Без названия

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Дейрдре Нансен Макклоски

«Буржуазное достоинство.

Почему экономика не может объяснить современный мир»

Предисловие

Я утверждаю, что именно изменение общепринятого мнения о рынках и инновациях привело к промышленной революции, а затем и к возникновению современного мира. Это изменение произошло в XVII-XVIII веках в северо-западной Европе. Более или менее внезапно голландцы и англичане, а затем американцы и французы начали говорить о среднем классе, высоком или низком, - "буржуазии", - как будто она была дигнифицирована и свободна. Результатом стал современный экономический рост.

То есть идеи, или "риторика", обогащали нас. Причиной, другими словами, был язык, это самое человеческое из наших достижений. Причиной не были в первую очередь экономические/материальные изменения - не возвышение того или иного класса, не процветание той или иной торговли, не эксплуатация той или иной группы населения. Иначе говоря, наше обогащение не было следствием только благоразумия, которым, в конце концов, обладают и крысы, и трава. Смена риторики о благоразумии и о других, специфически человеческих добродетелях, осуществляемая в коммерческом обществе, положила начало материальному и духовному прогрессу. С тех пор буржуазная риторика снижает уровень бедности во всем мире и расширяет духовные рамки человеческой жизни. В результате оказались несостоятельными старые предсказания левых о том, что рынки и инновации сделают рабочий класс несчастным, или правых о том, что материальные выгоды от индустриализации будут компенсированы моральным разложением.

Другими словами, я утверждаю, что зависимость от материализма в описании современного мира, будь то правый экономический или левый исторический материализм, является ошибочной. В двух последующих книгах будут приведены положительные аргументы в пользу риторической, или идеологической, причины значительного расширения нашего человеческого потенциала. Здесь случай негативный. Обычные и материалистические экономические гисто-рии, похоже, не работают. А вот буржуазное достоинство и свобода - могут.

Такая тема является старомодной, как политическая теория XVIII века. Или же она новомодная, такая же новая, как исследования дискурса XXI века. В любом случае она бросает вызов привычным представлениям о "капитализме". Большинство людей придерживаются представлений о происхождении современной экономики, которые, как показала историческая и экономическая наука, являются ошибочными. Например, люди считают, что империализм объясняет богатство Европы. Или считают, что рынки и жадность появились недавно. Или считают, что для "капитализма" нужен новый класс или новое самосознание своего класса (в отличие от новой риторики о том, что сделал старый класс). Или они считают, что экономические события "в конечном счете" и каждый раз должны объясняться материальными интересами. Или они считают, что именно профсоюзы и государственные протекции возвысили рабочий класс. Ни одно из этих объяснений, как я надеюсь вас убедить, не является верным. Правильное объяснение - это идеи.

Я старался написать книгу, рассчитанную на образованного читателя. Но для этого необходимо использовать выводы специалистов в области экономики и истории и вникать в некоторые детали их аргументации. Я рассказываю историю современного экономического роста, обобщая то, что, как нам казалось, мы знали с 1776 г. до наших дней о природе и причинах богатства наций - о том, как у нас появились холодильники, дипломы колледжей и тайное голосование. Книга проверяет традиционные истории на соответствие реальному положению дел, отбрасывая те истории, которые в свете последних выводов научной истории кажутся не совсем удачными. Удивительно много историй не работают. Не Маркс и его классы. Не Макс Вебер и его протестанты. Не Фернан Браудель и его капиталисты в стиле "Ма". Ни Дугласа Норта и его институтов. Не математические теории эндогенного роста и накопления капитала. Ни левые теории борьбы рабочего класса, ни правые теории духовного упадка.

И все же вывод, в конечном счете, положительный. По словам политолога Джона Мюллера, капитализм - или, как я предпочитаю его называть, "инновации" - подобен продуктовому магазину Ральфа в самодовольном миннесотском городке Гаррисона Кейлора "Озеро Вобегон": "довольно хорошо". В конце концов, что-то, что довольно хорошо, это довольно хорошо. Не идеальное, не утопия, но, возможно, заслуживающее внимания в свете худших альтернатив, в которые так легко впасть. Инновации, опирающиеся на либеральные экономические идеи, сделали миллиарды бедных людей довольно обеспеченными, не причиняя вреда другим людям. К настоящему времени довольно хорошие инновации помогли довольно многим людям даже в Китае и Индии. Давайте оставим это.

Большой экономической историей нашего времени стала не Великая рецессия 2007-2009 годов, как бы неприятна она ни была. И важной моралью является не та, которая была сформулирована в журналах мнений в 2009 году - о том, что Великая рецессия показала, насколько гнилой является экономика, и особенно экономика свободных рынков. Неспособность предсказывать рецессии - это не то, что не так с экономикой, будь то экономика свободных рынков или нет. Такое предсказание в любом случае невозможно: если бы экономисты были настолько умны, что могли бы предсказывать повторные рецессии, они были бы богаты. Но это не так. Ни одна наука не может предсказать свою собственную футуру, а именно это и предполагает предсказание бизнес-циклов. Экономисты находятся среди молекул, которые их теория циклов должна предсказывать. В обществе, в котором молекулы наблюдают и арбитражируют, этого сделать нельзя.

Важным недостатком экономической науки, утверждаю я, является не математическая и неизбежно ошибочная теория будущих бизнес-циклов, а материалистическая и излишне ошибочная теория прошлого роста. Большая экономическая история нашего времени состоит в том, что китайцы в 1978 г., а затем индийцы в 1991 г. приняли либеральные идеи в экономике и приписали буржуазии достоинство и свободу, которые раньше отрицались. И тогда Китай и Индия взорвались экономическим ростом. Важная мораль заключается в том, что в достижении довольно хорошей жизни для основной массы человечества и шанса на полноценное человеческое существование идеи сыграли большую роль, чем обычные материальные причины. Как недавно сказал историк экономики Джоэл Мокир во вступительном предложении одной из своих ярких книг, "экономические изменения во все периоды зависят, как считает большинство экономистов, от того, во что верят люди". Большая история последних двухсот лет - это инновации после 1700 или 1800 г. в районе Северного моря, а в последнее время - в таких некогда бедных местах, как Тайвань или Ирландия, и, что особенно заметно сейчас, в самой большой в мире тирании и самой большой в мире демократии. Она дала многим прежде бедным и невежественным людям возможность стать нашими. И вопреки обычным заявлениям экономистов, начиная с Адама Смита и Карла Маркса, самая большая экономическая история была вызвана не торговлей, не инвестициями и не эксплуатацией. Она была вызвана идеями.

Инновации, подкрепленные идеологией, обещают со временем подарить всем нам неплохую жизнь. Левые и правые склонны называть идеологию друг друга "верой". Это словоупотребление обесценивает веру - благородную добродетель, необходимую как для физики, так и для философии, и отнюдь не иррациональную. Но, возможно, правы обе стороны. Социалист сохраняет веру в государственное планирование, несмотря на доказательства того, что оно не приносит пользы бедным. Консерватор сохраняет веру в то, что то, что хорошо для военно-промышленного комплекса, хорошо для страны, несмотря на доказательства того, что это приводит к обнищанию и огрублению народа.

Я утверждаю, что истинный либерализм, который Адам Смит называл "очевидной и простой системой естественной свободы", вопреки идеологии социализма и консерватизма, имеет на своей стороне исторические свидетельства. Несмотря на элементы регулирования и корпоративизма, уродующие его (и программы социального обеспечения, доказывающие это), он довольно хорошо работает для бедных и для народа на протяжении двух столетий. Я считаю, что мы должны сохранить ее - хотя и с большим вниманием к ее этике.

В книге "Буржуазные добродетели: этика для эпохи коммерции" (2006 г.; в ней начался разговор об этике) я поблагодарил некоторых из тех, кто подтолкнул меня к размышлениям. Здесь я выражаю дополнительную благодарность за этот второй том из планируемой серии, состоящей из шести. Участники семинара по истории экономики в Северо-Западном университете в марте 2008 г. прослушали версию нескольких первых глав этой книги и дали мне много хороших советов. Участники семинара "коричневый мешок" на моем историческом факультете Иллинойского университета в Чикаго уже трижды прослушали наброски аргументов. Проект по риторике исследования (Poroi) в Университете Айовы слушал его один раз, осенью 2008 года. Части главы 11, посвященные изменению производительности труда в Британии, в конечном счете основаны на моем вкладе в "Экономическую историю Британии" под редакцией Родерика Флуда и меня самого, в первом издании 1981 года и во втором издании 1994 года.

Глава 1.

Два века назад мировая экономика находилась на уровне нынешней экономики Бангладеш. Кроме того, в те старые добрые времена, в 1800 году, средний молодой человек в Норвегии или Японии имел бы в прошлом менее рациональную надежду, чем молодой бангладешец сегодня, увидеть при своей жизни конец бедности своей страны или хотя бы начало ее конца. В 1800 г. средний человек потреблял и ожидал, что его дети, внуки и правнуки будут продолжать потреблять всего 3 долл. в день, плюс-минус доллар-два. Эта цифра выражена в современных американских ценах с поправкой на стоимость жизни. Это ужасает.

В отличие от этого, если вы живете сегодня в такой буржуазной стране, как Япония или Франция, вы, вероятно, тратите около 100 долларов в день. Сто дол-ларов против трех: таковы масштабы современного экономического роста. До 1800 г. единственными людьми, чей доход был намного выше $3 или около того, были лорды, епископы или некоторые представители купечества. Так было на протяжении всей истории и, если уж на то пошло, всей доисторической эпохи. На свои 3 доллара в день средний житель земли получал несколько фунтов картофеля, немного молока, изредка кусочек мяса. Шерстяную шаль. Год или два начального образования, если повезет и если она жила в обществе, где была распространена грамотность. При рождении вероятность того, что она умрет до тридцати лет, была 50 на 50. Возможно, она была жизнерадостной, и ее "устраивали" неграмотность, болезни, суеверия, периодический голод и отсутствие перспектив. В конце концов, у нее была семья, вера и общество, которые вмешивались в каждый ее выбор. Но, во всяком случае, она была отчаянно бедна и узко ограничена в человеческих возможностях.

Спустя два столетия мир поддерживает более чем в шесть с половиной раз больше душ. Однако вопреки пессимистическому "мальтузианскому" мнению о том, что рост населения станет большой проблемой, сегодня средний человек зарабатывает и потребляет почти в десять раз больше товаров и услуг, чем в 1800 году. Несмотря на тревожные паузы во время трех десятков рецессий, охвативших мировую экономику с 1800 г., почти за каждой впадиной делового цикла через несколько лет следовал новый пик благосостояния бедных слоев населения Земли, а случаи очень длительного восстановления были связаны с двумя мировыми войнами, теперь уже далекими2 Таким образом, уровень голода в мире находится на рекордно низком уровне и снижается. Грамотность и продолжительность жизни находятся на рекордно высоком уровне и растут. Свобода распространяется. Рабство отступает, как и патриархат, порабощающий женщин.

В гораздо более богатых странах, таких как Норвегия, средний человек зарабатывает в сорок-пять раз больше, чем в 1800 г., - поразительные 137 долл. в день, или 120 долл. в день для среднего человека в США, или 90 долл. в Японии.3 В таких богатых странах улучшается экология - забота обеспеченной и образованной буржуазии. Даже в таких не очень богатых местах, как Китай, который все еще очень беден (13 долл. в день), но живет гораздо лучше, чем в 1978 г., начали проявлять заботу о будущем Земли.4 Экономическая история напоминала хоккейную клюшку, лежащую на земле. На протяжении двухсоттысячелетней истории Homo sapiens до 1800 г. она имела длинную горизонтальную рукоятку на уровне $3 в день, с небольшими скачками вверх в Древнем Риме, раннесредневековом арабском мире и средневековой Европе, с регрессом до $3, а затем совершенно неожиданным рывком вверх в последние два из двух тысяч веков - до $30 в день и во многих местах намного выше.

Правда, некоторые целые страны и многие люди даже в таких быстро развивающихся странах, как Китай или особенно Индия, остаются ужасно бедными. Из 6,7 млрд. человек на планете ужасно бедные составляют "нижний миллиард", который, к счастью, сокращается, но в настоящее время страдает от ужасающих 3 долларов в день, которые были уделом людей со времен африканской саванны. Сотни миллионов живут на один доллар, спят на циновках на улицах Мумбаи. Около 27 млн. человек являются в буквальном смысле рабами, как, например, динкас в Судане. А многие девушки и женщины во всем мире, как и в Афганистане, находятся в рабском неведении. И все же доля ужасно бедных и ужасно несвободных людей в мировом населении сокращается быстрее, чем когда-либо в истории. С 1970-х годов численность населения мира фактически замедлилась, а через несколько поколений начнет снижаться. Посмотрите вокруг себя на размеры современных семей.

Через несколько лет, если все пойдет так, как идет с 1800 года, ужасно бедные люди станут достаточно обеспеченными. Рабы и женщины станут в основном свободными. Улучшится состояние окружающей среды. А обычный человек во всем мире станет буржуа. В 1800 году были веские причины для пессимизма - хотя многие люди того яркого рассвета были на самом деле оптимистами. Сегодня, в эпоху широко распространяемых рассказов о грядущих катастрофах, причин для оптимизма в отношении нашего будущего гораздо больше.

В значительной части мира оптимистический исход уже произошел. Марксистов давно беспокоит благодушно-буржуазный характер американского рабочего класса. Экономический историк Вернер Зомбарт в 1906 году задал вопрос: "Почему в Соединенных Штатах нет социализма?" - и получил ответ, что "все социалистические утопии разбиваются о ростбиф и яблочный пирог "8 . Похоже, что мы идем по пути слияния не с универсальным классом пролетариата, а с почти универсальным классом инновационной буржуазии. (Я использую французское слово bourgeoisie в его широком смысле, как класс наемных работников, владельцев, профессионалов или образованных людей [bourgeois, без -ie на конце, "бур-жва", - прилагательное, а также мужское лицо класса, единственное и множественное число], обычно в городах, "средний класс". Я не использую это слово в его часто встречающемся марксистском смысле как la haute bourgeoisie, класс одних только капитанов промышленности). Ваш физиотерапевт, зарабатывающий сейчас 35 долл. в час, или 280 долл. в день, работая в компании AthletiCo, учившийся в университете, затем в аспирантуре и теперь продолжающий обучение, не считает себя наемным рабом.9 Он работает четыре дня в неделю, а его жена, тоже физиотерапевт, - три. В любой момент он и она могут стать небольшой компанией, занимающейся частной практикой. Производственные отношения уже мало что говорят о менталитете и перспективах наемного труда. Вы работаете за зарплату. Чувствуете ли вы себя униженным? Вспомните, уважаемый читатель с буржуазным образованием, о реальной и унизительной бедности ваших предков в 1800 году и воздайте должное буржуазной эпохе и веку инноваций.

В 2007 году экономист Пол Коллиер отметил, что на протяжении десятилетий "проблема развития представлялась как столкновение богатого мира с миллиардом людей с бедным миром с пятью миллиардами людей. ... . . Однако к 2015 г. станет очевидным, что такой способ концептуализации развития устарел. Большинство из [ранее бедных] five миллиардов, около 80% [или четыре миллиарда], живут в странах, которые действительно развиваются, часто с удивительной скоростью". Коль-лер прав, и в 2015 году сумма будет скорее равна шести миллиардам богатых или богатеющих.

В настоящее время богатеющие Китай и Индия - места, по-прежнему бедные по меркам Гонконга или Бельгии, но растущие по реальному доходу на душу населения удивительными, беспрецедентными темпами, в два-три раза быстрее, чем другие страны - от 7 до 10% в год. Их темпы роста превышают темпы роста Соединенных Штатов или Японии и означают четырехкратное увеличение масштабов человечества каждые двадцать-четырнадцать лет, за одно короткое поколение. За два таких поколения реальные доходы на душу населения вырастут в шестнадцать раз и достигнут уровня 48 долл. в день, который был в США в 1940-х годах. Этот факт позволяет высказать некоторые научные соображения о том, что делать с нижним миллиардом или около того.

При этом Кольер также утверждает, что "с 1980 г. бедность в мире впервые в истории начала снижаться". Последнее утверждение ошибочно (хотя, возможно, он имеет в виду абсолютное количество бедных людей, а не их долю, и в этом случае он прав). Доля бедных в общей численности населения планеты снижается не два десятилетия, а два столетия. С 1800 г. все большую и большую долю составляют люди, живущие на 30 или 48 долларов, 137 или 280 долларов в день, в числе четырех-шести миллиардов. В качестве примера можно привести Норвегию и Японию, которые когда-то были ужасно бедными. История дает некоторые научные представления о том, как мы оказались здесь и куда мы идем.

Последние два столетия во всем мире благоприятствовали простому человеку, особенно живущему в буржуазной стране. Вспомним мою троюродную сестру, тридцатидвухлетнюю Еву Стуланд из Димельсвика на западе Норвегии, в Хар-дангер-фьорде. В 1800 году наши общие предки были бедны на 3 доллара. Сравните с Бангладеш. Однако сейчас, спустя десять поколений, самые честные, образованные и богатые нефтью норвежцы имеют второй по величине средний доход в мире. В пересчете на американские цены 2006 г. это составляет 50 тыс. долл. в год на каждого мужчину, женщину и ребенка, т.е. 137 долл. в день. (Крошечный Люксембург занимает первое место из 209 стран с доходом в 60 тыс. долл. на голову, Кувейт с закрытым гражданством - третье место с доходом в 48 тыс. долл. и крупные США - всего лишь четвертое место с доходом в 44 тыс. долл.Фру Стуланд на свои 137 долларов в день покупает много бельгийского шоколада, летний дом в горах и симпатичный автомобиль Audi (у ее мужа Олафа - BMW). Ее дневной заработок, конечно, гораздо выше $137 - сравните с терапевтом из AthletiCo, - потому что в среднее потребление на одного норвежца входят отчисления на маленьких детей Евы, на пенсии ее родителей и бабушки. Она и остальные норвежцы работают меньше часов в год.

При рождении Ева могла рассчитывать дожить до восьмидесяти пяти лет. Ее собственные дети, вероятно, проживут еще дольше и, конечно, будут жить еще лучше, чем она, если только они не решат заняться искусством или благотворительностью - в этом случае удовлетворение от такой священной карьеры будет равноценно доходу. Норвегия вносит в международные правительственные благотворительные организации больше средств на душу населения, чем любая другая страна. Ева поддерживает ненасильственные и демократические институты. Она окончила Бергенский университет по специальности "математика". Она работает актуарием в страховой компании, получая шесть недель оплачиваемого отпуска в год на Сицилии или во Флориде. Ее муж (который ни в коем случае не является ее господином и повелителем) несколько лет работал водолазом на нефтяных вышках, а сейчас сидит за столом в региональном представительстве компании Statoil. В школьные годы Ева прочитала много произведений Ибсена на норвежском языке и даже пару произведений Шекспира на упрощенном английском. Она с удовольствием посещала спектакли обоих в Национальном театре в Осло за горами. В ее доме звучат записи музыки Эдварда Грига, который на самом деле был не очень дальним родственником по материнской линии.

Почему это произошло? Как средний доход в мире изменился с 3 до 30 долл. в день? Как норвежцы превратились из бедных и больных, мало свободных и в основном невежественных людей в богатых и здоровых, полностью свободных и в основном образованных?

Главная мысль этой книги заключается в том, что скачки, подобные скачку Nor-way с $3 до $137 на голову, с его культурными и политическими сопутствиями, не произошли в основном из-за обычной экономики. То есть они произошли не из-за европейской торговли, голландских инвестиций, британского империализма или эксплуатации моряков на норвежских судах. Экономика все же сыграла свою роль в формировании модели. Так обычно и бывает. Кто именно выиграл и что именно было произведено, когда и где, - это действительно вопрос экономики, вопрос доходов, собственности, стимулов и относительных цен. Если историк не поймет экономику, он не сможет понять закономерности современной истории. Ее формировали торговля хлопком и инвестиции в морские порты, предложение паровых машин и спрос на начальное образование, стоимость кованого железа и выгода от железных дорог, эксплуатация рабов на плантациях и участие женщин в рыночных отношениях. Экономика материального типа, безусловно, может объяснить, почему американцы на многие десятилетия дольше сжигали дрова и уголь, чем бедные лесом и богатые углем жители северо-западной Европы. Она может объяснить, почему образование было плохим вложением денег для британской горничной в 1840 г., или почему Соединенные Штаты, а не Египет поставляли большую часть хлопка-сырца в Манчестер (Англия) или Манчестер (Нью-Гэмпшир), или почему, действительно, хлопкоробы современного африканского Сахеля страдают от защиты американского хлопка. Экономика может объяснить, почему сравнительное преимущество в производстве тканей из хлопка переместилось из Индии в Англию, а затем обратно в Индию.

Однако экономика не может объяснить рост (абсолютного) преимущества всего мира с $3 до $30 в день, не говоря уже о $137 в день. В этом и заключается основная научная идея книги. Экономика не может объяснить лезвие хоккейной клюшки. Она не может объяснить ни начало, ни продолжение, как в масштабах, так и в деталях, уникально современного - повсеместного появления автомобилей, выборов, компьютеров, толерантности, антибиотиков, замороженной пиццы, центрального отопления и высшего образования для масс, например, для нас с вами и Евы. Если экономист не знает истории, он не поймет этого важнейшего из современных исторических событий. Буржуазная или марксистская экономика не объясняет беспрецедентных размеров и эгалитарного распространения благ от роста, а только детали его структуры. Материальные, экономические силы, утверждаю я, не были изначальными и неизменными причинами современного подъема с 1800 г. по настоящее время. Экономика, конечно, лучше всего объясняет, как прилив выражает себя в микрогеографических деталях, направляясь в тот или иной залив, смешиваясь с рекой на таком-то расстоянии вверх по течению, омывая причал на такой-то и такой-то высоте. Но сам прилив имеет другие причины.

Что же тогда? Я утверждаю здесь, а также в двух последующих томах, что инновации (а не инвестиции или эксплуатация) стали причиной Индской революции. Многие историки и экономисты согласятся с этим, так что в этой части аргументации нет ничего удивительного. Но я также утверждаю, как это сделают немногие историки и очень немногие экономисты, что причиной инноваций стали разговоры, этика и идеи. Этические (и неэтические) разговоры управляют миром. Четверть национального дохода зарабатывается на сладких речах на рынках и в управлении. Возможно, экономике и ее многочисленным добрым друзьям следовало бы признать этот факт. Когда они этого не делают, они попадают в беду, как, например, когда они вдохновляют банки игнорировать профессиональные разговоры и этику управления и полагаться исключительно на молчание и денежные стимулы, такие как вознаграждение руководителей. Экономисты и их нетерпеливые ученики выбирают только благоразумие, исключая другие добродетели, характеризующие человека, - справедливость и благоразумие, любовь и мужество, надежду и веру, а также соответствующие грехи упущения или совершения. Теоретики благоразумия запрещают этические формулировки, даже в насыщенной словами банковской сфере. Такое сведение к "только благоразумию" достаточно хорошо работает в некоторых сферах экономики. При попытке понять суть арбитража по покрытым процентам на валютных рынках вам лучше выбрать "только благоразумие" и "молчаливые стимулы". Но это не объясняет самого удивительного развития событий.

В частности, три столетия назад в таких странах, как Голландия и Англия, разговоры и мысли о среднем классе начали меняться. Обыденные разговоры об инновациях и рынках стали более одобрительными. Высшие теоретики получили возможность переосмыслить свое предубеждение против буржуазии, которое к тому времени насчитывало тысячелетия. (К сожалению, разговоры, предубеждения и теории такого рода не сразу изменились ни в Китае, ни в Индии, ни в Африке, ни в Османской империи. К настоящему времени это произошло, несмотря на сопротивление европейских прогрессистов и неевропейских традиционалистов). Разговор о Северном море надолго радиально изменил местную экономику, политику и риторику. В северо-западной Европе около 1700 г. общее мнение изменилось в пользу буржуазии, и особенно в пользу ее маркетинга и инноваций. Сдвиг был неглубоким, как это бывает в подобных случаях. В XVIII-XIX веках произошел большой сдвиг в том, что Алексис де Токвиль назвал "привычками ума", а точнее, привычками губ. Люди перестали презирать рыночную инновационность и другие буржуазные добродетели, проявляемые вдали от традиционных почетных мест в базилике Святого Петра, Версальском дворце или на месте первой битвы при Брайтенфельде.

Обращаясь к моим коллегам-экономистам, скажу, что некоторые из нас спасали свои модели перед лицом рассветающего осознания того, насколько радикальным было развитие в XVIII и особенно в XIX и XX веках, говоря о "нелинейности", "экономии от масштаба" или "множественных равновесиях". Хотя такие уловки забавны, они не работают с научной точки зрения. Некоторые другие экономисты, возглавляемые теперь удивительной группой историков экономики, серьезно занимающихся теорией роста, и теоретиков роста, серьезно занимающихся историей, утверждают, что Европа, и особенно Британия, готовилась к появлению "хоккейной клюшки" на протяжении столетий. Новая история имеет тему, схожую со старой историей, приписывающей превосходство Европы ее древней цивилизации, христианской и гуманистической, от Израиля и Греции, а также германские племена в лесах. Проблема в том, что, как с недоумением признают лучшие экономисты, и Индия, и арабские страны, и Иран, и Китай, и особенно Япония были столь же превосходны и готовы. Во многих таких богатых регионах задолго до этого существовали восхваляемые экономистами низкие процентные ставки и хорошие законы о собственности - в Китае в XVII веке, в Северной Италии в XV веке, в арабском мире в X веке, в Риме в I веке. Но за тысячелетия не появилось ни одного лезвия хоккейной клюшки. Когда идеология изменилась, она изменилась.

Я утверждаю, что рост экономики вокруг Северного моря в XVIII, особенно в XIX и, особенно, в XX веке намного превзошел все ожидания не из-за механических экономических факторов, таких как масштабы внешней торговли, уровень сбережений или накопление человеческого капитала. Подобное развитие событий было приятным, но производным. Экономика Северного моря, а затем Атлантического океана, а потом и мировая экономика развивались благодаря изменению форм высказываний о рынках, предприятиях и изобретениях. С технической точки зрения (я продолжаю говорить об этом своим коллегам-экономистам), новый разговор привел к тому, что размеры ящика Эджворта увеличились. Парето-оптимальное перераспределение путем обмена внутри замкнутого ящика, или перераспределение путем агрессии вдоль кривой контрактов, или скромное расширение ящика, достижимое за счет инвестиций, - это не то, что произошло, хотя именно об этих трех вариантах экономисты хотят говорить больше всего, потому что они так хорошо их понимают. Напротив, кривая производственных возможностей, размеры ящика Эджворта вырвались наружу, причем радикально и, с точки зрения традиционной экономики, необъяснимо.

Этот аргумент не должен шокировать вдумчивого экономиста. Все экономисты с 1870-х годов понимают, что экономика - это то, что происходит между ушами людей. Экономисты узнали об этом из различных форм неоклассической экономики Менгериана или Маршалла, из институционализма или из современного марксизма. Оценки, мнения, разговоры на улице, воображение, ожидания, надежды - вот что движет экономикой. Иными словами, не нужно быть материалистом, отрицающим силу идей, только потому, что вы экономист. Скорее наоборот. Один из ведущих авторов новой теории роста Роберт Лукас заявил, что "для того чтобы в обществе происходил рост доходов, значительная часть людей должна испытывать изменения в возможной жизни, которую они представляют для себя и своих детей".

Другими словами... экономическое развитие требует "миллиона мятежей". Формулировка Лукаса более психологична, чем предлагаемая здесь социологическая и риторическая. Но в любом случае, если верить в то, что в XVII и особенно в XVIII веке привычка говорить изменилась по разным веским и интересным причинам - некоторые из них, в свою очередь, материальные, а некоторые - риторические, - это не лишает традиционную экономику места. Она просто серьезно относится к речи в рамках экономики и общества. Она инициирует гуманистическую науку об экономике, "гуманомику", как называет ее экономист Бартон Смит. Речь, а не материальные изменения во внешней торговле или внутренних инвестициях, стала проксимальной причиной нелинейности, или (выражаясь более традиционным языком) скачка кривой производственных возможностей, воображения возможных жизней. Мы знаем это эмпирически отчасти потому, что торговля и инвестиции были древними рутинами, но новое достоинство и свобода простых людей были уникальны для той эпохи. Уникальным был и новый климат убеждения, царивший в магазинах, на улицах и в кофейнях, населенных буржуазией. В чем я и попытаюсь убедить вас, о ма-териалист-экономист.

Глава 2.

Изменение в разговорах и мыслях о буржуазии (вернемся к остальным), вероятно, имело большее значение для объяснения современного мира, чем клерикальная Реформация в Германии после 1517 г. или аристократическое Возрождение во время и долгое время после тосканского Треченто. Тем не менее, оба они оказали влияние на разговор, как и, вероятно, более мощный третий великий R-сдвиг раннего нового времени - успешные восстания и революции на протяжении более чем двух столетий, которые потрясли Голландию, Британию, Америку, По-ландию и, наконец, Францию со всеми ее наполеоновскими завоеваниями. Однако основное внимание здесь уделяется четвертому великому и (на какое-то время) уникальному европейскому сдвигу - "буржуазной ревальвации", мирно осуществленной в XVII-XVIII веках в Голландии и Великобритании. Можно представить себе обогащение современного мира без Ренессанса, Реформации и даже Революции, какой бы косвенный вклад они ни внесли в то, как мы живем сейчас. Но нельзя представить себе обогащение без переоценки. Старый класс горожан, ранее презираемый и духовенством, и аристократией, и крестьянством, стал приобретать более достойное положение, в том, что о нем думали и говорили, в европейской риторике о занятиях среднего класса. А вместе с новым достоинством буржуазия стала приобретать и новую свободу. И то, и другое было риторическим событием.

Среди семи главных добродетелей вера - это добродетель, позволяющая смотреть назад, иметь свою идентичность. Сохраняйте веру. Достоинство поощряет веру. Достоинство побуждает к вере, когда вы стоите на ногах, когда вы являетесь тем, кем вы на самом деле являетесь и являлись. Чикагцем. Ученым. Женщиной. Надежда, напротив, - это добродетель устремленности вперед, наличие проекта. Свобода поощряет надежду. Изменить свою сущность. Начать бизнес по производству разводных ключей. Стать профессором ассириологии. Я утверждаю, что современный мир был создан новым, верным достоинством буржуа, занявшего свое место, и новой, обнадеживающей свободой, решившейся на авантюру. Занять свое место и отважиться - достоинство и свобода - были новыми в их риторике.

И то и другое было необходимо. Мои друзья-либертарианцы хотят, чтобы свобода сама по себе ушла, но мне кажется, что это не так. Изменить законы недостаточно (хотя это хорошее начало, а гнилые законы, конечно, могут остановить рост). Правда, с 1600 г. новое достоинство и новая свобода обычно усиливали друг друга, и такое усиление - один из возможных источников "нелинейности" экономиста. Достоинство и свободу, конечно, трудно разделить. Но достоинство - это социологический фактор, а свобода - экономический. Достоинство - это мнение других людей о продавце. Свобода - это законы, которые его ограничивают. Общество и экономика взаимодействуют. Однако, вопреки материалистической редукции, это не одно и то же. Законы могут меняться без изменения мнения. Вспомните запрет алкоголя, а затем наркотиков за последние девяносто лет. И мнение может меняться без изменения законов. Вспомните, как в течение десятилетий английские колонисты Северной Америки стремились к независимости.

Важно, чтобы достоинство и свобода работали вместе. Свобода без достоинства, как, например, отсутствие достоинства, с которым сталкивался странствующий торговец за пределами своего родного города в средневековой Европе, Китае, Южной Азии или Африке, приводит к деятельности без верного чувства собственного достоинства, к жажде, но смиренной и презирающей себя черствости рынка. Уилла Кэтер в 1931 г. писала о "нервных маленьких попрыгунчиках, пытающихся выкарабкаться", по контрасту с восхищавшими ее буржуазными успехами раннего Среднего Запада Р.Э. Диллоном и Дж.Х. Труменом, что действительно верно. Не обладая достоинством, маленькая попрыгунья-буржуазия подвергается нападкам со стороны политики, общества и литературы, что приводит к плохой экономической политике, как в Габсбургской, затем Бурбонской, а затем фашистской Испании, и 3 долларам в день. Наглядным примером в европейской истории являются евреи, получившие юридическое освобождение в XVIII-XIX веках, но не обретшие достоинства, что привело к печальным последствиям русских погромов, венской антисемитской политики и "Окончательного решения".

Точно так же достоинство без свободы превращается в статус без надежды, в еще один вариант иерархии былых времен, как в зарегулированных гильдиями городах Венеции или Любека в пору их зрелости. Такое случалось неоднократно рано и поздно, что энергичная, новаторская буржуазия оседала, наконец, на ло-кальной политической власти и переставала новаторствовать, как это делали (пока не проснулись в XIX веке) швейцарский "патрициат" или голландские "регенты". Купеческая аристократия Венеции была закрыта в 1297 году, и тем не менее венецианцы благодаря необыкновенному патриотизму и собранности смогли удерживать золотой Восток в платежах еще несколько столетий. Более обычным является случай, когда олигархия возникает, затем закрывается, а потом быстро засыпает. Спать, собирая ренту, гораздо приятнее, чем бороться. Если бы буржуазия таким образом вошла в элиту, но ценой лишения себя способности к активным и ориентированным на внешний мир инновациям, то современный мир был бы очень похож на древние режимы Северной Италии или Ганзы по цене от 1 до 5 долларов в день.

Все это в значительной степени изменилось в Голландии в ходе буржуазной ревальвации XVII-XIX веков. Людей нужно было убедить принять результаты инноваций. Это была сложная культурная задача - создание того, что великий экономист Йозеф Шумпетер, с ностальгией оглядываясь в 1942 году на Европу накануне Первой мировой войны, назвал "цивилизацией, уважающей бизнес". Но это произошло, причем впервые и исключительно в Северо-Западной Европе, благодаря ряду счастливых предпосылок и случайностей. Переоценка трансцендентной чести, уже не сводимой ни к героизму, ни к святости, ни к придворному изяществу, изменила общество и политику. Стало почетно - "почетно!" - фыркает аристократ - изобрести машину для изготовления винтов или отправиться торговать в Катай. В отличие от этого, то, что Токвиль назвал "привычками сердца", изменилось мало. Инициирующая перемена была не психологической (как утверждали, например, Макс Вебер в 1905 г. и Роберт Лукас в 2002 г.), не экономической (как утверждали Карл Маркс и Фридрих Энгельс в 1848 г. и Дуглас Норт в 1990 г.), а со-циологической, исторической и политической. То есть примерно в 1600 г. в пионерской Голландии, а затем в 1700 г. в еще больших масштабах и постоянно в инновационной Британии часть элиты начала переоценивать город и его вульгарное и разлагающее творчество.

Джон Лильберн, один из лондонских радикалов-купцов дворянского происхождения (он родился в королевском доме в Гринвиче), левеллер Английской революции после 1642 г., в 1653 г. считал законом Божьим и Англии, что "ни один человек... не может быть привлечен к ответу ни за что, кроме как за существенное нарушение личности, имущества или доброго имени другого ". К 1660-м годам голландский торговец тканями Питер де ла Корт заявлял, что "власть использовать свои естественные права и имущество в своих собственных целях безопасность ["стремление к счастью" вскоре стало обычным выражением]... ...будет для простолюдинов... земным раем, ибо свобода собственного разума человека, особенно в вопросах, в которых заключается все его благосостояние, для такого человека столь же приемлема, как империя или королевство". Не надо аристократических империй и королевств, пожалуйста; мы - буржуа, и нам нужна лишь свобода, чтобы заниматься трудовыми делами, стремясь к счастью. В 1690 г. английский торговец с османами Дадли Норт (сам выходец из аристократической семьи) писал в еще более современном, экономическом и буржуазном ключе, что "не может быть торговли, не приносящей пользы обществу, ибо если какая-либо из них окажется таковой, люди оставят ее; и там, где торговцы процветают, процветает и общество, частью которого они являются"."Поэтому laissez faire (делай, что хочешь, свободно от регулирования), как стали говорить французские теоретики буржуазной жизни начала XVIII в., такие как Пьер де Буагильбер, а позднее laissez passer (торгуй, чем хочешь)". Подобные промаркетинговые взгляды так и не стали всеобщими. Несмотря на то, что среди его знакомых была значительная часть купцов и подмастерьев делового Лондона, единственные пьесы Шекспира, затрагивающие буржуазию, - "Венецианский купец" и "Виндзорские веселые жены". В "Купце" мещанин Антонио глуп в своей любви к аристократу Бассанио, а другой крупный мещанин - Шейлок. Во всех остальных произведениях Барда воспеваются почтенные аристократы, комичные крестьяне или милые пастухи (священники встречаются крайне редко). Его почтенные герои, говорящие чистым стихом, а не комической прозой ("Веселые жены" почти все написаны мещанской/простонародной прозой), отразили социологию достоинства своего времени и иерархические условности елизаветинского театра. Элите потребовалось столетие или более после эпохи Шекспира, чтобы начать говорить о коммерческом творчестве как о нормальном, приемлемом, не вызывающем нареканий, как во всех многочисленных произведениях Даниэля Дефо, затем в эссе и пьесах Аддисона и Стила, затем в "буржуазных трагедиях" на сценах Англии, Франции и Германии, а затем, прежде всего, в современном европейском романе. Спустя два столетия после Шекспира герои даже романов Джейн Остин, хотя и являются некоммерческими дворянами, мыслят категориями разума и чувствительности, благоразумия и любви. Да и сама Джейн в своих письмах с восторгом говорит о своем буржуазном авторском бизнесе и радуется гонорарам. Однако антикоммерческий снобизм даже в Британии не прекратился полностью и никогда. Его можно увидеть в злополучном совете Эммы Вудхауз Гарриет Смит в романе "Эмма" (1815) не выходить замуж за мещанина-фермера Роберта Мартина. Один из братьев Джейн на некоторое время стал буржуазным банкиром, хотя двое других в итоге стали аристократами-адмиралами в Королевский флот. Аристократические или христианские добродетели никогда полностью не покидали воображение ни Запада, ни Востока. Иногда они носили злонамеренный характер, как, например, японский милитаризм или американский фундаментализм, а иногда являлись славным завершением буржуазной этики.

Либеральная половина "ревальвации" была столь же, и даже более известной, медленной. Доминирование в британской политике нелиберального, антибуржуазного и даже антидемократического истеблишмента не прекратилось никогда - вспомните, например, британскую телекомедию 1980-х годов "Да, министр". Как уже давно утверждала историк Маргарет Джейкоб и как в последнее время доказывает историк Йона-тан Израэль в истории идей, свободный рынок и свободное голосование "радикального Просвещения" таких людей, как левеллеры, де ла Корт, Спиноза, Мандевиль, Руссо, Пейн, Бенджамин Раш, Мэри Уоллстон-Крафт, и некоторых известных масонов, было подорвано более консервативным Просвещением Локка, Ньютона, Вольтера, Адама Смита, Джона Адамса и других масонов, в полной свободе торговли, за которую иногда выступали радикалы, среди прочих вопросов - хотя обратите внимание, что обе стороны Просвещения содержали поклонников буржуазии. (И, конечно, реакционные державы на протяжении столетий боролись с обоими Просвещениями и на галерах, и на канатах. Во Франции во время действия законов 1686-1759 гг., запрещавших ввоз и изготовление печатных ситцев - для защиты производителей шерсти и льна, то есть буржуазной партии старого и меркантилистского толка, - шведский экономист и историк Эли Хекшер сообщил, что эти меры "стоили жизни примерно 16 000 человек, частично в результате казней и частично в результате вооруженных расправ, не считая неизвестного, но, несомненно, гораздо большего числа ... отправленных на галеры...". . . В одном случае в Валансе семьдесят семь человек были приговорены к повешению, сорок восемь - к разбиванию на колесе, 631 - к отправке на галеры").

Однако во многих местах Северо-Западной Европы новые, либеральные буржуазные ценности и ревальвация восторжествовали, что привело к поразительным экономическим результатам. Историк техники Кристин Маклеод относит окончательный апофеоз изобретателя в Великобритании к началу XIX века. Безусловно, сдвиг в риторике, начавшийся в Голландии XVII века, как и все идеологии, нуждался в уходе. Маклеод рассказывает, например, о кампании 1834 года по возведению в Вестминстерском аббатстве - среди королей, священников и поэтов - большой статуи изобретателя паровой машины с раздельным конденсатором Джеймса Уатта (1736-1819; позже статуя была перенесена в собор Святого Павла): "Не для того, чтобы увековечить, - гласит надпись, - имя, которое должно существовать, пока мирное искусство процветает, но чтобы показать, что человечество научилось почитать тех, кто больше всего заслуживает его благодарности... [таких, как Джеймс Уатт,] который увеличил ресурсы своей страны, увеличил силу человека и занял видное место среди самых выдающихся последователей науки и настоящих благодетелей мира". Современник с досадой спрашивал: "Что представляет собой эта огромная фигура, какой класс интересов, доселе неизвестный [ну, вряд ли "неизвестный"], какой переворот во всей структуре современного общества? "10 Он был позади всех. Маклеод отмечает, что еще 22 апреля 1826 г. газета "Таймс" заявила, что изобретатели - это "избранные представители рода человеческого". . . . Баланс успеха в судебных процессах сместился в сторону обвинителей нарушителей, поскольку патентообладатели стали рассматриваться не столько как хваткие монополисты [елизаветинской эпохи, например], сколько как национальные благодетели", спустя 60 лет после того, как Адам Смит полностью сформулировал эту проблему. Настоящими благодетелями мира стали считаться коммерческие новаторы и последователи "науки" (которая, кстати, тогда еще использовалась в старом смысле: Уатт был приборостроителем, а не физиком-"научником" в том понимании, которое позднее стало преобладать в английском языке, как, например, его друг химик и физик Джозеф Блэк, положивший начало науке термодинамике).

Подобное достоинство инноваций и свобода предпринимательства иногда все еще противопоставляются, что, наряду с плохим климатом и неудачным стартом, является причиной того, что некоторые страны остаются бедными. Правда, если бы сторонники субсидирования американских хлопкоробов были способны испытывать стыд, восточная Буркина-Фасо и остальные страны Сахеля добились бы большего. Этические ошибки глобального Севера, такие как риторика "защиты" и "конкурентоспособности" с нулевой суммой, способствуют тому, что такие страны остаются бедными. Однако даже при плохом климате, плохом старте и неэтичной политике Севера, который защищает своих богатых фермеров и профсоюзы и помогает им конкурировать, подавляя конкуренцию, такие места не обязаны оставаться бедными. В этом и состоит разница между Бангладеш с миллиардным дном сейчас и Норвегией или Японией в 1800 году, чья бедность тогда казалась безнадежной, старым суровым крестом, который нужно нести безропотно (умрешь - получишь пирог с неба). Когда стабильная, хотя и тираническая страна, такая как Китай, или неспокойная, хотя и правовая страна, такая как Индия, начали переоценивать рынки и инновации и давать частичную свободу коммерции, начался взрывной рост цен на продукты питания, жилье и образование для среднего человека. Через несколько поколений Китай и Индия, повторяю, если они не вернутся к антиинновационной деятельности, то уровень жизни начнет приближаться к уровню жизни Евы. Уже сейчас они входят в список "Четыре-шесть миллиардов" по версии журнала Collier. Представьте себе художественный и интеллектуальный подъем, когда 37% населения Земли будут достаточно обеспечены, чтобы взять в руки кисть, ручку, компьютер. Это происходит благодаря внутренним этическим изменениям, которые начались в северо-западной Европе немного раньше и позже 1700 года.

В 1700 году не "капитализм" был чем-то новым. Рынки и несельскохозяйственная собственность, а также живущий в городе средний класс, отвечающий за них, очень стары. Рыночная экономика, вопреки тому, что вы могли слышать, существовала еще в пещерах. Антрополог Джек Гуди утверждает, что "торговля была важнейшим фактором развития человеческой жизни с самых ранних времен, включая становление рынка и появление некоторых специализированных людей (впоследствии купцов)". Изобретение полноценного языка, которое, по некоторым данным, произошло где-то между 70 и 50 тыс. лет до н.э. в материнской Африке, археологически проявляется, например, в большом и внезапном увеличении расстояния, проходимого камнем для изготовления орудий труда, таких как чекан или обсидиан, в торговле на десятки миль вместо прежних нескольких. Так продолжалось тысячелетиями. Изобретение агрокультуры потребовало возведения города, обнесенного стеной для охраны собранного урожая, в Иерихоне в Израиле и Каталхёйюке в Турции после 8000 г. до н.э. В течение тысячелетий города разрастались, появлялись рынки, буржуазия и предприятия. В третьем тысячелетии до н.э. городские купцы из долины Инда на территории современного Пакистана экспортировали зерно и хлопчатобумажные ткани в города Шумера на юге Ирака. Кредит и его предпосылка - денежное накопление - очень древние. Штампованная или литая металлическая монета была изобретена примерно в восьмом или седьмом веке до н.э. одновременно в Китае, Индии и на территории современной Тур-ции. Но задолго до этого и во многих местах после этого люди использовали такие денежные эквиваленты, как слитки меди или железа, мотки серебра, скот, коровьи раковины, бобы какао или куски ткани, которые использовались в качестве денег в Праге в 965 г. н.э. Большой рынок Тлателолко, расположенный по соседству с Теночтитланом на территории современного Мехико, в 1519 г. н.э. ежедневно обслуживал десятки тысяч покупателей, расплачивавшихся бобами какао. "Еще в третьем тысячелетии до н.э., - пишет историк экономики Джордж Грэнтэм, - крестьяне на некоторых островах Эгейского моря производили оливковое масло и вино в количествах, значительно превышающих потребности внутреннего потребления". Их торговый баланс выравнивался с помощью таких заменителей денег, как пшеница с материка, а позднее - с помощью медных слитков или олова.

Традиционная история "коммерциализации" и особенно "монетизация" и противоположные ей "самодостаточность" и "общинные права собственности", с якобы резким разграничением между сельским Gemeinschaft (наследственным, эмоциональным сообществом) и городским Gesellschaft (созданным, холодным обществом), а также недавний "подъем рационализма" и плачевное господство Gesellschaft - все это по большей части мифы, созданные немецкими учеными в XIX в. под влиянием европоцентричного романтизма расы и в ответ на универсалистские претензии французского и шотландского Просвещения. Но, напротив (и в согласии с французами и шотландцами), с древнейших времен крестьяне и горожане, фермеры и фабриканты руководствовались одним и тем же набором человеческих добродетелей и пороков. Фердинанд Тён-нис, разработавший словарь Gemein- и Gesellschaft, заявил в 1887 г., что "вряд ли можно говорить о коммерческом Gemeinschaft". Нет, можно, и для успешного функционирования бизнеса он должен быть эмоциональным сообществом. "Имущественное Gemeinschaft между мужем и женой нельзя назвать Gesellschaft имущества". О да, можно, и лучше, если жены будут иметь независимую идентичность.

Природа человека не меняется от древности к современности, и приписывание новой "рациональности" обществу, способному вести мировые войны и заниматься современным спортом, выглядит по меньшей мере странно. В частности, горожане во всем мире, судя по всему, обладали примерно тем же психологическим складом, что и современная буржуазия, о чем можно судить, например, по проклятиям, обращенным к ним в начале первого тысячелетия до н.э. древнееврейскими пророками (Амос 8:4-7, Осия 12:7-8 и др.). Не было никакого подъема "ratio-nality" буржуа, скажем, в XVI веке. Предприниматели, как и сейчас, хотели процветания, как и все люди, как и все формы жизни. Трава рациональна. Горожане, желавшие процветания, считали, что наилучший способ его достижения - организация монополий, навязываемых коррумпированными судьями, королями и мэрами, которые тогда, как и сейчас, охотно в этом участвовали: например, производители шерсти и льна во Франции убеждали государство отправлять импортеров хлопчатобумажных тканей на галеры или под ломаные колеса. Но буржуа были готовы к инновациям, если их вынуждала конкуренция и позволяло сотрудничество, да еще и с почетом. Они ждали только социологической и политической переоценки в северо-западной Европе, закрытия протекционистских путей для местного обогащения и вознесения изобретателей к славе, чтобы начать инновации в огромных масштабах, создавая уникальную и обогащающую буржуазную эпоху.

Конечно, и в 1700 году инновации не были полной новинкой. Они всегда творчески подходили к плетению тканей и обтесыванию наконечников стрел. Верхнепалеолитический всплеск творчества в изготовлении орудий труда, украшений и музыкальных инструментов - еще один признак появления вполне современного языка, как и использование океанских лодок для переправы протоновогвинейцев и протоавстралийцев через линию Уоллеса незадолго до 40 тыс. лет до н.э.18. Около 4000 г. до н.э. индоевропейцы Украины, чьи далекие предки повернули налево, покинув Африку, по-видимому, одомашнили лошадь; они продолжили завоевание, заселение или инспирацию Европы, Ирана и большей части Южной Азии. Около 3500 г. до н.э. аборигены Тайваня, выходцы из Китая, а в конечном счете, как и все мы, из Африки, изобрели каноэ с подвесной лодкой; они заселили весь Тихий океан.

Однако до 1800 г. нашей эры такие инновации позволяли лишь расширять численность и экологический ареал обитания людей или заменять одну культуру другой, не улучшая при этом условий жизни человека. До двух столетий назад, по мальтузианским причинам, лучшая одежда и лучшие лодки ничего не изменили в жизни человека, живущего на 3 доллара в день, - вообще ничего, от зулусского фермера до эскимосского охотника. Если у определенной группы людей дела шли лучше, то у них рождалось больше детей, а значит, дела шли хуже, что экономисты называют "убывающей отдачей от труда с учетом земли". Даже "европейская модель брака", при которой многие люди вообще не вступали в брак или вступали в брак поздно, имея меньший размер завершенной семьи, лишь немного улучшала положение и не могла перешагнуть через 3 доллара в день. Правда, как давно и убедительно утверждал антрополог Маршалл Сахлинс, "экономика каменного века" охотников-собирателей позволяла работать гораздо меньше часов, чем земледельцы. (Но покойный историк экономики Стэнли Леберготт резко опровергал подразумеваемую антииндустриальную историю Сахлинса: "Американцы могли бы выбрать такую же простоту [как жизнь бушмена] и жить на 300 орехов в день, полфунта сырого мяса и немного овощей. Но для этого им пришлось бы работать всего 2 часа в неделю [что составляет лишь малую долю даже от низкой оценки бюджета времени, сделанной Сахлинсом], учитывая превосходство американских методов производства". Переход к трудоемкому выращиванию fields зерна, требующему складов и охраны, обернулся поддержкой городов и храмов, а затем и грамотности. Это был компромисс: малонаселенные охотничьи/пастбищные угодья неграмотных людей были обменены на густонаселенный город с богатой элитой, несколькими читателями и гораздо меньшим числом писателей (и зачатки, долгое время дремавшие, современного индустриального мира). Однако суть в том, что ни один из вариантов, ни амазонцы, ни шумеры, не улучшили положение среднего человека до появления индустриального мира. Для большинства людей до 1800 года, будь то среднестатистические кочевники или среднестатистические римляне, типичная жизнь была бедной, узкой, неграмотной, больной и короткой.

Что изменилось после 1800 г. и с неостановимой силой после 1900 г., так это новый, огромный и продолжительный, почти безумный режим инноваций, который в конечном итоге разрушил мальтузианское проклятие. По мере обогащения люди стали рожать меньше, а не больше детей, что совершенно противоречило мальтузианским ожиданиям - хотя даже в многодетных семьях, как, например, в буржуазной Англии, обогащение происходило бы, настолько беспрецедентно мощным оно было. Впервые появившийся паровой двигатель, корпоративная форма, самолет или Wal-Mart сделали обычных людей богаче, а затем и намного богаче, чем древние охотники-собиратели, кочевники-скотоводы, оседлые фермеры и имперские подданные, и побудили современных людей иметь меньшие и более образованные семьи. Богатство взаимодействовало с обществом и государством в благословенном либерализме. Марио Варгас Льоса, писатель и либерал, утверждал, что стоит прочитать испанского общественного интеллектуала 1920-х годов Хосе Ортегу-и-Гассета, "чтобы заново открыть для себя, что, вопреки мнению людей, стремящихся свести либерализм к экономическому рецепту свободных рынков, низких тарифов, ограниченных государственных расходов и приватизации бизнеса, либерализм - это прежде всего отношение к жизни и обществу, основанное на терпимости и сосуществовании, на уважении к богатой истории и уникальному опыту различных культур и на твердой защите свободы. . . . Экономическая свобода - ключевой элемент либеральной доктрины, но, конечно, не единственный". Вспомните бедность и безграмотность своих предков и возрадуйтесь.

Глава 3.

Как утверждал экономист и раввин Исраэль Кирцнер, инновации зависят от бдительности. Крупный или мелкий предприниматель, поощряемый достоинством и имеющий возможность свободы, бдительно замечает возможность и использует ее. Разумеется, для достижения хороших социальных результатов бдительность не может быть монополизирующей, к чему так упорно стремилась древняя и современная буржуазия и о чем говорил в 1905 г. политик Таммани-Холла Джордж Вашингтон Планкитт: "Существует честный трансплантат, и я являюсь примером того, как он работает. Я могу подвести итог всему этому, сказав: "Я видел свои возможности и воспользовался ими". "Такие "возможности" извлечения взяток из принудительной государственной монополии в лучшем случае приведут к перераспределению доходов общества от налогоплательщика к Планкитту. Скорее всего, это уменьшит размер пирога. А современный протекционизм, который французский журналист и либеральный теоретик Фредерик Бастиат высмеял в 1845 г. в своей петиции свечных мастеров против света солнца, безусловно, уменьшает размер пирога, удерживая людей на менее продуктивной работе - например, на производстве свечей, которые могут быть погашены, если впустить дневной свет. Что мы производим, то и потребляем. Протекция, удерживающая людей на неправильных работах, делающих свечи для света, который может быть обеспечен солнцем бесплатно, означает, что средний человек потребляет меньше. Самый забавный пример того, что не так с древними городскими монополиями или современным протекционизмом, приводится Бастиатом в "отрицательной железной дороге". В начале 1840-х годов было предложено построить железную дорогу из Парижа в Мадрид. Город Бордо, расположенный на трети расстояния, потребовал, чтобы железная дорога там прервалась, мотивируя это тем, что она "создаст рабочие места" для носильщиков, гостиниц и такси. (Подобные договоренности уже давно существуют в Париже, Лондоне и Чикаго, добытые политикой и монополией. Пассажирские поезда не обходят главные города. Они заходят в них и заканчиваются. В эпоху железных дорог в США мы говорили: "Перемены в Чикаго"). Бастиат отмечал, что, согласно такой логике "создания рабочих мест", каждый город на маршруте должен увидеть свою возможность и воспользоваться ею. "Перемены в Аблон-сюр-Сен, Эври, Балланкур-сюр-Эссонн, Ла Ферте-Але". Через каждые несколько километров, в каждой деревушке, железная дорога на пути в Мадрид будет заканчиваться на Gare du Nord и возобновляться на Gare du Sud, создавая рабочие места для грузов и путешественников по пути. Весь национальный доход Франции и Испании будет "генерироваться" железной дорогой Париж - Мадрид за счет всех других форм производства и потребления. Были бы "созданы рабочие места". Защищенное производство, навязанное политикой, заменит более эффективное использование труда и капитала. Это была бы негативная железная дорога, триумф протекционизма и промышленного планирования, достигнутый благодаря тому, что экономисты впоследствии назовут "поиском ренты" со стороны политиков Бордо или Аблон-сюр-Сен. Напротив, общество становится более благополучным, если такая возможность представляет собой реальное улучшение качества предоставляемых услуг, а не рентоориентированную возможность узаконенного воровства, например, перекрытия солнечного света при строительстве домов или строительства железной дороги с отрицательным эффектом. Инновации - это положительная сумма. Перенести рынок в действительно более удобное место. Производите греческое оливковое масло по низкой цене, чтобы продавать его по высокой. Изобрести контейнеровоз. Открыть E = mc2. Создать персональный компьютер.

Однако подобная деятельность, особенно в городах, всегда вызывала презрение у элиты. Ведь элита, состоящая из браминов и воинов, жила за счет дигнитивного сбора ренты или налогов с низших классов - пролетариев-шудр и буржуа-вайшьев. Шудры жили физическим трудом, которым они были загрязнены. А посредник из вайшьев, который улучшал жизнь для всех, покупая по низкой цене кусок ткани или идею изобретения и продавая ее по более высокой цене тем, кто ценил ее еще выше, до Переоценки казался мировой элите просто лживым плутом. В 44 г. до н.э. Цицерон заявил, что "торговля, если она мелкая, должна считаться вульгарной; но если она крупная и богатая... она не так уж позорна... если купец,... довольный своими доходами,... переезжает из порта в загородное поместье. "Купец, говорил Цицерон, живет тем, что худший товар кажется лучшим, что позорно (хотя такой оратор, как он сам, который заработал цену своих доходных домов в центральном Риме и своего загородного поместья тем, что худшее судебное дело казалось лучшим) лучше, был, конечно, одним из благородных людей природы). В 1516 г. выпад Томаса Мора - точнее, его персонажа Рафаэля Хитлодея ("торговца бессмыслицей": в большинстве сезонов сэр Томас умел сделать собственную позицию несколько двусмысленной) - может означать оскорбления, тысячелетиями направляемые в адрес вульгарных торговцев и новаторов городов: "Они придумывают... все способы и средства... ...чтобы сохранить то, что они скопили, с помощью хитроумных сделок, а затем воспользоваться бедняками, покупая их труд и рабочую силу как можно дешевле. . . . Эти развращенные существа в своей ненасытной жадности... еще очень далеки от счастья утопического всеобщего благоденствия. [Там, где] однажды было отменено употребление денег, а вместе с ним и всякая жадность к ним, какая масса бед была отсечена!" Граф Лестер, посланный Елизаветой в 1580-х годах вмешиваться в политику уже буржуазных голландцев, не преминул скрыть свое презрение к "суверенным лордам Миллеру и Чизмену", с которыми ему пришлось иметь дело. И даже у торговых голландцев была пословица: Een laugen is koopmans welvaart - "Ложь - процветание купца".

Однако после 1700 г. в Великобритании, как и ранее в Голландии, о вульгарности экономики, денег и сделок, с их тревожной креативностью, постепенно стали говорить как о некоррупции. Теоретически они стали рассматриваться как заслуживающие определенного уважения, как не безнадежно вульгарные, не греховные, не подлые, не низменные. Одним словом, они стали достойны уважения, отчасти потому, что были признаны благом для нации, а не бесполезной аферой. Сама идея добродетели и достоинства в экономике - даже в мелкой торговле, в покупке зерна по низким ценам, чтобы продать его по высоким, или в производстве сыра - была предложена в предварительном порядке несколькими профессорами в Италии, Испании и Франции. В середине XIII в. Фома Аквинский в стиле своих античных и антибуржуазных авторитетов, особенно Оригена, св. Августина и отцов-пустынников, а также учителя аристократов Аристотеля, писал, что "торговля, рассматриваемая сама по себе, имеет определенный недостаток, поскольку по своей природе она не предполагает добродетельной или необходимой цели". "Фома и другие городские монахи его времени боролись с унаследованным стилем, противореча мироотрицающей идеологии стоиков и стилитов, подчеркивая, что труд подобен творчеству Бога. (Laborare est orare, работать - значит молиться, говорили бенедиктинцы: либеральные масоны эпохи буржуазной ревальвации приняли это как свой девиз). Даже торговля, по мнению Аквинского, достойна: "Тем не менее, прибыль, которая является целью торговли, хотя и не подразумевает по своей природе ничего добродетельного или необходимый, сам по себе не означает ничего греховного или противоречащего добродетели: поэтому ничто не мешает направить прибыль на какую-то необходимую или даже добродетельную цель, и тогда торговля становится законной. Так, например, человек может иметь в виду умеренную прибыль, которую он стремится получить, торгуя для содержания своего хозяйства" - "содержания", например, заведения из пятнадцати комнат и двадцати слуг в замке-башне в Прато.

Никто из руководителей Прато, Флоренции или Барселоны после 1200 г. не считал, что покупать дешево и продавать дорого аморально - такие примитивные представления они оставили жителям внутренних районов Севера (прибрежные северяне уже имели свои яркие традиции торговли). И все же со временем в североморских землях в XVII и особенно в XVIII веке многие представители духовенства из числа художников и интеллигенции и даже некоторые церковники и аристократы, как прибрежные, так и внутренние, стали относиться к буржуазии терпимо и даже в какой-то мере восхищаться ею, как их прибрежные предки восхищались, или боялись, или присоединялись к купцам-викингам. Так произошла переоценка буржуазии.

К 1800 г. многие жители северо-западной Европы, а к 1900 г. и другие европейцы, а затем к 2000 г. и многие обычные люди в других странах с большей или меньшей благосклонностью приняли результаты рынка. По словам Кристины Маклеод, по меркам "аристократической культурной гегемонии" прежних времен "изобретатель был невероятным героем", покупавшим идеи по низкой цене и продававшим их по высокой. Тем не менее, в Великобритании к середине XIX века изобретатель стал именно таким, признанным благодетелем мира.9 Голландцы и американцы, затем англичане, а потом и многие другие люди, впервые в больших масштабах, например, шведы в конце XIX века, с благосклонностью смотрели на рыночную экономику и даже на созидательное разрушение, вызванное ее прогностически бдительными инновациями. Позднее американские вестерны от "Виргинца" (роман 1902 г.; фильмы 1929, 1946 гг.) до "Шейна" (роман 1949 г.; фильм 1953 г.) прославляли честный и ненасильственный бизнес. В 1913 г. Уилла Кэтер без антибуржуазного сарказма, который начали развивать ее коллеги по американскому духовенству, заставляет свою героиню, американку шведского происхождения Александру Бергсон, воскликнуть: "Опять этот Фуллер [риэлтор]! Хотела бы я, чтобы этот человек взял меня в партнеры по бизнесу. Он гнездо себе свивает! Если бы только бедные люди [такие, как беспринципные братья Александры] могли хоть немного поучиться у богатых людей!" Японские зарплатники стали героями романов. Вопреки сопротивлению многих представителей клерикальной авангардной интеллигенции и художников, мир начал переоценивать буржуазные города. В 2005 г. английский философ и писатель из Швейцарии Ален де Боттон говорил о своем скучном и буржуазном родном городе Цур-ихе, чей "отличительный урок миру заключается в его способности напомнить нам о том, насколько по-настоящему изобретательным и гуманным может быть требование к городу, чтобы он был не более чем скучным и буржуазным". Он процитировал Монтеня, писавшего в последние десятилетия XVI века:

Штурм крепости, посольство, управление народом - это блестящие дела. [Но обличать, смеяться, покупать, продавать, любить, ненавидеть, жить вместе с домашними твоими и с самим собою по правде и справедливости... - это нечто более трудное. Что бы ни говорили люди, но такая уединенная жизнь поддерживает обязанности, которые, по крайней мере, не менее трудны и напряженны, чем в других жизнях.

Буржуазная ревальвация была не просто "подъемом среднего класса", если под этим понимать приход к политической власти расширенной буржуазии. За пределами разрозненных республик Северной Италии, Ганзы, Нидерланд, Швейцарии, Женевы и британских колоний в Северной Америке такой шаг был отложен надолго. Средний класс, как давно заметил историк Джек Хекстер, всегда "поднимается", и только в последнее время даже в буржуазной Англии ему нашлось место наверху. Правда, он не нашел его даже в XIX веке, и уж точно не нашел в аристократических XVI и XVII веках. Аристократы управляли Британией до самого позднего времени - Уинстон Черчилль, например, родился в Бленхеймском дворце и демонстрировал это.14 До недавнего времени вальяжный акцент BBC или Оксбриджа был обязательным для англичан, чтобы продвинуться к политической власти, и был полезен даже многим политикам из кельтской глубинки. А сын богатого купца из Бристоля, учившийся в Итоне и Крайст-Черч, в любом случае приобретал аристократические черты и получал назначение в модный полк.

Вместо этого ключевым экономическим событием раннего Нового времени стала переоценка буржуазного поведения, повышенное, хотя иногда и смущенное, принятие другими и самими буржуа их добродетелей - упреков, смеха, покупок, продаж, далеких от блестящих поступков. По словам историка Джойс Эпплби, высказанным в 1978 г., когда речь шла о конце XVII в. и последующем периоде, средний класс в Англии "скорее объединился с существующим правящим классом, чем вытеснил его... . . Социальные изменения ... требуют не нового класса, а современного класса, каким бы он ни был". Вернее, я бы сказал, что они требуют изменения отношения к существующему классу. Сначала в Голландии, затем в англоязычных странах, а потом и в других странах отношение изменилось.

Рынок и буржуазия в странах ревальвации погасили в дополнение к ошеломляющему обогащению почти всех и накоплению (правящий класс с одобрением отмечал это) материалов для войны. Буржуазия впервые в широком масштабе разыграла социальную драму, в которой она наслаждалась достоинством и свободой, но была вытеснена на холод инноваций в результате отказа от меркантилистской защиты. (Буржуазии, кстати, не нужно было самосознание, чтобы играть такую роль - убеждение, что социальный класс должен быть самосознательным, чтобы быть социальным классом, давно стало красной селедкой, наброшенной на след историка). Буржуазия, благодаря своим инновациям и конкуренции за покупателей, разбогатела, а также, продвигая цель, которая не входила в ее намерения, увеличила благосостояние бедных в Великобритании, а затем и в других странах, сначала на 100%, затем на 900%, потом на 1500%, потом еще больше, вплоть до тех самых 100 долларов в день. Сейчас это происходит даже в Гане и в Египте.

В итоге, благодаря новому пробуржуазному, эгалитарному разговору (или "самозависимости", как называл это Джон Стюарт Милль), игра с положительной суммой в какой-то мере освободилась от политики с нулевой суммой. Идея прогресса через буржуазное достоинство и свободу завладела социальным воображением Запада. Армии Наполеона считали своим первым долгом после завоевания ликвидировать монополизирующие гильдии. В 1857 г. по международному договору (с существенной денежной компенсацией Дании со стороны освобожденных стран) были отменены датские звуковые пошлины за вход и выход из Балтики, которые веками взимались в гамлетовском Гельсингёре ("Эльсиноре", по словам Шекспира). К середине XIX в. и Великобритания, и Франция стали государствами свободной торговли. И все они шли к буржуазному обогащению.

Иными словами, я утверждаю, что исторически уникальный экономический рост порядка десяти-шестнадцати и более раз, а также его политические и духовные корреляты зависели от идей в большей степени, чем от экономики. Идея дигнитивной и свободной буржуазии привела к идеям парового двигателя, массового маркетинга и демократии. "За время своего скудного столетнего правления, - писали Маркс и Энгельс в "Коммунистическом манифесте" 1848 года, - буржуазия создала более массовые и колоссальные производительные силы, чем все предшествующие поколения". Правда, и в последующие сто лет она создала гораздо больше, с последующим улучшением положения ранее обнищавших людей, совсем не так, как ожидали Маркс и Энгельс в 1848 году, и не так, как думали до сих пор благонамеренные левые, такие как американский режиссер Майкл Мур продолжает утверждать. И она подняла человеческий дух, вопреки ожиданиям Томаса Карлайла в 1829 году и вопреки тому, что продолжают говорить благонамеренные правые вплоть до наших дней, такие как американский журналист Пэт Бьюкенен. Молодой американский критик морального пессимизма Карлайла Тимоти Уокер, принимавший Токвиля в Син-циннати во время его американского турне, заметил в 1831 году, что речь идет не об афинских аристократах, поддерживаемых трудом женщин и рабов, а о демократическом человечестве в массе. "Наша доктрина заключается в том, что люди должны быть освобождены от рабства вечного телесного труда, прежде чем они смогут совершить великие духовные достижения". Так и поступили американцы, благодаря своим буржуазным людям, таким как Уокер.

Но идеи, а не просто торговля, инвестиции или эксплуатация, создавали и освобождали. Ведущими были две идеи: что свобода надеяться - это хорошая идея и что верная экономическая жизнь должна обеспечивать достоинство и даже честь простым людям, как милостивому лорду Чизмену, так и вашей светлости герцогу Лейстерскому. Изменилось само понятие справедливости: от справедливости воздания должного Его Светлости перешли к справедливости соблюдения договоров. Лексика (восходящая к латыни, вдохновленной Аристотелем) представляла собой старую "распределительную" справедливость против новой "коммутативной", старую справедливость статуса против новой справедливости договора. (Современные левые вернулись к распределительной справедливости - еще один из многих примеров того, что современные левые напоминают в своей доктрине старых, долиберальных правых). Аквинский, как бы готовясь к "демократическому" сдвигу (хотя Голландия XVII века, не говоря уже об Англии XVIII века, вряд ли была демократической), сказал: "При распределительной справедливости человек получает больше общих благ в зависимости от того, какое положение он занимает в обществе. Это положение в аристократическом сообществе оценивается по добродетели, в олигархии - по богатству, в демократии - по свободе, и различными способами - по различным формам сообщества". Джон Локк заменил такую справедливость коммутативной справедливостью, которая воздавала должное всем, а не только привилегированным по наследству, при которой герцог должен был оплачивать счета за пошив одежды, а собственность была справедлива по труду. Адам Смит также ввел демократическое переосмысление старого понятия распределительной справедливости, которое благоприятствовало элите, в соответствии с почетным статусом всех, включая бедных.20 Разрушительный результат такого странного эгалитаризма, по мнению многих европейцев, должен быть поощрен.

Говоря словами Маркса, современный мир возник из совершенно новой "идеологии". Или, что то же самое, она возникла на основе совершенно новой социальной "риторики" - более старого термина, означающего примерно то же самое. Например, слово "честный" во времена Шекспира, как можно увидеть в словарях шекспировского английского языка или найти в текстах пьес, понималось в основном как "благородный" (то есть почетный в аристократическом смысле, достигнутый в бою или при дворе: "Честный, честный Яго"). В XVIII веке риторика этого слова радикально изменилась, и оно стало означать в основном "благородный, как простой человек" и "правдивый" (то есть надежный в буржуазном смысле, для заключения сделок). В восьми произведениях Джейн Остин, написанных с 1793 по 1816 г. (включая "Уотсонов", 1804 г., не законченный, и раннюю, неопубликованную "Леди Сьюзен", но не включая последний, не законченный "Сэндитон"), слово "честный" встречается тридцать один раз. В шести из этих тридцати одного случая оно означает "прямой", преимущественно в старом выражении "честный человек". Ни разу оно не употребляется в старом шекспировском значении "человек высокого социального ранга, геройский в бою, аристократ". Еще в трети случаев оно означает "подлинный", как в "настоящей, честной, старомодной школе-интернате" (Эмма), что очень далеко от "честного" как "аристократического". В своем доминирующем современном значении оно встречается еще в трети случаев в значении "искренний" и в четырех случаях из тридцати одного общего числа - в ограниченном значении "говорящий правду". В Новом международном словаре Вебстера 1934 года "честный" в значении 1 "находящийся в чести" обозначен как архаичный, с примером "hon-est" (целомудренный), как в старой фразе an "honest woman" (неоднократно применяемой к Дездемоне в "Отелло"). При этом "честность" в значении 1а, "честь", маркируется как устаревшее. "Честный" в преобладающем ныне значении 2 означает, как утверждает словарь, честный, порядочный, правдивый, "как, например, честный судья или купец, [или честный] государственный служащий" (курсив мой). Никаких разговоров об аристократах и честной войне. Удивительно и показательно для буржуазной переоценки то, что идентичное изменение значения "hon-esty" с аристократического на буржуазное произошло в это же время во время переоценки в других германских и романских торговых языках, например, в голландском eerlich и итальянском onesto.

"Великая цепь бытия" (scala naturae: лестница природы, хотя по ней никто не собирался подниматься: лучше сказать "цепь") доминировала в елизаветинской картине мира, как это было со времен Платона. Это была бесконечно обновляемая иерархия достоинств, которая господствовала со времен первых крупномасштабных сельскохозяйственных обществ в Ираке, Египте, Северном Китае и, наконец, на Гавайях. Однако в XVII веке на северо-западе Европы она начала разрушаться, и к XIX веку великая цепь рассматривалась многими как реакционной, хотя при всем том сохраняющей практическую силу. Вероятно, вследствие успешных восстаний сверху и снизу в 1568-1689 гг. в Голландии, Англии и Шотландии произошло сокращение того, что социологи называют "социальной дистанцией" (если воспользоваться терминологией социолога Георга Зиммеля, ее создателя, и американцев Роберта Парка и Эмори Богардуса, ее первых систематических пользователей в начале XX века).24 Французские прогрессисты XVIII века теоретизировали это сокращение в лице Вольтера, Руссо и других гопников реакционных сил - сил, решительно противостоящих сокращению социальной дистанции. Если прибегнуть к современной аналогии, то северо-западное европейское общество к 1800 году оттолкнулось, скажем, от старого южноазиатского или корейского уровня почтения и стало приближаться к новому американскому или израильскому. До конца они, мягко говоря, не дошли. А вот вокруг Северного моря бароны и епископы нехотя немного подвинулись в сторону горожан, а со временем и пахарей. Простые северо-западные европейцы обрели достоинство и свободу, сначала в Голландии, а затем и в других странах, которые гордые люди долгое время пытались подавить.

В поразительном замечании, сделанном в 1908 г., Зиммель акцентировал внимание на старом образе буржуазного человека: "Во всей истории экономической деятельности чужак везде выступает как торговец, а торговец - как чужак". Примером из XIV века может служить рассказ Боккаччо о Саладине, переодевающемся в купца (in forma di mercatante). Однако около 1600 г. в Голландии, затем в Англии, а затем и в других местах вплоть до наших дней возникла новая риторика нестранности. В рево-люционном 1795 г. поэт и пахарь Роберт Бернс заявил, что "смысл, гордость и достоинство - все это выше, чем то, что есть. . . . / Человек - человек для этого". В 1820 г. в Пармском королевстве, где царила реакция, герой Стендаля, конте Моска делла Ровере, с характерной проницательностью замечает: "Сомнительно, что мания почитания [аристократов] продлится до нашего времени". В Европе менялись времена.

Со своей стороны, горожане северо-западной Европы утратили хватку уютных средневековых монополий. Взамен они получили новое достоинство новаторов и меньшую социальную дистанцию от почитаемой элиты. (Тем не менее, в Парме 1820 года буржуа все еще презирались аристократией и дворянством, а в 1839 году, когда Стендаль писал роман, еще самим Стендалем.) Буржуа стали, наконец, новыми героями первых в широком масштабе буржуазно уважаемых обществ: сначала Голландии, затем Великобритании, а потом еще с предвкушением, Соединенные Штаты. Уолт Уитмен писал в 1855 г., что в американских гражданах (слово "гражданин", конечно, не учитывало в то время женщин, негров, индейцев, иммигрантов и многих бедных белых мужчин) поражает "воздух, которым они обладают, как люди, никогда не знавшие, что такое стоять в присутствии начальства".

Новое достоинство торговли и инноваций в обычной жизни имело, разумеется, свои причины. Некоторые из них, безусловно, были экономическими и мате-риальными. Но некоторые, что не менее вероятно, были риторическими и идеальными. Например, огромная отдача от политики "положительной суммы" в Голландии могла вдохновить на правильное подражание в Англии, как это произошло в современной Индии. Тогда можно сказать, что материя двигала другую материю, интересы порождали новые интересы. Интерес элиты к финансированию кораблей и армий, безусловно, двигал политику и взгляды: посмотрите на попытки Петра I модернизировать Россию ради национальной славы (а не для того, чтобы его народ жил лучше). Но с таким же успехом можно назвать это идеальной причиной: после того как Индия стагнировала в течение четырех десятилетий после независимости, раздражающая мысль о том, что вражеский Китай быстро растет после 1978 г., наконец, стимулировала риторическую переоценку, особенно после 1991 года. Точно так же в XVII в. успехи торговой Голландии умиляли англичан, как недавние успехи инновационных Гонконга и Тайваня умиляют жителей материкового Китая и вдохновляют их на подражание.29 Цепная причинность сменяющих друг друга буржуазных переоценок аналогична причинности национализма в ответ на завоевательные национализмы, английский на французский или английский на индийский. Это тоже можно назвать либо материальным, либо идеальным.

