Авина Ст. Грейвс Смертельная одержимость

Вне серии

Переводчик: Дана

Редактор: Татьяна Н.

Обложка: Виктория К.

Перевод подготовлен совместно для каналов:

https://t.me/empaths_on_crack

https://t.me/towwersauthors

Триггеры

Это тёмный роман, он не подходит для лиц младше 18 лет. Триггеры включают (но не ограничиваются):

Преследование, смерть, даб-кон¹, анальное проникновение, двойное проникновение, игра с оргазмом, контроль дыхания, психическое заболевание, эмоционально и физически жестокие романтические отношения, употребление лекарств, алкоголизм и наркомания, смерть брата или сестры, смерть родителей, рак (за кадром), посттравматическое стрессовое расстройство, депрессия, тревога, галлюцинации, диссоциация, травматические события, суицидальные мысли, попытка самоубийства (за кадром), запись полового акта без согласия, описание жестокой автокатастрофы.

Примечание автора

Если вы случайно знакомы с греческой мифологией и хорошо знаете латынь, то я искренне прошу прощения за эту книгу. Она не будет соответствовать действительности.

Плейлист

It's Called: Freefall – Rainbow Kitten Surprise

Snow White Queen – Evanescence

Find You – Ruelle

Moondust (Stripped) – Jaymes Young

Afterlife – Nothing But Thieves

The Other Side – Ruelle

Fear of the Water – SYML

No Time To Die – Billie Eilish

I Found – Amber Run

Flawless – The Neighbourhood

Heavenly – Cigarettes After Sex

Mr. Sandman – SYML

Terrible Thing – AG

Paint It, Black – Ciara

Gods & Monsters – Lana Del Rey

Broken – Lund

Spiracle – Flower Face

After Dark – Mr.Kitty

Посвящение

Девушкам, которые думали о том, что Мрачный Жнец трахается как бог.

Без названия

Пролог

Рождение. Жизнь. Смерть.

Рай. Ад. Чистилище.

Хорошо это или плохо, но я тебя найду. От меня не убежишь. Ибо я - он. Ибо я - здесь.

Ты будешь бежать. Все бегут. Вы бежите, думая, что я никогда вас не поймаю. Бежите, думая, что, если хорошо спрячетесь, я вас не найду.

Молитесь своему богу, чтобы я не забрал вас. Умоляете не забирать ваших любимых. Все мольбы остаются без ответа, потому что я уже иду.

Рассчитываете, что я отвезу вас на край земли на своей колеснице, прижмусь к вашим губам и отправлю тело на покой. Но даже когда вы приходите добровольно, то кричите и боретесь за жизнь. Умоляете и клянетесь, что еще не пришло время, что вам нужно многое сделать, многое завершить. утверждаете, что хочется еще походить под солнцем, но к смерти никогда невозможно подготовиться. Ибо что такое смерть перед лицом жизни?

Утверждаете, что мне нужна ваша душа, что гибель лишь в моих руках. Но я не хочу ее. Душа принадлежит вам до самого конца.

Я никогда не желал ничьих душ, пока не появилась она.

Моя Лилит. Мое ночное чудовище.

Она - буря в зимний день, и я рад мысли, что больше никогда не увижу солнца.

Она предложила мне свою душу, но я отказался. Не потому, что не желал. О, я хотел ее, как цветок солнца, как река хочет моря. Я скоро приду за ее душой, но не для того, чтобы забрать в загробный мир. Нет, она будет принадлежать мне.

Глава 1

Лилит

Ты выглядишь прекрасно, когда спишь.

Я перечитала записку еще раз, снова и снова. Я не схожу с ума. Письмо настоящее.

Резкий отблеск лунного света только усиливает видимость слов. Мне приходится держать толстый коричневый пергамент обеими руками, чтобы он не свернулся обратно. Каждый завиток чернил - словно еще одна спираль, которая все туже закручивается вокруг моего живота. Буквы сужаются с каждого конца, как будто их писали перьевой ручкой.

Он снова был здесь. Он смотрел, как я сплю.

Я написала записку во сне, - говорю себе, как утверждала доктор Мэллори.

Неважно, сколько раз я это произношу, кричу в подушку или записываю, я не верю своим словам. Письма настоящие. Я знаю наверняка, но мне никто не верит.

Я рассказала доктору Мэллори о человеке, который приходил ко мне в день аварии, и что его лицо было скрыто тенью капюшона. Потом стали появляться подарки. Письма. Потом появились символы. Все от него. Безликого человека.

Я пыталась доказать доктору Мэллори, что письма настоящие, что у меня не галлюцинации, как она утверждает. Да я уже всем пыталась доказать, что кто-то наблюдает за мной и оставляет записки. Никто не верит - думают, что это просто бред сумасшедшей. Я фотографировала записки, но они исчезали из моего телефона. Каждый раз, когда я клала письма в сумку, они терялись, а потом появлялись в моей спальне с пометкой:

Это наш маленький секрет.

Я не сумасшедшая. Нет.

Его подарки реальны. Как и символы, которые он рисует на моем теле. Я знаю.

«Ты сама купила себе цветы, Лили, просто забыла об этом, - сказала доктор Мэллори, хотя я ненавижу цветы. Когда я рассказала ей о символах, она объяснила: «Скорее всего, ты лунатила и нарисовала».

Я подумала, что она права, потому что тот человек не приходил тогда, когда я оставалась с Эваном, ни к нему домой, ни ко мне. Я просыпалась утром или глубокой ночью, когда Эван был рядом со мной, и на моем теле не было следов от Безликого. На подушке или на прикроватной тумбочке не оставалось писем. Ни цветка на груди, ни на комоде. Я была свободна от кошмаров Безликого лишь на одну ночь. Хотя не уверена, он мой кошмар или самый сладкий сон.

Эван был моим щитом против Безликого.

Но потом преследователя не заботило присутствие Эвана.

Его храп - единственный звук, который можно услышать в маленьком пространстве моей комнаты. Еще слишком рано, чтобы собака этажом выше начала лаять, или чтобы дети внизу включили телевизор на всю громкость перед школой. Все соседи говорят, что по ночам я кричу и плачу, когда начинаются кошмары. Эван говорит, что мне не всегда снятся кошмары, иногда я просто разговариваю во сне, но не всегда помню, о чем эти сны. Единственные сны, запоминаю, связаны с аварией, и тогда начинаю кричать.

Вот почему Эван предпочитает, чтобы мы жили отдельно, потому что ему нужно «быть в тонусе» для своей работы. Говорит, что не сможет нормально жить, если я буду будить его своими «бреднями».

Когда ночую с Эваном раз в неделю, я стараюсь не спать, боясь разбудить его. Я очень стараюсь не заснуть, клянусь. Но от лекарств, выписанных доктором Мэллори всегда клонит в сон на несколько часов.

Натянув одеяла на голые ноги, я крадусь по комнате, не решаясь взглянуть на свое тело, пока паркет под ногами не сменяется холодным кафелем, и на меня не падает тусклый свет из ванной комнаты. Медленно опускаю глаза с растрепанных темно-каштановых волос на символ, нарисованный на моей груди, и на черные отпечатки рук вокруг широких бедер, не скрытых майкой и шортикам. Я не вижу ни двадцатисантиметрового шрама на животе, ни других отметин, покрывающих мое тело после аварии, но знаю, что они там есть.

Я прикусываю язык, чтобы подавить всхлип, и отвожу взгляд от зеркала. Раскрывая письмо, я смотрю на надпись под тусклым светом и глупо надеюсь, что там пусто. Но, как всегда, курсивом выведенные слова дразнят меня: Ты прекрасна, когда спишь.

Не знаю, что из этого глупее: предвкушение найти еще какие-то слова, или надежда, что письма никогда не прекратятся.

Я зажмуриваю глаза, тянусь за мочалкой, смачиваю ее, не дожидаясь, пока вода нагреется. Я бросаю письмо на туалетный столик и отвлекаюсь на собственное отражение. Не сдерживаюсь и трогаю следы, которые он оставил на моих бедрах. Его отпечатки гораздо больше, чем от моих рук, и это еще одно доказательство того, что я не сошла с ума. Я уже перестала убеждать людей в том, что я не чокнутая, но иметь вещественное доказательство очень приятно.

Привычно счистив с кожи угольные следы, я, не теряя времени, возвращаюсь в свою комнату и выдвигаю ящик, в котором хранится почти все, что мне дарил Безликий. Письмо падает в одну из обувных коробок, наполненных сотнями записок, которые он мне оставил. Оно умещается рядом с кучей черных птичьих перьев и черепами различных животных.

Я не могу заставить себя ничего выбросить, пусть это будет неким вещественным доказательством того, что я не рехнулась. Ну, я утверждаю, что именно это и есть истинная причина.

Я перестала хранить цветы от него, ведь они сгнивают в считанные дни. Все, кроме одного. Мое внимание переключается на лилию без стебля, лежащую в углу ящика, она еще свежая даже после полутора лет жизни в холодной тюрьме деревянного ящика. Это гроб, только места в нем меньше.

С дрожащим дыханием я задвигаю ящик с подарками Безликого обратно в темноту и ложусь под холодные простыни рядом с человеком, который не знает, что эти письма - единственная причина моей жизни.

Лучше бы я умерла в тот день.

В голове начинает шуметь тиканье часов. Минута за минутой. Час за часом. Все проходит в мгновение ока, пока я нахожусь в безопасности собственного сознания. Пока, в конце концов, не звучит сигнал будильника.

В тот день я умерла, но мое тело продолжает жить. Я могу часами смотреть в пространство, наблюдая, как тени тянутся по комнате и сжимаются в углу, без единой мысли в голове или эмоции в груди. Иногда я не знаю, что лучше - не чувствовать ничего или чувствовать все.

Время идет, пока в моей руке не оказывается еще один коричневый пергамент. Из-за этого я до сих пор знаю, что у меня есть сердце: трепещет оно или разрывается от страха, я чувствую себя живой.

Интересно, какова ты на вкус, моя темная буря.

Твои хныканья подобны симфонии ангелов. А как будут звучать твои крики?

Лилит, мой ночной монстр, моя идеальная втора половинка, скоро ты будешь принадлежать только мне.

— Выключи эту штуку, — простонал Эван.

Я моргаю, наконец-то осознав, что будильник пищит уже больше минуты. Нажав на кнопку «стоп», я бормочу:

— Извини.

— Ты как будто жаждешь, чтобы у меня башка разболелась.

Я сглатываю и жду, пока кровать прогнется и жду, когда включится душ, поднимаю голову с подушки и смотрю на плюшевого медведя, сидящего поверх ящика. Его черные глазки смотрят на меня, пока я достаю телефон и перематываю запись с камеры.

Как всегда, экран мерцает, часы записи исчезают вместе с любыми следами того, что могло произойти: приходил ли в мою комнату Безликий или я правда ходила по коридорам и оставляла себе записки, пребывая в блаженном неведении относительно реальности.

Вода перестает литься, и звук дергающейся занавески отрывает меня от телефона. Не знаю, зачем я вообще проверяю записи. Там никогда ничего нет.

Как только я захожу в ванную, стискиваю зубы и смотрю на лужу воды, пропитавшую мои носки.

— Можешь в следующий раз стоять на коврике? – говорю я Эвану, зная, что он услышит меня за тиканьем включенной газовой плиты.

Из кухни доносится прерывистый вздох.

— Господи, Лили. Слишком рано, чтобы начинать ссору. Я же не специально.

Я прикусываю язык, проглатываю ответную реплику, которую никогда не говорю, и иду в душ, морщась от холодной воды. Спустя четыре года я знаю, что лучше молчать, хотя раньше Эван не был таким.

Закрываю глаза и стою под ледяной водой. Хоть так что-то чувствую, пусть даже ненадолго. Эван поддержал меня после аварии и не сбежал, когда я рассказала о встрече с Безликим.

Он не обязан был, но все равно остался. Я не знаю, как долго еще смогу держаться рядом с ним. Я не могу заставить себя произнести слова, которые нас разлучат.

— Скоро, любовь моя, — баритонный шепот охлаждает сильнее, чем вода. Я открываю глаза и резко вдыхаю, видя темную фигуру за занавеской.

Он здесь. Безликий человек здесь.

Схватившись за штору, я дергаю ее, ожидая увидеть Эвана или Безликого. Вместо этого меня встречает пустая ванная комната и лужа воды на кафельном полу.

Сдернув с вешалки потрепанное полотенце, я вытираюсь насухо и быстро одеваюсь в рабочую одежду. Останавливаюсь. Черные джинсы кажутся теснее, чем обычно. Наверное, сели после стирки. В последнее время это часто случается - одежда сидит на мне по-другому.

Нахлынувшие мысли о Безликом вытесняют из головы обыденные проблемы. Не могу же я всерьез думать об одежде, когда мой преследователь мог стоять по ту сторону занавески, пока я принимала душ.

Я мчусь на кухню так быстро, как только могу, не привлекая внимания Эвана к своему растрепанному состоянию. Мое тело трепещет от нервов и сдерживаемой потребности - потребности в чем, не знаю. Мне кажется, что я не смогу дышать, пока в моей руке не окажется знакомая хлипкая пластиковая бутылка, а белая таблетка, прописанная доктором Мэллори, не будет запита водой.

С этого места на кухне виден тротуар на другой стороне улицы и окна квартир, расположенные напротив. Не могу сосчитать, сколько раз я боролась с желанием постучать в их двери и спросить, не видели ли они Безликого в моей комнате.

Я не стану спрашивать Эвана, видел ли он этого человека, слышал ли, как тот прошептал три слова. Ответ будет твердым «нет».

— И это все?

Я ставлю стакан с водой на стол и поворачиваюсь к Эвану.

— Что?

Просто скажи это, Лили. Просто скажи эти три слова: Я расстаюсь с тобой.

Он протягивает мне черный бумажник с облупившимися краями и потрепанными нитками.

— Это все чаевые, которые ты заработала?

Просто скажи, думаю я про себя.

— Мне нужны деньги на сеанс к доктору Мэллори, — черт возьми, Лили. Я внутренне содрогаюсь. Да ладно. Ты же знаешь, что он тянет тебя вниз. Ты уже несколько месяцев собираешься сказать эти три слова и все никак не можешь.

Он вздыхает и проводит рукой по грязным золотистым волосам. Мягкий утренний свет проникает через окно, омывая его лицо пепельным сиянием. Когда он стал выглядеть таким истощенным? Раньше он был красивым, полным жизни и любви, всегда зазывал нас на поиски приключений, мы часто ездили по побережью, ночевали в кузове его грузовика. Потом я стала бояться выезжать за город. Но я никогда не была по-настоящему счастлива в этой жизни; всегда казалось, будто что-то не так или чего-то не хватает.

Скажи это.

Он разочарованно вздыхает.

— Я же говорил, что мне сократили часы, тебе нужно зарабатывать больше чаевых.

Я хмурюсь.

— Я бариста, Эван, а не официантка. Я стою за машиной и варю кофе, у меня мало преимуществ...

— Может, немного постараешься, — он вскидывает руку. — Не мешало бы почаще улыбаться или разговаривать с клиентами. Они не виноваты, что ты не даешь им повода оставить больше чаевых.

Я понижаю голос, чтобы приглушить эмоции, пока они не выплеснулись наружу.

— Мне нужно на сеанс к доктору Мэллори.

Доктор Мэллори. Лекарства. Аренда. Все причины, по которым у меня никогда нет больше буханки хлеба, пачки макарон в шкафу и сухого молока в холодильнике, потому что оно дешевле.

Раньше, когда у нас были деньги, мы с Эваном готовили друг другу всякие помпезные блюда. Мне больше нравилось готовить еду, а ему - есть. Моя сестра, Далия, называла наши отношения здоровыми и динамичными.

— А как же мои потребности, Лили? — он качает головой. — Ты не подумала обо мне, записываясь к ней на прием? Я говорил, что с деньгами туго, а ты тратишь их на психолога, который не очень-то помогает.

— Я думала... — я закрываю рот, пока не вырыла себе могилу глубже.

Однажды я стояла в продуктовом магазине, когда мне показалось, что Безликий стоит за спиной и откидывает мои волосы с плеч, вдыхая мой запах. Я чувствовала его дыхание на шее, когда он шептал: «Ты божественно пахнешь, мое полуночное привидение».

Его грудь прижималась к моей спине, но я застыла от мысли, что наконец-то пришло время встретиться с моим демоном. Когда я набралась смелости и повернулась, единственным человеком в проходе была пожилая женщина, заглядывающая в список покупок. Только краем глаза, могу поклясться, я увидела Далию, всю в крови и ссадинах. Вот так Безликий стал менее пугающим.

Может быть, она показывала мне, что пришло время посмотреть в лицо своим страхам и навестить ее и родителей на кладбище Миллард. Но я не могу заставить себя сделать это. Пока не могу. А может быть, и никогда.

Я могла бы рассказать Эвану, почему мне нужно увидеться с доктором Мэллори, но он назовет меня сумасшедшей. Как всегда. Два раза, когда я показывала ему угольные следы на своем теле, он называл меня «чокнутой на всю голову». Потом он бормотал, что проблема во мне, а не в лекарствах.

Просто скажи эти три слова. Нам. Нужно. Расстаться.

— Иногда ты такая эгоистка, Лили. Сколько раз еще сказать, что ты не единственная, у кого есть потребности, — ругается Эван. Я отворачиваюсь от него, слезы жгут глаза и грозятся пролиться. Но я знаю, что они не упадут.

Эван и так много сделал для меня; он был рядом и следил за тем, чтобы я не утопилась после того, как потеряла Далию в аварии. По крайней мере, когда я тонула, смерть не забрала меня. Так что, может быть, я и не была ему ничем обязана.

Эван вцепился в мою руку и повернул меня к себе лицом.

— Не отворачивайся, когда я с тобой разговариваю.

Его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя синяки.

— Мне больно, — задыхаясь, я, вырываясь из его хватки.

Его глаза расширяются, и я делаю шаг назад, когда он снова тянется ко мне, нежно обводя пальцами то место. Он притягивает меня к своей груди, проводит рукой по спине и осыпает поцелуями макушку.

— Прости меня, малышка. Я не хотел. Ты же знаешь, каким я бываю по утрам.

Три медленных, зловещих стука сотрясают стены моей маленькой квартиры, и мы оба напрягаемся.

— Что это было? — Эван отстраняется. — Ты слышала? — он подходит к входной двери и проверяет снаружи. Там никого нет. Потому что он на улице, стоит на тротуаре и смотрит прямо на меня.

Безликий человек.

Иногда на нем капюшон, иногда плащ, иногда кашемировое пальто. Каждый раз капюшон надвинут на голову, окутывая его лицо тенью. И хотя я не вижу его глаз, я знаю, что он смотрит мне прямо душу. Я жду того дня, когда он заберет ее.

Глава 2

Лилит

Я моргаю, и место, где когда-то стоял Безликий, пустеет. Закрываю ладонью глаза и думаю о том, чтобы принять еще одну таблетку. Они должны остановить галлюцинации, но ничего не помогает.

В спальне раздается звонок телефона. Я не обращаю внимания на раздражительные слова Эвана из-за того, что люди стучат в дверь в семь утра и что теперь у него не хватает денег для своих хотелок. Я ни о чем не думаю, ноги сами ведут меня туда, где в центре кровати лежит мой телефон.

Мои брови сходятся вместе при виде незнакомого номера. Я ввожу пароль, чтобы прочитать сообщение. По телу пробегают мурашки, и я бросаю телефон обратно на кровать.

Нет.

Он общается записками, а не сообщениями. Это не может быть он. Когда Безликий перешел на современные технологии? Сообщение на телефоне – лучшее доказательство того, что он следил за мной все это время. Что я все это не выдумала.

Я делаю еще один вдох и беру телефон. Зажмурив глаза, считаю до трех и говорю себе, что ничего не выдумываю, снова открываю. Сообщение еще там, в сером пузырьке в папке «Входящие».

Неизвестный отправитель: Смерть приходит тенью на свет; ей не нужно ждать темноты. Я прихожу в виде урагана.

Сколько бы раз я ни перечитывала это послание, я не могу понять его смысл. Почему оно такое загадочное? Не задумываясь, я отправляю ответ:

Я: Кто ты?

Я смотрю на сообщение, ожидая ответа, но ничего не приходит. Все равно это была глупая идея. Вся эта ситуация в одни ворота: он разговаривает со мной, насмехается, но не хочет слышать моего ответа.

Я чуть не выпрыгиваю из кожи вон, когда телефон снова издаёт сигнал. Честно говоря, я не ожидала, что он ответит. Собрав всю свою эмоциональную энергию, я читаю сообщение.

Неизвестный отправитель: Ты знаешь меня так же хорошо, как и я тебя.

Что он имеет в виду? Мои пальцы летают по клавиатуре, печатая слова, чтобы дать ему понять, как мне надоели его игры, а в глубине души я надеюсь, что он не воспримет меня всерьез и все продолжит.

— С кем ты переписываешься? — резко спрашивает Эван, наблюдая за мной с порога.

Я чуть не роняю телефон, словно пытаясь спрятать улики. Я не сделала ничего плохого, и у меня в руках доказательство того, что сталкер мне не привиделся. Безликий - единственный, кто не относился ко мне так, будто я сошла с ума. Но я не могу заставить себя показать сообщения Эвану, боясь, что это может быть обман моего разума, и я правда сумасшедшая, как все говорят, или наоборот, что правда существует человек, который приходит в мою комнату по ночам и прикасается ко мне.

Я не убеждена ни в том, ни в другом.

Пытаюсь изобразить невинную улыбку, но потом понимаю, что обычно не улыбаюсь в ответ на такой вопрос. По крайней мере, та Лили, которая была после аварии, не стала бы. Та Лили, что была раньше, отшутилась бы и спросила, не ревнует ли он. Эта Лили как можно меньше говорит вне кабинета доктора Мэллори.

— По работе.

Он смотрит на меня с подозрением, но только хмыкает.

— Я пошел. У тебя кончился хлеб.

Я ничего не отвечаю, оставаясь на месте еще долго после того, как деревянный пол скрипит под его удаляющимися шагами, и хлопает входная дверь.

Раньше мы целовались перед его уходом. Мы договаривались, когда увидимся в следующий раз, как будто должны были точно знать, что солнце взойдет на следующий день. Он не был все время в моем сердце, но за последние полтора года я поняла, что он заполнял мое время и пустоту бессмысленного блуждания в жизни.

Мое внимание сосредотачивается на небольшом обрывке обоев над кроватью, как раз над тем местом, где спал Эван, и все мысли улетучиваются из головы, пока не остается только белый шум.

У тебя диссоциация, сказала мне однажды доктор Мэллори. Твой разум переходит в состояние защиты.

Я должна перестать оплакивать то, что у нас с Эваном когда-то было. Я должна перестать оплакивать свою прежнюю жизнь. Но, по правде говоря, я ее уже почти не помню. Нельзя оплакивать то, что потеряла, если не помнишь, что было.

Мой, казалось бы, идеальный парень, который теперь не так уж идеален, работа мечты и сестра, которой больше нет не в живых. Последнее я никогда не забуду, а вот первое я уже почти не помню.

Будильник на телефоне вырывает меня из безопасных мыслей, где никто не может причинить мне боль, и я не могу навредить себе. Я начинаю двигаться на автопилоте, хватаю сумку и ключи, затем еду через весь город, чтобы попасть на работу в час пик.

Я взяла за правило не проверять свой шкафчик, как только прихожу на работу, потому что никогда не знаешь, что можно там найти.

Утро проходит в шквале заказов, и, как посоветовал Эван, я стараюсь изо всех сил. Я наклеиваю на лицо очаровательную улыбку, хотя знаю, что она не искренняя, и расспрашиваю неблагодарных клиентов о том, как прошло их утро. Как сказал Эван, у меня нет хлеба, а он не так много работает, значит, я не могу незаметно украсть из его дома пакеты с лапшой быстрого приготовления и батончики с гранолой. Хотя, можно попросить... Нет, я пообещала себе никогда не клянчить у него. Значит, надо зарабатывать деньги.

Это обычная кофейня. Никто не дает хороших чаевых, все хотят лишь получить свою дозу кофеина по дороге на ненавистную работу, усаживая непослушных детей в машину, а затем сидеть в пробке еще час. Если бы я была на их месте, я бы тоже не хотела светские беседы и раздавать чаевые баристе, которая напоминает об этой ужасной жизни.

Ажиотаж утихает, а банка для чаевых остается такой же жалкой и пустой, как и вчера. Одинокий стакан с водой на прилавке зовет меня ближе, оставленный кем-то из клиентов. Взяв его в руки, я отстраняюсь от окружающих, резко зациклившись на отражении в воде: черная тень, скрытая под капюшоном.

От осознания этого факта у меня бегут мурашки, и я сужаю глаза, глядя на отражение.

Мягкое дыхание обдувает мое лицо, а затем шепот:

— Скоро, мой ночной монстр.

Бокал выпадает из рук, и я поворачиваюсь, хотя знаю, что не найду его там. Вместо этого, клянусь, вижу Далию, стоящую по другую сторону окна. Но ее там тоже нет.

Сердце гулко ударяется о грудную клетку, и все возвращается ко мне, подвергая бомбардировке все мои чувства. Черная футболка, прилипшая к спине, черные джинсы, впивающиеся в живот со шрамами, запах кофе, плачущий ребенок, абстрактные картины.

Слишком много. Всего слишком много. Я хочу закричать, чтобы он оставил меня в покое. Умолять его показать мне свое лицо. Неужели потерять родных - недостаточное наказание? Теперь он преследует меня, охотится за мной, дразнит. Что он хочет? Сломать меня? Но, я уже сломлена. Сделать мне больно? Ладно, я знаю, что такое боль. Что? Какой бы извращенной ни была эта игра, она должна закончиться. Даже если иногда я получала от нее удовольствие.

Я не совсем уверена, что Безликий существует, но точно знаю, что Далия мне привиделась. Она мертва. Она никогда не вернется. Я обязательно встречусь с ней. Когда-нибудь. Не сегодня, — говорю я себе.

Я отшатываюсь назад, когда мягкие руки касаются моей кожи, и я думаю, что это он. На долю секунды единственное слово, которое приходит мне в голову в ответ на это прикосновение, - наконец-то.

— Извини, я не хотела тебя напугать. С тобой все хорошо, Лили? Ты какая-то бледная, — Брит моложе меня, но она ведет себя взрослее, чем я. Не дожидаясь моего ответа, она начинает наводить порядок, но при этом смотрит на меня обеспокоенными карими глазами.

Я киваю, качаю головой.

— Я пойду отдохну, голова закружилась.

— Ну, можешь отдохнуть до конца дня...

— Нет, — твержу. Я не могу пропускать работу. — Просто не ела, вот и все.

Я пытаюсь спрятать дрожащие руки в фартук и заставляю себя не оглядываться по сторонам, чтобы не увидеть, как он смотрит на меня. Или, что еще хуже, снова увидеть Далию.

