихорадки мне трудно следить за временем, я дрожу, хотя жара изнуряет. Я не хочу, чтобы Шидан знал, что у меня галлюцинации. Невозможные видения из прошлого.
Из соседней комнаты. Медицинский отсек, много лет назад…
— Откиньтесь назад, — приказывает медик, и я подчиняюсь. — Что случилось?
— Поскользнулась в душе, сэр, — отвечаю я.
С кровати рядом с той, на которой я сижу, доносится хихиканье. Там Дрейкер, наблюдает, скажу ли я правду. Если командование узнает, что это сделали другие люди, они сильно рассердятся. Проблема в том, что тогда я никогда не приспособлюсь. Я навсегда останусь слабой. Стукачкой, которая не может заниматься своими делами.
— Угу, — говорит медик. — Самые странные душевые раны, которые я когда-либо видел.
— Да, сэр, — уклончиво отвечаю я.
— Ладно, возьми эту мазь, — говорит он, протягивая мне тюбик с кремом. — Всё должно зажить через несколько дней. И будь осторожна в… душе.
— Да, сэр, — говорю я, спрыгивая со стола.
Дрейкер останавливается позади меня, когда я выхожу из медотсека.
— Тебе лучше, Стенчер?
— Я в порядке.
— Хорошо. Ты же знаешь, что ты недостаточно хороша, верно?
— Нет, не знаю, — огрызаюсь я.
— Ну, нет. Тебе уже пора сдаться.
— Нет.
— Тогда признавайся, перестань жульничать.
— Я не жульничаю! — кричу я, разворачиваясь к нему.
— Конечно, как тебе угодно, — говорит он, подняв руки и отступая на шаг. Затем он уходит, оставляя меня в ярости.
— Я ненавижу этого парня, — говорит Томас, подходя ко мне сзади.
— О, ты не одинок, — говорю я, поворачиваясь, чтобы поприветствовать механика.
Мы с Томасом дружим с детства. Мы выросли в одном детском саде. Он всегда был добр и заботился обо мне.
— Хочешь, я надеру ему задницу?
— Он того не стоит, — замечаю я.
— Да, ты права. Он может разбить мои костяшки, — говорит Томас, поднимая свои покрытые шрамами руки.
— Спасибо.
— Почему ты не доложишь на них? — спрашивает он, глядя на синяки на моей шее.
— Потому что тогда они победят.
— Не понимаю.
— Если я их сдам, то это докажет, что они правы, я недостаточно хороша. Тогда я не докажу им на что способна в деле. Я должна либо упасть в ранге или подняться по служебной лестнице.
— Амара, ты самая крутая женщина, которую я знаю. Чёрт, ты самая жёсткая, среди всех, кого я знаю, независимо от пола.
— Спасибо, — говорю я.
— Я серьезно, ты должна сдать этих парней. Они того не стоят. По крайней мере, он должен попасть на гауптвахту.
— Я прикончу его в полёте, — говорю я. — Это поставит его на место.
— Надеюсь, — говорит Томас. — Для твоего же блага.
— Поставить кого на место? — спрашивает Шидан.
Открываю глаза, он прямо здесь, выглядит обеспокоенным.
— Дрейкера, — бормочу я. — Он такой осёл.
— О, — говорит он, кладя прохладную руку мне на лоб, а затем на щеки.
Он подносит к моим губам бутылку с водой, которую я беру, затем он засовывает мне в рот небольшой кусок мяса.
— Спасибо.
— Ага, — говорит он.
Я должна сказать ему. Я должна сказать ему, что я чувствую. Пока могу. Я не хочу, чтобы он не знал, если что-то случится. Я чувствую, что это может произойти. Так сложно сосредоточиться. Мой разум продолжает уплывать. Я открываю рот, но слова не идут. Я не могу признаться ему в этом. Что, если он посмеётся надо мной? Что, если он оттолкнет меня?
Как я могу признаться, что он мне нужен?
— Шидан, — говорю я, но получается шепотом.
Тем не менее он слышит это, наклоняясь ближе.
— Да, мой Лютик?
— Не называй меня так, — выдыхаю я, чувствуя себя утомленной от приложенных усилий говорить.
Шидан улыбается и кивает.
— Конечно, Амара, — говорит он. — Что такое, Амара? Тебе следует отдохнуть.
— Мне нужно кое-что сказать. — Собираясь с силами, я подталкиваю себя к более вертикальному положению. — Я думала… — начинаю я.
Он ждёт, что я продолжу, но у меня перехватывает горло. Я плохо разбираюсь в чувствах, и сказать кому-то, что он мне небезразличен, выходит за рамки моей зоны комфорта. Шидан гладит меня по волосам, снова подносит бутылку с водой к губам и ждет. Он терпеливо ждёт с добрыми глазами, его красивое лицо, его сильные руки заботятся обо мне. Он заботится обо мне, любит меня, и я это знаю. Как бы я ни пыталась отрицать это, я знаю это.