Но Маркс ошибался, утверждая (как это обычно делали он и Энгельс), что идеологические или риторические изменения всегда отражаются на материальной экономике интересов. Не материальный, а лишь благоразумный интерес побуждал гитлеровский, сталинский или маоистский режимы убивать десятки миллионов только своего народа, а Пол Пота - треть населения Камбоджи.30 Это была идеология в век враждующих идеологий. Несомненно, сами идеи частично зависели от интересов. Но не всегда. Люди становятся консерваторами или либералами, фашистами или коммунистами не всегда из корыстных побуждений. Их готовность умереть за такие цели свидетельствует об их самоотверженности, как сказал бы экономист и философ Амартиа Сен, или об их этической сложности в отношении добра или зла, как сказал бы я.

В решающий ранний период с 1600 по 1800 год на северо-западе Европы в этом направлении действовали слова и идеи. Джоэл Мокир писал в 1990 г.: "Экономисты традиционно с опаской относились к менталитету как к фактору долгосрочного экономического развития. В [тогда] зарождающейся литературе об экономическом подъеме Запада такие факторы игнорировались или отмалчивались", как, например, в работах Джона Р. Хикса, Дугласа Норта, Роберта Пола Томаса, Эрика Джонса, Натана Розенберга и Л.Э. Бирдзелла, опубликованных до 1986 года. С тех пор экономисты, и даже некоторые из них, стали мудрее. Европейские революции, реформы, ренессансы и особенно ревальвации сделали горожан смелее и подняли их в глазах окружающих. Как сказал недавно экономист Дипак Лал, "капитализм как экономическая система [я бы назвал его "инновацией"] возник тогда, когда купец и предприниматель наконец получили социальное признание ["достоинство"] и защиту от хищничества государства ["свободу"]".33 Как сказала недавно коллега Лала по историческому факультету Калифорнийского университета Джойс Эпплби, "загадка восхождения капитализма не только экономическая, но также политическая и моральная: Как предприниматели вырвались из смирительной рубашки обычаев ["свобода"] и обрели силу ["свобода"] и уважение ["достоинство"], которые позволили им преобразовывать, а не подчиняться [больше "свободы" и новый стандарт "достоинства"] диктату своего общества?" Земли Северного моря пришли к "буржуазному достоинству", о котором я говорю в заголовке, со свободой предпринимательства. За этим последовала материальная экономика.

Глава 4.

Многие мои коллеги-социологи и даже многие коллеги-гуманисты будут склонны с этим не согласиться, и не только по поводу моего восхваления буржуазии. У них есть идея, которой они придерживаются со страстным идеализмом, что идеи об идеях ненаучны. В течение примерно столетия, с 1890 по 1980 год, идеи позитивизма, бихевиоризма и экономизма управляли социологическим шоу, и многие из старых участников шоу все еще придерживаются сценария, который мы так идеалистически заучивали вместе, будучи аспирантами. Экономисты и историки, которые считают себя совершенно свободными от какого-либо философского влияния, обычно являются рабами какого-нибудь неработающего философа науки несколько лет назад - обычно шаткого логического позитивиста почти столетней давности.

Их вера достойна восхищения. Однако, отрицая (еще до начала научного разговора) значимость слов, риторики, индивидуальности и креативности в пользу цифр, интереса, материи и только благоразумия, они идут против значительной части исторических свидетельств, не говоря уже о научных исследованиях за полвека, прошедшие со времен Томаса Куна. Противники идей как причинно-следственных связей - это те, кого современные марксисты с усмешкой называют "вульгарными" марксистами - страстно желают, чтобы их считали жесткими бихевиористами, позитивистами, материалистами, количественными, "доказательными", причем всегда, независимо от здравого смысла и исторических свидетельств. Их методология, как они уверены, дает единственную научную истину. Это их самосознание, поэтому они расстраиваются и оскорбляются, когда какой-нибудь ненаучный дурак утверждает, что что-то было вызвано идеями. Они даже считают (кажется, я припоминаю), что отрицать идеи - это по-мужски. Беда в том, что такое предвзятое мнение часто оказывается исторически неверным. Например, американская конституция, как утверждает историк Бернард Бейлин, была творческим событием в сфере идей, а ее экономические истоки легко преувеличить. "Атлантические демократические революции конца XVIII в., - пишет Джона-тан Израэль, - проистекали в основном из общего сдвига в восприятии, идеях и установках, "революции умов". Отмена рабства - политика, за которую когда-то выступала лишь горстка радикальных церковников (и барон де Монтескье), - сыграла в 1820-1830-х гг. важную роль в британской политике, а затем, конечно, гораздо большую роль в американской. Это было связано не столько с материальными интересами Севера, сколько с взаимодействием дешевого книгопечатания с евангелическим христианством. Как сказал Линкольн, когда его представили автору "Хижины дяди Тома" (1852 г.): "Так вот какая маленькая леди написала книгу, из-за которой началась большая война". Книги действительно могут развязывать войны - шпионский роман Эрскина Чайлдерса "Загадка песков" (The Riddle of the Sands: A Record of Secret Service" (1903), оказавший не последнее влияние на англо-германское военно-морское соперничество. После разочаровавших революций 1848 г. на конгрессах, партийных собраниях и в манифестах распространились социалистические идеи и, в конце концов, социалистическая реальность. Различные национализмы распространились по Европе как реакция на наполеоновские завоевания, но затем созрели в поэзии и песнях восстаний, в криках изгнанников, проживавших в Лондоне. Говорите, говорите, говорите. Идеи имеют значение.

Чтобы объяснить новое достоинство среднего класса в северо-западной Европе и успех, который он принес современному миру, социологи должны умерить свой пыл материалистической идеологии, не отрицая, конечно, материальных сил. Им необходимо собирать факты об идеях, риторике и социальной дистанции, но при этом собирать факты о цене на железо и размере взяток конгрессменам. Это не правило научного метода, что экономический предмет, например, революционный экономический рост, должен иметь узкоэкономическое объяснение. Маршалл Сахлинс сформулировал это следующим образом:

Дело не в том, что материальные силы и ограничения не принимаются во внимание или что они не оказывают реального влияния на культурный порядок. Речь идет о том, что характер воздействия не может быть выведен из характера сил, поскольку материальные эффекты зависят от их культурного охвата. . . . Практический интерес людей к производству символически конституируется. . . . Ничто в смысле их способности удовлетворять ма-териальную (биологическую) потребность не может объяснить, почему ... собаки [на Западе] несъедобны, а задние конечности бычка в высшей степени удовлетворяют потребность в еде.

В своей недавней истории американской бизнес-школы и ее роли в легитимизации, а затем и коррумпировании профессиональных менеджеров социолог Ракеш Хурана заявил: "Я исхожу из того, что идеологические интересы могут быть важными факторами в проекте профессионализации, и что их заявления иногда должны приниматься за чистую монету, ... наряду с социальными ролями и частными (материальными или властными) интересами".5 Точно так же социолог религии Родни Старк, ни в коем случае не пренебрегая материальными силами, призывает нас иногда принимать за чистую монету, или, во всяком случае, за некоторую ценность, реальное содержание ре-лигиозной доктрины.6 Иногда люди имеют в виду то, что они говорят, или, по крайней мере, случайно говорят о своем значении. Слова - это факты и для социальной науки.

Настоящая книга косвенно поддерживает такой балансирующий шаг, рассматривая репрезентативную выборку очевидно перспективных материалистических и антириторических объяснений промышленной революции и современного мира - таких, как инвестиции или эксплуатация, или география, или внешняя торговля, или империализм, или генетика, или права собственности. Он находит их удивительно слабыми. Отсюда делается вывод (я допускаю пробел в выводах), что остальные объяснения, такие как идеи и риторика, должны быть сильными. (В двух последующих книгах будут предложены более позитивные доказательства изменений в риторике).

Критический метод "остатков" или "остатков" рекомендовал в своей "Системе логики" (1843 г.) в качестве одного из четырех методов индукции Дж.С. Милль, этот замечательно образованный и непредубежденный ученый. "Выводя из данного явления, - писал Милль в своем высокопарном, но доходчивом стиле, - все части, которые в силу предшествующих индукций могут быть отнесены к известным причинам, остаток будет следствием предшествующих причин, на которые не обратили внимания, или следствие которых было еще неизвестно", - говоря простым языком, уберите то, что можно измерить, и останется лишь влияние того, чего нельзя измерить. Если экономические и материальные причины, обычно предлагаемые в качестве экс-планов промышленной революции, окажутся слабыми, то значительный остаток вполне может быть эффектом оставшегося предшественника - возможно, риторического изменения. Если новые/старые инвестиции и торговля не могут этого сделать, то, может быть, новые способы говорить и думать могут. Я утверждаю, что решающим предшественником было изменение риторики около 1700 г. в отношении рынков, инноваций и буржуазии, распространившееся после 1800 г. Это было всего лишь изменение в разговоре и мышлении о достоинстве и свободе. Но оно было исторически уникальным и экономически мощным. Она подняла волну (хотя, кстати, в масштабах всей человеческой истории эта волна была скорее похожа на цунами; подразумеваемая внезапность японского слова лучше передает суть дела).

Материалистических концепций много, начиная от "первоначального накопления", о котором говорили ранние историки-марксисты, и заканчивая "новым институционализмом", которому отдавали предпочтение поздние экономисты-самуэльсонианцы. Критика, приводимая здесь, не бросается в глаза.

В восьмой круг ада попадают все возможные варианты предложенных до сих пор теорий; это также не проклинает их сторонников, многие из которых являются моими личными друзьями и восхищенными коллегами, будь то марксисты или самуэльсонианцы. Вполне могут быть верны их аргументы, утверждающие, что прибавочная стоимость остается у капиталистов в течение длительного времени, или объясняющие перераспределением средств некоторое увеличение эффективности то тут, то там на 2-3% национального дохода. Однако научные данные свидетельствуют о том, что экономические теории, теории "только благоразумия", взятые по отдельности или вместе, не могут объяснить поразительный рост реальных доходов с 1700 г. по настоящее время, исчисляемый тысячами процентов. Рето-рика, возможно, может.

Негативный аргумент, обобщающий многолетние исследования ученых-экологов и историков, таков:

Внешняя торговля была слишком незначительной и слишком древней, чтобы объяснить подъем после 1700 года в северо-западной Европе. Накопление капитала не имело решающего значения, поскольку его довольно легко обеспечить. Грамотность, например, является формой инвестиций в человеческий капитал, но реагирует на спрос. Уголь можно и нужно было перевозить. Несмотря на то, что вы думаете, европейские империи не обогащали имперские страны, и в любом случае хронология неверна, и в любом случае империализм был обычным явлением в более ранние времена. Точно так же институты права собственности возникли за много веков до индустриализации, в Китае даже больше, чем в Европе. Европейская модель брака была не только европейской. Жадность возросла не на Западе. В буржуазных странах в период промышленной революции католики вели себя так же хорошо, как и протестанты, по крайней мере, когда оказывались в сходных условиях, как это было в Амстердаме. Мусульмане, индуисты и буддисты, или, если уж на то пошло, конфуцианцы и большинство анимистов, могли так же рационально рассуждать о выгоде и убытках, как и христиане. Население росло, даже взрывообразно, и в прежние времена, и в других местах. Черная смерть поразила всю Евразию. Генетическая изменчивость и эволюция работают слишком медленно и неактуально, чтобы объяснить успех европейцев. До XVIII века многие регионы Дальнего, Ближнего и Южного Востока были столь же богаты и готовы к инновациям, как и регионы Запада - за исключением, разве что, критически важных вопросов, касающихся достоинства и свободы буржуазии. До XVII в. китайцы и арабы занимались наукой, более совершенной, чем европейская. Наука научной революции в любом случае занималась в основном призмами и планетами, а до ХХ века и другие ее отрасли не слишком помогали в житейских делах. Правда, европейская наука была в своем ненормальном, революционном состоянии.

Новое достоинство и свобода новаторов были риторическим событием вне науки, и оно повлияло на саму науку, возвысив буржуазную настойчивость (например, Чарльза Дарвина) над аристократическими жестами (например, лорда Бэкона).

В 1500 г. только один из десяти крупнейших городов мира, Париж, находился в Европе. В 1800 г. в этом списке по-прежнему были только Париж, Лондон и Неаполь.9 Однако через столетие шокирующей дивергенции в первую десятку вошел только один город за пределами Европы или США (а именно Токио, и то после того, как в Японии началась индустриализация). А в наше время, по оценкам, к 2015 г. в первую десятку войдут только два города, имеющих лишь частичное европейское происхождение, - Мехико и Сан-Паулу. Джек Гуди называет это "чередованием", а экономисты - "конвергенцией". "Никто не хочет отказывать Европе (или Америке) в ее недавнем преимуществе, - пишет Гуди, - только оспаривают приводимые причины, которые слишком часто связаны с воображаемым долгосрочным превосходством. . . . Преимущества... имеют гораздо более позднее и конкретное происхождение". Колесо поворачивается. Короче говоря, европейцы не были экономически особенными до 1700 года. Наиболее ярко они проявили свою особую изобретательность только через два столетия после 1800 г. (к тому времени они уже несколько столетий демонстрировали свою особую жестокость). К началу XXI в. они вернулись к тому, что вообще не были особенными, даже в жестокости. Эпизод с их инновационной особостью и прилив сил произошел благодаря изменению их экономической риторики. Это и стало решающим фактором.

"Учите конспекты", - говорит мой коллега по английскому языку из Чикагского университета, бывший президент Ассоциации современного языка Джеральд Графф. Вместе с Кэти Биркенштейн он воплотил эту идею в риторике для студентов под названием They Say/I Say: The Moves That Matter in Academic Writing (2005).12 В их блестящем небольшом пособии отмечается, что студент или ученый не сможет увидеть отличительные черты даже в своей собственной позиции, если он не сможет достаточно точно суммировать мнение других. Я проверяю здесь на разумной справедливости многочисленные (к сожалению, ошибочные) альтернативы (правильной) теории, согласно которой изменение риторики привело к промышленной революции и современному миру. Если воспользоваться фрагментом аргументативной риторики в заголовке статьи Граффа и Биркенштейна, то "Мои почтенные, пусть и заблуждающиеся друзья в области экономики, истории и экономической истории говорят, что современный мир возник в результате торговли или эксплуатации или изменения законодательства. Они так говорят. Я говорю: нет, это не так. Это произошло благодаря изменению риторики об общей экономической жизни, что привело к печке Франклина и Бессемерскому процессу, мирному переходу политической власти и всем нашим радостям".

Такой методичный отказ от альтернатив, признаюсь, несколько раздражает - надоедает, когда говорят о том, чего не было. К тому же всегда есть та неловкая опасность, которую подметил Монтень: "Наши доводы и аргументы в спорных вопросах, как правило, могут быть обращены против нас самих, и мы пробиваем себя собственным оружием". Тем не менее, такое опасное отрицание - это, в конце концов, общепринятый идеал в философии науки, хотя на практике он часто игнорируется (на практике это чаще всего то, что социологи науки называют эмпирическим монологом, то есть "Моя замечательная теория и только моя замечательная теория"). Например, в недавней статье "Отказ от альтернатив" в журнале Science описывается "проблема солнечной модели", а именно проблема того, что элементы тяжелее водорода и гелия на Солнце встречаются чаще, чем это следует из моделей конвекции. Автор вежливо отвергает четыре "простые" гипотезы, "получившие некоторую первоначальную поддержку". "Возможно, единственное оставшееся в силе предложение, - заключает он, - это внутренние гравитационные волны". Точно так же в 1965 г. Арно Пензиас и Роберт Уилсон открыли фоновое излучение в 3 градуса кельвина, возникшее после Большого взрыва, исключив альтернативные объяснения статического шума их нового детектора микроволн, направленного на ночное небо, включая, например, деятельность некоторых местных голубей. В идеале мы "включаем" чужие теории в свою и с триумфом показываем, что наша теория объясняет факты, а их - нет. Голуби этого не сделали. Следовательно, это должен был сделать Большой взрыв.

В античном мире в диалогах Платона использовался тот же метод отвержения альтернатив и обучения консеквентам, что и в "Республике", кн. 1 (например, Steph. 335), с Сократом в роли охватывающего. Талмудический иудаизм использовал другой подход. Св. Фома Аквинский использовал еще одну, в определенной степени, по-видимому, под влиянием Маймонида, а также зарождающейся университетской традиции опровержения после Петра Абеляра, усиливающей многовековой дух христианских богословских споров после Иренея и Оригена. В ранней современной науке классическим случаем был "Диалог" Галилея 1632 г., где Солнце как центр "Sim-plicio" имело кольца - орбиты, - которые вокруг него запускал коперниканский мас-тер. (Возможно, Галилей не задобрил инквизицию, назвав антикоперника "Симплицием", предположительно в честь неоплатоника VI века по имени Симплиций [классическое латинское "единой природы", от simplex; в современном итальянском - simplice, "прямой"; но в средневековой латыни - "наивный"]).

В медицине классическим примером стала демонстрация в 1855 г. Джоном Сноу (1813-1858 гг.), после проведенного им в 1849 г. исследования, что холера вызывается, как он выразился, "водой, содержащей сточные воды Лондона". Он рассмотрел различные названные альтернативы теории передачи инфекции через воду, такие как миазмы или заражение от человека к человеку. Постепенно он накапливал доказательства несостоятельности альтернативных теорий, составляя, например, умные карты Лондона, основанные на обследовании домов во время эпидемии 1854 года. В частности, он пришел к выводу, что "если бы холера не имела других путей сообщения, кроме тех [утверждаемых в старых теориях], которые мы рассматривали, то она была бы вынуждена прикрепляться к тесным жилищам бедняков и постоянно могла бы случайно вымирать в каком-либо месте, не имея возможности добраться до новых жертв; Но нередко существует способ распространить ее более широко и охватить зажиточные слои населения; я имею в виду подмешивание холерных эвакуатов в воду, используемую для питья и кулинарных целей." Аналогично и здесь: Идея дигнитивных купцов и свободных мануфактурщиков может распространиться более широко и быстро, чем торговля, или империя, или инвестиции, или утверждаемое расовое превосходство Британии, и может легче объяснить, как другие в конце концов овладели этим трюком. Соединенные Штаты, Бельгия, Франция, Германия, Италия, Корея, Тайвань, Гонконг, Испания, Таиланд, Ботсвана, Китай, Индия и их подражатели росли потому, что они это делали.

В современной экономике классическим использованием остатков стали расчеты производительности труда, проведенные в 1950-х годах Джоном Кендриком, Мозесом Абрамовицем и Робертом Солоу (предвосхищенные в 1933 г. историком экономики Г.Т. Джонсом). Используя "теорию предельной производительности", экономисты вывели из нее влияние на объем производства на одного человека чистого накопления капитала, нагромождающего кирпич на кирпич. Уберите то, что можно измерить напрямую, и останется то, что нельзя - а именно, не поддающееся прямому измерению влияние инноваций. В настоящей книге убирается то, что можно измерить непосредственно в материалистических и экономистских объяснениях резкого роста доходов после 1800 г., и обнаруживается, что их величина невелика. Остается то, что можно измерить - и пусть мы молимся, что это не поддающиеся прямому измерению инновации, вызванные сменой риторики.

Я собрал здесь католическую выборку научных и философских работ, имеющих отношение к этой гипотезе. Сам я с 1960-х годов занимался исследованиями в области экономической истории, особенно британской, а с 1980-х годов - философскими и литературно-критическими работами. Но большинство доказательств и рассуждений, которые я здесь использую, были открыты или изобретены другими. Книга представляет собой эссе, а не монографию. Специалисты заметят старые новости.

Мы, экономические историки, например, с 1960-х годов знаем, что накопление капитала не может объяснить ни промышленную революцию, ни ее продолжение - "хоккейную клюшку". Эта новость не очень-то дошла до наших академических коллег. Этому сопротивляются даже некоторые, к сожалению, заблуждающиеся историки экономики. Наши коллеги-экономисты, занимающиеся теорией роста и экономического развития, сопротивляются этому очень сильно. Они очень хотят и дальше верить, что количество выпускаемой продукции зависит не от идей, не зависящих от материальных причин, а главным образом от затраченного труда и особенно от массы имеющегося физического и человеческого капитала, Q = F(L, K)- такое прекрасное уравнение, такое жесткое и мужественное, бесконечно поддающееся математизации. И леворадикальный факультет французского языка был бы просто ошеломлен, узнав, что инновации не зависят от накопленного капитала, вырванного у пролетариата. А вот наука - пожилая и надежная.

Точно так же литературоведы знают, что буржуазия читала и писала европейский реалистический роман, от "Робинзона Крузо" до "Кролика богача", воспевая и понося буржуазные добродетели, хотя критики расходятся во мнениях о том, как именно. Связанное с этим представление о том, что романы и пьесы, следовательно, многому учат в истории буржуазной идеологии и инноваций, которое покажется среднему экономисту скандально ненаучным, вызовет зевоту на кафедре английского языка. Однако и эта научность - пожилая и надежная.

(Кстати, я использую слово "наука" в широком смысле "серьезное и систематическое исследование", что означает оно во всех языках, кроме английского последних 150 лет: Так, в голландском языке wetenschap означает "наука об искусстве", в немецком Wis-senschaft - "гуманитарные науки", а в буквальном смысле - "науки о духе", или во французском science - "серьезные и систематические исследования, касающиеся человека, такие как изучение литературы, философии или антропологии, буквально "гуманитарные науки", еще одно невозможное противоречие в современном английском языке], или просто "наука" в английском языке до 1850 г. или около того. Так, Александр Поуп в 1711 г.: "Пока с ограниченного уровня нашего разума / Короткие взгляды мы принимаем, не видя протяженности позади: / Но более продвинутые, созерцаем со странным удивлением / Новые далекие сцены бесконечной науки!" Он не имел в виду физику и химию. Джон Стюарт Милль использовал слово "наука" в его более древнем значении во всех своих работах. Приведение слова к значению "физическая и биологическая наука" в значении 5b в Оксфордском словаре английского языка - что было случайностью английской академической политики середины XIX века - побудило новейших носителей английского языка к бессмысленному труду по отграничению одного вида серьезного и систематического исследования от другого).

Точно так же никого на философском факультете, независимо от того, согласен он с ней или нет, не удивит "этика добродетелей", объясненная в книге "Буржуазные добродетели" (2006) и время от времени используемая здесь для обсуждения этических изменений в ходе переоценки буржуазных ценностей. (Например, я использовал его некоторое время назад, говоря о добродетелях надежды и веры, переориентированных в результате переоценки). Возможно, ее больше устроят кантовские и утилитарные аргументы - на философском жаргоне "деонтологическая" и "последова-тельская" этика, - которые возникли в XVIII веке и с тех пор доминируют в ака-демической философии. Академическая гегемония утилитаризма с 1789 г. по настоящее время, например, в вульгарной форме проявляется в том, что в бизнес-школе утверждается, что сложение "заинтересованных сторон" является единственным этическим аргументом, или в том, что на экономическом факультете утверждается, что U = U(X,Y) является единственным способом осмысления человеческого выбора. Но философ, по крайней мере, слышал о более древней теории, а также о ее недавнем феминистском возрождении. Ничего удивительного.

Удивительным в книге и потому менее научно обоснованным является утверждение о том, что в XVIII веке идеальное и материальное соединились и привели в движение современный мир. Однако даже у этой гипотезы есть предки.

Глава 5.

Эта книга - вторая из полудюжины запланированных, трех написанных, включая эту вторую, и первой, опубликованной в 2006 г., и предназначенных для полномасштабной защиты нашей современной формы инноваций, которую повсеместно, хотя и ошибочно, называют "капитализмом". Книги предназначены для таких скептиков, как вы, которые считают, что рынки и инновации нуждаются в такой защите. Предполагаемые читатели книг в настоящее время - редкость: ученый, который серьезно относится к гуманитарным наукам, признавая, что романы и философские труды - это тоже данные; гуманист, которому нравятся расчеты, восхищающие даже экономические аргументы; или обычный читатель, который с удовольствием терпеливо слушает доказательства и рассуждения, опровергающие большинство его собственных левых или правых представлений о том, что произошло в экономике в 1600 году до настоящего времени.

Вместе эти книги представляют собой один большой аргумент. Аргумент таков: Рынки и инновации, древние, но в последнее время ставшие дигнитивными и свободными, соответствуют этической жизни. Этическая и риторическая перемена в отношении к таким ранее бесчестным занятиям буржуазии, как нововведение фуллинга для шерсти или нововведение банка для выплаты монеты в Англии, произошла после 1300 г. в изолированных частях европейского юга (Флор-энс, Венеция, Барселона), как и во многих других разрозненных местах в мире, и во многие другие эпохи, и после 1400 г. или около того в других городах юга (например, в Лиссабоне) и городах Ганзы на севере, и после 1600 г. в более крупных кусках севера (Голландия), и после 1700 г. в Англии, Шотландии и британской Северной Америке, и после 1800 г. в южной Бельгии, Рейнской области, северной Франции, а затем и во всем мире. Такие слова, разговоры, рето-рики имели и продолжают иметь значение для экономики. Эти слова позволили после 1800 года значительно снизить уровень бедности и поднять дух.

Однако в конце XIX века художники и интеллектуалы - "клерикалы", как мы с Сэмюэлем Тейлором Кольриджем называем их, - выступили против либеральных инноваций. Измена клерикалов привела в двадцатом веке к патологиям национализма, социализма и национал-социализма, а в двадцать первом - к пиетету радикального экологизма, к унылому пессимизму профсоюзных левых и традиционных правых. Клерикалы давали "научное" обоснование таким взглядам, как научный ма-териализм, научный империализм, научный расизм, научный мальту-зианизм или, в последнее время, научная неоевгеника. Научные схемы вновь утвердили контроль элиты над вновь освобожденными бедняками. Возьмем, к примеру, "Красную книгу" Мао или "Майн кампф" Гитлера, которые извлекали из научных мечтаний левых или правых план антиколониального общества, управляемого партией. Или рассмотрим более вежливые версии управления элитами, например, как великий статистик Карл А. Пирсон в 1900 г. одобрял научный расизм в поддержку империализма: "Это ложный взгляд на человеческую солидарность, который сожалеет, что способное и стойкое племя белых людей должно выступать за замену темнокожего племени, которое может ... [не может] внести свою лепту в общий фонд человеческих знаний". В 1925 г. он выступил против миграции восточноевропейских евреев в Великобританию, мотивируя это тем, что "это чужеродное еврейское население несколько уступает в физическом и умственном отношении коренному населению", например, в "чистоте одежды". Или вспомним великого американского юриста Оливера Уэнделла Холмса-младшего, который в 1895 г. в социал-дарвинистском стиле с усмешкой заявил, что "начиная с обществ по предотвращению жестокого обращения с животными и кончая социализмом, мы выражаем... как тяжело быть раненым в битве за жизнь, как ужасно, как несправедливо, что кто-то должен потерпеть неудачу". В 1927 г. он одобрил принудительную стерилизацию на основании научного утилитаризма и евгеники: "Для всего мира будет лучше, если вместо того, чтобы ждать казни вырождающихся потомков за преступления или позволять им голодать из-за их неумения, общество сможет предотвратить продолжение рода тех, кто явно не годится для этого. Принцип, лежащий в основе обязательной вакцинации, достаточно широк и позволяет перерезать фаллопиевы трубы. Достаточно трех поколений имбецилов". К сожалению, это была не "нездоровая наука" или "псевдонаука", легко отделяемая методологическими правилами от настоящей. Это была обычная, передовая, общепризнанная наука, такая, как сейчас экология без экономического содержания, регулярно публикуемая в журнале Science. Наука - это чудо, но она не всегда тождественна мудрости. А малое познание - вещь опасная.

Антиинновационная, антирыночная и антилиберальная риторика клерикалов в годы после 1848 года, хотя и повторяется вплоть до вчерашнего дня, неверно понимает

научная история. Клерикалы утверждают, что каждый перелив в окружающей среде оправдывает мировой правительственный контроль. Научная экономика говорит, что это не так. Некоторые побочные эффекты лучше всего лечить на местном уровне или делать не меньше частной собственности, а больше. Клерикалы утверждают, что отсутствие контроля элиты за размножением людей приведет к вырождению расы. Научная генетика утверждает, что это не так. Человеческие способности развиваются за счет разнообразия, как это происходит в Африке. Церковники говорят, что инновации обедняют людей. Научная экономика говорит, что это не так, как не так в Гонконге. Они обогащают большинство из них. Клерикалы говорят, что государственное планирование или националистическая мобилизация лучше, чем добровольный коммерческий мир. Научная теория считает, что нет, как не было в СССР. Социализм и национализм регулярно нарушали благосостояние, обеспечиваемое буржуазной торговлей. Клерикалы утверждают, что современный городской мир отчужден. Научная социология отвечает, что буржуазная жизнь во Франции укрепила многочисленные, хотя и слабые связи, освободила людей от деревенской тирании, как это произошло в современной Испании или Греции. Клерикалы утверждают, что рынок и его экономические свободы политически опасны. Политология же утверждает, что, напротив, они придают простым людям достоинство, делают их мягкими и терпимыми, как это произошло в Нидерландах и Швеции, во всяком случае, по меркам альтернативных механизмов.

Настоящая книга - вторая, как я говорю, в серии из шести книг под названием "Буржуазная эпоха". Буржуазная эпоха" предлагает "апологию" современного мира - в греческом смысле защиты на суде, а также в теологическом смысле - наставление всем вам, мои самые любимые инаковерующие, ультраортодоксы или середняки. Мои любимые друзья из левых политических кругов объединились с моими также любимыми, но заблуждающимися друзьями из правых политических кругов, утверждая, что капитализм, как выразился Маркс в 1867 г., есть "только беспокойное стремление к наживе". Это абсолютное стремление к обогащению, эта страстная охота за стоимостью".6 Многие левые возмущены тем, что они считают плохими материальными результатами истории - хотя и неправильно понимают, поскольку стремление к обогащению, в конце концов, универсально, и материальные результаты его современного буржуазного воплощения на самом деле были поразительно хорошими для бедных, а не плохими. Многих правых, напротив, радует то же неверное понимание истории. Они вместе со своими оппонентами слева считают, что Маркс был прав, определяя современный мир как неугомонное стремление к наживе. Такая жадность, с ухмылкой утверждают они, "хороша" для гаражей на три машины и тайм-шеров на Барбадосе. Привыкайте к этому.

И на обоих политических флангах многие менее безжалостные персонажи выходят из строя. Их раздражает духовная пошлость, которую они обнаруживают в романе "Жадность". Они мрачно смотрят в будущее. Подобный пессимизм свойственен и некоторым левым (хотя и сопровождаемый более долгосрочным апокалиптическим оптимизмом), которые в каждом спаде деловой активности видят окончательный кризис глобального капитализма. Другая разновидность пессимизма характерна для правых (но без такого долгосрочного оптимизма), которые в каждой новой культурной моде видят коррупцию, проистекающую из господства пошлости.

Следует признать, что близорукий пессимизм, как правый, так и левый, продается. Правый пессимизм покойного Аллана Блума "Закрытие американского разума" (1987) разошелся тиражом в полмиллиона экземпляров только в твердом переплете. Вскоре после этого на небольшой конференции, в которой мы оба принимали участие, Аллан был назначен комментатором моего эссе под названием "Если ты такой умный, почему ты не богат?". Он начал с небольшой шутки: "Должен заметить, что теперь я богат". Книга Пола Эрлиха "Бомба народонаселения" (1968) была продана общим тиражом три миллиона экземпляров, и практически ничего из того, что в ней предсказывалось, не сбылось. Я купил экземпляр книги Рави Бахтра "Великая депрессия 1990 года" (еще одно событие, которое не произошло, хотя в 1987 году эта книга тоже хорошо продавалась) на распродаже в 1992 году за 1,57 доллара. Я показываю ее своим студентам как экспонат против экономического пессимизма.

Поэтому я признаю, что мой оптимистический взгляд на современный мир и особенно на его долгосрочные перспективы не столь глубок, как прогнозы "цыпленка" моих добрых друзей справа и слева. Тем не менее, если отбросить убежденность в том, что конец близок, то оптимистическая, антицыплячья точка зрения, которую я здесь излагаю, имеет по крайней мере то достоинство, что она научно верна.

В первом томе "Буржуазные добродетели: этика в эпоху коммерции" (2006) ставился вопрос о том, может ли буржуазная жизнь быть этичной. В нем был дан ответ, что да, и была, и может быть, и должна быть. В данном томе, как я уже говорил, приводится аргумент в пользу этико-риторической промышленной революции, критикуя на эколого-номических и исторических основаниях материалистические объяснения. Мне не очень приятно выступать с такой критикой материалистической экономики, которую я любил, изучал и преподавал с 1961 года. Экономист, как и я, любит рутину торговли, накопления или собственности - эти вещи она понимает довольно хорошо и даже может рассчитать. Позвольте мне показать вам на доске доказательства того, что протекционизм - это плохо, а инвестиции - это хорошо. И посмотрите сюда: Я могу с помощью математики показать, что отсутствие частной собственности приводит к трагедии общего пользования. Прекрасный материал.7

В отличие от этого, идеи и риторика в настоящее время находятся за пределами экономической науки. Даже самые лучшие экономисты не замечают, что люди - это говорящие животные и что животные-люди вкладывают в свою речь больше смысла, чем люди.

"Я поставил $2,71828"8 . При объяснении самого важного экономического события со времен изобретения сельского хозяйства, а может быть, и со времен изобретения языка, факты, похоже, требуют отказа от материалистической и антириторической идеологии, которую я так долго отстаивал. Иными словами, материалистическая экономическая наука нуждается в значительных изменениях.

Противоположность "материалисту" - не совсем "идеалист", если под этим понимать гегелевское представление об Абсолютном Духе и т.п. Научная альтернатива догматически материалистической, позитивистской, бихевиористской идеологии все же признает, что способ производства иногда имеет значение. Но он отметил бы, что и разговор имеет значение. Рассмотрим параллельные термины в нефилософском философствовании - "объективное" и "субъективное". Как вам скажет любой философ после критиков Декарта, ни объективного, ни субъективного быть не может (последние философы излагают эту мысль более изощренно, но она все равно примерно верна). Если "объективное" - это "то, что действительно есть в глазах Бога", то, что Кант называл "нуменой", то мы, люди, находящиеся здесь, внизу, никогда не увидим этого в полной мере, если только не произойдет Второе пришествие. Состоит ли Вселенная из струн? Меняется ли по своей сути облатка для причастия, превращаясь в тело Христа? Возможно ли, чтобы "Кабс" выиграли Мировую серию? И если "субъективное" - это то, что находится в моем сознании, то вы никогда не сможете узнать это по-настоящему (обратите внимание на риторическую силу слова "по-настоящему" в подобных утверждениях). Действительно ли вы воспринимаете красный цвет так же, как и я? Никто из нас никогда этого не узнает. Сколько угодно сканируйте мозг: вы не можете чувствовать себя точно так же, как я.

То, что мы можем знать, не является ни объективным, ни субъективным, а (если говорить условно) "умозрительным", то, что мы знаем вместе в нашем разговоре. Произнесите это: умозрительное, вместе брошенное. Главным открытием гуманитарных наук в ХХ веке стало то, что гуманитарная наука должна быть связана с предположительными, ощутимыми явлениями, которые можно исследовать. Никакая наука не может быть посвящена безнадежно недостижимым объективным или субъективным явлениям. По выражению Нильса Бора, даже физика - это то, что мы, люди, можем сказать. Конъюнкционистка, конечно, признает, что моллюск сидит в море, возможно, даже в глазах Бога, но она указывает, что то, что является "плодом моря" для употребления в пищу, всегда является предметом соглашения между людьми. Это не делает "моллюск" сегментом, но делает его предположительным. Как сказал Сахлинс в 1976 г., отвергая "прокрустово ложе "идеализма" и "материализма", в рамках которого обычно ведется дискуссия", человек "должен жить в материальном мире, [это] обстоятельство он разделяет со всеми организмами, но ... он делает это в соответствии с осмысленной схемой, разработанной [человеком], ... в соответствии с де-факто символической схемой", которая никогда не является единственно возможной "10 . В другом месте он говорит, что "природа, как она существует сама по себе, - это только сырой материал, предоставленный рукой Бога, ожидающий, когда разум человека придаст ему осмысленную [обратите внимание на это слово] форму и содержание. Это как мраморная глыба для законченной статуи".

Сейчас мне кажется, что все это очевидно. Но когда Сахлинс впервые сказал об этом (он следовал за многими другими, от Протагора до Дьюи и Джеймса, до Витгенштейна, со своими современниками Гирцем и Рорти), я отверг это с порога.

Я, поверьте, не идеалист по наклонностям. Я разочарованный ма-териалист. В начале 1970-х годов я был упрямым невежественным позитивистом, как и большинство экономистов, но постепенно пришел к пониманию того, что умозрительное - это то, что мы можем знать. Вы тоже должны стать конъективистом.

В третьем томе, который скоро выйдет в свет, - "Буржуазная переоценка: How Inno-vation Became Virtuous, 1600-1848" подробно рассматривается изменение отношения к буржуазной жизни. Четвертая книга, предварительно названная "Буржуазная риторика: Inter-est and Conversation during the Industrial Revolution", развивает измененную экономическую науку, признающую, что люди действительно говорят о своих значениях, и показывает, как изменилась их речь, чтобы сделать возможными буржуазные достоинства и свободы, переоценки и подъемные лодки. В ней используется утверждение экономиста и философа Фрэнка Найта, сделанное им в 1935 г., что "экономика - это отрасль эстетики и этики в большей степени, чем механики". Пятый том, "Враги буржуазии: The Treason of the Clerisy, 1848 to the Pres-ent" будет посвящен тому, как после неудачных революций 1848 г. мы, европейские художники и интеллектуалы, стали в своей риторике так презрительно относиться к буржуазии, и как постепенное проникновение этих идей послужило причиной катастроф ХХ в., и как они могут послужить причиной новых катастроф, если мы не будем противоречить левым или правым теориям. И последняя, "Буржуазные времена: Защита защищаемого" будет посвящена современной антиинновационной и антирыночной риторике: якобы грехи глобализации, загрязнение окружающей среды, зло свободы слова, известное как реклама, якобы зависимость инноваций от якобы резервной армии безработных.

Книги опираются друг на друга. Если ваши опасения по поводу этических основ инноваций и рынков не нашли здесь достаточного ответа, то, возможно, они найдут более полное отражение в "Буржуазных добродетелях". Если вам покажется, что здесь недостаточно внимания уделено безработице или глобальному потеплению, то в "Буржуазных временах" его будет больше. Если вы задаетесь вопросом, как данная книга может утверждать, что слова имеют такое большое значение, обратите внимание на "Буржуазную переоценку" и "Буржуазную риторику".

Если вам кажется, что приведенный здесь рассказ не объясняет, почему столь успешная буржуазная жизнь стала предметом презрения в глубоко прогрессивных и глубоко консервативных кругах, то на некоторые из ваших вопросов вы найдете ответы в книге "Враги буржуазии".

Похоже, что извинения действительно занимают шесть томов. Приношу свои извинения. Один философ недавно написал, объясняя, почему он втиснул свой опус об "оправданной [христианской] вере" в три солидные книги, а не позволил себе четыре, что "трилогия, возможно, излишне самоиндульгирует, но тетралогия непростительна". В перспективе у вас, Бог вам в помощь, сестет, а это всего лишь второй том. Но буржуазная жизнь и инновации с 1848 года имеют объемную плохую прессу, еще хуже, чем оправданная христианская вера. Обвинение в адрес развивающейся свободной, буржуазной и уважающей бизнес цивилизации за последние два столетия выписано многими тысячами красноречивых томов, из рук Роберта Соути и Шиллера, Кар-лайля и Диккенса (критики нововведений, повторяю, были не все левые), Александра Герцена, Бодлера, Маркса, Энгельса, Михаила Бухарина, Рёскина, Уильяма Морриса, Ницше, князя Кропоткина (мой герой в четырнадцать лет, когда я влюбился в социалистический анархизм в местной библиотеке имени Карнеги), Толстого, Шоу, Иды Тарбелл, Эптона Синклера, Розы Люксембург, Эммы Голдман (еще одна восхищенная фигура, когда я позже, будучи молодым экономистом, вновь укрепился в антистатистических убеждениях), D. H. Lawrence, Bertrand Russell, Lenin, Trotsky (товарищ по краткому юношескому увлечению коммунизмом), John Reed (тоже самое), Veblen, Ortega y Gasset, Sinclair Lewis, T. S. Eliot, Virginia Woolf, Mussolini, Giovanni Gentile, Hitler, Heidegger, Wittgenstein, F. R. Ливис, Карл Поланьи, Вальтер Беньямин, Сартр, Симона де Бовуар, Симона Вейль, Дороти Дэй, Вуди Гатри (чьи песни и пение сделали меня на некоторое время в колледже социалисткой Джоан Баэз - у левых критиков буржуазного диг-нити и свободы все лучшие мелодии), Пит и Пегги Сигер (тоже), Юэн Макколл (тоже), Льюис Мамфорд, Ханна Арендт, Герберт Маркузе, Мо-рис Мерло-Понти, Дж. К. Гэлбрейт, Луи Альтюссер, Аллан Блум, Фредрик Джеймсон, Сол Беллоу, Говард Зинн, Ноам Чомски, Эрик Хобсбаум, Э.Х. Карр, Э.П. Томпсон, Эрнест Мандел, Иммануил Валлерстайн, Пол Эрлих, Стюарт Холл, К.Л.Р. Джеймс, Джордж Штайнер, Жак Лакан, Стэн-ли Хауэрвас, Терри Иглтон, Ален Бадью, Славой Жижек, Чарльз Селлерс, Барбара Эренрайх, Наоми Кляйн, Нэнси Фолбре (личный друг), Джейми Гэлбрейт (ditto) и Джек Амарильо (double ditto). Мало кто отстранился от коммерции в этом величественном потоке красноречия из-под пера левых прогрессистов и правых консерваторов - иеремиады против рынков и инноваций, которые тянутся от древнееврейских пророков до Платона и Конфуция вплоть до наших дней - за исключением того, что, по мнению экономиста, в конце концов, там делаются большие деньги. Предлагая всего шесть томов в защиту, после столь грандиозного по объему обвинения, я восхищаюсь своей сдержанностью. Как писал Генри Филдинг в конце "Тома Джонса", "непомерно большой" книги, "когда вы ознакомитесь со многими великими событиями, которые произойдут в этой книге, вы подумаете, что количество страниц, содержащихся в ней, едва ли достаточно для того, чтобы рассказать всю историю".

Иными словами, "Эпоха буржуазии" пытается инициировать защиту нашей буржуазной жизни, которая выходит за рамки экономических балансов, не игнорируя их. Она предлагает очертания этической риторики для наших глобализированных душ, идеализма обычной жизни, как это делали Генрик Ибсен и Уилла Кэтер. Он восстанавливает добродетели для тех жизней, не героических и не святых, которые большинство из нас проживает на самом деле. Если вы воспитаны в левом или лево-среднем обществе и вас учили верить в то, что инновации и буржуазная жизнь рождены в грехе, что они обедняют и развращают мир, как, например, глобализация и финансовые крахи, возможно, одна или две из этих книг смогут заронить зерно сомнения. И точно так же, возможно, книги смогут заронить зерно самокритики, если вы воспитывались справа или справа посередине и вас учили верить, что (по общему признанию) капитализм - это "только беспокойное стремление к выгоде, это абсолютное стремление к обогащению", при этом стремление к обогащению материально выгодное, но что экономисты и калькуляторы развратили нашу святость и унизили наше благородство, как рок-музыка, феминизм и деконструкция с 1960-х годов, и слава Европы угасла навсегда.

То, что философ Чарльз Тейлор сказал о "подлинности", в моих книгах сказано об "инновациях": "Картина, которую я предлагаю, - это скорее картина идеала, который деградировал, но который сам по себе очень ценен и, я хотел бы сказать, не опровержим современниками. . . . Нам нужна работа по восстановлению этого идеала, которая поможет нам восстановить нашу практику". Инновации, подкрепленные пробуржуазной риторикой, сделали людей обеспеченными и позволили современному стремлению к подлинности. Сестет "Эпохи Буржуа", возможно, убедит вас, прогрессивного, консервативного или стоящего между ними, что ваше убеждение в том, что инновации особенно жадны, а буржуазия, как это ни прискорбно, благородна и бездуховна, может - просто может - быть ошибочным. И как работа по восстановлению, возможно, она убедит вас в том, что продолжение нападок на добродетельную жизнь в коммерции или, тем более, продолжение защиты алчной жизни в коммерции развращает наши души и отравляет нашу политику.

Глава 6.

Суть вопроса - шестнадцать. Реальный доход на душу населения в наши дни превышает аналогичный показатель 1700 или 1800 годов, скажем, в Великобритании и других странах, переживших современный экономический рост, по крайней мере, в шестнадцать раз. Вы, среднестатистический участник британской экономики, за день потребляете в шестнадцать раз больше еды, одежды, жилья и образования, чем ваш предок два или три века назад. Не на шестнадцать процентов больше, а на шестнадцать, умноженных на прежний уровень жизни. Вы в американской или южнокорейской экономике, по сравнению с убогостью бывших Смитов в 1653 году или Кимов в 1953 году, живете еще лучше. А если учесть по достоинству такие новинки, как авиаперелеты, витаминные таблетки и мгновенные сообщения, то коэффициент материального улучшения поднимается еще выше, чем шестнадцать - восемнадцать, или тридцать, или гораздо выше. Ни один из предыдущих этапов обогащения среднего человека не приближается к нему - ни Китай времен династии Сун, ни Египет Нового царства, ни слава Греции, ни величие Рима.

Ни один компетентный экономист, независимо от его политики, не отрицает Великий Факт. Экономист Стивен Марглин, например, делает акцент на общинности, которая, по его мнению, была подорвана Фактом и сопутствующей ему риторикой "Только благоразумие". Будучи убежденным социалистом, он считает, что власть и стремление имели большее отношение к Факту, чем экономист свободного рынка. Однако и неомарксистский экономист, и экономист свободного рынка признают огромные масштабы обогащения как Факт. Точно так же историк экономики Грегори Кларк подчеркивает дарвиновскую борьбу за известность, которая, по его мнению, объясняет этот факт. Будучи недавно убежденным евгеником, он считает, что люди обречены быть такими, какими они родились, что истинный либерал считает этически тревожным и, во всяком случае, научно сомнительным. Однако и евгенический экономист, и истинный либеральный экономист признают, что Факт разрушил мальтузианское проклятие.

Однако многие неэкономисты или неисторики, независимо от того, левые они или правые, с подозрением относятся к инновациям и враждебно относятся к рынкам, и по-прежнему не осознают масштабов происходящего. Они, конечно, знают, что что-то произошло, и что какой-нибудь вульгарно-буржуазный апологет заявит о "прогрессе", возможно, спорном и в любом случае наносящем глубокий ущерб бедным или изящной жизни. Но неэкономисты и неисторики слева, справа и посередине слабо представляют себе, как очень, очень обогатил Факт простых бедных людей и как способствовал изящной подлинной жизни. Их беспокоит, что в неолиберальном порядке (как называет его экономический историк Ангус Мэддисон) с 1973 года по настоящее время темпы роста в тех частях мира, которые отвергали или регулировали буржуазное достоинство и свободу, упали, иногда до нуля. Они не понимают, что даже с учетом мест, которым не повезло отвергнуть либерализм, темпы роста в мире в последнее время значительно превышают показатели 1913-1950 годов, немного превышают показатели 1870-1913 годов и гигантски превышают все, что наблюдалось до 1870 года.Если спросить постоянных читателей Nation или National Review, насколько больше материальных благ приобрел средний американец ко времени президента Клинтона по сравнению с президентом Монро, то они назовут цифру... давайте, прикиньте... возможно, 200% или даже 400%, может быть, 800% - но не 1700%, как сейчас, т.е. почти восемнадцать раз, что является нижней границей для американской истории. Это можно сравнить с 1 500 процентами в Великобритании. Оба показателя поражают воображение.

Недостаточная точность оценок заслуживает внимания специалистов. Но в данном случае это не имеет значения. Британский, американский, японский или южнокорейский рост мог бы быть в восемь, десять или тридцать пять раз больше, чем в 1700 г., а не в шестнадцать или восемнадцать, и суть дела не была бы нарушена. Люди всегда производили и потребляли около 3 долл. в день. Сейчас они потребляют 30 долларов в день, если они среднестатистические жители планеты, и 137 долларов, если норвежцы. Научный факт, установленный за последние 150 лет трудами экономистов и историков экономики, состоит в том, что современный экономический рост был поразительным, беспрецедентным, не ожидаемым, самым большим сюрпризом в истории экономики. Он оправдал и перевыполнил эгалитарное видение левеллеров, философов-радикалов и Тома Пейна.

Впервые экономика работала для народа, а не для привилегированных слоев населения.

"Реальный национальный доход на душу населения" - это показатель заработка среднего человека в целом по стране, исключая только денежные поступления. Он измеряет то, что приходится на одного человека, - фунты хлеба или количество стрижек сзади и сбоку, - а не просто доллары или иены. Вот почему экономисты называют его "реальным" - слово, которое им нравится. Томас Мор не одобрял гротескное потребительство своей Англии начала XVI века, в которой "четыре или пять шерстяных плащей и столько же шелковых рубашек недостаточно для одного [очень обеспеченного] человека, а если он привередлив, то и десяти не хватит" . Однажды я помогал подруге из Нью-Джерси разбирать и перевешивать футболки, накопившиеся в ее семье. В тот день мы дошли до трехсот и перестали считать. У вашей прапрапрабабушки, напротив, было платье для церкви и платье на каждый день, может быть, пальто или хотя бы шаль, а может быть, туфли или хотя бы сабо. Летом и в теплых краях она ходила босиком и заразилась анкилостомой.

Если ваши предки жили в Финляндии, то коэффициент реального улучшения материального положения составляет скорее двадцать девять: средний финн в 1700 году был лишь на 60% лучше в материальном отношении, чем средний африканец в то время. Если вы афроамериканец, то в 1800 г. вы в сорок или даже в сто раз лучше обеспечены, чем африканцы в вашем роду. С 1800 г. средний норвежец также стал жить в сорок-пять раз лучше. В 1700 г. Нидерланды были самой буржуазной и, следовательно, самой богатой страной в мире, на 70% превосходя по уровню благосостояния на душу населения ставшую вскоре Соединенным Королевством. Таким образом, если ваши предки жили в Нидерландах, то современное повышение благосостояния составляет всего лишь примерно десять раз. Правда, измеряется он, как и все эти показатели, осторожно, без учета высоких качеств современных таблеток, жилья и отправки сообщений. Реальный голландский фактор должен быть гораздо выше - посмотрите на среднее хозяйство Яна Стина на картинах XVII века и сравните его с богатством Харлема или Хильверсума в наши дни. В Японии коэффициент с 1700 г. составляет тридцать с лишним раз.6 Латинская Америка, хотя ее "отставание" вызывает много нареканий, все же обеспечивает своих бедняков гораздо большим количеством продуктов питания и образования, чем в 1800 г. В Южной Корее осторожно измеренный коэффициент с 1953 г., когда доход на душу населения (несмотря на доступ к некоторым современным технологиям: грузовым автомобилям, электрическому освещению) был примерно таким же, как в Европе за 450 лет до этого, составляет почти восемнадцать. Южнокорейская революция уместилась в четыре декады, а не растянулась на три столетия, как в первом голландском и британском случаях.

Как и осознание в астрономии в 1920-е годы того, что большинство "туманностей" (лат. "туман, путаница, ошибка"), обнаруженных телескопами, на самом деле являются другими галактиками, несказанно далекими от нашей, так и Великий факт экономического роста, открытый историками и экономистами в 1950-е годы и разработанный с тех пор, меняет все.

И действительно, величина роста среднего благосостояния при реально существующих инновациях намного превосходит официальную и осторожную статистику. Невообразимые в 1700 или 1820 г. вещи заполонили нашу жизнь - от анестезии до кондиционирования воздуха. Новые вещи превращают коэффициенты шестнадцать, восемнадцать и даже тридцать в грубое преуменьшение. Экономист Стивен Пейсон в 1994 году, используя каталоги Sears, Roebuck, подсчитал, что способность товаров приносить удовлетворение человеку резко возросла за исследуемые им годы - с 1928 по 1993. Он сравнил цены на "репрезентативные товары" в разные годы, причем "товары" определялись с точки зрения способностей человека использовать их и с точки зрения физических законов, сдерживающих их развитие. Улучшение возможностей человека по визуализации сцены в видеокамере Panasonic PV-22 с 8-кратным зумом в 1993 году по сравнению с камерой Brownie в 1928 году ограничено законами оптики, человеческого глаза и человеческого воображения. Разница в ценах в каталогах позволяет судить о том, какую ценность придают потребители таким товарам. Вполне обычные товары резко улучшились за этот период - по данным Пейсона, качество мужской обуви улучшалось на 2,7% в год, диванов и кресел для влюбленных - на 2,1%, газовых плит - на 2,8%, что означает более чем двукратное повышение качества каждые тридцать лет или около того. Но товары, в которых произошла смена парадигмы, улучшились гораздо больше: поразительные 7,46% в год для устройств охлаждения человека - электрические вентиляторы в 1928 году против воздушных кондиционеров в 1993 году - что в восемьдесят восемь раз улучшило качество обслуживания (наибольшее изменение произошло в 1953-1958 годах, во время перехода к воздушному кондиционированию), и еще более поразительные 9.25 процентов в год для визуализирующих устройств, Brownie против Panasonic, сконцентрированных в 1969 и 1973 гг.7 Официозный способ, при котором цены 1928 г. приравниваются к ценам товаров 1993 г., не позволяет отразить такие улучшения, которые обнаружил Пейсон.

Уильям Нордхаус, очень полезный экономист из Йельского университета, начинает свою работу 1997 года так экономист Лоуренс Офкер недавно показал, что реальные доходы в американской обрабатывающей промышленности с учетом всех форм компенсации (таких как страхование по старости и медицинское обслуживание) выросли за этот период гораздо больше, примерно в тридцать семь раз9. Нордхаус отмечает, однако, то, что известно всем нам, профессиональным экономистам (любителям придется полагаться на здравый смысл), - что индексы цен, которые используются для устранения эффекта индексации, растут слишком резко, поскольку оцениваемые товары становятся лучше и предоставляют больше услуг на каждый якобы скорректированный на индексацию доллар. Кондиционеры вместо вентиляторов а-ля Пейсон. Гаражи на три машины в стандартном доме вместо гаражей на одну машину. Электрические лампы вместо свечей. Анестезия вместо пинты виски и битка для зубов.

Такое неизмеримое улучшение качества произошло совсем недавно, если взять политически щекотливый пример, с 1970 по 1992 г., когда в США и многих других странах наблюдалась стагнация реальной заработной платы, измеряемой в реальных деньгах, - реальной заработной платы, деленной на индекс потребительских цен. Вы услышите, как левые критики говорят, что простой человек в США ничего не выиграл с 1970 по 1992 год и продолжает бороться. Они всегда хотят верить, что наступил окончательный кризис капитализма. Левые критики не совсем неправы в своих опасениях по поводу периода, предшествовавшего буму Клинтона. Однако традиционное измерение цен с 1970 по 1992 г. не позволило адекватно отразить растущую стоимость жилья на доллар, дешевеющую визуализацию фотоаппаратов и редко прокалывающиеся автомобильные шины. Большинство экономистов считают, что из-за улучшения качества традиционно измеряемые темпы роста завышались в этот период примерно на 1% в год (и продолжают завышаться примерно в той же степени).10 Таким образом, с учетом улучшения качества товаров и услуг в период номинальной стагнации реальной заработной платы наблюдался (при 1% в год и отсутствии других улучшений) рост примерно на треть правильно скорректированной реальной заработной платы, что и является главным.

Прирост на душу населения в размере всего 1% в год не является прекрасным экономическим ростом. В среднем по Америке с 1820 г. прирост в реальном выражении на одного человека составлял около 2%.12 С 1970 по 1992 г. в американской экономике действительно произошло что-то нехорошее с темпами инноваций. И поэтому реальная заработная плата рядовых граждан не росла такими темпами, как, например, в период с 1945 по 1970 год.

Это событие, безусловно, заслуживает изучения и сожаления. Экономист Бенджа-мин Фридман показал, как ухудшается политика по мере снижения темпов роста к нулю.13 Один процент - это опасно близко к нулю, и, конечно, политика Соединенных Штатов и других развитых стран, таких как Великобритания, в этот период стала соответственно отвратительной. Однако и рост среди простых людей не был буквально нулевым, как это так настойчиво и возмущенно утверждают мои друзья слева. Капитализм не находился в кризисе с 1970 по 1992 год. В эти годы и после них он повышал уровень жизни бедных людей во всем мире самыми быстрыми темпами в истории (а после бума доткомов в 1990-е годы, по мнению экономиста Роберта Гордона, американская экономика сама перестала вознаграждать очень богатых). Реальное благосостояние трудящихся в США в 1970-1992 гг. на самом деле не стагнировало, как это видно из статистики жилищной площади на человека, автомобилей на человека или ресторанного питания на человека. Она скромно росла за счет постоянных инноваций, таких как автоматические молотки для строительства жилья и сети ресторанов быстрого питания, расширяющие сферу распространения своих вредных, но дешевых блюд. Любой человек, живший в тот период, знает, что так оно и было, хотя оффициальная и некорректируемая статистика способна преодолеть здравый смысл. С 1968 по 1993 г. качество услуг, предоставляемых компанией Payson по каталогу Sears, по удовлетворению от ходьбы, сидения, приготовления пищи, охлаждения и визуализации резко повысилось. Слишком малая часть этого улучшения отражена в обычном индексе потребительских цен.

И очень бедные стали жить гораздо лучше в материальном плане, даже в недавнюю эпоху растущего неравенства. Историк, демограф и лауреат Нобелевской премии по экономике Роберт Фогель в своей книге 2002 г. утверждает, что в настоящее время в Соединенных Штатах гораздо меньше проблем с физическим состоянием бедных - в отличие от 1900 г., - чем с тем, что он называет их "духовным" состоянием. В 1900 г. многие американцы были физически несчастны, но сейчас бедные люди страдают не столько от физических лишений, сколько от того, что их районы лишены наркотиков, или школы лишены профсоюза учителей, или хип-хоп лишил их детей идеалов, или античернокожие и антииммигранты лишили их возможностей. В книге 1999 года Ми-хаэль Кокс и Ричард Алм сделали несколько спорных утверждений о классовой мобильности американской бедноты. Но их статистические данные о том, что потребляют бедняки, не вызывают разногласий. Они приходят к выводу, что "бедные домохозяйства 1990-х годов во многих случаях выгодно отличались от среднестатистической семьи по наличию атрибутов жизни среднего класса. Например, почти половина бедных домохозяйств в 1994 году имела кондиционеры, в то время как треть страны в целом в 1971 г. "16 Именно так, как известно всем, кто жил в 1970-е гг. и знал бедных людей или сам был бедным. В американские 1940-е годы, которые некоторые из нас тоже пережили, у действительно бедных людей не было ни водопровода, ни электричества, и ни один гражданин (вплоть до окончания войны) не имел доступа к пенициллину. Среднестатистический бедняк жил в половине того пространства, в котором сейчас живет бедный человек, и не имел автомобиля. В 1938 г. на каждого 4,4 человека приходилось по автомобилю, что исключало действительно бедных; в 1960 г. на каждого 2,4 человека приходилось по автомобилю; в 2003 г. - на каждого 1,3 человека. Даже многие очень бедные американцы в 2003 году ездили на автомобилях, как это было даже в 1938 году. Когда в 1940-е годы советские власти продемонстрировали фильм 1940 года "Гроздья гнева" в качестве доказательства того, как бедны были бедняки в капиталистической Америке, это вызвало ответную реакцию. Советских зрителей поразило то, что семья Джоадов спасалась от голода на машине.

Более долгосрочный смысл заключается в том, что правильное измерение цен на вещи значительно повышает оценку современного экономического роста, от 1800 до настоящего времени. Является ли дом домом? Нет, если число людей в доме уменьшается: в 1910 году почти четверть американских домов имела спальни, в которых спали более трех человек, а в 1989 году - только 1%. Люди постарше знают, что в детстве братья и сестры обычно делили комнаты, а теперь для младшего это обычное дело - иметь свою собственную комнату. В 1890 г. только четверть городских домов имела водопровод, а в 1989 г. - практически все. Кокс и Альм отмечают, что в 1915 г. трехминутный междугородный звонок по США стоил девяносто часов общего труда. В 1999 г. он стоил полторы минуты. Неудивительно, что ваша прабабушка постоянно говорит: "Этот звонок, наверное, стоит вам целое состояние". Когда-то так и было. В 1900 г., отмечают Кокс и Альм, пара ножниц стоила в современном трудочасовом эквиваленте 67 долларов, поэтому в старину мать среднего класса держала одну пару, тщательно оберегала ее и использовала для пошива одежды, и только в особые дождливые дни позволяла сестре резать ею прошлогодний каталог Montgomery Ward для бумажных кукол. Фогель подсчитал, что в 1875 году в США средняя семья тратила 74% своего дохода на еду, одежду и жилье. В 1995 году - 13%.

Нордхаус доказывает падение реальной стоимости товаров и услуг, изучая на протяжении столетий стоимость одного товара - освещения.20 Освещение легко измерить, скажем, в люмен-часах на доллар расходов, или, что еще важнее, в люмен-часах на час работы человека, чтобы получить эти доллары. Традиционные индексы цен на освещение можно отслеживать из года в год по денежным ценам, скажем, на таловые или более дорогие восковые свечи, и это работает в начале XIX века, когда свечи были фактически основным источником освещения помещений. Однако за такой длительный период, как с 1800 по 1992 год, было бы безумием считать "ценой" освещения стоимость восковых свечей, используемых сегодня, конечно, только в ритуальных целях. Нет, как отмечает Нордхаус, в XIX веке услуги освещения значительно подешевели: в городах появились газовые фонари, были изобретены широкие фитили для масляных ламп и китовый жир для домашнего освещения, затем керосин и каменный уголь, а затем электрическое освещение, которое само по себе продолжает дешеветь, вплоть до ламп накаливания, которые мы начинаем использовать вместо люминесцентных. Не за горами и удешевление светодиодного освещения. Оно все чаще используется для освещения дорог. Иными словами, мы можем легко проследить, как дорожает каждая из этих форм освещения в свою эпоху, но не очень хорошо - в разные эпохи. "Лучше есть сухой хлеб при блеске газа, - писал в 1820 г. священнослужитель и остроумец Сидней Смит, - чем обедать дикой говядиной при свете свечей". Эта проблема еще хуже для многих товаров, не поддающихся измерению, чем освещение. Какова цена антидепрессантов в начале XIX века? Фильмы на телевидении? Интернета? Сколько бы вы заплатили в 1850 году, чтобы добраться из Чикаго в Лондон за семь с половиной часов?

Однако мы можем проследить, сколько свечей в час вырабатывает освещение разного рода в реальном использовании, и сравнить это с трудозатратами на его приобретение. Нордхаус доказывает то, что можно было бы ожидать, если бы вы смотрели по телевизору много британских исторических фильмов: рост эффективного освещения был очень и очень большим, исчисляемым десятками тысяч люмен-часов на час труда. На Южной Дирборн-стрит в Чикаго стоит семнадцатиэтажное здание Monadnock Building, любовно восстановленное в исторической обстановке до каждой видимой детали. (Северная половина "Монаднока", построенная в 1891 г., была последним чикагским небоскребом, в котором использовался толстый несущий каркас; южная половина, начатая в 1891 г., была одной из первых, в которой использовалась конструкционная сталь). Одна из реставрированных деталей - освещение холлов и эл-екваторов: крошечные лампы накаливания воспроизводят слабое свечение 1891 года. Если вы сомневаетесь, что в освещении произошла революция, посетите здание Монаднок.

Нордхаус считает, если говорить грубо количественно, что около 9000 лет до н.э. потребовалось fifty часов труда, чтобы собрать достаточно вязанок хвороста для достижения освещенности в тысячу люмен (вспомните, как наши предки в глубине пещер Альтамиры зарисовывали сурков и лошадей и как на них охотились люди с палками). В 1800 году при свечах на это уходило по пять часов (вспомните Джона Адамса, писавшего при роскошных восковых свечах длинные письма Таль-Лейрану, чтобы предотвратить войну с Францией). В 1900 году, благодаря керосину и новым электрическим лампам в городе, хотя они и были слабыми, на это требовалось всего 0,22 часа, что стало революцией и позволило читать после захода солнца долгие часы. ("Дом был тих, и мир был спокоен. / Читатель стал книгой; и летняя ночь / Была как сознанье книги"). В 1992 году, благодаря радикальному удешевлению электрического освещения, на это потребовалось всего 0,00012 часа, то есть произошел переворот. В итоге за одиннадцать тысячелетий свет подешевел в 417 000 раз, а только за последние два столетия - на 41 700 (обратите внимание на чрезмерную гомологию в рисунках: Нордхаус не претендует на очень точные измерения, он стремится к порядкам величин). И темпы падения за последние два столетия, конечно, были чрезвычайно ускорены по сравнению с десятикратным разрывом между возрастом ламп на оливковом масле в римские времена и возрастом европейских свечей в георгианские времена (таких, как Бенджамин Франклин, будучи мальчиком, помогал своему отцу делать) - что свидетельствует о потрясающем обогащении от совсем недавних европейских технологий. (И это также показывает китайское исключение в отношении уровня технологий, если не современной скорости их изменения. В IV веке до н.э. некоторые китайцы использовали природный газ для освещения, а позднее они носили его с собой в мешках).

Оглянитесь сегодня вечером на свой дом или улицу и оцените, какое освещение вы получаете и сколько свечей было бы его эквивалентом - если бы можно было втиснуть свечи, как в сценах Большого зала в фильмах о Гарри Поттере, или скандинавских вечеринок на Рождество, или в Сикстинской капелле, роспись потолка которой была повреждена вековым свечным дымом. Если вам кажется, что жить в такие неосвещенные времена было бы о-очень романтично, то историки экономики и социологии предлагают вам подумать еще раз. Во времена свечей средний взрослый человек зимой спал по десять часов в сутки, а не по восемь, как сейчас. Жалкий вечерний холод буквально не стоил свеч, и темнота царила поздним летним вечером, когда в доме было тихо, а в мире спокойно.

Нордхаус распространяет этот аргумент, более умозрительно, но правдоподобно, на другие изобретения, такие как самолеты, инсулин, радар, телефоны и другие, а также, по грубому предположению, на все сектора экономики. (Великий исследователь национального дохода Ангус Мэддисон презрительно отозвался об этих расчетах под насмешливой фразой: "Галлюциногенная история: Нордхаус и [Брэдфорд] ДеЛонг". Но в этом отрывке Мэддисон нехарактерно остановился на уровне индигенации и не привел никаких причин.) То, что за час работы можно купить освещение и всевозможные вещи, считает Нордхаус, резко возросло с 1800 г., если принять во внимание рост качества таких товаров, как "освещение", "жилье", "транспорт", "медицинское обслуживание" и прочее.

Примите медицинскую помощь. Врач и публицист Льюис Томас, декан медицинских факультетов Йельского и Нью-Йоркского университетов, "отец современной иммунологии", считал, что до 1920-х годов обращение к врачу снижало шансы на выживание. Большинство медицинских услуг оказывалось на дому, и в 1920-х годах в домах среднего класса в богатых странах всегда имелась большая однотомная медицинская энциклопедия о том, как лечить скарлатину в домашних условиях и как принимать роды. Матери были медсестрами. Самое значительное улучшение произошло только в конце 1940-х годов, когда был создан пенициллин для гражданского применения. Эндрю Карнеги, несмотря на свое богатство, не смог купить лекарство от пневмонии, от которой умерла его мать, а великий социолог Макс Вебер умер в расцвете сил в 1920 г. тоже от пневмонии - я сам болел дважды, и в последний раз вылечился за три дня.24 Или возьмем психиатрию. До появления психотропных препаратов, изобретенных в 1950-х годах и вошедших в клиническую практику к 1970-м, психиатрам ничего не оставалось делать с депрессией (а одно время, к своему стыду, и с гомосексуализмом), кроме как мягко поговорить с вами, а затем в отчаянии применить электрошок.

Нордхаус приходит к выводу, что с 1800 по 1992 г. в американской экономике реальная заработная плата - денежная зарплата, деленная на цены вещей, но скорректированная с учетом их улучшения - выросла не в тринадцать раз, как это принято и грубо измеряется, а в диапазоне от низкой оценки в сорок раз до высокой в 190 раз. Сто девяносто. Боже правый. Назовем это грубым и усредненным значением в сто раз. Это в сто раз больше возможностей купить за час работы. На два порядка.

Если вы сейчас пробежитесь глазами по своей комнате и попытаетесь в воображении перенестись в эпоху жизни вашей пра-пра-пра-прабабушки, то обнаружите вполне обоснованное уменьшение в сто раз способности покупать услуги на душу населения. Вы читаете сейчас при свете, во много раз более ярком, чем те свечи, которые мог принести ваш предок, а свечи в любом случае использовались редко и только в темное время суток, чтобы добраться до флигеля в Совет-Блаффсе или до конца ряда в Салфорде, чтобы не споткнуться и покончить с собой. У вас же, напротив, такой свет имеется в целом ряде мест внутри и снаружи вашего дома.

Если вы захотите написать любимому, то это будет сделано на ноутбуке, обладающем вычислительной мощью здания, полного старых "компьютеров" (до 1940-х годов это слово означало "женщины, нанятые для сложения длинных колонок цифр"), на котором вы сможете без труда набрать текст, а затем отправить записку на другой конец света по электронной почте за доли секунды (вместо постепенно удлиняющихся дней или недель, требуемых почтовой службой). Или при составлении списка покупок можно воспользоваться шариковой ручкой, которая облегчает почерк в шесть раз по сравнению с пером и чернилами. Вы пишете не намного быстрее, но зато не тратите время на затачивание пера или обмакивание в чернила, а чернила замерзали зимой, ведь, помните, у нее не было центрального отопления, и писать приходилось в перчатках с маленькими дырочками на кончиках пальцев. И в любом случае шариковая ручка, которой вы сейчас пишете, и бумага, на которой вы пишете, стоят ничтожно мало по сравнению с прежними часами работы на перьевую ручку или бумажный лист. Когда шариковые ручки впервые появились после Второй мировой войны, они стоили дорого, как и перьевые, и на их покупку снова уходило много часов вашего труда. Теперь у вас их сорок или сорок штук, засунутых в различные кофейные кружки по всему дому - по моим подсчетам, их около сотни (но ведь моя работа - это писанина). Продавец в магазине часто забывает забрать свою ручку, когда вы расписываетесь на чеке кредитной карты. А ведь кредитные средства, которыми вы пользуетесь, во много раз выгоднее, чем средства платежа в 1800 году. Книга, которую вы купили по кредитной карте, стоит в разы меньше, чем книга в 1800 году с точки зрения человеческого труда. Бумага дешевая, печать электронная, переплет машинный. В некоторых книжных магазинах сейчас стоят автоматы с любым из двух миллионов вышедших из печати наименований, которые за двадцать минут могут быть превращены в физическую книгу на месте. А компания Google работает над тем, чтобы предоставить вам доступ к двенадцати миллионам наименований книг в электронном виде. Бедный, но преданный ученый, сидящий в Бо-готе, будет иметь в своем распоряжении всю библиотеку Мичиганского университета с возможностью мгновенного поиска. По этой и тысячам других подобных причин ваш реальный доход значительно выше, чем у ваших предков, и поэтому вы можете иметь гораздо больше книг, чем даже Томас Джефферсон, если вы книголюб, легко покупая их в книжном магазине Sandmeyer's Bookstore или Seminary Co-op в Чикаго, Powell's Books в Портленде или Amazon.com, или в Google. Это и есть ваш расширенный кругозор. И так далее.

Коэффициент сто можно увидеть с другой, производящей экономики в бешеной разработке новых и усовершенствованных продуктов для потребителей. Американские продуктовые магазины ежегодно пробуют около десяти тысяч новых продуктов. Мой друг, работавший в рекламе, вел учет новомодных картофельных чипсов Pringle's еще в 1970-х годах, когда они еще были на вкус как картон. Новое, новое, новое. Историк экономики Максин Берг убедительно доказывает необходимость "включения продуктовых инноваций [т.е. новых и усовершенствованных товаров] в анализ промышленной революции".26 Она ссылается на американского историка экономики, покойного Кеннета Соколоффа, утверждающего, что новые товары в значительной степени определяли промышленные инновации в США в начале XIX века, придавая спросу роль в инновациях. Игнорирование продуктовых и процессных инноваций - это то, на что жалуются Гордон, Пейсон и Нордхаус: оно приводит к гигантскому занижению масштабов роста современной экономики, поскольку лампочка (если в вашем доме есть электричество) является гораздо лучшим потребительским товаром для обеспечения освещения, чем свеча, так же как кондиционер лучше для обеспечения охлаждения, чем электрический вентилятор 1928 года. В противовес обычному для исследований промышленной революции акценту на процессных инновациях Берг находит в британских патентах XVIII в. удивительное распространение резного или литого стекла, выдвижных подставок для тостов, японской росписи (с вежливым поклоном в сторону реинжиниринга восточных изобретений), пуговиц из жести и 115 патентов на штамповку, прессование и тиснение металлов.

И дело не в том, что процессные инновации должны быть отброшены. Дело в том, что технологические инновации сами по себе связаны с продуктовыми инновациями. Берг отмечает, что "производители мелких инструментов, а также сложных токарных станков и двигателей", позволяющих ускорить производство того или иного продукта, "часто были теми же самыми людьми, которые производили декоративную штампованную латунную посуду, медальоны и механические игрушки". Товары для потребителей привели к товарам производителей для фабрик. И правильное измерение товаров производителей имеет ту же проблему лучшего качества, что и измерение товаров потребителей. Используя, как и Пейсон, каталоги Sears, Roebuck в качестве исторических источников, а также эконометрику гедонистических индексов цен, Роберт Гордон, который стал пионером этих методов в 1970-х годах, обнаружил, что темпы роста цен на товары производителей (токарные станки, моторы и т.д.), как и на потребительские товары, были существенно завышены без учета повышения их качества.30 Одним словом, сейчас мы живем гораздо лучше по сравнению с 1800 г., даже чем это можно предположить на основе взрывного роста конвенциональных показателей национального продукта.

Глава 7.

Конечно, новые, лучшие и более изобильные вещи - которые, напомним, включают в себя и такие нетоварные вещи, как стрижки, образование и развлечения, - не включают в себя всю полноту человеческого существования и не измеряют даже то, что, как утверждается, измеряют совершенно точно. Сократились девственные леса и золотые нарциссы (хотя, с другой стороны, обычные люди, имеющие больше свободного времени и больше средств передвижения, могут добраться до оставшихся мест дешевле в часах затраченного труда, чтобы посетить, скажем, Южный берег Большого каньона в начале июля или в конце января, если они хотят получить впечатления без толпы). А дополнительная полезность от каждого добавления к гигантской куче новых вещей, как говорят экономисты, уменьшается. Вы можете владеть в восемнадцать раз большим количеством стульев, чем ваши предки в 1700 году, но вы не получите в восемнадцать раз больше удовольствия от сидения на стуле. Другими словами, это радикальное, стократное увеличение является увеличением возможностей, строго говоря, и не измеряется по той же шкале счастья, которое рассматривается как удовольствия дня, подобные кошачьим, или даже как более глубокая цель человеческой полноты. Обсуждая результаты Нордхауса, не менее полезные экономисты Тимоти Бреснахан и тот же Роберт Гордон отмечают, что полезность от последней единицы увеличения освещения - от девяностодевяти- до стократного (что, в конце концов, составляет всего 1%) - несомненно, намного меньше, чем от нескольких первых - от двух- до трех- и четырехкратного. Сотая шариковая точка приносит меньше удовольствия, чем вторая или третья. "Уменьшающаяся отдача", или, точнее, в данном случае уменьшающаяся "предельная полезность", - это один из тех экономических жаргонов, которые вошли в обиход, как "ВВП" или "платежный баланс". Вы практически правы в своем представлении о том, что он означает.