Она хмурится, но кивает головой. Я бегу в комнату отдыха, пока Брит не передумала и не позволила кому-то из других сотрудников сделать перерыв. Моя сумка лежит на столе, где я ее оставила, я вожусь с молнией и роюсь в содержимом, пока в руках не оказывается оранжевый пузырек с таблетками. Я глотаю пилюлю без воды, и прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не подавиться горьким вкусом.

Наклоняюсь перед, хватаюсь за стол, пытаясь восстановить дыхание, когда замечаю, что из сумки выглядывает телефон. Он же писал мне. Значит, я наконец-то могу ответить и дать ему понять, что именно я думаю о его играх.

Не теряя времени, я достаю телефон и набираю сообщение.

Я: Оставь меня в покое!

Неизвестный отправитель: Никогда, мой драгоценный цветочек.

У меня перехватывает дыхание, потом опять, когда вспоминаю, что пора подойти к своему шкафчику. Брит всегда отчитывает меня за то, что я единственная из персонала оставляю свои вещи на столе. Говорит, что хозяин проявил любезность, поставил шкафчики, поэтому мы должны ими пользоваться, и что беспорядок в комнате отдыха ведет к беспорядку на всем рабочем месте.

Несколько шагов до шкафчика наполнены предвкушением. Может быть, с оттенком волнения. Я никогда не знаю, что скрывается за бледно-голубой алюминиевой дверцей. Может быть, подарок? Еще одно письмо?

Первое письмо он оставил на подушке рядом с моей головой.

Мы снова встретились, мой ночной монстр.

За две недели до этого я только выписалась из больницы, и это письмо чуть не отправило меня обратно. Я свела все к больной шутке и забыла об этом, сосредоточившись на выздоровлении и скорби; по крайней мере, пыталась.

Я до сих пор слышу, как все говорят мне - чудо, что я осталась жива, никто не способен выжить в той аварии. Она почти убила меня. Жаль, что это не так. Я месяц пролежала в коме, потом еще месяц в больнице, прежде чем меня отправили домой, не оставив ничего, кроме обезболивающих препаратов и травмы в придачу.

Прямо перед тем, как машина завернула за дерево, я почувствовала зов: Смерть. Я была готова к тому, что она примет меня с распростертыми объятиями.

Но она не захотела меня забирать.

Вместо этого она забрала мою сестру. Ее и ее парня-бездельника, который сел за руль, настаивая на том, что он выпил только одну бутылку.

Далия мертва, а я жива. Моя вторая половинка. Моя близняшка.

Мне ничего не говорили о галлюцинациях после аварии, хотя я рассказывала, что у моей кровати стоит человек в капюшоне, что он оставил мне лилию на груди. Врачи сочли это побочным эффектом лекарств и шоком от потери сестры. Я сказала им, что это был Мрачный Жнец. Но они смотрели на меня с напряженным выражением лица и говорили, что следует просто отдохнуть.

Они назвали это фазой.

Я привезла лилию домой, потому что через месяц она не засохла. Медсестра сказала, что она, наверное, такая же, как я, - выжившая, несмотря ни на что. Теперь лилия лежит в темноте ящика, выживая снова, и снова, и снова, как и я. В ожидании смерти, которая никогда не наступит. И утешения, которого никогда не будет.

«У нее тараканы в голове», - говорил один из друзей Эвана после очередной неудачной попытки увидеть Мрачного Жнеца. Но я переставала пытаться. Мне не нравилось терпеть неудачу.

Я думала, что из-за лекарств в больнице у меня играет воображение. Потом я была убеждена, что это просто шутка. Потом я открыла свой шкафчик на работе и обнаружила там новую лилию. Через несколько дней она завяла, а на ее месте в шкафчике лежала другая с запиской:

Ты будешь моей.

Я разозлилась на Эвана, обвинив его в такой отвратительной шутке. Он отрицал это, как и все остальные. Но письма продолжали приходить, появляясь все чаще там, где не должны были: в кармане пальто, в машине, в сумочке. С тех пор они не прекращаются.

Недолго думая, я открываю дверцу шкафчика и мысленно готовлюсь к тому, что он оставил мне сегодня.

В прошлый раз это был череп с розовым кварцем, в позапрошлый - икра, я как-то говорила Брит, что никогда ее не пробовала. До этого была пачка денег - самый практичный подарок, который он когда-либо мне оставлял. Но он всегда кладет цветок, будь то дома или на работе. Всегда одну белую лилию.

Я открываю дверцу, дрожь пробегает по позвоночнику, когда достаю коричневый пергамент и разворачиваю плотную бумагу, и чувство, что за мной наблюдают, щекочет шею.

Даже восход солнца не сравнится с твоей красотой.

Румянец заливает щеки, но я пытаюсь отогнать его. Единственный раз после аварии слово «красивая» было использовано для описания меня в газетной статье, где меня назвали «красивым несчастьем», и в этих записках от Безликого. Я никогда не думала, что мне понадобится подтверждение от загадочного человека, но стала одержима этим.

Это больше, чем одержимость. Это тяга. Потребность.

Как бы я ни хотела, чтобы он ушел из моей жизни, он - единственная причина, по которой я не чувствую себя одинокой после смерти Далии. Какая-то часть меня не хочет, чтобы это закончилось, боясь, что, когда он уйдет, я пойму, что он забрал спасательные шлюпки с тонущего корабля.

Из-за этого я сумасшедшая, как все говорят? Или просто человек?

Когда я прихожу домой, там пусто. Как и всегда.

Смена закончилась без заминок, ноги болят, а желудок не перестает урчать от того, что я ничего не ела уже сутки.

Я бросаю пиццу в микроволновку и молча ем, глядя на угольны мазок над плитой.

Недостаток сна прошлой ночью дает о себе знать. Тело тянет меня вниз, пока я занимаюсь своими делами и стою перед ящиком с аптечкой. Лекарств от галлюцинаций и тревоги достаточно, чтобы уснуть. А вот пытаться не спать - совсем другое дело.

Когда он мне снится, я думаю, что это происходит взаправду. Я не помню, что было во сне, поэтому не могу знать точно. Но надеюсь, что это он. Единственные сны, которые я помню, это сны про ночь аварии.

Я не слышала, как его черные ботинки хрустели по листьям, когда он шел ко мне, как позади него пылала машина Далии. Я не слышала ничего. Врачи сказали, что при столкновении я вылетела из окна и упала в грязь с торчащим из тела стеклом и вывернутой в сторону шеей. Неисправный ремень безопасности - единственное, что не позволило мне сгореть заживо.

Я не могла пошевелиться, чтобы посмотреть на него, когда он опустился рядом со мной на колени, провел пальцем по окровавленной щеке и прошептал:

— Еще рано, моя Лилит.

Глотаю таблетки, прописанные доктором Мэллори и тащусь к своей комнате. Проверяю, достаточно ли заряжен аккумулятор в камере и заперты ли окна, а затем падаю в кровать и позволяю сну, вызванному лекарствами, взять меня под контроль.

— Такая милая. Такая красивая. Мой драгоценный маленький цветочек, — его голос раздается у меня за спиной.

Я вдыхаю и оборачиваюсь. В кои-то веки он там. В плаще, стоящий посреди пляжа перед штормом. Волны с ревом бьются о берег, темно-синие на фоне серого неба.

Ветер обдувает мои голые руки, развевает белое платье на ногах. Но я не чувствую холода. Я вообще не чувствую природы. Посмотрев вниз под ноги, я наконец-то замечаю его символ, начерченный на песке.

Сразу же исчезают звуки, хотя волны поднимаются еще выше, а молния раскалывают небо. Расстояние между нами сокращается до нескольких шагов.

Это сон, но в то же время он кажется жутко реальным. Я была здесь раньше? Почему это место кажется таким знакомым?

Безликий протягивает руку и проводит бледным пальцем по моей щеке, как в ту ночь, когда произошла авария. Прикосновение такое теплое и нежное, и мне так хочется сорвать с его головы капюшон и посмотреть, как он выглядит. Я хочу увидеть его всего. Я уже видела, как натягивается его одежда, скрывая мышцы под темными слоями. Я заслуживаю гораздо большего.

Его пальцы спускаются к моей шее, и он притягивает меня ближе к себе. Но я не могу разглядеть, что скрывается под тенью капюшона. Я должна отстраниться от него, сказать, чтобы он отправлялся в ад за то, что охотится за мной, как за добычей.

— Ты — воплощение чистой красоты, Лилит.

Никто не называет меня Лилит, и тем более «красивой». От шока, вызванного этими словами, по позвоночнику пробегает дрожь. Мне нравится, как звучит мое имя на его губах - если они у него вообще есть.

— Как тебя зовут? — говорю я.

Другой рукой он проводит по изгибу моих губ.

— Как бы ты хотела меня называть?

— Ты - Безликий.

Его смех грохочет, как море, и я почти придвигаюсь ближе, чтобы впитать его звук. Может быть, даже прислонить голову к его груди и почувствовать его вибрацию.

— Только потому, что ты не открываешь глаза, любовь моя.

Пальцы ног погружаются в черный песок. Я утверждаю, что это ничего не значит. Что от его шепота «любовь моя», у меня в душе ничего не горит.

Я смотрю на капюшон и обвожу взглядом морские и песчаные просторы.

— Чего ты хочешь от меня?

— Всего.

Я сглатываю. Мне нечего дать. Ни денег, ни счастья, ни веры. Я пустая женщина с небьющимся сердцем. У меня есть дом, но я ему не соответствую.

Рука, держащая меня за шею, двигается, запутывая пальцы в волосах, а его большой палец скользит по моим губам и по горлу.

— Почему? — наконец, спрашиваю я.

— Потому что ты создана для меня, Лилит. Моя идеальная вторая половинка. Судьба привела тебя ко мне.

Я пытаюсь прижаться к его груди, знаю, что именно это я и должна сделать. Под моими руками лишь ткань и его напряженные мышцы, готовые бороться с моими попытками.

— Ты ненастоящий, — это не реально. Все это просто дурной сон. В любую секунду я проснусь под звуки будильника, и все закончится. Я вернусь к его голосу, зловещему шепоту, и фантазиям, которые разыгрываются в моей голове, когда я читаю его греховные письма.

Его голова с капюшоном опускается вниз, и мягкая ткань прижимается к моему лицу.

— Ты не сможешь убежать от меня, потому что я поймаю. Не сможешь спрятаться от меня, я найду. Я почувствовал твой запах, он остался на моей коже, ты запечатлелась в моей памяти. Ты моя, Лилит. Ты не сможешь спастись.

Я качаю головой, когда он отстраняется и прижимает мое тело к своему, застывшее и теплое, как летний день, но холодное, как первый зимний мороз. Каждое его слово - это веревка, которая все туже и туже обвивается вокруг меня, удерживая на месте. Я не хочу уходить. Кажется, что я больше всего этого желала: покоя.

— Кто ты? — я хнычу, желая почувствовать под плащом не только его мышцы. Я хочу провести рукой по челюсти, почувствовать, есть ли у него щетина или борода. Я хочу знать, серые ли глаза смотрят на меня в ответ, или, может быть, карие, голубые?

Я не должна этого хотеть, ведь Эван спит на другом конце города. Кто этот человек в капюшоне? Он пришел ко мне во время аварии, стоял рядом с моей кроватью в больнице, когда я должна была испустить последний вздох, он присылает мне письма и приносит подарки, даже когда я нахожусь на самом дне.

— Я тот, кого ты хочешь, — его рука скользит от моих волос вниз, к впадине позвоночника, и ложится на мягкий изгиб талии. Это движение кажется таким естественным, как будто он делал это тысячу раз, и мы просто влюбленные, вновь встретившиеся. — Дам тебе подсказку: как корабль приходит в гавань, так и наша встреча неизбежна, моя дорогая Лилит. На краю земли я буду ждать прихода корабля. Может быть, не сегодня, может быть, не завтра, но я буду там, чтобы приветствовать тебя и все души, которые придут после.

Безликий. Неизвестный.

— Почему ты не можешь сказать мне свое имя?

Он наклоняет голову в сторону, как бы изучая меня. Но я не чувствую его пристального взгляда, только сладостное обожание, которое лавой разливается по моей душе. Он притягивает меня еще ближе, хотя не думаю, что это невозможно.

— Ты уже знаешь, мой ночной монстр, — он берет мое лицо в руки и наклоняется ближе, но все, что я вижу под капюшоном, - это темнота.

— Почему ты продолжаешь меня так называть? Думаешь, я чудовище или что-то в этом роде? — я не хочу показаться слабачкой, но мысль о том, что я жила только ради сестры, убивает меня изнутри.

— Ох, Лилит, мой милый цветочек, — я не вижу его, но знаю, что он улыбается мне. — Лилит, первая жена Адама, изгнанная из сада Эдем за неповиновение. Спроси, кто такая Лилит, и тебе ответят: демоница, дух, приносящий смерть, порождение ночи, смертный грех похоти, ночное чудовище. Но если спросить моей Лилит? Я отвечу, что она - это все. Каждый порыв ветра, каждый опавший лист, каждая капелька дождя.

— Но почему? — пискнула я, наверное, выглядя так же жалко, как и звучала. Я так много хочу от человека, которого даже не знаю.

От его мягкой усмешки по моей коже пробегают мурашки.

— Ты задала много вопросов, дорогая Лили. Теперь моя очередь задать один.

Мое дыхание перехватывает от предвкушения, а тело тает от его блуждающих прикосновений. Его палец еще раз проводит по моим губам и останавливается.

— Скажи мне, ты так же хороша на вкус, как и на вид?

Мои глаза расширяются, когда он проводит пальцем по моим губам, и я инстинктивно открываю рот, ощущая вкус моря на его коже. Не задумываясь, я смыкаю губы вокруг, лаская языком его палец, и он вздрагивает под моими руками, а в его груди нарастает низкий рык.

Он вытаскивает палец, и я потрясена чувством потери, которое пронзает мое сердце. Пальцы исчезают в тени его капюшона, пробуя меня на вкус, как он и обещал.

— Чертовски опьяняюще, — хрипит он.

Не зная, что сказать, я смотрю на свои пальцы, прижатые к его груди, и бормочу:

— Спасибо.

Он издает звук одобрения.

— Ох, мой драгоценный цветочек. Судьба создала совершенство, — он поднимает мой подбородок, чтобы я посмотрела на него. — Я дорожу нашим временем, проведенным вместе. Скоро целая жизнь превратится в вечность. Но сейчас пора просыпаться, — он глотает мой вздох, когда мягкие губы прижимаются к моим. — Еще увидимся, любовь моя.

Глава 3

Лилит

Губы все еще покалывает, а талия горит от его прикосновений. Но это было лишь в моей голове.

Я не сошла с ума. Это был просто яркий сон.

Очень яркий сон. Который я, по счастливой случайности, запомнила.

Я повторяла это себе из раза в раз сегодня утром, глядя на свое отражение в зеркале и в очередной раз оплакиваю прошлую Лили, которая давно умерла. Я не могу рассказать доктору Мэллори обо всем, что говорил Безликий, о том, как мне хотелось сжать бедра при мысли, что на его коже останется мой запах. Но это был сон; я не хочу, чтобы это оказалось правдой.

Доктор Мэллори лишь сменила бы мне лекарство или увеличила дозу, но я не могу пока что к ней ходить. Не хватит денег посещать ее три недели подряд.

Я даже не могу купить замороженную пиццу. Остается только надеяться, что Брит, по своей доброй воле, разрешит мне взять домой остатки еды, хотя в выходные их обычно не бывает. Если я приму лекарство, как только вернусь домой, то буду слишком сонной, а не голодной. Это самый дешевый выход из ситуации.

Поездка к Эвану кажется более долгой, чем обычно, мозг сильно перегружен, чтобы спрятаться в глубинах своего «безопасного пространства».

По субботам я начинаю работать немного позже, и вчера вечером Эван прислал сообщение, в котором жаловался, что у него сильно болит голова, а это значит, что он не сможет принять участие в нашем субботнем завтраке – хотя, обычно, это всего лишь тост. Да и не так уж часто мы завтракаем по субботам.

Эван живет в студенческом районе города. До кампуса можно дойти пешком, хотя его работа связана с тем, что он строит дома своими руками, а не платит кому-то другому за чтение книг.

Панели дома не мешало бы почистить, но в остальном здесь все так, каким и должно быть студенческое жилье. На крыльце валяется несколько пустых бутылок из-под пива, вдоль подъездной дорожки стоит импровизированная клумба из старых шин, а москитная сетка на кухне порвана, что видно с улицы.

Одна из соседок, Маделин, обычно следит за тем, чтобы Эван и Том поддерживали в квартире разумный порядок, чтоб хотя бы ноги не оттряхивать перед уходом домой.

Я настраиваю себя, чтобы войти в дом, стараясь делать это как можно тише. Маделин работает в обеденные смены в соседнем ресторане, а Том по ночам охраняет университет. Обычно они не выходят из своих комнат до полудня.

Парень Маделин, Нейт, наливает себе кофе, когда я вхожу. От его жалкого взгляда у меня по коже бегут мурашки, и все же я заставляю себя улыбнуться ему, но он отворачивается, словно мой вид причиняет ему боль.

Я следую за звуками тихого бормотания в заднюю часть дома, где нахожу Эвана, его пряди золотистых волос переливаются на солнце, в воздухе витает тяжелый запах травки. Эван никогда не курил, но авария тяжело отразилась и на нем. Парень Далии был одним из его самых близких друзей.

Рядом с Эваном на переносном шезлонге сидит девушка примерно моего возраста, с волосами цвета чистого обсидиана и кожей цвета ослепительной сепии. Она смотрит на меня очаровательными карими глазами и быстро отворачивается. Когда я смотрю на Эвана, он только хмурится, как будто я прервала что-то важное.

Она плотнее натягивает на себя голубой кардиган и смотрит на неухоженную лужайку, избегая встречаться со мной глазами.

Я никогда не встречала ее раньше. Логика и разум подсказывают, что это, скорее всего, девушка Тома. Но реальность твердит, что подружки Тома не задерживаются здесь настолько, чтобы делить косяк с Эваном субботним утром.

После того как мне приснился Безликий, я решила подкрасить брови и нанести подводку для глаз, чтобы, возможно, почувствовать себя такой же красивой, какой меня считает мужчина из снов. Но даже в хлипких пижамных шортах и поношенном шерстяном кардигане девушки с обсидиановыми волосами я чувствую себя ущербной. Как мог Безликий оставлять письма, в которых утверждал, что я красива, если существуют такие, как она? Интересно, каково это - проснуться и узнать, что ты красивая?

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Эван, опуская сигарету в пепельницу. Тяжелые мешки под глазами говорят о бессонной ночи.

Я снимаю с плеча свою сумку и начинаю рыться в ней.

— Ты сказал, что у тебя очень сильно болит голова, — мне удается найти обезболивающее, которое я бросила туда вчера вечером, перед сном, и протягиваю ему упаковку. — Так что я принесла тебе таблетки.

Эван смотрит на мою протянутую руку, потом снова на меня. Он моргает, как будто я сказала какой-то бред, затем в его глазах что-то меняется, и он смягчается.

— Спасибо. Уже не болит. Но я, кажется, просил тебя не приходить сегодня.

Маленькая картонная коробка сжимается в моей ладони, когда я опускаю руку и переключаю внимание на девушку с обсидиановыми волосами, которая будто хочет что-то добавить. Тем не менее, она не поднимает на меня глаз.

— Ты сказал, что заболел, и я решила сделать что-то хорошее и...

Он выхватывает у меня из рук коробочку с обезболивающими и хмыкает.

— Спасибо за помощь, но я не просил.

Я стискиваю зубы. Девушка встает и уходит в дом, не глядя ни на кого из нас.

— Тебе не пора на работу? — бросает он, избегая смотреть вслед уходящей девушке.

— Кто это? — шепчу я. Просто скажи эти три слова, Лили.

Эван откидывает голову на спинку шезлонга и стонет.

— Не ной, а. Мне не нужна, блять, ревнивая подружка. Остынь, хорошо?

У меня перед глазами плывет, и мы оба напрягаемся, когда из-под дома раздаются три зловещих стука. Звук точно такой же, как вчера утром в моей квартире. Эван поднимается на ноги, осматривает лужайку, и беспокойство отчетливо проступает на его морщинистом лбу. Он оборачивается, чтобы посмотреть на меня, и его взгляд падает на мою грудь.

— Когда это у тебя появилось?

Я слежу за его взглядом до центра груди, где на цепочке висит серебряный кулон: Треугольник в круге. Символ, которым Безликий метит мою кожу. Тот самый символ, в котором я стояла на пляже во сне.

Кровь шумит в ушах, и я сжимаю кулон в ладони, наверное, пытаясь спрятать его, притвориться, что вчерашнего сна не было, что я никогда не пробовала его кожу на вкус.

Желание сказать Эвану, что это и есть тот самый символ, о котором я рассказывала ему весь прошлый год, умирает, не успев попасть на язык. Он не поверит мне, а просто продолжит говорить, что я сошла с ума.

Когда я поднимаю взгляд, то чуть не спотыкаюсь. Безликий человек стоит прямо за Эваном, возвышаясь над ним и окутывая тенью. Мгновение - и Безликий исчезает.

— Ох, нашла в шкафу.

Эван смотрит на меня так, словно не верит, но не спорит.

— Ну хорошо, что не потратила на него деньги.

Я киваю, когда края моего зрения расплываются. Безликий человек не стоял за Эваном. Безликого здесь не было. Он не приходит к Эвану. Он никогда не ходит за мной к Эвану. Нужно уходить. Я не могу стоять здесь, пока Эван смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Мне нужно на работу, — бормочу я себе под нос и бегу обратно в безопасное место, чтобы проглотить знакомую белую таблетку без воды.

Это просто галлюцинация. Как и Далия. Безликий не преследовал тебя. Ты просто на взводе после сна.

Я считаю до десяти и открываю глаза, тут же жалея, понимая, что сказала сейчас самой себе полную ложь. Слезы накатывают, но не проливаются, и я вижу, как Нейт стоит на кухне, смотря на меня жалостливым взглядом, а по приходу домой, коричневый пергамент, лежащий на приставке, притягивает мой взгляд:

Когда смерть постучится в дом, она не будет ждать, пока ты откроешь дверь.

В полдень я ухожу на перерыв. Суббота и воскресенье всегда самые тяжелые, но, по крайней мере, банка для чаевых выглядит не такой пустой.

Как по расписанию, я стою перед своим шкафчиком, гадая, что меня ждет. Безликий уже оставил сегодня одно письмо, может, на этом все? Глупая мысль, ведь он может связаться со мной, когда захочет, ведь у него теперь есть телефон.

Как и ожидалось, я открываю дверцу, и меня встречает одинокая лилия. Эван сказал, чтобы я перестала их покупать, потому что они ему надоели. Я даже не люблю цветы, не говоря уже о лилиях. Он не понимает, что я их не покупаю.

Сходство названия цветка с моим именем не смущает, поначалу это был забавный подарок. А теперь мне кажется, что я чего-то недопонимаю.

Рядом с лилией лежит свернутый коричневый пергамент. На этот раз, прежде чем развернуть записку, я подношу ее ближе и глубоко вдыхаю. Она пахнет утренним лесом, когда роса еще не осыпалась с листьев, а туман клубится вокруг ног. Но в то же время запах похож на ночной океанский бриз, освобождающий от неизвестности, которая скрывается во тьме. Но еще этот запах душит.

Я разворачиваю бумагу, и свежие слезы собираются в уголках глаз, но не падают, пока я читаю записку:

Ты расцветешь, мой печальный цветок. У тебя уже есть земля; я позову для тебя солнце.

Я прижимаю записку к груди, прислоняюсь головой к алюминиевому шкафчику и сжимаю в кулаке ожерелье, которое он мне подарил. Безликий - единственный, кто видит меня. Словно мне не нужно произносить ни слова, он уже знает обо мне все. Иногда кажется, что он знает меня лучше, чем я сама, но потом вспоминаю, что, возможно, я просто сумасшедшая, как все говорят.

Смена заканчивается вихрем неприятностей: пролитые напитки, разбитые стаканы, разгневанные клиенты, угрозы судебным иском, и в довершение всего кто-то украл все деньги из банки для чаевых. Это значит, что сегодняшнее блюдо для гурманов будет представлено в виде антипсихотиков, произведенных компанией «Johnson & Johnson». Но мой желудок уже болит от желания съесть что-нибудь существенное, а не только маленький пакетик чипсов, который дал мне напарник, и сэндвич с курицей, который, как я догадываюсь, Безликий оставил в моем шкафчике, но я не смогла его съесть.

Поднимаясь по лестнице в квартиру, я останавливаюсь и перевожу дух. Усталость навалилась на плечи, поясница болит от того, что я весь день была на ногах. Хорошо бы принять ванну, но не все получают то, что хотят. Тем более, за воду платить дорого, и терпения не хватит, чтобы ждать, пока наполнится ванна.

Когда я наконец добираюсь до своего этажа, поворачиваю ключ под нужным углом, чтобы отпереть дверь. Я вхожу в свое жилище, пребывая в блаженном неведении и не думая ни о чем, кроме еды и сна. Как только в воздухе появляется запах лазаньи, от которого у меня перехватывает дыхание, я бормочу:

— Боже, я правда схожу с ума.

Ничто так не кричит о сумасшествии, как запах любимой еды, когда ты бредишь от голода.

Я включаю свет и моргаю. Моргаю снова, думая, что вид перед глазами изменится и мой бредовый разум выйдет из этого состояния. Но все остается по-прежнему.

На кухонном острове горит одинокая свеча, пламя мерцает в такт с моим колотящимся сердцем. Рядом стоит идеально белая тарелка и столовое серебро, которое, вероятно, стоит больше, чем все мои кухонные принадлежности. А затем - зрелище, от которого у меня захватывает дух: идеально приготовленная лазанья, тарелка нарезанной чиабатты с чесночным маслом и расплавленным сыром, еще бутылка вина.

Мое самое любимое блюдо.

Впервые за последнее время на моих губах появляется настоящая улыбка. Не задумываясь, я лезу в сумку и достаю телефон, чтобы набрать номер, указанный на самом верху: Эван.

Я начинаю ковылять к спальне, на ходу снимая одежду, пахнущую несвежим молоком и паршивым днем.

Он берет трубку на третьем гудке.

— Алло?

— Спасибо, — говорю я, задыхаясь. — Мне очень понравилось.

Не знаю, как ему удалось это провернуть при наших ограниченных финансах, но это самое приятное, что он сделал для меня после аварии. Должно быть, ему стало стыдно за то, что он нагрубил мне, а вчера утром вел себя как козел.

— Ну, окей?

Я завязываю дешевый шелковый халат, который, как ни странно, мягче, чем обычно, вокруг талии и натягиваю нижнее белье. На одно блаженное мгновение я чувствую себя прежней Лили, которая ходила по дому в халате и с бокалом вина, а на заднем плане играла музыка. Но эта мысль исчезает, когда я слышу женское хихиканье на другом конце телефона, а затем Эван резко шепчет:

— Заткнись.