Он любит меня, и я забочусь о нем, но разве это любовь? Я не знаю. Может быть? Я должна сказать ему. Я не могу держать это внутри, на всякий случай.
— Всю свою жизнь, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал громче шепота. — Я никогда не могла… довериться кому-либо. Открыться кому-то. Я должна была быть сильной. Я не могла принимать помощь, потому что это выставляло меня слабой. Они использовали бы это против меня.
— Принятие помощи — это не слабость, — перебивает он.
Я качаю головой, кладя руку ему на плечо. Он не понимает. Как он может? У него никогда такого не было, и он пришелец из другой культуры. Что он знает о том, чтобы быть женщиной в мире мужчин? Вторжение на вражескую территорию. Зная, что ты никому не нужен, даже если ты ничуть не хуже их.
— В моем мире так и есть. Было, — поправляюсь я.
Шидан улыбается и кивает.
— Отдохни, мой Лютик, — говорит он. — Всё будет хорошо.
Беспокойство на его лице слишком велико. Я хочу плакать от разочарования или облегчения, я не уверена.
— Хорошо, — выдыхаю я.
Я устала. Так сильно устала. Слишком много усилий уходит на то, чтобы держать глаза открытыми. Когда они закрываются, и темнота приветствует меня, я чувствую бутылку с водой у своих губ. Я пью, а потом дрейфую в сознании.
Рычаг в моей руке вибрирует. Что-то не так на моём корабле. Не знаю что, но я это чувствую. Корабль — это часть меня, продолжение моего существа. Когда я поворачиваюсь, чтобы занять позицию, это немного, но достаточно, но я уверена, что что-то не так.
— Ты готова, недоросль? — спрашивает Дрейкер в наушниках.
— Я родилась готовой, — рявкаю я.
Мы смотрим друг на друга. Я вижу его ухмылку сквозь лётный шлем. Он показывает мне большой палец, а затем включает двигатели, перемещая свой корабль рядом с моим.
— Центр управления полётами — мы на позиции и готовы, — говорит Дрейкер по радио.
— Скопируйте данные, — отвечает управление. — Запускаю отсчет, удачи.
Счет эхом проносится в моём шлеме. Я крепче сжимаю рычаг управления истребител, а большой палец зависает над переключателем двигателей. Я осматриваю своё оборудование, проверяя, всё ли в порядке.
— …2…1…ВПЕРЕД!
Мой большой палец нажимает на переключатель, и двигатели включаются, вжимая меня в спину кресла, а корабль в одно мгновение прыгает из неподвижного состояния до двух оборотов. Давление вдавливает меня глубоко в кресло, а затем ослабевает по мере того, как оно нормализуется. Я поднимаю корабль выше и направляюсь к первому препятствию. У меня небольшое преимущество перед Дрейкером, я была быстрее на старте. Поворачивая рычаг, я направляю свой корабль вокруг первого препятствия, разворачиваюсь, а затем нажимаю на двигатели, чтобы снова прыгнуть вперед.
Рычаг вибрирует в моей руке, сопротивляясь маневру. Что-то не так. Мой зверь так никогда не реагирует, он должен быть отзывчивым, плавным, реагировать на моё легчайшее прикосновение. При снижении давления двигателей вибрация прекращается, но это позволяет Дрейкеру наверстать упущенное. Он занимает позицию рядом со мной, крылья наших истребителей почти соприкасаются. Взглянув на меня, я вижу ухмылку на его лице, затем его глаза устремляются на мой двигатель, и его ухмылка становится шире.
Звучит сигнал тревоги и мигают индикаторы. Вибрация вернулась и стала гораздо сильнее. Рычаг трясётся так, что мне приходится держать его обеими руками, чтобы удержать под контролем. Дрейкер вырывается вперед, но теперь я не могу о нём думать. Что бы ни случилось с моим истребителем, это серьезно.
— Амара, — хрипит голос Томаса в моей гарнитуре. — Амара, ответь.
— Занята, Томас, — огрызаюсь я.
— Амара, отправься… — его следующие слова прерывает потрескивание из-за неполадок связи. — …опасно.
— Связь прерывается, Томас, повтори, — говорю я.
Истребитель сейчас сражается со мной. Я изо всех сил пытаюсь сохранить над ним контроль. Сбавив тягу, я позволила кораблю скользить по инерции, надеясь, что он выровняется с посадочной площадкой.
— …испортили… — голос Томаса хрипит сквозь помехи.
В поле зрения появляется посадочная площадка, когда я дрейфую вокруг колониального корабля. Я должна точно рассчитать время. Вход на площадку плывет, пока не заполняет моё поле зрения, и я нажимаю на двигатель, толкая свой истребитель вперед. Истребитель дрожит и вздрагивает. Я на правильном пути, направляюсь к посадочной площадке. Передо мной вырастает черная пасть, поглощающая всё моё поле зрения.