Несомненно, если в 1800 г. ей посчастливилось избежать оспы и недоедания, то шотландская орехово-коричневая дева, "Her eye so mildly beam-ing / Her look so frank and free", по уровню счастья (в терминах горшка удовольствий) не уступала среднестатистическому человеку на улицах Глазго в наши дни. Во всяком случае, так утверждают последние исследования "счастья", причем довольно правдоподобно. Экономист, историк и демограф Ричард Истерлин, который ввел исследования счастья в экономическую науку, недавно пришел к выводу, что "уровень жизни людей, по их мнению, растет соразмерно уровню дохода. В результате, хотя рост доходов позволяет людям лучше реализовывать свои устремления, они не становятся счастливее от того, что их устремления тоже возросли". Бедная девица из Глазго с IQ 140 в 1800 году могла претендовать на должность не лучше старшей кухарки в аристократическом доме, и была очень рада этому - ее столь же умная мать претендовала на должность старшей доярки. Новая кухарка была "счастлива".

В противовес утверждениям о "свободе от желаний" таких ученых, как Абрахам Маслоу и Рональд Инглехарт (считающих, что иерархия потребностей действительно может быть удовлетворена), Истерлин утверждает, что "экономический рост является носителем собственной мате-риальной культуры, которая гарантирует, что человечество навсегда погрязнет в погоне за все новыми и новыми экономическими благами". "Литература о "счастье", как видим, предрасположена к тому, чтобы считать современный уровень потребления вульгарным и развращающим, бессмысленной гонкой вооружений. Эта литература стала одной из научных опор столетней кампании американских клерикалов против "консюмеризма", которому так жалко порабощены неклерикалы, о чем пишут экономист Роберт Франк, социолог Джульет Шор, экономист Тибор Сцитовский, да и сам социолог-экономист столетней давности, великий Торстейн Веблен.

Признаем, что мы "попали в ловушку", даже в "рабство". Однако социальная наука со времен Ве-блена нашла ответ: любой уровень дохода является "носителем материальной культуры", от $3 в день до $137 в день. Антропологи и психологи, а иногда и экономисты отмечают, что любое добывание пищи, строительство жилья или рассказывание сказок "заманивает в ловушку" своих людей - бушменов Калахари не меньше, чем флор-трейдеров Уолл-стрит. Историк экономики Стэнли Леберготт спрашивает: "Какое общество стремится к простому физическому выживанию?" и цитирует Уайтхеда: "Люди - дети Вселенной с ... иррациональными надеждами. . . . Дерево придерживается своей цели - простого выживания; так же поступает и устрица". Сахлинс говорит об этом следующим образом: "Люди не просто "выживают". Они выживают де-факто", то есть выживают в племени. "Потребительство", например, экстракалорийность трапезы из харчей и кроличьего мяса, разделенной над лагерем любимыми соплеменниками, характеризует все человеческие культуры, что скорее подрывает научную или политическую целесообразность этого термина.

Истерлин призывает нас противостоять потребительству и стать "мастерами роста". К подобным призывам "мы" что-то делать хочется относиться с осторожностью, ведь "мы" так легко развратить, например, оголтелым национализмом или простым снобизмом церковников. Истерлин согласился бы с этим. Но, безусловно, в этическом смысле он прав. "Нам" необходимо убедить друг друга воспользоваться современной свободой от нужды для чего-то другого, кроме как смотреть телевизор, есть больше "Фритос" и щеголять в мире статусного потребления. Признаться, мы попали в ловушку, как и наши предки. Суета сует, все есть суета, говорит проповедник, и томление духа. Однако в современных условиях широкого материального охвата хочется надеяться, что заблуждение будет достойно лучших версий нашей человечности, заблуждающейся под Моцарта, или под празднование мессы, или под день five тестового матча за пепел на Лордс в идеальный лондонский день в начале июня. И все же этот совет - быть благородно порабощенным - является основным в мировой литературе со времен изобретения письменности. Неблагородное порабощение петушиными гребнями и чрезмерное личное орнаментирование не имеют ничего общего с великим (и освобождающим) фактом современного развития - за исключением того, что благодаря этому факту гораздо больший процент человечества может предаваться еще большим пошлостям, но в силу воспитания открыт для советов избегать их. Это должен быть сладкий убеждающий совет, а не принуждающий, не заставляющий и даже не подталкивающий, хотя, конечно, определяемый собственными, справедливо почитаемыми церковниками стандартами.

В связи с этим возникает еще одна, гуманистическая критика современной литературы экономистов о "счастье". В этой литературе не уделяется внимания неколичественным и нематематическим оценкам счастья. ("Количественный" и "математический", кстати, не одно и то же; часто в новейшей литературе эти два понятия не имеют никакой научной связи, хотя и вытаскиваются отдельно, чтобы придать правдоподобие иному пустому и неубедительному рассказу). В своей последней книге "Счастье: Революция в экономике" (2008) блестящий инсайдерский критик Бруно Фрей, еще один мой знакомый, с которым я обычно согласен (как и с Ричардом Истерлином и Робертом Франком), посвящает обсуждению "счастья" всего одно предложение, прежде чем появляется так называемое "измерение": "На протяжении веков счастье было центральной темой философии". Вот и все. О, дорогой, дорогой Бруно. Он не упоминает о том, что счастье было центральной темой и в поэзии, и в рассказах, и в биографиях, и в религии. В единственной сноске, прикрепленной к единственному предложению, приводятся шесть статей о том, "как философы обращались к теме счастья", - шесть из примерно 670 статей в длинной библиографии книги. В следующем предложении Фрей резко отходит от подобной ерунды и переходит к "эмпирическому исследованию счастья" - как будто "Антигона" Софокла или "Республика" Платона не дают представления о счастье, достойного слова "эмпирический" (от греческого "опыт"), во всяком случае, по сравнению с опросом случайных греков на улицах Афин о том, "счастливы" ли они по трехбалльной неинтервальной шкале.

В результате "счастье", если отбросить такие глупые размышления о полноценной человеческой жизни, как "Бхагавад-гита" или еврейская Библия, жизнь и творчество Будды, Аристотеля, Руми, Шекспира или, тем более, Адама Смита, сводится к самозаявлениям - суммированию оценок от 1 до 3 ("не очень счастлив" = 1, "вполне счастлив" = 2, "очень счастлив" = 3). Интервьюер застает вас на улице, подносит к лицу микрофон и требует спросить: "Что это, 1, 2 или 3?". Даже технические проблемы таких вычислений грозны. Во-первых, неинтервальная шкала рассматривается как интервальная, как будто единица 1,0 между 2 и 3 - это Божий взгляд на разницу между "довольно" и "очень". Это все равно, что измерять температуру, прося людей оценивать вещи как "довольно жарко" = 2, "очень жарко" = 3, и ожидать, что на основе полученных таким образом "измерений" можно построить науку термодинамику. Кроме того, в литературе регулярно встречается неправильное использование несостоятельного понятия "статистическая значимость". Практически в каждой работе, использующей эти опросы, "статистическая значимость" принимается за то же самое, что и научная значимость. Еще один момент: измерения и математическая теория, как я уже отмечал, живут в разных плоскостях.

А так называемые "эмпирические" результаты, полученные таким образом, часто оказываются научно невероятными на первый взгляд. Например, Фрей сообщает о результатах, полученных в 1994-1996 гг. в США, согласно которым нижний дециль тех, кто получает доход, "счастлив" на 1,94 балла по 3-балльной шкале против 2,36 у верхнего дециля. Радует, что результат основан на масштабном, тщательно проведенном опросе Национального центра изучения общественного мнения. Это замечательно. Можно сравнивать, усреднять и регрессировать, во всяком случае, если не обращать внимания на философские и технические проблемы. Однако неужели кто-то верит, что американец, зарабатывающий 2596 долларов в год в ценах 1996 года (а именно таков показатель) и живущий в неблагоустроенном общественном жилье, всего на 18% менее счастлив? (Если вы не верите в это, значит, регрессия такого числа на другие переменные не оправдана).

Я понимаю, что многие мои уважаемые коллеги-экономисты готовы пойти на такую акцию. Хотел бы и я:

"Я не могу в это поверить!" - сказала Алиса.

"Не можешь?" - с жалостью сказала Королева. "Попробуйте еще раз: сделайте длинный вдох и закройте глаза".

Алиса рассмеялась. "Бесполезно пытаться, - сказала она, - нельзя верить в невозможное".

"Смею предположить, что у вас было мало практики", - сказала королева. "Когда я была в вашем возрасте, я всегда занималась этим по полчаса в день. Иногда я верила в шесть невозможных вещей до завтрака".

Один из сторонников исследования счастья, выдающийся британский экономист Ричард Лэйард, любит отмечать, что "с 1950-х гг. счастье не выросло ни в США, ни в Великобритании, ни (за более короткий период) в Западной Германии". Такое невероятное утверждение лишь ставит под сомнение релевантность измеряемого "счастья". Никто из тех, кто жил в США или Великобритании в 1950-е годы (суждения о Западной Германии 1970-х годов я оставляю другим), не может поверить ни до, ни после завтрака, что эпоха "Ловца во ржи" или "Одиночества бегуна на длинные дистанции" была более насыщенной, чем современная жизнь.

Однако даже в сомнительных "измеренных" терминах такие факты убедительно оспариваются, например, Инглехартом и соавторами в 2008 г. на основе больших многострановых массивов данных. "Счастье [даже измеренное невероятным образом и потому поддающееся регрессии] выросло в сорока пяти из двух стран, по которым имелись значительные временные ряды данных. Анализ регрессии [даже с использованием несостоятельного понятия статистической значимости] позволяет предположить, что степень, в которой общество предоставляет свободу выбора, оказывает значительное влияние на счастье". И даже в якобы депрессивных США, Великобритании и Западной Германии "изменение доли тех, кто говорит, что они очень счастливы, от самого раннего до самого последнего опроса во всех странах с существенным временным рядом" было очень большим - если, опять же, "большое" в таких цифрах имеет значение в глазах Бога.

Но главная проблема, как я уже сказал, заключается в том, что прозрения поэтов и сказочников, историков и философов, которые с самого начала были направлены на то, что же на самом деле представляет собой счастье человека, просто обойдены. "Счастье", рассматриваемое как самооценка настроения, конечно, не является целью полноценной человеческой жизни. Если бы вам дали наркотик, подобный воображаемой Олдосом Хаксли соме, вы бы каждый раз сообщали исследователю о счастье, равном. Что-то здесь не так. Спросите себя: если бы вы могли прожить прекрасную жизнь за полчаса, будучи привязанным к супер-пупер машине (как выразился философ Роберт Нозик), но потом умерли, вы бы приняли это предложение? Нет, если только вы не собирались умереть в любом случае. У вас есть своя жизнь и своя личность, которой вы дорожите, независимо от "счастья". Об этом говорят многие современные философы - например, Марк Чекола (2007), а также Нозик и Дэвид Шмидц - и другие философы, теологи и поэты, начиная с Конфуция, Господа Кришны и раньше14. Если мы, экономисты, не собираемся углубляться в сомнительную теорию счастья, то, возможно, нам следует придерживаться того, что мы действительно можем знать научно - а именно, национального дохода, измеряемого должным образом, как "потенциал" или то, что я называю "объемом", или то, что Амартия Сен и Марта Нуссбаум называют "возможностями" - способность читать, например, или потенциал стать основателем нового бизнеса, или культивируемый талант художника.

Современный экономический рост дает возможность сделать гораздо больше, независимо от того, все ли этой возможностью воспользовались. Бессмысленно призывать к Высшей жизни людей, умирающих на улицах Калькутты. Это был проект Матери Терезы, и можно вполне обоснованно сомневаться в его этической ценности (если не в его богословской сущности). Сен и Нуссбаум мудро отказываются от "счастья в горшке" и сосредотачиваются на измерении возможностей, которые, несомненно, гораздо больше в Норвегии сегодня, чем в Индии в 1800 году или сейчас15. Предки очень умных профессоров, как отстаивающих, так и оспаривающих горшечные меры счастья, - Истерлин, Франк, Шор, Веблен, Фрей, Лэйард, Чекола, Нозик, Шмидтц, Макклоски, Нуссбаум, Сен - были неграмотными крестьянами или бедными сапожниками (ну... возможно, не Сен). Если только они не принадлежали к крошечной группе привилегированных раджи или епископов, или к еще более крошечной группе тех, кто путем духовных упражнений достиг состояния нирваны или блаженства без эфемерных земных вещей, они не были близки к тому "счастью" в полном человеческом смысле, которым сегодня наслаждается все больший процент людей в мире.

Можно занять пессимистическую позицию и вместе со многими критиками инноваций утверждать, что "материалистическая и индивидуалистическая культура", по выражению Истерлина, создается экономическим ростом. Доказательства представляются слабыми. Как заключает историк Лиза Джардин на основании картин и других мирских товаров, продававшихся в Европе с 1400 по 1600 год, "бравурный консюмеризм" того времени было выражение эпохи Возрождения, а также "безудержной гордости меркантилизмом [под которым она, по-видимому, подразумевает "меркантильность", а не более привычное значение протекционистской экономической политики] и приобретательской способностью, питавшей его предприятия..., торжество стремления к владению, любопытства обладать сокровищами других культур "16 . торжество стремления к собственности, любопытства к обладанию сокровищами других культур".16 Заметим, однако, что, по мнению Жардин, материализм и индивидуализм появились не так давно. Они не связаны с Европой индустриальной эпохи.

"Индустриализация, - уныло кон-венционально пишет историк Питер Стернс, - привела к неуклонному росту материализма. . . . Потребление, всегда связанное с индустриализацией как причина и следствие, фокусирует личные цели на приобретении товаров, от Мэйн-стрит до Москвы". Интересно, задумывался ли профессор Стернс об окружающем его мире, в котором люди регулярно посвящают себя научной жизни или принимают Христа в качестве личного спасителя, а их дети становятся художниками, занимая лофты в каждом элитном районе страны; слышал ли он о Ренессансе. Само потребление - это вопрос разговора, а современная жизнь дает больше материалов для разговора. "Объект, - замечает Сахлинс, - выступает как человеческое понятие вне себя, как человек, говорящий с человеком через посредство вещей". В богатом мире он "способен служить, даже лучше, чем различия между видами животных [в тотемизме племенных людей], носителем обширной и динамичной схемы мышления". При всей болтовне в журналах мнений об убогом материализме современной жизни, исследования в области психологии товаров показывают, что бедные люди в бедных странах придают больше, а не меньше значения тому имуществу, которое у них есть, чем люди, у которых его больше. Такие выводы кажутся правдоподобными даже с экономической точки зрения: уменьшающаяся отдача делает ваше семнадцатое кресло Wind-sor менее привлекательным. В одном из недавних исследований социальных психологов отмечается, что "критики культуры часто утверждают, что люди, живущие в западных странах, сильнее, чем жители менее развитых стран (или прошлых обществ), верят в то, что счастье приходит благодаря росту влияния и материальных благ, однако имеющиеся в литературе данные [о том самом сомнительном субъективном благополучии, увы] говорят об обратном".

Стернс снова повторяет общепринятую мысль: "Другие [некапиталистические] виды культурной деятельности, включая искусство, гуманитарные науки, религию и людей, специализирующихся на них, имеют тенденцию терять позиции". Нет, не теряют. В богатых странах му-зеи и концертные залы сегодня переполнены. Времена расцвета высокой культуры неизменно были временами оживленной торговли, начиная с Древней Греции через Китай эпохи Сун и Италию эпохи Возрождения вплоть до голландского "золотого века" или расцвета американской высокой культуры после Второй мировой войны при дополнительном стимуле со стороны революционного высшего образования. Сегодня в тридцати демократических странах Организации экономического сотрудничества и развития около 27% взрослого населения в возрасте от 20 до 64 лет имеют высшее образование, от 10% в Турции до 47% в Канаде. Таким образом, количество выпускников университетов в Европе, вероятно, уже превышает численность ее населения в 1800 году. Такой бурный рост культурной активности позволяет жить не только материализмом. Экономист в области культуры Тайлер Коуэн отмечает, что современная жизнь породила больше художников, чем все художники предыдущих эпох вместе взятые. В 1960-е годы в американских высших учебных заведениях было нанято больше профессоров, чем за всю историю американского образования. Расширение высшего образования привело, например, к тому, что в США и Великобритании появилась большая аудитория для серьезной литературной деятельности.

Терри Иглтон, блестящий, полезный и левый литературный критик серьезного литературного направления, делает традиционное утверждение, что буржуазия виновата в "чудовищно эгоистической цивилизации, которую она создала", как будто он не сталкивался с Чосером и его Пардонером, или Шекспиром и его Яго, представителями чудовищно эгоистических цивилизаций церкви и замка. Тоска по более простым временам, когда не так много доставалось и тратилось, - это в основном вариант пасторали, повторяющийся в любой мировой литературе в любую эпоху, практически независимо от социологических данных. Феокрит, а за ним и Гораций сетовали на уход золотого века нимф и пастухов. В 1767 году Адам Фергюсон, как отмечает Иглтон, сетовал на "обособленный и одинокий" народ Шотландии, чьи "узы привязанности разорваны". Вордсворт и Гете треть века спустя, а затем Дизраэли, Карлайл и Диккенс еще полвека спустя также сетовали на это. Мы всегда уже сетуем на то, что становимся городскими, самодостаточными и отчужденными. Годы, когда наши родители были детьми, воспринимаются как благословенные времена семейной и социальной солидарности, как клерикальная версия мира Нормана Рокуэлла, будь то 1920-е годы или золотой век Кроноса.

Но это не так. Если смотреть не через гель-ленинскую пастораль или немецкий романтизм, а через научную историю, то оказывается, что старинный Gemeinschaft был неполноценным. Уровень убийств в деревнях Англии XIII века был выше, чем в полицейских округах с высоким уровнем убийств в настоящее время. Средневековые английские крестьяне были фактически географически мобильны, "фрагментируя" свои жизни. Воображаемая расширенная семья "традиционной" жизни никогда не существовала в Англии. Русский мир не был эгалитарным, а его древность была достоянием воображения немецких романтиков. Сладость старомодной американской семьи, ностальгически трактуемая, например, в старой телепередаче "Я помню маму", сильно преувеличена и на самом деле была скорее похожа на ту, что показана в фильме "Будет кровь". Вьетнамские крестьяне 1960-х гг. не жили в спокойных закрытых корпоративных сообществах. Одним словом, любовь в современном западном капи-талистическом мире, пожалуй, более плотная на земле. Или, во всяком случае, она явно не тоньше, чем в реальном мире прежних, якобы более солидарных времен. Феминистский экономист Нэнси Фолбре отмечает, что "мы не можем основывать нашу критику безличного рыночного общества на какой-то романтической версии прошлого общества как одной большой счастливой семьи. В этой семье, как правило, все контролировал большой папа".

Социолог Роберт Белла и его соавторы в книге "Привычки сердца" (1985, 1996) вновь повторяют историю об утраченной солидарности. Это одна из их главных тем. "Современность, - говорят они, не предлагая доказательств - зачем искать доказательства столь очевидной истины, - имела... разрушительные последствия для социальной экологии. . . [которая] повреждена ... разрушением тонких связей, связывающих людей друг с другом, оставляя их испуганными и одинокими". Они беспокоятся, что "первый язык Америки", индивидуализм, "может стать раковым". Они придают эстетический и моральный смысл своей повседневной жизни как социологов, обнаруживая через традиционные формы наблюдения за своими соседями "ослабление традиционных форм жизни, которые придавали эстетический и моральный смысл повседневной жизни". В это верят все. То есть все, кроме историков, изучавших сравнительные данные.

В любом случае, современная глазвежская потомок орехово-коричневой девы, в которой сияет прежний интеллект, обладает гигантски большими возможностями, независимо от того, убедили ее воспользоваться ими в полной мере или нет. У нее гигантски больше возможностей - масштабов, способностей, потенциала, реального личного дохода - для того, что Вильгельм фон Гумбольдт в 1792 году назвал "биль-дунгом", "самокультурой", "саморазвитием", жизненными планами, преференциями второго порядка, которые и есть жизненный успех. Она может сделать в сто раз больше многих вещей, ведя более полную жизнь - более полную в работе, путешествиях, образовании, легкости ведения домашнего хозяйства, легкости прослушивания "The Nut-Brown Maiden" на английском и гэльском языках в Интернете. Хорошо накормленная кошка, сидящая на солнце, "счастлива" в исследовании счастья в горшке удовольствий. То, что предлагает современный мир мужчинам, женщинам и детям (в отличие от кошек и других машин для получения удовольствия), - это не просто такое "счастье", а уникально расширенные возможности для полноценной человеческой реализации. Правда, можно отвернуться от Bildung и целыми днями смотреть реалити-шоу. Тем не менее, миллиарды людей способны на большее. И они тоже могут иметь сегодня, в меру, более кошачье, материально-алистическое, угодное экономистам "счастье", если захотят. Принесите мороженое "Баскин-Роббинс".

Глава 8.

В эпоху инноваций бедные также не стали беднее, как об этом постоянно говорят. Напротив, бедные стали главными бенефициарами современного капитализма. Это неопровержимый исторический факт, затушеванный логической истиной, что прибыль от инноваций в первом акте получают в основном богатые буржуа. Но во втором акте, что подтверждается множеством документальных исторических фактов, на запах прибыли устремляются другие буржуа. Цены падают относительно заработной платы, т.е. товары и услуги увеличиваются в расчете на одного человека - и так было снова и снова, и бедные становятся лучше в реальном выражении. Такое критическое, долгосрочное рассеивание профицита - не просто логика или ничем не подкрепленная неолиберальная вера. Это происходило неоднократно, начиная с 1800 г.: "Буржуазная сделка": "Позвольте мне стать очень богатым, покупая инновации по низким ценам и продавая их по высоким (и, пожалуйста, воздержитесь от кражи у меня или вмешательства), и я сделаю вас тоже очень богатым". Именно так и происходило в истории экономики. Именно поэтому вы зарабатываете и тратите гораздо больше, чем 3 доллара в день.

Столь искушенный писатель, как Иглтон, в 2009 г. оставил своим читателям социалистическую кричалку против "политической системы, неспособной ни накормить человечество, ни обеспечить ему справедливость "1 . Она исторически и экономически ошибочна. Система в массовом порядке обеспечивала и пропитание (30 долл. в день против 3 долл. в день, Западная Германия в 1989 г. против Восточной Германии, Норвегия сейчас против Норвегии в 1800 г.), и справедливость (демократия, антиколониализм, свободная пресса, прекращение линчевания, равенство женщин, независимость Республики Ирландия). Через каждые полвека, если не через каждое десятилетие, внутристрановое равенство распределения улучшалось, и никогда за поколения значительно ухудшилась. Когда богатые стали еще богаче, как после 1978 года в США, бедные не стали беднее - просто они стали богаче не так быстро, как ваш местный портфельный менеджер. Предки Иглтона и мои предки в безумной Ирландии были грязными бедняками. По уровню реального комфорта они стояли гораздо ниже своих англо-ирландских хозяев. Посмотрите на нас сейчас. В 2002 г. по ВВП на душу населения в долларах по паритету покупательной способности Ирландская Республика занимала третье место в мире, опережая лишь США, где тогда жили многие из ирландцев. В 2005 г. неолиберальная Ирландия заняла первое место среди 111 стран по индексу качества жизни журнала Economist, на две позиции выше Норвегии и на двенадцать выше США.

Посмотрите еще раз на своих предков в сравнении с вашим нынешним положением. Вы гораздо лучше обеспечены, и у вас гораздо больше возможностей для Bildung. Конечно, у вас нет семидесятипятифутовой яхты. Очень жаль. Однако, будучи взрослым здравомыслящим человеком, читающим книги и думающим самостоятельно, вы знаете, что подобные удовольствия богатых и знаменитых лишь ненамного превосходят ваши по реальной человеческой ценности - это научная истина в исследованиях счастья, истина о том, что счастье в горшке резко уменьшает предельную полезность. "Gie fools their silks, and knaves their wine; / A man's a man for a' that." По словам исторического антрополога Алана Макфарлейна, "произошло массовое нивелирование. . . . В последнее время [в конце ХХ века] наметилась тенденция к тому, что разрыв между богатыми и бедными снова увеличился". При более широком взгляде, однако, уже нет огромного разрыва между 1-5%, которые имеют доход в 1000 раз больше среднего. . . . Наблюдается более постепенный градиент богатства". И если не богатства, то уж точно реального комфорта.

Я рассмотрел статистическое утверждение о том, что американские бедные плохо жили в конце XX века. В относительном выражении это утверждение справедливо и, как я уже сказал, небезосновательно: это результат жаждущей образования экономики, столкнувшейся со стагнацией в уже богатых странах доли людей с высшим образованием (образование в таких странах резко выросло во время экспансии 1960-х годов, но затем выровнялось), и глобализации, которая приносит 30 долларов в день самым бедным жителям Земли, но при этом в определенной степени замедляет рост заработной платы в богатых странах5. Аналогичный рост британской и американской надбавки за квалификацию, как утверждается, объясняет некоторый рост неравенства в начале XIX в.6 Затем он откатился назад. Деление пирога по этим причинам несколько деформировалось. Однако распределение доходов удивительно стабильно на протяжении столетий. Коэффицент Джини и параметры Парето, как говорят экономисты, практически не меняются. Возьмем недавний рост неравенства в развитых странах. В то же время, если рассматривать неолиберализм в странах, особенно в США, как начало постоянной тенденции и исполнение предсказания Маркса об иммисеризации, то игнорировать долгосрочный факт (и, как я уже говорил, краткосрочный тоже), что реальные доходы бедных людей за последние несколько десятилетий выросли даже в развитых странах и взорвались в странах, где буржуазия утверждает достоинство и свободу: в Индии, Китае, Ирландии. Недавние нападки на неолиберализм со стороны, например, блестящего марксистского географа и антрополога Дэвида Харви (2007) начинаются с 1970 года. Если начать гораздо раньше, скажем, в 1800 или 1900 году, то история превратится в историю успеха технологических изменений, делающих бедных людей обеспеченными. (В одной из последних статей Харви, как это обычно делают левые и правые, акцентирует внимание на деструктивной стороне созидания: "Быстрые технологические изменения ... выбрасывают людей без работы", как будто в следующем акте реальная заработная плата не повысилась [как это произошло], не были изобретены другие рабочие места [как это было] или не выросло реальное потребление для бедных [как это признает Харви]).

Историки экономики сходятся во мнении, что больше всего от современного экономического роста выиграли бедные. Ваши предки, мои. Ни в одной экономике пирог не делится идеально поровну, ни тогда, ни сейчас, ни здесь, ни там. Это справедливо для любой реально существующей системы. Если вы думаете, что полноценный коммунизм на практике был эгалитарным, подумайте еще раз. Леберготт подсчитал, что в 1985 г. советская элитная семья (верхние 1,6%) потребляла по крайней мере в 3,8 раза больше, чем средняя советская семья; то же самое делали верхние 1,5% американского распределения доходов, а китайские высшие члены партии - в восемь раз больше.8 В логике, конечно, кто-то всегда занимает нижние 10% распределения доходов, за исключением озера Вобегон. Это было бы верно, даже если бы средний мировой доход составлял не реальные 30 долл. в день, а норвежские 137 долл. Однако с 1800 г. все распределение стало расти. И в статистике, и в реальности больше всего выиграли самые бедные. Роберт Фогель, тщательно изучающий подобные вопросы, отмечает, что "средний реальный доход нижней fifth части населения США с 1890 г. увеличился примерно в двадцать раз, что в несколько раз превышает прирост, полученный остальной частью населения". Нижние 10% перешли от недоедания к перееданию, от перенаселенных трущоб к безлюдным трущобам, от разбитых автобусов к разбитым автомобилям. Для нас с вами, потомков унижающихся крестьян в стиле Монти Пайтона, это улучшение значит больше, чем выгода ее светлости в большом доме от увеличения количества бриллиантовых колье с одного до шестнадцати (как бы ни была повинна в этом протекция). Голод уменьшился во всем мире – это вопреки тревожным прогнозам таких защитников окружающей среды, как палеонтолог Найлс Элдридж, который в 1995 г. уверенно предсказывал, что "неимущие... все чаще будут страдать от голода". Нет, не будут, и не страдают, и недавно не страдали. Как писал в 2009 г. экономический историк Кормак О Града, "голод сегодня случается реже, чем в прошлом, и при благоприятных условиях он менее вероятен в будущем". Он отмечает, что "даже в Африке, наиболее уязвимом из семи континентов, голод последнего десятилетия или около того был, по историческим меркам, "малым" голодом".

Экономист Бранко Миланович недавно отметил, как и многие другие, что большая часть неравенства между людьми в настоящее время происходит не от необычных экс-трактов элиты каждой страны, а от различий между странами в уровне дохода на душу населения. Когда распределение доходов между странами ухудшалось, например, между Гонконгом и Китайской Народной Республикой с 1948 по 1978 год, или между Западной и Восточной Германией с 1949 по 1990 год, или Южной и Северной Кореей с 1953 по настоящее время, или Маленькой Гаваной во Флориде и Большой Гаваной на Кубе с 1959 по настоящее время, или Турцией и Ираком с 1950 по настоящее время, или Ботсваной и Зимбабве с 2000 по настоящее время, это часто происходило потому, что стагнирующие страны отвергали открытость и инновации, причем десять из них в эффектно порочном стиле. Их хозяева позорили буржуазию и не давали ей свободы для инноваций. Они сажали в тюрьмы миллионеров, порабощали женщин и планировали экономику с коррупционной, властолюбивой или просто глупой целью. Многие европейские левые до сих пор восхищаются Кваме Нкрумой (1909-1972) как социалистом-идеалистом. Однако его идеализм 1955-1966 гг. погубил бедные слои населения Ганы. Одна из самых богатых экономик Африки за десять лет превратилась в одну из самых бедных. Правители провальных экономик, таких как Сицилия времен доминирования марионеток или сегрегированный Юг США, если они не были мотивированы идеологиями левых или правых, убивающими рост, добивались того же результата, просто терроризируя и воруя, как сейчас в Нигерии (или как в некоторых частях Европы до эпохи буржуазии, а в некоторых частях и сейчас). При таких правителях экономический пирог не увеличивается, и поэтому страны с грубым неправильным управлением отстают от стран с хорошим, при всех их недостатках, увеличением пирога, таких как Западная Германия или Турция.

Даже несколько вяло развивающиеся страны - например, Бразилия - смогли частично компенсировать низкие темпы роста доходов (по крайней мере, по сравнению с такими быстро развивающимися и избирательно свободными рыночными странами, как Корея, Сингапур или, чудо из чудес, Вьетнам) за счет улучшения показателей смертности и заболеваемости. Такое улучшение, конечно, является импортированным плодом современного буржуазного экономического роста. Но на самом деле Бразилия при президенте Луисе Инасиу Луле да Силве, стороннике рационального популизма, развивалась довольно успешно, имея политическую основу для поддержания роста, пожалуй, лучше, чем Россия и Китай из четырех "БРИКов" (Ин-дия - это "И"). В таком месте, как часто управляемый коммунистами штат Керала на юго-западе Индии, до сих пор в жесткой форме выражается враждебность к буржуазному инакомыслию, которая была характерна для всей Индии в течение четырех печальных десятилетий после обретения независимости. Тем не менее, Керала компенсирует низкий рост доходов самым низким уровнем неграмотности и самой высокой продолжительностью жизни в Южной Азии, что, конечно, является заслугой медицинских и других открытий, сделанных буржуазными новаторами в других странах, но также и заслугой керальской истории передового образования и честности в управлении. Сравните с городом Болонья в Италии, который долгое время хорошо управлялся коммунистами. (Керала, однако, также известна как индийская столица "утечки мозгов", поскольку ее политика иррацио-нально враждебна к предприимчивым людям. Они уезжают.)

Таким образом, экономическая история инноваций в полной мере реализует так называемый принцип дифференциации (differ-ence principle) философа Джона Ролза, наиболее известного автора "Теории справедливости" (1971). Этот принцип заключается в том, что изменение этически оправдано, если оно помогает самым бедным. Это сделали рынки, буржуазия и инновации. (Роулза, кстати, в его более широком творчестве правильно читать как несоциалиста, может быть, даже немного промаркетолога.) Никто из здравомыслящих людей не рассматривает многочисленные особняки миллионеров как плоды современного экономического роста, достойные восхищения. Роулз тоже так не считал. Как и реально существующая эпоха инноваций, не в долгосрочной перспективе, во втором и третьем актах либеральной экономики.

Осторожно измеренный коэффициент шестнадцать-восемнадцать или его правильно измеренный и гораздо более высокий эквивалент позволил решить многие проблемы бедности. Эти решения можно увидеть в отдельных фрагментах общей истории. Потомки бедняков из Алабамы, которых Уокер Эванс сфотографировал в 1936 г. для своей совместной с Джеймсом Эйджи книги "Давайте теперь похвалим знаменитых людей", сегодня, возможно, в десять или двадцать раз материально лучше (в осторожной метрике), чем их знаменитые предки. Они окончили колледж, часто и всегда водят машину. Некоторые из них преподают английский язык в университете Дьюка. Оставшиеся в живых дети переселенцев с Великих равнин, о которых Джон Стейнбек писал в 1939 г. в романе "Гроздья гнева", живут в восемь, а то и в шестнадцать раз лучше, чем их родители. Они имеют солидные дома в Эль-Серрито и покупают кофе в Peet's. Некоторые из них преподают экономику в Беркли. Поэтому более революционными были изменения, произошедшие с 1700 года в масштабах жизни среднего жителя Великобритании, или с 1820 года - среднего жителя США, или с 1868 года - среднего жителя Японии, или с 1978 года - среднего жителя Китая. Все эти люди начинали с невыразимой бедности, живя на 1-5 долларов в день. Окружающая их экономика совершенствовалась, и их дети и внуки становились зажиточными буржуа (хотя у китайцев еще несколько поколений впереди), пусть и наемными работниками.

"Капитализм развивался", - говорим мы. Особенно это касается того, что появилось позже в результате риторической ревальвации. Европа и ее ответвления становились все более "капиталистическими", вплоть до межконтинентальных авиаперевозок и кризиса субстандартной ипотеки. Европейцы предпочитают называть свою систему "социальной рыночной экономикой", но при этом восхищаются новаторами и в большинстве своем не попирают их нововведения (долгая борьба вокруг законов о закрытии воскресных дней в Германии, Франции и Нидерландах иллюстрирует соблазн попирания). Китайцы упорно продолжают называть то, что они делают, покупая дешево и продавая дорого, "коммунизмом". Аспиранты из материкового Китая, посещающие американские университеты, в результате не имеют представления о центральной идеологической борьбе ХХ века. Американцы, напротив, с большей готовностью восприняли слово "капитализм", которое когда-то использовалось для глумления над рынками, инновациями и частной собственностью, а американские аспиранты лучше разбираются в истории.

Однако слово "капитализм" - монета, которая, как и "идеология", была отчеканена около 1800 г. и ценность которой в нашей научной риторике обусловлена главным образом тем, что Маркс присвоил ее себе, - указывает не в ту сторону, на деньги, сбережения и накопления. Оно заставляет вспомнить Скруджа Макдака из комиксов "Дон-альд Дак" с его кучами денег. Или, в более упрощенном варианте, это напоминает Чарльза Монтгомери Бернса из "Симпсонов" с его кучами заводов. Что плохого в таких образах? Вот что: мир изменился не за счет накопления денег или капитала. Он изменился благодаря тому, что стал умнее в отношении паровых машин и мудрее в отношении принятия результатов инноваций.

Тем не менее экономисты, начиная с XVIII века, отдавали предпочтение представлению о накопленном капитале как создателе современности, поскольку оно акцентирует внимание на стоимости, в которой они являются экспертами, и поскольку его легко описать статистически и математически. Начиная с конца XIX в. математическое выражение, утверждающее, что груды капитала, приобретенного дорогой ценой, K, вместе с существующим трудом L, вызывают наше обогащение, измеряемое "количеством" товаров и услуг - а именно, Q = F(K, L)- привело в восторг буржуазных экономистов и удовлетворило их августинско-кальвинистскую теологию. Марксистские экономисты тоже продолжили говорить о накоплении капитала и поглощении прибавочной стоимости с еще большей августинско-кальвинистской теологией. Однако экономисты, как и карикатуристы на Скруджа и Бернса, заблуждаются. Рутинное повторение инвестиций, аккуратное накопление капитала в зданиях, дорогах, машинах и даже образовании, не дает свинга ("Два аккорда и бэкбит", - усмехаются джазовые музыканты). Инновации дают свинг. Если в ней нет свинга, она ничего не значит. Накопление не является основой экономического роста. Сердцем экономического роста является инновация. Давайте уберем из обихода слово на букву "С", вводящее в заблуждение.

То, что родилось в Европе в начале нового времени и обогатило мир в XIX и XX веках сверх всяких ожиданий, лучше называть каким-нибудь словом, не имеющим обманчивой коннотации "капитализм". "Прогресс" - слишком расплывчатое и политически нагруженное слово. Если вам нравятся неологизмы, можно назвать это "новаторством". Но лучшим из слабых вариантов, похоже, является просто "инновация". Экономический историк Ник фон Тунцельман отмечает, что "технологические изменения стали кумулятивными. . . . Прорывы ... привели к череде дальнейших достижений. . . . Более ранние изменения сопровождались периодом неравновесия [когда, скажем, было введено водяное колесо с нижним ходом], после чего происходило возвращение к некоему подобию равновесия по мере освоения ... изменений. . . . Вместо этого [в течение двух столетий после 1800 г.] произошло системное изменение, при котором предприниматели вынуждены были предполагать, что любое улучшение... ...может быть вскоре затмено". Билл Гейтс парирует утверждения о том, что Microsoft является монополистом, отмечая, что в тот самый момент, когда он говорит, несколько способных предпринимателей в гараже могут разработать инновацию, которая покончит с Microsoft, как Стив Джобс и он, пара выпускников колледжа, покончили с Big Blue. Новую риторику, которая в свое время сделала современный мир, называли также "триумфом предпринимательства", "чествованием коммерческих и механических инноваций", "постоянно возникающей новизной", "изобретением изобретений", "творческим разрушением" старого продукта новым (или иногда, как утверждал Тунцельман, "творческое накопление" новых качеств в старом продукте или совершенно новый продукт) или "хороший капитализм" (как Баумол, Литан и Шрамм [2007] описывают американский предпринимательский капитализм) или, по выражению Уинтона Марсалиса использование такого выражения, как "Эпоха инноваций", в качестве синонима вводящего в заблуждение "Современного капитализма", укажет правильное направление. Как выразился в 1928 г. экономист Эллин Янг, это была "эпоха, когда люди повернулись лицом в новом направлении и когда к экономическому прогрессу не только сознательно стремились, но и казалось, что он каким-то образом вытекает из природы вещей".

В пользу инноваций и буржуазных добродетелей говорит обогащение любой нации, которая позволила инновациям и буржуазным добродетелям сделать свое дело, т.е. обогащение по историческим меркам среднего человека, а по-роулсиански - действительно бедного человека, в той же мере, что и капитана промышленности. Это, так сказать, практическое оправдание буржуазного греха - не быть ни солдатом, ни святым. Вы можете ответить, и действительно, что деньги - это еще не все. Но, как ответил Сэмюэл Джонсон, "когда я бегал по городу очень бедным человеком, я был большим сторонником преимуществ бедности; но в то же время мне было очень жаль быть бедным".21 Еще ни один человек, купивший лотерейный билет, не отказался от чека на свой выигрыш. А можно спросить жителей Индии (средний доход на душу населения в 1998 г. в долларах покупательной способности США 1990 г. - 1 746 долл.) или Китая (тогда - 3 117 долл.), хотели бы они получить доход в США, составлявший в то время 27 331 доллар, - лотерею рождения. Сейчас эти показатели лишь немного меньше склоняются в американскую сторону. Можно также обратить внимание на направление постоянной миграции - как тогда, так и сейчас: западноафриканцы, ожидающие в Ливии опасного переезда в Италию, или мексиканцы, отважно преодолевающие пустыни американского Юго-Запада, чтобы приобщиться к ужасному преступлению - тяжелой работе на англосаксов за низкую зарплату. Как сказал один испаноязычный комик в начале рецессии 2008-2009 годов: "Вы поймете, что дела в США действительно плохи, когда мексиканцы перестанут приезжать". В 1930-е годы они действительно перестали приезжать, а в 2009 году их стало гораздо меньше, чем в 2007 году.

Глава 9.

Утверждение о том, что бедные стали главными бенефициарами буржуазного благосостояния и свободы, может получить философское обоснование. Я бы предпочел использовать "этику добродетели" и говорить о лучших людях, которых воспитал современный мир. Это легко показать, начиная с падения публичной порки и заканчивая расцветом современной музыки. Но позвольте мне на минуту уступить моим твердолобым и утилитарным коллегам, немного пофилософствовав на их почве. Некоторое обогащение за счет инноваций было беспроигрышным, "творческой аккумуляции", по выражению Тунцельмана. Вспомните хула-хуп или скейт-борд - новые продукты, не имеющие близких заменителей, которым новинка могла бы повредить. Однако большинство новинок все же наносят ущерб некоторым людям - "созидательное разрушение", по выражению Вернера Зомбарта (1863-1941), прославленного Йозефом Шумпетером (1883-1950). Иными словами, выигрыш-проигрыш - обычное дело. Вспомните новые складные и переносные стулья для газонов из парусины, которые раньше продавались по 40 долларов, а теперь по 6 долларов, которые обанкротили компании, производившие старые стулья из алюминиума. Они, в свою очередь, обанкротили старые деревянные складные шезлонги, которые, в свою очередь, обанкротили еще более старые нескладные деревянные стулья Adirondack. Чикаго процветает и шумно заявляет о своем могуществе, а Сент-Луис сравнительно не процветает. Паровые машины постепенно выводят из строя водяные колеса. Кнуты для колясок теряют свою привлекательность. WalMart удешевляет товары.

для бедных, занижая цены на продукцию местных монополий в розничной торговле.

Если бы в "буржуазной сделке" не было ее важнейшего второго акта, в котором вы, бедные, становитесь лучше, то система создания прибыли не имела бы этического оправдания. Если бы прибыль просто накапливалась в руках буржуазии, никто не стал бы восхвалять инновации, будь то творческое накопление или созидательного разрушения. Но на самом деле из-за того, что при входе в страну запахи прогресса рассеивают вознаграждение за изобретение лампочки или инновации на линии сборки автомобилей, доля прогресса в национальном доходе довольно мала и не увеличивалась на протяжении всей истории инноваций. А вот абсолютный размер пирога, который делится между высококлассными производителями и достойными бедняками, значительно вырос благодаря созидательному разрушению или созиданию, поощряемому производителями и новой буржуазной свободой и достоинством.

Созидательное разрушение происходит не только в экономике. Инновации в производстве сахара или организации корпораций приводят как к проигрышу, так и к выигрышу, но и художественные или интеллектуальные инновации тоже. Чарли Паркер и Диззи Гиллеспи вывели из бизнеса многих джазменов эпохи свинга, как свинг вывел из бизнеса диксиленд, а диксиленд вывел из бизнеса рэгтайм. В выигрыше оказались те, кто любил Паркера и его бибоп. Те, кто любил более ранний джаз, например английский поэт Филип Ларкин, оказались в проигрыше. Коко Шанель разорила многих портних старого типа, хотя освободила многих женщин, изобретя маленькое черное платье, а также вариант буржуазного мужского костюма для достойной работы в мужском бизнесе. Альберт Эйнштейн сделал неактуальными многих физиков, которые считали, что Вселенная в большом пространстве является евклидовой и ньютоновской. А вскоре после этого Нильс Бор и Вернер Гейзенберг со своей квантовой механикой сделали зрелое мышление Эйнштейна устаревшим в малом. Неверно, что свободная торговля товарами, искусством или идеями помогает каждому отдельному человеку.

Однако сам по себе факт разрушения не делает свободную торговлю товарами, искусством или идеями плохой идеей. На самом деле, в подавляющем большинстве случаев учет идет по принципу "выиграл - выиграл - проиграл". Сложите выигрыши. Во всяком случае, так утверждали просвещенные европейцы и новые буржуазные либералы, вопреки господствовавшим до тех пор в мире представлениям о нулевой сумме, согласно которым каждый выигрыш Европы должен был сопровождаться сопоставимым проигрышем остальных. Она, повторяю, продолжает жить в последних разговорах о "конкурентоспособности". "Выигрыш минус проигрыш равен нулю". Протест - это зло". Нет, говорили просвещенные либералы типа Милля, не обычно - нет, если социальный учет идет по принципу "выиграл-выиграл-проиграл".

Расчет выигрыша-выигрыша-проигрыша известен в философии как "актовый" (или прямой) утилитаризм, одним из ранних изложений которого является работа Милля. Утверждается, что баланс социальной выгоды от некоторой инновации будет положительным, если взять победителей и проигравших и сложить их (каким-то образом). В бизнес-школах говорят о "заинтересованных сторонах" и останавливает этический анализ на учете прибылей и убытков.

Однако Милль разработал и более сложную идею: "правило" или косвенный утилитаризм. Начнем с того, что каждый акт покупки или нововведения может иметь проигравших. Действительно, если купленный товар не имеет альтернативного покупателя или работы, или если инновация или новая идея никого не лишает работы, то они должны быть. Если я покупаю картину Пикассо, я буквально отбираю ее у кого-то. Цена, с которой этот кто-то столкнется при покупке заменителя "Старого гитариста", должна вырасти. Если этот кто-то не имеет этических обязательств по отношению к результатам добровольных рынков и у него есть право вето на мою покупку, он обязательно им воспользуется. Аналогично и с инновациями. Общество, в котором буквально каждый должен согласиться на такое изменение в распределении прав собственности между ним и мной (например, на реальное местоположение "Старого гитариста"), может иметь достоинства великолепного равенства, но оно не будет прогрессивным ни технологически, ни художественно, ни интеллектуально, ни духовно. Рынки будут превращены в политику, как будто мое потребление арахиса - это дело каждого другого человека на рынке арахиса или, если на то пошло, избирателя. Побочные эффекты - например, смертельная аллергия на арахис у вашего сына - превращают покупку арахиса в коллективное благо, потребляемое клубом или полисом, но все же это то, что должно рассматриваться в контексте, отличном от частной собственности. Роберт Франк убедительно доказывает, что контекст потребления, в котором мы все бессознательно решаем, что является достойным стандартом обстановки для наших домов, представляет собой побочный эффект, который может оправдать введение налога на потребление - подумайте о разорительных соревнованиях в Пакистане за самую дорогую свадьбу в районе; или подумайте о постепенно растущем стандарте того, что представляет собой адекватный гардероб. Но он не рекомендует социализировать все наши решения о потреблении.

И уж точно личная зависть не должна рассматриваться в либеральном обществе как побочный эффект, с которым необходимо бороться. Опасность привнесения демократии "один человек - один голос" в экономику заключается в том, что она может потакать зависти и убивать расширение пирога. Более совершенный вариант демократии - это демократия эпохи инноваций, долларовая демократия, при которой люди вынуждены учитывать альтернативные издержки своего выбора и не могут использовать беззатратные политические голоса для распределения дорогостоящих товаров в свою пользу. То, что Гарри просто завидует вашему потреблению арахиса или возмущается тем, что вы покупаете его по низкой цене в WalMart, не должно мешать вам купить еще один пакет. В русской басне крестьянину Ивану Бог говорит, что он может иметь все, что он захочет, но при раздражающем условии, что его сосед Борис получит в два раза больше. Иван в растерянности, так как им, как и многими русскими в старину, управляет зависть. "Ага, - говорит он наконец Богу. "У меня это есть. Дай мне дар - вырви мне один глаз". Похожая басня на чешском языке рассказывает о том, как Бог и Святой Петр, переодевшись, бродили по деревне в поисках ночлега и получали отказ, пока, наконец, их не приютила бедная, но гостеприимная крестьянская пара. Бог явился им и сказал, что за доброе дело они могут получить все, что пожелают. Муж и жена долго совещаются между собой. Муж начинает: "У нас только жалкие куры, но у нашего соседа есть коза, которая каждый день дает молоко. . . . " Бог предвосхищает: "Ты хочешь сказать, что и тебе нужна коза?" "Нет. Мы хотим, чтобы ты убил соседскую козу". Никакого прогресса.

Милль, Генри Сиджвик (1838-1900), Питер Сингер (1946-) и другие искушенные утилитаристы, разрабатывая версию "правила" (или "предпочтения"), настаивали на том, что для обеспечения прогресса мы должны принимать этические и политические решения не на уровне поступков, а на уровне выработки правил относительно поступков. Таким образом, мы можем избежать логики выигрыша-проигрыша при распределении, а также избежать других, более драматических парадоксов утилитаризма действий.6 Экономист Джеймс Бьюкенен давно утверждает, что такой скачок на уровень выработки конституции "служит для облегчения достижения согласия". Гарри может не согласиться в рыночный день с тем, что пакет арахиса должен достаться вам, а не ему, но, возможно, на конституционном съезде он с большей готовностью согласится с тем, что вмешательство в покупку арахиса вами или мной несправедливо. Гоббсианско-кантианско-миллиановско-бухановско-роулсианская уловка лежит в основе того, что Бьюкенен называет "конституционной политэкономией". "Если концептуализировать политику как двухступенчатый или двухуровневый процесс (конституционный [или правило] и постконституционный [или акт]), - пишет он, - то критерий согласия... [имеет] более приемлемые последствия". Именно это имели в виду Бьюкенен и Гордон Туллок, когда в работе "Расчет согласия" (1962) представили завесу неопределенности относительно того, на какой стороне рынка или голосования вы окажетесь, за которой вы принимаете консти-туционные правила. То же самое имел в виду их друг Джон Ролз в своей более поздней "Теории справедливости" (1971), когда он представил себе дородовую завесу неведения, за которой вы решаете, будет ли в нашем обществе рабство или нет.

Однако если этот аргумент верен, то существует еще более высокий уровень (и по логике Бу-чанана он должен быть еще "более приемлемым") - уровень этики, например, этики не потакания зависти, или этики заботы о конституционных механизмах, демонстрирующих справедливость, или этики приятия результатов рынков. Мы не создадим хороших конституций и тем более не совершим хороших поступков, если не будем в первую очередь этичны, причем в полной мере, включая семь основных добродетелей. Гоббс, Бьюкенен, Ролз и другие хотят проскользнуть мимо этических требований к своим системам, апеллируя к утверждениям, что "интересы игрока будут более эффективно удовлетворены" (как выражается Бьюкенен), если он согласится с утилитаризмом. На мой взгляд, они не могут проскользнуть мимо с помощью такого аргумента, как Pru-dence Only. Конституционная политэкономия, как согласны марксисты и консерваторы, нуждается в этическом фундаменте.

И все же Бьюкенен прав, пусть и неполно. На исторических основаниях я утверждаю, что около 1800 г. на этическом уровне произошло решающее изменение, сделавшее возможным, например, всплеск реального создания конституций в Северной Америке, Польше и Франции в конце XVIII века. Общество стало придерживаться рыночного равновесия (согласившись на процветание Бориса), или более или менее демократического правления, или любезного политического решения о том, что все люди (кроме моих рабов, добавил бы Джефферсон) созданы равными. Итог был благоприятным для наименьших из нас.

Для практического экономиста, тем не менее, утилитаризм низшего уровня имеет свои преимущества. Она указывает на то, что если цена на пиломатериалы в Англии выше, чем в Швеции, то доставка шведских пиломатериалов из Норрланда в Лондон создает стоимость на величину разницы в цене за вычетом транзакционных издержек. Инновация в производстве пиломатериалов или в организации торговли может рассматриваться как тот же самый арбитраж, когда покупается по низкой цене идея лесовозов, стальных пил или оптового маркетинга, а затем продается по высокой. И снова выигрыш в стоимости - это разница в цене. Разница за вычетом транзакционных издержек составляет "прок" в понимании экономиста, то есть вознаграждение за новую идею - новое распределение древесины, новый дизельный двигатель, новый финансовый актив. Шведский лесопромышленник Свен Свенсон стал жить лучше, как и лондонский торговец пиломатериалами Джонс, его работники и клиенты. Правда, если Швеция экспортирует свои пиломатериалы, некоторые люди страдают. Лондонская цена на пиломатериалы из Уилтшира (которые, конечно же, являются заменителем шведских пиломатериалов) падает, и это падение измеряет потери Джека Райтмана, владельца большого участка леса в Уилтшире. Шведскую цену толкает вверх английский спрос, нанося ущерб шведским потребителям. А Йон Йонсон в Швеции, конкурирующий герцог-лесопромышленник, конечно же, оказался в худшем положении из-за успеха короля Свенсона. Он тоже ему завидует, даже не считая того, что от потери дохода и наложил бы вето, если бы мог. Убить соседскую козу.

Экономическая логика, однако, заключается в том, что использование разницы в ценах или благоприятной возможности, перемещение товаров из малоценных сфер использования в высокоценные, создает чистый и национальный выигрыш в потребительской стоимости. Это проявляется как рост национального дохода. Конечно, следует беспокоиться о распределении дохода, но исторические данные свидетельствуют о том, что в долгосрочной перспективе этот выигрыш распространяется даже на самых бедных благодаря конкуренции между предприятиями. В конце концов, бедные люди в богатых экономиках на самом деле живут гораздо лучше - и их не было бы, повторяю, если бы злые капиталисты умудрялись вечно удерживать весь выигрыш от инноваций, останавливая экономику в первом же акте. Вспомните американских бедняков 1930-х годов, как процветали они и их дети. Разница в ценах не является, как утверждает мутный популизм, "просто выгодной", как будто выгода зарабатывается вне общества, как будто она зарабатывается воровством, а не бдительностью по отношению к новым способам ведения дел, и как будто выгода никогда впоследствии не снижается в условиях появления конкурентов на рынке выгодных профессий. Люди, получающие выгоду от первоначального низкооцененного использования, страдают, это верно. Но большее число людей (с учетом покупательной способности) получают помощь, поскольку цена, которую они платят, падает. Другие поставщики пиломатериалов или их заменителей пострадали. В выигрыше оказываются многочисленные потребители любого дополнения, например, домов из дерева.

Это выглядит сложным. Однако на доске экономист может показать вам, что при довольно простых предположениях чистый выигрыш в национальном доходе от разрешения свободной торговли пиломатериалами всегда положителен. Если у вас хватит терпения, мне потребуется около получаса, чтобы показать вам доказательство в виде диаграммы. Если вы хорошо разбираетесь в математике, я смогу показать вам его за пять минут. Как сказал Бастиат в самом начале истории аргументации laissez-faire, "то, что я экономлю, ничего не платя солнцу [за освещение помещения в дневное время], я использую для покупки одежды, мебели и [даже] свечей". Все очень просто, говорит экономист, - если только, с некоторой долей беспокойства признает она, не вмешиваются соображения "второго лучшего" или "невыпуклости", или если вы не одобряете с этической точки зрения взвешивание людей по покупательной способности.

Однако, если отбросить доказательства на доске и их непростые предположения о наилучшем и аморальном распределении доходов, исторические факты говорят достаточно громко. Очевидно, что экономические перемены всегда вредят некоторым людям, так же как и интеллектуальные перемены, перемены моды или изменения климата. Новые идеи вредят тем, кто зарабатывает на старых идеях. Как говорит Мокир, экономисты склонны считать, что большинство издержек - это временные явления. Однако технический прогресс почти никогда не является ... улучшением для всех, кого он затрагивает: в процессе есть проигравшие, и хотя выигравшие могли бы компенсировать их [так говорит экономист, указывая на доску], они делают это крайне редко. Чем сильнее неприятие нарушения существующего экономического порядка, тем меньше вероятность того, что в экономике будет создан климат, благоприятный для технического прогресса.

Однако столь же очевидно, что с 1800 г. выигрыш от экономических изменений в денежном и этическом выражении значительно перевесил потери английских дровосеков, лишенных работы из-за шведского леса, или американских кузнецов, лишенных работы из-за автомобилей, или индийских погонщиков быков, лишенных работы из-за грузовиков. Выигрышей-выигрышей гораздо больше, чем одиноких проигрышей. Если вернуться к терминологии утилитаризма и конституционной политэкономии, то в каком обществе вы бы предпочли родиться: в том, которое запрещает любые инновации, приводящие к каким-либо потерям для кого бы то ни было, и отдыхает при $3 в день, и считает, что солнце "восходит", а живопись всегда должна быть изобразительной, или в том, которое разрешает инновации, возможно, с системой социальной защиты, как в Норвегии, и приводит к $137 в день, и позволяет Копернику и Пикассо сделать старые идеи устаревшими?

Именно поэтому научно важно осознать огромные масштабы современного экономического роста. Когда же создаваемая стоимость сводится к скромному приросту эффективности, отмеченному в XIX веке классиками британской экономики, можно усомниться и впасть в протекционистские меры, излюбленные как консерваторами, так и прогрессистами. (Хотя доска, говорю я, все равно предоставляет истинному либералу доказательство выгоды от свободной торговли, каким бы непростым оно ни было; более надежное доказательство - отметить, что вечное сохранение людей на прежних рабочих местах, что и делает протекционизм, было бы очевидной ошибкой; еще более надежное - отметить, что если защита от свободной торговли хороша для страны, то почему не для региона, или города, или района, или вашего дома?) Но когда создаваемая стоимость возрастает в десять и более раз - с $3 до $30, не говоря уже о $3 до $137, что является радикальным увеличением масштаба (я снова обращаюсь к своим коллегам-экономистам) коробки Эджворта, - становится гораздо труднее утверждать, что потери субститутов (других поставщиков пиломатериалов, скажем) в историческом плане перекрывают выигрыш (покупателей древесины, скажем, или людей, живущих в деревянных домах). Или, если снова говорить в терминах конституционной политэкономии, выйдя из-за завесы неопределенности, становится гораздо труднее утверждать, что предпочтительнее (из-за завесы, т.е. не зная своего конечного положения в обществе), чтобы навязать правила, ведущие к невежественному обществу с зарплатой $3 в день, а не к мудрому обществу с зарплатой $137 в день. "Конфликт между победителями и проигравшими от новых технологий, - пишет экономист Питер Хауитт, резюмируя торическую работу Мокира, - является постоянной темой экономической истории, и трудность опосредования этого конфликта влияет на готовность общества поощрять и терпеть экономический рост".

Глава 10.

Объяснить это можно гигантским материальным обогащением современного мира, которое позволяет жить более духовно и интеллектуально бедным слоям населения. В Великобритании с XVIII века оно (по консервативным оценкам) составило шестнадцать раз. Некоторые народы мира не смогли в полной мере воспользоваться инновациями и буржуазными добродетелями. Тем не менее реальный и осторожно измеряемый доход на душу населения в мире вырос с 1800 г. в десять раз - и это при росте населения более чем в шесть с половиной раз. Почему?

Британия была первой, и поэтому Британия - хорошее место для поиска ответов. Экономика рассматривалась как нечто отдельное от государства уже в Британии (и еще раньше - в Голландии, позже - во Франции, гораздо позже - в Германии), что является одним из свидетельств формирования буржуазной риторики. Британия лидировала в изучении экономики - ей помогали испанские профессора, голландские купцы, французские врачи, итальянские пенологи - начиная с английских политических арифметиков XVII века и заканчивая Дэвидом Юмом, Адамом Смитом, Т.Р. Мальтусом, Давидом Рикардо, Джоном Стюартом Миллем и британскими мастерами этого предмета в начале XX века. Долгое время экономика была британской и даже в большей степени шотландской темой. Только после Второй мировой войны она, как и многие другие интеллектуальные направления, стала преимущественно американской.

Странно, но британские экономисты 1776, 1817 или 1871 гг. не признали фактор шестнадцати, когда он начал действовать. Даже сейчас их наследники в Америке иногда забывают об этом. Теории экономистов с пользой учитывали небольшие изменения - 5-процентный рост доходов, когда хлопчатобумажные фабрики или 10-процентное падение, когда Наполеон правил на континенте. Однако они не заметили, что объясняемые изменения в 1780-1860 гг. составили не 5 или 10, а 100 процентов и уже приближались к беспрецедентным 1 500 процентам, консервативно измеренным по отношению к тому, что было в XVIII веке. Только недавно, начиная с 1950-х годов, в исследовании природы и причин богатства наций стали признавать это упущение.

В конце 1940-х годов Йозеф Шумпетер уже презрительно отзывался о классических экономистах за их неспособность увидеть происходящее. Т.Р. Мальтус (1766-1834) и Давид Рикардо (1772-1823) "жили на пороге самого впечатляющего экономического развития, которое когда-либо наблюдалось. . . . [но] не видели ничего, кроме тесных экономик, борющихся со все уменьшающимся успехом за хлеб насущный". Их ученик Милль (1806-1873) даже в 1871 г. "не имел представления о том, чего достигнет капиталистический двигатель".

Обогащение было заметно некоторым даже в 1830 году. Маколей, его ториец, писал тогда:

Если бы кто-нибудь сказал парламенту, собравшемуся в недоумении и ужасе после краха 1720 года, что в 1830 году богатство Англии превзойдет все их самые смелые мечты, ... что Лондон будет в два раза больше ... и что, тем не менее, уровень смертности снизится до половины, ... что люди привыкнут плавать без ветра и начнут ездить без лошадей, то наши предки не меньше поверили бы в это, чем в "Путешествия Гулливера". ...что люди будут иметь привычку плавать без ветра и начнут ездить без лошадей, наши предки оценили бы так же высоко... ...как и "Путешествия Гулливера". И все же предсказание оказалось бы верным.

Англиканский священник и экономист Мальтус в своей работе "Очерк о принципе народонаселения" (1798 г.) предсказывал обратное. Его точка зрения до сих пор популярна среди радикальных экологов, которые считают проблемой природные ресурсы в расчете на одного человека, а может быть, только на человека, мечтают о Саде без Адама и Евы и с восторгом смотрят телепередачу "Жизнь после людей". Радикальные экологи не понимают, что постепенно после 1800 года природные ресурсы перестали быть главным дефицитом. Сегодня (как мудро говорят) нет природных ресурсов, есть только человеческая изобретательность. Однако Мальтус сказал большую правду о более ранней истории. Например, в средневековой Англии в течение двух столетий до 1348 года растущее население становилось все беднее, а в елизаветинской Англии обнищание повторилось по той же причине: рост населения при данном запасе земли приводил к уменьшению отдачи. Когда земля все еще была главным ресурсом экономики, а экономическая изобретательность не была способом достижения почета, увеличение численности населения Англии означало уменьшение количества земли на голову и, следовательно, уменьшение количества зерна на голову.

Однако в Англии георгианского и ранневикторианского периодов растущее население благодаря похвальной изобретательности стало гораздо богаче. Земля резко снизила свою способность ограничивать человека.

Этот факт противоречил всем предсказаниям классических экономистов и плохо согласуется с анализом многих их последователей вплоть до наших дней. Большинство экономистов презирали и продолжают презирать идею бесплатных обедов. Я долго наставлял студентов, признавая этот трагический факт. В поте лица твоего будешь есть хлеб. Можно переключать труд и т.п. с одного вида использования на другой, добиваясь эффективности, но никогда, как выяснили экономисты, нельзя получить легкое золото от рук фей или эльфов. Поэтому экономисты, в отличие от историка Маколея или математика и инженера Чарльза Бэббиджа, не видели в перспективе 1830 г. ничего, кроме несчастья для рабочего человека и богатства для землевладельцев. Как и современные экологи, классические экономисты опирались на пропозиции с доски ("в конечном счете все ресурсы ограничены"), а не на факты, которые были перед их глазами. Позднее неоклассические экономисты, а затем еще более поздние самуэльсонианцы среди них, лихорадочно работали над тем, чтобы опровергнуть доказательства (как это делал я в начале своей карьеры), переквалифицировав бесплатный обед в накопление капитала.

В 1845 г. Милль подвел итог этому вопросу со свойственной ему ясностью и справедливостью. До тех пор, пока преподобный Мальтус не написал свою работу, положение рабочего класса считалось большинством безнадежным - "положением природы", по выражению Милля, "и, как говорили некоторые, предписанием Бога; частью человеческой судьбы, способной лишь на частичное облегчение в отдельных случаях за счет общественной или частной благотворительности". Мальтус, во всяком случае, во втором издании "Эссе о принципе народонаселения" в 1803 г., показал, что бедность является следствием роста населения, но он дал основания для надежды, а не для отчаяния. (Будучи англиканским священником, он, возможно, переживал по поводу своего более раннего "лысого" изложения принципа народонаселения в 1798 г., поскольку acedia, отчаяние, отсутствие христианской надежды - это второй величайший грех против Святого Духа). Та или иная технология могла бы содержать бедных в несколько лучшем стиле, если бы только их можно было заставить быть благоразумными и сознательными в рождении детей, что с чистой совестью могло бы проповедовать, например, англиканство среднего направления. Помимо обещаний Мальтуса о скромных улучшениях за счет сексуальной сдержанности Милль отметил еще две формы оптимизма, менее правдоподобные, по его мнению (эта мысль казалась разумной в 1845 г., до взрыва реальной заработной платы в конце XIX в.). "Единственные люди, для которых любое другое мнение [кроме извечного пессимизма о бедняках, обреченных зарабатывать доллар-два-три в день. В то же время, по мнению Милля, те, кто пророчит прогресс в области физических знаний и механического искусства, достаточный для изменения фундаментальных условий существования человека на земле, или те, кто исповедует доктрину, что бедность - вещь надуманная, порожденная тиранией и алчностью правительств и богачей". Из других работ Милля можно сделать вывод, что он не возлагал особых надежд на "пророчествуемый прогресс в области физических знаний". В этом предсказании он жестоко ошибался. Не верил он и в то, что революционное перераспределение даст результат. В этом он оказался несчастливо прав.

Иными словами, экономисты не заметили, что с 1760 или 1780 по 1860 год происходило нечто совершенно новое. Как сказал недавно демограф Энтони Ригли, "классические экономисты не просто не осознавали происходящих с ними изменений, которые многие сейчас называют индустриальной революцией: они фактически придерживались взгляда на природу экономического развития, который исключал такую возможность "5. В тот момент (скажем, в 1848 г.), когда Джон Стюарт Милль пришел к пониманию равновесной экономики, экономика отходила от равновесия. И к моменту его смерти, в 1873 году, этот отход ускорился во всем мире: в период с 1820 по 1870 год, по подсчетам Ангуса Мэддисона, мировой реальный доход на душу населения рос на 0,53% в год, а в период, который он называет "либеральным порядком", с 1870 по 1913 год, он рос на 1,3% в год6. Это было похоже на то, как если бы инженер в совершенстве изучил статику, которая не давала развалиться реактивному самолету, когда он гудел на асфальте, но затем не заметил, когда все это взлетело в воздух.

Экономисты тогда считали, как и многие из них до сих пор, что они владеют полной теорией общественных законов движения. Они упустили из виду прикладные инновации. То есть они упустили из виду творческий характер разговора в современной экономике, его эмерджентный характер. Экономист Бэзил Мур в своей блестящей критике экономики справедливо заметил, что со времен первой промышленной революции мировая экономика стала нелинейно динамичной. Экономист Фридрих Хайек (1899-1992) высказал аналогичную мысль: экономика непредсказуема, поскольку она является результатом человеческого общения.8 Будущее математического общения, например, непредсказуемо, поскольку если бы оно было предсказуемым, мы бы сейчас знали математику, которая должна быть в будущем. Это не было бы будущим. То же самое можно сказать и об огромном количестве видов человеческой деятельности - от моды до инженерии. Голливудская пословица гласит: "Никто не знает что угодно". Иными словами, художественный успех не поддается механическому прогнозированию. (Успех Box-offi ce, с другой стороны, можно предсказать довольно хорошо - раздуйте достаточно машин, и вы посадите четырнадцатилетних мальчиков на сиденья; однако, когда такая формула известна, успех продюсера будет оцениваться по тому, насколько регулярно он ее превышает.)10 Статическая экономика, которую критикуют Мур и Хайек, работала как раз до переоценки. И в краткосрочной и среднесрочной перспективе она все еще освещает многие рутинные части экономики. Не отбрасывайте это, потому что рутина, естественно, довольно распространена. Но экономика после конца XVIII века, если смотреть на нее в долгосрочной перспективе, становилась все более нерутинной, пораженной паровыми машинами, электрифицированной генераторами, сбитой с толку компьютерами и, прежде всего, оживленной переоценками.

В 1767 г. Джозайя Веджвуд (создатель фарфора в подражание китайскому) писал, что "грядет революция", во всяком случае, в изготовлении посуды. Не ограничиваясь горшками и не ограничиваясь Британией, Руссо, а затем и Кондорсе заявляли о бесконечном совершенствовании человека. В 1783 г. Сэмюэл Джонсон заявил: "Век сходит с ума от инноваций; все дела в мире должны делаться по-новому; людей должны вешать по-новому", и сам заинтересовался новыми способами пивоварения. Гильотина была усовершенствована во Франции в начале революции как новый способ предоставления всем классам огромного преимущества казни топором. В 1787 г. диссидентский проповедник, радикал-по-литик и страховой актуарий Ричард Прайс был настроен еще более оптимистично (кстати, сами слова "оптимизм" и "пессимизм" - философская чеканка XVIII в.):

Природа совершенствования состоит в том, чтобы увеличивать себя. . . . В данном случае также не существует пределов, за которые нельзя вывести познание и совершенствование. . . В будущем, насколько нам известно, могут быть сделаны открытия, которые, подобно открытиям в области механических искусств и математических наук в прошлом, могут возвысить силы людей и улучшить их состояние до такой степени, что будущие поколения будут настолько же превосходить нынешние, насколько нынешние превосходят прошлые.

В 1802 г. химик Хамфри Дэви также был настроен оптимистично: "Мы можем ожидать... светлого дня, рассвет которого уже не за горами". В 1814 г. торговец и калькулятор Патрик Колхаун восхищался "усовершенствованием паровых машин, но прежде всего теми возможностями, которые предоставляют большим отраслям шерстяной и хлопчатобумажной мануфактуры хитроумные машины, созданные с помощью капитала и мастерства и не поддающиеся никаким расчетам".

И к 1830 году такой историк, как Маколей, как я уже отмечал, с уважением относящийся к экономике своего времени, но с дальним прицелом, мог видеть события лучше, чем как и большинство его друзей-экономистов. Он писал: "Если бы мы стали пророчествовать, что в 1930 г. на этих островах будет проживать fifty миллионов человек, лучше накормленных, одетых и обутых, чем англичане нашего времени, что Сассекс и Хант-индоншир будут богаче, чем самые богатые районы Уэст-Райдинга Йоркшира сейчас, ...что машины, сконструированные на еще не открытых принципах, будут в каждом доме, ...многие сочли бы нас сумасшедшими". ...многие сочтут нас сумасшедшими".16 Позднее, в XIX веке, и особенно в социалистические времена середины XX века, было принято осуждать подобный оптимизм и, в частности, характеризовать Маколея как безнадежно "виггистского", буржуазного, прогрессивно мыслящего и ратующего за инновации. Он, безусловно, был таковым, буржуа до мозга костей. Но как бы ни был он "вигом", буржуа, прогрессистом и вульгарно проинновационным, в своих прогнозах он был абсолютно прав, даже в отношении численности населения Великобритании в 1930 году. (Если учесть недавно отделившуюся Ирландскую Республику, то он ошибся менее чем на 2%).

Пессимисты времен Маколея - как экономисты, такие как Милль, так и антиэкономисты, такие как Джон Рёскин, - ошибались. Правда, в то время они были, как и всегда пессимисты, модными - Шумпетер в этой связи замечает, что "пессимистические взгляды на вещь всегда кажутся общественному сознанию более "глубокими", чем оптимистические". "Если вы предсказываете катастрофу, а она не происходит, вы выглядите меньшим дураком, чем если вы предсказываете прогресс, а он не происходит, что подтверждает карьера биологического думстера Пола Эрлиха, которая процветает, несмотря на ошибки в прогнозах, которые разрушили бы авторитет ученого в большинстве других областей, даже в экономике. А может быть, популярность пессимизма объясняется ощущением, что боги или черти рассердятся, если предсказать прогресс. Лучше преуменьшить. Говорят, что именно так зародился пессимистический стиль разговора среди носителей идиша - еще до того, как Холокост заставил их пессимизм выглядеть прозорливым.

Люди от Фрэнсиса Бэкона до Маколея были глупыми оптимистами эпохи Просвещения. Они думали о неограниченном прогрессе, а не только о достойных уважения, но скромных выгодах от торговли. В 1830-1840-х годах оптимисты (как их называл Шумпетер), Генри Кери в США и Фридрих Лист в Германии, а также математики вроде Бэббиджа в Англии, "видели огромные возможности, открывающиеся в ближайшем будущем". Они были оптимистичными глупцами (а Кери и Лист были еще и глупыми протекционистами). Тем не менее, они правильно оценили масштабы нарастающего прилива. Их оппоненты, классические экономисты, в своем пессимизме были совершенно неправы. Это может заставить настороженно относиться к модному нынче пессимизму. Классические экономисты от Адама Смита до Маркса писали до резкого роста реальной заработной платы британских, французских и американских рабочих во второй половине XIX века и задолго до взрывного роста мировых доходов в XX веке. Они представляли себе умеренный рост доходов на душу населения, возможно, максимум в два-три раза, как это могло бы произойти, если бы Шотландское нагорье стало похожим на богатую капиталом Голландию (точка зрения Смита) или если бы мануфактурщики в Манчестере присваивали сбережения для реинвестирования, эксплуатируя своих бедных рабочих (точка зрения Маркса) или если бы сбережения, полученные в результате глобализации, инвестировались в европейские фабрики (точка зрения Джона Стюарта Милля). (Если снова обратиться к моим коллегам-экономистам, то все они рассматривали возможность снижения предельного продукта капитала, а не его шокирующий, шестнадцатикратный крен вправо). Но классические экономисты, повторюсь, ошибались, и мои коллеги-экономисты тоже ошибаются, когда рассуждают в классических терминах.

Вероятно, медленное начало (медленное, во всяком случае, по более поздним меркам) объясняет, почему промышленные изменения были практически незаметны для экономистов и некоторых других лиц, призванных следить за ними, хотя они не были незаметны для многих людей, обладающих здравым смыслом и способных видеть. Маколей писал в 1830 г.: "Один волнорез может отступить, но прилив явно наступает".20 Прилив действительно наступает: экономика, как я уже говорил, объясняет форму приливных сил, вторгающихся на сушу, но не силу самой руки. Ранний викторианский поэт Артур Хью Клаф не восхвалял инновации - хотя он и был сыном хлопчатобумажного фабриканта, он ненавидел все это, как и большинство романтиков, и он был бы раздражен, если бы его стихи использовались для описания того, что произошло в экономическом плане, скажем, до 1860 года:

Ибо, пока усталые волны, тщетно бьющиеся о берег, Кажется, что здесь нет ни одного болезненного дюйма,

Далеко позади, через ручьи и заливы делая, Идет тихая, flooding in, главная.

Глава 11.

Николас Крафтс и К. Ник Харли, утверждая, что промышленная революция началась очень постепенно, а ее нововведения вплоть до конца XIX века имели узкий промышленный диапазон, оспаривают закономерность, которую утверждают многие другие исследователи этого вопроса. Два Ника, как мы их ласково называем, считают, что значительные изменения произошли после 1820 и особенно после 1848 года. Причем "ники" придают науке большее значение, чем историки экономики, такие как Максин Берг, Пэт Хадсон, Питер Темин, Ричард Салливан и я, которые считают, что в течение длительного времени инновации исходили в основном из мастерских, а не из лабораторий, и в большом объеме появлялись в виде новых продуктов, которые консервативные показатели национального дохода отражают плохо, а не в виде новых научных процессов, которые консервативные показатели отражают лучше. Такие крупные отрасли, как пивоварение, были революционизированы в XVIII веке, как показал экономический историк Питер Матиас, но, как он отмечает, они не получили большого распространения в традиционной историографии, сосредоточенной на хлопке и железе.