Самое ужасное, что это не похоже на смех его друзей.

Логика разрывает ту радость, которую я испытывала, и крадет улыбку, которая была на моих губах всего несколько секунд назад. Реальность - самая страшная боль на свете. Неужели он не придет ко мне, даже сделав все это? Разве он не должен ждать меня в квартире, чтобы увидеть мою реакцию? Как он вообще попал внутрь без ключа? Где он взял тарелки и столовое серебро? С каких пор он вообще готовит?

Скрип дерева под моими ногами громче, чем когда-либо, но я глуха к словам Эвана о том, что он будет занят и не сможет меня увидеть. Тогда я останавливаюсь и как следует рассматриваю обстановку, замечая коричневый пергамент, лежащий на столе, прямо возле тарелки. Трясущимися руками я разворачиваю письмо:

Пир для моей ненаглядной. Приятного аппетита, любовь моя.

Я нажимаю большую красную кнопку на своем телефоне и кладу трубку, хотя Эван продолжает болтать.

Это все сделал Безликий. Как он узнал, что это мое любимое блюдо, если я не ела его с тех пор, как произошел несчастный случай?

Я могла бы позвонить в полицию и сказать, что это сделал кто-то чужой, и все мои слова о преследовании были правдой. Но мне не поверят. Хочется постучаться к соседям и отдать им всю еду, чтобы Безликий не думал, будто обвел меня вокруг пальца.

Это будет пустой тратой еды. Он правда держит меня на крючке. Это пугает и возбуждает одновременно.

Всего лишь один раз поесть, - пытаюсь я оправдаться перед собой. У тебя нет выбора. И остальное можно заморозить на будущее. Но что, если он начнет делать это каждую ночь?

Желудок решает за меня, я сажусь на стул и тянусь к тарелке. На самом деле, я бы не отказалась так возвращаться домой каждый вечер: ужин при свечах с божественно пахнущей едой.

Колеблюсь, когда тянусь за бутылкой вина. Я почти не ела сегодня, и уверена, что с моими лекарствами нельзя совмещать алкоголь. Я следую этому правилу с того самого дня, как начала принимать таблетки, но лекарство явно не работает...

Что самое страшное может произойти, если я выпью? У меня начнутся галлюцинации, я сойду с ума? Хуже, чем сейчас, быть не может.

Когда безликий человек приносит лучшую еду, и бутылку вина, да еще и бокал с каким-то вычурным логотипом, не грубо ли отказаться от такого?

Красная жидкость плещется в новом бокале, аромат будоражит воспоминания о прежней Лили. Я никогда не была знатоком вина, но все равно знаю, что это хорошее вино. Осушаю бокал, не успев опомниться, и наливаю еще один, делая большие глотки между каждым кусочком пищи.

С каждой секундой тело становится все легче, а оцепеневшие мысли расслабляются. Но свобода мысли не причиняет боли, а лишь вызывает пустое головокружение, которое заставляет взять телефон и включить музыку.

Мелодия заполняет тишину, хотя отсутствие компании поет громче. Мне нужно нечто большее, чем просто письма или редкие смс-ки. Я жажду общения и физических прикосновений. Я даже не помню, когда у нас с Эваном в последний раз была близость. Где-то четыре месяца назад, и ничего запоминающегося.

Когда съедаю больше, чем за последние недели, а вино действует на меня лучше, чем все лекарства от доктора Мэллори, я достаю телефон и захожу в диалог с неизвестным отправителем.

Пальцы не попадают по клавиатуре, пьяный мозг не помогает делу. Нагло и совершенно по-идиотски я бегу в спальню, вырываю страницу из блокнота и пишу:

В следующий раз присоединяйся.

Вместо того чтобы нормально свернуть бумагу, я складываю ее в ужасно кривой самолетик, и оставляю там же, где Безликий оставил мне письмо.

Кладу новые шикарные столовые приборы в раковину и замачиваю, не желая мыть посуду в таком состоянии.

Проверяю, что бумажный самолетик лежит на месте, и запираюсь в ванной. Пол кружится, и я не совсем понимаю, зачем написала ему послание. По сути, я прошу его продолжать меня преследовать. Это была глупая идея, просто нелепая.

Я не жду, пока вода нагреется, встаю под душ. Хочу, чтобы она смыла с меня все мысли и шрамы на теле, которые оставила авария.

Он явно не намерен со мной разговаривать. Если он не делал этого целый год, то вряд ли начнет сейчас. Но сейчас он стал гораздо более откровенным, проверяя границы, которые, как я думала, он установил.

Страх становится вторым ударом сердца в моей груди. Что, если он увидит записку и не ответит? А что, если увидит это и присоединится ко мне? Не знаю, что будет хуже: встретиться с преследователем, получить от него отказ или стать с ним друзьями по переписке?

Понятия не имею, сколько времени я простояла так, покачиваясь с ноги на ногу, пока мои мысли шли по кругу. В конце концов, вода снова становится холодной, и я спешу выйти, пока не успела простудиться.

Ветхое полотенце едва держится, когда я оборачиваю его вокруг тела. Оно натягивается на груди, и мне приходится сжимать ткань на случай, если кто-то из дома напротив решит заглянуть в окно.

Вихрь эмоций подступает к горлу, когда я вижу, что мой бумажный самолетик сменился на коричневый пергамент. Я готовлюсь к тому, что мне откажут, скажут, что это была худшая идея, которую он когда-либо слышал. Но вместо этого тепло обжигает кожу, а воздух вокруг становится слишком тяжелым.

Ты - единственное, что я буду дегустировать.

Когда я вспоминаю тот сон, то представляю себе не его пальцы во рту, а член. Я представляю, как пробую его на вкус и запечатлеваю в памяти. Как поднимаю глаза и вижу темноту под его капюшоном, пока буря вокруг нарастает все сильнее с каждым ударом в его груди. Воображаю, как он вбивается в меня, разрывая изнутри, и каждое мгновение похоже на экстаз. А молния озаряет небо, пока он кончает мне в рот.

Я двигаю бедрами и пытаюсь разогнать образы и ощущения, пока между ног у меня собирается влага. Вырываю еще одну страницу из блокнота и пишу:

Тогда позволь мне увидеть тебя.

Я складываю записку в оригами-журавлика и кладу ее вместо его письма, затем убираю остатки еды, пью еще один бокал вина. Осталось много, не придется беспокоиться о еде в ближайшие пару дней. Спасибо тебе, Безликий.

Когда посуда полностью убрана, а свеча потушена, я сонно добираюсь до своей спальни, накидываю халат и ложусь под одеяло.

Перед тем как заснуть, понимаю три вещи: я не приняла лекарство, на мне все еще его ожерелье, и бумажного журавлика не было на столе, когда я ложилась спать.

Глава 4

Лилит

Наверху клубится тьма, как угольная чернильная клякса. Клянусь, я вижу в черноте лица из потустороннего мира.

Я слышала, что черные дыры – это звезды, схлопывающиеся под собственной тяжестью, и когда они разрушаются, ударные волны разлетаются в пространстве. После этого сияющая звезда превращается в пустое место, в живого мертвеца, который тянет за собой гравитацию так, что даже свет не может вырваться наружу.

Мои пальцы дергаются, желая потрогать ее, желая затянуться в недра обсидиана, для того, чтобы закрыть глаза и никогда больше не открывать.

Свет тянется к краям тьмы, как мутная вода к песку. Оранжевый свет сотни свечей мерцает и танцует на деревьях, отбрасывая тени от листьев. Здесь пахнет Безликим, той зловещей стороной, которая проявляется только ночью. Кажется, что я уже где-то видела это зловещее место.

Сердце учащенно бьется, когда я чувствую, что меня окружает. Вместо сырой лесной травы я лежу на мягком бархате. Прохлада воздуха не кусает кожу. Вокруг жужжат насекомые, и тут же оркестр затихает.

— Ты прекрасна в своей постели. Но видя, как ты лежишь в моей - просто дух захватывает.

Я задыхаюсь от восторга и вижу его, прислонившегося к дереву. Его лицо по-прежнему скрыто под капюшоном, но накидка без рукавов распахивается, показывая движущиеся татуировки на его коже, а штаны опасно низко свисают с бёдер. Каждая его частичка смертельно опасна. Любая тень, отбрасываемая на мускулы его живота, - еще один гвоздь в гроб, вгоняющий меня все глубже и глубже в постель.

Я слежу за каждой татуировкой на его груди и руках. В мерцающем свете свечи тени пляшут по его предплечьям и кистям, отчего каждая выступающая вена кажется пугающе аппетитной. Интересно, как бы выглядели эти руки на моей шее? Его татуировки будут также двигаться, когда он будет брать меня, сжимая все крепче и крепче, до темноты в глазах?

Я посасываю нижнюю губу, разглядывая живот, а потом косые мышцы, ведущие к месту, которое я видела только в своем воображении. Хотя, наверное, сон - это и есть мое воображение. Но клянусь, что выпуклость его штанов двигается, когда я засматриваюсь туда.

Я опускаю взгляд на себя и тут же смущаюсь. На мне только его ожерелье и тонкий белый льняной халат, который расходится на бедрах, а сверху вырез идет до пупка, и сквозь него проглядывает шрам. Я пытаюсь поправить халат, но он никак не скрывает мои соски, которые видны сквозь ткань.

Тот факт, что я не могу определить, куда он смотрит, только усиливает мое смущение, словно ему не нравится то, что он видит, и он жаждет меня уничтожить.

— Почему ты здесь? Что это за место? Где я? — я пристаю к нему с вопросами, надеясь, что он ответит.

Нахожу время, чтобы как следует осмотреться. Кровать, на которой я лежу, стоит посреди поляны, окруженной сотней свечей разного размера, образующих форму символа Безликого. Только на этот раз я в самом центре.

Как будто меня приносят в жертву высшим силам, как жертвенного агнца на заклание. Откажусь ли я или позволю ему сделать это?

Неважно, — понимаю я. Ведь это всего лишь сон. Завтра я проснусь с чувством еще большей вины и не меньшего одиночества. Я вернусь к его письмам без адресата. Ну, если только он решит мне их написать.

Я провожу пальцами по мягким красным бархатным одеялам и таким же подушкам. Схватив одеяло, я пытаюсь натянуть его, прикрываясь, чтобы он не видел, как сильно я сжимаю ноги, как явственно выделяются мои соски или шрамы.

Стоя за линиями свеч, Безликий говорит:

— Я же не могу проигнорировать зов моей маленькой бури, ведь она обещала дать мне попробовать ее на вкус.

Между ног становится влажно, и еще хуже, когда он отталкивается от дерева и приближается ко мне. Хищник, который наконец-то загнал свою жертву в угол. Демон, который наконец-то нашел, чью душу поработить.

Когда он переступает через свечи, они вспыхивают еще ярче. У меня мурашки бегут по коже, но не от холода.

Несмотря на то, что я не вижу его лица, его походка говорит о том, что он хочет поглотить меня, облизать и откусить каждый сантиметр, не оставив ни крошки.

— Я тебя не вызывала, — шепчу я, глупо отползая от него как можно дальше.

Он останавливается и качает головой.

— Нет?

Моргаю, на мгновение застыв при виде его тела, которое уже слишком близко. Я качаю головой.

— Нет, — мне приходится оторвать взгляд от твердых мышц его тела и посмотреть на лес вокруг. Кажется, что это потусторонний мир. — Это сон?

— Нет.

Он лжет. Скорее всего, это сон.

Он снова идет, его шаги медленнее, чем раньше, как будто хочет оттянуть свою охоту, пока не дойдет до конца кровати. Я подтягиваю колени к груди и скрещиваю лодыжки, чтобы спрятаться от него.

Кровать прогибается, когда он наклоняется вперед, опираясь на руки. Каждый сантиметр его тела гипнотизирует, и не только из-за дымчатых татуировок, танцующих на его коже, но и потому, что он выглядит как греческий бог.

— Я же сказал, что буду пробовать тебя на вкус, — я вскрикиваю, когда он протягивает руку, чтобы схватить меня за лодыжку и притянуть к краю кровати, так что я оказываюсь в его власти. — А я не даю лживых обещаний, Лилит.

Я извиваюсь под ним, когда холодный воздух обдувает мою промежность, и пытаюсь сдвинуть бедра, закрыться халатом, но он хватает меня за запястья и одной рукой держит их над моей головой. От сочетания этих двух движений из моего горла вырывается хныканье. Я клянусь, что тени под его капюшоном потемнели.

— Это всего лишь сон, — говорю я скорее себе, чем ему.

— Поведуй, любовь моя, — он тянет свободную руку от моей лодыжки вверх по бедру, медленно и очень крепко, не позволяя отстраниться от него. Затем он перемещает руку между моих ног. Я вздрагиваю, когда легкое прикосновение скользит по моим складкам, давая почувствовать, что это все реально. — Часто снилось, когда я был у тебя между ног?

Словно его душа отрывается от тела, за спиной образуется темная тень, увеличивающаяся в размерах, как настоящее порождение ночи. Рост тени около двух с половиной метров. Она подражает всем движениям Безликого, словно являясь продолжением его самого. Хотя силуэт тени едва заметен, я вижу, что лишь одна его рука больше моей головы. Тем не менее, эта фигура идентична Безликому.

Я пытаюсь отодвинуться, и тут тень обретает собственный разум, тянется к моему горлу и обхватывает холодными пальцами. Давление не причиняет боли, но между ног начинает пульсировать, перехватывая дыхание.

— Это чудовище? — мне удается вздохнуть.

Он ласкает мою горячую промежность, и в его горле раздается низкий рык. Затем он проводит рукой под халатом по мягкой коже моего живота, чтобы схватить за грудь.

— Мы с ним одно целое. Ты считаешь меня чудовищем, Лилит?

Я задыхаюсь, но не от недостатка воздуха, а от того, как он атакует мой сосок. Безжалостно выкручивает и щиплет, будто наказывая за такой вопрос.

Тенистая рука тянется вниз и распахивает халат, открывая меня Безликому и его тени. Я издаю гортанный крик, когда рука тени шлепает меня по груди, оставляя греховный ожог. Не может быть, чтобы он не видел шрамов и моего стыда из-за них. Но его хватка доказывает, что ему все равно. Он говорил, что считает меня красивой.

— Ответь. Дай мне услышать твой голос.

Я хныкаю и дергаю бедрами, пытаясь добиться трения. Я чувствую себя такой жалкой, видя грязный сон о мужчине, которого никогда по-настоящему не встречала. Стону от вида этого чужака, который также, как и я жаждет, чтобы наши тела слились воедино.

Меня так давно не трогали. Со времен первого письма, я никогда так сильно не испытывала недостатка во внимании. Безликий сделал так, чтобы это чувство стало постоянным. Но мне тоже нужны его прикосновения.

— Нет, — я задыхаюсь. Я думаю, что ты ангел, — хочется сказать. Спасаешь меня от смерти. Спасаешь меня от самой себя.

— Не двигай руками, иначе узнаешь, каким чудовищным я могу быть. Поняла? — давление на мое горло усиливается, и его руки переходят к следующему соску, издеваясь над ним так же, как и над другим. — Кивни головой, если поняла.

Я киваю.

Он наклоняется, поражая меня темнотой под своим капюшоном. Моя спина непроизвольно выгибается, когда его грудь ласкает мои соски. Он резко втягивает мою нижнюю губу между зубами, у меня сбивается дыхание. Он лижет ранку и отстраняется, отпуская мое горло.

— Хорошая девочка.

Это просто яркий сон. Это просто яркий сон. Это просто яркий сон.

Руки от тени заменяют его, уделяя моей груди столько внимания, сколько она не получала никогда в жизни.

— Что ты делаешь? — я задыхаюсь, когда он сам опускается ниже, пока мое лоно не оказывается на одной линии с его головой.

— Я принес тебе поесть. Будет справедливо, если ты тоже накормишь меня, — он проводит одним пальцем по моему клитору, затем входит в меня и шипит. — Прекрасно, — я вскрикиваю от совместной стимуляции их рук. — Ты нуждаешься во мне, Лилит. Я принял решение, хочешь знать, какое?

Всеми силами пытаюсь не сказать ему, чтобы он добавил еще один палец и позволил упасть за грань блаженства. Один палец продолжает двигаться во мне, слегка изгибаясь, чтобы попасть в нужную точку. Но его ленивые движения говорят о том, что он даже не пытается.

Он играет со своей добычей.

Охваченная нуждой, я забываю, что он меня о чем-то спросил, пока теневая рука не шлепает меня по груди.

— Говори, любимая.

Мой мозг в слишком сильном бешенстве, чтобы думать о смысле его слов.

— Да.

— Я не просто хочу попробовать тебя на вкус. Я желаю слышать твои крики.

Мои щеки горят.

— Что...

Я не успеваю договорить, когда еще один палец входит в меня, и все вокруг перестает существовать. Есть только он и вихри, движущиеся по его груди. Я не успеваю опомниться, как он опускает голову и начинает лизать мой клитор, как оголодавший, только что получивший первую порцию.

— Блять, — рычит он, и мне кажется, что он смеется сам с собой в недоумении, когда с моих губ срывается стон, пока он дергает за клитор зубами. — Я тебя уничтожу.

Я пытаюсь разжать ноги, и в ответ получаю резкий удар сбоку по ягодице, но потом он хватает за это же место, притупляя боль. Одна из рук - я слишком потеряна в море блаженства, чтобы определить, телесная она или теневая - раздвигает мои ноги, раздвигая их так широко, как только можно, позволяя Безликому завладеть мной.

Его пальцы сгибаются, и я делаю то, что он сказал: кричу. Даже не слышу его одобрительного рыка, когда он продолжает повторять движения, щелкая языком все быстрее и быстрее, как будто я сбегу в любую секунду.

Я хочу пойти против его команды и опустить руки, чтобы откинуть капюшон или потрогать, почувствовать, что именно он от меня скрывает.

— Подожди, остановись, — мой голос хриплый, слова выходят на двух тяжелых вздохах.

Он замирает. Мой преследователь и его тень перестают прикасаться к моему телу, и в голове я твержу, чтобы они не обращали внимания на мои слова и продолжали. Но не хочу называть его Безликим, ведь он так сладостно ласкает меня.

— Как тебя зовут? Кто ты? — я выдыхаю, горло начинает саднить от крика.

Боже, Лили, это сон. Как, черт возьми, он назовет тебе свое имя?

— Ты сама должна понять, кто я такой, — он целует внутреннюю сторону моего бедра. — Но единственное слово, которое я хочу, чтобы ты выкрикивала, - это мое имя: Летум.

Я прикусываю язык, потому что хочется простонать его имя. Что это за имя? Летум? Что оно вообще означает? Как мне во сне пришло в голову такое древнее имя?

— Ладно, Летум.

Он рычит и продолжает трахать меня пальцами и облизывать, словно где-то внутри меня он ищет свою религию. Тенистая рука сжимает мои волосы и приподнимает на локтях, чтобы я понаблюдала за его безжалостными движениями. Капюшон Летума откидывается вверх, как будто он тоже наблюдает за мной и ждет, когда я кончу.

Я вглядываюсь в темноту и вижу лишь слабые очертания глаз, буравящих меня, словно он запечатлевает это все в памяти. Неужели тень - это его душа?       Кто он сам такой?

Свободной рукой Летум сильно хватает меня за бедро, оставляя на коже отпечаток, наутро остались бы синяки, а его тень тянется к моему лицу, обводя губы, словно пытаясь запечатлеть мои стоны, чтобы потом написать об этом в письме. Это движение такое интимное, что у меня сжимается сердце.

— Пой для меня, любовь моя, — шепчет он мне, загибая пальцы и задевая ту часть меня, о существовании которой я забыла.

Я выкрикиваю его имя как проклятие, и дрожу. Безудержный экстаз пронизывает каждый дюйм моего тела. Он продолжает свое пиршество, посасывая и облизывая меня до истощения, а мое тело и разум замирают от наслаждения, которого я так жаждала.

— Ох, любовь моя, — бормочет он, касаясь внутренней стороны моего бедра, проводя губами по нежной коже, а затем прикусывая, оставляя на ней маленькие следы. — Ох, мой ночной монстр. Ты просто мечта. Ничто не сравнится с твоим вкусом.

От этого комплимента щеки заливаются жаром. Я никогда не чувствовала себя настолько удовлетворенной. Впервые после аварии напряжение в теле спало, мышцы расслабились, как будто я наконец-то могу дышать и не чувствовать тяжести всего произошедшего.

Я с любопытством наблюдаю, как тень движется мне за спину, поднимая меня на ноги и впиваясь прохладными пальцами в мои плечи, разминая.

Летум поднимается на ноги и кладет руки на кровать по обе стороны от меня, заключая в клетку между собой и тенью. Его бедра находятся между моих ног, и так легко было бы поддаться фантазии и почувствовать одну из многих вещей, которые были скрыты от меня. Я опускаю взгляд на его выпуклость, которая напрягается в штанах, словно просясь на свободу. Мне не нужно видеть его, чтобы понять, насколько растяжение будет болезненным.

— Пользуйся словами, — говорит он, заметив мой пристальный взгляд. Я тянусь к его брюкам, но мои запястья оказываются в его железной хватке. — Слова, — он берет мой подбородок и поднимает его к темноте под капюшоном. — Твой голос - афродизиак, моя Лилит. Тебе следует пользоваться им почаще.

Я сглатываю комок в горле и облизываю нижнюю губу. Массаж тени на мгновение замирает, как будто я сделала что-то не то. Затем она двигается ближе, прижимаясь к моей спине.

Я смотрю вниз на грудь Летума, затем на выпуклость, потом медленно поднимаюсь к его скрытому лицу, не торопясь, чтобы насладиться каждым сантиметром его тела. Пульсация между ног оживает с новой силой.

— Можно?

Низкий смешок разносится по лесу, и он исполняет еще одну мою фантазию: обхватывая пальцами мое горло, только не сжимает. Вены на его руках пульсируют, как я вижу в мерцании свечей. Поддаюсь искушению и провожу пальцами по его мужественным предплечьям, заставляя его крепче обхватить мою шею.

Тень переводит свои большие руки на мою грудь, разминая ее, и посылает еще больше тепла в мое сердце. Рука тени практически закрывает всю грудь, отчего я чувствую себя маленькой и, смею сказать, красивой.

— Лилит. Мое сладкое ночное чудовище. Я обещал, что попробую тебя на вкус. Обещал, что ты будешь кричать мое имя, — клянусь, я слышу смешок в его словах: — Но не говорил, что трахну.

От смущения у меня холодеет кровь. С момента аварии я была мрачной тучей и практически ничего не делала, чтобы привести себя в порядок, не говоря уже о том, чтобы быть сексуальной. Даже безликий мужчина из моего сна не хочет меня. Эван не хочет, так почему же Летум — если это вообще его настоящее имя — должен считать меня привлекательной с этими шрамами.

Он прижимает свои мягкие губы к моим, запах утренней росы и летнего ветерка проносится надо мной, развеивая сомнения. Его теплое дыхание ласкает раковину моего уха, и он говорит:

— Я так долго ждал твоего вкуса, и попробовав, не желаю чувствовать ничего иного. Когда я буду трахать тебя, не будет никаких свечей. И это будет не во сне. Я трахну тебя на своих условиях. Но не сегодня.

Я бы хмыкнула, будь наедине с собой. Не может же он всерьез оставить меня мокрой и возбужденной, и отказать в простом удовольствии второго оргазма, тем более, когда тень все еще сосредоточена на моих сосках.

Летум постукивает по своему символу, висящему у меня на шее.

— Ты создана, чтобы носить его.

— Пожалуйста, — шепчу я, упираясь бедрами в кровать, чтобы достичь очередной разрядки.

— Пожалуйста?

Он дразнит меня, я знаю. Он хочет, чтобы я полностью принадлежала ему, чтобы я отдала ему всю себя, а он ничего не дает мне взамен. Но это всего лишь сон. Он не реален, — напоминаю я себе.

— Пожалуйста, — умоляю я, — Летум.

Он одобрительно рычит, а внимание тени к моей груди становится все более грубее и ненасытнее. Я слишком отвлеклась на тень, не замечая, что Летум переместил руку и надавил тяжелым большим пальцем прямо на мой клитор, посылая электрический огонь прямо в грудь.

— Продолжай.

Он хочет, чтобы я сказала это, озвучила свои потребности. Это противоположность тому, что всегда происходило с нами. Я не говорила о том, что меня беспокоит, никому, кроме доктора Мэллори. Но и тогда я не рассказывала ей о появлении еды в шкафчике и все такое. Летум всегда прекрасно знал, что мне нужно, без слов. Будь то прочитать, что я прекрасно выгляжу, или просто понимание, что я правда чувствую боль.

— Пожалуйста, Летум. Я хочу кончить еще раз, — умоляю я низким и кротким голосом.

Какое-то время он ничего не предпринимает, потом наконец наклоняется и целует меня. Он не требователен, не наполнен похотью и нуждой. В поцелуе чувствуется молчаливое понимание и взаимная связь, а также гордость за меня.

Затем он отстраняется. Я не успеваю моргнуть, как оказываюсь на коленях. Как и раньше, тень остается позади меня. Только на этот раз ее толстый палец скользит по моему влажному жару, а затем проникает в меня.

Я откидываю голову назад и стону, глаза автоматически закатываются. Безликий использует этот момент, чтобы схватить меня за волосы и заставляет посмотреть на него.

Один из пальцев тени больше, чем два пальца Летума. Я кручу бедрами, получая удовольствие, когда палец входит в меня. Я правда придумала во сне, как меня трахает пальцами тень, у которой нет никаких реальных черт, кроме силуэта? Я хочу, чтобы это был член Летума, но, боже мой, тот факт, что силуэт почти невидим, тоже дико возбуждает.

Я хнычу и стону, балансируя на грани оргазма, когда толчки тени замедляются, хотя она не ослабляет хватку на моих бедрах.

— Расслабься, любовь моя. Я еще не закончил с тобой.

Я хмурюсь и вскрикиваю, когда еще один палец проникает в мою киску, растягивая ее до предела. Слезы от боли и удовольствия застилают глаза. Он лучше, чем все, что у меня было.

— Давай, раскройся пошире, — силуэт медленно вводит пальцы внутрь, пока не доходит до костяшек. Я стону, пытаясь приспособиться к его размерам и к тому, как глубоко он входит. Он не начинает двигаться, пока я не выгибаю спину, чтобы принять его еще глубже. — Вот так.

Шиплю от резкого укола боли, но я слишком захвачена каждым толчком, чтобы сделать что-то большее, чем просто кричать и стонать. Если это всего лишь сон, то почему он кажется таким реальным?

Мое внимание привлекает движение чуть ниже. Я пытаюсь повернуть голову, но его хватка за волосы не позволяет.

— Что ты делаешь? — я задыхаюсь, прикусывая губу, пытаясь сдержать крик.

Где-то под темнотой его капюшона, клянусь, я вижу зловещую улыбку, мелькнувшую на его, казалось бы, несуществующем лице.

— Будет справедливо, если ты тоже попробуешь меня на вкус.

Мои глаза расширяются, голова опускается прямо к его члену. Мой рот едва обхватывает его, но он все равно проталкивается. Я не успеваю вздохнуть, он не останавливается.

— Вот так. Как я тебе и говорил, — его голос тверд, не показывая, что он также кайфует, как и я.

Слезы текут по щекам, я наполнена двумя существами, лиц которых никогда не видела. Челюсть болит от того, как широко я ее раскрыла. Я пытаюсь расслабить горло, и Летум проникает в меня еще глубже.

— Мой милый цветочек, посмотри на себя. Ты так прекрасна, стоя на четвереньках передо мной. Скажи, ты об этом мечтала?

Он дергает за волосы, чтобы полностью выйти, и поднимает меня выше, так что моя верхняя часть тела удерживается его хваткой. Слезы увлажняют щеки, а слюна стекает по бокам рта. Большим пальцем он смахивает слюну и засовывает ее обратно мне в рот.

— Мечтала?

Никогда в своих мечтал я не подумала бы о тени. Но теперь не хочу, чтобы было иначе.

Ответ был бы уверенным «да». По крайней мере, в дневных мечтах.

Его письмо, в котором он спрашивал, что я буду чувствовать, когда кончу на нем, произвело на меня такое сильное впечатление, что я не забыла об этом и спустя полгода. Тайна неизвестности возбуждала, ведь я не знала, как он выглядит и когда я могу его найти. Я думала о вещах, которые, несомненно, заставили бы доктора Мэллори увеличить дозу препаратов.

Пальцы тени вытягиваются из меня, оставляя пустоту. Я хнычу и почти тянусь назад, чтобы силуэт вернул пальцы на место, иначе я сама закончу дело.

— Я задал тебе вопрос, — предупреждает он.

— Продолжай трахать меня, пожалуйста, — умоляю я. Когда он не отвечает, я говорю: — Пожалуйста. Мне это нужно. Трахни меня в рот, наполни мою киску. Мне просто нужно, чтобы ты заполнил меня. Пожалуйста.

Тело Летума заметно расслабляется.

— Ты так красива, когда умоляешь, — я вскрикиваю, когда резкий шлепок бьет меня по заднице с такой силой, что в глазах появляются белые точки. — Но я не это спросил.

Почему он заставляет меня? Это же сон! Я должна контролировать ситуацию. Хотя, что плохого может случиться, если я признаюсь? Я всего-то буду утром мучиться чувством вины.

— Да, — наконец говорю я. Он ждет продолжения, а я стону. — Я мечтала о том, чтобы твой член был внутри меня. Мне снилось, как я открываю свой шкафчик во время перерыва, но вместо письма или записки из ниоткуда появляешься ты. Ты хватаешь меня за шею, толкаешь через стол и трахаешь до тех пор, пока у меня не подкашиваются колени, а голос не становится хриплым от криков твоего имени.

Летум и силуэт зарычали одновременно. Они резко заполняют меня и начинают трахать, прежде чем я успеваю сделать вдох. Я замираю, постоянно давясь его членом, а тень погружается глубже.

Наслаждение бурлит и кипит под моей кожей. Я пытаюсь остановить Летума и предупредить его, что вот-вот сорвусь с края прямо в глубину и утяну его за собой, но они оба не прекращают своих неустанных толчков.

Когда я не могу больше терпеть, мои руки и колени подгибаются. Я корчусь и дрожу, пытаясь насытиться взрывом блаженства, вызванным Безликим и его тенью, а они продолжают удерживать меня в вертикальном положении.

Рев Летума сотрясает деревья и гремит в моих костях, когда он выпускает себя в мой рот. Я стараюсь ухватить каждую его каплю и глотаю, вылизывая языком каждый сантиметр.

— Ты удивительнее всего, что я мог себе представить, моя полуночная буря.

Он медленно опускает меня на матрас, а я изо всех сил стараюсь не закрывать глаза. Я слишком измучена, чтобы смотреть, как силуэт забирается в Летума. Прежде чем я успеваю спросить его, является ли эта силуэт его душой, закрываю глаза, и меня поглощает темнота.

Я застонала, когда непрекращающийся писк будильника разрушил ощущение лесного воздуха. Не открывая глаз, я продолжаю шлепать по прикроватной тумбочке, пока не нахожу виновника, оторвавшего меня от самого лучшего сна в жизни.

Не смотрю на время, просто нажимаю на любую кнопку, чтобы перевести будильник в режим ожидания. Должно быть, вчерашний алкоголь сильно подействовал на меня, потому что, если бы кто-нибудь сказал мне, что меня сбил грузовик, я бы поверила.

Я переворачиваюсь на спину и хнычу от боли между ног - такой боли, которая бывает только после секса, меняющего жизнь.

Моя кожа покрыта мурашками от утреннего воздуха, отчего твердеют соски. Одно за другим я приоткрываю веки.

Какого черта?

Нет, я не была настолько пьяна, чтобы лечь в постель голой. Я не сплю голышом и уж точно не хожу так по дому.

Нет, я не была настолько пьяна, чтобы усыпать весь пол в спальне лепестками роз.

По щекам пополз румянец, когда я поняла, что он мог видеть меня голой в постели и разглядеть шрамы. Хуже того, он мог увидеть меня в бог знает каком состоянии, когда я грезила самым откровенным сном в своей жизни. А вдруг, я стонала во сне? О боже, он наблюдал?

Я провела большим пальцем по бархатисто-гладким лепесткам, подтверждая, что они на самом деле настоящие. Тянусь к лампе и включаю ее, чтобы рассмотреть один из лепестков поближе. Он самого насыщенного красного цвета из всех, что я видела, но что-то в нем не так: по лепестку проходят нити, похожие на прожилки.

Мое внимание привлекают синие пятна, и я отбрасываю лепесток на пол. На моем бедре - четыре синяка. Когда я поворачиваю ногу, то замечаю пятый.

Сердце ударяется о грудную клетку. Я вскакиваю с кровати, как одержимая, чуть не поскользнувшись на розах, бегу в ванную. Не успев войти внутрь, я щелкаю выключателем и замираю перед зеркалом.

О боже. О боже. О боже.

Я поворачиваюсь перед зеркалом, затем снова кручусь, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, пытаясь убедить себя, что мне все это только кажется.

Область вокруг сосков красная, но это можно легко объяснить оправданием, которое я придумаю позже. Я даже найду оправдание пяти небольшим круглым синякам на бедрах. А вот отпечаток руки на всю ягодицу, и бедро, объяснить невозможно.

Размер отпечатка до жути огромный. Когда я дотрагиваюсь до этого следа, меня охватывает жар между ног и страх до самого сердца.

Видимо, именно по этой причине мне нельзя мешать алкоголь с лекарствами, но клянусь, что отпечаток руки такой же большой, как рука тени, и я отчетливо помню, что во сне она меня шлепнула по заднице.

Но это был сон.

Верно?

Наверное. Я же не могла сама дойти до леса, где меня практически растерзал Безликий с движущимися татуировками и гигантским силуэтом, пока лежала на бархатном алтаре в круге, похожем на жертвенный. Я живу всего в нескольких милях от леса, но я не пошла бы туда голой или в халатике, и я точно не водила машину.

Я бегом возвращаюсь в комнату и сразу же нацеливаюсь на телефон, чтобы просмотреть запись с видеокамеры. Как и ожидалось, половина записей этой ночи полностью вырезана. В одну секунду я лежу в халате под простыней, а в другую - совершенно голая, с розами на полу. В размытых кадрах я замечаю свернутый пергамент, который красуется между подушками.

С замиранием сердца я бросаю подушки на пол в поисках письма. Я прыгаю на матрас и, лежа на животе, тянусь под кровать, вслепую поглаживая деревянный пол, пока не нащупываю знакомый пергамент.

Моя кровь бурлит, когда я выхватываю его из темноты и двигаюсь на самый край кровати к свету.

Продолжай мечтать обо мне, темная любовь. Я скоро вернусь.

Глава 5

Летум

На протяжении многих веков мне было поручено одно дело: доставлять души в загробный мир.

День за днем, ночь за ночью, одно прикосновение руки — и душа мирно уходит, а тело засыпает навеки. Я не знал другой жизни, кроме этой унылой рутины и бесстрастного существования. Веками я наблюдал за людьми, стоя в стороне и ожидая, когда они уйдут.

Потому что это неизбежно.

Поэты пишут обо мне сонеты, композиторы — музыку. Но как бы они не были прекрасны, это всего лишь мгновение, потерянное во времени. Они никогда не были чем-то большим.

До нее.

Лилит, моя милая любовь. Сон и кошмар, слитые воедино.

Я никогда не думал, что найду такую женщину, способную взглянуть на смерть и поставить ее на колени. Ее вид, запах и вкус оживили меня.

Даже когда она боится, я жажду откусить кусочек и съесть ее самую мягкую плоть. Мой ночной монстр — совершенство, аномалия в простой комнате, настоящее чудо. Ей некуда бежать и негде спрятаться от меня.

Ее душа поет для меня, как летний ветерок: свежий и неповторимый. Я не могу насытиться ею с тех самых пор, как потусторонний мир призвал ее. Загробный мир хотел заполучить ее в свои руки, но я хотел заполучить в свои.

Лилит взывала ко мне по ночам, умоляя и прося забрать ее душу, как я и должен был поступить. Судьбы свидетельствуют о том, как нехорошо держать душу в смертном мире дольше положенного срока. Только так я смогу сделать ее своей навечно; она должна тосковать по мне, как я тоскую по ней.

Не по смерти, а по мне.

Я наблюдаю из угла комнаты, как она собирает лепестки в кучу, покусывая губу и разглядывая мои следы на своей коже. Она сжимает в кулаке полиэтиленовый пакет, уверенная, что избавиться от бордовых листочков. Но она не сможет избавиться ни от чего живого, пока то не превратится в гниль. Не потому, что она ценит жизнь —она ценит меня.

Лилит стала моим любимым занятием, в ней нет ничего скучного, я хочу наблюдать, дразнить ее, чувствовать мягкую плоть под руками.

Я наблюдал за ней с того самого момента, как увидел ее лежащей на земле, раненной и в синяках, умоляющей забрать ее. Я стоял рядом, когда машины окружали ее, пока она лежала на больничной койке. Звала меня каждую секунду. Все думали, что аппараты поддерживают жизнь, но это я не позволил умереть.

Несмотря на синяки, порезы и шрамы, покрывавшие фарфоровый оттенок ее лица, она все равно была самым потрясающим зрелищем, которое я когда-либо видел.

Я до сих пор помню, как голубые глаза впервые увидели меня у изножья кровати; мне показалось, что планеты сошлись, потому что я наконец-то нашел свою единственную настоящую любовь. Как только я взглянул на нее, понял, что она лучше, чем солнце и звезды. Она была всем, и я не собирался ее отпускать.

Даже рискуя потерять все, я бы влюбился в нее. Будь Икаром, а она — солнцем, я бы все равно полетел к ней на своих крыльях. Ее красота стоит той боли, через которую пришлось бы пройти.

Моя темная любовь тоже не чувствует боли. Лилит почти не вздрагивает, когда режет себе палец, не улыбается и не боится ходить одна по ночам. Однако чувствует вместе со мной все эмоции. Это видно по тому, как краснеет ее кожа перед открытием шкафчика, как она подсознательно прикусывает губу, разворачивая письмо. И когда она меняется, читая одну из моих записок. Я знаю, что она тоскует по мне. Ночной монстр откликается только на меня.

Видеть, как она носит на шее мой знак, приятнее, чем я думал. Серебряный символ сверкает на свету, отчего глаза моего ночного монстра искрятся.

Из кухни доносится писк ее телефона, и она со вздохом направляется к аппарату. Я следую за ней, зачарованно наблюдая за движением ее бедер под шелковым халатом. Жаль она решила надеть нижнее белье, но от этого она не становится менее привлекательной. Легкая хромота удовлетворяет, и на лице появляется улыбка.

Я сжимаю пальцы в кулаки, как только вижу имя на телефоне. Эван. Мужчина не заслуживающий ее. Единственный человек, который вызывает у нее чувства, но они негативные. Каждый раз, когда на ее глаза наворачиваются слезы от очередного его комментария, это еще один удар по мне.

Эван: Можешь перевести деньги? У нас закончились зеленые.

У нас.

Поза Лилит напряжена, когда она читает сообщение. Я оставил ее наедине с ним, потому что думал, что моя любовь увидит в пиявке то, кем он является. Он живет, чтобы уничтожить ее, чтобы использовать ее тело, чтобы помочь себе подняться. Я дал ей возможность отстраниться от него, использовать меня как костыль и избавиться от этого урода.

Доказал, что все, что ей нужно — это я. Могу дать ей деньги, еду, внимание и любовь на всю оставшуюся вечность.

А он дает лишь разочарование.

Она нервничает, открывая банковский счет, на котором лежат скудные девятнадцать долларов, рассчитанные на то, чтобы продержаться еще четыре дня. Я ласкаю ее руку, когда она смотрит в телефон так долго, что экран блокируется, но даже тогда она не двигается.

Неправильно с моей стороны отказываться от души и заставлять ее жить дальше. Возможно, эгоистично — продолжать жить в тени, пока она идет по своим делам, не помня о реальности. Я могу избавить ее от боли, но не сделаю этого. Не раньше, чем она решит жить и захочет меня, не ради моих способностей, а ради меня самого.

Я оставляю ее на мгновение, чтобы вернуться в комнату, а она продолжает безучастно смотреть на телефон. Тени меняются и мелькают, как хищное облако, пока в воздухе не появляется свернутый пергамент.

Твердая бумажка такая маленькая в руке. Трудно поверить, что нечто столь незначительное способно вызвать эмоции, настолько сильные, что они сотрясают душу, будь то ярость, радость или даже страх.

Я опускаюсь рядом и прячу письмо под пунцовый лепесток. Лилит заслуживает большего, чем розы или лилии. Может быть, достаточно бриллиантов?

Вновь образуются тени. В воздухе появляется пачка денег, скрепленная серебряным зажимом с выбитым на нем вороном.

На столе лежит коричневая сумка, потрепанная и облупившаяся, кажется, что ручка в любую секунду может оторваться. Я прячу деньги в сумку вместе с очередным письмом, в котором прошу купить что-нибудь для себя. Но она так и не купит.

Черная сумка, которую я сшил для нее, спрятана в глубине шкафа — ее хотела Лилит. Как и зимнее пальто, которое я ей сшил. То же самое с кожаными сапогами. Лилит никогда специально не носит ничего из моих подарков, — только ожерелье, которое она до сих пор не сняла. Она не смогла бы снять его, даже если бы попыталась, но, похоже, она этого еще не поняла. Застежки нет, и я постарался, чтобы тонкая цепочка никогда не порвалась.

Однако моя маленькая буря носит вещи, которые я сделал, даже не подозревая об этом. Я стал заменять те же вещи, что и у нее, только лучше: куртка теперь с дополнительным наполнителем, чтобы ей было тепло, молния на джинсах больше не заедает, и, вопреки ее убеждению, она не избавилась от аллергии на дешевые металлы, потому что все ее украшения теперь сделаны из серебра.

Теперь, когда она носит мое ожерелье, возможно, она начнет носить и другие мои подарки.

Что подарил этот Эван за те полтора года, что я за ней наблюдаю? Какой-то купон в закусочную, которого не хватило даже не обед? Грубые слова, когда она не может обеспечить его?

Телефон снова звонит, и из другой комнаты я слышу вздох, за которым следует звук удара телефона о стол. Мой грустный цветочек возвращается в свою комнату, взгляд отстраненный и лишенный эмоций, пока ее маска не ломается, когда она смотрит на лепестки роз. Она закусывает нижнюю губу, а щеки становятся ярко-розовыми.

Я ухмыляюсь, точно зная, о чем она думает.

Она наклоняет голову в сторону, приближаясь к лепесткам, и ясно видит последнее дополнение к куче. Я двигаюсь к ней ближе и улыбаюсь, чувствуя, как она вдыхает мой запах. Неужели она действительно не замечает, что ее халат стал другим?

Лилит встает и нерешительными пальцами разворачивает письмо. Ее щеки уже не розовые, а темно-красные.

Она резко вдыхает, читая письмо.

Попробовав на вкус, я никогда не отпущу тебя. Скоро мы соединимся, моя буря.

Моя темная любовь может сказать себе, что прошлая ночь была всего лишь сном. Она может обмануть себя и поверить, что никогда не чувствовала прикосновения моих губ или ощущения моих пальцев внутри себя. Она даже может попытаться забыть об этом.

Я никогда не забуду.

И она тоже не сможет, как бы ни старалась.

Она будет убеждать себя, что моя записка имеет другое значение, что я мог сделать что-то без ее ведома. Но она была добровольным участником, и я готов поспорить на тысячу душ: она хочет, чтобы ее сон повторился.

Я делаю шаг ей за спину, давая почувствовать мое присутствие. Я прижимаюсь к уху и шепчу:

— Ты моя.

Лилит застывает на месте, как олень, попавший в свет фар. Ее дыхание становится неровным, когда я провожу пальцем по внешней стороне бедра. Когда дохожу до того места, где рука моей души отметила кожу, ее веки вздрагивают, а тело слегка расслабляется, прижимаясь к моему.

Я следую по изгибу спины, пока не достигаю ее промежности.

— Ты мокрая для меня, любовь моя?

Ответ не требуется, потому что все ее существо вздрагивает, когда я просовываю пальцы под нижнее белье. Как я и думал, она мокрая только из-за меня. Влага покрывает мой палец, когда провожу им по щели.

Ее возбуждение было таким сильным, когда моя тень присоединилась к нашему веселью прошлой ночью. Представляла ли она, что вместо пальцев будет член? Думала ли она о том, каково быть заполненной двумя членами одновременно? Она будет кричать и от боли, и от удовольствия, но закатятся ли ее глаза к затылку? Будут ли ее собственные пальцы путешествовать по плоскостям тела, найдя клитор и теребить его до тех пор, пока она не перестанет понимать разницу между жизнью и смертью?

Она такая прекрасная в моих руках — мокрая и дрожащая. Черт, она даже не представляет, как сводит меня с ума, ослепляя своей потребностью. Я так долго жаждал ее, что, получив ее наконец, ощущаю себя самым счастливым.

— Пожалуйста, — шепчет она.

Быть здесь с ней, тело к телу, душа к душе, — бодрит как ничто на свете. Прошлой ночью мы оба были разделены пополам, частично здесь, а частично в том месте, где я хотел поклоняться ей. Не телами, а душами. Мы чувствовали друг друга так, как это было важно.

Я провожу носом по шее, глубоко вдыхая.

— Говори.

У нее перехватывает дыхание, как это бывает каждый раз. Я ввожу в нее палец, и с губ срывается тихий стон, который я хочу поймать и повторять вечно. Ее руки прижаты к бокам, вся она тает от малейшего прикосновения.

Пальцев недостаточно, мне нужно почувствовать, как все ее тело содрогается на моем члене, пока я доставляю удовольствие, которого она заслуживает.

— Говори, — предупреждаю я.

Она быстро моргает, когда я начинаю набирать обороты. Стонет, когда я провожу пальцем по клитору, двигаясь медленными кругами, рисующими блаженство и агонию. Она практически оседлала руку, и ее гипнотический стон заставляет добавить еще один палец. Ее ноги дрожат, как будто она хочет взять пальцы глубже, как будто нуждается в том, чтобы ее растянули еще больше, чем прошлой ночью.

— Что ты хочешь от меня?

Мое ночной монстрне желает мне отказывать. Знает ли она, что она уже моя? Неужели она наконец-то покорилась мне?

Изгиб ее тела так идеально прижимается к моему. Между нами может встать хоть ад, а я все равно не сдвинусь с места.

Я массирую ее другь, а она трепещет в ожидании большего удовольствия, которое могу дать только я. От нее захватывает дух. Уязвимая и нуждающаяся. Темно-каштановые волосы щекочут мою руку, пока я ей овладеваю. Как я прожил тысячу жизней без этого удовольствия? Как я так долго держал свои руки подальше от нее?

— Моя дорогая Лилит, я уже говорил тебе. Я хочу всего.

Прикусываю мягкую кожу шеи и отстраняюсь от нее, чтобы снова спрятаться, отчего она задыхается.

Я эгоистичный любовник. Я давал все, что нужно, не спрашивая, но не дам того, что она хочет, пока эти слова не прозвучат из ее уст.

Она резко выпрямляется, яростно поворачивается, как будто я не стою прямо перед ней. Скрипят половицы, когда она выбегает в гостиную, затем на кухню, словно я прячусь в кладовке.

Оставлять ее в таком состоянии мне так же больно, как и ей. Когда ее киска запульсировала на пальцах, когда она кончила, я понял, что ничто другое в этом мире не может сравниться с ней.

Лилит принадлежит мне целиком и полностью. И скоро настанет день, когда я завладею ею, и каждый вздох будет принадлежать мне.

Она сминает письмо в руке, открывает один из ящиков и достает оранжевую пластиковую бутылку.

Мое тело напрягается, когда я вижу, как она кладет одну из таблеток между зубами, а затем запивает водой.

— Скоро, — обещаю я, хотя она меня не слышит.

Скоро Лилит будет принадлежать только мне.

Глава 6

Лилит

Утренняя спешка на работе проходит как в тумане. Я пытаюсь убежать от своих мыслей, спрятавшись в них, но мозг не позволяет мне делать это так часто, как хотелось бы. В конце концов, наступает перерыв, и я нахожу свой шкафчик пустым, если не считать осколков моего сердца.

Прошло пять ночей после моего сна о Безликом человеке. Пять дней прошло с момента последнего письма, которое я получила от него. Пять дней прошло с тех пор, как мое тело висело на ниточке, умоляя об освобождении, которое не давалось мне по собственной воле.

Как он посмел так поступить со мной? Он не может вот так просто взять и бросить меня на произвол судьбы. Он так долго играл со мной, но довести до оргазма, а потом просто бросить? Боже, кто я такая, раз не была так зла ни из-за преследования, ни из-за писем, а из-за того, что он не дал мне кончить? Я не могу спать и ворочусь уже пять ночей подряд.

Я все думаю, не привиделось ли мне все это. Ведь он был здесь в одну секунду и исчез в следующую. Запись с камеры стерта, как всегда.

Раньше я думала, что он призрак. Целых два месяца посвятила тому, чтобы найти в Интернете информацию о том, как избавиться от призраков. Он может незаметно войти и выйти откуда угодно, раствориться в воздухе, и так получилось, что только я его вижу. Я даже постоянно носила булавку, потому что, говорили, она уколет любого духа, который попытается прикоснуться. Либо его дух мазохист, либо булавка была еще одной бесполезной попыткой.

Я не суеверный человек, но, признаюсь, в какой-то момент в квартире раскладывала чеснок, пока не поняла, что он от вампиров. Эван жаловался на этот запах несколько недель. После некоторых исследований я потратила свои скудные средства на шалфей. На следующий день безликий оставил мне три пучка этой травы с запиской:

Попробуй еще раз.

Я вычеркнула, хотя и не полностью, воображаемых друзей. Потому что воображаемые друзья не оставляют в сумочке пачки денег и не пополняют холодильник продуктами. Я проверила, это сделал не Эван. Остается два предположения: он действительно талантливый человек или... Нет, это еще менее реалистично.

Где-то в глубине души я знаю, что это был не сон. По крайней мере, не полностью. Я не могла ни сидеть, ни ходить нормально весь день, и все это время чувствовала себя недостаточно оттраханной.

Он сказал, что попробовал меня на вкус. Как это может быть иначе, чем сон? Как еще он мог попробовать меня на вкус? Обычно, если Эван поворачивается во сне, я просыпаюсь. Безликий оставлял на мне следы в течение года, отпечатки рук, синяки или даже ожерелье, а я никогда не просыпалась от его прикосновений.

Но если это был не сон, и Безликий был со мной, почему он не связался после той ночи? Я ничего не слышала и не получала от него. Я даже не видела его в каком-либо отражении. Он никогда не оставлял меня одну так надолго, и я не могу унять боль, которая разрастается в сердце. Я проверяю свой шкафчик, как только прихожу на работу. Каждое утро проверяю кровать, чтобы посмотреть, не упало ли за нее письмо. Я больше не нужна Безликому, а может, и никогда не была нужна. Ему просто было скучно, а я оказалсь легкой добычей.

Без его писем и напоминаний о том, что он существует, я чувствую одиночество. В сердце теперь дыра размером с Безликого человека.

Он оставил меня, и это больно. Он даже не попрощался.

Все, что он оставил, это пятна фиолетового и зеленого цвета, которые со временем снова превратятся в фарфоровую кожу. Как будто этого было мало, он ушел, ничего не сказав; последнее, что он сделал, это оставил наличные в кошельке, как будто я какая-то шлюха.

Сегодняшний обед я купила на деньги Безликого. Все, что я ела, оплаченное его деньгами, оставляло кислый привкус во рту и пустоту в груди. И все же я сижу за раскладным столом в комнате отдыха, на подержанных пластиковых стульях с эмблемой одной из местных школ, и поглощаю пищу в надежде, что она меня полностью насытит.

Я заправляю за ухо выбившуюся прядь волос, почёсываю серьгу, которую надела утром, чтобы она сочеталась с ожерельем. Я даже накрасилась больше обычного, чтобы привлечь его внимание, найти письмо или хотя бы смс о том, что он не забыл обо мне.

Брит заходит в подсобку с почти невинным выражением лица. Я нахмурила брови, когда она направилась прямо ко мне, а не в кабинет.

— Привет, Лили, — начинает она.

Я улыбаюсь ей, надеясь, что она поймет намек, чтобы меня оставили в покое. Но она нацепила свое лицо менеджера, а это никогда не бывает хорошим знаком. В последний раз она смотрела на меня так, когда сократила мои часы на две недели, пока шла реструктуризация.

— Не хотела говорить тебе раньше, потому что мы были заняты, — задерживаю дыхание и жду неизбежного «но». — У нас никогда не было такого вопроса, так что, наверное, это просто вылетело из головы. Но никому не разрешается носить кольца при работе с продуктами.

Я смотрю на нее в замешательстве. Слова «я не ношу кольца» уже на кончике языка. Я почти позволила им сорваться с губ. Потому что, когда я опускаю глаза, все улики доказывают, что Брит права.

И счастье, и страх охватывают меня при виде толстого золотого кольца, обвивающего безымянный палец правой руки. Я вижу слова, выгравированные на кольце, и мне приходится бороться с желанием поднести его ближе, чтобы рассмотреть в присутствии Брит.

Я сглатываю. Клянусь, утром его там не было. Как я его не заметила?

Она с любопытством наблюдает, и я пытаюсь заставить себя улыбнуться.

— Извини. Это случайность.