Иными словами, мы, оптимисты, утверждаем, что в XVIII веке можно обнаружить широкомасштабное изменение производительности труда, измеряемое, например, входными и выходными ценами в десятках отраслей промышленности и патентными заявками на совершенно новые продукты (хотя мы признаем, что работа с первоисточниками, необходимая для того, чтобы быть уверенными в точности расчетов, не была проведена достаточно широко), или свидетельствами в романах, пьесах и письмах об улучшении дорог и сельского хозяйства, о гудящих промышленных районах, производящих пиво, столовые приборы, игрушки и часы (хотя мы признаем, что работа с этими первоисточниками также не была проведена достаточно широко). И, следовательно, мы увидим ускорение роста на несколько десятилетий раньше. Мы, оптимисты, считаем, что есть все основания полагать, что медленно развивающаяся промышленная революция "двух ников" противоречит вполне убедительным документам, подтверждающим прогресс в целом ряде отраслей британской промышленности в классический период 1760-1860 гг. Даже такой романтичный, консервативный и пессимистичный наблюдатель, как Сэмюэл Тейлор Кольридж, в пессимистичном 1817 г. мог написать - правда, на фоне потерь от делового цикла, столь очевидных в тот год: "Я не знаю, что сила и косвенное процветание нации увеличивались в течение [последних шестидесяти лет] с ускорением, невиданным ни в одной стране, население которой находится в такой же пропорции к ее продуктивной земле; и отчасти, возможно, даже в результате этой системы. Облегчая средства предпринимательства, она, должно быть, вызвала к жизни множество предприимчивых людей и разнообразные таланты, которые в противном случае оставались бы бездействующими". Никс утверждает, что производительность труда за пределами нескольких прогрессивных секторов была нулевой, что противоречит данным индустриальных исследований. Таким образом, совокупная статистика "двух Ников" должна быть слишком низкой, поскольку она подразумевает неправдоподобно малый (а именно нулевой) рост производительности труда в стекольной, химической, сапожной, латунной промышленности, производстве игрушек, инструментов и т.п., рассчитанный как то, что осталось за кадром.

Но давайте жить спокойно: это небольшие различия в акцентах. Все мы, и оптимисты, и сравнительные пессимисты, согласны с тем, что где-то около 1820 г., плюс-минус сорок лет, в некоторых районах Великобритании произошло нечто чрезвычайно странное, обогащающее и меняющее мир. Для большинства, если не для всех научных целей, диапазон 1780-1860 гг. для радикальных перемен достаточно точен, особенно с учетом последовавшего за этим поразительного обогащения. Конечно, к 1860 г. (скажем, к 1860 г.) гораздо более многочисленная нация была гораздо богаче на душу населения и гораздо более способна поддерживать инновации, как никогда ранее в истории. Британия начинала с шестнадцатого фактора, а затем и со стопроцентного фактора.

Используя для Великобритании собственно консервативные показатели Крафтса и Харли (и очень приблизительно учитывая некоторую вялость Ирландии, которая в то время была большой частью Соединенного Королевства), до того как национальный доход стал более точно измеряться в оценках Чарльза Файнштейна, начиная с 1855 года, Ангус Мэддисон приводит данные о доходе на душу населения в Великобритании в "международных долларах Гири-Хамиса" за 1990 год (табл. 1).

Когда это началось? Этот вопрос имеет значение, если задавать его на уровне веков, а не десятилетий.

Таблица 1. По консервативным оценкам, улучшение

Великобритания возникла примерно в 1800 году, а затем ускорилась

Реальный годовой ВВПГодовой       рост

На одного человека в 1990 г. в       долларах на предыдущую       дату      (млн.)

1600$       974-6      .2

17001      ,      2500.258      .6

18201      ,7060      .2621      .2

18502      ,3301      .      027.2

18703      ,1901      .      531.4

19134      ,9271      .      045.6

200120      ,1271      .      659.7

Источник: Maddison 2006, pp. 437, 439, 443 для реального ВВП на голову; pp. 413, 415, 419 для численности населения. Темпы роста приведены в среднегодовом исчислении.

Предлагаются различные знаменательные даты: 1 января 1760 г., когда были зажжены печи на железном заводе Каррон в Стирлингшире; пять месяцев 1769 г., в течение которых Уатт получил патент на отдельный конденсатор в своей паровой машине, а Аркрайт - на водяную раму для прядения хлопка; или знаменитый день и год 9 марта 1776 г., когда в работе Адама Смита "Природа и причины богатства народов" была сформулирована риторика эпохи. Но некоторые считают, что это произошло на несколько столетий раньше. Иногда кажется, что у каждого историка экономики есть своя любимая дата и своя история. Элеонора Карус-Уилсон говорила о "промышленной революции XIII века". По ее мнению, фуллинговая мельница (т.е. машина для уплотнения шерстяной ткани), появившаяся "благодаря научным открытиям и изменениям в технике", особенно контролю над водяной энергией, "должна была изменить облик средневековой Англии", сокрушив городские центры, ранее лидировавшие в производстве сукна6. Американский историк Генри Адамс, рассматривая этот вопрос в 1907 году, увидел "движение от единства к множественности между 1200 и 1900 годами, ... непрерывное в последовательности и быстрое в ускорении". Историки экономики Эрик Джонс и Ангус Мэддисон, экономист Дипак Лал придерживаются аналогичной точки зрения на европейскую исключительность. В 1888 году Уолт Уитмен высказал мнение, что "брожение и прорастание даже сегодняшних Соединенных Штатов... [восходит] к елизаветинской эпохе", и в своей поэтической прозе выразил мысль о непрерывности истории: "В самом деле, если разобраться, есть ли что-то, что не уходит в прошлое, в прошлое, в прошлое, пока не затеряется - возможно, его самые манящие подсказки не будут потеряны в уходящих горизонтах прошлого?" И все же наиболее широко признанным периодом начала этого, что бы там ни было, что привело к фактору шестнадцать, остается конец XVIII века. Такая внезапность и недавность лучше отражает историю. Мэддисон, считающий, что Европа начала в 1820 году намного раньше остальных, тем не менее подчеркивает, что рост доходов на душу населения в Европе до этого времени был скромным, а после - очень быстрым. Это вся хронология, необходимая для сути дела.

Если начало современного экономического роста питалось само собой, то его начало могло быть банальной случайностью, и действительно, назад, назад, до потери. Мокир указывает на этот подводный камень в повествовании: перебирать возможные желуди, из которых вырос великий дуб промышленной революции, "сродни изучению истории еврейских диссидентов между 50 г. до н.э. и 50 г. н.э.". Мы наблюдаем за зарождением чего-то, что вначале было незначительным и даже странным", хотя "ему суждено изменить жизнь каждого мужчины и каждой женщины на Западе". И все же можно задаться вопросом - этот вопрос будет неоднократно подниматься здесь в различных вариантах - почему же это не произошло раньше. "Чувствительная зависимость от начальных условий" - это технический термин для некоторых моделей "нелинейного уха" - часть так называемой "теории хаоса". Но в таких условиях история становится недосказанной, самые заманчивые подсказки теряются. Возможно, так и есть - мир действительно может быть нелинейно динамичным, как утверждает Бэзил Мур. Но в этом случае нам придется отказаться от проекта рассказа о его происхождении, поскольку истинные причины будут состоять из потерянных подковных гвоздей и слишком малых эффектов, чтобы их можно было обнаружить. Причины здесь те же, что и в невозможности прогнозирования погоды на расстоянии: "Современные прогнозы полезны примерно на five дней, - пишет один из ведущих специалистов в этой области, - но теоретически невозможно расширить окно более чем на две недели в будущее". "Теоретически" это невозможно потому, что механика жидкости, радиационный перенос, фотохимия, взаимодействие воздуха и моря и т.д. "являются крайне нелинейными и сильно связанными". По словам Эдварда Лоренца, изобретателя такого мышления, крылья бабочки в Монголии могут через три недели вызвать ураган на Кубе.

В любом случае индустриализация, когда она началась, проходила высокими темпами. В середине XIX века Великобритания не была фабрикой. В 1851 году число британцев, занятых в текстильной промышленности, находившейся тогда на передовой инноваций, было намного меньше, чем в сельском хозяйстве, и немного меньше, чем в "домашнем и личном обслуживании", причем ни одна из этих сфер не претерпела значительных изменений под воздействием новых технологий.

Хотя сельское хозяйство только начинало претерпевать такие изменения.13 В 1926 г. теоретик экономики Джон Клэпхэм отметил, что в 1831 г. "репрезентативный англичанин ... еще не был ... ни человеком, привязанным к железным колесам нового индустриализма, ни даже наемным работником на предприятии значительного размера". "Уже в 1851 г., отметил он, половина домохозяйств проживала в "сельских" районах, и только в некоторых из них были фабрики или угольные ямы. "В какой момент XIX века, - заключает он, - типичный рабочий может быть представлен как занятый выполнением работ, которые заставили бы предыдущие поколения ахнуть, - это вопрос для обсуждения. Можно предположить, что этот момент наступит довольно далеко в конце века". Массовое количество домашней прислуги заставляет задуматься об этом, но даже в британском производстве до конца XIX века занятия, достойные зевак, не были столь распространены. Как отмечают Максин Берг и Патриция Хадсон, в некоторых технологически застойных отраслях (строительство, скажем, или производство тканей до появления швейной машины, или вообще все услуги) наблюдалось значительное расширение и увеличение занятости, в то время как в некоторых технологически прогрессивных отраслях оно было незначительным или вообще отсутствовало (производство бумаги до отмены гербового сбора). Некоторые отрасли, работающие в крупных подразделениях, практически не меняли своих технологий (военно-морские верфи в начале периода). Некоторые, работавшие на крошечных предприятиях, были блестящими новаторами (металлургия, благодаря большому перевесу Великобритании в использовании угля для варки металла и стекла, а также в дроблении металла). Огромные мельницы в известных отраслях не были всем фактором два до середины XIX века, и ничем не были похожи на весь более поздний фактор шестнадцать. С 1870 по 1907 год ("довольно долгий путь в столетие") паровая энергия в Британии выросла в десять раз, т.е. намного позже, чем мрачные, сатанинские мельницы впервые вошли в сознание британцев.

Изменение производительности труда в 1780-1860 гг. происходило в текстильной промышленности очень быстро. Это происходит и по сей день. Хлопчатобумажная ткань, которая в 1700 г. была роскошью, к середине XIX в. стала самой распространенной и дешевой. Поэтому она нашла новое применение. В малой степени то же самое произошло с 1982 года при изготовлении "песочного" шелка. И так для каждой ткани. Синтетические ткани, такие как первая вискоза или следующий за ней нейлон, когда-то были очень дорогими. Теперь у вас полный шкаф одежды из всевозможных дешевых каучуков, получаемых из нефти. Причем шкаф большой: в домах, построенных в XIX веке, шкафов практически не было, потому что для хранения крошечного запаса одежды требовались шкафы.

Изменение производительности труда лучше всего видно по ценам на производимые товары.

Цены позволяют использовать простой (хотя и недостаточно распространенный) способ измерения изменения производительности до появления современной статистики по таким агрегатам, как "запас капитала" и прочим фантикам. Кусок хлопчатобумажной ткани, продававшийся в 1780-х годах за семьдесят или восемьдесят шиллингов (двухмесячная зарплата рабочего), к 1850-м годам продавался примерно за five шиллингов (зарплата за несколько дней), а к настоящему времени он уже превратился в зарплату за несколько минут. Небольшая часть снижения цен на готовые хлопчатобумажные ткани объяснялась снижением цен на сам хлопок-сырец, например, после внедрения хлопкоочистительной машины (усовершенствованной в 1793 г. на основе многочисленных более ранних машин) и особенно четырехкратного повышения урожайности хлопка в результате селекционных экспериментов на американском Юге и последовавшего за этим расширения посевных площадей под хлопок в Америке. Однако цены на другие факторы производства хлопка росли. Например, к 1860 году денежная заработная плата рабочих-хлопкоробов заметно выросла по сравнению с 1780 годом. Почему же тогда упала цена на производимые ткани? Она упала потому, что в хлопчатобумажном производстве с 1780 по 1860 г. и столь же значительно после этого совершенствовались организация и машины.

Этот случай характерен тем, что показывает больше различий вокруг средней производительности, чем можно было бы предположить на первый взгляд. Например, расчеты показывают, что изменение производительности замедлилось в хлопководстве в самом начале XIX века - потому что электроткачество, появившееся позже, было явно менее важным, чем электрокардочесание шерсти-сырца и электропрядение шерсти в пряжу. И это подтверждает один из главных выводов историков экономики: изобретение - это не то же самое, что инновация. Героический век изобретений в хлопчатобумажном текстиле - создание первой версии макроизобретений - закончился к концу 1780-х годов, когда Харгривз, Аркрайт, Кей, Кромптон и Картрайт пережили свои великие дни. Однако в дальнейшем их изобретения постоянно совершенствовались. Это типичная картина: изобретение - это только первый шаг. То же самое можно сказать, например, о железных дорогах, которые вплоть до XX века совершенствовались множеством мелких способов, например дизельными двигателями, при значительном снижении реальных затрат. Поезд в пятьдесят вагонов был невозможен без поздних инноваций в области гидравлических тормозов и автоматического переключения. А еще позже стовагонный поезд, который в 1920 г. по "законам о полном составе" должен был состоять из шести человек, размещавшихся в кузове (на Milwaukee Road с моим дедом в качестве главного кондуктора), стал ходить с двумя людьми, без кузова. Реальная стоимость хлопчатобумажных тканей к концу восемнадцатого века снизилась вдвое. К 1860 году она должна была снизиться еще в два раза. А потом еще и еще.

В классический период промышленного переворота ни одна отрасль не была столь прогрессивной, как хлопчатобумажная. В черной металлургии производительность труда росла в полтора-три раза быстрее, что говорит о том, что производительность труда - это не то же самое, что производство. Производство чугуна в Великобритании с 1780 по 1860 год выросло в шесть раз, или на 5,5% в год.20 ("Малые темпы роста", как вы, возможно, склонны думать, что 5,5 - это и есть 5,5%, но если их оставить, то они превратятся в большие коэффициенты роста: 5,5% - это взрывной промышленный рост по историческим меркам, удвоение каждые 72/5,5 = 13,2 года; таков реальный доход на душу населения в Южной Корее с 1953 г.). Развивающаяся британская промышленность вытеснила железо, импортируемое из Швеции, и превратила Британию в мировую кузницу. Но дело в том, что это произошло в основном за счет применения несколько усовершенствованной технологии (так называемого пудлингования) на гораздо более широком поле, а не за счет впечатляющего и непрерывного снижения стоимости, которое наблюдалось в хлопке. Расчеты выглядят следующим образом: Стоимость исходных материалов для производства железа (в основном угля) с 1780 по 1860 год изменилась незначительно. За тот же период цена на продукцию (кованое железо) упала с 20 фунтов стерлингов за тонну до 8 фунтов стерлингов за тонну, что, безусловно, хорошо. Падение реальных затрат, опять же, является мерой изменения производительности. Так, производительность труда в производстве кованого железа выросла примерно в 2,5 раза, что является достойным восхищения изменением. Однако за те же годы производительность в хлопчатобумажном текстиле, как мы видели, выросла в 7,7 раза.

Другие текстильные производства, подражая нововведениям в хлопчатобумажной промышленности, значительно удешевляли свою продукцию, хотя, как правило, не так быстро, как ведущая отрасль эпохи: по сравнению с хлопком, производительность которого менялась на 2,6% в год, у камвольных тканей (шерстяная ткань, прядущаяся в тонкую пряжу и ткущаяся flat, без ворса) - на 1,8%, у шерстяных тканей - на 0,9%21. А вот в прибрежном и заграничном судостроении наблюдались взрывные темпы изменения производительности, аналогичные хлопчатобумажному текстилю (около 2,3% в год по сравнению с 2,6 в хлопчатобумажном). Показатель figure зависит от оценок Дугласа Норта для трансатлантического судоходства в этот период и составляет 3,3% в год в 1814-1860 гг. И снова "низкий" процент на самом деле велик по своему кумулятивному эффекту: ставки фрахта и пассажирские тарифы упали как камень, с индекса около 200 после наполеоновских войн до 40 в 1850-х годах. На каналах и железных дорогах изменение производительности труда составило около 1,3%. Таким образом, транспорт оказался в числе наиболее прогрессивных отраслей экономики.

Однако во многих других отраслях, например в черной металлургии, как мы уже видели, производительность труда менялась медленнее вплоть до конца XIX века.

Промышленная революция, что привело к снижению среднего показателя по экономике. Авторы "Двух ников", опираясь на исследования гениального Грегори Кларка и других историков сельского хозяйства, считают, что, напротив, оно показало неплохие результаты - около 0,7% в год изменения производительности труда. В любом случае, если брать один год за другим, 1780-1860 годы, сельское хозяйство все еще составляло почти треть национального дохода, а значит, имело большое значение, и его изменение производительности труда было в любом случае медленнее, чем у таких лидеров, как хлопчатобумажная и камвольная промышленность, каналы и железные дороги. Изменения производительности радикально менялись, как это происходит и в настоящее время: одна отрасль лидирует в повышении производительности труда в стране, в то время как другая оседает в рутине "отлаженной техники", компьютеры сменяют химикаты и электричество. В сельском хозяйстве, например, в XIX веке, в эпоху появления жатки и парового трактора, производительность труда менялась довольно быстро. А селекционная селекция животных и растений была, пожалуй, еще более важной - и все это в эпоху генетической инженерии в ХХ веке. Однако с 1780 по 1860 год лидировали текстиль и транспорт. Браво отважным британцам.

Глава 12.

И все же надо быть осторожным. Перед лицом такой замечательной деятельности в XVIII - начале XIX вв. европейцам, и особенно британским европейцам, свойственно надуваться от гордости и начинать говорить о том, какими исключительными в древности были европейцы, и особенно британцы, и даже в первую очередь англичане. Алан Макфарлейн давно и убедительно доказывает, что английский индивидуализм был древним, проявляясь, например, в брачных моделях англосаксов, во всяком случае, когда они попали в Англию, и в неколлективистских представлениях о собственности в германском праве до их появления. Однако китайцы, в конце концов, обладают собственной исключительностью, которая, возможно, способствовала ранней индустриализации. Народ, сумевший организовать такие поразительные проекты коллективной инженерии, как Великая стена и Большой канал, администрировавший экспедиции Чжэн Хэ в Африку и имевший на протяжении столетий самые большие города в мире, не является явно неспособным к экономическому росту. То же самое можно сказать о египтянах, римлянах, Аббасидах, османах, инках или, скажем, строителях курганов Миссисипи. Однако в конечном счете начало современному экономическому росту положили северо-западные европейцы и особенно англичане, и поэтому они склонны поздравлять себя и рассматривать себя в качестве естественных ведущих наций. Риторика национализма, не говоря уже о расизме, проскальзывает довольно легко. Она дает приятное, самооправдательное тепло, если ты европеец, и особенно если ты британец.

Однако до XIX века, как отмечали социологи, историки и экономисты, такие как Джек Голдстоун, Кеннет Померанц и Роберт Аллен. Сначала утверждалось, что богатые районы, скажем, Китая были сопоставимы по уровню доходов с европейскими, такими как Великобритания. Это утверждение не осталось без возражений - например, Бродберри и Бишнуприя (2005) убедительно доказывали, что богатые районы Китая были больше похожи на бедные районы Европы задолго до 1800 года. А недавно Аллен и его коллеги подтвердили эту закономерность. (Ханс-Йоахим Вот и Нико Фойгтлендер [2008], опираясь на контр-утверждение, доказывают "первую дивергенцию", т.е. более высокую реальную заработную плату в северо-западной Европе, чем в долине Янцзы до 1800 г.). Их аргументация замечательна: "черная смерть" заманила людей в города, где они умирали [китайские города были здоровее], что ослабило мальтузианское давление и позволило реальной заработной плате расти). Однако, как бы ни относиться к точке отсчета "второй дивергенции", никто не отрицает, что Китай был впереди, скажем, в 1500 г., а к концу XIX в. (эпохе второй и более важной дивергенции) резко отстал. В этом и заключается суть: Европейское технологическое превосходство не было средневековым или древним.

Группа, которая за последние несколько десятилетий сделала открытие в пользу Китая, называется "калифорнийской школой" (поскольку многие ее преподаватели живут в Калифорнии). После, так сказать, аспирантской работы с Джеком Гуди и Джозефом Нидхэмом эта школа показала нам ошибочность многих утверждений о глубокой европейской исключительности - таких, как европейская модель брака, или изобретательность европейцев в области водяных и ветряных мельниц и т.п., или якобы долгое превосходство Европы в богатстве, или анализ Марксом перехода от восточного деспотизма через феодализм к триумфу буржуазии (Маркс - дедушка евроцентризма).5 "Некоторые ошибки, - милосердно замечает Джек Голдстоун, - происходят просто от сравнения довольно подробного и изученного понимания изменений в Европе с довольно расплывчатым и чрезмерно упрощенным пониманием изменений в Азии". Так, Маркс, опять же, или историк Дэвид Ландес (1924-).

Джозеф Нидхэм (1900-1995 гг.) и его коллеги-синологи, вдохновляющие Калифорнийскую школу, в последние годы показали, что китайцы на самом деле были поразительно изобретательны в течение тысячелетий, прежде чем Запад подхватил эту идею. (Можно ожидать аналогичной демонстрации для южноазиатских народов: начните с хлопчатобумажных тканей и научной грамматики. Или для арабов: начните с университетов, астрономии и садоводства.) Запад не осознавал, сколь многим он обязан китайцам, и в чем он был предвосхищен, обычно на многие сотни лет, например, доменной печью (которую считали шведской) или тонкой отливкой чугуна (которую считали голландской). Китайцы за сотни лет до того, как европейские картографы были склонны заполнять пустые места на картах эквивалентом пресловутого "здесь водятся драконы", китайцы нанесли свое царство на карту с точностью до сетки. Примечательно, что до появления исследований Нидхэма сами китайцы, перед лицом западного высокомерия, забыли о своих первопроходцах.

Роберт Темпл написал в 1986 г. увлекательное популярное изложение двадцати четырех томов Нидхэма. В третьем, 2007 г., издании Темпл приводит таблицу из 110 изобретений, предвосхищенных китайцами и часто использовавшихся в широких масштабах. (В популярной биографии Саймона Винчестера о Нидхэме приводится более полный список из 275 изобретений, включая такие чудеса, как тачка с парусами в VI веке н.э. и почвоведение или экология в IV веке до н.э.). Мы все знаем о бумаге, изобретенной и широко используемой в Китае во II веке до н.э. (даже для одежды; хотя для письма она не использовалась до I века н.э.; так что письмо на рукаве - это тоже китайский язык). На Западе его начали производить только в XIII веке н.э., т.е. с отставанием в полторы тысячи лет. Или возьмем картон, который был изобретен за два столетия до того, как Европа подхватила его. Или компас, который был изобретен и широко использовался в Китае в IV веке до н.э. (хотя и не применялся для морской навигации до конца I тысячелетия н.э.), а на Западе был принят только в XII веке н.э., т.е. отставание составило 1500 лет. С оружием западники были более любопытны, и отставание составило всего fifty лет после его изобретения в Китае в 1180 г. н.э., хотя армии Сун еще долгое время опережали Запад, стреляя из пушек и бомбард по монголам (которые быстро научились стрелять в ответ). Экономист должен был знать и о бумажных деньгах - с отставанием в 850 лет, пока отчаявшиеся жители Новой Англии не додумались использовать и их. (Когда Бенджамин Франклин вернулся в Бостон после нескольких лет процветания в Филадельфии, он выставил свою монету, как он выразился, в качестве "ред-шоу" для бостонцев, использующих бумагу). Историк сельского хозяйства мог знать, что изобретенный китайцами за 500 лет до н.э. плуг с железными лемехами и изогнутыми досками попал из Китая в Голландию в XVII веке, а затем в Англию. Однако мало кто мог знать до Нидхэма, что китайцы изобрели сеялку за 1800 лет до ее применения на Западе, кривошипную рукоятку - за 1100 лет до этого, глубокое бурение для добычи природного газа - за 1900 лет, колесную тележку - за 1300 лет, место для нуля в десятичной системе - за 1400 лет, а знание о циркуляции крови - за 1800 лет до Гарвея.

Работа Нидхэма установила общепринятую истину, что европейские технологии уступают китайским (или японским, или индийским, или арабским, или персидским или Османской империи) примерно до 1500 г., а во многих отношениях уступала и в 1700 г. (к этому времени европейцы еще не переработали и не механизировали такие древние восточные ремесла, как тонкостенный фарфор, японские лаки, изготовление и печатание хлопчатобумажной ткани fine). Нидхэм и его соавторы и последователи показали, что утверждение историков Линна Уайта и Дэвида Ландеса о необычной инновационности Европы, восходящее к X веку, представляется ошибочным. Ветряная мельница, например, была арабской. Правда, европейцы в Средние века самостоятельно изобрели мельницу для выделки шерсти, усовершенствовали механические часы (на что обращает особое внимание Уайт, но, согласно Нидхэму, они были изобретены в VIII веке н.э. в Китае, и только в 1310 году европейцы, узнав о китайской машине, изобрели ее заново), и изобрел очки, и сомнительно независимо, если вы настаиваете на евроцентризме, достойном старого советского режима, изобрел доменную печь в Швеции - хотя и намного позже китайцев, и используя, как это ни смешно, именно ту конструкцию печи, которая была впервые применена в Китае за столетие до этого. Молодцы европейцы. Однако к настоящему времени большинство студентов, изучающих технологию, знают, что европейцам пришлось учиться у китайцев или других стран, начиная с конца первого тысячелетия: стремя, хомут для лошади, книгопечатание, металлический подвижный шрифт (изобретенный корейцами в XII веке), многомачтовый такелаж и буквально десятки других больших и малых изобретений. Китай властвовал. Синолог Питер Пердью объясняет, что для покрытия расходов на сухопутные перевозки по Шелковому пути требовалась именно "мис-териальная ткань, технологию производства которой Китай монополизировал в течение двух тысяч лет", а именно шелк, который вместе с лапшой украли коварные итальянцы. В начале XVII в., пишет Нидхэм, "Фрэнсис Ба-кон выбрал три изобретения: бумагу и печать, порох и магнитный компас, которые, по его мнению, сделали больше, чем любое религиозное убеждение, или астрологическое влияние, или достижение любого завоевателя, для полного преобразования современного мира. . . . Все они были китайцами". Примерно до 1600 г., учитывая также превосходство Востока в искусстве, музыке, литературе и философии, а также начало существования жестоких западных империй, ситуация заставляет вспомнить остроту Ганди, которого спросили, что он думает о западной цивилизации: "Я думаю, что это была бы хорошая идея".

Однако работа Джозефа Нидхэма показывает и другое, что он подчеркивал и над чем ломал голову и что также имеет отношение к данной истории. Начиная с XVII века на волне творческого подъема европейцы стали воровать, они копировали, перенимали, улучшали, расширяли, переделывали и, прежде всего, применяли то, чему научились у китайцев и у всех остальных, с кем им довелось столкнуться в своих фанатичных и проfiтабельных странствиях - кофе у эфиопов через османов, например, картофель, помидоры и табак у коренных американцев, использование пустого пространства в живописи у восточных азиатов. Леди Мэри Уортли Монтагу (1689-1762 гг.) привезла в Англию османский метод прививки от оспы и с успехом применяла его на собственных детях. Иными словами, до 1800 г. можно утверждать, как это делает Голдстоун, что европейцы просто "догоняли передовые цивилизации Азии, которые уже производили высококачественный хлопок, фарфор и чугун в огромных количествах".16 Однако в процессе догоняющего развития европейцы стали восхищаться буржуазными виртуозами, такими как полный надежд и смелости проект инноваций... и инноваций, инноваций, инноваций, инноваций, даже в живописи.

Напротив, за несколько столетий до 1800 г. китайцы (и корейцы, и японцы, и османы, и моголы, и ацтеки, и инки) по разным причинам (как утверждает Голдстоун) оказались фатально разочарованы в собственном искусстве и паноптикуме. Европейские книжники пытались сдержать распространение книгопечатания. Но в конечном итоге это им не удалось. Тем временем корейцы, которые за несколько столетий до этого изобрели металлический подвижный шрифт, обзавелись алфавитом, который сделал бы подвижный шрифт столь же ценным там, как и в Европе, но его применению препятствовала образованная элита, опасавшаяся, что престижное китайское письмо иероглифами будет принижено. Для османов, как отмечают Метин Косгель, Томас Мицели и Джаред Рубин, после Гутенберга наступила почти трехвековая задержка с разрешением печатать книги арабской вязью. Однако османы молниеносно освоили пороховые технологии. Враждебность цинского режима в Бэй-цзине к инновациям можно объяснить чисто конфуцианским консерватизмом. Но исламский консерватизм, очевидно, не может объяснить ситуацию "печать против оружия" в Стамбуле и его окрестностях. Косгел, Мицели и Рубин показывают, что порох, будучи монополизированным, наиболее благоприятно укреплял государство. Но печатный станок рассматривался как потенциальная угроза монополии религиозной власти, и религиозные авторитеты обеспечивали ненасильственную половину поддержки государства, предлагая лояльность его легитимности. Новейшая история Ирана еще раз проиллюстрировала тесную связь в исламе между религиозным авторитетом и государственной легитимностью, которая была нарушена в Европе к XVI веку, прежде всего в Италии: вспомните Генриха IV, императора Священной Римской империи.

В 1077 году в Каноссе три дня стояли в снегу, чтобы получить одобрение папы Григория VII, венецианцы хронически не выполняли папские эдикты, а через четыре с половиной века после Каноссы, в 1527 году, Густав Ваза Све-денский разграбил монастыри папы, а Генрих VIII Английский подражал ему в 1536 году.

Нидхэм утверждал, что "неустанное экспериментирование", охватившее Европу около 1700 г., было "подобно купеческому стандарту стоимости". Совершенно верно. Купцы в Европе, а не государственные бюрократы, какими бы ни были их религиозные мотивы, стали править, во всяком случае, в вопросах благоустройства портов, производства стекла и торговли до Индийского океана, если не в политическом плане. Выступая перед западными гостями, председатель Мао, как полагают, резюмировал общепринятое китайское сожаление по поводу трех изобретений, которые подчеркивал Бэкон: "Наши отцы были поистине мудры. Они изобрели печать, но не газеты. Они изобрели порох, но использовали его только для изготовления орудий. Наконец, они изобрели компас, но позаботились о том, чтобы не использовать его для открытия Америки". В его формулировке (если это действительно он сказал) более чем много ориентализма, да и детали не совсем верны (например, насмешка по поводу fi-переделок). Но что-то в этом есть.

Почему, признавая превосходство Востока в исходном уровне, Китай и Европа различаются по темпам технологических изменений в XVIII веке и после него? Один из общепринятых аргументов состоит в том, что (из десяти) унифицированное китайское государство было вредно для буржуазии и ее разрушительных инновационных проектов, во всяком случае, к XVIII веку. Синолог Оуэн Латтимор в 1940 г. высказал общепринятое объяснение: "Европа изменилась таким образом, что привела к денежной экономике и индустриализму, а Китай изменился таким образом, что создал централизованную имперскую бюрократию, персонал которой из поколения в поколение набирался из помещиков, а сочетание помещичьих и административных интересов сдерживало инновации и почти полностью препятствовало промышленному развитию". В Европе разнообразный ландшафт способствовал развитию различных видов экстенсивного и смешанного земледелия. Даже при феодализме существовала значительная потребность в торговле".18 С тех пор накопились сомнения в том, что Лэттимор был прав. Конечно, неверно считать, что европейцы были продвинуты в развитии "денежной экономики". Она была у европейцев с древнейших времен, но она была и у китайцев, а кроме того, у них были бумажные деньги, как я уже отмечал, за столетия до европейцев, и широкая торговля. Потребность в торговле" китайцы ощущали не меньше, чем европейцы.

В конце концов, Гранд-канал - это вопрос торговли, как и отправка шелка и фарфора на запад. К. Чао в 1964 г. писал против мнения, что китайцев сдерживало отсутствие капиталистических институтов: "В течение почти двух тысяч лет [в Китае] человек мог продавать свой труд на свободном рынке. . . . Человек мог получить землю путем покупки, ... сдачи в аренду или обрабатывать ее самостоятельно. Те, у кого был капитал, могли вкладывать его различными способами".

Но в представлении о том, что централизованный контроль стал тормозить инновации, опять же есть что-то от раннего модерна. Конечно, китайское изобретение образованной бюрократии, начиная с Первого императора (объединившего Китай силой и мечом к 221 г. до н.э.), вряд ли было уникальным. Ему предшествовали имперские администрации на древнем Ближнем Востоке, оно было заново изобретено европейцами в виде имперских институтов потомков Александра и Цезаря в Средиземноморье, а затем переосмыслено европейским национальным государством в XVI и особенно XVII вв. н.э. и позже (пруссаки назвали свою версию Beamptenstaat: государство-бюрократия). В каждом случае речь шла о том, чтобы подчинить всех императору/королю, лишив сенаторское сословие или феодальную аристократию самостоятельной власти, и, конечно, продолжить удерживать власть у hoi polloi. Централизация в масштабах всей Европы имела предшественников в церковной бюрократии, скопированной с бюрократии Римской империи.

Однако более поздние и светские версии общеевропейского проекта не смогли устоять, несмотря на искренние усилия Карла Великого, Филиппа II, Людовика XIV, Наполеона, Гитлера и Сталина, во всяком случае, до мирных завоеваний в наше время по Римскому и Маастрихтскому договорам.21 Китайская версия, напротив, была основательной и непрерывной - "государственная служба, немыслимая по масштабам и степени организации для мелких королевств Европы", как выразился Нидхэм. (Китайская экономическая история, таким образом, может быть исследована с помощью богатой статистики, немыслимой в Европе до современной бюрократической и статистической эпохи после 1800 г., которая так впечатлила Вебера.) Китайская бюрократия, утверждает Нидхэм, "на ранних стадиях сильно помогала развитию науки", хотя иногда и для таких целей, как точное составление гороскопов четвертого сына императора. Однако на более поздних этапах, когда европейцы научились использовать такие китайские изобретения, как ременная передача, подвесной мост, прялка, десятичные дроби, фунтовый замок на канале, морские мины, а также сама экзаменационная бюрократия, китайская бюрократия при императорах Цин, пишет Нидхэм, "насильственно сдерживала дальнейший рост и, в частности, предотвратила прорыв, который произошел в Европе". Венгерско-французский синолог Этьен Балаш нашел более глубокие исторические корни. Он писал о "Китае как о постоянно бюрократическом обществе" и утверждал, что ростки капитализма были подавлены конфуцианскими мандаринами. Исторический социолог Майкл Лесснофф подводит итог предполагаемым результатам неоконфуцианства при Цин: "Китайское государство, которое ранее (скажем, от Первого императора до Сун) часто спонсировало технологические инновации и экономическое предпринимательство, стало распространителем и распространителем антитехнологической, антинаучной и антимеркантильной культуры". Централизованные государства европейского типа проделали аналогичную работу в XX веке, насильственно, хотя часто и демократично, сдерживая рост путем предотвращения добровольного обмена и унижения буржуазии в протекционистской Новой Зеландии, популистской Аргентине или авторитарной Северной Корее. А вот Китай в 1978 году, наоборот, начал расти, когда центр ослабил контроль над местными экспериментами с капитализмом.

То, что Лесснофф называет "вторым тезисом Вебера" (первый и более справедливый - ошибочный тезис о том, что кальвинизм объясняет современный экономический рост), заключается в том, что "по сравнению со своими исламскими, китайскими и индийскими аналогами европейские города не только в древности, но и в средние века обладали гораздо большей независимостью", согласно Веберу, указывает Лесснофф, "концепция и реальность гражданства были уникальными для Запада. . . . Города Китая и ислама представляли собой слияния родовых и племенных групп, а не унифицированные сообщества". Возможно, это верно, и это подтверждает Балаж. Города-государства ранней Греции нашли ответ в свободных городах типа Любека Священной Римской империи (во всяком случае, к тому времени, когда в европейском средневековье она уже не была ни Священной, ни Римской, ни империей). Однако мы должны опасаться впасть в привычку, которую отметил Голдстоун, - начинать с детального изучения нашего собственного урбанизирующегося Запада и противопоставлять его мифологической картине таинственного Востока. Например, Римская империя в своем центре была похожа на восточный султанат, ярко представленный в западном воображении, на Нерона, который по своей прихоти семь дней сжигал город Рим. Однако ее бюрократический аппарат и даже армия всегда были невелики по тем же причинам, что и китайские армии во внутренних районах (в отличие от пограничных) и соответствующие налоги для их уплаты. Римские города сами управляли собой в пределах империи.

Достоинство городов на Западе, безусловно, предвосхищает переоценку XVII и XVIII веков. Возможно, оно было новым, и, конечно, новая честь для горожан была новой в Англии. Ошеломляющие успехи голландских городов-государств заставили многих англичан отказаться от проектов демонстрации чести, характерных для сельского и аристократического общества. Джойс Эпплби отмечает, что "зависть и удивление стимулировали большую часть экономической мысли в Англии в течение средних десятилетий семнадцатого века. . . . Устойчивая демонстрация... голландского коммерческого мастерства действовала на английское воображение сильнее, чем любое другое экономическое развитие". Не все англичане отказались от аристократических ценностей. Многие продолжали знатно заряжать ружья или ставить свое богатство на кон при повороте карты. Однако к XVIII веку многие из них, особенно буржуа, а также удивительно большое число эмбуржуазных дворян и джентри, начали делать карьеру, порождая "волну гаджетов" (если воспользоваться бессознательно блестящей фразой английского школьника на экзамене по экономической истории), которая до сих пор не перестает захлестывать нас.

Оригинальное накопление (можно сказать) привычки к свободной публикации и активному обсуждению создало, как утверждает Мокир в книге "Дары Афины" (2002), "мир, в котором "полезные" знания действительно использовались с такой агрессивностью и целеустремленностью, какой не было ни в одном другом обществе... . . Это был уникальный западный путь". Ну, может быть, и не уникальный до взрыва XIX века - Китай II века до н.э. выглядит весьма неплохо в таком использовании, как и Греция IV века до н.э. или Рим I века н.э. И не случайно критерий "полезности" не присущ самому изобретению, а экономически определяется потребительскими оценками. В некоторых системах ценностей гороскопы о предстоящей битве покажутся более "полезными", чем изобретение очередного осадного двигателя или, что уж совсем бессмысленно, паровой машины. Но как бы то ни было, Запад продолжал идти и идти, в то время как другие культурные регионы делали паузы, к нашей общей выгоде.

Мы еще не знаем точно, почему создание и использование новых знаний продолжалось в северо-западной Европе, хотя многие историки подозревают, что политическая раздробленность Европы, "древний сгусток континента", был билетом в современный мир.30 Это привело к непрерывным войнам (за исключением отдельных успехов утопических миротворческих схем, таких как Венецианский договор [1454]), но также и к сравнительной свободе для предпринимательства. Колумб, например, мог торговать своим сомнительным предложением. Эрик Рингмар отмечает, что "начиная с XVII века европейские общества как бы сменяли друг друга в качестве лидеров. . . . В конечном итоге реакционные общества проигрывали. В Центральном королевстве не было такой конкурентной динамики, поскольку не было другого достойного внимания общества, которому можно было бы проиграть. Япония, запретив иностранцам ступать на свою землю с 1637 по 1868 г., достигла в артистическом плане того, чего Китай достиг путем завоевания гигантской, единообразно управляемой земли - прямо противоположного европейской фрагментации. Спустя столетия попытки британского парламента ограничить экспорт машин и машинистов были подорваны контрабандой и свободой передвижения по Западной Европе без паспортов.

Однако против такого аргумента говорит тот факт, что немецкие земли, которые до 1871 г. были сильно раздроблены, вплоть до XIX в. не были местом особых инноваций в технике (хотя в музыке и философии к XVIII в. их было очень много). Да и Индия в разные времена была раздробленной, с сотнями радж и языков, и в ней не было особых инноваций. То, что сейчас является Индонезией, тоже. И опять же, Китай второго века до н.э. был необычайно централизованным, но и необычайно изобретательным. Голдстоун приходит к разумному выводу, что принадлежность к раздробленной Европе иногда помогала, а иногда вредила. Маленькая Португалия, сама душа предпринимательского поиска в X-XVI веках, вышла в 1640 году из временного союза с Испанией, не восприняв дух "мы должны плыть", и стала одной из наименее грамотных и наименее предприимчивых западноевропейских стран. После эпохи Генриха Мореплавателя португальцы перестали задавать вопросы и допускать свободные ответы. "Те неизмеримые качества любопытства и инакомыслия, которые являются закваской мысли", - пишет Дэвид Ландес, - были просто отброшены. Английский дипломат в 1670 г. заявил о Португалии, что "народ настолько мало любопытен, что ни один человек не знает больше того, что ему просто необходимо".

Особенно грамотность, с энтузиазмом распространяемая относительно, если не абсолютно, свободной прессой северного протестантизма, создавала оживленную экономику. К 1900 г., когда уровень неграмотности в Британии снизился до 3% (хотя невольно возникает вопрос о практическом значении столь низкого показателя; в Пруссии в то время он был равен нулю), в Португалии он составлял 78%.34 Возможно, фрагментация Европы произошла благодаря свободной прессе, покупаемой грамотными людьми (вспомним формулу Мао), знакомящей все большее число людей с новой идеей применения новых идей. Такой аргумент позволил бы, по крайней мере, правильно датировать необычную креативность европейских разговоров, начавшихся с малого в конце XII века и ставших какофоничными к XVIII веку.

18 августа 1520 г. типография Мельхиора Лоттера в Виттенберге выпустила четыре тысячи экземпляров, по выражению Лютера, "широкого обращения к императору Карлу и знати Германии против тирании и подлости римской курии" "К христианскому дворянству немецкого народа", а на следующей неделе типография готовила еще более четырех тысяч экземпляров более длинной версии. В период с 1517 по 1520 г. было напечатано и продано около трехсот тысяч экземпляров работ Лютера, в том числе и "К христианскому дворянству". Возможно, если бы император Карл V или папа Лев X могли осуществлять такой контроль над типографиями Германии, как османский Сулейман Великий или китайский император Цяньлун, результат был бы иным.

Однако улучшение риторики, которое давала свободная пресса, происходило медленно. Частные письма во всей Европе вплоть до наших дней вскрывались и читались тайной полицией, которая разработала изощренные способы подделки оригинальных печатей. Вплоть до конца XVII века даже в Англии свобода письма была сомнительной. В 1579 г. королева Елизавета, возмущенная памфлетом, написанным пуританином Джоном Стаббсом с нападками на ее переговоры о браке с французской королевской семьей (католической), отрубила себе правую руку тесаком, забив его в дом крокетным молотком, после чего сняла шляпу левой рукой и прокричала "Боже, храни королеву!". Однако Синдия Клегг утверждала по поводу этого и других елизаветинских дел, что цензура была неуклюжей и бессистемной, и, как утверждал Мильтон в "Ареопагите", она в любом случае была нововведением. Контроль за тем, что люди читают, не привлекал особого внимания аристократов до появления печатного станка и особенно до появления произведений на вульгарных языках (Галилей мог бы остаться безнаказанным за свои диковинные взгляды на небо, если бы не изложил их на своем убедительном итальянском языке). В деле Стаббса, например, речь шла об устаревшем законе, относящемся к мужу бывшей королевы Марии, а не о притязаниях на обычное право цензурировать все публикации. Стаббс, его издатель и печатник были привлечены к ответственности за клевету, а не за измену (если бы речь шла об измене, то наказанием было бы не просто увечье, а медленная смерть, достойная фильма Мэла Гибсона; на самом деле Елизавета неискренне заявила, что добивалась обвинения в измене, чтобы впечатлить своих французских союзников против испанцев). Серьезные вопросы национального выживания, отмечает Клегг, зависели от длительного романа Елизаветы с наследником французского престола. В конце концов, это было время до разгрома Армады.

Цензура в Китае была гораздо более рутинной и тщательной, например, в XVIII веке казнили человека и обратили в рабство его семью за то, что он напечатал иероглиф, обозначающий имя императора. Более поздние цензурные меры в Европе, такие как "Индекс запрещенных книг", несмотря на то, что неоднократно предпринимались попытки отменить преследования британцев по Закону о государственной тайне за публикацию книг о деятельности МИ-6, были подорваны публикацией в других юрисдикциях раздробленной Европы, сначала в Венеции, затем в Базеле и Голландии, а также контрабандой. Вспомните запрет "Чаттерли" или "Тропик Рака".

Глава 13.

Во всяком случае, результаты соединения древних китайских (и арабских, и османских, и инкских, и африканских) изобретений с современным всплеском европейского творчества лежат сейчас вокруг вас - компьютеры, электрические лампы, электрические машины, точные инструменты, пластиковые принтеры, ткани на масляной основе, телефоны, прессованная древесина, Фанера, гипсокартон, листовое стекло, стальные каркасы, железобетон, автомобили, ковры машинного плетения, центральное отопление и охлаждение - все это было изобретено в XIX и XX веках в Европе, которая практиковала инновации с безумным энтузиазмом и не имела императора, который мог бы опровергнуть эту практику.

Поэтому теории стадий, возникшие в XVIII веке и использовавшие аналогию с ростом деревьев, ошибочны. Смит, Маркс, немецкая историческая школа, теория модернизации и американский историк-эколог Ростоу оказались неправы. Страны не похожи на деревья, которые растут строго сами по себе, от листа, цветка или ствола. В историческом плане нет стадий желудя, саженца, молодого дерева, старого дуба, которые должны быть пройдены. Молодые "деревья" могут миновать эти стадии, заимствуя листья или целые ветви непосредственно у старых деревьев - так же, как Запад заимствовал у Китая, и так же, как сейчас Китай заимствует у Запада в маниакальном темпе.

И точно так же, по тем же причинам, древовидная и зависящая от стадий метафора, характерная для современной "теории роста" в технической экономикс, вводит в заблуждение. Великий историк экономики Александр Гершенкрон (1904-1978) подчеркивал давление тревожной отсталости на то, как будет проходить "стадия", скажем, в России по сравнению с Англией. А великий историк экономики Сидни Поллард (1925-1998 гг.) добавил к этому "дифференциацию современности", т.е. различные региональные или международные условия, в которых живет "этап", например, Англия в мире технологической отсталости или Китай в разгар "азиатских тигров". Страны не растут сами по себе, как деревья. Они затеняются другими или могут заимствовать рост.

Кроме того, теории стадий зависят от накопленного капитала и поэтому предсказывают вялость роста, плохо отражающую историю. Вскоре после изобретения в 1950-х годах модели Солоу было обнаружено, что после возмущения для достижения устойчивого состояния в пределах 90% требуется столетие, что должно было бы насторожить теоретиков роста, предпочитающих капитал, и показать, что с их моделями что-то не так. Как мы знаем сейчас лучше, чем экономист мог бы знать в 1957 году, догоняющий рост при буржуазном достоинстве и свободе занимает десятилетия, а не столетия. Посмотрите на Сингапур или Сицилию. На миланской встрече Международной ассоциации экономической истории в сентябре 1994 г. я спросил у уругвайского историка экономики, сильно зараженного новой теорией роста, сколько времени, по его мнению, потребуется его стране, чтобы догнать Север. "Два века", - с грустью ответил он. Похоже, что теория может свести с ума даже выдающегося ученого. Подобное академическое безумие опровергается историческими свидетельствами - от Германии XIX века до Тайваня XX - о том, что страна, почитающая и освобождающая свою буржуазию, может достичь современного уровня жизни даже для самых бедных за пару поколений. Максимум за три.

Другая популярная и неисторическая метафора - бег наперегонки, в котором, естественно, страны, стартовавшие позже, должны дольше догонять. Так, представитель немецкой исторической школы Гус-тав Шмоллер, оправдывая меркантилистские правила защиты шелковой промышленности в Пруссии, писал в 1884 г.:

Берлин в 1780-1806 гг. стоял практически на одном уровне со всеми другими местами, где развивалась шелковая промышленность. Именно благодаря шелковой промышленности Берлин стал важным фабричным городом, жители которого отличались лучшим вкусом в Германии. Конечно, берлинцы еще не могли производить так дешево, как лионские мануфактуры, которые были на три века старше; по многим видам изделий они отставали от Крефельда, Швейцарии и Голландии, но они догнали Гамбург и Саксонию.

Но более ранний и более поздний старт забега не имеет значения в мире, в котором люди могут слушать друг друга и учиться. Они могут срезать путь через ипподром или доехать на такси до начала марафона. По этой же причине популярные в последнее время в школах бизнеса теории "конкурентоспособности" не являются убедительными. Вышедшая в 1990 году книга Майкла Портера "Конкурентное преимущество наций" была проигнорирована экономистами, но вызвала ажиотаж среди преподавателей бизнес-школ. В ней в бейсбольных терминах говорилось о том, что конкурентоспособность зависит от успеха в четырех углах "бриллианта", исходящего из "домашней базы". Например, большие расстояния в великой зоне свободной торговли США давали ей конкурентное преимущество в производстве очень больших двигателей для грузовых автомобилей. Говард Дэвис и Пол Эллис, однако, ставят точку в главной путанице, лежащей в основе книги Портера: в ней смешиваются "конкурентоспособность", трактуемая как производительность, и "конкурентоспособность", трактуемая как доля рынка, занимаемая подгруппой отраслей". С этим никто не будет спорить. Это называется "Разбогатеть, будучи умным". Но получение большой доли рынка имеет мало общего с богатством или умом. Бангладеш занимает большую долю мирового рынка джута. Норвегия имеет низкую долю на мировом рынке сельскохозяйственной техники. Доля рынка определяется не тем, что экономисты со времен Давида Рикардо называют абсолютным преимуществом - насколько производительнее вы работаете в час по сравнению, скажем, с вашими "конкурентами", - а сравнительным преимуществом - насколько продуктивнее вы выращиваете джут по сравнению с другими видами использования вашего времени, например, при производстве комбайнов. Если, учитывая ваши альтернативные затраты на комбайны, когда вы производите тонну джута, вы являетесь правильной страной для производства джута, то это лучше для вас и для всего мира. Это похоже на распределение обязанностей в семье. Мама может иметь абсолютное преимущество и в подметании, и в приготовлении пищи, но если она имеет сравнительное преимущество в приготовлении пищи, то маленький Джонни должен быть приписан к метле, если семья собирается извлечь максимальную пользу из своего труда. Богатая или бедная (т.е. имеющая высокие или низкие абсолютные преимущества в производстве товаров и услуг), любая страна всегда обладает некоторыми сравнительными преимуществами. В семье или в коллективе работа найдется для каждого. То, что Индия имеет сравнительное преимущество в области аутсорсинга компьютерных консультаций и большую долю рынка, не означает, что Индия богаче США (которые сами имеют абсолютное преимущество в области компьютерных консультаций) или что Индия "победила" США. Сравнительное преимущество говорит о том, что Соединенные Штаты могут найти лучшее применение своим дипломированным инженерам, чем то, как их используют в Индии - например, отвечая на истерические звонки пожилых леди, профессоров экономики и истории из Чикаго, по поводу убогого продукта Microsoft Vista, на который ее обрекли. Историк Дэвид Лэндес в своей великолепной, эрудированной, европоцентристской книге 1998 года "Богатство и бедность наций" подвергает нападкам всю экономическую концепцию сравнительных преимуществ. Но, конечно, он его не понимает. Ни капельки. Он презирает такое знание. Такое упорство не может не раздражать экономиста. Ради Бога, Дэвид, - восклицает она, - вы можете раз и навсегда разобраться в сравнительном преимуществе, прочитав и перечитав главу о нем в любом учебнике по экономике для первого курса, и больше никогда не применять его неправильно (как это делает Ландес примерно в половине из многочисленных случаев, когда он его упоминает). Пол Кругман, по словам Ландеса, утверждает, что листианская, портеровская, националистическая экономика "основана на неспособности понять даже простейшие экономические факты и концепции". Здесь я вынужден согласиться с Кругманом (как, впрочем, и в 85% случаев - оставшиеся 15% обычно оказываются решающими). Ландес гневно отвечает на колкость Кругмана: "Императивный и пренебрежительный" (Дэвид должен говорить. В императивных и пренебрежительных ответах на серьезные аргументы, с которыми он не согласен, он имеет сравнительное преимущество). На другой странице из десяти, в которых он искажает сравнительные преимущества, он нападает (с. 172) на очевидный аргумент, который я давно привел, что "неблагоприятные" торговые балансы хороши для страны, имеющей их, как, например, Америка с Японией в 1970-х годах: получайте "Тойоты", отдавайте зеленые куски па-пера. Отличная сделка! Сколько терпения мы с Кругманом должны испытывать к людям, которые не могут прочесть учебник по экономике для первокурсников, но при этом настаивают на том, чтобы говорить об экономике, и возмущаются, вместо того чтобы приводить связные аргументы? Когда Ландес, например, говорит, что "сравнительное преимущество не является неизменным и может меняться как в пользу, так и против", он сочетает трюизм с бессмыслицей. Сравнительное преимущество может меняться, но торговля всегда выгодна. Нет никакого "против" в специализации на торговле.

Но лучшее, что можно сказать о человеческой слабости, когда речь идет о путанице абсолютных и сравнительных преимуществ, исходит от человека, который, как можно предположить, внимательно изучал экономику на первом курсе. Лестер Туроу (Lester C. Thurow), экономист и в то время декан бизнес-школы Массачусетского технологического института, в 1985 г. написал книгу "Решение с нулевой суммой: Построение американской экономики мирового класса". В книге доход рассматривается как результат, извлекаемый из неамериканцев, особенно из неамериканцев азиатского происхождения (это был 1985 год, и антияпонская паника достигла своего пика), подобно успеху в беге или отбивании мяча в американском футболе. "Играть в конкурентную игру - не значит быть победителем", - утверждает Туроу. "Сражения на свободном рынке могут быть как проиграны, так и выиграны".

Туров заблуждается. Нет ни "против", ни "битва проиграна" ля торговли. Если "конкурентная" игра - это свободный обмен и инновации, то почти каждый, кто играет в эту игру, выигрывает, если не как производитель, то как потребитель. Современный экономический рост не был "с нулевой суммой", и с этим, как я уже говорил, согласны большинство историков экономики, независимо от их политики. В торгово-имитационной игре люди в разных странах обмениваются товарами и услугами. Если вы настаиваете на том, чтобы рассматривать обмен и инновации как игры, то это игры, в которых выигрывают все, как в танцах на площади. Теоретики игр называют их играми с положительной суммой. Страны-"побежденные" в якобы "конкурентной" игре (например, в последнее время даже сама Великобритания) в итоге оказываются богаче некоторых "победителей" - в 2006 г. реальные национальные доходы на душу населения в Великобритании, Японии и Германии были практически одинаковыми, несмотря на столетние заявления о том, что сначала Германия, а затем Япония "побеждали" старую Британию.

Правда, если смотреть со стороны завода в Детройте, то рынок, на который претендуют поставщики из Японии или Кореи, или, на худой конец, из Калифорнии или Теннесси, имеет нулевую сумму, что придает утверждениям Туроу атмосферу обычного здравого смысла. (Хотя тот же аргумент применим и к конкуренции со стороны других американцев; можно подумать, что этот факт заставит задуматься: почему бы не "защитить" General Motors от Ford, чтобы "создать рабочие места"). Когда-то версии ксенофобского здравого смысла "конкурентоспособности" можно было услышать от Лу Доббса в вечернем эфире CNN (Доббс изучал экономику в Гарвардском колледже, но так ничего и не понял; хотя, честно говоря, я тоже изучал экономику несколькими годами раньше - и тоже не понял, пока не вернулся к этому вопросу в аспирантуре, а затем преподавал его и писал о нем книги: пейте глубже, или не вкусите пирского источника; или, по крайней мере, не закрывайте глаза, впервые услышав этот аргумент). Метафора игры с отрицательной суммой рассматривает только одну сторону экономики - производящую. Так поступали меркантилисты всех времен. Однако, как говорил Адам Смит, "потребление - единственная цель и задача всякого производства [и, следовательно, цель и задача всякого экспорта]; и интересы производителя должны соблюдаться лишь в той мере, в какой это необходимо для продвижения интересов потребителя". Мы работаем или экспортируем, чтобы жить. В расчет нужно включать японских потребителей, которые стали хуже в результате японского меркантилизма конца ХХ века, или американских потребителей, которые стали лучше в результате перехода Америки к свободной торговле. Это опять же вопрос "Тойоты" за зеленые бумажки.

Метафора гонки с нулевой суммой в теориях Дефо, Листа, Шмоллера, Ландеса, Туроу, Портера, Доббса или вашего местного жителя. Привлекательность политики отчасти объясняется более широкой трагедией, которую она разыгрывает, а именно трагедией того, что в конце концов весь остальной мир подхватил то, на чем остановилась северо-западная Европа и ее ответвления в XVIII-XIX веках. Британия была первой, и то, что произошло в ней, представляет значительный интерес. Британия, трагически обойденная в гонке наций, рассказывает историю, которую легко оплакивать. Ландес, например, долгое время интерпретировал современную историю как гонку между Британией и остальными странами, например, в своем длинном классическом эссе 1965 г., переизданном и дополненном в виде книги в 1969 г., суть которого сводилась к докладу на конференции 1954 г. "Непривязанный Прометей: Technological Change and Industrial Development in Western Europe from 1750 to the Present. Антиэкономическая метафора "лидерства" в гонке пронизывает его риторику, как, например, заголовки глав - "Сокращение разрыва", "Короткое дыхание и второй ветер". В средней трети книги он задается вопросом: "Почему промышленное лидерство перешло в конце XIX века от Великобритании к Германии?" Он отвечает, что британские гонщики, лидировавшие в гонке, отстали и были обойдены. "Таким образом, Британия конца XIX века самодовольно грелась на закате экономической гегемонии. . . . Теперь настала очередь третьего поколения, детей афганцев ["афганцев"? Британский реальный национальный доход на голову в 1880 г. составлял около 3500 долл. в ценах 1990 г., что в реальном выражении равнялось показателю Шри-Ланки в 2001 г.], уставших от утомительной торговли и разочаровавшихся в буколических устремлениях деревенского джентльмена. ... . . Они работали за игрой и играли за работой".

Доказательств такого экономического провала викторианской эпохи немного. И в самом деле, было бы странно, если бы Британия, "победившая" мир в 1850-х годах, вдруг к 1870-м оказалась не в состоянии сделать ничего путного. Факты показывают, что ничего такого странного не произошло. Аналогичные факты подрывают нынешнюю басню, в которой Соединенные Штаты предстают в роли лидера, внезапно неспособного завершить гонку - хотя, как ни странно, по реальному национальному доходу на душу населения с поправкой на покупательную способность они занимают четвертое место в мире после крошечных Кувейта, Люксембурга и Норвегии, на треть превосходя "конкурентов", которые "обошли" их, таких как Германия или Япония, и в девять раз превышая реальный доход на душу населения Китая, который, как утверждается, приближается к "доминированию". Превосходящие технологии в одном месте рано или поздно приживаются в другом. Это нелегко, и задержка может исчисляться десятилетиями. Но в более длительном временном масштабе это происходило массово с 1800 года по настоящее время. В долгосрочной перспективе не имеет значения, что Дэви, Сван, Эдисон, Латимер, Уитни и Кулидж изобрели лампу накаливания в Англии и Соединенные Штаты Америки. Там он не задержался. Она ярко и довольно быстро разгорелась в Неаполе и Пекине.

Однако гораздо важнее то, что вся эта популярная практика рассуждений о рангах, турнирных таблицах, гонках и футбольных мячах, в которых страны "побеждают", "падают" или "проигрывают", говорит не о том. Призом за второе или десятое место была не бедность и даже не потеря политической гегемонии. "Побитая" Великобритания по-прежнему остается восьмой по величине экономикой мира, вторым по величине источником прямых иностранных инвестиций, постоянным членом Совета Безопасности ООН, а Лондон - вторым по величине финансовым центром в мире. До британцев ведущим примером "провала" были Объединенные провинции Нидерландов в XVIII - начале XIX века. С каким результатом? Катастрофа? Нищета? Нет. Правда, Нидерланды в итоге оказались маленькими и слабыми в военном отношении, крошечным лингвистическим островком в уголке Европы. Однако по любым историческим и международным стандартам она стала сказочно богатой (38 тыс. долл. в год на душу населения в 2006 г., что лишь немногим меньше, чем у "победивших" США, и выше, чем у Великобритании, которая в XIX в. якобы обошла ее), и, более того, она до сих пор входит в число самых влиятельных инвесторов мира. Относительный "спад" - это вовсе не спад. Когда дети вырастают, отец не сетует на то, что его доля в доме уменьшается. А ведь в нижней части турнирной таблицы относительно примитивная Россия в новейшее время буквально победила Наполеона, а затем на бис, хотя все еще примитивная по сравнению с Западной Европой, буквально победила Гитлера.

Метафора "гонки на ногах" смешивает политическое господство с экономическим процветанием. В лихорадочных эссе, публикуемых в большинстве номеров журнала Foreign Affairs и предсказывающих, скажем, "возвышение" Китая или "упадок" США, эти два понятия свободно смешиваются. Возвышение и упадок наций, если воспользоваться названием книги покойного экономиста Манкура Олсона (1981), или возвышение и падение великих держав, если воспользоваться названием книги историка Пола Кеннеди (1987), предполагает, что первое место имеет жизненно важное значение, в стиле мачо "напряженной жизни" Тедди Рузвельта. Это не так.

Наиболее ярко это выражено у Кеннеди, но связанное с этим предположение о том, что военная мощь объясняет, почему у западных людей много грузов, встречается повсеместно.16 Даже в мудрых головах оно ошибочно. Например, блестящий физиолог, орнитолог, географ и историк мира Джаред Даймонд в 1997 г. писал, что "технологические и политические различия по состоянию на 1500 г. н.э. были непосредственной причиной неравенства в современном мире". Почему? Потому что "империи стальным оружием смогли завоевать". Но разве военное завоевание делает завоевателя богатым? Верно, оно делает его богаче, чем его жертвы, погибшие от оспы и стальных мечей. Однако это никак не объясняет гигантского обогащения, которое до сих пор имеют Запад и Север, а теперь Восток и Юг. Военное превосходство обусловлено богатством (вспомним Россию в 1812 и 1942 годах, а теперь и Китай с зарплатой всего 13 долларов в день, а во время Корейской войны и того меньше). Но в целом богатство не является причиной. Убийство аборигенов или управление обнищавшими традиционными крестьянами - не тот путь, по которому можно получить стеклопакеты, политическую свободу, канализацию, длинную пенсию, стереосистемы, магниевые лестницы, сорокачасовую неделю и высшее образование для серьезного духовного роста.

По мере увеличения изобретательской панорамы становится все легче и легче воспользоваться ею, приспособить ее для своих целей, хороших или плохих. Метафоры растущего дерева, футбольного матча или бега наперегонки должны уступить место метафорам обмена идеями, хотя просто "обмен" идеями, даже если он правильно подчеркивает взаимную выгоду, сам по себе не совсем уместен. Тунцельман мудро заметил, что технология "не может быть сведена к информации, как это часто встречается в трактовках экономистов. . . . [Она] должна быть изучена ... через процессы, которые лишь частично понятны". Эти процессы химик и философ Майкл Поланьи (более умный брат историка экономики Карла Поланьи) назвал "негласным знанием". Тунцельман приводит пример Поланьи с обучением езде на велосипеде: "Никакое количество печатных инструкций о том, как ездить, не позволит большинству людей впервые сесть на велосипед и уверенно крутить педали". Другой историк экономики, ныне покойный Джон Р. Харрис, подробно показал, что передача технологии изготовления печей для производства железа и стекла между столь похожими странами, как Великобритания и Франция, с 1710 по 1800 год зависела от негласных знаний, которые трудно передать. Социолог науки Гарри Коллинз говорит об экспериментах. Негласные практики одной лаборатории трудно воспроизвести, особенно на пионерском поле развития науки, где все неизбежно становится трудным.21 То же самое касается и промышленных трюков. И поэтому чисто экономическая метафора гладкого "обмена идеями" не дает полной картины.

Во всяком случае, Англия XVIII века даже в период своего наивысшего расцвета не могла бы сравниться с современным китайским ростом реальных доходов на душу населения в 10% в год. Китайцы зависят от идей на Западе, после азиатской биржи доменной печи и хлопка, современные землеройные машины и компьютеры появились раньше и медленнее. Удвоение дохода на душу населения за семь лет, которое предполагает китайский показатель, не могло произойти раньше, чем в самое последнее время, когда гигантские кучи уже изобретенных идей, таких как ткацкий станок, лампочка или печатная схема, ждали своего часа, если только позволить людям использовать их для получения прибыли, причитающейся человеку с новой заимствованной идеей, и перестать глумиться, воровать и казнить тех, кто эту прибыль получает. Историк технологий Дэвид Эдгертон говорит о "шоке старого", когда люди - даже очень бедные жители бразильских фавел - продолжают находить новые применения старым технологиям, таким как листы гофрированного железа.22 Изобретать железо, бумагу или печать можно медленно, в течение многих веков; этого недостаточно для прорыва. Что необходимо, - написала госпожа Чэнь Чжили, государственный советник Китая по вопросам образования, науки, техники и культуры, в трогательном предисловии к популяризации Темпла Нидхэма в 2007 г., - это "ин-новации, [которые] являются духом нации и бесконечным импульсом для процветания нации". "Инновации в Китае зависели не от того, достигнет ли Китай нужной стадии роста, а от того, разрешит ли мадам Чэнь Чжили и ее коллеги по ЦК местным мэрам и предпринимателям пробовать эксперименты с некоммунистической экономикой, например, не объявлять вне закона производителей или не перевоспитывать земельных спекулянтов. Соседние Бирма и Северная Корея показывают, что бывает, если, наоборот, продолжать милитаристскую или социалистическую политику, а Китай может показать это еще раз, если отступит от инноваций в пользу старых маоистов или новых кумовьев-капиталистов.

Китай и Индия, иными словами, могут взять с полки изобретения, над которыми трудились Уотты и Эдисоны последних трех столетий, а также китайские и индийские изобретатели предыдущих веков, инкские картофелеводы и бенинские литейщики, чьи изобретения охотно брали на вооружение любопытные западные люди. Индийцы изобрели хлопчатобумажную ткань fine, которая затем стала основным товаром в Манчестере, а впоследствии в полностью механизированном виде вновь стала основным товаром в Мумбаи. Китайцы изобрели массовое производство чугуна, который затем стал основным продуктом шведского Уппланда, английского Кливленда и американского Гэри, а впоследствии с помощью дополнительной химической технологии стал основным продуктом Камайшинского завода в Японии, а теперь и Аньшаньского завода в Китае. Таким образом, Швеция в конце XIX века, а затем Япония в начале и в середине ХХ века и в начале ХХI века Китай поразительно быстро наверстал упущенное.

Таким образом, бедная страна, внедряющая инновации в полном объеме, может оказаться на расстоянии града от Запада, как я уже говорил, примерно через два поколения. Это не означает, что догоняющее развитие неизбежно. Такая страна, как Венесуэла, которая упорствует в изгнании своих предпринимателей, или такая страна, как Швеция 1960-1990 годов, которая стремится к социал-демократическому равенству в образовании, пренебрегая качеством и эффективностью, могут на некоторое время затормозить экономический рост. Подобно несчастливым семьям Толстого, страны с плохой экономической политикой несчастливы каждая по-своему.

Хорошая политика до скуки похожа: верховенство закона, права собственности и, прежде всего, достоинство и свобода буржуазии. В итоге счастливые страны выглядят одинаково, потому что в каждой из них есть автомобили, компьютеры, высшее образование. Грамотная политика позволяет взять с полки технологии и за два-три поколения добиться неплохой жизни для простых людей. Это происходило неоднократно, например, когда США перенимали британское производство, а Гер- мания - аналогичное. Вспомним такие недавние чудеса перепрыгивания через якобы неизбежные этапы, как Тайвань, Гонконг или Сингапур. Возможно, нам следует перестать удивляться каждый раз, когда это происходит. Исторический социолог Эрик Рингмар говорит об институтах, поощряющих "рефекцию [наличие идей], предпринимательство [их реализацию] и плюрализм [позволяющий им процветать без помех]", применяя эти понятия к успеху Европы, а затем и Восточной Азии.25 Дайте людям свободу работать, изобретать, инвестировать, обращайтесь с ними достойно, и вы получите быстрый догоняющий результат. Голдстоун говорит об этом следующим образом: "Успех Японии демонстрирует то, что было показано также в Корее и на Тайване: объединенный народ под руководством правительства [но под таким руководством, которое не включает в себя контрпродуктивную коррупцию или грубо ошибочное планирование], решивший импортировать и внедрить западные промышленные технологии, может сделать это примерно за четыре десятилетия. Примерно столько времени потребовалось для того, чтобы превратить Южную Корею из африканской сельскохозяйственной нищеты в одну из ведущих индустриальных экономик мира; то же самое можно сказать и о Тайване. Обе страны поднялись на этот уровень с минимальных стартовых возможностей после Корейской войны 1950-х годов и китайских гражданских войн 1940-х годов".

Ричард Истерлин согласился бы со скоростью, подразумеваемой метафорой "снятия технологий с полки". В 2003 году он писал, что "с начала 1950-х годов материальный уровень жизни среднего человека в современных менее развитых странах, которые в совокупности составляют четыре пятых населения мира, увеличилась в три раза", т.е. гораздо быстрее, чем росли богатые страны в XIX веке. Это привело к появлению книги Пола Кольера "От четырех до шести миллиардов". Столь же стремительно росла продолжительность жизни, снижалась рождаемость, повышалась грамотность: по всем показателям, отмечает Истерлин, это "гораздо более быстрый темп прогресса... чем в развитых странах в прошлом".

Другими словами, то, что не нуждается в особом научном исследовании, - это то, как индийцы и китайцы, десятилетиями лишенные инноваций в результате имперских указов и грабежей военачальников, социалистического централизованного плана и отсутствия широкого образования (последнее - аргумент Истерлина), могут быстро разбогатеть, получив мирный доступ к хорошо укомплектованным полкам изобретений, от парового двигателя до форвардного контракта и деловой встречи. Обычная экономика предсказывает, что после десятилетий катастрофического экономического везения неправильное распределение средств и упущенные возможности окажутся настолько велики, что можно будет легко сколотить значительные состояния, а средний доход бедных людей также легко поднять. Экономисты говорят: "Люди будут подбирать 500-долларовые купюры на тротуаре", получая чрезвычайно высокий процент прибыли от своих инвестиций в ступенчатую ходьбу - если, конечно, не посадить в тюрьму людей, специализирующихся на подбирании купюр, как это было в Албании и до сих пор происходит на Кубе. Если Бразилию и Южную Африку удастся убедить принять либеральные экономические принципы, которые сегодня обогащают Китай и Индию (и которые обогащали Великобританию и Италию медленнее и поэтому менее очевидно), то нет никаких причин, по которым через сорок лет внуки нынешних бедных бразильцев и южноафриканцев не смогут наслаждаться чем-то близким к западноевропейским стандартам жизни. Это не идеологический предрассудок, не фантазия неоконов в поддержку американской имперской мощи. Это трезво очевидный историко-экспериментальный факт, который уже привел к ограничению американского могущества. С другой стороны, если Бразилия и ЮАР будут проводить бесполезную экономическую политику (например, южноафриканское трудовое законодательство, основанное на немецких образцах), то они смогут сохранить гигантский безработный андеркласс и ущербное положение по отношению к США, лишь бы это их привлекало.

Поэтому распространение экономического роста не является глубокой загадкой. Она, конечно, заслуживает научного исследования, но носит характер нормальной науки, а изучаемые ею события - характер нормальных инвестиций. Снова и снова модный фатализм, считающий тот или иной случай "безнадежным" (в 1960-е годы мы считали таковыми Китай и Индию), и утонченный расизм, считающий, в то же время, когда мы говорили, что они никогда не станут такими же богатыми и знаменитыми, как мы, мы доказали, что это не так. Позвольте людям брать технологии с полок магазинов или с тротуаров и адаптировать их к индонезийским, маврикийским или ирландским условиям ради личной славы или выгоды, и местная буржуазия тоже будет работать на благо нации. Это и есть "буржуазная сделка". Много чернил было пролито на тему "конвергенции". Пессимисты, такие как Луис Бертола, указывают на тревожные неудачи целых регионов, таких как Латинская Америка, в отставании от Европы, США или, в последнее время, Восточной Азии. Но мы, оптимисты, отмечаем, что в любом случае такая страна, как Мексика, значительно выиграла от "буржуазной сделки" по сравнению с ее положением в 1800 году. В таблицах Бертолы, составленных на основе таблиц Мэддисона, Мексика выросла с 693 долл. на голову в год в 1820 г. (в американских долларах 1990 г.) до 7137 долл. в 2003 г., т.е. более чем в десять раз, и это не считая более качественных товаров. Правда, в его таблицах "Запад" достиг этого уровня в 1960-е годы. Но разве сорокалетнее отставание, учитывая продолжающееся движение вверх по лезвию хоккейной клюшки, которое Мексика делит с другими, является поводом для глубокого отчаяния? В таблицах Мэддисона с 1950 по 2001 год сорок семь латиноамериканских стран (включая страны Карибского бассейна) более чем удвоили свои реальные доходы на душу населения. Аналогичным образом, политологи, рассматривающие Италию, такие как Эдвард Баньельд или Роберт Патнэм, уже давно утверждают, что древние культурные и институциональные провалы не позволили Сицилии и остальным странам Юга сравняться с промышленным Севером. Институциональные пессимисты упускают из виду, что тем временем Южная Италия, как и Мексика, поднялась со средневековых стандартов жизни. Катания - это не Милан. Но у катанийцев есть автомобили, дома с мраморными крышами и отдых в Норвегии. После таких успехов нет оснований полагать, что Мексика и Сицилия всегда будут бедными или всегда будут отставать. Япония - нет. Испания - нет.

Более серьезная научная загадка заключается в том, как полки или тротуары оказались так хорошо заполнены в первую очередь. Иными словами, центральная загадка заключается не столько в том, почему в Британии после 1760 г. произошел всплеск того, что Джоэл Мокир называет "макроизобретениями" (пар, текстильное оборудование), сколько в том, почему этот всплеск не угас позже, как это было в более ранние периоды инноваций, например, во время "промышленной революции XIII века". "Классическая" промышленная революция XVIII в., - отмечает Мокир, - не была совсем уж новым явлением". Проявления, как их называет Голдстоун, можно увидеть и в древнем Китае, и в Голландии XVII века. Но продолжение, безусловно, было новым.

Глава 14.

Как же так? Как и почему произошла первая промышленная революция и ее поразительное продолжение в XIX и XX веках? В этой книге мы специализируемся на широко распространенных объяснениях, которые не очень хорошо работают. Одно из широко распространенных объяснений - бережливость.

Слово "thrift" в английском языке еще до Джона Буньяна использовалось для обозначения просто "богатства" или "процветания", происходя от глагола "thrive", как "gift" от "give" и "drift" от "drive" (в 1785 г. эта деривация была еще актуальна для такого ученого поэта, как Уильям Каупер, который оплакивает работающих бедняков в "The Task" (17, bk. 4): "With all this thrift they thrive not"). Но смысл 3 в Оксфордском словаре английского языка - это наш современный, датируемый XVI веком: "Так я и сделаю, если никто из моих сыновей не будет бережливым" (1526 г.); "Еда никогда не бывает такой приятной... как когда... бережливость ущемляет до этого" (1553 г.).

Современная "бережливость", смысл, может рассматриваться как сочетание кардинальных добродетелей воздержания и благоразумия в хозяйственных делах. Воздержание - это кардинальная добродетель самообладания перед лицом искушения. Не введи меня в искушение. Благоразумие, напротив, является кардинальной добродетелью практической мудрости. Дай нам хлеб наш насущный на сей день (способ благоразумно и трудолюбиво добывать себе пропитание). Это разум, ноу-хау, рациональность, эффективность, правильное распределение, сметливость. Благоразумие без воздержанности на самом деле не выполняет задачу, которую оно знает, что должно выполнять бережливо, и знает, как это делать. Воздержание без благоразумия, напротив, не знает на практике, что делать: ne savoir pas faire. Благоразумная домохозяйка на "лестнице к бережливости", как выразился в 1580 г. английский сельскохозяйственный рифмоплет Томас Туссер, "искусно делает запасы". Не обладая достаточным умом, то есть благоразумием, она не знает, как быть бережливой, чтобы сберечь сало для свечей или запастись соленой бараниной на Пасху.