Брит возвращает улыбку, только улыбка не достигает ее глаз.

— Ничего страшного. Просто снимай его перед сменой, — она идет назад по направлению к двери в кафе. — Дай Сэму отдохнуть, когда закончишь.

Я киваю ей, желая, чтобы она быстрее вышла из комнаты. Как только она скрывается из виду, я срываю кольцо с пальца. Должно быть, он надел его, пока я спала - единственное правдоподобное объяснение.

Кольцо увесистое и массивное. На вид и на ощупь оно дороже, чем все, что у меня есть. Кольцо блестит на свету, когда я подношу его ближе к глазам, чтобы прочитать слова, выгравированные его почерком:

ДАЖЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ

Мое сердцебиение замирает при этих словах. Я уже перестала пытаться расшифровать смысл слов Безликого, списав их на обычную поэзию. Но сейчас эти три слова имеют слишком большое значение после того сна, который я видела, и многочасового поиска на компьютере значения его имени.

Внутренняя сторона привлекает мое внимание и холодит кровь:

ЛЕТУМ И ЛИЛИТ

Несмотря на страх, что-то еще потрясло меня до глубины души.

Он не оставил меня.

Я все еще нужна ему.

Я все еще его муза.

Это был не сон.

И я знаю, кто он.

Я сижу здесь уже пять минут, уставившись на кольцо. Если Эван или кто-то из соседей видел, что я сижу в машине возле их дома, никто не удосужился меня проверить.

После окончания смены я, не задумываясь, надела кольцо обратно. Как будто оно всегда было там, а без него пусто. Оно удобно сидит на пальце, напоминая о том, что Безликий всегда со мной, хотя его метка уже обвилась вокруг моей шеи.

Раньше я ненавидела смешивать металлы: серебро и золото. А теперь мне кажется, что именно так их и следует носить, гармонично сочетая в себе совершенно противоположные вещи: любовь и ненависть, жизнь и смерть, рай и ад.

Я отвожу взгляд от кольца, затем возвращаюсь к сообщению, которое получила от него, как только надела кольцо. Одно слово.

Неизвестный отправитель: Скоро.

Каждый раз, смотря на кольцо, по позвоночнику пробегает дрожь, а в голове звенят маленькие колокольчики. Не в тревоге, а в предвкушении.

Я знаю, что должна снять кольцо перед тем, как идти к Эвану. Я должна. Но мне кажется, что, сняв его, я могу навсегда потерять Безликого. Он связался со мной только после того, как подарил кольцо, а что, если я сниму его, и он снова уйдет? Кольцо было единственным контактом с ним за последние несколько дней. Да и важно ли это, если я здесь только для того, чтобы порвать с Эваном?

Давно пора это сделать. Слыша одно и то же женское хихиканье на другом конце телефона каждый раз, когда я разговаривала с ним на этой неделе, терпение лопнуло. Он не счастлив со мной, я не счастлива с ним. У нас обоих есть кто-то другой, кто заставляет нас чувствовать себя живыми, и мы не должны возвращаться друг к другу, чтобы отравлять общий колодец. Тем не менее, я не обязана носить чужое кольцо. То, что оно на моем пальце, не имеет сейчас никакого значения.

Снова тяжело вздохнув, я решаю не снимать его, но переодела на другой палец. Не по какой-либо другой причине, а потому, что оно успокаивает. Напоминает о том, что где-то есть человек, который заботится обо мне своим извращенным способом. Раздумываю, что, нося это кольцо, я буду каким-то плохим человеком, и никакое количество дерьма, брошенное Эваном в мою сторону, не делает меня лучше. Это молчаливое «Пошел ты, Эван». Чтобы подлить масла в огонь, Летуму, наверное, понравится, что я с его кольцом на пальце расстанусь с Эваном.

Мне тревожно, потому что именно эта мысль заставляет засунуть руку в карман толстовки, пока я иду под серым небом в дом.

Внутри тихо, как и неделю назад. Наверное, мне стоило написать ему смс, спросить, дома ли он. Его машина стоит на подъездной дорожке, но это мало о чем говорит, он не любил ездить за рулем.

Он не работает по ночам, как два других соседа по квартире, и бог знает, какие часы работы у этой брюнетки, которая, похоже, появляется каждый раз, когда я разговариваю с Эваном. Ну, по крайней мере, я думаю, что это она. Если только у него нет другой подруги, о которой я не знаю.

Нейт смотрит на меня со своего места на диване, когда я вхожу в гостиную. У него такой же жалостливый взгляд, как и в прошлый раз. От этого я съеживаюсь и кручу в руках свое новое кольцо, чтобы хоть как-то успокоиться.

Прочищаю горло, не зная, стоит ли попрощаться с ним или заранее извиниться, если я сорвусь на крик.

— Эван дома? — видит ли Нейт страх на лице? Заметил ли он, что на мне новое кольцо? Вряд ли, но мысль о кольце крутиться в голове на первом месте, рядом с тремя словами, которые я собираюсь сказать Эвану.

Нейт на мгновение смотрит на свои руки, едва заметная дрожь проходит по его челюсти.

— Я слышал, что он был занят в комнате. Но он спит всю вторую половину дня.

Занят. Точно. Занят игрой? Занят разговором с кем-то? Занят тем, что тратит всю зарплату на наркоту? Или занят другой девушкой?

Я не могу злиться, ведь мне снится другой мужчина, только оказывается, что это может быть и не сон.

Киваю и шаркаю ногами по потертому ковру, пока не дохожу до первой комнаты слева с пятнами на ручке от открывания грязными руками.

Ужас тяжелым грузом сидит в груди. В затылке засело ноющее чувство, что должно произойти что-то плохое. Ты просто накручиваешь, — говорю я себе. Кольцо беспокоит меня не меньше, чем успокаивает.

Я откидываю голову назад и смотрю в потолок, пытаясь собрать всю свою уверенность и энергию и одновременно мысленно готовясь к тому, что из его уст может политься яд. Я представляю, как мой Безликий стоит за спиной и шепчет слова ободрения, давая силы пройти через это.

Я делаю глубокий вдох, затем стучу. Когда он не отвечает, зову:

— Эван.

Не раздумывая, я берусь за дверную ручку и медленно, дюйм за дюймом, открываю дверь. Он не шелохнулся от этого звука, все еще зарывшись под одеяло. Тогда я захожу и громко закрываю дверь в надежде, что это его разбудит.

Я слишком волнуюсь, чтобы идти дальше, поэтому прижимаюсь к двери. Голос внутри кричит, что я могу легко распахнуть ее и убежать.

В его комнате все, как всегда. Вроде бы. На спинке стула висит голубой кардиган, тот самый, что был на брюнетке. Двухместный зеленый диван втиснут между дверью и компьютерным столом, заваленной старыми упаковками из-под еды на вынос. Я нахожу тюбик блеска для губ, спрятанный среди мусора, и подходящий к нему голубой браслет, висящий на ручке шкафа. Интересно, что я найду, если открою и загляну внутрь? Может быть, еще больше вещей, принадлежащих брюнетке?

Тот небольшой свет, что проникает в комнату, только сгущает напряженную атмосферу. Как будто Бог знает, что произойдет, и наполняет небо серыми тучами для пущего эффекта.

— Эван, — шепчу я. Проснись, чтобы мы могли покончить с этим, черт возьми.

Он даже не шелохнулся.

— Эван, — говорю я на этот раз громче.

Ничего.

Я заставляю себя подойти к нему, желая разбудить его. Почему это не все так просто? Я разбужу его, он разозлится, и это сделает все гораздо хуже. Нужно повторять себе, что мне нужно сказать эти три слова, и все закончится.

Когдаподхожу к кровати, по коже пробегает лед от вида свернутого коричневого пергамента, невинно лежащего поверх спящего Эвана.

Неужели Безликий тоже посылал Эвану письма? Нет, вряд ли. Эван считал меня сумасшедшей, когда я твердила, что мне оставляют записки. Зачем Летуму оставлять мне письмо у Эвана? Я невольно вздрагиваю от того, что называю его теперь не «Безликим человеком».

Усилием воли заставляю свои руки перестать дрожать, когда достаю письмо и пытаюсь взять дыхание под контроль. Не удивлюсь, если Эван проснется только от звука моего громкого сердцебиения.

Я с трудом разворачиваю письмо, так сильно дрожат пальцы. Вес кольца вдруг стал ощущаться как валун. Почему я думала, что кольцо принесет мне успокоение, когда человек, подаривший его, вызывает лишь беспокойство?

На мгновение зажмурив глаза, я снова открываю их, чтобы прочитать записку. Затем читаю снова. И еще раз. И вокруг меня все рушится. Я продолжаю надеяться, что надпись поменяется. Надеюсь, что это просто разум играет со мной. Каждый раз, когда я перечитываю, желчь поднимается все выше и выше по горлу.

Я медленно тянусь, чтобы отодвинуть одеяло, надеясь, что написанное в письме, не является реальностью. Поднимаю взгляд от письма и пошатываюсь.

— Нет, — задыхаюсь я, поднося руки к губам, чтобы меня не стошнило. — Нет, нет, нет, нет.

Пустые глаза Эвана смотрят прямо в потолок, синие губы слегка приоткрыты, как будто он делает последний вдох.

Перечитываю письмо еще раз.

Судьба еще не взывала к его душе. Я решил, что он потерял ее, как только положил на тебя глаз.

Мое сердце разлетается на осколки, разрывается на части и скручивается. Каждый атом, каждая клетка, каждый кусочек ткани во мне словно сгорает. Тело застывает. И я кричу.

Глава 7

Лилит 

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Это все моя вина. Во всем, что случилось. Он мертв. Эван мертв.

Я не успеваю услышать грохот Нейта в коридоре, как дверь распахивается и ударяется о стену.

— Что? Что случилось? Ты в порядке? — его бешеные глаза расширены, он ищет в комнате постороннего, но не находит его.

Я запихиваю письмо в карман, пока он не увидел.

— Эван, — всхлипываю я. Не могу ни слова вымолвить. Если я не ничего скажу, это не будет правдой. В любую секунду Эван вскочит и скажет, что это просто шутка. Но нет. — Он... — я поперхнулась словами.

Нейт понимает, что я хочу сказать, и бросается прямо на тело Эвана. Он сразу же прижимает палец к его горлу, чтобы проверить пульс. Ему не нужно проверять. Я должна сказать ему сама. Эван мертв. Я знаю, что он мертв. Летум убил его.

Я не могу ничего сделать, только смотреть. Я застыла. Не могу пошевелиться. Даже проронить слезу. Все, что могу, — смотреть, затаив дыхание, пытаясь проглотить ком в горле. Я хочу снова закричать — мне было так приятно кричать.

— Пиздец! — кричит Нейт. Он срывает одеяло и прижимается ухом к неподвижной груди Эвана. — Я... я не... — он трясет тело Эвана, а затем прижимает голову к губам. — Я ничего не слышу. Он, блять, не дышит.

Он не дышит, и это моя вина. Я должна была придумать, как избавиться от Летума. Отвергнуть его ухаживания. Не вступать с ним в связь в том дурацком сне. Я должна была уйти от Эвана раньше, чтобы он остался жив. Должна. Я должна была. Должна!

— Черт, — Нейт отталкивается от кровати и шагает, проводя руками по своим кудрям и вниз по лицу. — Блять. Что за нахрен. Как... как это... что... — Нейт даже не может закончить фразу. Он все делает за нас обоих.

Я жду, когда у меня начнет щипать глаза или я начну задыхаться. Но все, что могу делать, — смотреть. Медленно черные нити в сознании тянутся ко мне, утягивая туда, где нет боли, нет обиды, есть только темнота. Здесь я не слышу, как Нейт кричит или ругается, что нужно вызвать скорую помощь. Я даже не вижу, как он начинает делать искусственное дыхание.

Эван был мудаком, но он не заслуживал смерти. До аварии он был идеальным, мужчиной моей мечты. Эван был из тех мужчин, о которых читаешь в книгах, когда приходишь домой и видишь блузку, которую давно присмотрела, в пакете на кровати. Он говорил правильные вещи, осыпал лаской, старался проводить каждый божий день со мной. Не в сексуальном плане, просто напомнить, что он рядом.

Я планировала нашу свадьбу: трехъярусный торт из сливочного крема с рисунком из фиолетовых орхидей. У меня простое кружевное платье с бретельками и коротким шлейфом. Играет Abba, пока я иду к алтарю, потому что их песня «Dancing Queen» играла в баре, когда мы впервые встретились.

У меня никогда не будет свадьбы, которую я хотела. Не потому что Эван мертв, а потому что я мертва. Единственная разница между нами двумя в том, что я еще дышу. Единственное, чего я жду от жизни, — это письма от моего преследователя и цветы, которые он оставляет.

Авария разрушила все. Я потеряла единственную оставшуюся семью, работу своей мечты и своего парня и все это за одну ночь.

Я сказала Эвану, что Безликий существует, а он мне не поверил. Он назвал меня сумасшедшей, и это стоило ему жизни. Я стоила ему жизни. Будет ли кто-нибудь винить меня в его смерти? Объявит ли Летум небесам, что смерть Эвана была ради моего имени?

Самое ужасное, что, несмотря на все эти обвинения, проносящиеся в голове, я не чувствую себя виноватой. Только знаю, что должна чувствовать вину. Я не просила Летума убивать Эвана. Я не могу быть виновата в том, что курок спустили, когда я даже не знала, что о пистолете. Признаки были налицо — одержимость, загадочные послания. Он никогда не проявлял насилия, его прикосновения были нежными и мягкими. За исключением того сна, но это была другая ситуация.

Больше всего я чувствую вину за чувство облегчения, которое пришло со смертью Эвана. Мне больно от того, что он умер, но смерть теперь не так уж шокирует. Смерть сама по себе уверена. Она стабильна и последовательна. На нее можно положиться.

Я взывала о помощи. Я снова и снова молила о помощи. Умоляла Эвана о поддержке, но он ничего мне не дал. Оказалось, что единственный человек, который помог мне, был тем самым человеком, от которого, как я думала, нужно спасаться. Вот только теперь я понимаю, что спасаться нужно было самой.

Три зловещих стука вырывают меня из глубин сознания, и это похоже на то, будто я выныриваю на поверхность после долгого пребывания в воде. Я уже слышала это раньше. Стук. В последние два раза, когда я была с Эваном, мы оба слышали их.

Когда туман в голове рассеивается, передо мной стоит Летум в своем черном плаще с надвинутым капюшоном. Нейта нигде не видно. Его голос звучит откуда-то с заднего плана, разговаривая по телефону.

Летум протягивает руку и проводит пальцами по моему лицу. От него распространяется тепло. Прикосновение собственническое и в то же время нежное. Как будто он хочет утащить меня с собой в ад, но при этом держать за руку.

— Моя прекрасная буря, — шепчет он, не переставая нежно ласкать мою кожу. В его словах нет ни жалости, ни собственничества, скорее они отражают то, что я чувствую: облегчение.

Он опускает губы к моему лбу, чтобы поцеловать.

— Теперь ты вся моя.

У меня перехватывает дыхание, события настигают. Я начинаю растирать и массировать шею и грудную клетку, пытаясь избавиться от желания закричать, пытаясь найти ровное дыхание, которое теряется внутри меня. Холод обжигает кожу, когда кольцо касается меня, но по какой-то больной причине я не хочу его снимать.

Письмо, лежащее в кармане, тянет меня на пол, и я загибаю пальцы за шею. Качаюсь взад-вперед, взад-вперед, разглядывая невидимые пылинки на его идеально отглаженном пальто.

Летум снова стоит передо мной на коленях, как и в ту ночь, когда мне суждено было умереть. Он забрал у меня сестру, а теперь Эвана. Почему он не забрал меня? Почему он до сих пор не дает мне умереть?

— Что ты с ним сделал? — я задыхаюсь. Знаю, что он сделал. Это глупый вопрос.

Летум проводит одной рукой по моей ноге, а другой осторожно поднимает мой подбородок.

— Дорогая моя, все рано или поздно умирают. Вопрос только в том, когда. Я решил, что сегодня.

— Ты убил его из-за меня! — я задыхаюсь и закрываю рот рукой, чтобы Нейт не услышал.

Летум слегка наклоняет голову в сторону.

— Нет, любовь моя. Я не убивал его. Я забрал его душу.

— Это одно и то же, мать твою, — огрызаюсь я.

Его прикосновение так нежно по сравнению с моим тоном, когда он заправляет мои волосы за ухо.

— Загробный мир не забрал бы его, если бы не пришло его время, — тело Летума напрягается, и я сдерживаю себя. — Такая безболезненная смерть была помилованием, моя буря. Благодаря тебе я не заставил его страдать.

Серьезно?

— Это значит, что я должна чувствовать себя лучше?

Он вздыхает, хотя и нетерпеливо. Лоб Летума касается моего лба. Я знаю, что должна отступить, но не могу, не могу.

— Ты оживешь, мой ночной монстр. Я хочу видеть, как ты сияешь.

— Чушь.

— Что значит «чушь»? — раздается голос позади.

Я поднимаю голову и вижу, что Нейт, похоже, постарел на десять лет за какие-то десять минут. А может, прошло всего десять секунд. Он тоже не проронил ни слезинки. Хотя, как и у меня, у него дрожит рука, сжимающая телефон.

Он забывает, что я бормотала, опускается на пол рядом со мной и прислоняется спиной к зеленому дивану, который мы с Эваном вместе купили для нашей старой квартиры.

— Скорая уже едет, — говорит он побеждено.

Никто из нас не говорит друг другу ни слова. Ни когда приехала машина скорой помощи. Ни после того, как увезли тело Эвана.

Парамедики расспрашивают нас, и мы оба говорим одно и то же: мы нашли его вот так. Только я опустила ту часть, где нашла письмо от Безликого, который преследует меня последние полтора года. Все проходит в монотонной мгле.

Я ничего не чувствую. Уже потратила несколько месяцев на то, чтобы оплакать его. Мой разум уже затянул меня в свои тиски, оставляя одну ногу на свободе, только чтобы я слышала и кивала каждые несколько секунд.

Я даже не вздрогнула, когда рассказала его родителям. Как я могла не вздрогнуть? Я должна была плакать вместе с ними. Должна была бы кричать, как они. Должна была бы сесть в машину и поехать за ними в больницу, потому что, в конце концов, они думают, что я его девушка. На самом деле девушка в синем кардигане ближе к нему, чем я.

Возможно, это жестоко или мелочно, но я не стану ей об этом говорить. Она, очевидно, виделась часто с Эваном, пусть сама догадывается. Ей еще нужно зайти и забрать свой кардиган.

Все рушится, когда я добираюсь до своей машины. Как живая проволока, все внутри воспламеняется. Горло дерет, когда я кричу. Бью кулаками и ладонями по рулю, снова и снова, пока голос не сипнет, на руках не появляются синяки, а руки не сводит от боли.

Мне горько. Я злюсь. Я расстроена. Что со мной не так, что смерть не хочет меня? Почему не я?

Включаю верхний свет, не обращая внимания на дрянные потертые сиденья своей старой машины, и роюсь в сумке, пока не нахожу знакомую оранжевую бутылку. Нет смысла пить таблетки, если Летум правда существует. Но это дает мне некоторое успокоение, точнее ложное подобие.

Крышка открывается и падает на сиденье. Я ругаюсь про себя, но высыпаю одну таблетку на ладонь. Никогда не смотрю на нее, прежде чем принять. Но почему-то в этот раз посмотрела.

Я ослабляю хватку, и флакон падает на пол машины, рассыпая белые таблетки по сторонам. Я подношу одну таблетку ближе. На ней символ. Не его символ, а мой.

Полумесяц с крестом, висящим внизу: символ Лилит, демоницы.

Таблетка падает вместе с остальными. И давно они такие? Я только на днях узнала, как выглядит символ Лилит. Я вообще принимала лекарства доктора Мэллори? Нет, наверное, принимала. У меня все симптомы, о которых она предупреждала. Неужели он их подменил?

Одну за другой я поднимаю таблетки, проверяя, все ли они имеют один и тот же символ. Нет. Я не сошла с ума. Летум существует. Меня лечат от... я уже не знаю, чего.

— Летум, — кричу я, выглядывая в окно, ожидая, что он стоит под одним из уличных фонарей. Я не вижу его, но знаю, что он видит меня. Он смотрит. Он всегда наблюдает. — Что ты со мной делаешь? Какого хрена тебе от меня надо?

Не знаю, чего я ожидала, но ничего не меняется.

Я снова кричу и прижимаюсь лбом к рулю, пытаясь вернуть самообладание. Проходят секунды, а может быть, минуты. Я не могу точно сказать, сколько времени прошло, пока смотрела на россыпь таблеток на полу машины.

Но в одном я уверена.

Я по-прежнему хочу, чтобы Летум был рядом со мной.

Я не помню, как доехала до дома. Последнее, что помню, это как я крутила золотое кольцо на пальце. Сейчас я выключаю зажигание, машина припаркована на улице перед многоквартирным домом. Я знаю, что вела машину, просто не думаю, что была в сознании.

Шаги гулко отдаются от скрипучей деревянной лестницы, по которой я поднимаюсь на два этажа в свою квартиру. Судорожно сжимаю в кармане письмо. Единственное доказательство того, что Летум виноват в смерти Эвана, когда мой телефон снова звонит. Кто бы это ни был, он долго пытался дозвониться. Возможно, мать Эвана, Кэрол. Может быть, врач. Возможно, соседи Эвана по квартире, хотя Нейт пусть сам все рассказывает. Друзья Эвана со мной не свяжутся, они меня больше не беспокоят.

Там не будет ничего важного, только сообщения о жалости от людей, с которыми можно погоревать. Я не хочу с этим разбираться. Не могу смотреть в глаза его родителям, зная, почему у них забрали сына. Не могу смотреть им в глаза, зная, что они посмотрят и увидят, что я в очередной раз избежала смерти.

Моя рука обхватывает холодную металлическую ручку двери квартиры, и я поворачиваю ключ под нужным углом, услышав приятный. Петли застонали, когда я распахнула дверь, но не успела закрыть ее снова.

Пожалуйста, нет. Не сегодня. Я не в настроении.

Как обезумевшая, а я действительно могла сойти с ума от всего, что произошло, я проверяю номер на двери: 2B.

Звук открывающейся соседской двери заставляет войти в собственную квартиру, и я не могу отделаться от мысли, что это мое наказание за то, что я проигнорировала звонки и не поехала за скорой в больницу.

Свечи украшают каждый уголок квартиры, возвращая меня в сон. На этот раз они всех форм и размеров: одни на канделябре, другие прочно стоят на полу.

Каждый сантиметр кухни заставлен тарелками с фруктами и крекерами, гранатами и яблоками, запеченной индейкой, картофелем и овощами, брускеттами и соусами, бутылками красного и белого вина, и все это поверх темно-красной скатерти. Еще один набор из тонкого фарфора поставлен для меня. Стол прямо из кинофильма, как для королевы.

Вместо телевизора висит картина, которой не было, когда я утром уходила на работу. Вокруг нее, как в импровизированном святилище, расставлены свечи и цветы.

Я смотрю на картину, как заворожённая. Это самая феноменальная вещь, которую я когда-либо видела. И одновременно самая пугающая. Мужчина в плаще стоит над сидящей женщиной с длинными каштановыми волосами в золотистом платье. Каждый сантиметр ее тела точная копия меня. Вплоть до веснушек и шрама на губе. Там, где должна быть голова мужчины, чистая непроглядная тьма. Безликий человек. Мой Безликий. Летум. Это та картина, которой место в музее, о которой художники всего мира будут говорить еще долгие века.

Я поворачиваюсь и осматриваю остальную часть квартиры, следуя за лепестками роз, которые ведут в спальню. Я настолько оцепенела от всего, что произошло сегодня, что не знаю, как реагировать, лишь просто смотреть на нее. В шоке.

Моя нога переступает порог комнаты. На столе разбросано все, что он мне когда-либо дарил: письма, сумка, процветающая лилия, шелковые платья и кружевные блузки, хрустальный цветок, череп из оникса, черные перья, пакет с лепестками роз, который я так и не выбросила.

На кровати лежат вещи, которые, как мне казалось, я потеряла. Те, которые, как я клялась, оставила в одном месте, а в другом их уже не было. Браслет с подвесками, у нас с сестрой они были одинаковые. Фотография в рамке, на которой я в день окончания универа держу в руках свой дурацкий диплом бизнеса с самой большой улыбкой на лице. Куча резинок для волос. Мое любимое красное кружевное белье с черными лентами.

Посреди всех моих вещей — один-единственный коричневый пергамент с надписью:

Я иду за тобой.

Глава 8

Лилит

Когда ложусь в кровать, меня не усыпляет ни алкоголь, ни лекарства. Поэтому я ворочаюсь и ворочаюсь, в голове мешанина вопросов.

Вернулись все вещи, которые, как мне казалось, я потеряла, на их законные места. Но вещи Летума так и остались нетронутыми на моем столе. Я почти горжусь ими.

Нет, горжусь не то слово. Утешение тоже не подходит. Дорогие? Желанные? То, что каждая вещь разложена таким образом, говорит о чем-то более сильном и значимом, чем любое из его писем. Он как будто говорит, что он здесь ради меня, как и всегда.

Остается вопрос: почему именно я? Что я сделала, чтобы привлечь его внимание? Почему он стал одержимым мной? Я только и делаю, что копошусь в своей квартире, хожу на работу, вываливаю часть своих проблем на доктора Мэллори, а затем повторяю этот скучный цикл.

Мне нужно поговорить с Летумом. Я заслуживаю ответов. Если бы только он перестал прятаться, я догадалась, что он специально исчез. Он явно хочет меня и думал, что Эван ему мешает.

В конце концов, я засыпаю. Как и в прошлый раз, я просыпаюсь не в своей спальне, а в другом месте. На этот раз я не игнорирую ноющее чувство в затылке, которое говорит, что это не просто сон, а нечто совсем другое. Что-то большее, что-то реальное.

Бархатные одеяла путаются вокруг ног, когда я сажусь. Как и в последнем сне, пустота надо мной клубится тенями, каждое мелькание - еще одна душа, которую засасывает в пустоту.

По всей комнате расставлены свечи, образуя треугольник, кровать в центре. Я только сейчас поняла, что треугольник почти такой же большой, как моя спальня.

Летум одел меня во что-то столь же откровенное, как и в прошлый раз. Или, может быть, я сама оделась. Я сползаю с кровати и накидываю на себя красное бархатное одеяло, стараясь прикрыться. Черный ковер мягко лежит под ногами, и я не могу удержаться, чтобы не пошевелить пальцами, осматривая комнату. Он как будто хранит части меня, которые я считала потерянными.

Четыре стены вокруг выкрашены в черный цвет и скрыты за огромными книжными шкафами, до отказа заполненными различными предметами: книгами, черепами, украшениями со всего мира, вазами и другими потерянными вещами.

Здесь есть фотография, на которой я улыбаюсь перед фонтаном Треви, когда мы с Далией два месяца путешествовали по Европе. Плохо сделанные бумажные самолетик и журавлик с моими посланиями. Заколка для волос с жемчугом, которую мне подарили в детстве. Кружка, которую я сделала вместе с сестрой на вечере «Вино и керамика». Мои солнечные очки. Маленький слоник, который жил на моей кровати, и я спала с ним каждую ночь.

Камин спокойно горит между двумя книжными шкафами, прямо перед креслом, стоящим сбоку от дивана. В этой комнате есть что-то знакомое, но я не могу понять, почему.

Мое тело так сильно настроено на физическое присутствие Летума, что я буквально ощущаю, как он материализуется позади меня.

— Ты хорошо смотришься в моем пространстве, — от грохота его голоса по телу пробегают мурашки.

Кручусь на месте и попадаю в его ловушку. Он одет в тот же плащ без рукавов, который демонстрирует аппетитные изгибы его мышц. В прошлый раз у меня не было возможности провести пальцами по ним. Вздрогнет ли он от моего прикосновения? Не отпрянет ли от меня? Смогу ли я почувствовать?

— Я знаю, кто ты, — заставляю себя сказать. Когда практически все его тело выставлено напоказ, это слишком отвлекает, особенно когда косые мышцы на животе указывают прямо на ту область, которую я уже давно хочу почувствовать между ног.

— Я сказал тебе свое имя, — его тон почти дразнящий.

Я хмурюсь. Он знает, что я имела в виду.

— Я знаю, что ты такое.

Хоть не вижу его лица, что-то подсказывает мне, что он улыбается.

— Ты разгадала мою загадку?

Он идет вперед, а я заставляю свои ноги двигаться назад, хотя все, что они хотят сделать, это встретить его на полпути. Поэтому единственный выбор, который у меня есть, оставаться на месте и быть, как всегда, в его власти; место, которое я успела полюбить. По правде говоря, мне всегда нравилось быть в его власти.

Он не останавливается, пока не оказывается менее чем в футе от меня. Его присутствие забирает кислород из легких и заменяет его запахом леса, стоит прям как охотник, который вот-вот набросится на свою добычу.

Гладкая поверхность его груди находится прямо в поле моего зрения, поэтому желание протянуть руку и коснуться ее чересчур сильное. Вблизи клубящиеся тени под его кожей напоминают уносящийся дым от пламени. Как и огонь, он теплый, но прикосновение к нему обжигает.

— Да, — бормочу я и смотрю вниз, на свои ноги. А вдруг я ошибусь и выставлю себя полной дурой? Я потратила время, выяснила, что означает его имя, и ответ, который я нашла, был единственным, что имело смысл после аварии.

— Посмотри на меня, Лилит, — шепчет он, наклоняя подбородок к себе. Мои мышцы отказываются от борьбы за контроль, и бархатное покрывало падает и ложится вокруг наших ног.

— Я не могу тебя видеть, — смущенно говорю я. Как он может заинтересоваться мной?

— Я вижу тебя.

Он никогда не говорил ничего более правдивого. Он видит меня больше, чем я сама. Внутри меня бурлит страх: вдруг, если он продолжит смотреть, то поймет, что я бесполезна и что мне нечего предложить.

Он наклоняется и прижимается губами к моим. Я вдыхаю, пытаясь уловить его запах, желая остаться в таком состоянии навсегда. Его нежность ко мне сочится с его кожи и проливается на меня, и все кажется правильным.

Он запускает пальцы в мои волосы, и наши губы сталкиваются, чтобы через мгновение разойтись.

— Скажи, мой ночной монстр, кто я?

Я закусываю нижнюю губу и отвечаю:

— Ты тот, кто отказывается забрать мою душу. Ты Смерть.

Из его груди вырывается одобрительный гул, когда он возвращает свои губы к моим.

— Хорошая девочка.

Мои колени почти подкосились от этих двух слов. Я прижимаюсь к нему всем своим весом, только чтобы почувствовать его под своими руками. Не уверена, кто сделал шаг первым, но наши губы прижимаются друг к другу, а мои руки сами по себе начинают исследовать его тело, ощущая твердые мышцы спины, скрытые под мягкой кожей, и желая, чтобы он просто снял этот чертов капюшон.

Между ног разливается жар, и я пытаюсь притянуть его еще ближе, не желая, чтобы между нами оставался хоть дюйм пространства.

Летум одобрительно хмыкает и в ответ откидывает бархатное покрывало от наших ног подальше, медленно идет вперед и толкает меня назад, пока я не упираюсь в край кровати.

Его движения становятся более настойчивыми, он целует шею так, словно ждал этого целую жизнь. Несмотря на голод в его движениях и твердую длину, прижатую к бедру, все его тело напряжено, словно в его шкуре заперт зверь, желающий поглотить меня.

Теплые руки поднимаются по бедру и обхватывают талию, пока он посасывает мою шею.

— Он не заслужил тебя, — его голос тяжел от вожделения и пылает от ярости. Эта двойственность делает что-то извращенное в моих внутренностях, и я почти прошу его повторить это еще раз, пока не понимаю, что именно прозвучало из его уст.

Эти слова гасят огонь и отрезвляют меня. Он отстраняется от меня из-за легкого давления, которое я оказываю на его грудь. Жаль, что я не вижу его лица, чтобы понять, что он чувствует.

— Зачем ты его убил? — требую я. — Не просто потому, что я встречалась с ним, уверена, что ты давно бы убил его, если бы дело было в этом.

Вместо ответа он опускается на колени между моих ног. У меня сбивается дыхание, и я инстинктивно раздвигаю ноги. Он целует внутреннюю сторону бедра, и я почти забываю о заданном вопросе.

— Я его не убивал, — поправляет Летум и снова целует противоположное бедро. — Я не убиваю, а забираю, — его большие руки начинают массировать бедро, подтягивая ближе к краю кровати. — Однако ты права, моя темная любовь. Он не стоял у меня на пути. Я мог бы взять тебя, когда захотел.

Кровь стучит у меня в ушах от колотящегося сердца, вызванного его словами, и от его пальцев, медленно поднимающих платье по бедрам. Смерть мрачно хмыкает и отвлекается от своей трапезы, возвращаясь ко мне.

— Он прикоснулся к тебе. Он говорил с тобой так грубо, я жалею о том, что так спокойно забрал его душу, — из его тона исчезло вожделение. Я никогда не слышала, чтобы он говорил так серьезно. — Если бы у меня снова была возможность, я бы заставил его кричать. Этот звук не сравнится с теми звуками, которые ты будешь издавать, пока я буду в тебе.

Я извиваюсь под его руками, пытаясь скрыть, как мое предательское тело реагирует на эти жестокие слова.

Летум тянется к шее, чтобы опустить меня на уровень своих глаз. Я перевожу взгляд на его руки, наслаждаясь тем, как подергиваются мышцы его предплечья при каждом движении. Дым на его коже не отступает, как я думала, а продолжает танцевать по его телу. В прошлый раз я была слишком рассеяна, чтобы обращать внимание на то, как эти линии реагируют на меня.

Его пальцы сжимаются вокруг горла, как будто он знает, о чем я грезила, и хочет воплотить мое желание в жизнь.

— Ты все еще носишь мое ожерелье, — в его голосе звучит гордость и собственничество, и я не могу удержаться, чтобы не наклониться вперед, усиливая давление. Летум приподнимается ровно настолько, чтобы зажать мою нижнюю губу между зубами, и из меня вырывается жалобный скулеж. — Я помечу твое тело и душу.

Я колеблюсь.

— Ты... ты хочешь забрать мою душу? — слышит ли он, как я надеюсь? Примет ли он наконец мое предложение?

— Она уже у меня, — в его голосе нет сомнений, и я даже не уверена, почему. Если существует какой-то способ, недоступный моему смертному пониманию, где он действительно может завладеть моей душой, оставить меня в живых; я не удивлюсь, если он действительно это сделает.

Несмотря на страх, который он во мне будит, не сомневаюсь, что позволю ему забрать ее. Ведь это так правильно, как будто каждая секунда моей жизни вела к этому моменту, к нему, к нам.

— Но я хочу умереть, — впервые после аварии я не уверена, что хочу именно этого. Потому что на самом деле хочу быть где угодно с человеком, который поддерживал мою жизнь последние полтора года.

Он ласкает мою щеку.

— Даже смерть не убережет тебя от меня, цветочек.

— Я ничего не могу тебе предложить, — я не знаю, почему пытаюсь убедить его возненавидеть себя, ведь в этом случае он правда убьет меня.

Он поднимается на ноги с края кровати, затем занимает место рядом со мной и притягивает к себе на колени, как будто я ничего не вешу.

— Мне хватает тебя, Лилит.

Я опускаю взгляд на свою руку, ковыряя ногтем заусенец.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

Его рука накрывает мою, не давая возможности сделать себе больно.

— Ох, любовь моя, — бормочет он мне в лоб, прежде чем поцеловать. — Я знаю твои надежды и мечты лучше, чем свои. Я запомнил, как подергивается левая сторона твоих губ перед улыбкой. Как сходятся брови, и ты кусаешь щеки изнутри, пока думаешь. Ох, мой грустный цветочек, звук твоего смеха запечатлелся в моей памяти, — он проводит руками по моим волосам. — Я знаю, что перед сном ты гадаешь, что увидишь на рассвете рядом с собой. Ты притворяешься, что ненавидишь то место, но тебе нравится работать в кафе, потому что ты любишь быть окруженной жизнью. Внутренние раны глубже, чем шрамы от той ночи. Ты чувствуешь вину за то, что тебе пришлось жить одной.

Я чувствую, что он смотрит на меня сверху вниз, но не могу заставить себя поднять глаза. Он наблюдал за мной полтора года, конечно, он знает.

— Я ничего о тебе не знаю, — очевидно, он знает все, но я практически ничего не знаю о нем.

Он притягивает меня ближе и укладывает мою голову между своей шеей и челюстью.

— Ты знаешь обо мне все, любовь моя. Просто держишь это под замком.

— Не знаю, — возражаю я. — Я не знаю, какое у тебя любимое время года, какая музыка тебе нравится, какое время суток ты предпочитаешь, как ты на самом деле выглядишь, какое у тебя хобби, что ты любишь есть, — нужно ли Смерти есть? Спать? Откуда у него столько времени, чтобы ходить за мной по пятам, если ему нужно собирать души или что он там делает?

Руки Летума исчезают, и холод от отсутствия его прикосновений пробирает до глубины души. Он усаживает меня обратно на край кровати. Я уже собираюсь встать и посмотреть на него, доказать, что, несмотря на то, что я у него на крючке, я не собираюсь просто так оставаться на месте, но он обхватывает меня за талию и тянет за собой на кровать.

Он прижимает наши тела, как будто мы делали это уже тысячу раз. Он знает, как идеально мы подходим друг другу. Его твердый член прижимается к заднице, и мне требуется больше сил, чем я хочу признать, чтобы не задвигать бедрами.

— Осень. Классика. Перед самым восходом солнца. Ты, и тебя, — у меня все сжалось внутри, когда он начал проводить кончиками пальцев по моему животу.

Румянец заливает щеки. Я должна была догадаться, что его любимое время года осень, ведь это время, когда жизнь уходит из природы.

— Я все равно не знаю, как ты выглядишь.

Спиной ощущаю, как его грудь вибрирует от теплой усмешки, и он целует меня в шею. Может быть, мой разум слышит то, что хочет, но он почти гордится тем, что я это заметила.

— Я отвечу на любой вопрос, который ты задашь. Но это ты должна узнать сама.

Восприняв это как приглашение, я разворачиваю наши спутанные ноги и отодвигаюсь. Какие у него скулы — высокие, низкие или посередине? Будет ли его челюсть такой же острой, как его тело, в глазах мальчишеский взгляд?

Медленно я тянусь к его капюшону, как будто любое резкое движение может отпугнуть его. Он подносит руку к губам еще до того, как я касаюсь мягкого материала, проводит губами по костяшкам пальцев и цокает.

— Ты сможешь увидеть, когда откроешь глаза.

Семена разочарования пускают корни и распускаются.

— Они открыты, — огрызаюсь я.

Я не постояла за себя, когда Эван поливал меня грязью, и все же хочу укусить руку, которая удерживает меня.

— Пока нет, любовь моя, но скоро.

Я почти отталкиваюсь от его руки. Что, черт возьми, это значит? Он продолжает говорить «скоро». Я не верю, что он когда-либо лгал мне, хотя от этих отказов становится еще хуже. Возможно, это еще одна вещь, которую он хочет, чтобы я сделала для себя сама, так же как он уговаривал меня озвучить свои потребности и желания.

Может быть, потому, что это, в сущности, сон? Или он просто прячется от меня? Или он так же не уверен в себе, как и я?

Я пытаюсь вырваться из его хватки, но он не шевелится. Вместо этого я провожу свободной рукой вверх по его животу, туда, где должно быть его сердце. Но под моей рукой ничего не бьется.

— Летум, — его имя так приятно на языке. Он тоже так думает? — Мне все равно, как ты выглядишь. Есть ли на тебе шрамы, правда ли ты безликий.

Он хмыкает, посылая пульсации вверх по моим рукам и к сильно бьющемуся сердцу.

— И что же тебя волнует, моя темная любовь?

Ты.

Это слово вертится на языке, но я отказываюсь его произносить. Не сейчас, когда он все еще скрывается от меня. Поэтому я меняю тему.

— Что происходит с душами после смерти?

Мне кажется, я чувствую, что он улыбается.

— Я провожаю их до ворот в загробный мир, а что будет потом, выбирает сама душа, — он покусывает мой палец. — Если они верят в рай и ад, то душа пойдет именно по этому пути. Если они верят в небытие, то их ждет вечный сон. Если они верят в реинкарнацию, то ты найдёшь их снова на земле, в этой или следующей жизни.

А во что верю я? Если я верю, что буду ходить по загробному миру рядом со Смертью, то это сбудется?

Во что верили мои родители? Они не были открыто религиозны, хотя и не отвергали идею Бога или чего-то еще. Далия как-то сказала, что она реинкарнируется в собаку из сумочки богатого человека, но не знаю, сколько в этом правды.

Словно прочитав мои мысли, он говорит:

— Я не знаю, где находятся души твоей семьи, любовь моя.

— Ох, — бормочу я и возвращаю свое внимание к рукам. Хмурюсь. — Почему ты оставил на мне эти символы?

Он отпускает мою руку и обхватывает меня руками, притягивая к себе, и мы обнимаемся, как влюбленные подростки. Из чистого инстинкта я прижимаюсь головой к его груди и просовываю руки под плащ, чтобы погладить его по спине, как будто это мышечная память.

Его запах омывает меня, и вместе с ним приходит ощущение покоя. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой спокойной и довольной. Я могла бы пролежать так целую вечность, не желая видеть свет дня. Как мог человек, о котором я так мало знаю, вызвать во мне желание отдать ему все на свете?

— Чтобы, проснувшись, ты помнила обо мне, — отвечает он.

Я резко вдыхаю и размышляю, стоит ли снова сменить тему разговора, чтобы не признаваться в правде. После минутного колебания я говорю:

— Я никогда не забывала о тебе.

— И никогда не забудешь.

— Почему ты так уверен?

Его пальцы проводят по спине любовными нотами.

— Я ждал тебя всю жизнь, моя Лилит. И не отпущу.

Мои руки сами собой движутся вниз по его спине к верхней части штанов. Я просовываю палец под резинку. Его член твердеет и упирается мне в живот, когда он делает сбивчивый вдох.

В животе трепещет от осознания того, что я оказываю на него такое глубокое воздействие, как и он на меня.

Я сжимаю резинку его штанов, и уже готова просунуть туда пальцы, когда он снова останавливает мои движения.

— Не сегодня, любовь моя. У нас будет целая вечность, чтобы исследовать тела друг друга. А сегодня тебе нужны объятия.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он напрягается, но не отпускает. Тишина заставляет дико нуждаться в нем. Я хочу ощутить его член в руках, или в горле, пока не увижу звезды. Мне нужно, чтобы он заполнил меня, а в голове не осталось места ни для чего, кроме него. Я должна чувствовать себя живой. И чтобы не отпускал. Между нами не должно быть ни единого вздоха, хочу, чтобы он зарылся в меня.

Что бы сказала Далия, если бы узнала, как я умоляю саму Смерть трахнуть меня через несколько часов после того, как он забрал душу Эвана? Неважно, что она подумает, но я не могу заставить себя переживать. Все остальное не имеет значения, кроме нас с Летумом.

— Пожалуйста, — хнычу я.

В его горле раздается предупреждающее рычание.

— Черт, Лилит. Ты не понимаешь, да?

Жидкий огонь обжигает кожу, и я извиваюсь под ним, мое возбуждение раскаляется в воздухе, а пространство между нами сгущается от наших ноющих потребностей.

— Что? — задыхаюсь я.

Если бы он знал, что происходит у меня между ног, уверена, было бы меньше разговоров. Это один из немногих шансов узнать его получше, а я лишь хочу почувствовать его внутри. Что это говорит обо мне?

Он прижимается своими губами к моим и поглощает меня в сокрушительном поцелуе. Его руки по-прежнему обвивают мою талию.

— Ты повелеваешь мной. Не только сердцем — всем.

Я провожу зубами по его губам, прежде чем он успевает прервать поцелуй.

— Пожалуйста, Летум. Я просто хочу чувствовать.

Не успеваю моргнуть, как он оказывается на мне, его пальцы исчезают в моей ноющей промежности.

— Черт, — рычит он, проталкивая свои пальцы сквозь мой жар. — Ты такая мокрая, любовь моя.

Я с затаенным дыханием наблюдаю, как он отстраняется и смотрит на свою руку в пространстве между нами. Свет блестит на его влажных пальцах, и он одобрительно хмыкает, пробуя меня на вкус.

— Да, — говорит он, низко и сексуально. — Ты — мое любимое лакомство.

О Боже.

— Не останавливайся, — умоляю я.

Он впивается в меня еще одним поцелуем, со сладким вкусом на языке. Сильные пальцы нежно поглаживают мой клитор, словно он уже знает, как заставить меня стонать. Он проглатывает крик и приподнимается на локте, а затем по-хозяйски обхватывает мое горло.

— Любовь моя, — говорит он, задыхаясь. — Ты чертовски великолепна, когда говоришь. Знаешь, что будет за это?

Я пытаюсь не дать себе закрыть глаза и погрузиться в ощущения, когда он с искусной точностью обводит клитор, и я почти забываю о том, как пусто без него внутри.

— Что...

Я задыхаюсь, когда его пальцы проникают внутрь, мгновенно попадая в нужную точку.

— Ты получишь вознаграждение.

Толстые пальцы входят и выходят, не так сильно растягивая меня, как на прошлой неделе, но не менее эйфорично. Я выгибаю спину навстречу его прикосновениям, а его рука сжимает мое горло, медленно перехватывая дыхание и заглушая стоны. Не нагло спрашивать, может ли его тень присоединиться к нам?

Постепенно кислород исчезает, обжигая легкие приятным жаром.

— Ты хочешь кончить?

Я киваю головой, насколько позволяет его хватка, и раздвигаю бедра, чтобы принять еще глубже. Мои веки сами собой закрываются, а тело становится легким, как воздух.

— Ты знаешь, что тебе нужно.

Говорить.

— Я хочу кончить, — едва слышный шепот, вздох девушки, которая вот-вот умрет от блаженства.

Его толчки становятся все более грубыми, попадая в ту точку, от которой искры в глазах.

— Тогда оживи меня.

Его большой палец проводит по месту, которое жаждет трения. Каждая частичка моего существа ломается и рушится, когда оргазм прорывается. Воздух врывается в меня, как лесной пожар, и я жадно задыхаюсь, пытаясь пережить кульминацию, он не ослабляет натиск.

Я кричу и ругаюсь, умоляя его остановиться, а электричество проносится по моему организму, как живая проволока. Когда мне кажется, что я снова могу дышать, он опускается на живот между моими бедрами и двигает к своему лицу.

Он зажимает мой клитор между зубами и снова погружает пальцы внутрь.

— Черт, черт, черт, черт, — скандирую я, тело и разум не могут понять ни одной вещи.

О боже, он убьет меня, если не остановится.

Я выгибаюсь и пытаюсь пролезть под капюшон Летума, чтобы ухватиться за его волосы, но он останавливает меня смертельной хваткой, удерживая на месте, пока вылизывает дочиста. Звуки его одобрения и вожделения вибрируют в чувствительной сердцевине, заставляя снова разрываться от крика.

Он убирает пальцы и тянется вверх, растирая остатки возбуждения по моим губам.

— Попробуй то, что чувствую я, — приказывает он.

В бреду я не могу ничего сделать, кроме как подчиниться, высунув язык и слизывая естественную смазку с его пальцев. И тут замечаю на его пальце золотое кольцо, такой же толщины и с такой же надписью, как и на моем.

— Ты моя, Лилит. Ты принадлежишь мне.

Глава 9

Лилит

Прошло три дня с тех пор, как Летум забрал Эвана. За это время его родители успели организовать похороны, а я почти не вставала с постели. До сих пор. Смерть витала в воздухе церкви, но не моя.

Чувство вины приковало меня к простыням. Но не за то, за что я должна быть виновата. Кровь Эвана на моих руках. Я живу, а он нет.

Что, если бы в ту ночь я не села на среднее сиденье в машине? Что, если бы я села за водительское, как обычно? Для меня было непривычно сидеть посередине, потому что я ненавидела жесткую подушку. Мне всегда казалось, что я слишком много вижу, когда сижу посередине. Почему-то именно в этот раз, из всех вечеров, мне захотелось сесть посередине.

Голос в затылке говорит, что это судьба. Чтобы я встретила Летума. Не думаю, что этот голос говорит так лишь потому, что я не выпила ни одной таблетки после смерти Эвана.

Мама говорила, это судьба, что я нашла работу еще до окончания школы. Она говорила, это судьба, когда у нее обнаружили рак кишечника четвертой стадии через месяц после того, как от него умер папа. Она говорила, что судьба была добра к ней и подарила ей близнецов, чтобы мы с Далией никогда не были одиноки.

К черту судьбу. Мне хочется плеваться и злиться на то, как все это несправедливо.

Интересно, считает ли брюнетка судьбой то, что она нашла мужчину и тут же его потеряла? Я подслушала, как она сказала Кэрол, маме Эвана, что близка с ее сыном. Оливия, так она себя называла. Они рыдали в объятиях друг друга, как старые подруги. На брюнетке — Оливии — на этот раз был не синий кардиган, а облегающее черное платье. Эван был бы в восторге.

Я наблюдаю за ней со своего места рядом с дверью в туалет. Люди приходят и выражают свои соболезнования, а она стоит рядом с семьей, как будто это она носит титул «его девушки». Насколько я знаю, возможно, так все и думали, кроме меня и родителей Эвана.

То, что я не подхожу ближе, дает ей право принимать соболезнования? Она не встречалась с ним месяцами, чтобы оплакивать его, так что ей повезло. И нет.

Кто-то кивает мне, кто-то бросает жалостливый взгляд, который я не перестаю замечать с момента аварии. Когда Нейт смотрит на меня, под жалостью не скрывается чувство вины; на этот раз только жалость. Он знал, что делал Эван, и не сказал мне. Он слышал, как Эван называл меня сумасшедшей. Ну, и где мы сейчас.

Остальные соседи Эвана вошли следом за Нейтом. Они все знали, но ничего не сказали. Спины каждого из них выпрямляются или напрягаются, когда они видят Оливию с семьей и меня одну в углу. Они кротко улыбаются мне, а затем спешат занять свое место в церкви, в которую Эван не верил.

Никто не упомянул о слоне в комнате: о том, что паренек то умер от передозировки. Каждый третий говорил «он был полон жизни» и «он был образцовым молодым человеком».

Образцовый значит, что он не притрагивался к наркотикам. Образцовый значит, что он не стал бы оскорблять свою «девушку».

В прежние годы он был образцовым. Несчастный случай сделал его злым — нет, не злым, а сломленным. Эван был моим якорем, только канат оказался слишком коротким, и я тонула под водой. Теперь веревка перерезана, и со временем тело разложится и всплывет на поверхность. Возможно ли это с научной точки зрения, я не знаю. Наука перестала иметь смысл, когда в моей жизни появилась Смерть.

Ранее Кэрол подошла ко мне и сказала:

«Это, наверное, так тяжело. Потерять всю семью, потом человека, с которым ты собиралась создать ее».

Я прикусила язык и грустно улыбнулась ей, потому что ничего не могла сказать. Правда о том, каким был ее сын, висела на кончике языка, но я решила оставить свои недовольства при себе. Каждый может скорбеть и горевать вместе со своими последними воспоминаниями об Эване. Я тоже буду горевать, только мое горе не похоже на боль, скорее, на свободу.

Я прислоняюсь к стене, когда мозговой разряд на мгновение лишает меня сил. Приступы тошноты начались сегодня утром. Мне не нужно, чтобы доктор Мэллори рассказывала о побочных эффектах отказа от лекарств, особенно когда я не отучила себя от них, а полностью прекратила их принимать. Cold turkey ², как это называют.

Начинается служба, и все, кто еще находится в фойе, занимают свои места на одной из многочисленных скамей. Как и в тот вечер, когда произошла авария, у меня возникает желание остаться и подождать в коридоре.

Мурашки бегут по коже, когда начинается музыка, и успокаивающий запах моря проникает в мою душу. Не знаю, что больнее: то, что Эван мертв, или то, что Летум не выходит на связь с тех пор, как я кончила на его пальцах. Опять.

Когда я поворачиваюсь, мой желудок скручивается.

Его там нет. Вместо него, клянусь, краем глаза я вижу Далию. Когда поворачиваюсь, ее там нет.

Я крепко сжимаю телефон, ища диалог.

Я: Где ты?

Смотрю на телефон, ожидая ответа, который не приходит.

Сглатывая боль, я заставляю свои ноги двигаться и несу себя к скамье, где оплакиваю человека, по которому уже не скорблю. Глядя на гроб перед пюпитром, я тоскую по человеку, который не захотел забрать мою душу.

Моя квартира - тюрьма с незапертыми дверьми. Я не хочу переступать через решетку и поддаваться рутинному круговороту бессмысленной жизни.

Каждое утро я просыпаюсь в надежде обнаружить рядом с головой коричневый пергамент, но его нет. Несмотря на боль, я все же заставляю себя идти на работу.

Две недели. Две. Ни одного письма о том, что он ненадолго уезжает из города, или о наплыве душ, которые нужно собрать. Ничего. Даже дурацкого цветка нет.

Летум сказал, что никогда не отпустит меня. Он не сказал, что я буду к нему привязываться. Почему я оплакиваю потерю Летума, то есть Смерть, а не Эвана, который мертв?

Я не принимала никаких лекарств доктора Мэллори с того самого дня, как умер Эван. Сначала потому, что была уверена, что Летум подменил таблетки. Потом подумала, что смогу видеть его во сне. А потом у меня не осталось выбора, потому что все флаконы с лекарствами исчезли.