У благоразумной умеренности в некотором смысле нет истории, поскольку она по необходимости возникает в любом человеческом обществе. Еврейская Библия, например, говорит о бережливости, хотя и нечасто, обычно ассоциируя ее с трудолюбием: "Нерасторопный не пашет осенью по причине холода; поэтому он будет просить во время жатвы и ничего не получит"; "Видишь ли ты человека, усердного в своем деле? Он будет стоять перед царями" (Притчи 20:4; 22:29). Иисус из Назарета и его традиция использовали притчи о бережливости, чтобы указать на другой мир, хотя опять же притчи о бережливости уравновешиваются притчами о предприимчивости, например, притчей о талантах, или о либеральности, например, о превращении воды в вино для продолжения вечеринки. "Ешьте и пейте, - советует Коран, - но не будьте расточительны, ибо Бог не любит блудных" (7:31). В Коране, как и в иудейских и христианских книгах, бережливость не является главной темой.

Конечно, и в других религиях, помимо авраамической, также иногда приветствуется разумная бережливость. Четыре благородные истины буддизма, например, рекомендуют избавляться от жизненных печалей путем прекращения желаний, и в этом случае совет быть бережливым был бы бессмысленным. Быть "бережливым" со своим скромным хлебом насущным в монашеской келье? В этом отношении буддизм схож с греческим и римским стоицизмом, который выступал за обесценивание мирского жребия, рано и поздно вдохновляя христианских святых на бережливость. Однако буддизм допускает и разумную занятость. В буддийском каноне "Наставление Сингале" является "самым длинным отрывком... посвященным мирской морали". Будда обещает бизнесмену, что тот будет "делать деньги, как пчела", если будет мудрым и нравственным:

Такой человек делает свою кучу Как муравейник, постепенно.

А затем она советует поразительную воздержанность, далеко выходящую за рамки даже мирского аскетизма Макса Вебера:

Он должен разделить его деньги в четырех частях; На одну часть он должен жить, На две расширять свое ремесло, а четвертую он должен откладывать на черный день.

Рекомендуемая норма сбережений составляет 75%, хотя и без отчислений на благотворительность, что не давало покоя буддийским комментаторам текста.

В Англии в XIII веке авторы книг советов для нормандско-английских землевладельцев начинали с небольшой статьи о бережливости, а затем переходили к благоразумным деталям управления сельскохозяйственными угодьями. В третьем параграфе "Мужеводства" Уолтера из Хенли, после поклона во втором параграфе страданиям Господа Иисуса, содержится молитва о том, "чтобы в соответствии с тем, сколько стоят ваши земли в год... вы распоряжались своей жизнью, и никак не выше".4 И далее в том же духе еще пять параграфов. Анонимный сенешаль, написанный, как и Уолтер, на нормандском французском языке в конце XIII в., предписывает главному управляющему лорда "следить за тем, чтобы не было расточительности ... ни в одном поместье... и сократить все ненужные расходы". ...и сократить все ненужные расходы... которые не приносят пользы. . . . Об этом сказано: глупые траты не приносят прибыли". В этом отрывке осуждается "практика без благоразумия и разума" (lez maners saunz pru e reyson). Вот так спустя три-четыре столетия возвысились благоразумие, разум, учет, рациональность, кальвинистский аскетизм и бережливость. От лагерей кунгов до чердаков Чикаго люди должны жить в пределах своих доходов, будучи, по их собственным представлениям, "экономными".

Предыстория бережливости, иными словами, уходит корнями в Эдемский сад. Она заложена, например, в наших генах. Проточеловек, не умевший в пиршественные времена бережливо откладывать жир на бедрах и животе, в голодные годы страдал бы от голода и оставлял бы меньше детей. И поэтому его потомку в благополучном современном обществе необходимо раздражающе следить за своим весом. Разумная воздержанность не требует стоического, монашеского или сингальского воздержания. Пахарь, сжигающий 3000 калорий в день, должен их как-то получать. Нужно быть экономным в еде, говорит Туссер, но не до такой степени, чтобы отказываться от нашей разумной человеческой солидарности:

Каждый день пировать - что может быть хуже! Каждый день пиршествовать - это так же плохо для кошелька.

Но пиршество с ближними в меру сделает тебя любимым, и ты будешь жить тем дольше.

Так же, как и фактическая роскошь, противоположная бережливости. "Поверьте, сэр, - говорил Сэмюэл Джонсон в 1778 г., - каждое состояние общества настолько роскошно, насколько это возможно. Люди всегда берут лучшее, что могут получить" - кружева, еду, образование. Маркс хитро заметил, что "когда достигнута определенная ступень развития [обратите внимание на теоретико-стадийную лексику, заимствованную Марксом из XVIII в.], обычная степень расточительности, которая также является демонстрацией богатства и, следовательно, источником кредита, становится необходимостью в бизнесе. . . . Роскошь входит в представительские расходы капитала".8 Звучит достаточно правдоподобно. Иначе трудно было бы объяснить высокое качество кружев на воротниках одетых в черное голландских купцов на картинах XVII века, да и вообще голландский рынок для картин, сотнями тысяч воссоздававших в маслянистом богатстве мерчантов и их мир.

Итак, среднестатистическая английская и американская англичанка XVI-XVIII веков, безусловно, отличалась бережливостью. Однако это не отличало ее от среднего английского или американского англичанина ни до, ни после, ни, тем более, от среднего человека на Земле со времен грехопадения. "Еще один мой совет, Коппер, - сказал мистер Микоубер, - вы знаете. Годовой доход двадцать фунтов, годовые расходы девятнадцать девятнадцать и шесть, результат - счастье. Годовой доход двадцать фунтов, годовой расход двадцать фунтов и шесть - результат несчастья". . . Чтобы сделать свой пример еще более впечатляющим, мистер Микоубер выпил стакан пунша с видом глубокого удовольствия и удовлетворения и насвистывал College Hornpipe. Я не преминул заверить его, что сохраню эти наставления в памяти, хотя в действительности мне не было нужды делать это, так как в то время они произвели на меня заметное впечатление".

Бережливость в смысле расходования ровно столько, сколько заработано, действительно, вынуждена учитывать. Не имея манны небесной или внешнего Деда Мороза, человеческий мир вынужден довольствоваться тем, что получает. Если мы хотя бы не охотимся или не собираем, то мы не едим. Доход мира от усилий должен до последней шестерки равняться расходам мира, причем под "расходами" понимаются инвестиционные товары. Так же и с г-ном Микоубером. Если он тратит больше, чем зарабатывает, он должен рассчитывать на то, что что-то появится, например, заем, подарок или наследство. Он берет кредит. Тем временем он переводит из своего уменьшающегося баланса - то, чем он владеет и что должен, - до последнего пенса на стакан пунша и аренду жилья.

Бережливость в смысле тратить меньше, чем зарабатываешь, и тем самым накапливать инвестиции в виде капитала - это опять же вопрос учета. Все заработанное нужно как-то распределить: на хлеб и пунш, на облигации и строительство дома или на пустые траты и матрас. Если вы можете удержаться от потребления прохладительных напитков и других товаров немедленного потребления, "воздержаться от потребления", как выражается экономист, то вам необходимо временно экономить. То есть вы пополняете свой банковский счет, или матрас, или свой капитал в образовании, или в линкорах. Конечно, можно распределять средства глупо или хорошо, на бомбы или на образование в колледже, на стаканы пунша или на сберегательный счет.

В таком учете нет ничего современного. Он сопутствует жизни и первому закону термодинамики, в Калахари или в Канзас-Сити. В частности, доиндустриальному европейскому миру в силу специфически непродуктивного характера его агрокультуры необходимо было срочно воздерживаться от потребления, причем под "потреблением" понимались сиюминутные расходы, не являющиеся инвестициями в какое-то будущее. Урожайность ржи, ячменя или пшеницы на единицу посевных площадей в средневековом и раннем современном сельском хозяйстве Северной Европы была крайне низкой: всего три-четыре - для пшеницы она составляет сейчас fifty или около того, а для кукурузы, введенной после Колумба, - восемьсот. (В муссонной Азии проливные дожди позволяют выращивать рис, который всегда отличался высоким соотношением урожайности и посевных площадей, а также тем, что ежегодные, а иногда и двухгодичные проливные дожди удобряют и пропалывают поля без вспашки. Рис был завезен мусульманами в Испанию и Сицилию, а к XIV веку распространился, например, в долине реки По в Северной Италии).

Низкая урожайность пшеницы, ячменя и овса заставляла жителей Северной Европы в старые добрые времена, если они не хотели голодать в следующем году, воздерживаться от большого потребления в этом году. Как бы ни урчал от голода желудок, от четверти до трети урожая зерновых должно было вернуться в землю в виде семян осенью или весной, а плоды собрать в сентябре следующего года. Так было лучше. В экономике, где урожай зерновых составлял, возможно, половину общего дохода, только семенная часть сбережений средневековья означала совокупную норму сбережений, превышающую в полтора раза одну четверть, т.е. 12%. В современных индустриальных экономиках норма сбережений редко превышает 10-20%. Неудивительно, что для опробования инноваций сбережений было мало, тем более что урожай был непостоянным. Средневековая жизнь была нестабильной (при соотношении урожайности и посевных площадей 3 или 4 это неудивительно), а инновации, соответственно, опасными.

Торговля зерном ограничивалась теми частями Европы, которые обслуживались реками и морями, поскольку сухопутные перевозки были чрезвычайно дороги, когда дороги представляли собой лишь колеи в грязи, и даже прибрежные водные перевозки были в первую очередь дороги в процентном отношении к цене. Цена пшеницы в Валенсии (Испания) в 1450 г. в 6,7 раза превышала цену в Львове (Польша) (к 1750 г. она упала до нескольких процентных пунктов разницы).12 Поэтому хранение зерна для местного потребления было высоким и по современным меркам. Сегодня, если урожай зерна в Америке плохой, рынок легко поставляет его с другого конца света. Нет необходимости хранить семилетние запасы. В позднем Средневековье некоторое количество зерна все же доставлялось из Средних Земель в Лондон или из Бургундии в Париж. Однако в больших объемах оно стало поступать из далекой Польши в Западную Европу лишь постепенно, в XVI-XVII веках, благодаря усилиям новаторских голландских купцов и кораблестроителей. Лишь в XIX веке он стал поступать из таких отдаленных регионов, как Украина, а позднее - Северная и Южная Америка и, наконец, Австралия. Поэтому вплоть до XVIII века урожаи зерновых на узких рынках, как правило, не совпадали. Картофельный голод 1840-х годов стал последним крупным повторением в Европе своего рода диверсифицированной катастрофы, которая была характерна для 1540-х и даже более того - для 1340-х годов. Иными словами, хранение зерна представляло собой еще одну отчаянную форму сбережения, вытеснявшую более современные формы инвестирования. В таких условиях вы хранили зерно в гигантских процентах от текущего дохода, или на следующий год вы умирали. В западногерманских языках, таких как голландский, немецкий и древнеанглийский, слово, однокоренное со словом "голодать" (например, современный голландский sterven, современный немецкий sterben, древнеанглийский steorfan), является основным словом, означающим "умирать".

Такой отчаянный дефицит был преодолен в Новом Свете американцами, которые в течение нескольких поколений после появления первых поселений питались лучше, чем их сородичи из Старого Света. Это не было выдающимся достижением, если учесть, что американские реки были полны воды, а леса - дичи, и что их родственники в Англии переживали тогда худшие времена для рабочего человека с начала XIV века. Обилие земли в Массачусетсе или Пенсильвании, во всяком случае, на буквальной границе, делало ненужным экономить на зерне, которое в любом случае было высокоурожайной кукурузой. Вынужденная бережливость высвобождалась для других инвестиций.

Однако обратите внимание: хотя североамериканские англичане (а также французы, голландцы, шведы и немцы) уже в конце XVII века стали довольно зажиточными по убогим европейским меркам и, следовательно, были избавлены от необходимости тратить свои сбережения на защиту урожая зерна следующего года, то, что стало Британской Северной Америкой, а затем Канадой и США, отнюдь не было родиной промышленной революции. Она была слишком мала по численности населения, слишком далека от массы потребителей, слишком искушена сравнительным преимуществом в сельском и лесном хозяйстве, да и вообще слишком ограниченных французским или британским меркантилизмом. Северо-востоку США, как и южной Бельгии и северной Франции, предстояло стать его близким последователем, разумеется, в 1790-е и 1800-е годы. Быстрое освоение американцами мануфактуры удивило многих, например Джона Адамса. В 1780 г. он сказал Фрэнк-лину, что "Америка не будет производить достаточно мануфактуры для собственного потребления в течение тысячи лет".15 "Изобретательность янки" - это не миф, как показала быстрая индустриализация Новой Англии. В североамериканских колониях действительно было много изобретателей, готовых замарать руки. Даже рабовладельческие районы Северной Америки отнюдь не были пустыней изобретательства: посмотрите на изобретательность Джефферсона и улучшение сортов хлопка.

Но лидерами индустриализации, начиная с 1760-х годов, стали северо-запад Англии и низменная Шотландия. Это были земли, где царила необходимая бережливость. Урожайность сельского хозяйства была еще низкой - настоящая "сельскохозяйственная революция" произошла в XIX веке (а не в веке восемнадцатом) с гуано, селекцией, стальными плугами, дешевым водным транспортом, жатками, товарными биржами и дренажными трубами из глины. Короче говоря, родина промышленной революции не была местом избыточных сбережений, ожидающих перенаправления на фабрики.

Дело в том, что в современном мире не наблюдается совокупного роста бережливых сбережений. Бережливость не свойственна эпохе инноваций. Бережливость или экономность не увеличилась в детстве современности. Реальные сбережения были высоки до эпохи модерна и не претерпели значительных изменений в период инноваций. Она изменилась только после того, как инновации предоставили нам новые возможности для инвестирования. Мы были обычными бережливыми задолго до того, как стали преимущественно городскими, и задолго, задолго до того, как мы стали праздновать буржуазное достоинство и буржуазную свободу, а также созидательное разрушение, которое они породили.

Если смотреть на бережливость с веселой точки зрения, то отправной точкой, как правило, служит (например, по мнению Макса Вебера в 1905 г.) рост бережливости среди голландских и особенно английских пуритан. Маркс охарактеризовал такие классические эко-номические рассказы, из которых Вебер черпал свое вдохновение, как восхваление "этого странного святого, этого рыцаря со скорбным лицом, капиталистического "воздержанника"". "Мы можем на мгновение присоединиться к Марксу и не поверить в эту оптимистическую сказку, отметив еще раз, вопреки пессимистической версии Маркса, что воздержание является всеобщим. Уровень сбережений в католической Италии или, тем более, в конфуцианско-буддийско-даосском Китае был не намного ниже, если вообще ниже, чем в Кальвинистский Массачусетс или лютеранская Германия. Согласно последним расчетам историков экономики, доля британских инвестиций в физический капитал в национальном доходе (без учета инвестиций в семена) была разительно ниже европейской нормы - всего 4% в 1700 г. против 11%, 6% против 12% в 1760 г. и 8% против более 12% в 1800 г.17 Британские инвестиции, хотя и росли до, а затем и во время промышленной революции, демонстрировали меньшую, а не большую воздержанность, чем в менее развитых странах вокруг нее.

Иными словами, факты свидетельствуют о том, что сбережения зависят от инвестиций, а не наоборот. Если вы хотите добиться успеха, вам следует заняться инновациями, взяв скромную долю в долг у брата, а затем отложить из прибыли от хорошей идеи (если она действительно хороша) дополнительные сбережения для реинвестирования в расширяющийся бизнес. Ваша норма сбережений вырастет, но как результат вашей инновации, а не как ее предпосылка. Когда в XIX веке вслед за Великобританией в индустриализацию вступила остальная Европа, ее норма сбережений тоже выросла. Однако заметно более высокие показатели остальной Европы в XVIII веке не заставили ее пробудиться от средневековой дремоты. Сбережения не были сдерживающим фактором. По выражению великого историка экономики Средневековья М.М. Постана, сдерживающим фактором был не "слабый потенциал сбережений", а "крайне ограниченный" характер в Европе до XIX века "возможностей для продуктивных инвестиций".

Глава 15.

Инновации, а не простое накопление производственных инвестиций, доминируют в эколого-экономическом росте". Покойный Чарльз Файнштейн, который стал пионером в области оценки национальных счетов Великобритании в середине XIX века и ранее, не согласился с этим мнением. Он утверждал, что "на ранних стадиях экономического развития увеличение запаса физического капитала обусловливало значительную часть роста выработки на человеко-час; рабочие могли производить больше, поскольку у них было больше капитала для работы". Однако такой рост выработки на человеко-час, вызванный капиталом, был ограничен. Удвоение числа лошадей, с которыми работает пахарь, действительно немного повышает выработку пшеницы на человеко-час, но гораздо меньше, чем удвоение (она повысится на 100% [от удвоения лошадей], умноженное на долю лошадей в стоимости производства пшеницы, возможно, на 5%). Умножение традиционного оборудования в косах, открытых стоках и амбарах без инноваций не приближается к получению шестнадцатикратного коэффициента и плохо объясняет даже коэффициент до 1860 г., равный двум. Инновации в области дренажа из глиняных труб, селекции растений, форвардных рынков, механических жаток, опытных станций, дизельных тракторов, вагонных систем доставки, гибридной кукурузы, фермерских кооперативов и химических гербицидов делают эту работу лучше.

Файнштейн, конечно, все это знал. Он был великим и эрудированным историком экономики. Он заметил, что "в последнее время [по сравнению с "ранними стадиями эколого-номического развития"] ... ...все большее значение приобретают достижения в области качества оборудования". Однако он не мог отказаться от того, что экономист Уильям Истерли (2001) назвал "капитальным фундаментализмом". Инновации "должны быть воплощены в физическом оборудовании", - заявил Файнштейн, тем самым сохраняя за инвестициями ведущую роль. (Его утверждение справедливо для жатвенных машин и дизельных тракторов, но для организационных инноваций, таких как селекционная селекция, оно в значительной степени ложно). Это воплощение "сделало инвестиции и сбережения ... решающими для экономического роста". Истинность этого утверждения вытекает из простого учета - без инвестиций, конечно, нет жатвенной машины. Но оно ложно в экономическом смысле. Приписывать эпоху инноваций накоплению капитала - все равно что приписывать Шекспира английскому языку или латинскому алфавиту. Да, Бард нуждался в языке и даже в алфавите. Это так. Но правильно ли использовать "решающее" понятие причинно-следственной связи?

Предложение сбережений в одном регионе, таком как Ланкашир, или в одной стране, такой как Великобритания - даже в экономически громоздкой Великобритании 1840 г. - осуществлялось по фиксированной ставке процента, 4 или 6 процентов. Спрос на сбережения определялся полезностью кредита для строительства амбара или машины - полезностью, которую экономисты называют "предельным продуктом капитала". Однако нагромождение кирпича на кирпич или даже станка на станок приводило к быстрому снижению отдачи. Вспомните перегруженного лопатами канавокопателя или ферму площадью 100 акров с шестью тракторами и всего одним рабочим. В 1848 г. и вплоть до последнего издания в 1871 г. Милль совершенно справедливо заявлял, что "самые богатые и процветающие страны очень скоро достигнут стационарного состояния, если не будут совершенствоваться производительные искусства". В 1930-х и начале 1940-х годов перспектива убывающей отдачи глубоко встревожила таких экономистов, как британский экономист Джон Мейнард Кейнс и американский последователь Кейнса в Миннесоте и Гарварде Элвин Хансен. Они считали, что технологии электричества и автомобиля исчерпали себя и что наступает резкое снижение отдачи от капитала, особенно в связи с уменьшением рождаемости. Люди будут сберегать больше, чем можно выгодно инвестировать, считали "стагнационисты", и страны с развитой экономикой впадут в хроническую безработицу. В соответствии с обычным, хотя и сомнительным утверждением, что расходы на войну временно спасли не подвергшуюся бомбардировкам часть мировой экономики, они считали, что в 1946 г. произойдет повторение Великой депрессии.

Но этого не произошло. Стагнационизм оказался ложным. Напротив, в 1950-1974 гг. мировой доход на душу населения рос быстрее, чем когда-либо в истории, а либеральные страны переживали бум. Иными словами, инновации не позволили снизиться отдаче на капитал. Улучшенные стиральные машины, более совершенные станки, инновационные технологии строительства и тысячи других плодов ресурсообеспеченности делали людей богаче и, кстати, поддерживали инвестиционный профицит. В терминах, понятных экономисту, кривая спроса на капитал неуклонно движется вправо, и так было с XVIII века. Постоянно растущие возможности для выгодных инвестиций - это один из механизмов самокоррекции, который прекращает рецессии (а волны чрезмерного оптимизма в отношении таких возможностей как раз и вызывают рецессии в первую очередь). Во время спада инновации и другие возможности для процветания накапливаются на полке "хороших идей" до тех пор, пока соблазн сделать состояние, используя их, не станет непреодолимым.6 Деловой цикл начинается в конце XVIII века, как раз тогда, когда инновации приобретают важное значение. До этого подъемы и спады в экономике определялись войнами и урожаями, а не циклами оптимизма и пессимизма в отношении инноваций. Историк Джулиан Хоппит, изучавший эти вопросы, приводит слова Кольриджа, утверждавшего в 1817 г., что "дух коммерции будет вызывать большие колебания, одни спады, а другие подъемы", примерно за дюжину лет от пика до пика. "Духовный" анализ Кольриджа вполне обоснован. Дробное резервное банковское дело существовало задолго до этого в таких местах, как Флоренция, и поэтому в XVIII веке в Великобритании не было чем-то поразительно новым. Если учесть, что накопление капитала существовало всегда, а банковское дело - еще со времен древних греков, то новизна цикла в конце XVIII века говорит как раз о том, что мы с Тунцельманом утверждаем: инновации - это главная особенность капитализма.

Тунцельманн действительно утверждает, что в некоторых случаях технологические изменения происходят в основном за счет увеличения используемого капитала, а не только за счет повышения производительности труда. (Если продолжить разговор с аудиторией экономистов, то площадь под предельным продуктом капитала - это, конечно, национальный доход в целом [точнее, до константы интегрирования]. Можно придумать модели, в которых сбережения из растущего национального дохода финансируют инновации, которые повышают доходы, которые повышают инновации, и так по виртуозной спирали. Но тогда придется объяснить, почему такой механизм применим только к последним двум-трем столетиям. Вы снова оказываетесь перед необходимостью объяснять эпоху инноваций чем-то уникальным для нее, вытесняющим предельный продукт капитала. Это не может быть в основном эндогенным фактором.) Британская, а затем европейская, а затем и человеческая изобретательность, редкая до 1700 г. и все более распространенная после, сделала нас богатыми. Подобно шекспировскому алфавиту, сбережения и инвестиции, необходимые для выражения инноваций, были достаточно легко обеспечены.

Легкость проявляется в великолепной таблице Файнштейна по доле инвестиций в валовом национальном доходе десятка стран за 1770-1969 гг. Утверждение таково, что инвестиции имеют "решающее значение" для инноваций. С 1770 по 1839 год Британия была самой инновационной экономикой на Земле, да и позже она не отставала, оказавшись, наконец, в числе самых богатых стран. И все же, как я уже отмечал, нормы сбережений/инвестиций в Британии были ниже, чем в большинстве других стран, приведенных в таблице Файнштейна, а к концу XIX века около половины британских сбережений было инвестировано за рубежом. В среднем с 1770 по 1839 год норма сбережений в Великобритании составляла около 7,5%, и только в 1960-х годах она дважды превышала 15 или 16%. Ранний показатель 7,5% был превышен всеми остальными одиннадцатью странами в течение двух-трех десятилетий, когда начинают появляться их показатели - десятилетий, которые обычно соответствуют началу индустриализации. Именно Файнштейн вводит здесь понятие "этапы", и поэтому не может быть и речи о том, что Францию 1820-1830-х годов нельзя сравнивать с Британией более раннего периода: сравнение происходит на том же "этапе". И если отбросить "стадийность", то в любом десятилетии в таблице британские ставки обычно ниже, чем в других странах. Если бы инвестиции и сбережения имели решающее значение для экономического роста, то Великобритания с ее низкими показателями инвестиций не была бы лидером индустриализации. Нормы инвестиций и сбережений выросли в результате инноваций. Они не были их причиной.

Действительно, "решающими" были сами инновации: паровые машины и стальные корабли, гибридная кукуруза и сельскохозяйственные кооперативы. По словам южноафриканского экономиста Стэна дю Плесси, решающим фактором было то, что работать надо было умнее, а не усерднее. Дю Плесси резюмирует то, что известно всем экономистам и историкам экономики с 1960-х годов: простое накопление замороженного труда в капитале - это не то, что позволяет нам вырваться из древней схемы, в которой мы рассчитывали получать тот же доход, что и наши родители, деды и прадеды. И все же в 2003 г. Файнштейн (кстати, тоже южноафриканец) все еще сопротивлялся этому выводу, часть которого он сам же и установил. Он с одобрением цитирует мнение экономиста Артура Льюиса, высказанное им в 1954 г., когда капитальный фундаментализм только формировался, и до появления научных работ, показавших его ошибочность: "Центральная проблема... состоит в том, чтобы понять... [как] сообщество, которое раньше сберегало и инвестировало 4-5% своего национального дохода или меньше, превращается в экономику, где добровольные сбережения составляют около 12-15%". Я уже отмечал, что в сельскохозяйственной экономике Северной Европы с низким коэффициентом доходности-семян показатель сбережений должен быть гораздо выше 4-5%. Возможно, Льюис подразумевал под "добровольными сбережениями" сбережения, превышающие "недобровольные" - скажем, за вычетом амортизации и за вычетом хранения семян. Однако в этом случае современный мир объясняется именно инновациями, которые снизили физический износ или сделали ненужными массовые "недобровольные" сбережения для семян, а не нагромождением кирпича на кирпич. И в любом случае аргумент Льюиса-Файнштейна привел бы к современному экономическому росту, скажем, в Древней Греции или Китае, где норму сбережений можно было бы легко довести до 12 или 15 процентов - достаточно лишь заставить рабов на серебряных рудниках Лауриона или рабочих перед замуровыванием в Великую стену меньше есть.

Короче говоря, капитальный фундаментализм отвергнут научно, несмотря на отголоски в умах экономистов, которые хотят, чтобы он был правдой. Капитал - это вещь, которую нужно иметь. Однако когда перспективы инноваций велики, капитал для их использования легко получить в кредит. Капитал не является ограничивающим фактором, но только не в долгосрочной перспективе. Капитал для осуществления инновации может быть получен от других членов общества или предоставлен им, если институты принуждения или кредитования не засорены. Как правило, они не были забиты с древнейших времен, но контекст идей был забит. Модернизацию произвел более умный труд. Инновации умело воплощают в жизнь идею лампочки, ограниченной ответственности или конвейерной сборки гамбургеров. Слово "капитализм", с его скрытым предположением, что накопление замороженного труда делает свое дело, отмечает дю Плесси, было применено в XIX веке к системе прав собственности, координируемой ценами, прежде чем мы поняли, что инновация, внезапно вытекающая из такой древней системы, - это то, что имеет значение, и что то, что имеет значение для того, чтобы вызвать инновацию, разблокировать каналы идей, - это совершенно новая честь и свобода для буржуазии.

Шумпетер, ведущий современный сторонник инноваций как ключевого фактора, в разное время по-разному определял капитализм. В своей работе "Деловые циклы" (1939 г.) он дал следующее определение: "это такая форма экономики частной собственности, при которой инновации осуществляются за счет заемных денег". Другими словами, "мы датируем капитализм как элемент создания кредита", под которым он подразумевал банковское дело с дробным резервированием, то есть любой вид хранения денег, при котором хранитель юридически или практически не обязан постоянно держать все деньги на руках. Он отмечал, что такие институты существовали в средневековом Средиземноморье раньше, чем в Северной Европе, и поэтому он не удивился бы, обнаружив там деловые циклы - хотя, как я уже говорил, это наводит на мысль, что их нигде нельзя найти до эпохи инноваций, а затем только в тех местах, которых она коснулась. (Шумпетер, кстати, не знал, что в Азии банки появились за сотни лет до этого). В своей "Истории экономического анализа" он утверждал, что "к концу XII века большинство явлений, которые мы привыкли ассоциировать с этим расплывчатым словом "капитализм"". И все же прошло еще три столетия, прежде чем в экономическом плане возникла современность. Финансы, сбережения и инвестиции не могли иметь решающего значения, иначе Флоренция или Аугсбург (или Афины, или Пекин, или Стамбул) ввели бы нас в современный мир.

Капитализм, по определению Шумпетера 1939 года, является частью частнопредпринимательской экономики, но частное предпринимательство и инновации могут существовать без кредита, а значит, они возникают без "капитализма". Заметим, однако, что в аргументации Шумпетера речь идет об использовании бережливости, а не о ее общем объеме. Шумпетер утверждал, что бережливость используется для инноваций. Однако даже Шумпетер, новатор новаторства в анализе экономики, позволяет себе при слове "капитализм" сделать слишком большой акцент на finance. Не бережливость изменила все, как он сам заявляет в другом месте. По мнению Шумпетера, все изменилось благодаря использованию коммерческого доверия для инноваций, например, при создании Ньюкоменом атмосферных двигателей, при массовом арбитраже Ротшильда, при создании Эдисоном первого генератора на Манхэттене, в годы работы Альфреда П. Слоуна в General Motors.

Иными словами, революция в истории бережливости произошла примерно в 1960 г., когда экономисты и историки экономики с ужасом осознали, что бережливость и сбережения не могут объяснить промышленную революцию. Такие экономисты, как Абрамовиц, Кендрик и Солоу, обнаружили, что лишь небольшая часть недавнего экономического роста может быть объяснена обычной бережливостью и скупым накоплением (и даже эта часть зависела, повторюсь, в основном от инноваций, вытесняющих производительность накопления капитала). В то же время историки экономики сообщали, что в Великобритании рост сбережений был слишком скромным, чтобы объяснить многое. Саймон Кузнец, а затем и многие другие экономисты, например, тот же Чарльз Файнштейн, представили строгий учет этого факта - хотя, как я уже отмечал, будучи студентами экономических факультетов, изучающих накопление капитала, они так и не смогли преодолеть свою первоначальную гипотезу о том, что "капитал сделал фокус". В 1950-1960-х гг. совокупные статистические новости были восприняты многочисленными историками экономики Великобритании, такими как Франсуа Крузе, Филипп Коттрелл и Сидни Поллард, в подробных исследованиях финансирования промышленности. Питер Матиас в 1973 году подвел итог их работы: "В последнее время произошла значительная переоценка в оценке роли капитала". Это не преувеличение.

Историческая беда, повторяю, заключается в том, что сбережения, урбанизация, экспроприация государственной власти и другие накопления физического капитала, которые, как отмечает Джек Гуди, "на Востоке не было ничего такого, что могло бы препятствовать меркантильной, то есть капиталистической, деятельности". Как отмечает Джек Гуди, "на Востоке не было ничего такого, что препятствовало бы меркантильной, т.е. капиталистической, деятельности". Однако современный экономический рост, этот совершенно беспрецедентный фактор умножения в десятки (или сотни, если правильно измерять улучшение качества товаров) раз, - явление исключительно последних двух столетий. В XVIII веке произошло нечто, подготовившее темпо-ритмичное, но шокирующее значительное расхождение европейских экономик с экономиками остального мира.

Классическая и отвергнутая историками экономики 1950-1960-х гг. точка зрения заключается в том, что бережливость предполагает сбережения, которые предполагают накопление капитала, что обусловливает современный экономический рост. Она сохранилась в нескольких работах, таких как "Стадии экономического роста" Ростоу (1960 г.), и, что самое печальное, в "Капитальном фундаментализме" Истерли, посвященном иностранной помощи с 1950 г. по настоящее время. Убеждение заключалось в том, что если мы в течение нескольких десятилетий будем давать Гане большие суммы сбережений, что приведет к огромным капиталовложениям в искусственные озера и счета в швейцарских банках, а коммунистическому Китаю не дадим ни цента, то Гана будет процветать, а коммунистический Китай - чахнуть. Разумеется. Неизбежно. Математика на доске говорит об этом.

Глава 16.

В современных инновациях также нет ничего необычно "жадного". Великий французский антрополог Марсель Мосс в 1925 г. высказал ставшее к тому времени общепринятым, но ошибочное мнение, что "именно наши западные общества недавно сделали человека экономическим животным. . . . Homo oeconomicus не позади нас, а впереди. . . . В течение очень долгого времени человек был чем-то другим. . . К счастью, мы все еще несколько удалены от этого постоянного, ледяного, утилитарного расчета". Мосс ошибался, полагая, что современные люди особенно расчетливы, хотя верно, что они более уважительно относятся к расчету, иногда до глупости. Он ошибался, полагая, что существует некая передовая форма потребления, которая является ледяным утилитарным расчетом, поскольку любое потребление полезно, потому что люди считают его полезным, будь то выпечка или Бах, а не в силу некой холодной сущности (об этом мы узнали впоследствии от таких антропологов, как Мэри Дуглас). Но больше всего он ошибался, полагая, что ранние люди были менее экономичны, менее ориентированы на благоразумие - добродетель, которую, если она не сопровождается другими добродетелями, мы называем пороком "жадности", - и что, напротив, современный, якобы утилитарный, потребитель особенно жаден. За столетие до Мосса утилитаризм в аналогичных выражениях атаковали Кольридж и Карлайл, Эмерсон и Диккенс, а за ними Шиллер и немецкие романтики. Они согласились с самовосхвалением самих утилитаристов, утверждавших, что благоразумие, которым они так восхищались, - это новая добродетель, которая должна быть противопоставлена иррациональности готической эпохи. Однако на самом деле новым в XIX веке была теория благоразумия, новое восхищение благоразумием, а не его практика.

Макс Вебер в 1905 г., когда немецко-романтическое представление о том, что средневековое общество было более милым, менее жадным и более эгалитарным, чем эпоха инноваций, только начинает рушиться перед лицом исторических исследований, гремел против такой идеи, что жадность "ни в малейшей степени не тождественна капитализму, а тем более его духу". "От этой наивной идеи капитализма необходимо отказаться раз и навсегда". В своей посмертной "Всеобщей экономической истории" (1923 г.) он писал: "Представление о том, что наш рационалистический и капиталистический век характеризуется более сильным экономическим интересом, чем другие периоды, является ребячеством"2 Пресловутая жажда золота, "импульс к приобретению, стремление к выгоде, к деньгам, к возможно большему количеству денег, сам по себе не имеет ничего общего с инновациями. Этот порыв [жадности] существует и существовал у официантов, врачей, кучеров, художников, проституток, нечестных чиновников, солдат, дворян, крестоносцев, азартных игроков и нищих. Можно сказать, что она была присуща всем видам и состояниям людей во все времена и во всех странах Земли, везде, где есть или была объективная возможность ее существования".

Маркс, характеризуя в 1867 г. капитализм как "исключительно беспокойное стремление к наживе", говорил, цитируя буржуазного экономиста Дж.Р. Мак-Каллоха в "Принципах политической экономии" (издание 1830 г.): "Эта неугасимая страсть к наживе, auri sacra fames ["к золоту - позорный голод"], всегда будет вести за собой капиталистов". Но, ответил Вебер, она ведет и всех остальных. Auri sacra fames - это из "Энеиды" (19 г. до н.э.), книга, строка 57, а не из "Департамента экономики" или "Эпохи рекламы". Люди потакают греху жадности, благоразумия в погоне за едой, деньгами, славой или властью, с тех пор как Ева увидела, что дерево желанно, и взяла от него плод. Советский коммунизм в значительной степени поощрял грех жадности, о чем свидетельствуют люди, пережившие его. Средневековые крестьяне накапливали не менее "жадно", чем американские корпоративные руководители, хотя и в меньших масштабах. Хьюм в 1742 г. заявлял: "Носильщик не менее жаден до денег, которые он тратит на бекон и бренди, чем придворный, покупающий шампанское и ортоланов [маленькие певчие птички, считающиеся деликатесом]. Богатство ценно во все времена и для всех людей".

Многим читателям великолепных исторических глав 25-31 "Капитала" будет трудно в это поверить. Красноречие Маркса убеждает их в том, что человек, писавший в 1867 г., в самом начале профессионализации истории, тем не менее, верно уловил ее суть. Еще один из его великих риффов, глава 15 "Машины и современная промышленность" (150 страниц в издании английского перевода Modern Library), трубит о том, что он является свидетелем эпохи инноваций. История, которую, как считал Маркс, он воспринимал, соответствовала его ошибочной логике, согласно которой капитализм - опираясь на антикоммерческую тему, столь же древнюю, как и коммерция, - есть то же самое, что и жадность. Жадность - это двигатель, который приводит в действие его последовательность. Она гласит: Деньги, начинающиеся в результате первоначального жадного воровства или бережливости как сумма М, вкладываются в Капитал (товары, используемые для производства), который по своей сути является эксплуататорским (и тем самым усиливает первоначальное воровство или бережливость), порождая прибавочную стоимость, жадно, хотя и структурно, присваиваемую капиталистом для получения новой, большей суммы денег, МР. "Мы видели, как деньги превращаются в капитал; как через капитал [создается] прибавочная стоимость, а из прибавочной стоимости - еще больший капитал". И далее снова, и снова, и снова, в неточном английском переводе немецкого языка Маркса - "бесконечно".

Классическая и марксистская идея о том, что капитал порождает капитал, "бесконечно", трудноизлечима. Так, Иммануил Валлерстайн в 1983 г. говорил о "бесконечном накоплении капитала, уровне расточительства, который может начать граничить с неустранимым". Недавно эта идея немного ожила среди экономистов в виде новой теории роста, которая придает математическую форму. И марксистские, и буржуазные экономисты упускают из виду вступление на запах провианта, который переносит прибавочную стоимость от капиталиста, которому она достается в первую очередь, к рабочему классу - потребителю подешевевшего хлеба и роз. Этого нет в их моделях, поэтому они полагают, что этого нет в мире.

Кстати, слово "бесконечный"/"нескончаемый", прозвучавшее в темные века в сельской и монашеской экономической теории и до сих пор присутствующее во всех наших представлениях о "капитализме", возникло за двадцать два века до Маркса в греческом аристократическом презрении к коммерции. Людей бизнеса (объявленных аристократом Платоном и поклоняющимся аристократам Аристотелем) мо-тивирует апейрос (безграничная) жадность. Так считает Аристотель в "Политике". Неограниченность" у Аристотеля заключается в том, чтобы покупать дешево и продавать дорого, что, как предполагается, не дает убывающей отдачи, как, например, в сельском хозяйстве. В XIII веке св. Фома Аквинский, ссылаясь на Аристотеля с чуть меньшим, чем обычно, энтузиазмом по отношению к философу, приводит обычную жалобу на розничную торговлю, которая зависит от "жадности к наживе, не знающей предела и стремящейся к безденежью". Как отмечает политолог Джон Дан-форд, "убеждение, что в [ar-bitrage] есть что-то предосудительное, сохраняется уже более двух тысяч лет. ... . . Непреходящим наследием... стало... мнение о том, что... коммерция или приобретение богатства не просто низки, они противоестественны, извращают природу и недостойны порядочного человека". При всей гениальности Маркса - тот, кто не считает его величайшим социологом XIX века, читал недостаточно Маркса, ослеплен идеологией или ужасающим влиянием марксистских трудов на политику XX века, - он неправильно понимал историю. Какова бы ни была ценность его теорий как способа постановки исторических вопросов, на Маркса нельзя положиться ни в одном важном историческом факте: ни в движении английских рабочих, ни в судьбе фабричных рабочих, ни в результатах машинного производства, ни в ложном сознании рабочего класса. Например, великий историк-марксист Эрик Хобсбаум, гордый член Коммунистической партии Великобритании вплоть до ее роспуска в 1991 году, признает, что историческая наука Маркса и Энгельса была по многим пунктам "тонкой". Ни один серьезный историк-марксист, пишущий на английском языке, такой как Хобсбаум, Кристофер Хилл или Э.П. Томпсон, не опирался в поисках исторических фактов на Маркса.

Это не какая-то особая марксистская вина. То же самое можно сказать и о других практиках чисто философской истории до того, как факты стали, наконец, массово приходить после полной профессионализации истории, в двадцатом веке. Локк, Юм, Руссо, Смит, Гегель, Маколей, Тённис, Дюркгейм и даже, в позднейшем смысле, Макс Вебер по многим пунктам, и еще позже Карл Поланьи (и, что менее оправдано, многие недавние последователи Поланьи, которым следовало бы читать научную историю, написанную с 1944 года, которая перевернула большинство исторических представлений Поланьи), более или менее неправильно оценивали исторические факты, причем, как правило, одинаково неправильно. Было бы глупо полагаться в своем понимании прошлого в основном на Поланьи или Вебера, или даже на моего любимого и либерального Маколея, или даже на моего обожаемого и либерального Адама Смита. Но люди так делают. И поэтому теория капи-тализма, которую образованные люди до сих пор носят в голове, возникла из антибуржуазной риторики Поланьи, Маркса, Бенедикта, Аристотеля. Она экономически ошибочна. И дело здесь в том, что она ошибочна и с исторической точки зрения.

Книга Макса Вебера "Протестантская этика и дух капитализма" 1905 г. стала источником огромного количества литературы. Что, по-видимому, очаровало людей в этой книге, так это то, что она сочетает идеалистическую направленность на "дух" с материалистической и марксистской направленностью на накопление. Результатом интеллектуальной диверсификации Вебера стало то, что защитники Вебера продолжают появляться, несмотря на неоднократные выводы о том, что его связь позднего кальвинизма с Великим фактом (гипотеза, от которой он сам, похоже, отказался после 1905 г.) не очень хорошо работает. Например, экономист Дж. Брэдфорд ДеЛонг в 1989 г. написал характерную для него блестящую защиту веберианской гипотезы против либертарианского представления о том, что свобода - это хорошо, и поэтому страны придут к наилучшему стандарту, если просто позволить людям заниматься этим делом. В 1989 г. он показал, что католицизм убивает предприимчивость, в частности, в Ирландии, Испании и Португалии. Напротив, "в семи странах с преимущественно протестантскими религиозными институтами уровень дохода на душу населения в 1979 году был выше, чем в остальных семи странах". К сожалению для веберианцев и для ДеЛонга, с 1979 или 1989 года Ирландия, Испания и Португалия стали экономическими чудесами либеральной экономической политики. Ирландия - самый яркий пример либерализма, с очень низкими корпоративными налогами, и поэтому она прошла путь от одной из беднейших стран Европы в 1979 году до второй по величине реального дохода на душу населения в мире в 2002 году. А ирландские католики по-прежнему ходят в церковь, причем в гораздо большем количестве, чем номинально протестантские британцы или шведы.

Миф о капитализме гласит, что бережливость буржуазии заключалась именно в отсутствии цели, отличной от накопления ради него самого, исключительно в неугомонном стремлении к наживе. Как заявил сам человек в 1867 г., капитализм предполагает "накопление ради накопления, производство ради производства". "Накопление, накопление! Это Моисей и пророки!" Так говорил левый экономист, мой заблуждающийся, но княжеский знакомый покойный Роберт Хейлбронер (1919-2005 гг.): "Капитализм с первых дней своего существования был экспансивной системой, системой, движущей силой которой было стремление к накоплению все большего количества самого капитала".1 Так же и Вебер в 1905 году: "Summum bonum этой этики - зарабатывать все больше и больше денег. . . . Приобретение... [является] конечной целью жизни". Здесь Вебер, вопреки своим громогласным высказываниям, цитированным выше, перепродаёт Маркса, от денег к капиталу, от капитала к деньгам. Правда, в "Протестантской этике" мастерство приобретения предполагается как "выражение добродетели и мастерства в призвании". Но в историческом плане инновации не были умением накапливать. Воображение не было беспокойным стремлением к наживе. Социально выгодная оригинальность не была долгом по призванию. Что сделало нас богатыми, так это новая риторика, благоприятствующая беспредельному новаторству, воображению, бдительности, убеждению, оригинальности, с индивидуальным вознаграждением, часто выплачиваемым монетой чести или благодарности, а не индивидуальному накоплению, беспокойному возбуждению, или простому долгу по призванию, которые являются древними, рутинными и нетворческими. Хотя зачастую это хорошие вещи.

Это не означает, что Реформация, и даже конкретно кальвинизм, не повлияли на рост инноваций. Но это влияние, вероятно, было меньшим через доктрину предопределения, чем через способ управления некоторыми протестантскими церквями. Основная идея реформатских и анабаптистских церквей заключалась в восстановлении христианства в том виде, в каком оно, по их мнению, исповедовалось в I-II веках, до возникновения государственной иерархии епископов. Католическое (а также лютеранское и англиканское) представление о необходимости иерархии должно было быть вытеснено представлением о том, что Бог обеспечивает руководство священством всех верующих. Крайним случаем было Общество друзей (известное своим врагам как квакеры), которое в самом своем названии воплощало конгрегационное или, более того, индивидуальное представление о церковном управлении. Отсутствие церковной иерархии у более радикальных протестантов (повторяю, не у лютеран или англикан), возможно, привело к мысли о том, что иерархия не нужна не только государству, но и экономике. Ранние модернисты, как показывает взаимная резня в ходе Религиозных войн, с тревожной готовностью навязывали свои религиозные идеи другим, причем эта готовность распространялась на все социальные слои. Нет ничего удивительного в том, что индивидуальное или общинное управление церковью, в отличие от иерархии конфессий, возглавляемых епископами, научило людей заниматься бизнесом - многие стали пастырями, которые раньше были овцами. Но обратите внимание на отличие от гипотезы Вебера о психологических изменениях, вытекающих из доктрины предопределения. Джойс Эпплби, которой следовало бы знать больше, в своей недавней книге излагает общепринятую точку зрения: "Протестантские проповедники вызывали сильное личное беспокойство, подчеркивая, что спасение каждого человека непрочно" (как будто Савонарола или отцы Десерта не проповедовали то же самое с противоположными экономическими результатами). Она продолжает пересказ Вебера: "Это способствовало развитию интереса к Провидению, когда верующие внимательно изучали [экономические] события в поисках ключей к дьявольским намерениям, ... [что] превращало процветание в свидетельство Божьей благосклонности". Однако подобная связь между кальвинистской ортодоксией и бизнес-психологией неоднократно разрушалась со времен Вебера (повторюсь: он сам отказался от этой гипотезы после 1905 г.). Квакеры не придерживались доктрины, вызывающей тревогу, но были известны своими успехами в бизнесе, во всяком случае, после того, как ортодоксальные кальвинисты перестали вешать их на Бостонском соборе.

Глава 17.

На уровне индивидов никогда не было никаких доказательств психоисторических изменений, которые, как предполагается, характеризуют современные формы жадной бережливости. Люди были жадными и бережливыми задолго до этого, как я уже говорил, и как говорил Вебер в свои более ясные моменты. Главным доказательством изменения Geist бережливости, приведенным самим Вебером в "Протестантской этике и духе капитализма", является лишенное юмора прочтение двухстраничного "Совета молодому ремесленнику" Бенджамина Франклина (1748 г.). "Не нужно быть Цезарем, - заметил Ве-бер в другом месте, - чтобы понять Цезаря". Но Вебер не понял Франклина. Он не заметил, например, убийственного жала в последних строках "Советов": "Тот, кто честно добывает все, что может, и сберегает все, что получает... непременно станет богатым, если то Существо, управляющее миром, к которому все должны обращаться за благословением на их честные начинания, в своем мудром провидении не распорядится иначе". Так что ничего не бывает "непременно", молодой торговец, даже если вы причудливым образом сберегаете все, что получаете (как, несомненно, не делал Франклин). И Вебер не заметил в фразе "Тот, кто убивает крону, уничтожает все, что она могла бы дать, даже десятки фунтов" пародийного отголоска прошлогодней "Речи мисс Полли Бейкер". Заядлые читатели Франклина, которых было немало, не преминули бы заметить отголосок. Обвиняемая в рождении своего fifth незаконнорожденного ребенка, Полли в чревовещании Франклина укоряет "огромное и растущее число холостяков в стране, многие из которых... никогда в жизни искренне и благородно не ухаживали за женщиной; и своим образом жизни оставляют без потомства (что, на мой взгляд, немногим лучше убийства) сотни своих потомков до тысячного поколения. Не является ли их поведение большим преступлением против общественного блага, чем мое?" Редактор огромного собрания Franklin Papers Клод-Энн Лопес как-то заметила в телевизионном интервью, что Франклину не хватит адекватной биографии, пока кто-нибудь с чувством юмора не попытается ее написать.

Вебер прочитал "Автобиографию" Франклина и, как и многие другие, например Вер-нер Зомбарт, принял за сущность этого человека пресловутый печатный справочник добродетелей, который молодой печатник из Филадельфии использовал для самодисциплины (Джордж Вашингтон делал то же самое несколько лет спустя, в несколько менее буржуазной форме 110 правил вежливости и хорошего поведения, разработанных иезуитом XVI века и перепечатанных на английском языке в XVII веке ["Не спи, пока другие говорят"]; Это была внешняя и видимая дисциплина, естественная для восходящей мобильности американца, далекого от вежливости метрополии; на самом деле подобные руководства распространялись в тех частях Европы, которые позволяли подниматься по иерархической лестнице). По словам Вебера, "настоящая альфа и омега этики Франклина... во всех его работах без исключения" - это выражение процветания в призвании. Нет, это не так. Как и многие другие читатели Франклина, особенно неамериканские - наиболее известный Д.Х. Лоуренс в "Исследованиях классической американской литературы" (1923), - Вебер не понял шутки. Лоуренс назвал Франклина "остроумным маленьким человеком... . . Шаблонный американец, этот сухой, моральный, утилитарный маленький демократ", и другие европейцы относились к нему с таким же презрением, лишенным юмора и непонимания. Племянник Вебера написал в 1936 г. книгу, в которой объяснил, почему дядя Макс так неправильно понял Франклина: "Нации, как ни странно, не способны понять чувство юмора друг друга... . . [Вебер] тщательно разработал сложную теорию аскетической экономической этики Франклина как одной из важнейших основ современного капитализма, ... которую некритично повторяют со всех кафедр ... с ученым видом и явным стеснением обращаться к источникам".

Безвольный, "аскетический" образ пограничника, который Франклин создавал в политических целях во Франции (он подражал своим соотечественникам из Пенсильвании, квакерам), даже там противоречил его реальному поведению в добродушных связях с женами французских аристократов. Он не был ни на йоту предан своему призванию печатника и бизнесмена, даже когда ему еще не исполнилось сорока двух лет. И в молодости, и в старости Франклин был многомысленен. Вебер не сумел распознать в реальном поведении Франклина любящего и страстного друга и патриота, глубоко любознательного человека, готового отвлечься от своего призвания, чтобы измерить температуру Гольфстрима или составить магические квадраты на основе теории чисел, хотя получить при этом текущая работа выполнена в срок; или его веселые иронии по поводу своей молодости. Веселая самоирония была франклиновской, а затем и американской особенностью. Наиболее известная из забавных самоироний в "Автобиографии" Франклина - его комментарий по поводу поздно добавленного в список добродетелей смирения: "Я не могу похвастаться большими успехами в приобретении реальности этой добродетели; но я многого добился в отношении ее видимости". Трудно не заметить толчок под ребра. Однако в своем стремлении обличить буржуазию некоторые не заметили шутки.

Письма Франклина, если они не смертельно серьезны (в конце концов, он помогал составлять Декларацию независимости, за которую его могли повесить, и Парижский договор), наполнены подобным шутовством. В 1741 г. "Альманах бедного Ричарда" предсказывал только солнечный свет во все дни года. "Чтобы еще больше обязать тебя, - объяснял Бедный Ричард своему уважаемому читателю, - я опустил всю плохую погоду". Пародия кричит сама за себя. Однако многие читатели Франклина не понимают этого - в основном, они не получили его самопародийный сборник пословиц Бедного Ричарда "Путь к богатству". Она была опубликована в 1758 г., когда Франклин как раз не стремился к богатству в качестве печатника или к чему-либо другому, что было бы выгодно и полезно, а представлял в Лондоне Пенсильванскую ассамблею за свой немалый личный счет, полностью отказавшись от "обязанности индивидуума увеличивать свой капитал", которую Вебер все же видел в нем. Историк Джил Лепор отмечает, что "Путь к богатству" - "одно из самых известных произведений американской литературы за всю историю человечества и одно из самых заведомо неверно понятых". Ее экономные рекомендации "нет выгоды без боли" и другие якобы буржуазные формулы "были приняты за кредо Бенджамина Франклина и даже Америки".

И все же только без юмора можно найти в нем остроумного маленького капиталиста, образцового американца, провозглашающего кредо жадности "Только благоразумие". Марк Ван Дорен в 1938 году пытался заставить людей правильно читать Франклина, сетуя, например, на то, что "сухие, чопорные люди... ...превозносят бережливость [Франклина]". Однако сам он признавался, что никогда не мог научиться бережливости, и практиковал ее не дольше, чем его вынуждала к этому бедность". Цитируя Ван Дорена, Лепор перечисляет огромные покупки Франклина в 1758 году, отправленные его жене в Филадельфию. Франклин прилагает гордую пометку о том, что "здесь есть кое-что из всех фарфоровых изделий Англии". Неверные читатели, продолжал Ван Дорен, "хвалят его благоразумие [под которым Ван Дорен подразумевает просто осторожность, а не более широкое и древнее понятие практической мудрости, которой Франклин, несомненно, обладал в избытке]. Но в семьдесят лет он стал лидером революции".

Лепор отмечает, что большинство пословиц Бедного Ричарда, приведенных в альманахе, на самом деле были посвящены не только благоразумию. Франклин отобрал для "Пути к богатству" те, что приносят деньги, поскольку в 1758 г. его миссия в Лондоне заключалась в том, чтобы попытаться убедить британское правительство отменить некоторые небольшие налоги для своих соотечественников в колониях. Своим соотечественникам-колонистам, в соответствии с их тогдашним оптимизмом, что при умеренности с обеих сторон империя сможет удержаться, он голосом отца Авраама отмечал, что "налоги действительно очень тяжелы... но у нас есть и другие, гораздо более тяжкие для некоторых из нас. Мы облагаемся вдвое большим налогом от праздности, втрое большим от гордости и вчетверо большим от глупости". Аргументация была древней и совсем не похожей на американскую или утилитарную. Сенека писал: "Покажите мне человека, который не был бы рабом. Один - раб секса, другой - денег, третий - честолюбия. . . . Нет более позорного состояния рабства, чем рабство, навязанное самому себе "6. И "Франклин мог бы вместо этого, - отмечает Лепор, - собрать десятки пословиц Бедного Ричарда, которые советуют не накапливать богатство. У бедных мало, нищих нет; / У богатых слишком много, не хватает ни одного".

Лепор согласен со всеми внимательными исследователями творчества Франклина, что, по словам самого человека, он "предпочел бы, чтобы о нем говорили: "Он жил полезно", а не "Он умер богатым". Бен не был святым. Он владел рабами до тех пор, пока это было политически целесообразно, и говорил с обеих сторон, осуждая или защищая эту практику. Он отрекся от своего любимого сына Уильяма за грех торизма - грех, который исповедовала треть населения Америки. Он был жестким парнем, не похожим на весельчака. Но он не был и чудовищем расчета. Жадная бережливость в марксовой сказке, напротив, имеет единственную цель - умереть богатым. Чарльз Диккенс, воспитанный на законе в Лондоне, сам занимавшийся театральным и издательским делом, но не понимавший других прозаических профессий, дал нам Скруджа и его диснеевского потомка Скруджа Макдака - накапливать, накапливать. Макс Вебер, по крайней мере в 1905 г., модифицировал бессмысленность стремления к накоплению, утверждая, что "эта философия скупости" (якобы принадлежащая Франклину, напомним) зависит от трансцендентного "долга индивида в отношении увеличения своего капитала", что приводит к "мирскому аскетизму". Однако Франклин утратил большинство других следов кальвинизма своих предков, как духовных, так и мирских (в отличие, например, от своего воздержанного молодого друга и врага Джона Адамса). А в сорок два года он отказался от "бесконечного" накопительства и посвятил вторую половину своей долгой жизни науке, общественным целям и мирскому потреблению. Если, как утверждал Вебер, религиозный элемент отпадает. Если накопление берет верх, то хотелось бы знать, почему оно не взяло верх у Франклина после сорока двух лет, или у Карнеги в старости, или у Гейтса в среднем возрасте. То же самое можно сказать, и это уже сделал Джоэл Мокир, о строгих кальвинистах Голландии XVII века - тех самых, которые тратили свои доходы на купеческие дворцы вдоль реки Сингель и на роскошные картины маслом, предупреждающие о тщете материи, изображая полированный серебряный поднос с половинкой очищенного лимона и мензурку, полную теплого юга. Вот вам и "мирской аскетизм", и "все большие размеры самого капитала", и "обязанность увеличивать капитал", и "накапливать, накапливать".

Многие ученые впитали с молоком матери убеждение, что современная жизнь необычайно предана наживе, а бережливость - это нечто недавнее, грязное, жадное и буржуазное, хотя и прискорбно процветающее - не потому, что буржуазия получила новые идеи для торговли и производства, а из-за эксплуатации в М ® С ® М′. "Неограниченная (apeiros) надежда на выгоду на рынке, - пишет достойный восхищения политический теоретик Джоан Тронто, - научила бы людей неработоспособной предпосылке для морального поведения, поскольку сама природа морали, по-видимому, диктует, что желания должны быть ограничены необходимостью сосуществования с другими людьми". Торговля на рынке, в отличие от сидения в кресле G7 в читальном зале Британского музея в 1850-1860-е годы, где сочинялись пламенные фразы против рынка, научит любого, что желания должны быть ограничены необходимостью сосуществования с другими. Обучение в рыночно-инновационном обществе дефициту, заботе о других и либеральным ценностям - это этическая школа. Как сказал в 1985 г. историк Томас Хаскелл, "вопреки романтическому фольклору, рынок - это не гоббсовская война всех против всех. Многим закрыты двери. Для успеха обычно требуются не только драчливость и проницательность, но и сдержанность", то есть добродетель воздержания.

Даже такой известный историк, как антрополог Алан Макфарлейн, верит аристотелевским/марксистским/веберианским преданиям: "Этика бесконечного [вот опять: apeiros] накопления, - пишет он, - как цель, а не средство, является главной особенностью капитализма". Если бы это было так, то скупец был бы сугубо современной фигурой, а не притчей во всех литературах мира. Около 1665 г. поэт Абрахам Коули (роялистская версия Мильтона) писал об ава-рисе, что "нет порока, который был бы так измазан хорошими предложениями, и особенно поэтами, которые... сдвинули, как мы говорим, все камни, чтобы побить его", и приводил пример из собственного сочинения: Что может удовлетворить вас? Кто может сказать? Вы так боитесь потерять то, что приобрели, как будто вам это очень нравится, Вы стремитесь к большему, как будто вам это не нравится.

Он переводит Горация и цитирует строку, которую приписывает Овидию: Desunt luxuriae multa avaritiae omnia ("Роскоши не хватает многого, [но] скупости - всего"; сравните с формулировкой Франклина: "Богатых слишком много, достаточно ни одного"). Однако, как отмечает Коули, в литературе, проповеди или законодательстве от Месопотамии до современности можно встретить сходные настроения в отношении скупого скряги, который, как предполагается в современных теориях, внезапно возник около 1750 г. из кальвинистских корней в виде остроумного маленького человека, этого сухого, морального, утилитарного маленького демократа. В Китае поэт Тан Бо Цзюй-и (772-846 гг. н.э.) жалуется на монополиста соляного налога (китайское государство продавало и перепродавало буржуазии право покупать и продавать соль): "У жены торговца солью / есть шелка и золото в изобилии, / но она не работает в земледелии [в конфуцианстве единственный достойный источник прибыли для неэлиты], / ... Ее сверкающие запястья стали пухлыми, / Ее серебряные браслеты тугими". Или Лю Цзун-юань (773-819 гг. н.э.) в своей притче сравнивает скупца с жуком-вредителем: "Те, кто в наше время жаждет завладеть вещами, не отступают, когда им попадаются вещи, которыми они могут обогатить свое хозяйство [подобно жуку, который несет на спине любую полезную вещь, которая ему попадается, вдвое больше своего веса]. Они не понимают, что это их обременяет, и боятся только, что не накопят достаточно". Накапливать, накапливать.

"В этом состоит разница между характером скупца, - писал Адам Смит в 1759 г., - и характером [бережливого] человека, отличающегося точной экономией и усидчивостью. Первый беспокоится о мелочах ради них самих, другой же обращает на них внимание только в силу той схемы жизни, которую он для себя наметил". С таким же успехом можно было бы описать Бена Франклина до того, как он стал богатым, или друга Смита, мистера Уильяма Крауфорда, купца из Глазго, которого он описал в 1758 г.: "Кто к этой точной бережливости, откровенной честности и простоте манер, столь подходящих к его профессии, присоединил любовь к учебе, ... ...открытость рук и щедрость сердца... откровенный и проницательный, осмотрительный и искренний". Накопление, аккумуляция, набивание запястий или ухватывание всего подряд, как жук-самец, - это не "схема жизни" в том смысле баланса добродетелей, который имел в виду Смит.

На уровне общества в целом происходит "неограниченное" накопление, на уровне по крайней мере, если в дело не вмешиваются крысы, гниль, войны и революции. Корпорации - это потоки такого накопления, юридически имеющие бесконечную жизнь, хотя на самом деле каждый год умирает множество маленьких корпораций, да и несколько больших тоже (так недавно в спешке погибли Lehman Brothers, Washington Mutual, WorldCom, General Motors). Отдельные экономические молекулы, составляющие реку инноваций, не всегда хотят накапливать, накапливать после сорока двух лет, но река в целом, как говорят, продолжает свое движение. Верно, и к нашему благу. Книги, машины, улучшенные участки земли, великолепные здания и т.д., унаследованные от накапливающегося прошлого, приносят нам пользу. Слава предкам.

Однако исторических примеров накопления не существует, оно свойственно современности. Накапливали и Мидас, и Красс, и Сенека. Наличие старых зданий не является исторически недавним явлением, внезапно накопившимся в эпоху инноваций. Очень долговечные институты, такие как семьи, церкви или королевские династии, существовали до 1700 года и тоже были объектами накопления. Так, город Теотиуакан к северо-востоку от Мехико, построенный около 100 г. н.э., стал использоваться повторно после того, как был заброшен около 700 г. н.э. как место, священное для богов. Таким образом, долговечные улучшенные сельскохозяйственные угодья в Европе могли распространяться вверх по склонам холмов под давлением населения до Черной смерти, как это делали дорогостоящие рисовые поля в Восточной Азии. Таким образом, долговечные средневековые соборы и восточные храмовые комплексы возводились в течение столетий. Так строились долговечные оксфордские колледжи, наделенные долговечной недвижимостью - накопленными инвестициями в долговечные стоки, каменные заборы и кирпичные амбары. Так строились каналы в Китае и дороги в Перу. Так, например, некоторые компании: старейшей горнодобывающей компанией в мире, впервые упомянутой в 1288 г., является Stora Kopparberg ("Большая медная гора") в шведском районе Даларна, а Monte dei Paschi di Siena, основанная в 1472 г., до сих пор занимается банковской деятельностью.

Глава 18.

Естественно, что если придумать прядильную машину с водяным приводом, как это сделали и китайцы, и англичане, то для воплощения этой идеи в жизнь нужны какие-то экономные сбережения, кем-то накопленные. Но еще одним открытием историков экономики 1960-х годов стало то, что сбережения, которых требовала героическая эпоха механизации в Англии, были весьма скромными, совсем не похожими на то, что в конечном счете явилось результатом "первоначального накопления капитала", которое предполагается марксистской теорией. Ранние хлопчатобумажные фабрики не были капиталоемкими. Даже в 1830-х годах, как отмечал Франсуа Крузе, доля капитала в хлопчатобумажной текстильной промышленности, "вложенного в основные фонды... была очень мала (25%, 20% и менее) даже в самых "капиталоемких" фабриках". Источником необходимых промышленных инвестиций были краткосрочные займы у купцов под товарные запасы и долгосрочные займы у родственников, а не сбережения, вырванные большими кусками из других отраслей экономики. Такой кусковой "капитализм" ждал эпоху железных дорог.

Первоначальное или примитивное накопление было, по Марксу, так сказать, зерном в зерне, или, лучше сказать, закваской в закваске, в росте капитала. Мы возвращаемся к бережливости или сбережению не по историческому факту, а по логике черной доски. "Все движение, - рассуждал Маркс, - похоже на порочный круг, из которого мы можем выйти, лишь предположив примитивное накопление, ... накопление, не являющееся результатом капиталистического способа производства, а его исходным пунктом". Рассуждения звучат правдоподобно и апеллируют, подобно мальтузианским предсказаниям о пределе, к математике. Но этого не произошло. Как с характерным сарказмом выразился в 1957 году Александр Гершенкрон, примитивной или исходной точкой отсчета является "накопление капитала продолжалась на протяжении длительных исторических периодов - в течение нескольких столетий, - пока в один прекрасный день дудка промышленной революции не призвала ее к битве на полях фабричного строительства "3.

Согласно концепции Маркса, изложенной в "Капитале", первоначальное накопление является обязательным условием и не имеет ничего общего с "этим странным святым... с печальным ликом, капиталистическим "воздержанником". "Здесь нет никакой святости. Первоначальное накопление было необходимо (утверждал Маркс), потому что нужны были массы сбережений, а "большую роль играют завоевание, порабощение, грабеж, убийство, жестокость, сила". "Он привел в пример огораживание в Англии в XVI в. (что было опровергнуто историческими данными о том, что такое огораживание было экономически незначительным) и в XVIII в. (что было опровергнуто данными о том, что рабочая сила, согнанная с земли в результате огораживания, была ничтожным источником промышленного пролетариата, а огораживание происходило тогда в основном на юге и востоке, где фактически не происходило новой индустриализации и где сельскохозяйственная занятость в новых огороженных деревнях фактически увеличивалась). Затем он отводит большую роль регулированию заработной платы в создании пролетариата впервые в XVI веке (что было опровергнуто выводами о том, что почти половина рабочей силы в Англии уже в XIII веке работала за зарплату и что попытки контролировать рынок труда не дали результатов). И далее - работорговля: "Ливерпуль разжирел на работорговле. Это был его метод первобытного накопления" (который был опровергнут выводами о том, что предполагаемые прибыли не были массовым фондом). Более поздние авторы в качестве источника первобытного накопления предлагали эксплуатацию ядра пе-риферии (Польша, Новый Свет). Или ввоз золота и серебра из Нового Света - странно, что тогда имперская Иберия не индустриализировалась. Или эксплуатация самих рабочих во время промышленной революции, вне всякой последовательности. Или другие грабежи старых и новых империализмов, слишком малые в процентном отношении к европейским доходам, чтобы иметь большое значение, и к тому же слишком поздние. Или, следуя утверждению Маркса и Энгельса в "Манифесте", даже пиратство XVII века, крошечные налоги на испанские сокровища, которые приносили сеп-хардим с Ямайки и беглые рабы с Испаньолы.

С тех пор как в ХХ веке научная история превратилась в крупномасштабное предприятие, ни одна из них, как выяснилось, не имеет большого исторического смысла. Если они вообще имели место, то они слишком малы, чтобы объяснить то, что должно быть объяснено. Подобные исторические выводы, на самом деле, не вызывают особого удивления. Ведь завоевания, порабощения, грабежи, убийства - в общем, сила - были характерны для печальной истории. Почему более ранние и еще более основательные экспроприации не привели к промышленной революции и увеличению масштабов производства в шестнадцать, двадцать или сто раз для среднего европейца или неевропейца? Должно быть, в северо-западной Европе и ее ответвлениях в XVIII веке и позже действовало что-то еще, кроме бережливой самодисциплины или насильственной экспроприации. Самодисциплина и экспроприация были слишком распространены в истории человечества, чтобы объяснить революцию, набиравшую силу в Европе около 1800 года.

С практической точки зрения куча физического капитала, полученная, скажем, от захвата голландцем Питом Хейном испанских сокровищ в 1628 г., к 1800 г. растает до нуля. Она не накапливается. Оно обесценивается. И, как отмечал Гершенкрон, "почему длительный период накопления капитала должен предшествовать периоду быстрой индустриализации? Почему капитал, который накапливается, не вкладывается также в промышленные предприятия?" Действительно, почему бы и нет. В истории первоначального накопления умные капиталисты должны были оставить свой капитал лежать без дела на протяжении столетий, пока не прозвучит "набат".

Похоже, что люди путают финансовое и реальное богатство. Финансовое богатство на банковском счете - это всего лишь бумажная претензия на реальное богатство общества, предъявленная этим человеком тому человеку, Питом Хейном тому человеку, Йостом ван ден Фон-Делем. Реальное же богатство общества - это дом, корабль или образование. С точки зрения общества в целом, именно реальное богатство, а не бумажные требования или золотые монеты, необходимо для реальных инвестиций. Бумажные требования - это всего лишь способ учета того, кому принадлежит доходность капитала. Они не являются реальным физическим или образовательным капиталом. Нельзя построить завод с помощью фунтовых банкнот или прорыть канал с помощью сертификатов акций. Нужны кирпичи и тачки, а также люди, здоровые и умелые, чтобы их использовать. Простое финансирование или владение вряд ли может быть главным, иначе католическая церковь в 1300 г., владея жетонами европейского богатства, создала бы индустриальное общество. Или испанские Филиппы II, III и IV, которые, в конце концов, были главными бенефициарами сокровищниц, на которых охотились английские, голландские и французские каперы и пираты, не препятствовали бы промышленным революциям в Бильбао и Барселоне, а финансировали их.

Любое первоначальное накопление, которое должно быть полезным для реальной индустриализации, должно быть доступно в реальных вещах. Однако, как сказано в Коране, "то, чем вы обладаете [в реальных, физических вещах], пройдет, а то, что у Бога, останется" (16:96). "Эти прекрасные [земные] вещи, - писал Августин, - проходят свой путь и больше не существуют. . . . В них нет покоя, потому что они не пребывают". Иисус сказал: "Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры проникают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе". Сокровищница, построенная в 1628 г. на бумажные деньги, полученные Питом за изобретение нового способа ограбления Испании, к 1800 г. рухнет, если только ее различные владельцы не будут продолжать вкладывать в нее деньги. Настоящий образованный человек 1628 года не смог бы жить, настоящая машина устарела бы, настоящую книгу съели бы черви. Под действием амортизации первоначальное накопление самопроизвольно исчезает.

Это не означает, заметим еще раз, что завоевания, порабощения, грабежи и убийства не играют никакой роли в европейской истории. Панглоссианское предположение о том, что договор, а не насилие, объясняет, скажем, отношения между лордом и крестьянином, порочит последние работы по "новому" институционализму, например, Дугласа Норта. Однако, вслед за Марксом, современный экономический рост не зависел, не зависит и не может зависеть от объедков, которые можно получить, обкрадывая бедняков. Это не лучший бизнес-план. И никогда им не был, иначе индустриализация произошла бы тогда, когда фараон украл рабочую силу у рабов-евреев (хотя, кстати, последние данные свидетельствуют о том, что рабочие, строившие пирамиды, были наемными работниками с хорошими условиями труда - еще очень ранний "капитализм"). Воровство у бедняков, если вдуматься, вряд ли может объяснить обогащение в шестнадцать раз, не говоря уже о ста. Стали бы вы так же хорошо грабить бездомных в своем районе или врываться в дом среднего фабричного рабочего? Разве грабеж бедняков мира обогатил бы среднего человека в мире, включая, что самое удивительное, самих бедных жертв, в десять раз по сравнению с 1800 годом? Кажется ли вам правдоподобным, что национальный доход Великобритании зависел от воровства в обнищавшей Индии? Если да, то вам придется объяснить, почему реальный доход на душу населения в Великобритании резко вырос в течение десятилетия после того, как Великобритания "потеряла" Индию, и то же самое произошло со всеми имперскими державами после 1945 года: Франции, Голландии, Бельгии и, в конце концов, даже хищной, фашистской Португалии.

Современный экономический рост не зависит от сбережений, а значит, не зависит ни от воровства для получения сбережений, ни от любой другой формы первоначального накопления, даже от мирной практики воздержания рыцарей печального лика от потребления. Тюрго, Смит, Милль, Маркс, Вебер и новые теоретики роста среди экономистов, делающие упор на накопление капитала, понимают эту историю совершенно неправильно. То, что старики так ошиблись, неудивительно, если учесть, какими высокими темпами улучшалась экономика рассматриваемых ими стран, по крайней мере, в отличие от бешеного темпа после 1848 г. и особенно после 1948 г., и особенно во всем мире после 1978 г. (У новых теоретиков роста 1980-х и последующих годов меньше оправданий; они уже должны были понять, что современный экономический рост - это не рутинное накопление). (Новым теоретикам роста 1980-х и последующих годов меньше оправданий: они уже должны были понять, что современный экономический рост носит причудливый характер, а значит, не связан с обычным накоплением). Первые экономисты имели представление о скромной модернизации до уровня, скажем, процветающих Нидерландов 1776 г., легко достижимой за счет мира и рутинного инвестирования, а не о трансформации до уровня пригородной Америки 2010 г., достижимой только за счет такой скорости инноваций в год, какой никогда и нигде не было раньше. "Все авторы, которые следовали линии Турго-Смита, - писал Шумпетер, когда ажиотаж стал очевидным, - ошибались, полагая, что бережливость является важнейшим [причинным] фактором". Большая часть сбережений для инноваций, отмечал Шумпетер двадцатью годами ранее, "происходит не от бережливости в строгом смысле слова, то есть от воздержания от потребления. ... но [из] средств, которые сами являются результатом успешных инноваций" (на языке бухгалтерского учета - "нераспределенной прибыли"). Деньги для немногих массовых и капиталоемких инноваций, таких как железные дороги, по его мнению, поступают от банков, использующих "создание денег". (Загадочное словосочетание "создание денег" означает просто займы сверх золота или долларов в своих хранилищах, которые могут делать рисковые банкиры, надеясь на то, что не все одновременно захотят получить золото или доллары обратно. Одним словом, это кредит).

Шумпетер, однако, не вполне понимал, что даже в ХХ веке широких рынков и больших лабораторий компания может расширяться без огромных кредитов, подобно тому, как первые инновации промышленной революции опирались на нераспределенную прибыль, торговый кредит и скромные займы у двоюродных братьев, подьячих и адвокатов. Во многих отраслях это по-прежнему так: Ингвар Кампрад построил шведский мебельный гигант IKEA без кредитов и публичных размещений акций. Крупные публичные размещения акций, потребовавшиеся с 1840 по 1940 г., и особенно после Первой мировой войны, таким капиталоемким отраслям, как железные дороги, сталелитейная, химическая, автомобильная, электроэнергетика, добыча и переработка нефти, были уникальны и создали современные фондовые рынки. Сидни Поллард писал в 1981 г., что "вся европейская технология, в том числе и в странах-первопроходцах, со временем менялась, становясь все более капиталоемкой". Экономика как наука выросла в эпоху капитала (как назвал ее Эрик Хобсбаум). Естественно, что такие экономисты, как Милль, Маркс, Маршалл или Кейнс, были одержимы идеей физического накопления. "Капиталистическое производство, - заявлял Маркс, - предполагает существование значительных масс капитала". Нет, не предполагает. Скромный поток нераспределенных доходов (будь то бухгалтерские доходы или экономистское представление о доходах как вознаграждении за новую идею) позволяет ремонтировать машины и приобретать новые, особенно несложные машины 1760 г., а теперь снова сложные, но дешевые по капиталу машины компьютерного века. В 1760 году самой сложной европейской "машиной" был первоклассный линейный корабль, который сам постоянно находился в ремонте. Сегодня это ваш дружелюбный компьютерный гик.

Что касается происхождения инноваций, то "массы" капитала могли быть в 1760 г. скромными по величине - опять-таки закваска в хлебе из закваски - и возникать из небольших изменений где угодно, а не из какого-то великого первородного греха первобытного накопления. Однако убеждение в том, что инновации рождаются во грехе, оказалось трудноизлечимым. Оно сохраняет свою силу благодаря чувству вины перед нулевой суммой. Мы богаты. Наверняка (по логике нулевой суммы) мы стали богатыми благодаря воровству. Как говорил сам Мастер, "Примитивное накопление играет в политической экономике примерно ту же роль, что первородный грех в теологии". Большинство интеллектуалов, не понимающих продуктивности разговора в инновациях и кооперации на рынках и вытекающей из этого продуктивности творческой деконструкции, а значит, и производной роли накопления, воспринимают такую алогичность как общеизвестный факт. Историк Луи Дюпре в своем недавнем исследовании французского Просвещения делает паузу, чтобы обратить внимание на совершенно иное Просвещение, происходившее в то время в Шотландии. Он хвалит Адама Смита за "искреннюю заботу о судьбе рабочих", но затем утверждает, как будто мы все знаем, что "неограниченная рыночная экономика не могла не сделать их участь очень тяжелой, особенно в ранний период промышленных инноваций, когда накопление капитала происходило в основном за их счет". Неудивительно, что Дюпре не приводит никаких доказательств столь очевидной истины. То, что накопление является ключом к росту и что накопление зависит от самопожертвования рабочих (которые, очевидно, не имели "тяжелой" участи до начала периода промышленных инноваций), является частью нашего интеллектуального воспитания, а не чем-то, требующим доказательств.

Так, Селлар и Йитман в своей шуточной истории Англии "1066 и все такое: A Memorable History of England (1931), описывают "промышленное открытие" как наиболее запоминающееся из открытий, сделанных около 1800 г., а именно, "открытие (сделанное всеми богатыми людьми Англии сразу), что женщины и дети могут работать на фабриках по 25 часов в день без того, чтобы многие из них умерли или чрезмерно деформировались". Большинство образованных людей считают такую историю примерно верной, и, например, Чарльза Диккенса считают точным репортером о результатах индустриализации. При всех своих литературных достоинствах Диккенс редко выезжал за пределы Лондона, мало что знал об индустриализации, а говорил о бедности традиционного лондонского типа, на которую он смотрел с позиции буржуазии. Его самая индустриальная книга "Тяжелые времена" (1854) при всем ее очаровании грубо искажает представления о рабочих, профсоюзных деятелях, предпринимателях и даже циркачах. Утверждение, что иммеризация неизбежна, что она является богоугодным святотатством, предвещающим Второе пришествие, религиозное или социалистическое, не имеет под собой никакой эмпирической базы. Оно вытекает из "Мал-туса" 1798 г., подтверждено "Коммунистическим манифестом" 1848 г., а еще глубже - из христианского смущения богатством. Великий экономист и марксист Джоан Робинсон отметила противоречие между 1 и 3 томами "Капитала": "Попытки фундаменталистов марксизма верить в растущее несчастье рабочих и падающий уровень процветания одновременно вызвали большую путаницу". Так оно и есть.

Жертвенное обращение с рабочими не было способом достижения того накопления, которое все же произошло. Рабочие в промышленных районах Британии, конечно, были ужасно бедны. Но в еще большей степени бедными были и доиндустриальные лондонские бедняки Диккенса. И так же жил каждый простой человек в мире в те времена, которые предшествовали великой эпохе буржуазии, изобретений и инноваций. Все наши предки жили на эти жалкие 3 доллара в день, и потребовалось много десятилетий после начала индустриализации, чтобы пар, сталь и фондовые биржи оказали значительное влияние на среднюю заработную плату. Правда, дети работали на хлопчатобумажных фабриках и свинцовых рудниках:

Мой отец был шахтером и жил в городе. Тяжелая работа и бедность всегда не давали ему покоя.

Он хотел, чтобы я ходил в школу, но он не мог платить, и я пошел на грабли для стирки за четыре пенса в день.

Однако дети работали всегда, и индустриализация конца XIX века скорее уменьшила, чем увеличила их число, когда они собирали уголь или перематывали лопнувшую пряжу. Сами дети считали, что работа на фабрике лучше, чем работа на ферме. На первых порах в промышленных районах Англии, Шотландии или Бельгии заработная плата немного выросла, несмотря на общий рост населения и тяжесть наполеоновской борьбы. Шахтеры и рабочие хлопчатобумажных фабрик и даже свинцовые шахтеры жили заметно лучше своих деревенских сородичей, что отчасти и стало причиной того, что они впервые покинули фермы Ирландии и горные районы Шотландии. Одним словом, как отмечали многие после того, как Фридрих Хайек, Макс Хартвелл и Томас Эштон в 1950-х годах впервые выступили против фабианской социалистической версии британской истории, инновации не были рождены в грехе экспроприации.

Глава 19.

Хобсбаум и другие историки-материалисты, долгое время сетовавшие на господство капитала, не признают в должной мере, что 1840-1940 гг. стали эпохой все большего человеческого капитала. (При этом учителя доктрины господства физического капитала обычно работают в расширяющейся промышленности, ставшей возможной в эпоху инноваций, - той самой, которая поставляет человеческий капитал). Результатом прихода человеческого капитала стала обратная экспроприация: рабочие стали капиталистами. Эпоха физического капитала подходит к концу, на смену ей приходит эпоха человеческого капитала. Капитал умер, да здравствует капитал. К настоящему времени в богатых странах отдача от человеческого капитала составляет гораздо большую долю национального дохода, чем отдача от земли и особенно от машин, способ накопления которых так волновал первое поколение историков экономики - Маркса, Арнольда Тойнби (дядю историка всеобщей истории) и их последователей.

Однако без переоценки буржуазных нововведений человеческий капитал оказался бы просто еще одним элементом эпохи капитала. Он не дал бы убедительного объяснения ни ранней части обогащения, ни решающей и творческой части его продолжения. Эпоха (человеческого) капитала зависела от массовых инноваций для поддержания стоимости накопленного капитала. Экономический историк Дэвид Митч, доен британских историков образования, показал, что образование масс играло незначительную роль в первые годы промышленной революции. "Англия в период промышленной революции с 1780 по 1840 год, - пишет он, - пережила заметное ускорение экономического роста [Митч придерживается оптимистической школы], но не продемонстрировала практически никаких признаков повышения уровня образования рабочей силы". Конечно, полностью неграмотная страна вряд ли смогла бы воспользоваться паровым двигателем так, как это сделали британцы. А историки экономики Беккер, Хорнунг и Вёссманн (2009) убедительно доказывают, что прусские графства с более высоким уровнем образования в 1816 г. были более способны внедрять инновации в других отраслях, кроме текстильной. Митч делает аналогичный вывод о пионерской Британии с помощью уморительной контрфактической ситуации (умышленная уморительность не так уж часто встречается в экономической истории), в которой он представляет себе, что население Британии поменялось местами с населением эскимосских племен далеко на севере.

В отличие от него, Ричард Истерлин на вопрос "Почему не весь мир развит?" отвечает "степенью фор-мального образования населения". Разница между этими двумя авторами объясняется тем, какие периоды они изучают. Человеческий капитал, повторяю, в последнее время стал безусловно важным, хотя и зависимым, как и все формы капитала, от инноваций, чтобы не допустить снижения его предельной стоимости - современные методы управления для руководителей компаний, инженерия для инженеров, медицина для врачей. Однако около 1840 года, в период, описанный Митчем, трудно утверждать, что это было важно для шахтеров или рабочих хлопчатобумажных фабрик. Шахтер у забоя был высококвалифицированным специалистом, но большинство других рабочих в шахтах и вокруг них не были таковыми, и в любом случае мастерство конопатчика не имело ничего общего с книжным образованием. Истерлин отмечает, что распространение технологии является "личным" именно в том смысле, в котором это слово использовал химик и философ Майкл Поланьи в своей книге "Личное знание" (1958). Истерлин цитирует экономиста Кеннета Эрроу: "По-видимому, именно личные контакты наиболее важны для того, чтобы привести к ... принятию техники". Технические знания в значительной степени являются негласными, не подлежащими записи, и требуют людей, быстро овладевающих ими. Быстрому усвоению - что особенно актуально для последних лет, когда технологий, которые необходимо освоить, стало очень много, - в современном мире может способствовать грамотность. Примером тому могут служить корейцы, помешанные на образовании с 1953 года.

Однако быстрое усвоение знаний может быть сведено на нет обучением чтению, что приведет к формированию бюрократии, враждебной инновациям. В этом случае накопление человеческого капитала может оказаться плохой идеей, отрицательным капиталом. Если общество и политика враждебны инновациям, как это было, например, в позднеимперском Китае, образование может быть вредным для экономического роста. Мокир высказывает аналогичную мысль, отмечая, что в отсутствие высокого социального престижа для новаторов "на протяжении большей части истории дети, получившие образование, держались в стороне от практических дел".

И если обучение многих людей чтению было полезно для экономики, как это, несомненно, произошло в конце эпохи инноваций, то следует объяснить, почему аттические греческие гончары в VI веке до н.э., подписывая свои расписные вазы (Sophilos me-graphsen, "Софилос нарисовал меня", около 570 года до н.э.), не пришли к использованию водной энергии для вращения гончарных кругов, а затем к поездкам в железнодорожных вагонах в Дельфы за пуфиком локомотива. И если не в 570 г. до н.э., то почему бы не позже в долгой истории необычайно грамотных греков? Истерлин фактически соглашается с этим, отмечая, что высокий уровень образования в Испании в период ее расцвета был нивелирован жестким (и антибуржуазным) контролем со стороны церкви после Реформации.

Образование может сделать человека духовно свободным (таким образом, "либеральное" образование, от лат. liber - свободный), не делая его богатым. Историк Джордж Юппер рассказывает об изобретении более широкого образования в Европе начиная с XVI в.6 Но "грамматические" школы готовили юношей к карьере священнослужителей, таких как герой Юппера натуралист Пьер Белон (1517-1564) или Пьер Рамус (1515-1572), гугенотский реформатор и разрушитель средневековой риторической традиции. (Возникавшие как грибы академии, обучавшие буржуазным способам изготовления и производства вещей парней, намеревавшихся заняться торговлей, имели, однако, более практическую программу, чем грамматические школы). Особенно во Франции, утверждает Юппер, образование вплоть до уровня деревенских школ для крестьян стало в XVI веке страстью и предметом беспокойства церкви: "Даже в самых маленьких городах королевства, - жаловался один священник, - купцы и даже крестьяне находят способы заставить своих детей отказаться от торговли и земледелия в пользу профессий", создавая новое светское духовенство и разрывая великую цепь бытия7.

Однако образование без новой буржуазной риторики - это всего лишь желаемое украшение человека, а не путь к его богатству. Оно порождает духовенство, которое может быть фактически враждебно буржуазным ценностям и с большой готовностью профессионально служить антиэкономическим проектам императора или лорда-епископа. "В течение двух столетий, - писал Милль в 1845 г., - шотландский крестьянин, по сравнению с тем же классом в других ситуациях, был внимательным, послушным, а потому, естественно, самоуправляемым, нравственным и успешным человеком - потому что он был читающим и обсуждающим; и этим он обязан, прежде всего, приходским школам. Каким же в тот же период было английское крестьянство?" И все же превосходство в образовании, вплоть до заметного превосходства в XVIII веке шотландских и превосходство немецких и голландских университетов над английскими и французскими не привело к тому, что шотландский или немецкий экономический рост оказался выше английского и французского (хотя голландцы, с их дигнитивной, раскрепощенной и образованной буржуазией, в XVII в. добились хороших результатов). Образование оказалось малоэффективным без либеральной политической риторики, как в Голландии, а затем в Англии и Шотландии, которая делала экономические и интеллектуальные инновации дигнитивными и свободными.

Экономический историк Ларс Сандберг в своем знаменитом эссе назвал Шве-ден "обедневшим софистом". В 1800 г. шведы, хотя и относились к беднейшей группе населения Европы, читали, по крайней мере, "Добрую книгу", поскольку этого требовал Лютер, и, более того, Швеция могла похвастаться очень старым университетом в Упсале. В конце XIX и особенно в XX веке, по мнению Санд-берга, Швеция наконец-то смогла воспользоваться преимуществами своей грамотности. Несомненно, образование и сейчас имеет огромное значение для положения Швеции как одной из самых богатых стран мира. Однако без либерализованного отношения к инновациям такие утонченные люди работали бы на то, чтобы сохранить свою страну в нищете. Образованная китайская элита так и поступала. Образованная испанская элита - да.

Рассмотрим южноафриканских буров. После героизма и расовой войны Великого похода 1830-х годов африканеры погрузились в экономическую стагнацию. Тем не менее, как утверждали убежденные кальвинисты, они обязаны были стать достаточно образованными, чтобы читать Библию. На самом деле многие этого не сделали. Олив Шрайнер написала роман о жизни африканеров на ферме в 1860-х годах. Ее героиня, африканерка Тант (тетя) Санни, заявляет: "Разве не говорил мне священник, когда меня уговаривали не читать никаких книг, кроме Библии и сборника гимнов, что во всем остальном сидит дьявол?" Были сомнения, что Тант Санни сможет прочитать хотя бы две книги, рекомендованные госпожой. Реформы африканерского образования после 1900 г. сопровождались сознательной попыткой убедить южноафриканцев голландского, немецкого и французского происхождения принять инновационные взгляды, которые они до сих пор презирали (как характерные для нечестивых англичан или евреев).

Правда, образование само по себе мало что дает. Кубинцы сегодня ходят в школу, как и до революции, правда, теперь строго ограничены в том, что им разрешено читать (в книжном магазине в Гаване есть обычные книги по техническим дисциплинам, например, по машиностроению, но по истории и социальным наукам там нет ничего, выходящего за рамки марксистско-ленинской ортодоксии). При этом кубинцы в некоторые моменты (Фидель неоднократно менял законы) не могли. Они не могут открыть ресторан или вывезти на рынок продукцию своего хозяйства (Рауль несколько смирился), и поэтому по сей день остаются непомерно бедными, лишенными возможности пользоваться буржуазными добродетелями, что резко контрастирует с их кузенами в Майами. Доход на душу населения на Кубе к 2001 г., несмотря на все предполагаемые инвестиции в человеческий капитал, оставался примерно на уровне 1958 г., в то время как во всем мире после Кубинской революции доход на душу населения почти удвоился.12 В 2009 г. страна недоедала. Кузены в Майами, напротив, независимо от того, получили они образование или нет, жили гораздо лучше, потому что жили в буржуазном обществе. И они могли читать то, что хотели.

Вы скажете, если вы левый: "Но кубинцы, как вы признаете, образованны и хорошо обслуживаются в своих больницах", по крайней мере, до краха 2009 года (которому предшествовал крах 1991 года, а тому предшествовало множество других крахов). Но и до 1958 года они были образованными и ухоженными, по тогдашним меркам. Именно поэтому Куба в 1958 году была такой перспективной страной, хотя и управлялась бандой головорезов, отличной от нынешней. Однако после 1959 г. кубинцы покинули рай для рабочих, так же как сегодня квалифицированные специалисты уезжают из Венесуэлы, Боливии, Эквадора и Никарагуа туда, где экономические возможности лучше, чем на родине. Демократический социолог должен быть склонен придавать значение тому, как люди голосуют - ногами или лодками.

Социологи Виктор Ни и Ричард Сведберг отмечают, что в последние десятилетия Китай, разрушивший свою систему образования в ходе "Большого скачка", активно развивается. Россия в коммунистический период лидировала в мире по уровню образования (сравните Кубу по уровню медицины), а в чем-то и продолжает лидировать (страна с самым высоким процентом выпускников вузов - по-прежнему Россия, причем с большим отрывом). Тем не менее, в ней заметно отсутствие толерантности к буржуазным инновациям, которая удивительным образом развилась в Китае, и ее рост происходит только при высоких ценах на нефть. Итак: специализируемся на настольном теннисе и отправляем профессоров в лагеря перевоспитания, как китайцы, и процветаем. Выигрывать шахматные матчи и лидировать в мире по отдельным разделам математики, как русские, и стагнировать. Получается, что образование не спасает. А вот буржуазное достоинство и свобода - да, и заканчивается оно тем, что финансирует накопление человеческого капитала для массового расширения человеческих возможностей.

Короче говоря, чего не произошло ни в одном случае, так это большого подъема европейской бережливости, будь то со стороны рыцарей с печальными лицами или со стороны эксплуатации.

С 1348 по 1700 год и с 1700 по 1848 год в фактических обстоятельствах бережливости мало что изменилось. Да и скромные изменения не имели большого значения. Отдельные голландцы и англоязычные люди, положившие начало современному миру, часто практиковали личную бережливость, а часто и не практиковали; как, впрочем, и сейчас практикуют или не практикуют. Посмотрите на своего нерадивого кузена с долгом по кредитной карте в 20 тыс. долл. или на своего скупого соседа. А изменения совокупной нормы сбережений не привели ни к чему существенному. Ни необычная веберианская этика высокой бережливости, ни марксова антиэтика насильственной экспроприации не привели к экономическому росту. Пуритане из Восточной Англии учились у своих голландских соседей и единоверцев, как быть бережливыми, чтобы быть благочестивыми, как много работать, чтобы, по выражению Джона Уинтропа, "развлекать друг друга в братской привязанности". Это прекрасно, но не это вызвало индустриализацию. Это видно из задержки современной (по сравнению с ранней современной) индустриализации даже в протестантских и процветающих частях Низкого графства, или, если уж на то пошло, в бережливой Восточной Англии, или из отсутствия расхождений в бережливости между французскими кальвинистами и католиками XVII века в Монпелье.

Привычки к бережливости, роскоши и процветанию, а также рутины бывшей эксплуатации являются обычными для человека и во многом неизменными. Удивительное подтверждение этой точки зрения можно найти у последователя Карла Поланьи: "Всегда и везде существуют потенциальные излишки. Главное - это институциональные средства, позволяющие воплотить их в жизнь... призвать к специальным усилиям, отложить лишнее, разделить излишки". По словам теолога и социального обозревателя Майкла Новака, "Вебер подчеркивал аскетизм и шлифовку; на самом деле сердце системы - это творчество". Вот что было новым. Современный экономический рост зависит от прикладных инноваций в создании приспособлений (организационных и интеллектуальных, таких как правовое партнерство и исчисление, в равной степени, как и физических), что философ Уайтхед назвал изобретением метода изобретения. Изобретение изобретений, в свою очередь, оказывается зависимым от буржуазного достоинства и свободы - во всяком случае, когда гениальные приспособления были впервые изобретены, а не просто взяты на вооружение, как это впоследствии удалось сделать СССР и КНР (правда, вяло, в условиях централизованного планирования). "Мы не сомневаемся, - писал в 1675 г. памфлетист, выступавший против машинного производства, - что инновации получат поощрение в Англии". Так и произошло.

Существует множество историй о предыстории бережливости. Центральные из них - марксистские, веберианские, а теперь еще и с точки зрения теории роста. Они ошибочны. Acкумуляция не была основой современного экономического роста, перехода от средневековой к раннемодернистской экономике или от раннемодернистской к полностью современной экономике. Она была необходимым средством, но довольно легкодоступным, как шекспировский алфавит. А вот сутью были инновации. Если вы лично хотите немного разбогатеть, то, конечно, будьте бережливы и тем самым накапливайте деньги на пенсию. Но гораздо лучше иметь хорошую идею и быть первым, кто вложит в нее деньги. И если вы хотите, чтобы ваше общество было богатым, вы должны призывать к принятию созидательного разрушения и почитанию богатства, полученного честным путем инноваций. Не стоит призывать к бережливости, мало ли что. (Особенно не следует рекомендовать богатство, приобретенное воровством, как, например, программа создания "среднего класса" в некоторых африканских странах путем обогащения государственных бюрократов в крупных городах за счет фермеров.) Вы должны стремиться к тому, чтобы ваше общество было свободным, а значит, открытым для новых идей, а значит, образованным и изобретательным. Вы должны стараться убедить людей восхищаться правильно сбалансированными буржуазными добродетелями, не поклоняясь им. Таким образом, ваше общество станет очень и очень богатым. Американское общество в настоящее время отличается особой бережливостью. На этот факт сетуют современные пуритане, как левые, так и правые. Но поскольку Соединенные Штаты принимают инновации и чтят Уоррена Баффета, они будут продолжать богатеть и в замороженных пиццах, и в художественном творчестве, и в масштабах жизни среднего человека.

"Бережливость" получила широкое распространение в американской гражданской теологии. "Трудитесь, соблюдайте правила", - говорят американские политики: "Каждый может достичь американской мечты". Нет, к сожалению, не может, если эта мечта - о богатстве. Случаются случайности; Существо, управляющее миром, иногда, по Своему мудрому промыслу, определяет, что накопление не приносит результата; и большое богатство приходит в основном от большой и творческой бдительности. Как и многие другие священные слова, такие как "демократия", "равенство", "возможности", "прог-ресс", риторика бережливости, трудолюбия и следования правилам оказывается весомее своей материальной силы. Старую сказку о бережливости пора отправить на пенсию, а на ее место поставить точную историю инноваций.

Глава 20.

Экономические историки до сих пор не обнаружили ни одного материального фактора, необходимого для британской индустриализации. Уже давно Гершенкрон высказал мнение, что понятие существенных предпосылок экономического роста, единичных или множественных, требует скептического отношения. Экономическая метафора Гершенкрона, согласно которой одна вещь может "заменить" другую, применима как к самой Великобритании, так и к другим странам (в отношении других стран, правда, есть некоторые сомнения, судя по более поздним исследованиям). Экономисты не без оснований полагают, что с кошки можно содрать шкуру не одним способом. Если бы внешняя торговля, или предпринимательство, или сбережения отсутствовали, рассуждает экономист, то их место могли бы занять другие импульсы роста (с потерями, но обычно скромными), если бы была возможность получить прибыль от нового распределения. Энергичная внутренняя торговля, целеустремленное правительство или вынужденная экономия за счет налогообложения сельского хозяйства могли бы занять место британского идеала купца, оставленного правительством в покое для реинвестирования своих доходов в хлопчатобумажную фабрику.

Транспорт, например, часто выступает в роли героя. Статическая сказка легче всего поддается критике. Каналы, доставляющие уголь и пшеницу в доки по более низкой цене, чем извозчики, улучшенные дороги общего пользования, сократившие время каботажных перевозок из Лондона в Йорк до одного дня, а затем железная дорога, идущая во все рыночные города, - все это, конечно, хорошие вещи. Однако можно показать, что их влияние на национальный доход было незначительным.

Для того чтобы показать это, экономисты часто используют один из приемов, который будет подробно рассмотрен здесь. Представьте себе, что такая отрасль, как транспорт, имеет определенный вес в национальном доходе и при определенном процентном увеличении на

год в производительности труда. Если перемножить эти два показателя, то можно рассчитать национальный выигрыш от роста производительности в год. Этот метод основан на метафоре экономики как "производственной функции", своего рода сосисочной машине, состоящей из входов и выходов - Q = F(K, L), о которой говорилось ранее. Устойчивость расчета является следствием неофициально известного среди экономистов закона Харбергера (в честь А.К. Харбергера, нобелевского лауреата по экономике из Чикаго, а затем Калифорнийского университета, известного подобными расчетами). То есть, если вычисляется выигрыш в некоторой доле от сектора, составляющего (опять же) долю национальной экономики, то фактически происходит умножение доли на дробь. Предположим, что G% выигрыша приходится на сектор, доля которого в национальном доходе составляет s%, что и является его весом при расчете национального выигрыша (выигрыш в производстве шляп менее значим, чем в транспорте). Из высшей математики (не пытайтесь сделать это дома) следует, что полученная дробь G, умноженная на s, меньше любого из ее членов, так как оба члена представляют собой дроби, меньшие 1,0. При наличии трех или четырех таких членов получаются еще меньшие проценты. Для большинства секторов и большинства событий - и это очень важный момент, который заставит технику работать для более широкой истории, - результат окажется малой долей по сравнению с 1500 процентными пунктами роста, которые необходимо объяснить в Великобритании с 1780 года по настоящее время, или даже по сравнению со 100 процентными пунктами роста, которые необходимо объяснить с 1780 по 1860 год.

В Великобритании транспорт никогда не превышал 10% национального дохода, а в 1780-1860 гг. он составлял около 6%. Британия была хорошо обеспечена хорошими гаванями для своих масштабных каботажных перевозок, а в низменных районах Англии реки, когда они были достаточно велики для перевозок, текли мягко, как сладкий Афтон. Мать-природа обеспечила Британии низкую стоимость перевозок по воде, даже когда водные пути не были улучшены маяками, дноуглублением рек и каменными гаванями. Дальнейшее снижение стоимости за счет введения каналов и железных дорог дало бы прирост, скажем, в 50% (это легко обосновать, изучив ставки фрахта и разницу в ценах). Однако 50-процентное снижение транспортных расходов относится только к той части перевозок, которая не осуществляется по неулучшенной воде, т.е. примерно к 50%. Таким образом, по закону Харбергера 50% от 50% от 6% сэкономит всего 1,5% национального дохода. Можно приветствовать крошечную долю в 1,5% национального дохода в качестве личного дохода, и даже если она распределена среди населения, то не стоит презирать ее. Но сама по себе она не является предметом "революции" и на три порядка меньше, чем 1500%. Однако не имеет ли транспорт прежде всего "динамических" эффектов? Похоже, что нет, хотя историки и экономисты спорят по этому поводу, и было бы преждевременно утверждать, что вопрос полностью решен.3 Наиболее весомый аргумент против важности динамических эффектов был выдвинут Робертом Фогелем в один из долгих вечеров в Торонто против домыслов историка экономики Пола Дэвида. Дэвид подверг резкой критике на "динамических" основаниях расчеты Фогеля "социальной экономии" (которая, как можно показать, равна изменению национального дохода), приведенные в книге Фогеля 1964 года "Железные дороги и экономический рост Америки". Фогель в опровержении на четырех страницах (которое он полностью прочитал в тот вечер после ужина) рассчитал возможные динамические эффекты и пришел к выводу, что они невелики.

При расчете динамических эффектов перевозок необходимо иметь в виду несколько моментов. Во-первых, приписывание динамизма иногда оказывается ошибочным двойным подсчетом статического эффекта. Историки иногда с видом демонстрации большого эффекта от транспорта отмечают, что каналы или железные дороги привели к снижению транспортных расходов, увеличили стоимость угольных шахт или сделали возможными более крупные фабрики - "динамические" эффекты (слово-то какое протеворечивое). Но угольные шахты и фабрики стали более ценными просто потому, что затраты на транспортировку их продукции стали ниже. Повышение ренты или расширение рынков - это альтернативные способы измерения одного и того же факта: снижения стоимости транспортировки угля, керамики или пива.6 Сложить их вместе - значит дважды посчитать один и тот же эффект.

С другой стороны, некоторые динамические эффекты сами зависят от величины статического 1,5-процентного эффекта. Например, один из "динамических" эффектов заключается в том, что новые доходы сберегаются, чтобы затем реинвестироваться, что еще больше подтолкнет доходы к росту, в соответствии с общепринятой логикой "накапливать, накапливать". Проблема в том, что дополнительный доход на первом этапе очень мал. 1,5%-ный первый раунд приводит к гораздо меньшему второму и еще меньшему третьему раунду.

И если дополнительная экономия приведет к еще большему второму, затем еще большему третьему и т.д., то в модели есть что-то странное - возможно, "экономия на масштабе" была вброшена в модель в нужный момент, чтобы сделать ее взрывной, как в современной теории роста. В этом случае что угодно, просто что угодно, могло запустить динамо-машину, причем в любое время - от древнего Тира или Сяньяна до наших дней. Взрывные модели, не дающие никаких оснований для того, чтобы стать взрывными именно в 1700 или 1800 г. н.э., не объяснили самого резкого подъема реальных доходов населения на голову за всю историю. Они просто переименовали этот подъем в "экономию на масштабе".

Новая экономическая теория роста возрождает таким образом идею Альфреда Маршалла в 1919 г. и Эллина Янга в 1928 г. о том, что больше - значит лучше, если у вас есть умные соседи, особенно в той форме, в которой она была реализована в экономике масштаба и особенно в экономике соседства, инициированной, в частности, Полом Кругманом, Дэвидом Ромером и Чарльзом Сейбелом (двое последних, как мне приятно отметить, были моими студентами на старших курсах; жаль, что Кругман тоже не был одним из них). Например, люди, живущие в городах, иногда живут немного лучше (а иногда немного хуже). Измерение этого улучшения показывает, что оно невелико, порядка, возможно, 10% в городе. Этого достаточно, чтобы объяснить, почему Чикаго обошел Милуоки или Сент-Луис, и таким образом объяснить геогра-фию производства и потребления. Полезно знать. Интересно. Давайте я покажу вам математическую модель. Однако 10 процентов не очень хорошо объясняют обогащение в 100 или 1 500 процентов. Иными словами, теории трижды эксгибициозны. И они склонны к тавтологии. Хотя смирение не является главной добродетелью Кругмана, он все же очаровательно признает, что его версия "новой экономической географии" имеет такой гандикап. Он цитирует в отношении себя "саркастического физика", который заметил: "То есть вы хотите сказать, что агломерация [городов; или экономический рост] происходит из-за агломерационных эффектов?"

Есть и более глубокая проблема, связанная с транспортной динамикой. Такие действительно динамические эффекты, как внешние эффекты, приводящие к агломерационным эффектам, могут возникать как от дорогого, так и от дешевого транспорта. Принудительное перемещение промышленности в Лондон в начале XIX века - представьте себе, например, гудящие хлопчатобумажные фабрики в Кью в сиреневое время - могло бы обеспечить экономию на масштабе в 1776 или 1815 году, которая в итоге была сведена на нет загородными локациями, выбранными в режиме низких транспортных расходов (и, если говорить серьезно об истории, загородными локациями, выбранными потому, что они были свободны от ограничений регулирования в буквальном смысле лондонского Сити или его расширений на запад). Собственно, именно из-за преимуществ Большого Лондона в транспортных издержках по отношению к многочисленным потребителям внутри страны и за рубежом он до XVIII века был производственным центром Англии, в котором в середине XVII века проживало около 10% английского населения. Иными словами, как только вы вводите возможность экономии на масштабе, баланс качелей и развязок должен быть рассчитан, а не просто утверждаться. В конце концов, то, что экономисты называют "невыпуклостью", - это как раз и есть то самое. В качестве аргументов против невыпуклостей я привожу промышленную политику, защиту младенческой промышленности, зависимость от пути и другие предполагаемые отклонения от конкурентного приближения. Если вы верите в невыпуклости, говорю я экономистам, доверяющим государству, вы не можете просто беспечно считать, что они работают так, как вы хотите. Природа невыпуклостей такова, что они могут работать не так. То есть их нельзя доказать на доске даже в направлении их действия. Производители действительно переезжали в Манчестер и Бирмингем по призыву чуть более дешевой рабочей силы и чуть более дешевого транспорта. И что? В какую сторону это склоняется?

Сектор за сектором старые герои падали перед исследованиями экономистов и историков. Маркс, например, придавал большое значение огораживанию открытых земель, т.е. распаду средневековой сельскохозяйственной общины и превращению ее в компактные, индивидуалистические фермы. Он утверждал, что огораживание обогащает инвестиционные классы и загоняет рабочих в руки промышленников. Большинство образованных людей верят в эту историю как в евангельскую истину и совершенно уверены, что значительная часть промышленных инвестиций была получена за счет доходов от огораживаний и что рабочая сила для индустриализации была "вытеснена с земли". Селлар и Йетман фиксируют те фрагменты, которые мы можем вспомнить: "Произошло сельскохозяйственное откровение, вызванное изобретением репы и открытием того, что нарушителей можно привлекать к ответственности. Это тоже была хорошая вещь, потому что до этого земля была общей, и это называлось Enclosure movement и стало причиной того, что трава стала не трогаться, ... [кульминацией которого] стал огромный Королевский загон в Аскоте".

Однако уже несколько поколений историков сельского хозяйства утверждают (вопреки фабианской теме, впервые сформулированной в 1911 г. и последовавшей за Марксом), что огораживания XVIII в. были во многом справедливыми и не изгоняли людей из деревень.9 Правда, в XVIII в. парламент превратился в исполнительный комитет земельных классов, что облегчило переворот старых форм сельского хозяйства по сравнению с тем, что было раньше и под королевским контролем. Оливер Голдсмит, сетуя на якобы заброшенную деревню, писал в 1770 г., что "эти безлюдные места сыны богатства делят между собой, / И даже босые простолюдины от них отказываются". Однако вопреки пасторализму поэмы, которая, как обычно, больше опирается на аристократические традиции в поэзии, восходящие к Горацию и Феокриту, чем на свидетельства английской сельской местности, общину обычно покупали, а не крали. Можно с сочувствием указать на ущерб, наносимый многочисленными бедными носителями традиционных прав, но при этом не верить в то, что представляется ложным, - в то, что индустриализация в какой-то мере зависела от отъема прав у дачников на сбор древесины в общинах. Индустриализация, в конце концов, произошла сначала в северных и западных районах, в основном огороженных задолго до этого, таких как Ланкашир или Уорикшир, и особенно (как отметил Эрик Джонс) в районах, неблагоприятных для сельского хозяйства, а не в плодородных Восточных Мидлендах, Восточной Англии или на Юге - местах, где парламентские акты XVIII века действительно преобразовали многие деревни, хотя ни одна из них не была "заброшена". Повторяю, в таких свежеоблагороженных районах численность местного населения после огораживания увеличилась.

Результатом огораживания стало несколько более эффективное сельское хозяйство. Возможно, именно за счет повышения эффективности и увеличилась занятость, так как немного повысился спрос на более производительных работников. Но было ли, таким образом, ограждение, с оптимистической точки зрения, героем новой индустриальной эпохи? Ни в коем случае. Ничего особенного не изменилось бы, если бы английское сельское хозяйство, как и сельское хозяйство на континенте, сопротивлялось огораживанию до столетия после индустриализации. Изменения в производительности были невелики - возможно, 10-процентное преимущество огороженной деревни над деревней с открытым полем, а выгоды были невелики в национальном масштабе, хотя и представляли собой значительное увеличение по сравнению с прежней рентой (примерно в два раза, что объясняет, почему они произошли: действительно, это наиболее надежный метод расчета изменения производительности). Сельское хозяйство составляло значительную часть национального дохода (сократившись, возможно, до трети к 1800 г.), но доля земель, подлежащих огораживанию, составляла лишь половину земель Англии (остальное приходилось на "регионы, в основном огороженные задолго до этого"). Закон Харбергера снова подтверждает себя: (1⁄3) (½ ) (10%) = 1,7% национального дохода, получаемого за счет огораживания открытых земель. Улучшение дорожного покрытия вокруг и через деревни, в которых проводилось огораживание, могло быть более важным, чем перестановка разрозненных участков, которой уделяется наибольшее внимание в истории (спрямление и ремонт дорог сопровождали огораживание, но этот эффект редко подчеркивается).

Не был прав и Адам Смит, утверждавший, что богатство нации зависит от разделения труда. Правда, экономика все же специализировалась. Новаторская работа Энн Куссмаул по специализации сельского хозяйства показала, что она происходила в Англии начиная с XVI века. Максин Берг и Патриция Хадсон подчеркивают, что современные фабрики не обязательно должны были быть большими. Но, тем не менее, на фабриках происходило тесное разделение труда, поскольку они поставляли на соседних фабриках. Большинство предприятий были небольшими. Они осуществляли разделение труда через рынок, как утверждал Смит. Давно известно, что, например, металлообработка в Бирмингеме и Черной стране или в Шефтельде была разбита на сотни мелких предприятий, опередив на два столетия "японские" технологии создания изобретений "точно в срок" и детальной субподрядной работы. Разделение труда, конечно, произошло, причем широко.

Иными словами, правильное разделение труда, как и правильное использование транспорта и ограждений, сделало экономику более эффективной. Британцы приблизились, по выражению экономистов, к кривой производственных возможностей. Выигрыш был налицо, что позволяет предположить, почему он был получен (сравните агломерационные эффекты, объясняющие специализацию, скажем, Чикаго на мясокомбинатах). Французские инженеры того времени были поражены разделением труда в Британии. Впрочем, разделение труда в то время отмечалось и в Китае, хотя в Китае оно не привело к промышленной революции. И новая техника специализации, подобно преимуществу агломерации в Чикаго или ограждению открытых месторождений, может быть выгодной для внедрения, но при этом оказывать лишь незначительное влияние на производительность труда в масштабах страны. Например, самые скромные, но отнюдь не незначительные изменения производительности, вызванные пудлингованием и прокаткой железа, составили в 1780-1860 гг. около 0,9% в год в отрасли, которая сама по себе не была гигантской.15 Общенациональный выигрыш, если взвесить эти 0,9% с учетом небольшого размера черной металлургии даже в Британии, страдающей железной промышленностью, был скромным в отсутствие динамических эффектов, поскольку статический выигрыш от более полной специализации ограничен законом Харбергера.

Рассмотрим следующий экстремальный мысленный эксперимент. Специализация в отсутствие технологических изменений может рассматриваться как устранение неудачных мест для производства. Например, тяжелая глинистая почва Средней полосы была отдана под выпас скота, который подходил ей лучше, чем пшеница. Или труд горцев был оторван от земли, чтобы найти более выгодную работу - более высокую зарплату, менее распространенный гэльский язык - в Глазго, Новой Шотландии или Северной Каролине. Размер эффекта перераспределения можно рассчитать по методу Харбергера. Предположим, что четверть рабочей силы в стране была распределена неправильно. И предположим, что перераспределение было настолько сильным, что разрыв в заработной плате между старым и новым секторами составил, скажем, 50%. Это было бы большой ошибкой, свидетельствующей о масштабной иррациональности работников, которые не переходят на более выгодные рабочие места, или, что более вероятно, о масштабной блокировке, установленной боссами или правительством, контролируемым боссами. Разрыв в оплате труда, созданный в ЮАР апартеид составлял даже более 50%. Однако представляется маловероятным, что разрыв в оплате труда в Великобритании был настолько велик, насколько его может создать изощренное и мощное современное государство, стремящееся к дискриминации.

Теперь представьте, что труд перемещается в соответствующую отрасль, ликвидируя разрыв. По мере сокращения разрыва в заработной плате выигрыш постепенно уменьшается и в конце концов сводится к нулю. Таким образом, выигрыш от ликвидации разрыва представляет собой, так сказать, треугольник (в экономической науке он называется треугольником Харбергера), площадь которого равна половине прямоугольника разрыва в заработной плате, умноженной на количество задействованного труда. Итак, еще раз: (½ ) (¼ ) (50%) = 6,25% доли труда в национальном доходе, которая в то время составляла примерно половину, что оставляет 3% выигрыша в целом. Выигрыш, как обычно, заслуживает внимания. Однако сам по себе он не является основой для революций. Разделение труда само по себе, как представляется, не является основой для революций.

Чтобы поверить в такой расчет, нужно верить в приблизительную истинность того, что экономисты называют "теорией предельной производительности". То есть в соответствии с буржуазной и в основном британской экономикой после 1870 г. (с континентальным вкладом таких людей, как Вальрас, Викселль, Менгер, и американцев, таких как Кларк) вы должны верить, что бизнесмены нанимают труд, капитал и землю, потому что они думают, что получат прибыль (будь то рутинная прибыль как вознаграждение за владение или "сверхнормальная" прибыль как вознаграждение за новую идею). Если вы сомневаетесь в этом, возможно, мне удастся быстро убедить вас (я не оптимист), отметив, что несколько десятков рецессий, которые пережили модернизирующиеся экономики с 1800 г., также были неправильным распределением труда - 25 % безработных в США и Германии в 1933 г., как худший случай, с соответствующим массовым бездействием капитала. Но доходы в таких случаях не падали на 90%, как это следует из гипотезы о высокой чувствительности к неправильному распределению. Он падал практически в соответствии с предположением о том, что рабочий или машина заняты до того момента, когда они просто получают заработную плату или арендную плату: в американском и немецком случае к 1933 г. примерно на треть. Если бы теория предельной производительности и "невидимая рука" были ложными, то неправильное распределение средств во время рецессий имело бы гораздо более серьезные последствия.

Экономический историк Джеффри Уильямсон в некотором роде не согласен с этим. В 1990 г. он утверждал, что в начале XIX в. в Великобритании "несовершенные рынки капитала лишили промышленность средств, вбив клин между нормами прибыли в промышленности и сельском хозяйстве. Поскольку запас промышленного капитала был, таким образом, слишком мал, рабочих мест в промышленности было меньше, чем могло бы быть при совершенных рынках капитала". То есть, по его мнению, существовал экономически значимый разрыв между высокой отдачей от капитала и труда в хлопкоочистительных заводов и угольных шахт против низкой доходности сельского хозяйства. Он использует четырехсекторную модель общего равновесия, подобную той, которую он впервые применил в эколого-экономической истории и экономическом развитии, чтобы утверждать, что фактически разрыв между рынком капитала и рынком труда привел к тому, что к 1850 г. реальный ВВП был на 7% ниже, чем в совершенном мире. Возможно. Можно спорить с деталями его модели. Но 7% - это не повод для революций. Кроме того, сам Уильямсон, который всегда щедро снабжает свои работы библиографией, отмечает, что многие (например, Крузе и, с гораздо меньшим авторитетом, Макклоски, который, в отличие от Крузе, не проводил первичных исследований по этому вопросу) не верят, что несовершенства существовали изначально. Когда-то давно экономист Джордж Стиглер написал разгромное эссе, в котором он выступил против не дающей покоя риторики о "несовершенствах рынка капитала". Историк игнорирует Стиглера во вред себе.

И Уильямсон делает решающее замечание против своих собственных аргументов (я же говорил, что он интеллектуально честен): "Мнение о том, что разрывы в заработной плате и скорости повторного оборота представляют собой неравновесие и неравновесие на рынке факторов производства, также может быть оспорено". Да, может. Вопрос в том, является ли наблюдаемый разрыв экономически значимым. Более высокая норма прибыли владельца шерстяной фабрики по сравнению с овцеводческой фермой может быть обусловлена большей степенью риска при производстве сукна, чем при выращивании шерсти. Более высокая заработная плата на индустриализирующемся Севере, чем на сельскохозяйственном Юге Англии, могла быть обусловлена издержками переезда, включая культурные вкусы и неприятности, связанные с задымленностью Престона, что, как показывает сам Уильямсон, имеет фактическое отношение к тому периоду. Он пишет: "Некоторая часть более высоких заработков городских жителей может быть просто компенсацией за неудобства городской жизни и работы". Если это так, то разрывы представляют собой разумную адаптацию к имеющимся возможностям, а не вялую тупость. Южный сельскохозяйственный рабочий, получивший императивный приказ отправиться на север в Престон, понесет расходы на дорогу, переобучение, тоску по дому, отвратительную (для его южного сознания) северную жизнь, разрыв социальных связей - все это перевесит будущую прибыль от более высокого денежного дохода. Если бы он был свободен и никого не обманывал, он бы не подчинился приказу. Тогда рынки капитала и труда, по мнению экономистов, окажутся "в равновесии", несмотря на наблюдаемый разрыв в оплате труда. Бесплатные обеды, полученные в результате перераспределения, не останутся несъеденными, поскольку на самом деле они не будут свободны от соответствующих затрат.

Разрыв между заработной платой в промышленности и сельском хозяйстве сохраняется во всех странах мира на протяжении десятилетий и даже столетий.

В течение всего XIX века, как отмечает Уильямсон, в сказочной стране мобильности и свободы, где никто не дурак, кроме тебя самого, - Соединенных Штатах Америки - сохранялся такой разрыв. Такие постоянные разрывы порядка 50 или 100 процентов, как подозревает большинство экономистов, не могут рассматриваться просто как глупые игнорирования бесплатных обедов. Владелец мельницы мог бы придумать двадцать различных способов забрать обед, если бы дело было только в глупости. Привезти в Престон телегу южных рабочих. Перенести мельницу в Сассекс. И у рабочих есть все стимулы, чтобы забрать его и самим съесть бесплатный обед. Тем не менее, некоторые экономисты считают, что глупость можно принять за глупость, а затем подсчитать выигрыш от перераспределения рабочей силы через разрыв в оплате труда, десятилетие за десятилетием, как будто это бесплатный обед, который лежит на кухонном столе в течение ста лет, чтобы его медленно и настойчиво съели. В честь великого ученого-экономиста, который сделал это модным, расчеты можно назвать заблуждением Кузнеца. Заблуждение состоит в том, чтобы без исторического исследования поверить, что каждое расхождение цен представляет собой упущенную возможность для арбитража, покупки низкой цены для продажи высокой, без затрат на транзакцию. На самом деле это не так.

Глава 21.

География - еще одно популярное объяснение, которое, похоже, не очень хорошо работает. На титульном листе моего экземпляра книги Джареда Даймонда "Ружья, микробы и сталь: Судьбы человеческих обществ" (1997) содержит восторженную запись, сделанную в августе 2000 г., когда я читал ее впервые: "Лучшая книга, которую я прочитал за последние годы". Это до сих пор так, а я читаю много книг. Я приступил к книге с некоторым профессиональным негодованием - "Постойте-ка, я же здесь историк экономики. Кто этот парень?". Но уже через двадцать страниц он меня покорил. Даймонд убедительно доказывает, что ось Евразии с востока на запад от Испании до Японии позволила совместно одомашнить растения и животных - пшеницу, рис, лошадей, кур, - чего не могли сделать такие районы с севера на юг, как Африка к югу от Сахары, или изо-лированные районы, как Австралазия, или изолированные районы с севера на юг, как Северная и Южная Америка. Он приводит весомые аргументы в пользу того, почему "передовые" общества, как правило, были евразийскими, от Рима до Китая (при этом он подчеркивает, что в Африке, Полинезии и Америке прогресс шел медленно, хотя в XVI-XIX вв. он был остановлен европейскими завоеваниями).

Даймонд передает вопрос своего новогвинейского друга Яли и говорит, что воспринимает его как руководство к действию: «Почему вы, белые люди, разработали так много грузов?» Хороший вопрос. Изобилие, которым обладали не новогвинейцы, ошеломило Яли и его соотечественников, превратив их в культы грузов, пытавшихся во время и после Второй мировой войны вернуть большие самолеты японских и союзных завоевателей. Однако географический аргумент Даймонда распадается, когда фокус сужается географически, как и должно быть, чтобы действительно ответить на вопрос Яли: почему рог изобилия грузов выливался из северных районов Гвинеи?

Западная Европа (а из ее потомства - Австралия, южнее Новой Гвинеи, и из ее северного подражателя Европе - Японии, возможно, "белой" с точки зрения новогвинейцев)? Правильный ответ, которого Даймонд не дает, заключается в том, что северо-западные европейские "белые люди" совершили промышленную революцию, а другие народы - евразийские, африканские, мезоамериканские - не совершали ее до тех пор, пока северо-западные европейцы не проложили себе путь. Итальянцы, иракцы, индийцы, китайцы и другие бенефициары 4000-летнего старта цивилизации, вышедшей из Плодородного полумесяца, не добрались до рогатого дерева первыми. Это сделали голландцы и англичане, за ними последовали французы, немцы и американцы. Почему? Блестящее объяснение Даймонда того, почему и в Китае, и в Турции были одомашненные куры и одомашненная пшеница, объясняет, почему нельзя было ожидать промышленной революции у инков или зулусов - во всяком случае, не в 1491 г. н.э. и не в 1815 г. н.э. Однако его объяснение совершенно не проливает свет на то, почему Голландия, а затем Британия создали первые современные экономики на основе общего наследия Евразии и, соответственно, разработали столько грузов.

Даймонд уходит в сторону - как это обычно бывает с людьми - и переходит к совершенно иному вопросу: почему европейцы были так хороши в насильственных завоеваниях после 1492 года. Например, он приводит рассказ о захвате Писарро императора инков в 1533 г. в длинной главе 3 "Столкновение в Кахамарке", заключая, что "название этой книги будет служить сокращением для обозначения [сопутствующих] факторов", а именно: оружия, микробов [особенно оспы], стали [мечей и доспехов], лошадей, кораблей, империй и письменности. Эти факторы и безумная уверенность, порожденная мифом о христианском рыцаре, безусловно, объясняют подвиги Писарро. Однако смелые подвиги не имеют ничего общего с дизельными двигателями, электрическими фонарями и грузовыми самолетами, которые и составляют тот "груз", о котором спрашивал Яли. Например, через некоторое время завоеванные народы сами, самим фактом завоевания, получили доступ к евразийским сельскохозяйственным культурам, животным и железу, так кропотливо накопленным. Таким образом, дивергенция в 8 тыс. лет стала неактуальной для исследования Яли. Теперь важна была дивергенция после 1700 г. н.э. и особенно после 1800 г. н.э. северо-западной Европы с китайской, османской, могольской, испанской и другими развитыми евразийскими империями.

Действительно, конкретный выбор, вынесенный в заголовок статьи Даймонда, - оружие, микробы и сталь - не имел отношения к промышленной революции в узком смысле слова. До конца XIX века сталь в ее точном химическом понимании (железо, содержащее менее 2% углерода и не имеющее существенных примесей) была очень дорогостоящей, и поэтому использовалась только для изготовления кромочного оружия и доспехов для аристократии, чтобы лучше забивать немецких крестьян, инкских солдат и (с самым почетным энтузиазмом) других европейских аристократов. Можно, конечно, возразить, что расточка пушек Джоном Уилкинсоном привела (потому что Уатт, инструментальщик, понял ее применение) к точной расточке паровых цилиндров, но до конца XIX века металл для расточки не был низкоуглеродистой "сталью": это была бронза, доступная по всей Евразии и Африке, или чугун, производимый в массовом количестве, - техника, изобретенная чилийцами или африканцами банту, - выбирайте сами. Азиаты тоже скучали в своих пушках (и действительно, сталь в скромных объемах была изобретена индийцами около 300 г. до н.э.). Мушкеты и пистолеты имели мало общего с индустриализацией (взаимозаменяемые детали могли быть взяты из любого массового механического устройства - часов, например). Точные научные приборы и изготовление часов мало зависели от военного производства и гораздо больше - от мирных изделий из литого и кованого железа (кованое железо - это железо с небольшим количеством углерода, как в стали, но с примесями в виде вкрапленного шлака) и из мелких стальных деталей машин, например, пружин. Да и вообще хлопчатобумажная текстильная техника Британии сначала делалась в основном из дерева, потом из железа, и только в конце XIX века она стала изготавливаться из только что подешевевшей стали. Микробы, полученные от евразийских домашних животных (в частности, оспа от коровьей оспы), убили 95% коренных жителей Австралии и Америки (обезлюдив, например, Амазонию, в которой до прихода европейцев жили многие миллионы людей, занимаясь земледелием, которое до недавнего времени считалось невозможным на бедных, выщелоченных почвах тропических лесов). Однако холокост коренных американцев в XVI веке и после него ничего не дает для понимания того, почему северо-западные европейские народы в XIX и XX веке так сильно развились. Повторим, что убийство людей, будь то намеренное с помощью стали или случайное с помощью болезней, обычно не делает вас богатым.

Даймонд завершает главу "Писарро", объявляя, что в остальной части книги будут обсуждаться "уже не вопросы непосредственной причинности, о которых шла речь в этой главе", а "почему все эти непосредственные преимущества оказались в большей степени связаны с Европой, чем с Новым Светом "3 . Однако в этой линии аргументации что-то пошло не так. Действительно, завоевания можно объяснить непосредственными преимуществами Европы (большинство из них - и даже некоторые болезни - были заимствованы с Востока). Однако завоевание - это не то же самое, что обогащение в шестнадцать раз. В 1800 году большинство европейцев, а многие даже в Голландии и Англии, по-прежнему зарабатывали древние 3 доллара в день. Вопрос Яли о грузе в конце ХХ века затерялся в ответах на вопросы о виоленсе в XVI веке. Это видно по исходу инцидента, о котором рассказывает Даймонд. Писарро получил от инкского императора золотой выкуп filating a room about fourteen feet on all sides (после получения выкупа он, конечно, убил императора: Писарро не был ни благородным купцом, ни джентльменом). Это был первый взнос за реку золота и серебра, которая лилась в Испанию сотни лет. И все же к 1800 г. Испания была одной из беднейших стран Европы, находясь на уровне 3 долл. в день, и оставалась позади северо-западной Европы вплоть до своего чудесного преображения через буржуазное достоинство и свободу много позже. Испания, некогда далеко прославившаяся жестокими завоеваниями, даже к 1900 г. не научилась, за исключением баскских и каталонских регионов, индустриализироваться, а к 1975 г. не научилась и постиндустриализироваться. Сосредоточившись на причинах завоевания после 1492 г., Даймонд отвлекся от причин революции, произошедшей после 1700 г. в создании карго. Он не отвечает на поставленный им вопрос.

Джеффри Сакса и его соавторов нельзя обвинить в том, что они не ответили на поставленный ими вопрос: "Существуют ли в тропических экозонах и странах, не имеющих выхода к морю, препятствия для развития, с которыми не сталкиваются страны умеренного пояса и прибрежные экономики?" Да, сталкиваются: "Тропические регионы почти одинаково бедны, в то время как регионы умеренного пояса имеют широкий диапазон доходов: небольшая часть (7%) населения умеренного пояса имеет [годовой] доход ниже 2000 долларов [или 4,48 долл. в день] по сравнению с 42% населения тропического пояса". Сакс, однако, не спрашивает, как северо-западная Европа после 1700 г. смогла обойти другие народы умеренного пояса, такие как чилийцы или османы. Его тропическая направленность убедительно аргументирована, и он не утверждает, что тропики географически обречены, а лишь говорит о том, что они нуждаются в специфических для тропиков исследованиях, таких как дешевые вакцины от малярии, и в эффективном управлении. В конце концов, в Сингапуре, расположенном всего в 120 милях к северу от экватора, доход на душу населения всего на несколько центов в день ниже, чем в США.

Иными словами, деление на умеренно-тропические зоны, как и оси континентов Даймонда, не может объяснить то, что требует исторического объяснения: почему англичане получили столько груза, а китайцы, напротив, умеренную зону.

В то время как люди 1700 г. н.э. или римляне умеренного пояса 100 г. н.э. этого не делали. В конце концов, северо-западная Европа положила начало современному миру, когда ее еще изнуряли холера, оспа, туберкулез и особенно малярия, подобная той, что так губительна для современной Африки, под названием "агу" (от которой, например, умер Оливер Кромвель), называемая среди промышленно развитых итальянцев mala aria, "дурной воздух". Малярия достигла своего глобального пика, включая большую часть Европы, в XIX в., как раз тогда, когда Европа индустриализировалась. Промышленная революция была вызвана не только болезнями.

Это не означает, что повышение смертности и заболеваемости, вызванное улучшением рациона питания и мерами по охране здоровья населения, принятыми до появления микробной теории болезней, не имеет никакого отношения к Великому факту. Здоровые люди могут работать больше и умнее. Более долгая жизнь делает инвестиции в человеческий капитал более выгодными (подобно тому, как изобретение очков в XIII веке, как отмечает Дэвид Ландес, дало ремесленникам гораздо более долгий срок эффективной жизни, в течение которого можно было амортизировать затраты на обучение).7 Европа, пораженная болезнями, передающимися через воду, не говоря уже о белой чуме туберкулеза ("чахотки"), которая то поднималась, то опускалась по загадочной схеме, сосредоточенной в XIX веке, была не в состоянии выполнить свою работу. И все же Европа справилась с этой задачей и стала здоровой в основном в результате Великого факта. Здоровье не было его причиной.

Меллингер, Сакс и Гэллап также убедительно доказывают, что в последнее время доступ к дешевому океанскому транспорту имеет решающее значение. Однако на их современной карте "земли в пределах 100 км от незамерзающего побережья или судоходной реки", определяемой как девятиметровая осадка современных океанских судов, в качестве примеров указаны Северный Китай и Египет8. А в 1700 г., при меньшей осадке небольших судов и отсутствии в Европе и США постиндустриальных усовершенствований рек и гаваней (морской путь Святого Лаврентия, многочисленные европейские корабельные ка-налы в Голландии и Германии), карта выглядела бы еще менее благоприятной для Европы и США и относительно более благоприятной для таких стран, как Китай, Япония и Османская империя, в которых, тем не менее, не произошла промышленная революция.

Сакс и его соавторы, разумеется, не пытаются объяснить промышленную революцию географически. Они, вероятно, согласятся (Монтескье и Генри Бакл - наоборот), что география не объясняет преимущество Европы. В конце концов, якобы бодрый северный воздух, о котором говорят европейцы в географических теориях, также ослаблял европейцев из-за легочных инфекций, например, хронического бронхита, от которого страдает Англия и по сей день. И, как я уже говорил, в плохом воздухе тоже когда-то водились комары, заражавшие европейцев смертельной и изнурительной агонией.

Подвидом географического аргумента являются "ресурсы". Экономисты называют природные ресурсы "изначальными и неразрушимыми свойствами почвы", по выражению Рикардо, или просто "землей". Хотя большинство из них этого не делает, некоторые экономические аналитики продолжают придавать значение необычному природному дару Британии. Дары природы - это то, что журналисты, не являющиеся экономистами, называют "ресурсами", когда они удивляются, почему Конго и Россия, где так много золота, алмазов, меди, хрома, касситерита и колтана, не так богаты, как Франция и Япония, у которых их нет. Журналисты и дипломаты говорят о том, что нефть, скажем, необходима, а это, по их мнению, означает, что завоевание нефтяных земель - это хорошая идея, как, скажем, вторжение на Суматру в 1941 году или в Ирак в 1915 году. В такой раздробленной экономической логике проявляется политическая проблема, связанная с предположением о том, что земля способствует росту. Она поддерживает разновидность дипломатической глупости о "ресурсах", которую экономисты безуспешно пытались и пытаются развенчать. Результатом этой глупости стали такие политические катастрофы, как японо-американские споры о нефти в 1930-х и начале 1940-х годов, немецкие теории Lebensraum, а в 2003 году - снова вторжение в Ирак.

Научная проблема и причина, по которой большинство экономистов считают ресурсную теорию глупой, заключается в том, что с 1800 г. значение земли неуклонно падало. Доля земли в национальном доходе, включая стоимость нефтяных земель, в современной экономике сократилась настолько, что дары природы оказались экономически ничтожными - на уровне 2-3% национального дохода. Оттенки Харбергера. Мы убедились в неважности даже столь обсуждаемой нефтяной земли во время взлета цен на нефть в 2008 году. Цены на нефть, которые, по мнению неэкономистов, должны были предвещать конец западной цивилизации, в итоге имели скромные экономические последствия. Люди инстинктивно чувствуют, что нефть является "базовой", поскольку входит в состав очень многих продуктов. На это экономист отвечает, что все товары являются базовыми, т.е. все товары прямо или косвенно участвуют в производстве других товаров. Экономика представляет собой кругооборот. Поэтому понятие "базовый" практически лишено смысла. Карандаши, кастрюли и рамы для кроватей - такие же "базовые" продукты, как и нефть. Тот клочок смысла, который это слово сохраняет, связан с теорией стратегических бомбардировок шарикоподшипниками - разбомбите заводы по производству шарикоподшипников, и немецкая военная машина остановится. Эта теория особенно популярна среди американских военных стратегов, которым нравится идея спасти жизни американских мальчиков, посадив их на капиталоемкие станки с бомбами вместо пехотных батальонов с винтовками. Но на самом деле немцы (и северовьетнамцы, и другие, на ком эта теория была опробована) пошли другим путем, например, в подполье, или, в советском случае, с самими немцами в качестве экономических экспериментаторов, на восток от Урала. Ничто не имеет принципиального значения, говорят экономисты. Есть не один способ снять шкуру с кошки, и не один способ сделать шарикоподшипник. Стратегические бомбардировки, даже оправдывая сомнительную этику сжигания маленьких детей, чтобы добраться до заводов по производству шарикоподшипников, не работают, как выяснилось в ходе исследований союзных экономистов после Второй мировой войны. Для всего есть заменители - не идеальные, но достаточно хорошие, чтобы идеи о запорных пунктах, вытекающие из fixed-coefficient модели ("Германии нужны шарикоподшипники, которые производятся в легко разбомбленном Кельне"), не работали, а бомбардировки приводили к гораздо менее чем 100-процентным потерям разбомбленной промышленности. (Этот аргумент, и, кстати, вывод о его эмпирической значимости, является еще одним триумфом теории предельной производительности распределения).

В одном из вариантов ресурсная теория роста напоминает накопительную теорию роста. Считается, что вы получаете определенный доход от земли, или земли, или нефти, или угля, а затем реинвестируете его и богатеете. (Кстати, Рикардо подчеркивал неразрушимый характер [скажем] земли вблизи Лондона и указывал, что простая добыча плодородия или угля [а позднее и нефти] - это не использование земли, считающейся неразрушимой, а скорее использование капитала, считающегося запасом, который необходимо израсходовать. Деревья - это запас капитала, который расходуется медленно или быстро в зависимости от ставки процента, а не "первоначальный и неразрушимый характер" почвы, или местоположение, местоположение, местоположение). Теория ресурсов имеет тот же недостаток, что и теория накопления, - она не может объяснить гигантское обогащение среднего современного человека.

Вера в теорию ресурсов, например, на протяжении десятилетий искажала экономическую политику ЮАР. До белых южноафриканцев наконец-то дошло, что просто наличие запасов золота и алмазов в недрах земли не делает экономику современной, и особенно если инновации, зависящие от высокого человеческого капитала, не используются, потому что по политическим причинам вы намерены держать черных и цветных людей необразованными. Гонконг, Сингапур и Япония, не имея практически никаких природных ресурсов, и Дания, не имеющая ничего, кроме земли для коров, вырвались в современный мир, а большая часть населения ЮАР - нет. Жители Исландии, если брать совсем другой пример, почитают fish как источник своего богатства.

Однако именно исландское образование, пересекающееся с требованиями современного мира, а не широкий океан, сделало эту страну богатой и позволит ей довольно быстро оправиться от неудачного эксперимента с американскими ипотечными ценными бумагами и покупкой автомобилей Mercedes в кредит. Как пишет историк эколого-номических исследований Эрик Джонс, говоря о стране, якобы богатой "ресурсами", "более значимыми активами США были [не ресурсы, а] рынки и институты, способные энергично эксплуатировать эти ресурсы".

Глава 22.

Тем не менее, в последнее время четыре впечатляющих ученых настаивают на использовании угля: Энтони Ригли (1962, 1988), Кеннет Померанц (2000), Роберт Аллен (2006, и др., 2009) и Джон Харрис (1998). Исторический демограф Ригли долгое время утверждал, что промышленная революция произошла благодаря замене минерального топлива на древесину и энергию животных. В каком-то смысле он, безусловно, прав, поскольку древесина не могла легко обеспечить топливом паровые двигатели и доменные печи Англии - хотя обратите внимание, что вплоть до XIX века в Соединенных Штатах древесина использовалась для питания пароходов на Миссисипи, а древесный уголь - для выплавки чугуна в Пенсильвании. Тем не менее, залежи угля действительно коррелируют с ранней индустриализацией. Угольная полоса Европы от Мидлотиана до Рура положила начало промышленному росту. Английский уголь с самого начала играл важную роль в отоплении лондонских домов, чернении Черного Континента и, в конечном счете, в работе паровых машин Манчестера, хотя хлопчатобумажные фабрики Манчестера (Нью-Гэмпшир) продолжали использовать падающую воду. Трудно представить себе крупные электростанции, работающие на бревнах. В конце концов, гидроэлектростанции и особенно атомная энергетика смогли заменить уголь, и мы все надеемся, что ветровая, солнечная и геотермальная энергетика одержит верх. Но старый грязный уголь по-прежнему имеет большое значение.

Однако наличие угля не кажется, по крайней мере на статическом уровне, достаточно важным для шестнадцатикратного или даже удвоенного коэффициента 1780-1860 гг. Как заметил Эрик Джонс, способность использовать имеющиеся ресурсы может иметь большее значение. Очевидно, что уголь определял местоположение промышленности, но не следует путать местоположение с общим масштабом и национальным выигрышем. Доля земли в национальном доходе в XVIII веке была гораздо выше, чем сейчас (возможно, 20% тогда против 2-3% сейчас), но доля угольных земель в составе всех земель была невелика.2 Расчеты стоило бы провести, но они, вероятно, окажутся такими же, как и другие. Грегори Кларк и Дэвид Джекс недавно утверждали, что заменители угля означают, что верхняя граница потерь от отсутствия угля в Британии составила бы всего 2% национального дохода, в то время как объяснимым является 100-процентный рост до середины XIX века и гораздо больший рост после этого. Вспомните шарикоподшипники и бомбы союзников.

Тем более что уголь можно было перевозить, и он перевозился - шел в Амстердам и Лондон, перемещался по Европе и миру, как шведское железо и пиломатериалы, или французская соль, или ирландский скот. Наличие угля в доступном месте с небольшими затратами, возможно, было важно для паровой стадии индустриализации, скажем, 1800-1950 гг. А до появления железной дороги очень важен был морской транспортный путь. Однако дело в том, что уголь не обязательно должен был находиться на месте. Как отмечает Голдстоун, если бы угольный склад находился в Нормандии, то лондонские камины и корнуоллские насосные двигатели импортировали бы свой уголь из Франции, и мы не имели бы мудрых разговоров о необходимости британского угля внутри правового поля Британии. Однако Нормандия вовсе не обязательно стала бы индустриальной, если бы не обладала необходимым достоинством и свободой буржуазии (о ее положении, во всяком случае, в сознании парижского духовенства 1856 г., можно судить по "Мадам Бовари"). Местом наибольшего использования паровых машин был Корнуолл, где не было угля, зато его в гигантских количествах добывали через Бристольский канал в Южном Уэльсе. Компания Norrland в Швеции экспортировала пиломатериалы и бумажную массу, но не производила каркасы домов и бумагу.

Однако недавние защитники угля правы, подчеркивая, что любой аргумент в пользу индустриализации должен быть сравнительным. Чилийцы в XVII веке уже давно использовали уголь в больших масштабах, например, для получения высоких температур при обжиге керамики, экспортируя результат на запад. Кеннет Померанц доказывает важность того факта, что в Европе, особенно в Великобритании, дешевый уголь находился вблизи от населения. Китайский уголь находился далеко от долины Янцзы - долины, которая до XIX в., по его мнению (хотя впоследствии было доказано, что оно ошибочно), по богатству была сопоставима с Британией, находясь на высокой отметке $3 ± $2 в день наших предков. Долина была местом, где спрос угля и, в частности, квалифицированных мастеров. Китай очень рано начал использовать уголь (и природный газ, в том числе), но его уголь находился внутри страны и не имел дешевых водных путей, как лондонский "морской уголь" из Ньюкасла, который использовался в английских известковых печах и стекловарении с XIII века, а примерно к 1600 году все чаще использовался в качестве домашнего топлива (местные цены на древесину резко возросли).

Однако можно возразить, что более активная протоинновация ("энергичное использование своих богатств") привела бы к перемещению промышленности, скажем, в Маньчжурию (что, возможно, не совсем неестественно при маньчжурском правлении после 1644 г.) или, во всяком случае, в другие угленосные земли постепенно расширяющегося Центрального царства, экспортируя не сырой уголь, а готовую продукцию. В конце концов, Китай именно так и поступил, как в меньшем географическом масштабе поступили англичане на (новом) индустриальном северо-западе и северо-востоке, или немцы в Силезии, или в большем масштабе европейцы, экспортируя готовые продукты в мир. Не обязательно перевозить уголь - даже до того, как железная дорога сделала его дешевым. Можно перевозить людей или готовые товары, или и то, и другое.

Короче говоря, уголь как просто новый источник тепла не очень хорошо подходит для объяснения нашего богатства. Роберт Аллен, который с этим не согласен, подчеркивает, что в Англии уголь был относительно дешев по сравнению с трудом, в отличие от его высокой относительной цены на большей части континента. К концу XVIII века в Лондоне и даже на некогда бедном Севере Англии реальная заработная плата была выше, чем на большей части континента, за исключением Северных Нидерландов: "Ремесленники в Лондоне или Амстердаме зарабатывали в шесть раз больше, чем требовалось для приобретения прожиточного минимума [товаров], в то время как их коллеги в Германии или Италии лишь на 50% превышали этот стандарт". Его аргумент заключается в том, что дешевый уголь по сравнению с дефицитной рабочей силой привел к инновациям. Иными словами, он связывает масштабы британских инноваций с дефицитом факторов производства. Труд в Британии был дефицитен по отношению к угольному топливу, и поэтому инновации были трудосберегающими. Поэтому в Британии будет большой объем инноваций.

Ни то, ни другое "и так" не имеет особого экономического смысла. Экономический историк Х. Дж. Хабаккук в 1962 г. выдвинул аналогичный аргумент в отношении США в XIX веке: труд был дефицитен по отношению к капиталу, и поэтому Америка внедряла инновации, экономя труд. Сам Аллен, вслед за такими критиками, как Питер Темин и другие историки экономики, отреагировавшие на Хабаккука, точно подводит итог одному сокрушительному аргументу против такой аргументации: "Одна из проблем заключается в том, что бизнес беспокоится только о затратах в целом, а не о затратах на рабочую силу или энергию в частности, поэтому все сокращения затрат одинаково приветствуются". Как отмечает другой ведущий специалист в области технологии, Тунцельманн, "на самом деле чрезвычайно трудно привести логические теоретические аргументы в пользу кажущегося самоочевидным положения о том, что дефицит труда должен вызывать трудосберегающие тенденции в технологии". Шиллинг, полученный за счет экономии не труда, а угля (экономия угля была фактически навязчивой идеей первых пользователей паровых машин, как показала Маргарет Джейкоб из их трудов), равен шиллингу, полученному за счет экономии труда (о которой, как отмечает Джейкоб, редко упоминали инженеры, которых она изучала). Если предпочесть убедительный теоретический аргумент убедительному эмпирическому выводу, как у Джейкоб (в Чикагском университете в лучшие времена истинного эмпиризма говорят: "На практике это хорошо, но как насчет теории?"), можно обратиться к аргументу экономиста Дарона Асемоглу о начальных затратах на исследования: именно потому, что в Британии было много угля, инженеры искали инновации, которые оправдывали бы начальные затраты на поиск способов его экономии, а не труда. Позже, в XIX веке, как мы с Алленом выяснили некоторое время назад, британская черная металлургия достигла прогресса в основном за счет экономии угля, как, например, в случае рециркуляции горячих газов из доменной печи Нейлсоном для сокращения использования кокса на две трети, или в случае жесткого вождения позже в том же веке с аналогичным результатом. К тому времени в Великобритании зарплаты были еще выше, а реальная цена угля не сильно изменилась. Что же произошло, спрашивается, с предполагаемым трудосберегающим уклоном в период с конца XVIII по конец XIX века?

Если бы заработная плата зависела только от цен на уголь, то, как отмечает Джейкоб, Бельгия и крайний юг высокооплачиваемых Нидерландов, которые имели уголь и в любом случае могли очень дешево импортировать его из Нор-Тумберленда через Северное море, стали бы Бирмингемом и Манчестером конца XVIII века. И если посмотреть на этот вопрос с другой стороны, то почему же тогда промышленность на низкооплачиваемых частях континента, расположенных вдали от Нидерландов, не взорвалась инновациями в области экономии угля? Как говорит Мокир, "экономики, не имевшие угля, постоянно испытывали давление, заставлявшее их разрабатывать более экономичные методы или двигатели, использующие альтернативные источники энергии", приводя в пример ветряные мельницы в Азии или водяные мельницы в Риме (и те, и другие, отмечает он, не были впоследствии значительно усовершенствованы или использованы для осуществления промышленной революции). "И поэтому в любой эпохе и в любом месте есть стимул для инноваций в большом объеме. Логика как-то сбилась. Дешевый уголь действительно может объяснить размещение энергоемких производств в Ланкашире по сравнению с Уилтширом или Бирмингемом по сравнению с Бордо (хотя, кстати, Аллен не вполне сознательно признает важность водной энергии). Если согласиться с тем, что шиллинг - это шиллинг, как это делает Аллен, склонив шляпу перед критиками Хаббакука, то можно нелогично предположить, что высокое соотношение заработной платы и угля влияет на состав инноваций. Однако в промышленной революции нужно объяснять не состав инноваций, а их масштабы. Патрик О'Брайен и Каглар Кейдер давно поняли это, утверждая, что Франция пошла "другим путем", чем Великобритания в ХХ веке. Поэтому можно спросить, почему в Италии XVIII века или в Китае не было трудового пути в современный мир. То, что британские инновации были смещены (по выражению экономистов) в сторону экономии труда, если они были (хотя в производстве железа, как я уже сказал, они точно не были, и в отношении всей экономики эконометрические исследования согласны с тем, что Британия не была смещена), совершенно ничего не говорит о том, сколько инноваций в целом сделали бы британцы. Если спагетти в Италии дешевле риса по сравнению с Японией, то можно ожидать, что итальянцы будут есть относительно больше спагетти, чем риса. Однако такое ожидание ничего не говорит о том, сколько продуктов питания в целом будут потреблять эти две страны, один вид продуктов в совокупности с другим. Для объяснения современных инноваций важна совокупность, а не модель.

Здесь легко запутаться в экономике. Китай действительно использовал трудоемкие методы всех видов. Однако это всего лишь использование старых технологий (а не инновационные технологии, т.е. действительно новые идеи), определяемое избытком труда по отношению, скажем, к земле. В таких вопросах, по мнению Аллена, относительные цены имеют значение. Однако использование людей для мотыжения полей вручную вместо капиталоемких методов, таких как огромные железные плуги, не является прогрессом того рода, который сделал нас богатыми по сравнению с нашими пра-пра-пра-пра-прадедушками. По сути, это вообще не "прогресс", а выбор отличного от существующих планов ведения бизнеса, разные пути на одной и той же карте. Аллен ссылается на Райнера Фремдлинга, который убедительно показал, что отказ от использования кокса для выплавки чугуна на континенте до 1850-х годов - к тому времени он уже сто лет использовался в Великобритании - был не неудачей предпринимателей (как утверждал, например, Ландес), а вопросом относительных цен. Питер Темин ранее утверждал, что использование древесного угля для доменных печей в США в ту же эпоху было еще одним примером: древесина для угля была там дешевой по сравнению с углем. И я уже говорил об этом. В то же время, в исследованиях британских железоделательных компаний по поводу якобы "неспособности" использовать теперь уже континентальные методы коксования побочных продуктов в конце века или "неспособности" в других отношениях использовать идеи так же, как американцы или немцы (Дэвид Ландес снова сделал утверждение, которое я критиковал; Ландес действительно склонен ругать за леность и некомпетентность тех, кто не использовал то, что он без количественных исследований утверждает как лучшую технику; это следствие его гонки за самым быстрым, элан-витальной теории мировой истории и его чрезмерного использования вторичных оценок).

Однако, как бы ни были великолепны количественные исследования в области исторической экономики, они не могут объяснить инновационность британской и континентальной экономик в XVIII - начале XIX в. или инновационность Европы в целом с 1700 по 1900 гг. Для объяснения соотношения масштабов и состава инновационности нужны такие факторы, как ведущая роль практической стороны Просвещения (Якоб, Голдстоун, Мокир, Израэль) или жизненного предпринимательского настроя (Ландес; хотя обратите внимание, как плохо эта гипотеза работает в конце XIX в.), или - если перейти к единственно верному объяснению - степень принятия риторики дигнитивного и раскрепощенного бизнеса (Макклоски). Нужно, выражаясь экономическим жаргоном, объяснение абсолютного, а не сравнительного преимущества.

Иными словами, относительные цены, которыми обычно занимаются экономисты, имеют весьма сомнительную связь с общим объемом инновационной деятельности. Как утверждает Аллен, масштабы добычи угля, свинца и олова в Великобритании объясняют, "почему исследования в области паровых двигателей проводились в Англии". С этим, например, согласилась бы Маргарет Джейкоб. По тем же причинам, как недавно утверждали Алан Олмстед и Пол Род, биологические инновации в области растениеводства и животноводства имели место в США в XIX веке - это противоречит еще одной версии гипотезы дефицита рабочей силы (которая утверждает, что механизация была ключом к совершенствованию американского сельского хозяйства).16 Однако экономия на масштабе в ведущей отрасли не является теорией количества инноваций разного рода, в банковском деле и страховании, в производстве хлопка и шерсти, в стеклоделии и полиграфии. Объяснению подлежит общее количество инноваций. Опять же, на качелях можно потерять то, что приобретается на каруселях: Внимание Америки к инновациям в сельском хозяйстве, как бы естественно это ни было, оставляло меньше внимания для инноваций в химической промышленности.