Полагаю, это дело рук Смерти.

Значит, он может принять лекарство, сдерживающее мои эмоции, и в то же время забрать единственное, что помогало мне оставаться в здравом уме.

Когда он нужен мне больше всего.

Я хватаюсь за стойку, когда очередной удар по мозгам заставляет напрячься и расслабиться одновременно. Надеюсь, никто не заметил.

В первые полторы недели после похорон у меня не было другого выбора, кроме как взять больничный. Абстиненция била по мне, как тонна кирпичей, и я, то бросалась к унитазу, из меня ничего не выходило, то лежала в постели между сном и бодростью, когда парализовали наплывы мыслей.

Без зарплаты и без финансовой помощи Летума я не могу позволить себе снова покупать лекарства. Оставшиеся от Летума деньги лежали на запас, а это значит, что я все еще могу позволить себе аренду, электричество и еду, если пойду покупать ее. Так что, по крайней мере, есть за что быть благодарной.

Уголком глаза я замечаю, как Брит бросает на меня очередной жалостливый взгляд. Все мои коллеги тоже. Мне так надоело, что все смотрят на меня, как на сломанную. Я слышала, как они говорили о том, что я всех потеряла. У меня нет семьи, о которой можно по говорить, и нет мужчины, который мог бы согреть простыни. Хотя Эван не согревал простыни перед своей смертью.

День проходит как обычно: я мучаюсь на смене, мой шкафчик остается пустым, а квартира — лишенной смерти.

Летум лишил меня возможности прибегнуть к помощи глубины своего сознания, чтобы спастись. Теперь слезы не просто собираются в моих глазах, они капают не переставая. Каждую ночь моя подушка мокрая, я рыдаю в нее, думая, что это может избавиться от боли. Каждую ночь мои крики становятся все громче, словно Летум услышит меня и вернется.

Но он не возвращается. И никогда не вернется. Я начинаю так думать.

Когда я засыпаю, он не приходит ко мне во сне, несмотря на мои призывы. Вместо этого меня мучают воспоминания о катастрофе. Воспоминания о потере сестры.

Я думала, что уже сломалась, но теперь кажется, что ломаюсь заново. Осколок за осколком от меня отлетает еще один. Меня преследует ужасающее осознание того, что это и есть то самое чувство, когда ты действительно одинок.

Глава 10

Летум 

Она думает, что я ее бросил.

Я никогда этого бы не сделал.

Она думает, что я вычеркнул ее из своей жизни.

Я скорее отправлю себя в загробный мир, чем сделаю это.

Каждую ночь в течение последних трех недель я сижу у ее кровати и смотрю, как слезы просачиваются в подушку. Она прижимает ее к груди, разрывая свое сердце, заливая ночь своими печалями. Это самая жестокая битва, - сидеть и смотреть. Мне приходится останавливать себя, чтобы не отнять подушку и не прижать Лилит к себе, чтобы ее слезы впитались в мою душу.

Мое мертвое сердце разрывается на части каждый раз, когда я вижу ее. Глаза моего прекрасного ночного монстра наполнены болью и тоской, в них больше нет той пустоты, в которой она исчезала.

Мне слишком тяжело смотреть на то, как она увядает, но знаю, что это необходимо. Она должна преодолеть это, чтобы мы оба знали, что она принимает меня целиком и полностью. Ее глаза должны открыться, и она должна вспомнить. Это единственный способ двигаться вперед.

Я хочу быть для нее всем. Так и будет. Она ни в чем не будет нуждаться и проживет вечность рядом со мной. Моя Лилит больше никогда не будет одинока, потому что мы будем рядом друг с другом всегда. Моя идеальная пара. Она мой ночной монстр.

Не в силах смотреть на страдания, я продолжаю писать ей. Обещаю, что никогда не оставлю ее, напоминаю о ее силе и красоте. Она не замечает, что кухонные шкафы не опустели, хотя она не ходила в магазин уже три недели. Не заметила она и того, что ей ни разу не понадобилось убираться в квартире.

Я сказал себе, что оставлю в ее покое, лишь бы она выздоровела, но я сам слабак.

Она не понимает, как сильно меня привязала к себе. Она ослабляет каждую частичку меня, от этого я хочу стать кем-то другим, а не просто смертью.

Лилит глубоко вздыхает, облокачивается на руль и пускает одинокую слезу. Последние три дня она каждый день плакала на работе. Возможно, Лилит моя самая большая слабость, но ее слезы убивают саму Смерть. Мне постоянно приходится останавливать себя, чтобы не смахнуть их, не целовать ее до потери сознания, пока она не забудет о будущем, прошлом и настоящем. Пока она не будет думать лишь обо мне.

Я хочу, чтобы моя буря была не просто облаками. Я хочу, чтобы она была молнией, раскалывающей деревья. Громом, который последует за ней, сотрясая дома и заставляя детей кричать в своих кроватях. Ее назвали в честь Матери демонов, и она будет процветать.

Лилит вытирает с щеки слезы и выпрямляется. Она выпячивает подбородок, словно притворяясь, что не плакала.

Моя лилия начинает цвести. Это самое чудесное зрелище.

Двигатель заурчал, и я наблюдаю с пассажирского сиденья, как она выезжает с рабочей парковки и направляется в противоположную от дома сторону.

— Куда собралась, мое ночное чудовище? — спрашиваю я, хотя она не слышит.

Здания редеют и сменяются соснами и кустами. Минуты пролетают за минутами, мы все дальше удаляемся от города, пока она не сбавляет скорость и не сворачивает на кладбище.

Ох. Маленький цветочек пришел попрощаться.

Она выключает зажигание, но не выходит из машины, а просто смотрит вперед, словно сомневаясь в своем решении. Я провожу ладонью по ее щеке в тщетной попытке заставить сделать то, что она должна.

Я буду ждать ее всю жизнь. Но хочу завладеть ею как можно раньше.

Моя полуночная буря крутит кольцо, которое я ей подарил, и дергает за ожерелье, словно проверяя, на месте ли оно. Я не могу понять, что она чувствует, когда смотрит на украшение; видит ли она в нем силу или слабость.

Она открывает дверь и идет к могилам, скрытым за линией деревьев. С тех пор как она очнулась от комы, ее нога не ступала на кладбище Миллард. Она ни разу не попрощалась с сестрой и не посетила могилу родителей. Когда Эван умер, она отказалась следовать за катафалком к месту упокоения.

Лилит поднимает голову, перешагивая через опавшие листья, и, тихонько фыркая, идет к трем надгробиям. Не обращая внимания на мокрую траву, она опускается на землю между могилами мамы и сестры. Я опускаюсь на землю перед ней.

Птицы щебечут, заполняя тишину. Ее губы кривятся, словно она пытается найти нужные слова.

— Привет, — шепчет она. В воздухе повисает тишина, а за ее глазами проносится тысяча слов. — Давно не виделись, — она смеется, глядя на землю, и качает головой. — Не то чтобы я была занята, я... — она поднимает глаза и смаргивает слезы, — я просто через многое прошла.

Земля вокруг вибрирует, и стоическая тишина покрывает кладбище. Врата в загробный мир открылись, чтобы ее услышали потусторонние духи.

— Твоя семья здесь, любовь моя. Скажи, что хочешь.

Она скрещивает ноги, не подозревая, что собрала аудиторию.

— Простите, что я не пришла раньше, — отказавшись от борьбы, она позволяет слезам свободно течь по лицу, ковыряя кожу вокруг ногтей. — У меня нет уважительной причины. И мне очень жаль. Я знаю, что вы не разочаровались бы во мне. Просто... — она подавила всхлип. — Это так чертовски больно.

— С тех пор как я очнулась в больнице, я не позволяла себе чувствовать боль от вашей потери. Я оплакивала. Скорбела. Но никогда не чувствовала. И теперь, почувствовав, не могу дышать, — все ее тело содрогается. Это просто сокрушает меня. Хочу обнять ее, дать знать, что я рядом, и она не одна. Но именно по этой причине мне пришлось отступить. Она должна сделать это одна. — Я не могу дышать, зная, что вас больше нет. Вы никогда не вернётесь. И я ненавижу это.

Она вытирает слезы тыльной стороной ладони и прислоняется лбом к надгробию Далии.

— Я очень скучаю по тебе, и без тебя я сама не своя. Я пыталась отправиться к тебе. Правда. Так старалась, Дал. Хотя знала, что ты этого не хочешь. Я не была готова сказать «прощай». Ты все время мне виделась. Знаю, что ты нуждаешься в прощании так же, как и я, — слезы текут у нее по губам, но она не вытирает их. — Я не хотела смириться с тем, что ты ушла навсегда. Я знала, что тебя нет в живых, но гналась за мечтой, что мы воссоединимся, и только так я смогу обрести свое счастье. Но на самом деле это не тот финал, который мне нужен.

Мой цветочек не просто распускается, он расцветает. Безмерная гордость и радость разрезают мою печаль. Скоро мы будем вместе.

— Вы с мамой и папой хотели бы, чтобы я жила. Но я не могу. Не могу просто жить дальше и забыть о тебе. Прости, просто не могу, — она качает головой. — Вместо этого, ради тебя, я выживу, — Лилит проводит пальцами по волосам и тяжело вздыхает. — Я выживу по-своему. Буду расти, еще не знаю, как. Но буду, обещаю тебе.

Я с любопытством разглядываю ее, когда она снимает золотое кольцо. Она долго смотрит на него, пока слезы не высыхают и солнце не садится. Слабая улыбка окрашивает ее губы. Я хочу поймать блеск в ее глазах и поместить его в укромное местечко.

— Дал, я встретила кое-кого, — она хихикает, как будто ее сестра стоит рядом с ней, живая и здоровая. — Ну, вообще-то, он встретил меня. Ты тоже с ним знакома, — она расставляет ноги и прислоняется спиной к надгробию. Ее глаза сияют ярче, чем раньше. — Сомнительный тип, но думаю, что он бы тебе понравился. Путь к твоему сердцу всегда лежал через красивые вещи, и он их творит.

Ее мягкая улыбка слегка меркнет, но все же она говорит так, как будто правда разговаривает с сестрой.

— Ох, и Эван умер. Тот парень, о котором я тебе рассказывала, забрал его. Сначала я злилась, но теперь понимаю, что смерть естественный ход жизни, — Лилит вздыхает. — Эван в итоге стал козлом, но не в этом дело. Авария сломала и его.

Солнце опускается за горизонт, а она все еще продолжает разговаривать с сестрой, рассказывая ей о том, что случилось с их друзьями, о работе в кафе, о своей маленькой квартирке и о том, каково жить без своей второй половинки.

Когда только луна освещает путь, она целует верхушки всех трех надгробий и возвращается к машине.

Я сказал себе, что буду ждать ее не меньше месяца. Прошло три недели, но она еще не готова, ее душа закрыта.

Ей нужно пространство для роста и исцеления. Но я дал своей темной любви обещание: она получит вознаграждение, если будет хорошо себя вести.

А я никто, если не выполню его.

Глава 11

Лилит

После больше года терапии, я впервые почувствовала себя лучше. Мне никак не помогало это раньше, потому что я не была готова принять прошлое.

Правда в том, что я выжила. Хотела этого или нет. Даже если единственная причина, по которой я продержалась так долго, заключается в том, что Летум не захотел меня забирать, факт остается фактом, я не умерла. Живу ли — это уже другой вопрос.

Когда поднимаюсь по лестнице в свою квартиру, мое тело кажется невесомым. Худшая часть медикаментозной абстиненции уже прошла, и я получала мозговые разряды не чаще одного раза в день.

Я не знала, что хуже: чувствовать все или не чувствовать ничего. Теперь понимаю, что с таким же успехом можно спросить, что я предпочту: видеть или закрыть глаза, говорить правду или лгать. Предпочтение всегда будет заключаться в неприятии вреда. Жизнь в заблуждении лишь заклеит раны пластырем, но не залечит их.

Когда я вхожу в квартиру, там темно, у меня в животе бурчит. Я вздыхаю с тяжестью, и готовлю еду, которую, скорее всего, просто проглочу, не попробовав.

Деревянный табурет с мягкой скрипит, когда я опускаюсь на него, и чуть не падаю, когда сдвигаюсь. Я накручиваю спагетти на вилку и дую. Хмурю брови, когда по квартире разносится едва слышный звук.

Я прищуриваюсь и закрываю глаза, понять, что это. Это почти похоже на... стон?

Табуретка скрипит о деревянный пол, я пытаюсь определить местонахождение звука. Он доносится откуда-то из квартиры.

Ногти оставляют полумесяцы на ладонях, и я нерешительными шагами иду за звуком в свою спальню. Чем ближе подхожу, тем больше убеждаюсь, что это точно женский стон.

Сердце замирает при мысли, что Летум мог оставить что-то. Пусть даже это будет не совсем обычный подарок. Я пытаюсь избавиться от этого чувства, хотя должна злиться на него за то, что он меня бросил. Мне неприятно это признавать, но то, что он оставил меня одну, заставив столкнуться с собственными эмоциями, было лучшим, что он мог сделать. Если бы он не оставил меня, я бы не смогла прийти к Далии и родителям.

Искусственный серый свет проникает в мою комнату со стола, как раз оттуда доносятся стоны. Неужели меня взломали и поставили всплывающее окно с порнографией? Нет, этого не может быть. Я давно не пользовалась ноутбуком.

Подхожу ближе, пытаясь заглянуть через офисное кресло. Сначала видеозапись зернистая, как будто снятая на старую камеру. Затем различаю на видео очертания: одинаковые белые прикроватные тумбочки, у которых отсутствует одна ручка, краденые сенсорные лампы, которые не подходят друг к другу по обе стороны кровати, деревянное изголовье с реечными панелями и хрустящие белые простыни с зеленым пододеяльником, сбившимся в кучу у ног.

Я видела эту спальню сотни раз.

Это моя спальня. Стоны доносятся от меня. С камеры.

На видео мои руки сложены над головой на кровати, и я стону, покачивая бедрами.

— Летум! — кричу я на видео, когда все мое тело выгибается. Но на экране больше никого нет.

На экране никого нет. Время запечатлело ту самую ночь, когда мне приснился Летум в лесу.

Видео мелькает, и я стою на руках и коленях с открытым ртом, издавая рвотные звуки, когда мое тело подается вперед, словно в меня вонзаются невидимые пальцы. Потому что так оно и было. Душа Летума.

Все это время это был он. Он вырезал запись прямо с камеры и сохранил ее. О боже. Должно быть, он сохранил сотни часов записей обо мне. Или, может быть, о нем, о нас.

При воспоминании о той ночи по венам разливается тепло. Неужели он пересматривал видео, чтобы получить удовольствие? Боже, а что если есть сны, которые я не помню?

Сердце замирает, когда я замечаю рядом с ноутбуком свернутый коричневый пергамент. Три недели не было ни общения, ни писем. И он выбрал именно сегодняшний день, чтобы выйти на связь?

Не теряя времени, я хватаю письмо со стола и разворачиваю его так, словно от этого зависит моя жизнь.

Как я жажду ощутить вкус ночи. Как хочу услышать шум бури. Я приду за тобой, любовь моя. Как только откушу кусочек, ты станешь моей, до конца вечности.

Возбуждение, скопившееся у меня между ног, только нарастает. Я пытаюсь сделать вид, что записка меня не интересует, но спешу на кухню, чтобы съесть свой ужин, забыв о том, что он не связывался со мной уже несколько недель.

Увижу ли я его сегодня во сне? Выйдет ли тень?

Я поглощена мыслями о том, что может произойти, пока сплю, и в голове крутятся слова: «Я приду за тобой». Он уже говорил это раньше, и каждый раз это было похоже на обещание. В этот раз, похоже на обратный отсчет.

Я скорее жду ночи, волнение разливается по венам, отчего я спешу заснуть как можно быстрее. Я так давно не испытывала головокружения, что уже забыла, каково это.

Первые тридцать секунд вода в душе холодная, затем медленно нагревается. Здесь мало места, но вполне могут поместиться два человека. Правда, я не выяснила, так ли это.

Горячая вода каскадом льется по телу, успокаивая уставшие мышцы. Между ног болит, когда я вспоминаю видеозапись и ночь, когда она была сделана. Думает ли он об этом так же часто, как и я? Что еще может сделать со мной та тень? Я знаю, что должна рассердиться, потому что это вторжение в мою личную жизнь, но лишь возбуждаюсь.

Моя рука скользит по разгоряченной коже и находит то место, которое просит облегчения. Я прикусываю губу, обводя чувствительную плоть. Мне не терпится дождаться сна, и я не могу даже представить на секунду, что сегодня во сне ничего не будет

У меня перехватывает дыхание, когда я ввожу в себя палец, представляя, что это он. Или его тень, я не придирчивая.

За долю секунды до того, как меня прижимают к стене, на затылке колит. Прохлада кафеля кусает мои ноющие соски и посылает искры в самое сердце. Я вдыхаю парной воздух и аромат утренней росы.

Пальцы Летума перебирают мои волосы, удерживая мой взгляд на белом кафеле. Он без колебаний погружает в меня свои пальцы. Наслаждение пронзает, и я вскрикиваю, откидывая голову ему на плечо.

— Как я скучал по тебе, любовь моя, — шепчет он мне в ухо. Погружаясь еще глубже, все мое тело содрогается. — Нет ничего лучше дома.

Как он может думать, что девушка, покрытая шрамами, его дом? Как он видит меня и не отшатывается? Вместо этого налившийся член Смерти прижимается к моей заднице, не оставляя между нами ни малейшего пространства. Возможно, в его глазах у меня нет шрамов, а может быть, они есть, и он считает их красивыми.

Я пытаюсь двинуть бедра вверх, не теряя при этом оцепенения от удовольствия, которое доставляют его пальцы, и высовываю руку из-под себя, чтобы почувствовать, не надет ли на нем капюшон.

Он отпускает мои волосы, чтобы отвесить жестокий шлепок по заднице. Кровь стынет в жилах каждый раз, когда его бедро касается меня.

— Ты не покидаешь мои мысли ни на секунду, — он толкает меня бедрами, заставляя почувствовать каждый сантиметр его твердого члена на горящей коже. — Я полностью в твоей власти, Лилит.

Пот смешивается с горячей водой в душе, и я отмахиваюсь от пара, когда протягиваю руку, чтобы выключить воду.

Еще одно хныканье эхом разносится по душевой, когда он поглаживает мой клитор большим пальцем, заставляя вскрикнуть.

— Черт, неужели твоя киска соскучилась по ощущениям моих пальцев?

— Да, да. Блять, да, — задыхаюсь я. Давление нарастает в сердцевине, приближая кульминацию.

— Ты хочешь, чтобы я остановился?

Я трясу головой так энергично, что чуть не ударяюсь головой о его голову. Мои ноги подгибаются, и он удерживает меня, запустив кулак в мои волосы, пока его пальцы доводят меня до оргазма.

— Мне нужно услышать, как ты произносишь эти слова, любовь моя, — его пальцы работают быстрее, каждый раз попадая в точку. Моя сущность сжимается на грани оргазма.

— Пожалуйста. Ради всего святого, пожалуйста, не останавливайся, — умоляю я.

Он останавливается. Его пальцы исчезают, и я почти кричу от разочарования.

— Ты не кончишь от моих пальцев, — говорит он с озорной ноткой в голосе.

Мои протесты замирают на губах, когда его член дразнит мой вход сзади, а его тело прижимается к моей спине. Он хватает меня за бедра, чтобы удержать, и заполняет меня одним толчком. Его рычание прорывается сквозь мой крик, когда боль пронзает сердце от его огромного члена. Он делает паузу, словно наслаждаясь ощущениями, и скользит глубже, дюйм за дюймом. Когда я уже думаю, что ему больше нечего давать, он заполняет меня еще больше. Мое тело напрягается, пытаясь приспособиться к его размерам. Меня растягивали пальцы его тени, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что он наконец-то оказался внутри меня.

Он сделал то, что обещал: он взял меня, когда я меньше всего этого ожидала.

— Сегодня ты кончишь на моем члене, любимая, и будешь кричать мое имя.

Я продолжаю держаться за стену, и мне ничего не остается, как прислониться щекой к плитке, видя звезды, пока в сердце зарождается нечто волшебное.

Его хватка покидает мои волосы, и он упирается в кафельную стену рядом с моей головой. Я вынуждена смотреть на его напряженные предплечья. Почему-то становлюсь еще более влажной при виде пульсирующих вен на его руках.

Он вбивается в меня до такой степени, что я даже не могу удержаться. С каждым толчком он входит все глубже. Плитка под его руками трескается от его грубой силы. Несмотря на то, что его толчки очень сильны, он все еще сдерживается.

Я не помню, как меня зовут. Не осознаю, где нахожусь. Но я никогда не забуду его имя. Никогда не смогу забыть то, что он сделал со мной.

Оргазм проникает в меня, как свет, поджигая каждую мою грань, отчего немеют пальцы ног. Он не ослабляет своих ударов, выжимая из меня все, что я могу дать, но ему мало.

— Я еще не закончил, — рычит он мне в ухо. Переключает свое внимание на мою талию и вдавливает пальцы. — Хочешь, чтобы я остановился, любимая? — без паузы произносит он. — Если хочешь, чтобы я заполнил твою попку, то скажи это.

Я встречаю его следующий толчок, принимая каждый сантиметр, словно он нужен мне так же, как и я ему. Его движения замедляются, он входит в меня все более грубыми толчками, которые вызывают приятную боль в клиторе. Между ног разливается жар, побуждая его дразнить меня до боли медленным ритмом.

Затем он возобновляет свой изнурительный темп. Он рычит, когда я откидываю голову назад, выгибаю спину, чтобы принять его еще больше. Раньше я любила анальные игрушки, но его это не волнует. Тем не менее, забота Летума греет мое сердце почти так же горячо, как и кровь.

— Вставь его в меня, — шиплю я.

— Блять, — он засовывает свои пальцы мне в рот, притягивая мою голову к себе. — Намочи мои пальцы как можно сильнее, любимая. Потому что я буду трахать твою задницу ими, а потом членом.

Я стону от одних его слов и обсасываю пальцы. Закатываю глаза, когда он трахает мой рот так же неистово, как и мою киску. От безудержного возбуждения я сосу пальцы, как будто это его член, а мысль о том, что я снова почувствую его вкус на языке, вызывает очередной оргазм.

— Ты просто прекрасна, — задыхается он.

Без предупреждения он распахивает занавеску в душе, отламывая при этом металлический стержень от стены. Он выходит из меня, оставляя пустоту. Его пальцы продолжают согревать мой рот и тянутся к моей щеке, он направляет меня вперед, запустив кулак в мои волосы. Я прижимаю голову к раковине, и Летум выключает свет, не успеваю посмотреть в зеркало, чтобы увидеть, не скрывает ли что-нибудь его лицо.

— Я тебя уничтожу, Лилит, — говорит он, просовывая палец в упругое колечко мышц, и стонет. — Такая чертовски тугая.

Задыхающийся стон вырывается из губ, когда он начинает подготавливать меня к приему еще одного пальца. К моменту введения третьего пальца я уже кричу от боли.

Мое ядро сжимается от потребности быть снова заполненной. Я толкаю бедра назад, пытаясь дать ему сигнал погрузиться в меня, но он не слушает. Мои руки опускаются к киске, и Летум отвечает еще одним шлепком по заднице.

Мурашки разбегаются по коже, а в ванной становится еще темнее.

— Я знаю, что тебе нравилось, когда тебя ласкала лишняя пара рук. А как бы ты себя чувствовала, трахаясь с двумя членами?

Господи Иисусе. Конечно, у человека, который торгует душами, есть член у его настоящей душе. Если бы его пальцы не растягивали меня так мучительно, я бы сейчас хихикала.

Прохладный палец на секунду прижимается к моему клитору, дразня.

Летум выпрямляет меня, выпроваживая за дверь, я упускают шанс увидеть его в зеркале. Пытаюсь наклонить голову, чтобы увидеть его лицо, но он держит меня за волосы и заставляет смотреть прямо.

Я пытаюсь разглядеть очертания души Летума, которая занимает почти всю кровать. Он не такой большой, как был в лесу, как будто ему удалось уменьшиться в размерах. Когда оглядываю его талию, предвкушение бурлит в моих жилах. Почти не вижу очертания твердого темного члена.

Летум снова выключает свет и толкает меня вперед, пока я не оказываюсь на кровати, распростершись на тени. Он наклоняет меня так, что я оказываюсь прямо над членом. Единственное освещение здесь из коридора, поэтому я не могу разглядеть, что в меня сейчас войдет. Точнее, насколько он большой.

Я стону, когда головка вонзается в ядро.

— Он не войдёт.

— Войдёт, — уверяет Летум, поглаживая мой клитор. — Я уверен.

Его душа берет бразды, мучительно сладко разминая мои груди. Это бодрит: никогда не знаешь, как поступит душа, доставит она удовольствие или боль.

Тень кладет твердую руку мне на бедро, опуская меня еще ниже. Я падаю вперед на грудь, недоумевая от того, что совсем не вижу души, а только одеяло.

Удары Летума по клитору становятся все более точными и быстрыми. Надвигающийся оргазм пробивает насквозь, и я судорожно задыхаюсь. Как он и планировал, мышцы моего тела расслабляются, позволяя войти еще глубже.

Дюйм за дюймом, блаженно и болезненно, я стону, растягиваясь сильнее, чем мне казалось возможным.

Мир вокруг исчезает, и я могу сосредоточиться лишь на том, как он входит. Медленно я поднимаюсь по его длине, чтобы опуститься обратно так низко, как только смогу. С каждым спуском я принимаю его все больше. Как раз в тот момент, когда мне кажется, что я сделала все, что могла, кончик члена Летума упирается в мое второе отверстие.

— Я претендую на каждый дюйм твоего смертного тела. А потом заберу твою душу, — рычит Летум, входя сзади, как он и обещал.

Кровь приливает к голове. Его вторжение жжет, но я никогда не чувствовала себя такой полноценной. Закрываю глаза, и ощущение растянутости и наполненности усиливается.

Сразу же начинаются медленные движения, которые заставляют полностью расслабиться. Я даже не могу заставить себя застонать, слишком потеряна в ощущениях, чтобы понять, кто вверху, а кто внизу.

Очевидно, мое молчание не было достаточно хорошим ответом, потому что толстый палец трется о мою чувствительную плоть, резко усиливая желание. Я выкрикиваю имя Летума, когда приступ наслаждения пронзает мое тело, и продолжаю кричать, пока они оба безжалостно трахают меня, совершенно забыв о соседях.

— Ты такая красивая, — мурлычет Летум, пока они вколачиваются в меня, увеличивая скорость. — Твое тело — мое, — жестокий толчок, и Летум рычит, изливая в меня свое семя. Я пытаюсь сосредоточиться на его душе, кончил ли он тоже. В то время как Летум размягчается во мне, его душа остается абсолютно твердой.