Историк Джон Харрис привел аргументы в пользу угля, которые имеют больше смысла, чем статические аргументы экономистов. Он писал, что в Великобритании в XVII веке и ранее "переход к повсеместному использованию более дешевого минерального топлива ... почти всегда требовал важных технических изменений, чтобы приспособить оборудование для соответствующей отрасли", например, для изготовления стекла или соли. . почти всегда требовал важных технических изменений, чтобы приспособить к ним оборудование соответствующей отрасли", например, стеклоделия или солеварения. "Длительный успех такой смены топлива ... . на протяжении нескольких столетий был одной из главных причин готовности пробовать новые методы в других отраслях промышленности и отталкиваться от традиционной практики". Да, случайность с легким углем и дорогим лесом могла привести к ментальности (скажем, в отношении применения тепла) (хотя, опять же, китайцы были в этих вопросах на много веков впереди). Я согласен с восхитительным Токвилем: "Глядя на то, какой поворот дает человеческому духу в Англии политическая жизнь; видя англичанина... вдохновленного чувством, что он может сделать все... Я не спешу спрашивать, вычерпала ли природа для него порты, дала ли ему уголь или железо".

Как далеко мы продвинулись?

Утверждение состоит в том, что статическая модель экономиста не объясняет фактор шестнадцати. Статическая модель и ее квазидинамические расширения могут сказать, что не стало причиной промышленной революции и ее продолжения, скорректировать популярные басни и отточить серьезные гипотезы. Это полезная наука. Однако тот тип роста, который рассматривался в классических моделях, заложенных сегодня глубоко в экономику как систему мышления, не был тем ростом, который охватил Великобританию в конце XVIII века и затем был славно продолжен в XIX веке, а затем и во всем мире.

На это можно ответить, что множество мелких эффектов, статических и динамических, могут привести к удвоению дохода на голову, которое необходимо объяснить: торговля, уголь, образование, каналы, мир, инвестиции, перераспределение. Покойный Чарльз Файнштейн подсказал мне это на конференции, посвященной "новой" экономической истории в Великобритании в 1980-х годах. Я уважаю стремление избежать односложных объяснений. Но, с другой стороны, цель науки - выявление причин. Если одна причина, например, гравитация, объясняет большую часть явления, например, ускорение падающего камня, то нельзя жаловаться на то, что "однопричинные объяснения всегда неверны в [физике или] истории". Иногда они оказываются верными, или достаточно верными для научных целей. Иногда сопротивление воздуха не имеет большого значения, и тогда простое одноаузальное правило Галилея справляется со своей задачей: a = g = 32 фута/сек/сек.

И еще одна проблема - историческая проблема, о которой говорилось ранее, - заключается в том, что многие из предложенных эффектов, будь то в первом или втором столетии современного экономического роста, были доступны для восприятия в более ранние века. Загадка современного экономического роста заключается в том, почему он такой современный. Если, скажем, каналы должны объяснить какую-то значительную часть роста доходов, то необходимо объяснить, почему технология, доступная с момента зарождения оседлого общества и все более изощренно используемая во многих из них, начиная с третьего тысячелетия до н.э., вдруг оказалась настолько полезной, что вызвала эпохальный рост производительности труда около 1800 г. н.э. Китайцы изобрели фунтовый замок в 984 г. н.э. (в Европу он попал в 1373 г.), а в 1327 г. был построен Большой канал протяженностью 1100 миль (канал дю Миди из Атлантического океана в Средиземное море, гордость французского рационализма, был построен только в 1681 г. и составил всего 149 миль). За много веков до этого Китай, как и древняя Месопотамия и цивилизация долины Инда, построил сложнейшие системы незапираемых транспортных каналов.19 Иранцы, как и жители Теотиуакана, прорыли длинные туннели в горах для полива своих равнин. Римляне проводили воду на десятки километров по аркам и туннелям. Что же такого особенного в Бриджуотерском канале (1776 г.), по которому уголь доставлялся в Манчестер?

Во всяком случае, суммирование материальных причин, предложенных для промышленной революции, тоже, похоже, не работает. Беда в том, что суммирование десятка эффектов, которые по отдельности составляют порядка 1-2%, все равно не позволяет приблизиться к 100-процентному росту доходов на душу населения в первом веке промышленной революции. (Повторюсь: накопление капитала, которое должно "объяснить" этот рост, не произошло бы, если бы не было инноваций; предельные продукты были бы быстро сведены к нулю). И еще более серьезная проблема заключается в том, что удвоения недостаточно, поскольку в короткие сроки результатом современного экономического роста стал рост не в два и даже не в три, а в шестнадцать раз - не на 100%, а на 1500%, причем значительно больший, если правильно учесть более высокое качество товаров и услуг, таких как освещение, здравоохранение и образование. И еще более глубокая проблема заключается в том, что необходимо объяснить, почему эти многочисленные причины сошлись в конце XVIII века. На этот вопрос у меня есть ответ. У историков, которые выдвигают гипотезу о счастливом стечении обычных экономических сил, его нет.

Классическая модель от Смита до Милля заключалась в достижении существующих стандартов эффективности и оборудования. Распределяйте вещи до тех пор, пока цена предложения не сравняется с ценой спроса, и получайте выигрыш в эффективности. Отлично. Это чистая теория добродетели благоразумия, то есть экономическая теория в стиле Джереми Бентама (1748-1832) и Пола Самуэльсона (1915-2009). В качестве объяснения современного экономического роста эта модель выглядела вполне правдоподобно вплоть до конца XIX века. Чтобы привязать ее к месту: в 1700 г. модель позволяла достичь богатства Голландии. И действительно, к 1870 году западноевропейские страны лишь догнали Голландию по уровню среднего дохода на душу населения. (К тому времени они подготовили техническую и организационную базу для гигантского роста, превосходящего прежнюю Голландию, а в самой Голландии началась серьезная индустриализация, но это уже другой, более поздний вопрос). Согласно расчетам Мэддисона, доход на душу населения в Нидерландах в 1700 г. составлял 2110 долл. (5,70 долл. в день в пересчете на доллары 1990 г.), что примерно соответствовало уровню, достигнутому в большинстве стран Западной Европы к 1870 г. (например, во Франции - 1876 долл. и в двенадцати самых богатых европейских странах - 2086 долл.20 Неудивительно, что классические экономисты представляли себе пределы, близкие к тем, которые они могли наблюдать в Голландии, и не подозревали, что 5,40 долл. в день (в ценах 1990 г.), которые зарабатывал средний западноевропеец в 1870 г. - опять же, чуть меньше, чем зарабатывал средний голландец 170 лет назад, - к концу ХХ в. вырастут до поразительных 50 долл. в день и выше.

Голландия была для XVIII века тем же, чем была Британия для конца XVIII и XIX, а Америка - для XX, эталоном богатства наций. "Провинция Голландия, - писал Адам Смит в 1776 году, говоря о западной провинции Соединенных провинций, главным портом которой был Амстердам, - пропорционально площади своей территории и численности населения является более богатой страной, чем Англия. Правительство там берет в долг под два процента, а частные лица с хорошим кредитом - под три. Заработная плата за труд, как говорят, в Голландии выше, чем в Англии, а голландцы ... торгуют с меньшим прибытком, чем любой народ в Европе". Акцент Смита на обычном прибытке на периферии характерен для классической школы. Классические экономисты рассматривали экономический рост как набор разумных инвестиций, которые, конечно же, будут снижаться по мере достижения предела. (Как я уже отмечал, опасения по поводу стагнации в 1940-х годах у таких экономистов, как Кейнс и Элвин Хансен, были схожими. Они считали, что возможности исчерпаны и что после войны Великая депрессия возобновится. В левых политических кругах Баран и Свэзи [1966] поддерживали аргументы в пользу стагнации еще несколько десятилетий после ее окончания).

Смит полагал, что Китай "пренебрегает или презирает иностранную торговлю", и "владельцы крупных капиталов [там] пользуются хорошей безопасностью, [но] бедняки или владельцы мелких капиталов ... под видом справедливости могут быть разграблены и расхищены в любое время низшими мандаринами". ...под видом справедливости могут быть в любой момент разграблены низшими мандаринами". Вследствие этого процентная ставка в Китае, по его мнению, составляла не 2%, а 12%. По мнению Смита, не все начинания, которые можно было бы осуществить в стране с лучшим порядком, на самом деле остались неосуществленными, и это объясняет, почему Китай был беден. Смит и его последователи пытались объяснить, почему Китай и Россия были беднее Британии и Голландии, а не то, почему Британия, а затем Голландия через век-другой после Смита стали намного богаче (Смит, кстати, как и большинство европейцев, был неправ в своих фактах о Китае: не все китайцы на самом деле были бедны, Китай вел внешнюю торговлю в больших масштабах, и даже "низшие мандарины" жестами указывали на конфуцианские стандарты). Революция прядильных и локомотивных машин, швейных и жатвенных машин, страховых компаний, товарных бирж и университетов, которая вот-вот должна была охватить северо-запад Европы, - это не то, что имел в виду Смит. Он думал о том, что любая страна, скажем, отсталый Китай и Россия, а также горные районы его родной Шотландии, могут вскоре достичь того, чего достигли расторопные и организованные голландцы. Он не имел в виду фактор шестнадцати, который должен был произойти даже в тех местах, где в 1776 г. было "полное изобилие богатств".

В конечном счете, гораздо более полное богатство появилось благодаря буржуазному достоинству и свободе, вдохновляющим инновации в машинах, как физических, так и социальных. Появились кривые спроса и предложения, и навязчивая идея классических и современных экономистов о переходе от неравновесия к равновесию по кривым стала выглядеть несерьезной. Холодные и расчетливые добродетели благоразумия, воздержанности и справедливости не были теми добродетелями, к которым больше всего обращались, - ими были надежда и мужество, подкрепленные любовью и верой. Смит написал книгу о воздержанности, книгу о благоразумии и планировал написать еще одну о справедливости. Воздержание, благоразумие и справедливость: он особенно восхищался этими тремя холодными и публичными добродетелями, признавая любовь и мужество лишь сбоку и стараясь полностью исключить благоухающие благовониями добродетели веры и надежды. И все же надежда и мужество доминируют над инновациями. Смит, конечно, упоминал об инновациях, рассуждая о разделении труда: "Люди гораздо чаще открывают более легкие и удобные методы достижения какой-либо цели, когда все внимание их умов направлено на одну-единственную цель". И он красноречиво говорил о необходимости рациональных государственных институтов, таких как государственные школы и разумная коммерческая политика. Однако в его и последующих рассуждениях поражает то, насколько большое значение придавалось простому разумному (и справедливому, и умеренному) перераспределению средств. Однако перераспределения, перестановки, перемещение даже угля - просто эф-фективность - как мы обнаружили, были слишком малы, чтобы объяснить то, что должно быть объяснено.

Глава 23.

Любая торговля, будь то внешняя или внутренняя, перестраивает. Она не открывает (разве что в том широком и мудром смысле, что назначение товаров их наиболее ценным пользователям открывает их наилучшее использование, а потому является хорошей идеей, пусть и не преобразующей). В конце концов, торговля - это всего лишь перемещение товаров из одного места в другое. Добровольная торговля благоразумна, умеренна, коммутативно справедлива - и даже при умеренных наценках она еще и прибыльна. Поэтому она имеет место. Однако перетасовать вещи ради скромного повышения производительности, пусть даже с большим увеличением маржи прибыли, - это не то же самое, что совершить революцию в средствах производства. Перераспределение ресурсов - это не способ получить осторожно оцененный шестнадцатый коэффициент.

В любом случае, как утверждает историк экономики Джон Чартрес, Британия "задолго до 1750 г. ...обладала необычной гибкостью в использовании своих материальных благ". "В Британии не было ни внутренних тарифов, которые донимали французских предпринимателей вплоть до XIX в., ни препятствий для найма женщин в промышленность, которые мешали предпринимательству в Китае или арабском мире, ни классовых барьеров для мобильности в промышленности, которые сковывали Индию (и особенно после того, как европейские теории культурных стадий утвердились при британском радже). Поэтому в Британии было мало купюр в 100 фунтов стерлингов, валявшихся на земле и готовых быть подобранными. Расширение шерстяной промышленности и сокращение выращивания пшеницы может принести нации, если перестройщики окажутся удачливыми или умелыми, 10-процентный выигрыш. Но не 1500%. Говоря иначе, с 1970 года мы узнали много нового: индустриализация в Британии не была связана ни с внутренним реальным перемещением рабочей силы, ни с транспортными инновациями, ни с инвестициями мануфактур, ни внешней торговли - все это вопросы реорганизации использования труда, земли и капитала. Создание современного мира не было вопросом простого переосмысления благоразумия и умеренности.

Рассмотрим внешнюю торговлю. Старая традиция, начатая Арнольдом Тойн-би в 1884 г., продолженная в 1960-е гг. американским историком экономики Уолтом Ростоу и британскими историками экономики Филлис Дин и У.А. Коулом и до сих пор популярная среди большинства историков общего профиля и некоторых историков-экономистов, делает акцент на внешней и колониальной торговле Великобритании как "двигателе роста". Дин и Коул вполне справедливо замечают, что "удельный вес внешней торговли в общем объеме экономической деятельности" был наиболее высок в конце XIX - начале XX века, а не в XVIII или начале XIX. Тем не менее, они делают вывод, что в классический период промышленной революции внешние рынки "вероятно, сыграли решающую роль в инициировании процесса индустриализации".

Однако исследования, проводившиеся с 1970 г., показали, что существование остального мира имело значение для британской экономики, но не в том смысле, как это предполагается метафорой "двигатель роста" или "решающее значение". Правда, существует корреляция, которая и послужила основой для метафоры в первую очередь. Эта корреляция была выражена в 2006 г. Алленом, который бодро заявил, что "эконометрический анализ показывает, что больший объем торговли [на душу населения в Нидерландах и Великобритании] объясняет, почему их заработная плата сохранялась (или росла) даже при росте их населения". "Эконометрический анализ" звучит впечатляюще, но позвольте мне сказать вам, что он обычно зависит (как в данном случае) от неправильного использования чего-то под названием t-тест. И в любом случае это означает всего лишь post hoc ergo propter hoc - торговля была высокой, а затем и зарплата тоже. Post hoc - это наводящая форма рассуждений, но сама по себе она часто вводит в заблуждение. Ante hoc ergo non propter hoc, "до этого, следовательно, не из-за этого", всегда оправдывает себя: достоинство североморских буржуа выросло до того, как они совершили промышленную революцию, и поэтому не их успехом (как утверждал Маркс) объясняется все их достоинство. Но post hoc - единственное понимание, которое может предложить гордый эконометрист, - не всегда дает результат. Именно поэтому, как с грустью вынуждены признать эконометристы, со времен Второй мировой войны ни один серьезный экономический вопрос не был решен с помощью эконометрики.

Великий историк работорговли Джозеф Иникори считает, что "техно-логические изменения происходили под влиянием торговли", но его аргументы - это корреляции, основанные на устаревшей модели индустриализации путем импортозамещения (та самая модель "зависимости", которая вдохновила Латинскую Америку в 1960-1970-е гг. на экономически губительную политику протекционизма).

Технологические изменения происходили в "отсталых в социальном и сельскохозяйственном отношении северных графствах" Англии - это утверждение удивило бы Джеймса Уатта, шотландца, обосновавшегося в Бирмингеме (Уэст-Мидлендс), не говоря уже о его коллегах-приборостроителях в Лондоне.

И если торговля вызывает технологические изменения, то почему этого не происходит в великих торговых империях прошлого? Что-то было особенным в северо-западной Европе. И это была не торговля. Иникори считает, что его исследование "дает достаточно убедительное доказательство того, что промышленная революция в Англии была продуктом заморской торговли - это первый случай индустриализации под руководством экспорта в истории".6 Но почему первый? Экспортные порты росли, иногда взрывообразно, во многие другие времена и в других местах - например, на Шелковом пути, когда в Центральной Азии устанавливалось политическое единство. Почему бы индустриализации, основанной на торговле, не развиваться, начиная с Шумера? Иникори и многие другие подчеркивают, что в XVIII веке атлантическая торговля получила мощный импульс. Но торговля имела импульс и раньше, и в других местах. Они не объяснили, почему другие виды торговли не оказывали аналогичного воздействия, или почему в XVIII веке внешняя торговля внезапно спровоцировала инновации, которые не были спровоцированы аналогичным торговым движением в Европе в XVI веке. Внешняя торговля - это не тот особый эпизод, который мог бы объяснить промышленную революцию.

Рассмотрим Францию. Французская внешняя торговля в XVIII веке росла быстрее, чем британская. Если бы двигателем была внешняя торговля, то можно было бы ожидать, что промышленная революция будет в основном французской. Этого не произошло. Экономический историк Джон Най утверждает, что эффективным сдерживающим фактором французского прогресса была не внешняя, а внутренняя торговля. Британия, с этой точки зрения, с ранних времен была страной свободной внутренней торговли, в отличие от Франции. Най убедительно и неожиданно доказывает, что в действительности Британия в международном плане была менее свободной торговой страной, чем Франция, но при этом Британия была более свободной внутри страны. Франция, а также Испания (и, конечно же, эти географические выражения "Италия" и "Германия") до XIX века имели высокие внутренние тарифы. Франция была и остается известной централизованной в некоторых аспектах управления, но на протяжении многих веков Англия была более эффективно централизованной в области налогового и договорного права. Иными словами, Франция была централизована неправильно: интенданты из Парижа и чиновники из провинций на каждом шагу вмешивались в достоинство и свободу новаторов. Французское государство вводило стандарты качества на текстиль, давало субсидии предприятиям, которые оно одобряло, лицензировало одни компании и отказывало в лицензиях другим, и все равно взимало тарифы на перемещение товаров даже в Париж (см. третий акт оперы "Богема").

Тем не менее, Франция имела достаточно большой внутренний рынок. Гийом Додин пришел к выводу, что в XVIII веке "по всем видам товаров с высокой стоимостью и весом некоторые французские центры снабжения достигали 25 млн. человек и более. По всем видам текстильных групп некоторые французские центры снабжения достигали 20 млн. человек и более". Даже с учетом различий в реальном, номинальном и располагаемом доходе на душу населения эти центры снабжения имели доступ к внутренним рынкам, которые были, по крайней мере, столь же велики, как и вся Великобритания. Различия в размерах внешних рынков были слишком малы, чтобы обратить этот результат вспять". Рынок в 20 или 25 млн. душ не является маленьким даже в наше время, а в 1801 году он был на 40% больше, чем все население Соединенного Королевства. Иными словами, размер внутреннего британского рынка не объясняет лидерства Великобритании. Одним словом, внешняя и внутренняя торговля Великобритании XVIII века и предполагаемый эффект масштаба не кажутся чем-то особенным.

Многие историки отмечают, что Колумб отправился в голубой океан именно для того, чтобы получить доступ к тому, что уже было огромной площадкой для внешней торговли арабов, китайцев, японцев, индийцев, индонезийцев и африканцев, а именно к Индийскому океану и его источникам снабжения, простиравшимся от Африки до Японии. "Индийский океан, - отмечает Джек Гуди, - был пересечен торговыми путями, по крайней мере, с третьего тысячелетия до н.э. (с Месопотамией)". В X в. н.э. народ чжисо, проживавший на территории, где сейчас проходит граница ЮАР и Зимбабве, вдоль реки Лимпопо в трехстах милях от восточного побережья Африки, приобрел индонезийские товары, обменяв свое золото на стеклянные бусы, привезенные прямо через Индийский океан экваториальными торговыми ветрами за тысячи километров. Сменившая ее культура "К2" со столицей в XIII веке в Мапунгубве обменивала свое золото на китайский фарфор, проделавший путь в 7000 миль. К 1500 г., - отмечает Голдстоун, обобщая последние работы (в том числе и новаторские работы того же Роберта Аллена, поддерживающего атлантическую торговлю), - Азия в целом отличалась большей продуктивностью сельского хозяйства и более высоким мастерством, чем Европа [ведь даже ловкие итальянцы выглядели слабыми на фоне индийцев и китайцев], и предлагала широкий ассортимент товаров, таких как шелковые и хлопковые ткани [ведь европейское белье и шерсть не годились для повседневного использования на Ган-гской равнине летом; В отличие от этого, каждый обеспеченный европеец с вожделением смотрел на пестрые и цветные ткани Востока, а итальянские, а затем и другие европейские заимствователи китайских технологий не могли производить их в достаточном количестве вплоть до начала промышленной революции], фарфор, кофе, чай и пряности, которые у древних римлян была та же проблема утечки серебра на Восток, настолько желанными были восточные товары. Навигационная ошибка, допущенная в 1492 г. Адмиралом Океанских морей в поисках Ост-Индии, со временем все же дала несчастным европейцам, которых исторический социолог Эрик Рингмар называет "безразличными к Восточной Азии", кое-что полезное для участия в торговле через Индийский океан: золото Инкана, мексиканское и перуанское серебр1. По выражению историка-марксиста Андре Гундера Франка, Европа "использовала свои американские деньги, чтобы купить себе билет на азиатский поезд". А португальцы тем временем обогнули мыс Доброй Надежды.

Однако связывать промышленную революцию с европейской торговлей с Индийским океаном - сомнительный проект. Возникает вопрос, например, почему отставание в причинно-следственной связи составило 250 лет - с 1500 по 1750 год. И если торговля - это такая обогащающая, а затем и индустриализирующая деятельность, то почему торговцы и производители Индийского океана сами не совершили свою промышленную революцию за столетия до отсталых европейцев или, на худой конец, с тем же загадочным 250-летним лагом, как того требует гипотеза о том, что европейская торговля с Востоком была локомотивом роста? В конце концов, восточные народы были ближе к тому действию, в которое так стремились попасть европейцы. Не может же быть преимуществом (заметил бы экономист) быть дальше от знаменитого Востока и его торговли, способствующей промышленной революции? Амстердам, Глазго и Бостон находились примерно на таком же расстоянии. Небольшая доля Европы в огромной внутриазиатской торговле была строго ограничена количеством золота и серебра, которое могли предложить европейцы, поскольку до начала промышленной революции азиаты не имели особого спроса на грубые европейские изделия. Голдстоун объясняет прекращение китайцами в 1433 г. очень длительных, финансируемых государством путешествий за открытиями не "поворотом внутрь" (что неверно: Китайские корабли и купцы продолжали длительные торговые путешествия), а "по той же причине, по которой США перестали посылать людей на Луну после 1972 г. - там не было ничего, что могло бы оправдать расходы на путешествия, в китайском случае с сотнями кораблей и десятками тысяч людей. Чем дальше продвигался Китай, тем более бедные и бесплодные земли он находил. Ценные товары поступали в основном из Индии и Ближнего Востока, и они уже сотни лет вливались в Китай по налаженным сухопутным и морским путям". Почему же тогда азиатские просторы торговли не стали локомотивом роста, совершенно независимым от европейцев? И если быть маргиналом в торговле, но иметь непрочную связь с ней - это в какой-то мере преимущество, то почему не было индустриализации в Мапунгубве или в Эдо?

Торговля - не двигатель. Однако верно то, что британская экономика не может быть понята в изоляции, и уж точно не в XVIII веке, а во многом и раньше. Например, благодаря работам Джеффри Уильямсона и Ларри Нила становится все более очевидным, что Британия функционировала на международном рынке инвестиционных фондов. То есть торговля облигациями была европейской, а не каждой страны Европы. Точнее, этот факт был открыт заново - он был общим местом экономических дискуссий таких наблюдателей, как биржевой маклер и экономист Рикардо, в 1810-х годах, хотя и был затушеван в экономической науке барьерами для торговли, возведенными во время Великой европейской гражданской войны ХХ века, особенно в 1930-1940-х годах. К 1780 году европейский рынок капитала, сосредоточенный в Амстердаме, Лондоне и Париже, был развит и интегрирован. Сбережения с легкостью перетекали из французских кошельков в шотландские проекты.

Правда, самые большие суммы составляли государственные долги, предназначенные для оплаты кровопролитных войн в Европе. Суммы, собранные на мирные проекты, такие как каналы в Англии в 1780-х годах, часто оказывались на последнем месте, не в последнюю очередь потому, что правительства вводили ростовщические ограничения, которые резко прекращали выдачу средств во время индексации (ставки денежного процента в результате индексации повышались). Сохранился старый вывод Полларда и других: промышленный рост финансировался на местном уровне, за счет нераспределенной прибыли, коммерческого кредита на приобретение запасов и инвесторов, привлеченных местным адвокатом. Процентная ставка по-прежнему имела значение (хотя международный рынок капитала не использовался для финансирования индустриализации до середины XIX в., и то в основном для железных дорог), о чем свидетельствуют, например, резкие подъемы и спады строительства загородных домов в стране с каждым понижением и повышением процентной ставки или бумы и спады в строительстве каналов, как и в жилищном строительстве в наши дни. Люди прекрасно понимали, что альтернативная стоимость вложения средств в выпрямление и покрытие местных дорог или в паровую мельницу для ковки гвоздей всегда была менее хлопотной, чем вложение в государственные облигации. Но процентная ставка по консолидированным британским государственным акциям, в свою очередь, определялась тем, что происходило на более широких рынках капитала, чем контора местного солиситора, и в такой же степени амстердамцами, как и лондонцами.

То же самое долгое время происходило и на рынке зерна и многих других товаров. Рикардо предположил это в своих моделях торговли примерно в 1817 г., как если бы этот факт был дан, прост, очевиден, тривиален и не заслуживал комментариев. В результате военных действий и блокады конвергенция время от времени маскировалась. Такие нормативные акты, как законы о кукурузе, или имперские схемы субсидирования вест-индских землевладельцев, имеющих влиятельных друзей в правительстве, иногда мешали работать. Однако к XVIII веку Европа имела единый рынок, скажем, пшеницы. Фернан Браудель и Фрэнк Спунер давно показали на своих удивительных графиках цен, что процент, на который европейский минимум превышал максимальную цену на пшеницу, упал с 570% в 1440 г. до всего лишь 88% в 1760 г., а для реальных торговых пар и того меньше. Аналогичная работа, недавно выполненная Штудером, Занденом, Шиуе и Келлером, показала, что корреляция цен в Китае и Японии с расстоянием между зерновыми рынками к 1800 г. снизилась примерно в той же степени, что и в Европе (в Индии и Юго-Восточной Азии корреляция падала гораздо быстрее, что свидетельствует о менее интегрированном рынке, чем в Китае или Европе). Столетием раньше цена золота и серебра стала международной, хотя, очевидно, неутолимый голод Востока на драгоценные металлы не позволил расхождениям в стоимости полностью исчезнуть. Экономические историки Кевин О'Рурк и Джеффри Уильямсон показали, что в отношении более дорогостоящих предметов торговли между Востоком и Западом дивергенция не была достаточно выраженной, чтобы объяснить рост объема их торговли.

И к 1800 году, и, конечно, к 1850 году пшеница, железо, сукно, дерево, уголь, шкуры и многие другие не слишком прихотливые материалы, полезные для жизни, стали стоить в Петербурге примерно столько же, сколько в Лондоне, и в меньшей степени в Нью-Йорке и даже в Бомбее, по экономически значимому стандарту "примерно". Единственный релевантный стандарт для "одного рынка" - это схожесть цен. Стандарт "сходства" должен быть экономическим и исторически сравнительным, а не произвольным стандартом t-теста на "значимость" корреляции. (Это понимали Браудель и Спунер, а также О'Рурк и Уильям-сон). К сожалению, значительная часть недавних исторических работ по конвергенции цен подменила экономическую мысль произвольными стандартами "коинтеграции".) Европейские, а затем и мировые цены продолжали сближаться в XIX веке, что было обусловлено быстрым ростом производительности судо- и железнодорожного транспорта и других транзакционных издержек, таких как страхование, информационные и портовые сборы.

Конвергенция важна потому, что она говорит о том, что экономическая история, представляющая себе британскую или даже китайскую экономику в изоляции, - это неправильный взгляд. Если экономика всей Европы от Польши до Венеции определяет, например, цены на продовольствие. Если цена керамики зависит от всего мира, то при написании экономической истории не стоит рассматривать британский или китайский рынки продовольствия или продукции обрабатывающей промышленности так, как будто каждый из них может определять свои собственные цены по своим собственным кривым спроса и предложения. Локальное определение цен, конечно, может происходить и за полностью защитными тарифами. До 1840-х годов, правда, британцы вводили запретительные тарифы на довольно многие товары. Но даже при значительной степени защиты общее равновесие косвенно связывало бы британские цены с мировыми. Исключение составляют такие случаи, как жесткие исключения Токугавы - хотя и в этом случае японцы продолжали торговать с Китаем. В большинстве случаев предположение о закрытой экономике, как это было сделано во время небольшого спора в 1960-х годах о роли сельского хозяйства в английской индустриализации, перестает иметь смысл. Спрос и предложение на зерно в Европе (или даже с меньшей силой спрос и предложение в более широком мире) устанавливали цены, подобные тем, с которыми сталкивались британские фермеры в 1780 году. Спрос и предложение только в британской части Европы могли определять лишь объемы пшеницы и древесины, ввозимых в Британию нетто. Вторжение мирового рынка стало настолько сильным, что история с закрытой внутренней экономикой больше не имеет смысла, хотя она пересказывалась и пересказывается историками и экономистами, увлеченными наличием в XVIII веке статистических данных о производстве и ценах. Ошибочная история с закрытой экономикой похожа на обвинение нынешней администрации в Вашингтоне в том, что цена на нефть определяется мировым спросом и предложением, а не Белым домом.

В XVII и XVIII вв. можно рассказать внутреннюю историю улучшения сельского хозяйства в Англии - применения, скажем, бельгийских и голландских методов земледелия (хотя последние работы показали, что они применялись не настолько широко, чтобы составить "сельскохозяйственную революцию"). Однако нельзя обоснованно рассказать внутреннюю историю цен на пшеницу, скот или многое другое, кроме сена или некоторых видов труда, поскольку цены на пшеницу и скот устанавливаются рынками Европы в целом. (Сено вплоть до настоящего времени является местным продуктом, поскольку оно, конечно, тяжелое по отношению к цене за объем. В 1914 году, скажем, сено в США было дешевле, чем в Англии, что отразилось на стоимости местных повозных перевозок, зависящих от лошадей, которых кормили сеном. Во время Великой войны значительная часть грузовых перевозок из США во Францию приходилась на сено, чтобы накормить кавалерию, готовую к прорыву)26. Точно так же можно рассказать историю Англии в XVIII веке о том, как много удалось сэкономить.

В то время как на рынках капитала Парижа и Амстердама иностранные вкладчики и инвесторы высказывали свое мнение о том, под какой процент они сберегали деньги и сколько их можно было вложить в английские инвестиции.

Джозеф Иникори утверждает, что высокие транспортные издержки до эпохи железных дорог превратили такие регионы, как промышленный Север Великобритании или менее прогрессивный Юг (который, как он отмечает, в 1600 г. стал гораздо более "развитым", чем Север), в экспортные анклавы. "Исследования исторических географов, - утверждает он, - показывают... индустриализацию, которая была в высшей степени региональной". "Более развитая" часть этой истории соответствует действительности. К началу XIX века южане в Англии с завистью смотрели на север, на шумные Лив-Эрпул, Манчестер и Галифакс. По словам Иникори, исторические географы утверждают, что внутри "региональных экономик ... существовала острая конкуренция, но между ними было очень мало ... из-за структуры внутренних транспортных расходов. . . . Поэтому со временем региональная концентрация ведущих отраслей определялась успехами или неудачами в продвижении продаж за рубеж".

Иникори снова прав, когда подчеркивает, что внешний контекст для европейской экономики был важен - хотя товары, которыми торговали в XVIII в., были второстепенными элементами экономики (если не маленькими девочками), такими как сахар, пряности и все такое прочее. Однако к тому времени, когда во внешней торговле стали играть важную роль хлопчатобумажные изделия и особенно такие тяжелые по стоимости товары, как железо, наступил век железных дорог, и разговоры об анклавах перестали иметь смысл. Учитывая мобильность капитала и рабочей силы, они, вероятно, перестали иметь смысл уже к 1750 или 1800 году. Иникори считает, что "межрегиональная миграция была незначительным источником" новой рабочей силы для мельниц, что опять же верно, если он имеет в виду, что южные сельскохозяйственные рабочие не приезжали на работу в Уиган (но буквально неверно: в 1851 г. в Ливерпуле уроженцы Ирландии составляли каждый 4,5 человек, а в Манчестере - каждый 6 человек) . Иникори и историко-географы не предлагают никакого релевантного сравнительного стандарта "очень мало". В качественном отношении они совершают ту же ошибку, что и более математически мускулистые t-тестеры коинтеграции. У них нет стандарта для оценки "малости", и поэтому они пропускают гигантское светское улучшение европейской (и региональной) экономической интеграции в 1500-1840 гг.

Поллард убедительно доказывал, что для решения многих вопросов необходим европейский подход или, по крайней мере, северо-западноевропейский региональный.

В новой глобальной истории для решения многих вопросов целесообразно использовать еще более широкий круг вопросов. По мнению Полларда, для экономических целей, выходящих за рамки объяснения рынка сена и домов, изучаемый регион должен быть больше, чем страна, а не меньше. Он писал в 1973 г., что "исследование индустриализации в любой европейской стране останется неполным, если оно не будет включать в себя европейское измерение: любая модель закрытой экономики будет лишена некоторых ее основных и существенных характеристик". Политический аналог: было бы странно писать историю политических событий в Великобритании, Италии или Ирландии с 1789 по 1815 г., не упоминая о Французской революции. Политика стала международной - не только потому, что французские армии завоевали большую часть Европы, но и потому, что французские политические идеи стали частью политического мышления, как сочувствующего, так и реагирующего. Аналогично и с экономикой. Мировая экономика XVIII века (и в значительной степени ранее) обеспечила Британию системой относительных экономических ценностей: пшеница против железа, процентные ставки против заработной платы.

Этот момент очень важен для понимания того, почему классические экономисты оказались так далеки от своих прогнозов. Британские лендлорды (предсказывали они в начале XIX в.) будут поглощать национальный продукт, поскольку земля является лимитирующим фактором производства. Однако ограничения на землю, которые видели классические экономисты, оказались несущественными, поскольку благодаря удешевлению транспорта в XIX веке северо-западные европейцы получили огромную территорию - от Чикаго и Мельбурна до Кейптауна и Одессы. Британия была привязана к миру, как Гулливер к земле, сотней крошечных ниточек, благодаря совершенствованию океанского судоходства (железные, а затем стальные корпуса; пароходы, а затем пароходы с перегревом, две трети из которых были построены на Клайде; широкие каменные, а затем бетонные набережные; паровые, а затем дизельные порталы для перегрузки грузов). Производство зерна на Украине и на американском Среднем Западе уже в 1850-х годах могло накормить города индустриальной Британии. А цены на пшеницу в Британии были ограничены еще раньше. Нельзя рассчитывать эластичность спроса и предложения, исходя из предположения, что цена устанавливалась внутри страны - ни в XVII веке, ни, тем более, в XIX. Как недавно утверждал Джеффри Уильямсон, любое чисто экономическое воздействие на британскую экономику должно было осуществляться через изменение относительных цен. А относительные цены, как он также заметил, все больше становились международным делом.

Глава 24.

Торговля, таким образом, была важным контекстом британского роста (и китайского, и многих других). Поллард, опираясь на статистику Пола Байроша, отметил, что доля населения, не занятого в сельском хозяйстве, которую Британия имела в 1790 году, была достигнута на континенте Европы только в середине ХХ века. "Британская индустриализация происходила на фоне отсталого мира, британская экономика специализировалась ... на мировой экономике [таким образом], который уже не был открыт для более поздних участников. . . . Различные по отношению к окружающей среде условия, в которых происходила индустриализация сначала в Британии, затем у первых последователей, а потом у более поздних, оказали глубокое влияние на их реальную историю". Он приводит в пример протекционистскую панику, вызванную "засильем" британского экспорта на Континент в 1815-1817 годах, которая оставила "шрам на психике [Континентальной] Европы, на заживление которого ушло почти два поколения". Тем временем Пруссия стала протекционистской.

Однако торговля не была двигателем роста. Торговля объясняет некоторые закономерности производства, но не его масштабы. Возвращаясь к более ранней метафоре, можно сказать, что она объясняет, насколько далеко море поднимается в устье реки во время прилива, но не объясняет сам прилив. Мокир приводит наиболее четкий пример. Основной аргумент заключается в том, что внутренний спрос мог занять место иностранного (ранее Мокир аналогичным образом показал, что "шуфрирование" внутреннего спроса не более перспективно). Конечно, британцы не могли бы носить то количество хлопчатобумажного текстиля, которое производилось в Ланкашире при его наибольшей производительности. Хлопковые дхоти, предназначенные для рабочих Калькутты, не стали бы модными в магазинах "Маркс и Спаркс" на Хай-стрит, Солсбери или Абердина. Однако в этом случае ланкастерцы сделали бы что-то другое с трудом и капиталом, ресурсами и гениальностью, занятыми в производстве хлопчатобумажного текстиля. Как выразился Хьюм в 1740-х годах, "если чужаки не хотят брать какой-либо наш товар, мы должны прекратить работать над ним". Разумеется. Однако, продолжал он (еще раз предвосхищая современную экономику), "те же самые руки обратятся к некоторому переделу других товаров, которые могут быть востребованы дома". Вернее, будут востребованы дома, поскольку именно так, словно невидимой рукой, будет направляться альтернативная занятость. Предложение, направляемое ценами, создает свой собственный спрос за счет расходования полученного дохода, и цены корректируются, чтобы очистить рынок. Так обычно и происходит. Мир, в котором рынки примерно не очищаются, был бы миром с массовой безработицей образца 1930-х годов. Экспорт хлопчатобумажных тканей - это не чистая прибыль. Прибыль приобретается за счет чего-то другого, что Британия могла бы сделать, например, построить больше домов в Чешире или производить больше шерстяных тканей в Йоркшире.

Рассмотрим альтернативные издержки производства американского медицинского оборудования для экспорта. Питтсбург не производит такие вещи из воздуха. Чтобы произвести магнитно-резонансный аппарат, продаваемый, скажем, в Финляндию, питтсбуржцы отвлекают труд, капитал, природные ресурсы от других потенциальных видов занятости, местных или иных, например, от получения дополнительного образования в Питтсбургском университете или от переезда в Филадельфию и производства большего количества конфет. Экспорт - это не то же самое, что новые доходы. Это новые рынки для экспортируемых товаров, т.е. новые способы получения импортируемых вещей, а не новые доходы. Это способ приобретения сотовых телефонов Nokia путем осыпания финнов американской техникой, телекоммуникационным оборудованием и запчастями, самолетами и запчастями к ним, компьютерами, периферией и программным обеспечением, электронными компонентами, химикатами, медицинским оборудованием, сельскохозяйственной продукцией, облигациями и гравированными кусочками бумаги (стоимость изготовления которых составляет 4 цента каждый) с надписью "доллары".

Производство сотовых телефонов в Америке для американцев ("Buy Ameri-can") для американцев гораздо хуже. Но это не катастрофа. Американский национальный доход не упал бы до нуля, как воздушный шар, если бы мы не торговали с Nokia. (Motorola будет рада объяснить вам этот момент). С учетом инноваций (которые дают больше всего) источником богатства является специализация и торговля внутри страны, независимо от того, продает ли она снегоходы эскимосам или телевизоры жителям Небраски. Внутренняя эффективность – это то, что выводит нас на кривую производственных возможностей, как говорят экономисты (а инновации сдвигают кривую). Чтобы выжить, вашей стране, городу или даже, в крайнем случае, вашему собственному домохозяйству не обязательно торговать с чужаками. Каждый из нас может быть инновационным и бдительным Крузо на своем острове и выживать, не экспортируя и не импортируя. Это очевидно для крупных, инновационных стран, таких как Франция или США, которые могут гораздо лучше, чем "выживать" без внешней торговли. Жители Соединенных Штатов или Франции могут добиться очень высоких доходов, занимаясь инновациями и торгуя только с другими американцами или французами в пределах своих границ, если протекционисты убедят их сделать это (как в более ранние эпохи убеждали обе страны, и до сих пор убеждают в отношении некоторых отраслей сельского хозяйства).

Иными словами, примитивное убеждение большинства неэкономистов в том, что внешняя торговля является единственным источником богатства, что деньги должны каким-то образом приходить извне, чтобы раздуть экономику и сделать нас богатыми, ошибочно. Ошибка видна в утверждении, что субсидирование нового спортивного стадиона "принесет доллары в общество". Дополнительные доллары выгодны только локальному владельцу земли. Они никак не влияют на вознаграждение мобильного труда и капитала, которые приходят сюда за фиксированное вознаграждение, определяемое в более широкой экономике. Общественное мнение обманывают, заставляя голосовать за стадион, потому что оно слышит о "мультипликативном эффекте". Эта фраза звучит как техническая экономия, но только глубоко заблуждающийся экономист считает, что мультипликативный эффект работает в любых условиях, кроме условий массовой безработицы. Силу убеждения в том, что внешняя торговля является единственным источником богатства, можно увидеть на примере роли экспорта товаров в политической экономии Исландии или экспорта вообще в политической экономии Японии, а теперь и Китая. Приговор неосмотрителен и несправедлив, он хорош для нескольких экспортеров и плох для всех остальных. "Экспорт или смерть" (или его латиноамериканский перевод "импортозамещение или смерть") - это глупость. Она подрывает разумную внутреннюю политику роста в бедных странах, такую как начальное образование, открытые рынки и соблюдение разумных законов о собственности. Импорт и экспорт для его получения - это переключение внимания, а не само сознание. Торговля как важнейший двигатель: похоже, что нет.

Тем не менее, торговля, конечно, приносит определенную выгоду трейдерам с обеих сторон, иначе бы она не состоялась. Но опять же - и в этом суть проблемы - можно показать, что в статике эта выгода невелика. Один из главных выводов "новой" экономической истории с ее заметным использованием экономической риторики заключается в том, что статические выгоды, как я уже говорил, очень часто оказываются небольшими. Поразительные расчеты Роберта Фогеля в 1964 году о социальной экономии от строительства американских железных дорог в 1890 г..7 В 1970 г. Хоук повторил его для Великобритании с примерно такими же результатами (хотя и более высокими за счет более плотного пассажирского движения). В странах (в отличие от Великобритании и США), не имеющих легко судоходных рек, таких как Мексика (Coatsworth 1979) и Италия (Feno-altea 1971-1972), влияние железных дорог оказалось более значительным. Однако этого никогда не было достаточно для того, чтобы объяснить лишь небольшую часть современного экономического роста. Вывод Фогеля и Харбергера стал частью постепенного осознания экономистами 1960-х годов того, что их любимая система "спрос-предложение" не объясняет "великий факт". Как бы ни были важны железные дороги, как бы ни была важна внешняя торговля для процветания Великобритании, как бы ни был необходим хлопчатобумажный комбинат для промышленных изменений, расчеты приводят к небольшим цифрам, гораздо меньшим, чем шестнадцатикратный коэффициент или даже удвоение.

Что касается торговли? Если рассматривать внешнюю торговлю Великобритании в 1841 г. как отрасль промышленности. Она производила потребляемые импортные пшеницу и пиломатериалы, изготавливая и затем продавая иностранцам экспортные железо и хлопчатобумажный текстиль. С точки зрения экономиста, это и есть все, чем является внешняя торговля, - машиной для производства импортной колбасы для потребления из жертвенных затрат отечественного труда, земли и капитала. В 1841 г. могущественная Великобритания экспортировала около 13% своего национального продукта. Условия торговли - это "производительность" промышленности, которая "делает" пшеницу из хлопчатобумажного текстиля, проданного втридорога (т.е. текстиля, экспортируемого для использования иностранцами). Условия торговли показывают, сколько бушелей пшеницы получали англичане за каждый ярд текстиля. С 1698 по 1803 г. диапазон повышения и понижения трехлетних скользящих средних валовых бартерных условий торговли составлял 1,96, т.е. наибольшее значение делилось на наименьшее; чистые бартерные условия Имлаха позже колебались в диапазоне 2,32, т.е. наибольшее значение делилось на наименьшее.8 Таким образом, на протяжении столетия вариативность условий, на которых велась торговля Британии, составляла около 100%. Таким образом, только 13% всех изменений в доходах можно объяснить внешней торговлей, если говорить в статических терминах и предполагать полную занятость (что является единственным разумным предположением, которое можно сделать от пика до пика делового цикла): 100 × 0,13 = 13%. По-видимому, у нас есть еще одна популярная причина, которая не очень хорошо работает, если говорить количественно. Помните: мы хотим учесть именно 1 500 процентов.

Возникает соблазн рассматривать рост объема производства, отправляемого за рубеж, как двигатель роста. Однако, как уже давно понятно, для этого необходимо, чтобы огромная часть экономики простаивала (в отличие от предположения о полной занятости, которое я только что сделал). И никаких исторических свидетельств тому нет.

Например, нет никаких доказательств того, что реальная заработная плата в период от пика до пика не реагировала на изменения в относительном дефиците труда. Вопрос снова заключается в истинности или ложности теории предельной производительности. Экономист Теодор Шульц несколько десятилетий назад опроверг предположение о незанятых руках в Индии ("неполная занятость, избыточный труд"), отметив, что во время эпидемии гриппа 1919 г., в результате которой погибло ужасающие 5% индийского населения, объем сельскохозяйственного производства не оставался постоянным, как должно было бы быть, если бы предельная производительность дополнительного труда в сельской местности была фактически нулевой. Он упал, чуть менее чем на 5%. Если избыточный труд не применим к Индии 1919 года, то, конечно, он не применим и к Великобритании 1719 года.

Напротив, так называемая модель "отдушина за излишки" смело предполагает, что любые продажи за рубеж заставляют работать ранее бездействующих людей, производящих нулевую продукцию. (Но почему бы продажам внутри страны не иметь такого же "создающего рабочие места" эффекта? В таком случае почему внешняя торговля должна быть чем-то особенным?) Например, считается, что экспорт во французские колонии в XVIII в. позволил привлечь к работе ранее бездельничавших французских рабочих. (Повторяю: почему внутренний спрос на кареты и слуг не дал такого же эффекта?) Однако в 1780-х годах доля экспорта из колоний во французской промышленности составляла всего 2,5%. Прадос де ла Эскосура привел в качестве аргумента параллельный пример Испанской империи. Потери даже этой огромной империи в результате деятельности Идальго-и-Костильи, Симона Боливара и др. не принесли метрополии практически никаких убытков. И снова: торговля, похоже, не работает.

Торговля, таким образом, не может быть двигателем роста - по крайней мере, не в том простом смысле, как это представляют себе неэкономисты, и уж во всяком случае не в тех масштабах, которые необходимы для объяснения значительной части 1500-процентного роста на душу населения в Великобритании с 1700 по 2000 год. Самое глубокое экономическое обоснование состоит в том, что границы стран не могут быть важными или, во всяком случае, не настолько важными, чтобы превратить обменные операции через границу в двигатель, дающий результаты в масштабах современного экономического роста. Торговля, в конце концов, есть торговля, и не должно иметь особого значения, торгуете ли вы с кем-то на соседней улице или с кем-то на другом конце света. В пересечении товарами границ нет ничего волшебного, как давно заметил шведский экономист Бертиль Олин (шведские и канадские экономисты, привыкшие жить рядом с великими медведями Германии и США, как правило, понимают этот экономический момент правильно: можно привести в пример Кнута Викселля или Эли Хекшера, Роберта Манделла или Гарри Джонсон). Ваша собственная, личная торговля с остальным миром составляет большую часть вашего потребления: вы не производите много для себя. Но так происходит лишь потому, что вы малы по сравнению с остальным миром. У таких крупных стран, как Индия или США, доля экспорта в национальном продукте, как правило, ниже, чем у таких маленьких стран, как Тайвань или Нидерланды. Так, среди двадцати крупнейших экономик в 1992 году увеличение численности населения на 1% было связано с уменьшением доли экспорта в национальном продукте на 1%. Неудивительно.

Если граница была закрыта, а теперь открыта, то это дает выигрыш, скромный гарбергеровский выигрыш, связанный с ростом специализации. Самыми экстремальными случаями в современности являются значительное увеличение доходов в результате открытия Японии в 1860-х гг. или Восточной Европы в 1990-х гг. Однако простое разрушение границ обычно не способно гигантски обогатить нас. Например, это не произошло даже в таких ярких случаях, как Япония и Восточная Европа. Японии потребовалось много десятилетий для того, чтобы достичь уровня европейских доходов, а Восточная Европа, вырвавшись из протекционистских тисков Варшавского договора, все еще отстает, но уже с перспективами. Пример Южной Кореи часто приводится в качестве аргумента в пользу торговли, и в этом есть свои плюсы. Но переход Кореи к более свободной торговле после 1961 г. обогатил страну в современных условиях, когда инно-вации могли массово поступать извне (хотя, кстати, даже трудолюбивые корейцы пока не достигли более 40% американского дохода на душу населения). Без предшествующих инноваций большая торговля просто специализируется - это хорошо, но не революционно. В отличие от этого, "макроизобретения" Мокира в производстве тканей, операциях и компьютерах, безусловно, способны гигантски обогатить нас, независимо от того, есть торговля или нет. Даже насильственное разделение Восточной и Западной Германии оставило на столе, чтобы быть использованным при унификации, "только" фактор, скажем, двух или трех. Не шестнадцать. Даже идиотская централизованная плановая экономика в 1988 году имела доступ к основным источникам современного богатства - электричеству (с перебоями), железобетону (с избытком песка), плащам машинного производства (только прекрасного зеленого цвета "Келли").

Если бы границы были таким двигателем роста, указывает экономист, то можно было бы провести международную границу в Англии от Дувра до Врокс-тера, назвать "иностранной" всю торговлю через созданную таким образом границу Уотлинг-стрит, в древний Данелау и из него, и тем самым превратить торговлю внутри Англии в двигатель роста. Или можно назвать леворуких англичан "иностранцами" и добиться того же результата. Редукция бухгалтерского учета показывает, что во внешней торговле не может быть чего-то особенного. Если спрос потребителей, перемещающий производство с одной стороны английского Chan-nel на другую, или с одной стороны Watling Street на другую, или с леворуких на праворуких, обогащает в каком-то скромном гарбергеровском масштабе, то получается экономический вечный двигатель, по одним только словам бухгалтерии. Слова не так уж и сильны.

И опять же исторически проблема заключается в том, что если такая машина работала в Великобритании в XVIII веке и в Европе в целом в XIX веке, то почему она не работала в других местах и в более ранние времена? В этом и состоит главная историческая причина того, что нечто, свойственное XVIII веку, должно объяснять особенность XVIII века и его развязку. Торговля - древнее явление, по крайней мере, такое же древнее, как язык. Когда люди начинают говорить в полном объеме, который мы сейчас называем языком, примерно в 70-50 тыс. лет до н.э. (некоторые исследователи этого вопроса говорят, что гораздо раньше, но с меньшим количеством доказательств), они начинают торговать, и мы находим остатки торговли в их могилах и на мусорных свалках. Гораздо позже, в бронзовом веке (или каменном в Мезоамерике), огромные торговые империи с обогащенными метрополиями стали обычным явлением. Олово для сплава с медью с целью получения прочной бронзы финикийцы, а затем и греки доставляли в Средиземноморье из далекого Корнуолла. "Легкомысленный [греческий] повелитель волн / [приплыл] туда, где бушует Атлантика / за Западно-Европейскими проливами, / ... ...и на берегу развязал свои тюки с веревками". Большие города и большая торговля были характерны для многих мест от Мехико до Ханьчжоу. Индийский океан, повторим, был торговым озером за тысячелетие до того, как до него добрались европейцы. Города Северной Италии, безусловно, были торговцами, и им были присущи даже те черты европейской культуры, которые, по мнению некоторых историков, сделали успех европейцев столь неизбежным, начиная со Средних веков. Но почему же тогда флорентийцы не устроили промышленную революцию? Можно ответить: "Да, создали". Нет, не они, не в таких масштабах, как промышленная революция и особенно ее итоги. То же самое можно сказать и о современной теории экономического роста, которая, как в салоне, вставляет в историю экономию от масштаба именно тогда, когда это необходимо для воспроизведения в математических выкладках грохота производительности в XVIII веке и безумия инноваций в конце XIX века.

Теоретик внешней торговли Рональд Финдли и историк экономики Кевин О'Рурк в 2007 г. совместно написали великолепную историю мировой торговли с 1000 г. н.э.15 В книге есть чем восхищаться, в частности, ее космополитическая зачистка. Финдли и О'Рурк не похожи на евроцентриков и мыслят масштабно.

Однако когда они переходят к промышленной революции, их аргументы становятся несколько менее убедительными. После долгих сетований на историческую экономику, которой они сами занимаются, Финдли и О'Рурк доходят до сути своих аргументов. "Международная торговля, - утверждают они, - была ключевой причиной того, что британская промышленная революция отличалась тем, что не заглохла, как предыдущие эф-форесценции (очень подходящее слово Голдстоуна для обозначения многочисленных скачков в развитии технологий, которые мир наблюдал ранее, но без постоянного влияния на благосостояние среднего человека) "16.16 "Для такой небольшой европейской страны, как Великобритания, - заметим, что "небольшая" - это несколько странная характеристика одной из самых густонаселенных стран Европы, - зарубежные рынки были жизненно необходимы для поддержания промышленной революции".

И тут Финдли и О'Рурк устанавливают важнейшую связь с военными авантюрами Великобритании: "В меркантилистском мире, в котором государства систематически исключали своих врагов из защищенных рынков [это утверждение затрудняет понимание очень большого объема британо-континентальной торговли, которая также осуществлялась в меркантилистском мире] военный успех Британии над французами и другими европейскими соперниками был важным ингредиентом, обеспечившим ее последующее экономическое превосходство". Торговля была важна, утверждают они, а империализм поддерживал торговлю. Так называется их книга "Власть и изобилие", а ее тема, восходящая к экономисту Якобу Винеру, в наше время, но все равно древняя: агрессия - это хорошо. Так и Мефисто в "Фаусте", часть 2: "Война, торговля и пиратство вместе - / Троица, которую не разорвать".

В переписке со мной О'Рурк дружелюбно оспаривает такую "лысую" формулировку темы. Однако в эссе с Леандро Прадосом де ла Эскосура и Гийомом Доденом, опубликованном после выхода его книги с Финдли, он пишет: "Торговля приносила прибыль купцам, но также приносила доход государству; а государству нужны были доходы, чтобы обеспечить торговые возможности для своих купцов, при необходимости силой "20 ."Сила", безусловно, означает "агрессию", и в эссе она неоднократно обналичивается именно таким образом, в футбольно-войсковой риторике "превосходства", "доминирующего положения", "борьбы за власть и изобилие". Во всех работах О'Рурка говорится о том, что выгода от торговли зависит от насилия над "конкурентами", как в футбольной гонке с нулевой суммой. Из подобных пассажей в книге "Финдли и О'Рурк" или в книге "Прадос де ла Эско" нельзя сделать вывод о том, что торговля - это не только "борьба", но и "борьба с конкурентами".

Сура и Доден считают, что торговля взаимовыгодна, что это вопрос в основном кооперации, а не конкуренции.

Правда, люди считали, что меркантилистская агрессия им выгодна. "Торговля и империя, - продолжают О'Рурк и его соавторы в 2008 г., - были неразрывно связаны в сознании европейских государственных деятелей [о чем историк спрашивает: потому что это правда в мире или потому что их ввели в заблуждение?], ...что объясняет непрекращающиеся меркантилистские войны того времени". Это риторика деканов бизнес-школ и журналистов с большим мышлением. Но она не обоснована ни тогда, ни сейчас, во что бы люди ни верили.

Поучительным примером несостоятельной связи агрессии с эко-номическим успехом является блестящая старая книга военного историка Коррелли Барнетта 1972 г. "Крах британской мощи", оказавшая влияние, например, на администрацию Тэтчер в Великобритании. Как и на многих страницах Финдли и О'Рурка, у Барнетта можно многому научиться. Но он тоже смешивает место в турнирной таблице могущества с экономическим успехом и предполагает, как Финдли и О'Рурк, что то, что люди в то время считали важной связью между торговлей, империей, военной мощью и внутренним процветанием, на самом деле так и было. Таким образом, Барнетт:

В XVIII веке английские правящие классы - сиквеархия, купечество, аристократия - были людьми жесткого ума и жесткой воли. Агрессивные и алчные, они рассматривали внешнюю политику с точки зрения конкретных интересов: рынки, национальные ресурсы, колониальная недвижимость, военно-морские базы, промзоны. ... . . Национальная мощь рассматривалась ими как важнейшая основа национальной независимости, коммерческое богатство - как средство достижения власти, а война - как одно из средств достижения всех трех целей. Они считали естественным и неизбежным, что нации должны вести непрерывную борьбу за выживание, процветание и господство.

Именно так. Они так и думали. Но они ошибались. И поэтому Барнетт был неправ - даже в удручающем для британской экономики 1972 году - когда он сетовал на "упадок" британской экономики. Он объяснял этот "упадок" мягкостью ума и мягкостью воли, порожденными, в частности, новым евангелическим христианством:

Отмена работорговли в 1807 году в результате кампании, возглавленной Уильямом Уилберфорсом, и отмена самого рабства в Британской империи в 1833 году стали самыми ранними из великих социальных достижений британского евангелизма. . . . Обнимать своих ближних братской любовью, а не поражать их мечом праведности - таково было широкое наставление евангелистов британскому народу. ... . . Вследствие этой духовной революции английская политика перестала основываться исключительно на целесообразном и оппортунистическом преследовании английских интересов. . . .

Гладстон [один из евангелических "мягких"] сказал в 1870 г.: "Величайшим триумфом нашей эпохи будет освящение идеи публичного права как основного закона европейской политики".

Анализ Барнетта звучит вполне правдоподобно, и еще более правдоподобно он звучал во времена "реальной политики" 1972 года. Конечно, британская политика, как внутри страны, так и за рубежом, в XIX веке была более этически мотивированной, вплоть до того, что в 1914 г. она пришла на помощь французам вопреки целесообразности, а затем создала государство всеобщего благосостояния, целесообразно или нет, а затем слабоумно устыдилась, когда ее масса в 1956 г. пошла на последнее упражнение в твердолобости в Суэце. Но Британия, несмотря на свое прискорбное падение в мягкотелость, которая была излечена в славной завоевательной войне с аргентинцами, осталась одной из самых богатых экономик на земле и причастна к современному двигателю инноваций, который она запустила. Никакая непрерывная борьба за выживание, процветание и господство, подкрепленная кораблями, людьми и деньгами, дзинго, не объясняет экономического успеха Великобритании ни сейчас, ни в 1972, ни в 1790 году. Новаторство, обеспечиваемое буржуазным достоинством и свободой, объясняет.

Глава 25.

Не слишком высоко оценивается внешняя торговля и как двигатель роста, если спуститься с таких высот грандиозной стратегии в обыденный мир кривых спроса и предложения. Финдли и О'Рурк критикуют статические экономические модели по этому вопросу, поскольку статические модели "по определению не могут ничего сказать о влиянии торговли на рост " . Было показано, что статические модели не в состоянии объяснить большую часть современного экономического роста, настолько велико то, что нужно объяснить. Это было показано не путем "деконструкции". Он был достигнут путем вывода о том, что статический выигрыш не того порядка величины, чтобы выполнить научную работу. Это эмпирический, научный fic findinging последних fifty лет работы над темой, а не простое деfinition. (Дефиниции, однако, не следует презирать как исторический инструмент - как, например, дефиниции национального дохода или доли внешней торговли, которые позволяют показать незначительность статического выигрыша). Несколькими страницами ранее в своей книге Финдли и О'Рурк сами использовали статические модели спроса и предложения, чтобы сделать правильный вывод о том, что Великобритания делила выгоды от торговли со своими торговыми партнерами с 1796 по 1860 г., увеличивая предложение своего экспорта гораздо быстрее, чем кривые спроса выходили наружу, обращая условия торговли против себя. Это старая и хорошая точка зрения (я сам ее высказал в печати давным-давно, так что она должна быть правильной), она де-факто "статична" и де-факто многое говорит о влиянии торговли на рост.

Учитывая, что статические эффекты, о которых так много говорят в отношении торговли как двигателя роста, невелики, неэкономисты, да и некоторые экономисты, скорее всего, будут утверждать, что "динамические" эффекты спасут этот двигатель. Возможно.

Слово "динамика" обладает магическим свойством - экономист Фриц Махлуп однажды включил его в список "ласкательных слов".3 Однако размахивание словом "динамика" само по себе не является достаточным доказательством экономической и исторической мудрости. Как я уже отмечал в отношении аргумента о транспортных улучшениях, необходимо показать, что предлагаемый "динамический" эффект является количественно сильным и действует в правильном направлении. Теорема существования в модели без величин - а это обычная практика в высококлассной экономике - не сделает научной работы.

Например, можно утверждать, что такие отрасли, как хлопчатобумажная текстильная промышленность, стимулируемая британской торговлей, смогли использовать экономию на масштабе, в частности, в производстве текстильного оборудования или в подготовке мастеров-дизайнеров. В этом есть некий динамический эффект, благодаря которому торговля дает больший эффект, чем просто статический выигрыш в эффективности. Но это утверждение не имеет количественного выражения и не является наукой, пока оно не измерено. А до тех пор, пока измерения не проведены, можно представить, что отказ от торговли как двигателя роста работает так же хорошо или даже лучше. Можно представить, что экономия на масштабе, полученная в нехлопковых отраслях, была бы больше. Воображение - вещь дешевая. Возьмем другой распространенный "динамический" аргумент: прибыль от зарубежной торговли была реинвестирована (я повторюсь: разве прибыль от строительства домов и розничной торговли не была также реинвестирована?), и поэтому накопление капитала увеличилось. Однако велик ли такой динамический эффект от реинвестирования? По-видимому, нет, как это сделал Гийом Доден для меркантилистской Франции до революции4.

Или, опять же "динамически", можно утверждать, что меньшая по размерам хлопчатобумажная текстильная промышленность внесла бы меньший вклад в развитие страны, учитывая, что хлопок был настолько прогрессивной технологией. При меньших размерах ее гениальные изобретения имели бы меньший вес в повышении национального дохода. Против гипотезы о том, что хлопок сделал это, можно провести мысленный эксперимент. Для эксперимента необходимо знать изменение производительности труда в различных отраслях, кроме хлопчатобумажной. Вспомним, что динамику производительности труда в британских отраслях можно рассчитать, посмотрев на то, что Г.Т. Джонс в 1933 году назвал "реальными издержками", то есть на цену, скажем, железных слитков по отношению, скажем, к ценам на уголь и труд, которые идут на производство железа. Получилась примерно такая картина, как в таблице 2, с использованием пересмотренной Харли в 1993 году моей таблицы 1981 года (я принимаю для аргументации сомнительное мнение "Двух Ников" о том, что общий рост в 1700-х годах был небольшим, и, следовательно, их вывод, сделанный из моего старого расчета остатков, о том, что изменение производительности вне названных секторов было исчезающе малым).

Предположим, что хлопчатобумажная текстильная промышленность сократилась вдвое в результате исключения из зарубежных рынках. (Это несколько сомнительный контрфакт, поскольку в XVIII веке Манчестер в любом случае был лучшим местом в Европе для производства хлопчатобумажных тканей. Он зарабатывал, если говорить языком экономистов, "ренту", то есть был самым низкозатратным местом для решения этой задачи.

Таблица 2. Грубые аппроксимации изменения производительности труда по

Сектор Великобритания, 1780-1860 (годовой %)      

Стоимость выпуска продукцииВклад       в производительность, деленный       на национальный       рост

Отраслевой       ростПроизводительность

Хлопок1      .90      .0700      .1330

Worsteds1.30      .      0350.0455

Woolens0.60      .      0350.0210

Железо0      .90      .0200      .0180

Каналы и железные дороги1      .30      .0700      .0910

Shipping0.      050.      060.0300

Agriculture0.70      .      2700.1900

Все остальные подразумевали      [0.02]      .8500      .0200 в качестве остатка

ИТОГО (от1      .      410.5485 Crafts/Harley)

Поэтому следует предположить, что меркантилизм принял бы форму не только обложения Манчестера французскими или голландскими тарифами, но и частичного прекращения его деятельности без всякой выгоды для кого-либо - хотя, конечно, это был бы не первый и не последний случай проведения такой иррациональной политики). Таким образом, в 1780-1860 гг. доля хлопка в национальном доходе составила бы 3,5% вместо фактических 7%. Эти 3,5% ресурсов должны были бы найти другое применение. Предположим, что высвободившиеся ресурсы, используемые сейчас в ремонте дорог, производстве шелка и т.д., изменили бы производительность труда на 0,5% в год (на низком пределе имеющихся возможностей), а не на 1,9%, как это произошло в хлопковой промышленности. Хлопчатобумажная промышленность в реальности, 1,9 процента в мире способствовали росту национального дохода на большую величину - (0,07) - (1,9 процента) = 0,133 процента в год. На долю этого гиганта пришлось около 24% от консервативно оцененного прироста дохода на человека в 1780-1860 гг. в размере около 0,55% в год. (Аргументация сфокусирована на классическом периоде промышленной революции, что является еще одним источником предубеждения в пользу гипотезы, поскольку порядок величин, которые необходимо объяснить вплоть до настоящего времени, гораздо больше, а торговля как двигатель, соответственно, менее правдоподобна).

Теперь мы можем рассчитать контрфакт. При гипотетическом прекращении торговли на полпути (не забывая при этом, что значительная часть текстиля потреблялась на родине, и еще больше будет потребляться, если продукция будет вынуждена оставаться на родине) можно привести, так сказать, механический "статико-динамический" аргумент, который выглядит следующим образом. Пересмотр моей таблицы в Харли предполагает, что изменение производительности труда в нехлопковом секторе может быть рассчитано из (1,41 - .07) - (подразумеваемое остаточное изменение производительности труда вне хлопка) = (0,55 - 0,13). То есть подразумеваемый остаток изменения производительности вне хлопчатника составляет 0,42/1,34, или 0,313% в год (я сохраняю более значимые цифры, чтобы избежать ошибок округления). Таким образом, в гипотетическом случае повторное использование ресурсов даст вклад (0,035) - (1,9%) + (0,035) - (0,313%) = 0,077 процентных пункта в год. О снижении изменения производительности труда в стране можно судить по разнице между фактическими 0,133% в год, приходящимися на хлопок, и гипотетическими 0,077% в год, приходящимися на хлопковую отрасль и те отрасли, в которые будут направлены ее ресурсы. Разница составляет примерно 0,056 процентного пункта в год в темпах изменения производительности труда в стране, т.е. падение с 0,550% в год до 0,494% в год. За восемьдесят лет 1780-1860 гг. такое отставание от месячного процента составит всего лишь 5% или около того изменения национальной производительности труда. Не забывайте, что речь идет об удвоении национального дохода с 1780 по 1860 год.

Можно сократить изменение производительности в хлопководстве, чтобы учесть предполагаемый эффект масштаба в хлопководстве, и прийти примерно к тому же результату. Никто не доказал, что такая экономия на масштабе действительно важна (хотя в воображении экономистов она важна), или что экономия или неэкономия на масштабе в других отраслях не аннулирует чистый выигрыш. Мы отдаем все преимущества "динамическому" аргументу в пользу торговли. Предположим, что изменение производительности за счет эффекта масштаба составило половину от княжеских 1,9% в хлопке, или 0,945% в год. Теперь расчеты выглядят так: (0,035) - (0,945%) + (,035) - (0,313%), или 0,0440 процентных пункта в год (как против 0,077 без учета потери "эффекта масштаба"). Изменение национальной производительности труда, связанное с хлопком, падает с 0,133% в год до 0,0440 в год, т.е. на 0,089 в год. Таким образом, рост национальной производительности труда в гипотетическом мире снизится за счет этого показателя с 0,55 до 0,461% в год. Разница в уровне производительности труда в 1860 г. опять-таки невелика - всего 8% изменения производительности и еще меньший процент национального дохода.

Заметим, что к такому результату вынуждает повсеместный характер изменения производительности труда (даже при неправдоподобном расчете Крафтса-Харли о нулевом изменении производительности труда вне отраслей, которые я выбрал в 1981 году в качестве ведущих). Ресурсы, вытесненные из хлопка, не просто исчезают. Они перемещаются. Их перемещение не приводит к падению национального дохода, равному тому, что они зарабатывали на хлопке, как предполагают неэкономисты. Ресурсы ла-бора и капитала направляются в другие отрасли, хотя и с меньшим изменением производительности, чем у удивительного хлопчатобумажного текстиля. Поскольку хлопок был не единственной отраслью, в которой менялась производительность даже в классический период ранней промышленной революции, на чем настаивают историки экономики Питер Темин, Джон Клэпхэм и я, а историки технологии, такие как Маргарет Джейкоб и Джоэл Мокир, подробно аргументируют свое предположение, то воображаемый сдвиг не является гибельным для прогресса.5 Динамический эффект звучит многообещающе. Однако в количественном отношении хлопчатобумажная текстильная промышленность, которая контрфактически стала меньше (если бы внешняя торговля сократилась), не убивает рост. Это еще одно популярное объяснение, которое не очень-то работает.

Далее, "динамический" аргумент имеет серьезную проблему в качестве универсальной интеллектуальной стратегии. Если кто-то утверждает, что внешняя торговля сделала возможной, скажем, экономию на масштабах производства хлопчатобумажного текстиля или услуг по перевозке грузов, он обязан объяснить своим читателям (как я уже дважды говорил: я хотел бы, чтобы вы обратили на это внимание), почему выигрыш на качелях не был потерян на каруселях. Почему отрасли, ставшие менее крупными в результате значительного расширения британской внешней торговли, не оказываются в минусе? Внутренние дороги в Шропшире и латунные литейные заводы в Большом Лондоне, не построенные из-за растущей специализации Британии на производстве хлопчатобумажного текстиля в Ланкашире, сами по себе могли иметь экономию от масштаба, которая не была использована. (Этот аргумент применим и к более позднему периоду британской истории - к беспокойству по поводу "чрезмерной" специализации Великобритании в области иностранных инвестиций, страхования и судоходства).

А европейская торговля с остальным миром, как давно показал Патрик О'Брайен, составляла менее 4% европейского внутреннего продукта - еще один показатель причины сомневаться в его значимости в масштабах всего континента. Удивительно, но вопреки своему образованию экономистов Финдли и О'Рурк оспаривают значимость низкой доли вещей в национальном доходе. Они с одобрением цитируют высказывание неэкономиста Поля Манту (1877-1956 гг.) в его истории промышленной революции, вышедшей в последнем французском издании в 1907 г.6 Манту пишет следующее: "Если воспользоваться аналогией из естественных наук, то для радикального изменения значительного объема вещества требуется лишь незначительное количество фермента. Действие внешней торговли на механизм производства, возможно, трудно показать, но невозможно проследить".7 Представление о том, что natura facit salta, то есть природа делает скачки, стало популярным после осознания того, что взмах крыла маслобойки в Китае может в свое время вызвать ураган на Кубе. Иногда это действительно так. Однако если бы это было правдой при объяснении промышленной революции, то любая маленькая часть британской экономики могла бы стать двигателем роста. Внутреннее обслуживание было больше, чем весь импорт чая, сахара, тонны-сырца и подобных экзотических товаров, вместе взятых, или весь экспорт, чтобы оплатить их, и поэтому в такой нестабильной модели наем большего числа горничных мог запустить инновации. А если вам действительно нужен "малый", то возьмите, например, бирмингемскую латунную промышленность с ее непрерывной инновацией продукции (на что обратила внимание Максин Берг) или, например, энергичную шелковую промышленность в Лондоне около 1700 года. Если работорговля, или хлопчатобумажная промышленность, или даже внешняя торговля в целом дают удовлетворительное объяснение удвоения и утроения доходов, то мы можем обратиться и к объяснению причин нашего богатства с помощью латунной и шелковой промышленности. И все же нас снова заставляют задаться вопросом, почему столь же малые отрасли в прежние времена и в других местах не привели мир к современности.

Устанавливая связь между ростом и торговлей, Финдли и О'Рурк используют статические модели, чтобы представить себе Британию без торговли вообще ("если бы Британия была закрыта для торговли"; "отсутствие торговли").8 Однако полный отказ от торговли не является релевантной альтернативой. Вопрос в том, насколько меркантилистская политика, которую проводила Британия, и прежде всего ее торговая империя, помогала или мешала индустриализации. Это вопрос не "да" или "нет", а "больше или меньше торговли".

Люди, не разбирающиеся в экономике, повторюсь, считают, что торговля - это просто рост. Экспорт или смерть. Это не так, как отмечают Финдли и О'Рурк, когда отвергают Кейнсианские модели торговли как двигателя роста (типа той, что в связи с работорговлей смело выдвинул Уильям Дэрити в 1992 году). Поэтому им нужна более совершенная модель. Модель, которую они разрабатывают для ответа на соответствующий вопрос об империализме, основываясь на более ранней модели Дарити (1982), делает неожиданный акцент на работорговле. Финдли и О'Рурк утверждают, что Новый Свет и его экспорт хлопка были бы невозможны без рабства (обратите внимание на сходство с аргументами Иникори, который также с энтузиазмом цитирует Дарити; Дарити цитирует Иникори в тех же выражениях [Darity 1992]). Но, напротив, хлопок легко выращивается без рабов, причем выращивался он и рано, и поздно - рано в Индии, поздно в постбеллумской Алабаме. (Другое дело - сахар. Сахар принес с собой рабство из Индии в Сирию, в Северную Африку, на Азорские острова, вплоть до ямайских и мексиканских сборщиков по визам H-2, работающих на тростниковом сахаре во Флориде. Однако Финдли и О'Рурк утверждают, что международный вкус к хлопковым платьям, простыням и нижнему белью создал современный мир, а не международный вкус к сладкому).

Хлопок, по их мнению, "зависел" от рабов из Африки.9 Точно так же и Маркс: "Без рабства нет хлопка; без хлопка нет современной промышленности. Рабство придало ценность колониям, колонии создали мировую торговлю; мировая торговля является необходимым условием крупной машинной индустрии". Это не так. Хлопок, по-видимому, был не более обязательной культурой для рабов, чем кофе. Вольноотпущенники в США после 1865 г. собирали хлопок, так же как вольноотпущенники в Бразилии после 1887 г. собирали кофейные зерна. Финдли и О'Рурк с некоторой досадой в тоне спрашивают, был ли "свободный белый труд в Америке... . . [смог бы] восполнить пробел" в производстве коттона. Однако бывшие рабовладельческие американские штаты именно это и сделали. Уже в 1869 г., отмечал Стэнли Леберготт, "Юг фактически восстановил довоенный средний уровень производства [хлопка]. А к периоду 1870-1879 годов [до полного введения "Джима Кроу" и других элементов "единой свободы"] его производство было на 42% выше довоенного уровня". Леберготт в качестве контраста отмечает, что в британских сахарных колониях более ранняя эмансипация привела к снижению производства. В хлопковых колониях - нет.

Аргумент Финдли и О'Рурка заключается в том, что британский империализм настолько помог британской торговле, что произошла промышленная революция. Аргумент предполагает, что в контрфактическом случае более мягкая и свободная в торговле Британия не выиграла бы от взаимодействия Европы с остальным миром. Это странное предположение, поскольку такие европейские страны, как Дания, действительно выиграли от этого незначительные заморские колонии. Швеция, Германия и Австрия получили мало или совсем не получили. Финдли и О'Рурк хотят выдвинуть националистический, милитаристский, империалистический аргумент, что процветание Великобритании зависело от британского оружия, направленного за границу, особенно на неевропейцев. Этот аргумент часто приводил Дэвид Ландес. Историк Пол Кеннеди в 1976 г. утверждал, что "богатство Британии, очевидно, было бы утрачено, если бы она сама отказалась от командования морем". Это утверждение, хотя и было традиционным для британского стратегического мышления на протяжении столетий, противоречит логике "этого проницательного острова... этой крепости... установленной в серебряном море, / Которое служит ей в качестве... рва, защищающего дом / От зависти менее счастливых земель". Британия с небольшим флотом тюдоровского типа, предназначенным для обороны побережья, еще долго оставалась бы независимой - ведь именно маленький флот тюдоровского типа, поддерживаемый божественным ветром, победил могучую Армаду. Деревянные стены имели значение вплоть до середины XIX века. В борьбе с Гитлером не дорогостоящий британский флот, сидящий в жалком бездействии в Скапа-Флоу, предотвратил вторжение, а британская изобретательность в изобретении радара и взломе немецкого военно-морского кода (несмотря на это, кстати, его взломщик, Алан Тьюринг, был доведен до самоубийства десять лет спустя в соответствии с британскими антигейскими законами). Избыточное насилие над линейными кораблями, а затем дредноутами и авианосцами во имя господства над пальмами, соснами и Фолклендскими островами всегда было сомнительным с экономической точки зрения. Богатство Великобритании не было поставлено на карту. Владение морями, конечно, поддерживало национальную гордость и переизбрание Маргарет Тэтчер. Но оно не способствовало росту национального дохода.