Изнеможение сковывает мои конечности, я пытаюсь удержаться в вертикальном положении и остановить спазмы тела, когда оргазм угасает.

Летум и душа медленно выходят из меня, и я хнычу от глубокой пустоты. В квартире выключается весь свет, комната погружается в кромешную тьму, и я могу различить только силуэт Летума.

Чудовищные руки его души обхватывают мои бедра и укладывают меня на кровать рядом с ним, одеяло тут же становится влажным от пота и мокрых волос.

Кровать на секунду наклоняется, и я могу предположить, что душа Летума возвращается в его тело. Из ниоткуда появляется влажная салфетка, и он вытирает меня ею, особенно тщательно протирая ноги и спину, а затем вытирает насухо другим полотенцем.

Ничего не соображая, я позволяю ему двигать собой, как марионеткой. Натягивает трусы на ноги, потому что он, похоже, знает, что я ненавижу быть без них. Затем заставляет меня сесть, чтобы просунуть руки в пушистый халат, который, я уверена, не мой. В его руке появляется расческа, и он смахивает с моего лица мокрые волосы, как я всегда делаю после душа.

Все, что он делал, начиная с душа и заканчивая укладыванием в постель, прижимаясь к моей спине, заставляло забыть о боли последних трех недель. Одиночество. Брошенность. Теперь же она поражает меня как молния, и я не могу думать ни о чем другом.

— Ты бросил меня, — шепчу я, когда тишина становится такой же тяжелой, как и груз на груди.

— И это меня уничтожало, любовь моя, — говорит он мне в волосы. Мое сердце болит за него, так же, как и за себя. Я знаю, что это было необходимое зло. — Тебе нужно больше времени.

Мои глаза горят, и одна слезинка падает на подушку. Быть такой эмоциональной гораздо более утомительно, чем быть зомби на лекарствах.

— Ты снова меня бросаешь? — слабым голосом запинаюсь я. Не хочу, чтобы он знал, как сильно я по нему скучала, даже сейчас, хотя он совсем рядом, но от того, что он отвечает мне взаимностью и страдает, как я, мне становится немного легче.

— Не сегодня, — он обнимает меня крепче, и я обхватываю его руками, уверяя себя, что он настоящий. — Сейчас только мы. Я так горжусь тобой, любовь моя. Ты так далеко зашла.

В кои-то веки я тоже думаю, что горжусь собой.

Глава 12

Лилит

Я надеялась, что Летум солгал и не бросит меня. Выдавала желаемое за действительное, но, насколько могу судить, он ни разу мне не солгал.

Прошло три месяца с тех пор, как я его видела. Однако, просыпаясь каждый день, я обнаруживаю, что на подушке рядом со мной лежит цветок. Каждый раз это разные виды одного и того же цветка: Азиатская, Восточная, Калла, Дневная, Мадонна, Тигровая лилии. Должна сказать, что теперь я стала экспертом по всем видам лилий и стараюсь, чтобы каждый цветок жил как можно дольше. Я бы предпочла найти Летума рядом с собой или хотя бы записку. Я скучаю по его письмам и по тому сочетанию страха и волнения, которое охватывает меня всякий раз, когда я вижу один из них.

Он позволил мне пройти этот путь в одиночку, но постоянно напоминает, что он на шаг позади меня, чтобы не дать мне упасть за край обрыва. Теперь его поддержка не только эмоциональная.

Он смерть, но делает многое, чтобы сохранить мне жизнь.

Месяц назад одна из половиц приподнялась, и я постоянно об нее спотыкалась. А потом, в один прекрасный день, этого как будто и не было. Две недели назад у меня была какая-то инфекция, и Летум оставил антибиотики. Три дня назад я поехала на работу на спущенном колесе, потому что не могла позволить себе опоздать на смену. После работы обнаружила, что колесо как новенькое. На кухонный табурет с отсутствующим шурупом теперь можно смело садиться без риска получить травму. Не говоря уже о том, что ущерб, нанесенный в ванной комнате, был устранен, когда на следующий день я проснулась в пустой постели.

Я почти каждый день навещала Далию и родителей. Хоть и понимаю, что мой самый близкий человек не может говорить, мне нравится представлять, что она сидит рядом со мной, осуждает, но все равно любит.

Я даже посетила могилу Эвана. Хотя у меня было не так много слов для него, кроме трех, важных: Я прощаю тебя.

Раньше я думала, что мне жаль, что я должна извиниться перед ним за ту ситуацию, в которой мы оказались.

Если Летум и научил меня чему-то, так это тому, что почти в каждых отношениях есть два человека. Даже если они полярно противоположны, все получится, если захотеть.

Может быть, Эван хотел, чтобы все получилось. Может быть, и я тоже. Мы так увлеклись попытками собрать свои собственные осколки, что не заметили, как некоторые из них оказались в руках другого человека. Но каждый раз, когда мы падали, то обязательно теряли осколки. Мы забыли о том, что если соберем их вместе, то все получится. Вместо этого Летум подталкивал меня всякий раз, когда кусок пропадал. Именно он держит меня на плаву на тонущем корабле.

На этот раз я сделаю то, что нужно, и приложу все усилия.

Я достаю телефон из сумки, новой сумки от Летума, закрываю за собой шкафчик и начинаю печатать.

Я: Сегодня мне пришла в голову одна мысль (удивительно, я знаю). Если бы мне пришлось угадать, ты бы заказал крепкий черный кофе. А раз в несколько недель ты бы добавлял сахар, чтобы было разнообразие.

Я: А, еще, не уверена, видел ли ты сегодня утром. Я проезжала мимо бордер-колли, который выглядел точно так же, как мой щенок в детстве. У него глаза разного цвета, один черный, а другой голубой. Рэйф никогда не слушал никаких команд, если не было лакомства.

В нашей ветке сообщений полно зеленых облачков и ни одного серого. Кажется, что все мои сообщения сейчас односторонние, как мертвому.

Брит выдвигает стул и опускается на него, на ее лице написано поражение. Последние две недели в кафе не хватало персонала, практически все болели. Поэтому мы обе работаем в дополнительные часы, и это хорошо, потому что мне не приходится рассчитывать на то, что Летум оставит наличные в сумке, хотя это не мешает ему баловать меня.

— Господи, — простонала она. — Мне нужно сходить к долбаному мануальному терапевту, от таскания этих тяжестей.

Я хмыкаю, растягивая губы в полуулыбке.

— Попроси помощи у босса. А то он только делает вид, что помогает.

Она задыхается.

— Лили! Ты только что пошутила?

Я чуть было не расплылась в легкой ухмылке.

— Это плата за то, что вчера вечером у нас был открытый бар.

Довольно агрессивный толчок Летума, поднявший меня на ноги, был похож на то, как если бы мне на лицо вылили воду, чтобы проснуться утром: ощущение дерьмовое, но ты уже точно проснулся.

Я перестала оплакивать девушку, которой когда-то была, и все, что было в моей жизни до аварии. Не скажу, что исцелилась, но я на пути к выздоровлению, и думаю, что это действительно важно.

Черт возьми, вчера вечером я даже вышла из дома, чтобы потусоваться, впервые за почти два года. Это важная веха, даже если я просто сидела и слушала, как говорят другие.

Но даже после всего этого я не могу избавиться от ощущения, что мне чего-то не хватает. Кого-то. Так получилось, что я написала Летуму подробное сообщение о вчерашнем вечере после того, как выпила слишком много бокалов вина. Из моего сообщения мало что можно разобрать, но он, видимо, понял, о чем я говорю, потому что, когда я пришла домой, на столе лежал бутерброд, на зубной щетке была зубная паста, рядом с кроватью стоял стакан с водой, а на подушке лежала еще одна лилия.

Я пытаюсь напомнить себе, что поступки говорят громче слов, но мне трудно так думать, не услышав от него ни слова.

Несмотря на то, что жизнь наконец-то налаживается, мне кажется, что это не та жизнь, которая мне нужна. Для меня смысл жизни не только в кафе или в этом городе. Что-то более глубокое и внутреннее, даже не хватает слов, чтобы объяснить.

— Честно говоря, я не знаю, как ты вообще сегодня на ногах, — ворчит Брит.

Правда в том, что с каждым днем у меня все больше сил. Не знаю, чем это объясняется, отсутствием лекарств или, тем, что я больше не рыдаю во сне.

— Я держалась подальше от текилы, — замечаю я.

Дверь распахивается, и мой коллега высовывает голову с бешеным, но не впечатляющим взглядом.

— Брит, тут одна дама хочет поговорить с тобой о булочках.

Она разводит руками и смотрит на меня налитыми кровью глазами.

— Если услышишь крики, не звони в полицию.

Я киваю и ухмыляюсь.

— Принято к сведению.

Глава 13

Лилит

На следующий день, идя в свою квартиру, беру телефон и вижу, что два последних сообщения, которые я отправила ему во время обеденного перерыва, так и остались без ответа.

Я: В городе состоится концерт игры на фортепиано при свечах, который, думаю, тебе бы понравился.

Я: Я увидела в интернете платье, и концерт был бы идеальным случаем, чтобы его надеть. Только не уверена, какого цвета купить лесного или шалфейного.

Может быть, это немного жалко, что я пишу тому, кто не отвечает, особенно когда сообщения такие обыденные. Но это дает мне ощущение связи с ним, хотя уверена, что он все еще следит за каждым моим шагом.

Я: Я хочу приготовить на ужин спагетти «aglio e olio», если хочешь присоединиться. Не могу обещать, что это будет так же вкусно, как то, что ты готовишь, но я постараюсь.

Отправив последнее сообщение, я издала полу-смешок. Он никогда не принимал моего предложения, но я не оставляла попыток. Честно говоря, он, наверное, уже знает, что я собираюсь приготовить это блюдо, ведь вчера я купила все ингредиенты для него.

Я не прекращаю попыток выманить его из тени. Ходила по квартире практически голой, покупала на его деньги нижнее белье, трахала себя пальцами, стонала его имя в надежде, что он снова застанет меня врасплох.

Можно сказать, что в своем отчаянии я пошла на крайние меры.

Но он так и не оставил мне ни одного письма. Я, мягко говоря, разочарована. Мне грустно. Я скучаю по нему.

Я: А после ужина можем посмотреть «Призрачного гонщика», и тогда ты скажешь мне, правда это или вымысел.

Мое сердце замирает, когда телефон вибрирует в руке.

Летум: Вымысел.

Улыбка, расплывшаяся на моем лице, растягивается от уха до уха. Спустя три месяца он отвечает, одним словом. Наконец-то.

Детский восторг охватывает меня при виде его имени на экране. Я не могу контролировать бабочек, которые оживленно порхают в животе.

Я: Для меня это факт, пока ты не придешь и не убедишь, что это вымысел.

Летум: Скоро, моя Лилит.

Самое странное в прошедшем месяце то, что с каждым днем я чувствую себя все ближе к Летуму. Не физически, конечно. И не потому, что я поняла метод его безумия. А потому, что в глубине сознания, под поверхностью ряби воды, сидят кусочки информации, и время от времени я вижу, что там написано.

Почему-то я могу с полной уверенностью сказать, что у Летума черные, как у ворона, волосы и белые глаза. Так же уверенно могу сказать, что у него есть ямочка на подбородке, густые завивающиеся ресницы и короткий горизонтальный шрам на щеке. Не знаю, как я это поняла, но на эти простые факты я готова поставить все.

Я готовлю ужин на двоих. К всеобщему удивлению, он не приходит. Ест ли смерть (что-то кроме меня)? Скорее всего, нет.

Он не должен был отвечать на мое сообщение, ведь теперь я тоскую по нему еще больше. По его прикосновениям, его голосу, его вкусу.

Деревянный пол доставляет приятный дискомфорт, когда я сижу перед ящиками в своей спальне. Последний раз я открывала ящик со всеми его записками и дополнительными подарками три месяца назад.

Со стола на меня смотрит розовая лилия, стоящая в бокале. Старгейзер — так называют ее ботаники. Из всех видов лилий, которые он мне приносил, Старгейзер — моя любимая. Розовые пятна цветка словно освещают мою тусклую комнату. Этот яркий цвет полная противоположность и Летуму, и мне. Он символизирует процветание и изобилие.

Все лилии нашли свой дом в моей квартире. Если они не цветут, впитывая воду, то висят на веревке вверх ногами. Если растение засохло, это не значит, что оно не может быть красивым.

Слишком слабая, чтобы сдерживаться, я хватаю телефон и отправляю еще одно сообщение.

Я: Я скучаю по тебе, Летум. «Скоро» — мне мало.

Я смотрю на зеленое смс, ожидая, что появится серое, но ничего не приходит.

Вздохнув, я пытаюсь подавить свое разочарование. Два сообщения не означают, что он придет. Как и две лилии.

Я обхватываю пальцами металлическую ручку ящика и пытаюсь его открыть. Когда он не поддается, я прилагаю гораздо больше усилий, чем нужно, и весь ящик падает мне на колени, рассыпая по полу коричневые письма.

Я моргаю.

Моргаю еще раз.

Весь ящик до краев заполнен свернутыми пергаментами. Не как старые письма, в аккуратном порядке. Они лежат в коробке с безделушками, буквально в каждом уголке.

Я хватаю первое попавшееся под руку письмо и читаю его с затаенным дыханием.

С тобой я чувствую себя живым.

Это новое письмо. Новое. Он никогда не писал этого раньше.

Достаю еще одно.

Купи платье цвета лесной зелени. Оно подойдет к твоему цвету кожи. Хотя, что бы ты ни надела, у меня не перехватывает дыхание.

Уголки губ приподнялись, и глубокий румянец окрасил щеки. Все это время я думала, что он старается держаться на расстоянии и не замечать меня.

Раз уж ты рассказала мне о своем дне, я расскажу о своем.

Сегодня я наблюдал, как потусторонняя душа улыбалась, глядя на цветок. Хотя сердце мое жадно, ведь я хочу, чтобы она улыбалась мне.

Глупые слезы наворачиваются на глаза. Я вытираю их, прежде чем они успевают упасть на бумагу, и беру другое письмо.

Небеса не сравнятся с твоей красотой.

Достаю еще одно письмо.

Каждый день я наблюдаю, как ты растешь, и не могу нарадоваться.

И еще.

Ты почти у цели, любовь моя. Еще немного, и мы будем вместе целую вечность.

Затем другое.

Ты права. Если бы я пил кофе, то я взял бы черный.

Одно за другим я разворачиваю письма и пытаюсь вытереть слезы. Мне кажется, что я не могу дышать, но не потому, что мне больно, а потому, что это то, чего мне так не хватало. Он — это то, чего мне не хватало.

Все это время я думала, что авария самое худшее, что могло со мной случиться, и хорошего в ней ничего нет. Но в глубине души я знала, правда всегда знала, что принадлежу смерти. Мир живых не предназначен для меня. Несмотря на ту жизнь, которую я вела до аварии, я не чувствовала себя по-настоящему живой. Что-то всегда было не так.

В ящике, набитом кучей пергамента, вижу что-то черное. Я роюсь в письмах, пока мои пальцы не обхватывают нечто мягкое и пушистое.

С губ срывается всхлип, когда я вытаскиваю и заглядываю в разноцветные глаза чучела. Черный мех, белые лапки, асимметричная белая полоса от шеи до живота. Рэйф. Летум сделал игрушечную собаку, которая в точности похожа на моего щеночка.

На этот раз, когда слезы падают, я не останавливаю их. Утыкаюсь лицом в игрушку и плачу.

Чем я заслужила внимание Летума? Как получилось, что самый чуткий, заботливый и внимательный человек, которого я когда-либо встречала - это смерть?

Что-то мягкое ударяет меня по голове. Я вдыхаю и отвожу взгляд от Рэйфа, успевая увидеть, как письмо падает мне на плечо.

Сердце заколотилось в груди от пьянящей смеси волнения и нервов, когда я разворачиваю его.

Если скоро для тебя не так быстро, то найди меня сама, мой ночной монстр.

Я дам тебе подсказку: чтобы закончить, нужно вернуться к началу.

Я хмурюсь. Что он имеет в виду? Неужели он наконец-то позволит мне увидеться с ним? Что значит «начало»? Я родилась в больнице в двух городах отсюда, но больница не самое романтичное место для воссоединения. Хотя, наверное, ему там проще, если он собирает души.

И как понять «закончить»? Не может же он иметь в виду, что наши отношения закончатся.

Когда я смотрю на письмо, меня осеняет понимание. Я знаю, где его найти. Достаю свой телефон и отправляю ему слова, которые он мне твердил.

Я: Я иду за тобой.

Я бегу по лестнице к своей машине. Едва дышу. Едва ли могу здраво мыслить. Ослеплена мыслями о нем. Он наконец-то разрешил увидеть себя. Неужели.

Городские огни исчезают, когда я выезжаю на дорогу, ведущую в лес. Луны нигде не видно, она скрыта под злобными облаками.

Все это время он заставлял меня посмотреть в лицо своему прошлому и преодолеть то, что меня сдерживало. Он избавился от Эвана не за то, что тот поднял на меня руку, а за то, что он меня сдерживал. Смерть оставила мне письма не только для того, чтобы я стояла, но и для того, чтобы мои ноги двигали меня вперед.

Под ребрами сердце стучит и поет от предвкушения, страха и волнения. Я избегала этой дороги с момента аварии, отказываясь ехать в родительский дом Эвана только потому, что всю улицу преследуют воспоминания о той ночи. И все же сейчас, мчусь к ней.

Может быть, я еще не готова встретиться с этим местом. Не думаю, что когда-нибудь буду. Но я не готова проехать мимо.

Я сбавляю скорость, и тревожные твари заползают мне на шею, когда я приближаюсь к месту, где заживо сгорела моя сестра. Тут же хватаюсь за ожерелье, напоминая себе, что Летум будет там.

Дерево выглядит так невинно, стоит на обочине дороги на крутом повороте. Никто не догадается, что оно убило людей. Хотя, наверное, виноват случайный прохожий, а не дерево, которое просто пытается расти.

Я съезжаю на обочину, оставляя свет фар направленным прямо на дерево и стоящего перед ним человека в капюшоне. На секунду все замирает. Мир вокруг меня не существует, кроме него. Потом все пролетает мимо, и я бегу к нему, топча траву и опавшие листья.

Он не шевелится, пока я стою перед ним, затаив дыхание, чтобы он не услышал, как я дышу. Все мое существо замирает, когда я смотрю в пространство под его капюшоном. Ямочка на подбородке. Мягкие, податливые губы. Смертельно острая челюсть. Высокие скулы. Все они затенены, но немного освещены светом фар.

Я задерживаю дыхание, когда тянусь к его капюшону. Впервые он не останавливает меня, когда провожу пальцами по мягкому хлопчатобумажному краю. Стягиваю материал с его лица и почти отшатываюсь назад от его красоты. Он точно такой, каким я его себе представляла: волосы цвета воронова крыла и густые черные ресницы, расходящиеся веером по белым глазам без зрачков, которые видят все.

Сердце словно замирает, и все возвращается ко мне, перегружая мои чувства настолько, что я едва не падаю. Я знаю его. Я знаю его как свои пять пальцев. Почти каждую ночь он помогал мне сбежать, втягивая в пространство между снами, чтобы поговорить. Его спальня, лес, пляж — во всех этих местах я бывала сотни раз. Тысячи раз я смотрела в его глаза, и каждый раз таяла.

Слезы текут по щекам, когда я впитываю его в себя. Он — самое прекрасное, что я когда-либо видела.

Теперь я вспоминаю. Я помню каждый раз, когда мы сидели на берегу и смотрели на шторм, а он рассказывал мне истории об ушедшем мире. Каждый раз, когда сидела на его кровати, а он читал мне сонеты и рассказы. Каждый раз он смотрел на меня так, словно ничто не имело значения, кроме слов, которые слетали с моих уст.

В этих снах я была другим человеком, но при этом оставалась прежней. Эта Лили хранила все воспоминания о прошедших ночах, все сладкие слова, которые шептала Смерть. Она знала, что, проснувшись, я забуду все эти сны. Я хотела бы никогда не забывать о нем, и больше не забуду.

Я совсем забыла о Смерти из-за лекарств доктора Мэллори и раны на сердце, которая никак не хотела заживать. Теперь, когда я вспомнила о Смерти, я бы провела вечность, запоминая каждое слово, и все равно жаждала бы большего.

— Теперь ты видишь, мой ночной монстр.

Я киваю. Я его любовь. Всегда ей была, просто забыла. Может быть, он и не забрал мою душу в ночь аварии, но он завладел ею. Тело и душа покинули меня, как только я увидела его. Он единственный, кто по-настоящему понял меня: одиночество, зов тьмы, наблюдение за смертью всех, кто мне дорог.

Не задумываясь, я встаю на кончики пальцев и обхватываю его шею руками, чтобы вдохнуть запах, который запечатлелся в моей душе. Его губы прижимаются к моим, и наш поцелуй не первый, и не последний. Поцелуй — это обещание вечности. Вечно помнить каждое забытое слово. Вечно наслаждаться каждым прикосновением. Вечность со Смертью.

— Спасибо, — шепчу я ему в губы. — Спасибо, что ждал меня. Спасибо, что помог понять, кто я.

Он целует меня с силой тысячи ударов молнии.

— Всегда, любовь моя.

— Я готова.

Он хмурится.

— Я хочу тебя, Смерть. Хочу тебя всего. Я вижу это сейчас. Вижу правду, — говорю я. Он вытирает слезы с моей щеки и пристально смотрит на меня, прижимаясь лбом к моему. — Ты создан для меня, как и я для тебя. Ты дополняешь меня, Летум, — я целую его, пытаясь передать все, что говорю, чтобы он знал без малейшего сомнения, о моей правде. — Я отдаю тебе свою душу. На всю оставшуюся вечность она твоя. Даже в смерти я твоя.

На мгновение он молчит, и мое сердце падает к ногам. Но это чувство мимолетно, потому что он тоскует по мне так же, как и я по нему.

Первая капля дождя бьет по щекам, затем все больше капель брызгают на нашу кожу, пропитывая одежду.

— Ты, любовь моя, как буря, топишь землю печалью, разбиваешь корабли своими волнами. И все же ты смотришь в глаз бури и видишь только красоту, — он отводит мою голову в сторону и опускается так, что его губы оказываются напротив моего уха. — Позволь мне утонуть в твоем океане и почувствовать твою ярость. Позволь ощутить, как твои волны разбиваются о мою кожу, затягивая в свои глубины, чтобы ты больше никогда не была одинока, — его большой палец проводит по моим губам, потом он поглощает меня поцелуем. — Ты рассвет после бури. Новое начало. Ты, мой цветочек, олицетворяешь красоту.

— Я люблю тебя, Летум, — я уже говорила это раньше, во сне.

Как больно произносить эти три слова и не помнить их, когда просыпаешься. Но я знаю, что они реальнее, чем мое собственное имя.

Он улыбается, и я пытаюсь запечатлеть этот образ в своем сознании, чтобы сохранить его и вспоминать, когда захочу.

— Ох, моя Лилит. Я люблю тебя больше, чем луна тоскует по солнцу.

Мы стоим так, обнимая друг друга, запоминая момент.

— Я готова, — говорю я в очередной раз.

— Ты уверена? Назад дороги нет.

Я киваю и отстраняюсь от его прикосновения. Никогда в жизни я не была так уверена в чем-либо.

Он опускается на колени рядом со мной, и я ободряюще киваю ему. Небо озаряется ярким светом, и молния терзает землю неподалеку. Гром разносится по ветреной дороге и окружающим деревьям.

Когда губы Смерти касаются моих, вся боль, которую я когда-либо испытывала, исчезает. Нет ни злости, ни горя, ни печали. Только понимание того, что все так, как и должно быть. Все смывается морем, и остается только... удовлетворение.

В этот момент перед глазами промелькнуло все, что произошло в моей жизни. Мы с Далией задуваем свечи на нашем именинном торте в форме цветка. Спотыкаюсь, когда выхожу на сцену, чтобы получить степень бакалавра. Поход с мамой по магазинам, чтобы выбрать одежду для собеседования на работу моей мечты. Папа вручает ключи от моей первой машины. Мы с Эваном отдыхаем в его машине на берегу реки, поедая неаппетитное количество сыра и крекеров. Все эти прекрасные моменты времени, которые никогда не казались завершенными.

А сейчас да.

Летум помогает мне встать на ноги и переплетает наши пальцы. Я смотрю вниз, на мокрую землю, но ничего не чувствую. Молния снова сверкает, освещая мое спокойное выражение лица.

Он сжимает мою челюсть и поворачивает лицом к себе.

— Вечность вместе.

— И в смерти после нее, — шепчу я в ответ.

Вокруг нас мелькают фары другой машины. По улице проносится визг шин, и мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть, как машина кружится на крутом повороте, опрокидывается на крышу и врезается в то самое дерево, у которого в результате сильного столкновения погибли моя сестра и ее парень.

Что-то из машины напрягает пустоту в моей груди. Я вопросительно смотрю на Летума. Он сжимает мою руку и отпускает ее, едва заметно кивнув мне.

Рядом с машиной танцует и кружится в воздухе большое светящееся облако. Из-за него доносятся тихие голоса, зовущие и манящие. Не меня, а душу, находящуюся в машине. Я уверена, что это ворота. Те самые ворота, к которым Смерть не хотел меня вести.

Я глубоко вдыхаю, затем следую тяге. Чувствую, что наконец-то дышу свежим воздухом. Это правильное ощущение. Разбитое стекло под ногами не издает ни звука, пока я иду к машине. Колени не щелкают, когда я опускаюсь, чтобы заглянуть внутрь машины.

Сквозь разбитое окно я вижу мальчика с рыжими волосами, который висит на сиденье вверх ногами, его позвоночник торчит из боковой части шеи, под кожей.

Я оглядываюсь на Смерть, некогда безликого человека, чье лицо теперь все, что я вижу. Летум ободряюще кивает мне. Мое внимание возвращается к мальчику с рыжими волосами: душа, которая не принадлежит мне.

Гром прокатывается по холмам, дождь усиливается, пропитывая землю и мое безжизненное тело. Ворота вибрируют, окружающий мир трещит, и тяга становится все сильнее.

Это то, для чего я всегда была предназначена. Это то, для чего я была создана. Для Летума.

Смерть приходит во тьме и свете, но для него я приду в бурю.

Конец.

Перевод предоставлен каналами:

Перевод предоставлен каналами:

https://t.me/empaths_on_crack

https://t.me/towwersauthors

Не забудьте оставить отзыв

Notes

[

←1

]

Даб- кон - когда один из партнеров неуверен, либо подавляет свои сексуальные потребности, а другой его убеждает с помощью, иногда жестокого, давления. В результате оба достигают удовлетворения.

[

←2

]

To go cold turkey означает “внезапно прекратить что-либо принимать или делать”. Это можно использовать по отношению к любой плохой привычке – от алкоголя до грызения ногтей.