Экономические модели, которые используют Финдли и О'Рурк, формально или неформально, на самом деле касаются торговли Европы с самой собой и с остальным миром. Квакерское Соединенное Королевство - какой бы маловероятной ни была контрфактическая ситуация в 1801 г., когда в агрессивно националистически настроенной стране с населением 16,3 млн. человек насчитывалось двадцать тысяч квакеров, - получило бы те же цены и возможности, что и реальная Великобритания, с учетом расходов на перевалку через Амстердам или Гавр. Масштабы манчестерского хлопчатобумажного производства пострадали бы незначительно, во всяком случае, если бы в глазах Бога Манчестер обладал сравнительным преимуществом в прядении хлопка. Только прибыль (те самые "ренты", о которых я упоминал, сверхнормативные прибыли, которые являются прибылью в понимании экономиста) их британских адресатов была бы ниже, поскольку французские перекупщики хлопка получали бы меньшую прибыль. Как я уже говорил, если бы Манчестер был подходящим местом для прядения хлопка до изобретения кондиционеров. События привели бы его туда, независимо от того, победила ли Британия при Плассее, Квебеке, Трафальгаре или Ватерлоо. В конце концов, французская сторона проиграла все эти сражения, и тем не менее производство хлопчатобумажных тканей процветало в Мюлузе и Лилле - возможно, за счет импорта британских инженеров и рабочих, как и фабрика Motte et Bossuet в Лилле в 1833 году.

После Генриха Мореплавателя Европа в целом открылась миру. Даже когда мускатный орех был голландской монополией, он стал дешевле. Европейские выгоды от торговли косвенно ощущались всеми, кто покупал тропические товары. Как сказал бы экономист, это теория торговли общего равновесия. Империи были не нужны. Так, Бельгия, не имевшая империи на момент своего образования в 1830 г., провела успешную индустриализацию, как и Рейнская область, входившая в состав неморской и неимперской (заморской) Пруссии. В обеих этих странах по мере развития империалистической и неимпериалистической торговли европейцев со всем миром сильно упали цены на табак, сахар, пряности, бананы, кокосовую стружку и другие тропические и субтропические товары. Заморская торговля была связана не с Британией, а с Европой.

Одним словом, заморская торговля Британии не может объяснить ее особенность. Увязывание национальных завоеваний с национальной торговлей - старое утверждение, хотя Адам Смит и многие экономисты после него мудро опровергали его (не убеждая многих политиков и журналистов). Однако национальное завоевание не объясняет раннюю британскую индустриализацию и уж тем более ее продолжение на пути к шестнадцатифакторному производству.

Однако отрицание того, что торговля была важнейшей движущей силой роста, не означает, что расширение внешней торговли было в буквальном смысле слова пустым делом. Некоторые товары - бананы для завтрака англичанина были популярным примером в конце XIX века, хлопок-сырец - наиболее важным примером на протяжении всего времени - просто не могут быть получены в климате Англии, за пределами теплиц. Региональный экономист Джеральд Сильверберг привел мне аргументы в пользу того, что хлопок был особенным, поскольку технологическая безработица, вызванная его расширением, ощущалась не политически связанными гильдиями на родине, а обесцвеченными костями индейцев, голодавших, когда их безмашинная промышленность была заменена механизированной в Манчестере.15 (Безработица британских ткачей ручной работы ["A trade that never yet can fail," in the words of a premechanization song] в данном аргументе отходит на второй план). Правда в аргументации Сильверберга заключается в том, что такие ремесла, как производство фарфора и хлопчатобумажных тканей, в Великобритании могли развиваться. В то же время, как показывает практика, хлопок ввозился в Англию в виде шерсти и льна. Проблема с этим аргументом заключается в том, что у хлопка действительно были европейские заменители - шерсть и лен, о чем свидетельствуют жесткие запреты на ввоз во Францию индийского ситца и правила Англии, согласно которым покойники должны были быть похоронены в саванах из хорошей английской шерсти. И тот же самый трюк мог бы быть разыгран в Китае или Индии, где было достаточно внутренних источников хлопка-сырца, если бы буржуазная риторика восторжествовала там, как это произошло в ходе расширения японского и особенно индийского механизированного хлопчатобумажного текстильного производства до и во время Первой мировой войны. В те последние дни отбеленные кости, или, во всяком случае, чеки на пособие, были у манкунианцев и глазвежцев в Великобритании.

Что еще более важно, торговля страхует от голода, в чем убедился британский радж, построив железные дороги в Индии, хотя Амартия Сен отмечал, что торговля дает такой хороший эффект только при чутком отношении правительства к своим подданным. Бенгальский голод 1943 г. был вызван именно колониальной и высокомерной нечувствительностью к подданным, не имеющим права голоса. Последний широкомасштабный и буквально убийственный голод в Англии был в шекспировские иерархические времена. Старая добрая торговля.

А торговля, безусловно, является проводником идей и конкурентного давления. В последнее время в Индии лицензионный радж был разрушен идеологическими изменениями и, как следствие, открытием экономики для торговли. После 1994 г. в Нью-Дели впервые можно было купить кукурузные хлопья Kellogg's, хвала Вишну.16 Подобные эффекты, однако, не имеют ничего общего с имперскими завоеваниями - как опять-таки лучше всего видно на примере открытия Японии после 1868 года. Джа-пан открылся для торговли, а затем, спустя много десятилетий, под влиянием торгового мышления эпохи расцвета западного империализма, стал завоевателем восточных владений России, затем Кореи, затем колоний Гер-мании в Китае, затем Маньчжурии, затем самого Китая и, наконец, большей части Восточной и Юго-Восточной Азии. С самыми неудовлетворительными экономическими последствиями.

Буквальное закрытие британской торговли, полный отказ от бананов за завтраком, использование гораздо большего количества хлопка для нижнего белья дома, полное отсутствие пшеницы во время голода - это не то, о чем идет речь. Вопрос в том, была ли торговля стимулом роста в том простом, меркантилистском виде, который обычно рассматривается в литературе? По всей видимости, нет. Является ли она, по всей видимости, вторичной причиной как желательный контекст для изобретений? Возможно, хотя до XVIII в. Индия (повторимся) была центром крупнейшей торговой сети, но не занималась инновациями. Шотландский вердикт кажется более мудрым: не доказано.

Услуги

(доставка, врачи, прислуга, транспорт)

Вот как экономист излагает проблему торговли, перераспределения, огораживания, инвестиций, полной занятости и всякого рода "шухера". Представьте, что объем производства товаров (одежда, еда, дома) и услуг (финансирование, судоходство, врачевание, преподавание, военное дело) на душу населения в 1780 г. в Великобритании измерялся по двум осям (вспомните школьную алгебру и геометрию). Возможности в 1780 г. представляют собой кривую, вдоль которой реальная Британия 1780 г. могла бы занять неторговую точку, которую мы назовем Self-Sufficiency (fig. 1). Неэффективность, неправильное распределение, упущенные возможности, вносимые искажения обычного статического рода связаны с нахождением внутри или на этой кривой. Обратите внимание на пункт "Массовая безработица". Находиться там было бы глупо, поскольку можно выйти на кривую и иметь больше как товаров, так и услуг на душу населения. Действительно, можно немного выйти за пределы кривой, торгуя с иностранцами. Но только немного, до такой степени, как торговля.

Ни один из статических аргументов и ни один из ди-намических не имеет шансов объяснить то, что произошло в современном экономическом росте. Никакое статическое улучшение обычных экономических факторов в 1780 или 1700 годах не может даже отдаленно приблизиться к кривой "сейчас". Вот почему это величайшее из светских исторических событий не может быть объяснено статическим перераспределением. А если объяснять его "динамическим" накоплением, то придется объяснить и то, почему более раннее накопление не привело к такому же взрывному результату. Динамическое объяснение - например, внешняя торговля, вызывающая инновации в масштабах от 1780 г. до наших дней, - настолько динамично, что не имеет смысла как история, во всяком случае, в рамках лишенной языка и открытий, условно самуэльсоновской экономики. Та же проблема поражает модели, в которых, например, "Черная смерть" используется для объяснения европейской исключительности. Конечно, всегда можно разработать модель, которая "объясняет" что угодно. Но это математическая, а не научная истина. Существует огромное количество моделей, которые "объясняют" любое теоретическое событие. Большинство из них применимо как к Китаю в 213 г. до н.э., так и к Британии в 1760 г. н.э. Уголь. Торговля. Наука. Рациональность. Иначе говоря, такое модельное объяснение - это не объяснение. Оно требует (но не дает) ответа на вопрос, почему именно тогда, почему динамизм охватил британскую экономику в XVIII и XIX веках. Правильное объяснение, утверждаю я, требует научного внимания к буржуазному достоинству и свободе.

Глава 26.

Из неважности внешней торговли следует, что и отдельные ее части были неважны - во всяком случае, для объяснения удвоения реального дохода на душу населения за восемьдесят лет с 1780 по 1860 г. и особенно для объяснения последующего взрыва на пути к шестнадцатикратному коэффициенту. Например, торговля рабами, составлявшая весьма незначительную часть торговли Великобритании или Европы, не могла быть причиной британского или европейского процветания. Как показали историки-экономисты Стэнли Энгерман и Патрик О'Брайен, вопреки мнению Иникори, так называемые "происки" были слишком малы. Приписывание огромного значения крошечной торговле сделало бы каждую маленькую торговлю важной - мы возвращаемся к латунной промышленности как причине современного мира.

По словам другого ведущего историка работорговли, Дэвида Ричардсона, "сравнение доходов от работорговых рейсов [которые Ричардсон сам исследовал в широком масштабе] с общими оценками британских инвестиций XVIII в., как правило, почти без исключения, показывает, что работорговые прибыли могли внести в лучшем случае лишь небольшой вклад в финансирование ранней британской промышленной экспансии". "Экономическая аргументация, подкрепляющая кропотливо собранные Ричардсоном факты о конкретных плаваниях работорговцев, заключается в том, что вход в торговлю был свободным, и поэтому маргинальные участники могли рассчитывать не более чем на обычную норму прибыли. Кроме того, поскольку навыки и оборудование для работорговли были очень широко доступны, внутримаргинальная "рента" также была невелика. Любое торговое судно могло заняться работорговлей, как ранее любое вооруженное судно могло заняться пиратством, или, более того, как любое судно, учитывая свободу морей, могло совершать арбитраж между этим рынком труда или тем, или этим рынком капитала и тем. К 1750 г.

В работорговле можно было захватить лишь несколько немаргинальных позиций и получить лишь небольшую ренту или сверхнормативную прибыль.

И действительно, ввоз вытеснил бы любые сверхнормативные профициты в цепочке поставок на всем пути от внутренних районов Сьерра-Леоне до невольничьих рынков Чарльстона. (Между прочим, существовала гораздо более древняя цепочка поставок от Танзании до Стамбула, и по объему она была не меньше, а то и больше, не говоря уже о массовой торговле из славянских земель. Однако "плюсы" от работорговли через Сахару, Индийский океан или Черное море не вызвали промышленной революции в арабских или османских землях). Давным-давно Роберт Пол Томас и Ричард Бин убедительно доказали, что единственные сверхнормальные доходы от торговли, скорее всего, были получены африканцами, а именно специалистами по насилию во внутренних районах, которые захватывали рабов в первую очередь. Именно им пришла в голову светлая, ужасная и выгодная идея захватить своих собратьев-африканцев по дешевке и продать их арабам или европейцам.

Поэтому неудивительно, что к концу XVIII в. совокупные доходы от торговли составляли незначительную часть даже общих британских инвестиций, не говоря уже о совокупном доходе. И в любом случае мы видели, что "британские инвестиции в целом" только приспосабливали инновации, но не вызывали их. Капитальный фундаментализм работает для Британии XVIII-XIX веков не лучше, чем для Ганы конца XX века. Как заключили Дэвид Элтис и Стэнли Энгерман в 2000 г., проведя тщательный анализ возможных факторов влияния: "Если сравнить добавленную стоимость и стратегические связи сахарной промышленности с другими британскими отраслями, то становится очевидным, что выращивание сахара и работорговля [еще раз отметим связь сахара с рабством] не были особенно крупными и не имели более сильных связей, стимулирующих рост, с остальными отраслями британской экономики".

Эмоциональная проблема принятия доказательств того, что работорговля не имела большого значения, заключается в том, что мы правильно считаем ее ужасной (хотя следует отметить, что в 1700 г., до того как буржуазные священники в Европе занялись этим вопросом, практически никто не считал ее чем-то иным, как богом данным несчастьем для раба). Мы богаты. Популист с его теорией экономики с нулевой суммой и морализаторством (как у Барнетта, 1972) хочет приписать наше богатство обнищанию или даже порабощению кого-то другого, так же как он приписывает каждый спад в экономике "жадности" богатых людей с Уолл-стрит. Самым благородным выражением этих настроений является Вторая инаугурация Линкольна: "Если Богу будет угодно, чтобы [война] продолжалась до тех пор, пока все богатства, накопленные пока не будут потоплены двести лет безответного труда кабатчика, пока за каждую каплю крови, пролитую плетью, не будет заплачено другой, пролитой мечом, как было сказано три тысячи лет назад, до тех пор следует говорить: "Суды Господни истинны и праведны во всем". "Линкольн был неправ если не в экономике, то в этике. Даже в 1865 году богатство всей страны, если не считать Черного пояса, было мало связано с рабством.

Империализм также был еще одной частью торговли, и опять-таки очевидно злой, "очевидно", по крайней мере, для постимперских этических представлений. Однако империализм, как можно показать, не слишком помог англичанам и вообще странам первого мира совершить промышленную революцию и добиться современного экономического роста. Правда, доктрина о том, что империализм сделал Запад богатым за счет Востока и Юга, горячо поддерживается левыми на Западе и почти всеми в других странах. Но поймите: контраргумент здесь не восхваляет империализм и не оправдывает его. Контраргумент утверждает, что империализм был экономически глуп.

Самый простой и исторический аргумент состоит в том, что индустриализирующийся Запад начал свою имперскую авантюру только после того, как ввел инновации в области пара, стальных кораблей, патронных лент и пулеметов - то есть после промышленной революции, а не до нее. По словам Голдстоуна, "не колониализм и завоевания сделали возможным подъем Запада, а наоборот - именно подъем Запада (в смысле технологии) и [сравнительный] упадок остальных сделали возможным полное распространение европейской власти по всему миру". Ленин в этой части был прав: империализм - последняя стадия капитализма. Не первая.

Современное следствие исторического аргумента состоит в том, что процветание Запада вовсе не зависит или, в худшем случае, очень мало зависит от эксплуатации третьего мира. Империализм был плох. Плохое, однако, не всегда приносит пользу плохому человеку. Преступление не всегда оплачивается. Безусловно, такая закономерность противоречит антиимпериалистическому мышлению. Местным источником неэффективного антиимпериализма во Франции считался философ Морис Мерло-Понти. Раймон Арон в своих "Мемуарах" сетовал, что, когда Мерло-Понти в 1947 г. пишет, "как будто это очевидная истина, что "моральная и материальная цивилизация Англии предполагает эксплуатацию колоний", он нелепо решает все еще открытый вопрос".7 Так и в 1996 г. Андре Комте-Спонвиль, преподаватель философии в Сорбонне, который не утверждает, что много знает об экономике, но тем не менее уверенно, без аргументов и доказательств заявляет, что "процветание Запада прямо или косвенно зависит от бедности стран третьего мира, которую Запад в одних случаях просто использует в своих интересах, а в других - фактически вызывает "8."С другой стороны, Дэвид Ландес, как бы признавая правоту левой теории грабежа западного процветания, отмахивается от "тех, кто считает, что Запад получил свое преимущество за счет господства и эксплуатации", принимая их утверждение как верное, но призывая нытиков повзрослеть и привыкнуть к нему: "На это извечное антиимпериалистическое сетование я могу лишь сказать, что такова мировая история, как она разыгрывалась, без какой-либо моральной оценки "хорошо" или "плохо", "справедливо" или "несправедливо"". "Как в Realpolitik, будьте реальны.

И все же мы можем добиться большего, чем Мерло-Понти, Конт-Спонвиль или Ландес. Британский империализм был направлен на защиту морских путей в Индию. Но сама Индия, как можно показать, не давала никаких экономических выгод среднему человеку в Великобритании. Таким образом, империализм не имел национального экономического смысла. К тому времени, когда Виктория стала императрицей Индии, вороватые набобы - Роберт Клайв (1725-1774, в 1757 г. победитель Плассея), Уоррен Хастингс (1732-1818) и им подобные - давно ушли в прошлое. К 1877 г. не осталось никаких дополнительных возможностей для прямого воровства со стороны англичан (Клайв отмечал, что перед лицом возможностей захвата награбленного "Богом... Я удивляюсь собственной умеренности"). Уильям Каупер, современник Клайва и Гастингса, мог, подобно Эдмунду Берку, жаловаться на скандал с набобами, что "воры дома должны быть повешены; но тот, кто кладет / В свой переполненный и раздутый кошелек / Богатство индийских провинций, спасается бегством "10 , но таким воровством нельзя объяснить британское богатство. Каким бы богатым ни был Клайв, обогащение его и его друзей-набобов было очень незначительным в национальном масштабе - запас капитала Клайва составлял менее миллиона фунтов стерлингов и не превышал 1% от ежегодного национального дохода Великобритании в 115 млн. фунтов стерлингов. А если перевести этот запас в сопоставимые цифры, то доход от миллиона фунтов, вложенных в фонды, составит, скажем, 5% от миллиона, или 50 тыс. фунтов в год, т.е. всего 1/2300 годового национального дохода.11 Такой суммой было бы приятно обладать, это огромный личный доход в обществе XVIII в., на уровне княжеского. Однако награбленное было банальным обогащением нации. На самом деле к 1877 г. Британская Ост-Индская компания уже давно прекратила свое существование, утратив полицейские полномочия в 1857 г. после Первой войны за независимость Индии и полностью закрывшись в 1871 г. (Голландский аналог - Верейская компания - в 1871 г. был закрыт). (Голландский аналог, Vereenigde Oostindische Compagnie, обанкротился и стала государственной собственности гораздо раньше, в 1798 году). Частная компания - более целенаправленный институт для грабежа, чем ответственное правительство. Директора "Джон Компани" очень хотели бы знать о возможностях получения сверхнормативных прибылей из Индии к 1857 или 1871 году. Сами они не смогли вовремя обнаружить награбленное.

Великобритания и в 1871 году, и в 1771-м, и, тем более, в 1971-м торговала с Ин-дией. И все же торговля - это торговля, а не грабеж, что противоречит марксовым представлениям о неравноправной торговле. (Другой Маркс, Гручо, с жестоким остроумием отказав другу-марксисту, искавшему работу в голодные 1930-е годы, по слухам, сказал примерно следующее: "Джордж, я не хотел бы нарушать твои марксистские принципы и "эксплуатировать" тебя, ... давая тебе работу".) Конечно, когда даже экономист покупает дом, у нее остается смутное популистское чувство, что продавец ее обокрал. В конце концов, он мог бы продать его ей, очень хорошему человеку, на тысячи долларов дешевле. И, конечно, она инстинктивно чувствует, что риэлтор, посредник, - это вор. Советский Союз дал волю этому чувству (которое можно найти и у Адама Смита, но это редкая оплошность), установив в учете национального дохода нулевую стоимость услуг. Однако экономист, покупающий жилье, будучи взрослым буржуа, исправляется и принимает более широкий, буржуазный взгляд, который обеспечил современный экономический рост, а сегодня обогащает и саму Индию.

В 1871 г. Бомбей отправлял джут в Данди, а Манчестер - дхоти в Кал-Кутту. Такая торговля могла бы осуществляться примерно на тех же условиях, если бы Индия была независимой. Она была бы также достигнута, если бы Индия стала французской, а не британской колонией - более правдоподобный контрфакт, чем полная независимость, учитывая расстройство поздней империи Великих Моголов и значительно превосходящие военные технологии всех европейских держав в XVIII веке, а также отсутствие национальных чувств в Индии, разбитой на десятки княжеств (чувства и риторика национализма возникли, как это обычно бывает, на почве того самого империализма, против которого он боролся). Если бы Индия была французской колонией, то торговля велась бы через Марсель, и, соответственно, Данди, возможно, не стал бы крупным центром по производству мешков из имперского джута. Некоторым шотландским миллионерам в Данди пришлось бы искать другие возможности, которые сейчас заняты французскими миллионерами, скажем, в Дюнкерке, а рядовые рабочие Данди пошли бы работать в другие отрасли шотландской экономики, или в Англию, или в Кентукки, с меньшими потерями для них в процентном выражении, чем для миллионеров.

Если империализм настолько подчинял индийские интересы британским, то почему же в конце XIX в. в Индии могли развиваться хлопчатобумажные текстильные фабрики? "Учитывая распространенное впечатление, что промышленное развитие Индии было невозможно из-за непримиримой враждебности Великобритании к индийской конкуренции, - пишет историк экономики Ом Пракаш, - история хлопчатобумажных фабрик Индии кажется парадоксальной: они процветали, несмотря на конкуренцию с самой важной, самой агрессивной в международном плане и самой влиятельной в политическом отношении промышленностью Великобритании. Ее быстрое развитие началось только после 1870 г., но уже к 1910 г. индийская промышленность стала одной из крупнейших в мире", предрекая глубокую депрессию британской промышленности после Великой войны. (Примерно то же самое можно сказать и о хлопчатобумажной текстильной промышленности Японии, что еще раз опровергает представление о младенческой промышленности, особенно популярное в Германии и США в XIX в., согласно которому у поздних промышленников не было шансов против мощи Манчестера).

И даже если в торговле с Индией присутствовал элемент эксплуатации, что маловероятно и, конечно же, никогда не было доказано, эта торговля была меньше, чем торговля Великобритании с такими богатыми странами, как Франция, Германская империя или США. В 1899 г., по подсчетам Ангуса Мэддисона, Великобритания экспортировала в Имперскую Индию товаров (не считая услуг и облигаций) на 153 млн. долларов, что составляло 9,5% от всего британского товарного экспорта. Экспорт в Европу и США в то время составлял 728 млн. долларов, что почти в пять раз больше, чем в Индию. Даже в пересчете на промышленные товары (и, соответственно, без учета, например, энергетического угля из Южного Уэльса) индийская торговля составляла не более половины британского экспорта в страны, которые сами являлись крупными экспортерами промышленных товаров (те же Европа и США), и всего 14% от всего британского экспорта продукции обрабатывающей промышленности.

Обычно при обсуждении этого вопроса говорят об "утечке" из Индии, о превышении индийского экспорта над индийским импортом, о положительном сальдо торгового баланса. (Заметим, что в строгой меркантилистской теории, например в той, которую исповедовали японцы в прошлом веке, положительное сальдо торгового баланса должно быть хорошим, а не плохим. Теория слива немного более разумна, если учесть, что японским потребителям действительно становится хуже, а не лучше, если Япония экспортирует в стоимостном выражении больше "Тойот", чем импортирует соевых бобов. Японская нация оказывается в худшем положении. Меркантилизм был бы особенно вреден для японцев, если бы активы, купленные японцами в США для выравнивания платежного баланса, были возвращены в обесцененных долларах [примерно в два раза] или если бы, как в случае с покупкой Японией Рокфеллер-центра, активы не окупаются вообще. После американской антиориентальной истерии 1970-х годов по поводу японского вторжения все эти несчастья для японских потребителей и инвесторов фактически свершились. Китай, возьми на заметку). Параллельно можно предположить, что экспорт джута-сырца и хлопка из Индии, скажем, в 1900 г., следует рассматривать как национальные потери в той степени, в какой они больше, чем импорт железнодорожных двигателей и стали. Согласно тщательным расчетам Ангуса Мэддисона, такая величина составляла порядка 1% индийского дохода, и точно так же (во всяком случае, до Первой мировой войны) около 1% британского дохода (Британия была богаче на душу населения, но, конечно, меньше).

В любом случае в концепции слива есть что-то странное. По одной из версий, речь идет о том, что на индийцев ложится бремя расходов на индийскую армию и гражданскую администрацию. Но в любом государстве должны были быть солдаты и администраторы, поэтому непонятно, почему британский раж вызывает особые возражения. В любом случае британцам такой "слив" не выгоден, если только не допустить того, что должно быть доказано, а именно, что Британия действительно получила экономическую выгоду от своего политического господства в Индии. Другая концепция "слива" - это чисто платежный баланс. Индийцы получали золото и серебро, а также счета в британских банках в фунтах стерлингов за положительное сальдо торгового баланса - если только экспорт не был у них просто украден, что после эпохи набобов нигде не утверждается и не вызывает разумных сомнений даже у набобов, как показал суд над Уорреном Гастингсом. В отличие от меркантилистов-японцев 1970-х годов, стремившихся к увеличению экспорта независимо от внутреннего ущерба для японских потребителей, индийские кредиторы британских компаний требовали оплаты в полном объеме.

Теперь рассмотрим. Счет товаров и услуг, называемый также торговым балансом, представляет собой экспорт минус импорт - не только товаров, но и, скажем, индийского импорта британских услуг, таких как страхование. Общий платежный баланс, который представляет собой счет товаров и услуг вместе со счетом капитала и денежной наличности, должен быть всегда сбалансирован, до последнего фартинга. Вы платите за продукты, если не можете их просто украсть, либо из доходов, полученных от продажи своего труда, либо берете кредит в банке и затем платите. В любом случае ваш общий платежный баланс - доллары расходов минус доходы, которые представляют собой доллары заработанных доходов плюс займы - всегда равен нулю. Это вопрос бухгалтерского учета, а не экономики. Это всегда так, по определению счетов. (Непрошеные платежи - подарки или кражи - могут быть даже учтены как платежи за "услуги" - доброжелательные или недоброжелательные). Так: индийская компания экспортирует чай в Англию, за что некто в Индии выплачивается в стерлингах. Индийские владельцы чая, их поставщики и рабочие тратят полученные таким образом деньги частично на покупку британских товаров, например, стали или сапог. Если такие индийцы (или другие индийцы, не имеющие отношения к экспорту чая) не покупают достаточно товаров в Британии или в других странах, они оставляют у себя фунтовые банкноты, банковские счета, долговые расписки или золото, которыми был оплачен чай. Индийцы вольны потратить эти деньги на британские товары. Они могут предпочесть этого не делать. Их выбор, однако, не превращает сохраняемые ими денежные остатки в меру вредного "слива".

Подумайте еще раз о собственном платежном балансе. Вы экспортируете своему работодателю больше трудовых услуг, чем импортируете от него (скорее всего, ни одной). Вы имеете положительное сальдо торгового баланса по труду со своим работодателем. Чувствуете ли вы себя "истощенным"? Конечно, вы предпочли бы получать пищу и кров вообще без затрат своего труда, по примеру могольского принца или мелких князьков, умеющих играть в крикет, которых англичане держали "у власти". Но нет, в мире торговли вас никто не осушает. Вы берете деньги, которые вам платит работодатель, и тратите их в продуктовом магазине (а магазин тоже имеет "сток", избыток экспорта над импортом, по отношению к вам: разве это делает вас эксплуататором-раджем над продуктовым магазином?) Или же, как индийцы, вы храните свои деньги в золотых ожерельях в Пушкаре или на банковских счетах в Лондоне. Мир состоит из таких "стоков", между вашим домом и соседними, между Илинг и Хэмпстед. Весь обмен, на 100 процентов, превращается в позорную эксплуатацию. Вот что я имею в виду под словом "странный".

Короче говоря, средний человек в Великобритании практически ничего не получил от Британской империи. Однако в 1876 г. королеве Виктории понравилось становиться императрицей, а Дизраэли - делать ее таковой, и так родилась имперская Индия (и в том же году от голода умерло five миллионов индийцев).

Приобретение Кейптауна и его филиалов в 1814 г., например, было, конечно, важной частью защиты морских путей в Индию, как и военные действия в Египте с 1869 г., и другие имперские проекты от Гибралтара до Афганистана. И все же эти предприятия были не более "профориентационными", чем сама Индия. Правда, некоторые британские инвесторы, такие как Сесил Родс, сделали на юге Африки большие деньги, и Родс был далеко не самым успешным в финансовом отношении из них. Но это не означает, что великая британская общественность тоже делала большие деньги. "По крайней мере, несомненно, - писал Руссо-Со в 1755 г., еще до того, как проимпериализм в Европе превратился в конвенцию, - что ни один народ не бывает так угнетен и жалок, как народы-завоеватели, и что их успехи только увеличивают их страдания". Расходы на защиту империи практически полностью ложились на плечи британского народа внутри страны. (Столетием ранее британский народ точно так же оплачивал оборону первой Британской империи. Известно, что колонисты в Северной Америке отказались платить хоть немного за оборону империи от французов и индейцев). Британские налогоплательщики внутри страны в 1877-1948 гг. оплачивали половину военно-морских расходов на имперскую оборону, что составляло далеко не мизерную часть общего национального дохода Великобритании в год.16 Они оплачивали Первую войну против бурских республик (1880-1881 гг., проигранную, но дешевую) и Вторую (1899-1902 гг., выигранную, но дорогую). Они оплатили имперскую часть Первой и особенно Второй мировых войн. Они заплатили за защиту ямайского сахара в XVIII веке и за специальные сделки для британских машиностроительных предприятий в Индии в XIX. Они заплатили гибелью людей - 800 000 в Первой мировой войне и 380 000 во Второй, а также потерей всех своих зарубежных активов. За великую Британскую империю великая британская общественность платила, платила и платила.

Каковы же были эти вожделенные выгоды для британского народа? В сущности, ничего материального. Как я уже сказал, они получили бананы на свои кухонные столы, которые они все равно получили бы в результате свободной торговли, как это сделали шведы, через Лондон или Амстердам, или по несколько более высокой цене, если бы торговля не была полностью свободной. Они обеспечили работой безработных двоечников из малокомплектных государственных школ. И самое главное - не ограничиваясь материальной сферой - они получили огромное удовольствие от того, что на картах мира и глобусах четверть территории суши заштрихована красным цветом британского империализма.

В экономическом, материальном плане это не имело значения. Для последующего экономического роста Великобритании гораздо большее значение имели уровень грамотности, превышающий уровень грамотности в Южной Европе, традиция промышленных и финансовых инноваций, превышающая уровень Германии, свободное общество, в котором можно было внедрять инновации, превышающее уровень России, и, прежде всего, ранний переход к риторике буржуазных добродетелей, превышающий уровень большинства стран мира, за исключением голландцев XVII века и американцев к северу от Виргинии. Посмотрите на подсчеты и масштабы. Большая часть национального дохода Великобритании была и остается внутренней. Это справедливо для всех стран, которые намного больше Люксембурга или Сингапура. А те доходы, которые поступали из-за рубежа, были в основном результатом взаимовыгодной торговли или кредитования, не имеющего ничего общего с империей. Например, Великобритания инвестировала в такие страны, как США и Аргентина, столько же, сколько в сопоставимые районы империи, и нет никаких свидетельств того, что отдача от инвестиций в империи была особенно высокой. Британцы переживали в 1776-1783 гг. и в 1899-1902 гг. и в 1947 г. по поводу утраты своих различных кусочков империи. Однако разве сейчас среднестатистическому британцу живется хуже, чем в те времена, когда Британия правила волнами? Ни в коем случае. Британский доход на душу населения бурно рос после потери колоний в 1783 г. и в 1947 г., а в 1902-1914 гг. стагнировал после дорогостоящего удержания бурских республик в составе империи. В настоящее время, после трагической потери карт мира, окрашенных в красный цвет на четверти своей территории, британский реальный национальный доход на душу населения высок как никогда и является одним из самых высоких в мире - в 2007 г. он был немного выше, с поправкой на паритет покупательной способности, чем во Франции, Германии, Италии, хотя и намного ниже, чем в бывших и ужасно эксплуатируемых колониях - Гонконге, Сингапуре, Ирландии, Канаде и США. Вызвало ли приобретение империи скачки британского роста? Ни в коем случае. Более того, в 1890-1900-х годах, в период апогея имперских притязаний, при владении территориями к востоку и западу от Суэца, рост реального дохода на душу населения в Великобритании заметно замедлился.

Глава 27.

Те же расчеты и величины применимы и к другим империализмам. Бельгийский король Леопольд II (годы правления 1865-1909) был безжалостным вором в Конго. Через своих концессионеров и их туземных солдат он морил голодом, убивал и обращал в рабство сотни тысяч людей, чтобы почти без затрат для себя собирать каучук с деревьев и продавать его по высоким ценам в Европе. Но чем же обернулись его преступления для рядового бельгийца? Зависил ли рост Бельгии от ее маленькой и поздно приобретенной империи, а точнее, от личных имперских доходов короля, потраченных в основном на замки в Бель-гии и на юге Франции? Вовсе нет. Она зависела от мозгов и мускулов на угольных шахтах и металлургических заводах внутри страны с начала XIX в. и от буржуазного общества, возникшего в XVI в. в южных низменностях и поддерживавшего их.

Немцы в Юго-Западной Африке (ныне Намибия) вели две небольшие войны 1904-1906 гг. против своих новых африканских подданных. Например, в октябре 1904 г. генерал Лотар фон Тротха издал приказ о выселении (Vernichtungbefehl) - ранний немецкий эксперимент по расовой чистке, предвосхитивший более масштабный эксперимент начала 1940-х годов: "В пределах немецких границ все гереро [жители северной части Намибии], независимо от того, будут ли они обнаружены вооруженными или безоружными, ... будут расстреляны". Однако никакого экономического смысла в холокосте гереро, три четверти которых были расстреляны или умерли от голода за два года, не было, поскольку Германия в первую очередь не получила экономической выгоды от обладания немецкой Юго-Западной Африкой, "активы которой состояли из камней и песка, а обязательства [еще до войны] стоили немецким налогоплательщикам субсидий в размере 425 тыс. фунтов стерлингов".

Так было почти во всех схватках за Африку или за Азию или Полинезии, или даже Нового Света. Славные Испанская и Португальская империи, еще раз отмечу, оставили Испанию и Португалию в конце концов в числе беднейших стран Европы. Даже когда колонизируемый народ был низведен до формы рабства, как в концессионной системе, придуманной королем Леопольдом для своих конголезских подданных и имитированной французами в их собственном Конго, лишь немногие люди выигрывали от отрубленных рук и обезлюдевших районов. Когда в ходе ограбления магазина убивают продавца, выгода грабителя в размере $45,56 - это не то же самое, что потеря жизни продавца. Его потерянная жизнь не является выигрышем для грабителя. Так и европейский империализм.

Отдельные голландцы разбогатели на торговле пряностями из Голландской Ост-Индии, о чем рассказывает Мультатули в своем поразительно раннем и крайне важном антиимпериалистическом романе "Макс Хавелаар" (1860) - сравните с "Хижиной дяди Тома" (1852). С 1830 по 1870 г. голландские власти заставляли яванцев производить кофе, сахар и индиго по заниженным ценам в пользу голландской казны, треть которой иногда поддерживалась таким образом. И все же вплоть до 1913 г. голландцы тратили на флот и военные завоевания то, что получили по принуждению, а после Великой войны, мучимые теперь чувством вины, "государственные расходы на оборону [ну... оборону от японцев, возможно, но также и от самих индонезийцев], образование и здравоохранение" в колониях были значительно увеличены. Голландцы, вероятно, нанесли ущерб индонезийцам, хотя в этом, как и в других случаях, если не считать ужасов, подобных Конго, не очевидно, что туземные правители или альтернативная европейская империя сделали бы для простых людей гораздо лучше. В голландской империи, пишет Ангус Мэддисон, "контроль осуществлялся толстым слоем европейских чиновников [а после 1870 г. - предпринимателей], которые проводили много времени в качестве надсмотрщиков над туземной администрацией, чье показное достоинство и регалии маскировали их основную роль голландских марионеток". На позднем этапе игры, в 1931 г., в Нидерландах было довольно большое индонезийское присутствие - 0,4% населения. Это кажется незначительным, но в то время это было в восемь раз больше, чем британских солдат и администраторов по отношению к населению Южной Азии, которым они управляли. Количество голландцев в Индонезии по отношению к их соотечественникам в Голландии было гораздо выше, чем аналогичный показатель для британцев. После распада империи бывшие колониальные администраторы занимали в голландском обществе и литературе более значительное место, чем сопоставимый класс староиндийцев в Британии.

Однако большинство голландцев, живущих в Нидерландах, не испытывали благотворного влияния империи, и уж точно не в XIX веке, когда "Богатая торговля" пряностями была рутинизирована или вытеснена такими несчастливыми событиями, как воспроизводство гвоздики в далеком и неголландском Занзибаре. Колониальная боль 1661, 1861 или 1931 гг. не привела к всеобщему европейскому процветанию, а лишь к нескольким шокирующим состояниям, таким как состояние голландской королевской семьи. Обычный голландский моряк или фермер зарабатывал столько же, сколько этот труд зарабатывал в Европе в 1661, 1861 или 1931 годах. Европейский спрос и предложение на труд определяли реальную заработную плату. Она не зависела от доходов от имперской торговли пряностями, составлявшей при всем своем блеске ничтожную часть европейских расходов.

Или, опять же, разве кто-то станет утверждать, что владение Гренландией, Исландией и несколькими разрозненными островами в других местах сделало датских фермеров сливочными купцами Европы? Нет: это объясняется датскими свободами с конца XVII в. (хотя и подвергавшимися нападкам со стороны имперских и божественно-правых притязаний датских королей), а также буржуазным настроем крестьян. Получили ли французы в целом большую выгоду от властвования над бедными мусульманами в Африке и бедными буддистами во Вьетнаме? Вряд ли. Французский экономический успех зависел от французского права, французского стиля, французского la-bor, французского банковского дела, французского образования, французской оригинальности, французской открытости идеям.

Соблазн приписать промышленную революцию зарубежным приключениям европейцев с 1490-х по 1950-е годы возникает из-за смешения завоеваний и обогащения, которое я уже отмечал у Лан-деса, Кеннеди, Даймонда, Финдли, О'Рурка, Барнетта (и многих других подобных ученых, достойных восхищения). И это происходит из-за грубой корреляции во времени. Это опять-таки случай post hoc - или, скорее, dum hoc (одновременно с этим) -ergo propter hoc. Действительно, британцы, например, процветали примерно в то же время, когда приобрели свою империю - хотя, повторимся, решающее десятилетие индустриализации 1780-х годов, если взять одну временную проблему, как раз приходится на то время, когда Британия потеряла свою первую империю и не установила крепкую хватку над второй. А Япония при Токугава, как можно утверждать, приводя доводы в пользу империи наоборот, отказалась от внешней торговли и иностранных завоеваний как средства роста как раз тогда, когда европейцы только начинали заниматься этим делом. Если бы Япония в 1603 г. была открыта для иностранных идей так же, как в 1868 г., и особенно если бы она раньше приняла идею буржуазного достоинства, отсутствие у нее колоний, таких как приобретенные позднее (после начала индустриализации) Корея, Тайвань или Маньчжурия, не имело бы значения. Можно указать на конкретные факторы в неевропейских случаях, что сделало заморский империализм менее заманчивым, скажем, для Японии Токугава и Китая Цин, а значит, оставило их без замечательных преимуществ заморской империи для создания современного мира. Европейская колонизация была легкой в Америке, потому что конкистадоры и пастухи привезли на своих кораблях корь и оспу. Не так легко, хотя бы из-за градиента заболеваемости, это было сделать, скажем, в Индии или Индонезии. Поэтому, как утверждает Кеннет Померанц, Китаю не хватало легко колонизируемых чужих земель для обеспечения сырьем, например хлопком. Но, как отмечает Померанц, в 1750 г. Китай внутренне обладал, вероятно, крупнейшим источником хлопка в мире. Зачем было завоевывать Индию?

Дело в том, что Китай и Япония могли бы индустриализироваться и без колоний, и вообще без мировой торговли. Однако они этого не сделали. Померанц утверждает, что в Китае не было политического альянса в пользу внешней торговли. Это не преувеличение. Однако откат назад после приключений великих торговцев в начале XII в. был отчасти следствием гораздо более глубокого препятствия на пути быстрой индустриализации в Китае - пренебрежительного отношения ко всем купцам. (Голдстоун, пожалуй, не согласится с этим, заметив, что для Китая не было смысла выходить за пределы Индийского океана. Однако презрение к купцам и способность воплощать это презрение в произвольной политике все равно были ощутимы, как, например, в странной политике династии Мин по полному закрытию всей экономической деятельности на побережье, чтобы вытеснить японских пиратов). Иностранные купцы на некоторое время были стеснены в южном порту Гуанчжоу (или, как его называют на Западе, Кантон) и в северной части Кяхты, на границе с Россией, на расстоянии около 2,5 тыс. миль. Это было бы похоже на то, как если бы входы для европейской торговли соединялись с Кадисом на юге и Санкт-Петербургом на севере. Снова возникает вопрос о политическом единстве Китая. Испанцы, конечно, хотели сделать Севилью, а затем Кадис единственным центром торговли из Нового Света. Но назойливые французы и англичане не дали им этого сделать. Они превратили Гавр и Бристоль в опорные пункты Нового Света, дойдя в своей самоуверенности до того, что время от времени захватывали Ка-дис и сжигали испанские корабли.

Sic transit всевозможные утверждения о том, что богатство Запада основано на обезлюживании Востока или Юга. Богатые страны богаты в основном за счет того, что они делают и делали у себя дома, а не за счет нынешней или прошлой внешней торговли, иностранных инвестиций, иностранных империй или чего-либо еще, кроме иностранных идей, таких как изобретения, заимствованные из Китая, и сельскохозяйственные культуры, заимствованные из Нового Света. Предположим, что третий мир завтра будет перенесен с помощью волшебства на другую планету, подобно двухпланетной системе в романе Урсулы Ле Гуин "Одержимые: Неоднозначная утопия" (1974). В долгосрочной перспективе экономика стран первого мира практически не заметит этого. В краткосрочной перспективе они, конечно, столкнутся с серьезными нарушениями. Однако экономика Запада приспособится, как приспособилась она к нефти по 150 долл. за баррель в 2008 г., к отмене рабства в Британской империи в 1833-1840 гг. или к папскому решению 1537 г. о том, что с коренными американцами следует обращаться так, как будто у них есть душа. Единственное исключение из послевоенной утраты буквальной империи, поддерживаемой пушками и танками, - это Россия. Формальные или неформальные империи (возьмите, пожалуйста, американскую...) в целом не привели к обогащению державы. Доход на душу населения в России рос медленнее, чем если бы она каким-то счастливым чудом в 1945 г. приняла западное буржуазное достоинство и свободу, будучи прикованной к своим восточноевропейским колониям. Посмотрите на Восточную Германию в сравнении с Западной, где фактически был опробован контролируемый эксперимент. Производительность труда на заводах Осси в 1991 г. оказалась на треть ниже, чем на заводах Уэсси, причем русские хозяева Восточной Германии от этого не выиграли6.

То есть мы не можем объяснить богатство богатых стран эксплуатацией бедных. Это, повторяем, не означает, что эксплуатации не было, что британский, бельгийский, французский, испанский, португальский, американский или российский империализм был благом для империализированных народов. Это отдельный вопрос, ответ на который зачастую достаточно очевиден. Например, да, бельгийский империализм в Конго был ужасающим событием для конголезцев. Роджер Кейсмент записал в 1903 году, что говорили жители о концессионерах Леопольда: "Из нашей страны каждая деревня должна была вывозить 20 грузов каучука. . . . Мы не получаем никакой платы. Мы ничего не получаем... . . Раньше на 20 корзин каучука уходило 10 дней [в месяц] - мы все время были в лесу, подрезали каучуковые лианы, ходили без еды. ... ...потом мы голодали. Дикие звери - леопарды - убили некоторых из нас, пока мы работали в лесу, другие заблудились и умерли от облучения или голода, и мы умоляли белых людей оставить нас в покое. ...Но белые люди и их [черные] солдаты сказали: Идите. Вы сами звери".

Вспомним, однако, ограбление магазина. То, что жестокий империализм или другие формы эксплуатации, подкрепленные кратковременным западным превосходством в технологии производства оружия и специфически западной одержимостью масштабными зарубежными приключениями, часто были плохи для неевропейских жертв, вовсе не означает по логике - или по большинству фактов с 1492 по 1960 год - что средний гражданин европейских стран-нарушителей от этого обогащался.

Рассмотрим, например, печальную историю южноафриканского расизма. То, что в XX веке черные оставались необразованными и безземельными, а цветные не имели права заниматься определенными видами деятельности, не принесло белым южноафриканцам в целом никакой пользы, не больше, чем консервативным мусульманам приносит польза, если их женщины остаются неграмотными и не разрешают им водить машину. Писатель Алан Патон писал в 1948 г. в защиту прогрессивных белых, как раз в тот момент, когда апартеид достиг кульминации: "На земле достаточно щедрот для всех, и ... больше для одного не значит меньше для другого". Ответ на такой либерализм со стороны консерваторов всегда касается политической системы в целом и положения гегемонистской группы в ней: "Это опасно, так как более высокооплачиваемая рабочая сила будет ... больше читать, больше думать, больше спрашивать и не будет довольствоваться тем, что она вечно безголосая и неполноценная". Но мы обсуждаем здесь экономику, а не удовольствия или тревоги гегемонии, выступающей за бесправие.

С 1917 г., т.е. примерно с того момента, когда в ЮАР всерьез заговорили о травле чернокожих и цветных, по 1994 г., когда была установлена демократия, реальные доходы на голову белых южноафриканцев росли примерно на 2% в год.9 Два процента в год - это достойный, но не необычайно высокий темп роста. При таких темпах реальный доход удваивается каждые тридцать пять лет - событие отрадное, примерно то, что происходило в США с XVIII века. Однако это не шведское, не ямайское и не корейское чудо, и уж точно очень далеко от недавних китайских и индийских чудес, когда реальный рост на душу населения составлял 7-10% в год. На первый взгляд, эти 2% не оправдывают представления о том, что белые сильно обогатились, отбирая добычу или труд у людей с неевропейскими предками.

Рассмотрим близко сопоставимые примеры. Темпы роста реальных доходов белых в ЮАР в 1917-1994 гг. были несколько выше, чем в Австралии. У австралийцев отсутствовал многочисленный внутренний угнетенный класс. На ничтожное число аборигенов, выживших после евразийских болезней, в 1930-е годы все еще охотились ради спорта, как утверждают, пьяные западные австралийцы европейского происхождения. Однако никто не станет утверждать, что подобные занятия были основой австралийской экономики. В Австралии все работали, причем довольно усердно. Щелкайте ножницами, парни, щелкайте, щелкайте, щелкайте. Большинство австралийцев европейского происхождения не сидели на лошадях и не приказывали неграм, чтобы те умирали. Темпы роста реальных доходов белых южноафриканцев также были несколько выше, чем у всех жителей Новой Зеландии, где у европейцев, правда, был большой класс аборигенов маори, над которыми они властвовали, но не такой большой, как в белой ЮАР. А вот в Канаде или Ирландии доходы белых росли примерно теми же темпами, что и в ЮАР, где не было такого класса эксплуатируемых. А в других странах, где практически нет отдельной расовой группы, которую можно было бы эксплуатировать за артистически низкую зарплату в горнодобывающей промышленности или в домашнем хозяйстве, таких как Италия, Греция, Финляндия и Южная Корея, темпы роста доходов были выше, чем у привилегированных белых ЮАР, которых они добились за счет якобы имеющихся у них привилегий. Угнетать людей - это плохо. Однако обычно, если не всегда, угнетение помогает лишь нескольким богатым и влиятельным людям, нанося ущерб или не принося пользы простым людям, которые, как утверждается в расистской риторике, живут хорошо.

Конечно, угнетение может сделать некоторых угнетателей лучше - повторяю, богатых, влиятельных и редких. Это - исключительно благоразумное объяснение того, почему они участвуют в угнетении, и часто оно что-то объясняет. Однако такие выгодоприобретатели в игре с нулевой или отрицательной суммой - это обязательно ничтожные меньшинства, необычайно обеспеченные или необычайно жестокие люди, такие как несколько профсоюзных деятелей-африканеров в ЮАР, дом Сауда в Саудовской Аравии, члены коммунистической партии в Китае и на Кубе. Правда, южноафриканские белые долгое время считали, что их процветание зависит от угнетения неевропейцев. Это риторическое, нерассуждающее объяснение апартеида. Вера в фей, однако, не означает, что они существуют. (В 1830-х годах кто-то спросил ирландскую женщину, верит ли она в фей: "Нет, - сказала она. Но они все равно там были".)10 То, что люди считают, что им стало лучше от того, что они ассоциируются с империей или апартеидом, или рабством, или сегрегацией, или дискриминацией, или патриархатом, не означает, что так оно и есть на самом деле. Благодаря улучшенным сортам хлопка американское рабство было выгодным до самого конца для южан, владевших рабами (это небольшая группа - совсем не то, что в Капской колонии в XVIII в., где почти каждая белая семья имела раба). Однако рабство не принесло бедным белым Конфедерации ничего хорошего, кроме ощущения превосходства хоть над кем-то. Увы, подобно империалистам из рабочего класса в Великобритании, они считали, что эксплуатация негров богатыми людьми выгодна им как бедным белым, и поэтому в 1861 г. под командованием владельцев плантаций они встали в строй. Так же и в 1914 г. коки и сельскохозяйственные рабочие перешли под знамена палов Британской империи.

Бригады или территориальные полки под командованием пехотинцев из среднего класса (чьи двоюродные братья были полицейскими в Бирме).

В Южной Африке с 1936 по 1960 гг. расистская политика, разработанная в основном в 1920-е годы, позволила поднять африканеров - неквалифицированных рабочих и английских профсоюзных деятелей - над неграми-мигрантами и над цветными (т.е. людьми индийского или смешанного европейско-африканского происхождения). Доходы африканеров из низших слоев населения действительно росли, поскольку они устраивались на работу на железные дороги, а их сыновья поступали в инженерные вузы. Однако с 1975 по 1994 г., в самый расцвет системы, призванной их обогащать, реальные доходы белых африканеров и англичан выросли незначительно (при таких расчетах необходимо делать поправку на девальвацию цен с учетом повышения качества товаров). И действительно, у всех жителей ЮАР - и черных, и белых, и цветных - реальные доходы в то время стагнировали или фактически падали. Более того, темпы роста были ниже, чем даже во многих других африканских странах. И, что неудивительно, ни в один из периодов с момента основания системы она не добилась поразительного успеха для черных и белых, рассматриваемых вместе. Неудивительно, воскликнет материалист, что после 1986 г., довольно быстро, как коммунизм после 1989 г., от пропускных законов и прочего отказались. Но тогда он должен был бы объяснить с помощью той же материалистической гипотезы, почему они были приняты в первую очередь.

Иными словами, из экономики следует, что в целом и во все времена попытка жить за счет бедных людей была не слишком удачной. Даже богатые в прежние времена, которые на протяжении тысячелетий фактически жили за счет бедных, после современного экономического роста остались бедными по меркам обычных людей. Как выразился Адам Смит в конце первой главы "Богатства народов": "Жилье... трудолюбивого и бережливого крестьянина... превышает жилье многих африканских королей". "Смит следовал за Локком: в Америке, писал Локк в 1690 г., из-за отсутствия улучшения земли трудом туземный американский "король большой и плодородной территории кормится, живет и одет хуже, чем поденщик в Англии".14 В отношении 1690 или 1776 гг. в этом можно усомниться, и уж точно это не относилось к доколумбовым империям. Да и бенинские государи 1170-1897 гг., если говорить об африканских королях, похоже, жили довольно зажиточно, намного выше уровня английского поденщика или трудолюбивого и экономного крестьянина в низменных районах Шотландии.15 И все же, представляя себе богатство здоровья и достатка такого работающего человека, как вы или я, в Италии или Новой Зее, и сравнивая его с богатством, которое извлекалось в былые времена из бедных или продолжает извлекаться сегодня последним абсолютным монархом в Африке, королем Мсвати III Свазилендского, предложение Смита не подлежит сомнению. Как только иерархия отступила, а изобретение с положительной суммой, стимулируемое денежными и неденежными доходами, стало дигнитивным и свободным, богатые и бедные стали жить на удивление лучше. Даже бедняки в современной экономике имеют доступ к прививкам, кондиционерам, автомобилям, надежным средствам контрацепции, Интернету и унитазам со смывом. А вот самому Королю-Солнцу были доступны оспа, открытые окна, тряские кареты, дырявые презервативы, небольшой список книг и облегчение на лестницах Версальского дворца.

Если бы вопреки фактам эксплуатируемые бедняки были богатыми, а не бедными, и если бы выгода была связана с проходными законами и насилием, а не с взаимовыгодным обменом, тогда некоторые большие части некоторых обществ, повторяю, могли бы выиграть от насильственного империализма за рубежом или насильственного апартеида у себя дома. Однако ни о Британской империи, ни об апартеиде в Южной Африке или на юге США (куда приезжали южноафриканские комиссии, чтобы узнать, как устроен "Джим Кроу") учет и величины говорят совсем не об этом. Даже порабощение богатых людей - не такая уж замечательно обогащающая идея, как показала программа Германа Геринга по порабощению континента. Бывшие богатые рабы не производили ракеты V-2 или реактивные самолеты Messerschmitt Me 262 достаточно быстро, чтобы переломить ситуацию. А разграбление картин из Парижа и Амстердама для коллекций фюрера и некоторых офицеров СС не обогатило простых немцев.

Добровольная торговля со свободными богатыми людьми в противовес эксплуатации порабощенных бедных людей оказывается более выгодным планом. На самом деле, чем больше богатые страны торгуют друг с другом (что они в основном и делают), тем богаче они становятся - хотя помните, что двигателем роста является не торговля как таковая, а инновации в сочетании с торговлей. Дэвид Хьюм хорошо сказал об этом: "Чем больше растет искусство в каком-либо государстве, тем больше требований оно будет предъявлять к своим трудолюбивым соседям. Жители, став богатыми и искусными, желают иметь каждый товар в высшей степени совершенным".16 Как отмечает финансовый историк Нил Фергюсон, "доминирование" (что на меркантилистском жаргоне означает "торговля с") Германии в Восточной Европе после 1945 г. и особенно после 1989 г. было успешнее, чем любые ее имперские амбиции 1910-х гг. или лебенсраумистские планы 1930-х гг.17 То же самое касается Японии. Сфера процветания Большой Восточной Азии, созданная японским милитаризмом, с экономической точки зрения оказалась удручающим провалом по сравнению с "Японией, Инк". И гораздо приятнее, когда тебя окружают японцы, пытающиеся продать тебе телевизоры или автомобили, чем вооруженные штыками японцы, пытающиеся проткнуть тебя. Нам становится лучше, если наши сограждане, с которыми мы торгуем, хорошо образованы, хорошо обучены и полностью заняты, даже если при этом нам придется пожертвовать наличием многочисленной прислуги (гостиные людей среднего класса в Бразилии и Южной Африке поражают чистотой, потому что у них есть такая прислуга). Если бы эксплуатация цветного населения была такой грандиозной идеей для богатых белых людей, таких как некоторые белые бразильцы и белые южноафриканцы, то белые люди в этих странах были бы сейчас гораздо лучше обеспечены, чем белые люди в Германии, Португалии, Англии, Голландии, США или Австралии - местах, откуда приехали их предки или куда уехали их двоюродные братья. Но это не так, и не так было.

Глава 28.

Извечный кандидат на "дело" - "коммерциализация" и ее двойник "монетизация". Эти слова танцуют с теориями стадий, такими как теория Маркса, теориями модернизации, такими как теория Вебера или Зиммеля, а теперь и с неостадийными понятиями в теории роста экономистов. Как и средний класс, сфера торговли и денег всегда должна расти, практически независимо от рассматриваемого периода процветания. Однако историк экономики может сказать, что европейская экономика, как и греческая, китайская или египетская, всегда была "монетизирована". Расчетливость, которая, как считается, возникла недавно, на самом деле была характерна для всех меркантильных или бюрократических цивилизаций, то есть для всех культур, занимавшихся торговлей или налогообложением, во всяком случае, среди самих торговцев, сборщиков налогов и храмовых жрецов (правда, распространение количественной риторики на простых людей, уже не купцов, было характерной частью буржуазной переоценки). Абсолютно монетизированное мышление можно увидеть как в трактате Уолтера из Хенли об управлении поместьем в конце XIII века, так и в курсах по финансовому учету в бизнес-школе Хенли в начале XXI века. Бухгалтерский учет в более ранние времена был менее изощренным, но среди экономических искушенных людей и в ранние, и в поздние времена господствовал счет в деньгах. В европейском Средневековье за деньги можно было купить практически все - мужа, рынок, королевство, прощение за преступления, меньшее количество лет в чистилище. "Но с этими реликвиями, - говорит Чосер о Пардонере, продававшем папские индульгенции в конце XIV века, - когда он находил / Бедняка, живущего на земле, / За день он получал от него больше денег, / Чем тот получал сам за два месяца".

В королевствах XVII века, как и в Вирджинии XVII века или Стамбуле XVII века, продавались сами люди, черные или белые, африканцы или русские. Покупатели и продавцы во все века мыслили в терминах денег. А покупатели и продавцы были всегда, с тех пор как мы научились говорить. Предложение денег или денежного эквивалента, например взвешенных мотков серебра, для получения чего-либо - единственная альтернатива краже, попрошайничеству или захвату по праву сеньора.

Поэтому экономист скажет вам, что (как это ни удивительно с точки зрения неэкономиста) история денег - это не то же самое, что история процветания, и что деньги, конечно же, не были причиной индустриализации. Историки, не являющиеся экономистами, полагают, например, что новая индустриальная экономика должна была возникнуть в результате ввоза испанского серебра в Европу и Китай в ходе так называемой "революции цен" (темпы роста которой, кстати, составляли всего 1.4 % в год - это "революция"; темпы роста цен в Китае эпохи Мин, где использовались бумажные деньги, были гораздо выше; темпы роста цен во всем мире в 1970-1980-е годы, где к тому времени использовалась исключительно бумажная валюта, составляли 8 % в год, удвоив уровень цен менее чем за одну пятую того времени, которое потребовалось в XVI веке). В конце концов, говорят неэкономисты, коммерческая экономика - это ведь деньги, не так ли? И, конечно же, заявляют они, революция цен привела к падению реальной заработной платы, а значит, и к росту доходов протокапиталистов, поскольку "заработная плата всегда отстает от цен". И действительно, сама революция цен должна была быть вызвана ростом населения, который привел к росту цен на продовольствие, не так ли?

На все эти возмущенные вопросы экономист мягко отвечает: нет, дорогая. По ее мнению - признавая его странность, но подтверждая его истинность, - форма и объем денег в значительной степени не имеют отношения к глубинным экономическим течениям. Деньги, говорит экономист, - это вуаль. Для реального обогащения, продолжает она (вы записываете?), важны реальные, а не денежные величины: реальный объем производства, реальная заработная плата, относительные цены, реальные инновации в способах производства. Мы едим фунты мяса, а не доллары. Денежная цена мяса выросла в четыре раза во время поистине великой индексации 1970-х и 1980-х годов (самой быстрой в мире за всю историю, отодвинувшей в тень древние и ранние современные индексации, четырехкратное повышение уровня цен за 15 лет вместо ста лет, потребовавшихся в XVI веке). Поэтому, вспоминая старые добрые времена, когда кока-кола продавалась за пять центов, мы будем вечно удивляться. Мы впадаем в шок от наклеек, как пожилой отец главного героя в романе Дэвида Лоджа "Хорошая работа". Но если при этом наши денежные доходы выросли еще и в четыре раза, то, по сути, мы живем не хуже. И так и должно быть. До последней копейки деньги, потраченные потребителями, правительствами и строителями, должны быть равны деньгам, заработанным рабочими, акционерами и домовладельцами. После инкрустации, при прочих равных условиях, мы все вместе получаем столько же фунтов мяса, сколько и раньше, за столько же пожертвованных часов работы или чеков из пенсий. Тот или иной человек может пострадать. Средний человек - нет.

Часто утверждают, что революция цен была вызвана ростом населения. "Нет, нет, нет, - говорит экономист, теперь уже серьезно раздосадованный, - ради Бога, нет!" Конечно, рост населения в Европе в XVI-XVI вв. сделал труд менее ценным по отношению к земле, поэтому реальная заработная плата упала. Средний рабочий во времена Шекспира действительно ел значительно меньше хлеба и мяса, чем его прапрапрадед во времена сэра Томаса Мэлори. Можно представить себе, как в апреле 1600 года в понедельник утром у ворот фермера появляется больше сельскохозяйственных рабочих, чем обычно, в поисках работы. Фермер говорит: "Хорошо. Я возьму вас больше, но буду заставлять вас выполнять менее срочные работы за более низкую зарплату по отношению к цене ячменя, пшеницы и шерсти, которые я продаю. Нед, мы проведем дополнительное боронование под яровую пшеницу на церковном поле. Джон, иди отгони ворон от новопосеянного ячменя на Незерном поле". Техника изготовления вещей не улучшалась. В связи с падением цены труда по отношению к земле экономика использовала другой, но привычный рецепт. Труд заменил землю, как это было в свое время в Китае. Больше труда на пашне - вот правильный рецепт 1600 года для новой экономики, богатой трудовыми ресурсами. Однако само по себе оно не было инновацией в книге рецептов - ни плуг с железными наконечниками (Китай в 500 г. до н.э.), ни клевер в поле (Голландия и Восточная Англия в 1300 г.), ни механическая уборка урожая (Иллинойс в 1830-х гг.), ни гибридная кукуруза (Айова в 1950-х гг.).

Однако количество серебряных и золотых денег не имело никакого отношения к падающему отношению денежной заработной платы к денежным ценам, что и есть падающая реальная заработная плата, пенс, выдаваемый работнику в день, деленный на пенс за съеденную буханку. С обеих сторон были пенсы, которые аннулируются, оставляя число в единицах буханок, съедаемых за день труда. Рост численности населения действительно привел к росту реальной цены на зерно, поскольку большее число людей давило на имеющуюся землю, в то время как производство тканей, на которое расходуется мало земли, не подвергалось такому давлению. Но рост относительных цен на зерно, один товар из многих, к тому же землеемкий, не мог быть причиной революции цен.

Джойс Эпплби вскользь упоминает об "инвазии XVI века, вызванной высокими ценами на продовольствие", экономист скрипит зубами.4 Относительные цены на продовольствие по отношению к ценам на ткани и железо, утверждает экономист, не имеют ничего общего с абсолютными, денежными ценами. С таким же успехом можно утверждать, что если бы население сократилось, а цены на трудоемкие товары, такие как сукно, выросли по сравнению с зерном, то это вызвало бы "инволюцию". Таким образом, в такой изломанной логике, как вы видите, все вызывает индукцию. Каждое изменение относительных цен, пшеницы по отношению к сукну, вверх или вниз, заставляет цены в целом по отношению к серебру расти. Очевидно, что-то не так. Редукция показывает, что использование относительных цен для рассуждений о всеобщей индукции не имеет смысла. (Разумеется, такие рассуждения распространены. Даже некоторые экономисты, введенные в заблуждение, считают, что рост, скажем, цен на нефть по сравнению с ценами на кирпич является особенно интенсивным. Разговоры о "базовом" уровне инфляции именно такого характера воплощаются в нелогичных, но очень важных декларациях, ежемесячно публикуемых Бюро трудовой статистики.

На самом деле рост населения в XVI в., если на мгновение предположить, что все дело именно в этом (ведь в это же время наблюдался заметный рост количества серебра и золота из Нового Света и, как подчеркивает историк экономики Джон Манро (2003), серебра из рудников Центральной Европы, а также девальвация монет нуждающимися правительствами), должен был заставить существующий запас серебра и золота выполнять больше работы в трансакциях. Единственный способ добиться этого - уменьшить количество денег, необходимых для покупки хлеба, что, как я уже сказал, является большим уменьшением, а не увеличением. Если предполагается, что население является движущей силой, то оно должно было заставить цены снижаться, а не расти.

И по тем же причинам экономист с подозрением относится к истории "монетизации". Как и в случае с историями внешней торговли, экологических катастроф или институтов прав собственности, правдоподобность этой истории отчасти обеспечивается тем, что она представляет себе мир, лишенный деревьев. Предположим, что у нас вообще нет деревьев? Предположим, что у нас нет торговли? Предположим, что у нас нет частной собственности? Предположим, что у нас нет денежных средств для заключения сделок? Однако во всех случаях актуальным экономическим и историческим вопросом является вопрос о том, что было бы, если бы деревьев, внешней торговли, прав собственности или денежных средств платежа было чуть больше или меньше. В случае с "монетизацией" ответ заключается в том, что на первый взгляд кажется неправдоподобным, что очень выгодные сделки стали невозможны из-за отсутствия просто удобного и современного платежного средства, например, испанские монеты, или стабильно поддерживаемые бумажные деньги в фунтах стерлингов, или карты Visa. Экономическая логика заключается в том, что, когда между крестьянином, предлагающим пшеницу или рис, и горожанином, предлагающим гончарные изделия или ткань, должна быть заключена очень выгодная сделка, обе стороны имеют большой стимул, чтобы каким-то образом ее осуществить. В исторической перспективе они придумывают, чем заплатить - железными прутьями, скажем, или коровьими раковинами, или самим сукном, или рисом. Обилие, долговечность, портативность, а значит, и удобство платежного средства - это вторичные соображения. Они имеют значение, но, как правило, незначительное. Если медь или коровьи раковины редки, их относительная цена повышается, то есть происходит девальвация. И что? Деньги - это вуаль. Сделки все равно заключаются. Говоря экономическим жаргоном, платежное средство является эндогенным, порожденным экономическими силами, внутренними по отношению к заключаемым сделкам. "Монетизация" - это не манна, падающая с неба, чтобы накормить младенцев-капиталистов. Американский sil-ver не "стимулировал" европейскую торговлю, как это часто утверждается. Сброс денег на Европу лишь вызвал рост всех цен, зарплат и ренты, не принеся никакой выгоды коммерческим предприятиям; и в любом случае серебро оказалось в Китае и Индии - без какого-либо очевидного "стимула".

Вопреки мнению большинства образованных людей, Европа и, конечно, Англия с древнейших времен были основательно "монетизированы" и ничем не напоминали "натуральное" или "бартерное" хозяйство. Иначе было бы трудно объяснить, например, ранние свидетельства: английский данегельт 991 г., оцененный в серебре и выплаченный викингам, или клады драгоценных металлов, найденные в Англии на всех хронологических уровнях, начиная с доримской эпохи, или повсеместное использование денежных мер в самых ранних записях, таких как Domesday Book 1086 года. Эти факты известны давно, а в последнее время их значение стало еще более ясным. Как писал в 2001 году ведущий исследователь торговли в "темные века" (т.е. до XI века), "историки экономики все больше склоняются к мнению, что передовые регионы франкской экономики [т.е. экономики Карла Великого и его сына Людовика Благочестивого, управлявших всей Францией, большей частью Германии и севером Италии в 771-840 годах] были более монетизированы, чем почти все мечтали три десятилетия назад".

Действительно, коммерция расширялась. Спор здесь идет с распространенным мнением, что "коммерциализация" - это некая сила, не зависящая от сделок отдельных людей. Так, например, блестящий историк Китая Питер Пердью говорит о "монетизации" и "коммерциализации" экономики эпохи Мин, а затем Цин. Однако такое расширение означает, что все больше сделки заключались. Стремление к заключению сделок не изменилось, как, несомненно, сказал бы Пердью в связи с переизбранием: он согласился бы с Максом Вебером (и со мной), что жадность к сделкам универсальна. Как говорил Вебер, напомним: "Импульс к приобретению, стремление к выгоде, к деньгам, к возможно большему количеству денег... был присущ всем сортам и состояниям людей во все времена и во всех странах земли, где бы ни была предоставлена объективная возможность для этого". Что изменилось, так это простота заключения сделок - и, как я уже сказал, это обычно второстепенный фактор. Изменились "трансакционные издержки", по выражению великого экономиста Рональда Коуза (1910-), то есть издержки, связанные с тем, чтобы собраться вместе для заключения сделки, - транспортные издержки, издержки, связанные с грабителями на шоссе или на рынке, издержки доверия, издержки страхования, издержки использования кредита, издержки получения монет и купюр, издержки переговоров, издержки табу, издержки насмешек над буржуазией. Все это удорожает сделки, и многие из них поддаются непосредственному измерению. Когда такие издержки снижаются, происходит "коммерциализация". Что экономист и историк экономики Дуглас Норт сделал правильно (среди многого, что он сделал неправильно), так это то, что мы должны сосредоточиться на истории транзакционных издержек - о которых существует множество документов - и перестать верить, что существует нечто отдельно измеряемое "распространение", чтобы сделать людей и их налоговые правительства богатыми, называемое "коммерциализацией" или "монетизацией" (ни то, ни другое, кстати, не является техническими терминами в экономике, хотя и звучит так, как будто это они). Вот что не устраивает большинство историков в этом вопросе.

С другой стороны, у экономистов есть своя путаница в понимании "коммерциализации". Экономисты хотят, чтобы современный мир возник в результате расширения того, что они понимают, а именно коммерции. Современные теоретики роста, в частности, увлечены эндогенными теориями, в которых рост ведет к росту. Вуаля! Не нужно ни риторики, ни истории, в которой большинство экономистов преуспели в своем невежестве. Эконо-мист Эллин Янг, вдохновивший современную теорию роста, писал в 1928 году, что опасно отводить какому-либо одному фактору ведущую роль в той продолжающейся экономической революции, которая так далеко увела современный мир от мира, существовавшего несколько сотен лет назад. Но есть ли еще какой-либо фактор, претендующий на эту роль в большей степени, чем постоянный поиск рынков? Ни одна другая гипотеза так хорошо не объединяет экономическую историю и экономическую теорию. Промышленная революция XVIII века стала рассматриваться не как катаклизм, вызванный некими вдохновенными усовершенствованиями в промышленной технике, а как ряд изменений, упорядоченно связанных с предшествующими изменениями в организации производства и расширением рынков.

Вывод оказался преждевременным.

Недавний пример среди десятков таких обнадеживающих аргументов - умная работа Клауса Десмета и Стивена Паренте "Эволюция рынков и революция в промышленности: Количественная модель развития Англии, 1300-2000 гг.". Они пишут:

В данной работе доказывается, что для перехода экономики от мальтузианской стагнации к современному росту необходимо, чтобы рынки достигли критического размера, а конкуренция - критического уровня интенсивности. Позволяя экономике производить большее разнообразие товаров [см. de Vries 2008b], более крупный рынок делает товары более взаимозаменяемыми, повышая ценовую эластичность спроса и снижая наценки. В этом случае фирмы должны стать крупнее, чтобы выйти на безубыточность, что облегчает амортизацию постоянных затрат на инновации. Мы демонстрируем нашу теорию в динамической модели общего равновесия, калиброванной под долгосрочное развитие Англии, и исследуем, как различные факторы влияют на время взлета.

Интересно, хотя и зависит от предполагаемой связи между размером отраслей и размером предприятий, которая мне, во всяком случае, как экономисту чикагской школы, кажется сомнительной (хотя как один из последних студентов Эдварда Чемберлена в Гарварде я понимаю, что они имеют в виду). Это предположение опровергается большинством фактов.

И еще одна из многих проблем с аргументом "рынки достигают критического размера" заключается в том, что самые большие рынки в мире 1300-1700 годов - а именно эта эпоха является релевантной для начала всего этого - с самым большим разнообразием товаров, самыми низкими наценками и самой высокой амортизацией затрат на инновации в соответствии с сомнительным предположением, что размер индустрий определяет размер firms - находились в местах немного к востоку и западу от Индийского океана. Самые маленькие рынки в Евразийском океане были евро-европейскими. А расширяющиеся рынки 1700-2000 гг. были мировыми, а не английскими. А самые большие рынки в Европе находились на континенте. И, тем не менее, начала все одна Англия.

Глава 29.

Поразительный труд Фернана Броделя (1902-1985), написанный им в преклонном возрасте, "Цивилизация и капитализм, XV-XVIII века" (1979), и особенно второй том "Колеса торговли", является наиболее полным изложением историком идеи о том, что современный мир возник естественным образом в результате расширения торговли. На протяжении всей книги "Колеса торговли" Брейдель восхищается рынками, но презирает людей, которых он называет "капиталистами". "Как правило, - говорит он, - литейные заводы были капиталистическими, но добыча железа оставалась в условиях свободного предпринимательства". Постепенно становится ясно, что под "рынком" или "свободным предпринимательством" он понимает нечто похожее на рутинное обеспечение общества. Капитализм "нельзя... путать с классическими рыночными операциями". В субботу в Амстердаме человек идет на рынок Линденграхт, рассчитывая купить сыр или брокколи чуть дешевле, чем в двух ближайших супермаркетах Albert Heijn. Человек не ожидает огромной экономии, как и владельцы ларьков не ожидают огромных прибылей. Продовольствие - это рутина, а прибыль, по традиции Альфреда Маршалла, последовавшего за "Принципами экономики" (1890), - "нормальная", а не "сверхнормальная".

Брейдель утверждает, что торговцы 1100-1789 гг. постепенно уступали место лавочникам, а купеческие ярмарки, такие как ярмарка в Шампани, постепенно уступали место складским антрепотам, таким как Генуя или Амстердам. (В 1983 г. один американский профессор истории довольно нелицеприятно составил коллаж из экзаменационных версий этих событий для своих студентов: "После возрождения младенческой торговли, медленно проникающей в Европу, появились купцы. Одни из них были сидельцами, другие - бродягами. Они кочевали из города в город, выставляя себя напоказ, и устраивали большие ярмарки в сельской местности").

По словам автора, все зависело от плотности населения и транспортных расходов. До бурного роста населения Германии в XVI в. экономически выгодным способом продажи лент немцам был торг, кочующий из деревни в деревню или с фермы на ферму в стиле странствующего купца Оклахомы или Чосера. При более плотном населении, конечно, торговцу имеет смысл обосноваться в городе и стать сидельцем, а не бродить по улицам, выставляя себя напоказ. Ярмарки средневековья превратились в Амстердамские склады раннего нового времени, которые, по словам Брейделя, могли вместить девятилетний объем потребления голландского зерна, если бы это было их основным назначением (это было не так: они должны были вместить потребление зерна, пиломатериалов, вина, тканей, соли, пряностей на ближайшие несколько месяцев из всех земель, расположенных вблизи Рейна и Мейса). В 1650 г. один английский писатель воскликнул о тайне голландского успеха: "Изобилие кукурузы растет в Восточных королевствах [Польша], но великие хранилища зерна для нужд христианства и языческих стран (во время голода) находятся в Низких странах. Могучие виноградники и хранилища соли находятся во Франции и Испании, но великий урожай [вина в бочках или бутылках] и [основной] рынок соли - в Низовьях". Кладовщики - великие купцы Голландии - могли обосноваться на Херенграхте и не протирать ноги на двадцати ярмарках в год, потому что голландский fl uyt, широкий и легкий корабль, снижал стоимость морских перевозок между Балтикой и Северным морем. Такая экономика была обратимой. Тридцатилетняя война сократила население Германии на треть, и торговцы снова отправились в путь. В долгосрочной перспективе мелкие розничные торговцы и крупные оптовые купцы успокоились, и никакого "капиталистического" процветания не произошло.

В отличие от честного продавца сыра на улице Линденграхт или, тем более, от честного, но более навороченного, более удобного и более дорогого продуктового магазина Albert Heijn на улице Haarlemmerdijk, "капиталист" в схеме Брауделя получает большие прибыли. Эти доходы - анормальные, сверхнормальные, "квазиренты", как назвал их Маршалл, краткосрочные доходы, прежде чем вход в рынок вернет нормальность и рутину. Капиталист Брейделя зарабатывает свои квазиренты с помощью махинаций. Он коррумпирует правительства. Он организует монополии, спонсируемые государством. Чтобы защитить свой торговый пост в Западной Африке, свою ненормально процветающую территорию, он готов прибегнуть к шокирующему насилию, шокирующему, во всяком случае, тех, кто сталкивался с европейской империалистической торговлей 1500-1960 годов. Он с радостью ухватывается за любую новую возможность купить по низкой цене, скажем, в Батавии в Индонезии или позже в Киншасе в Конго, тем лучше, чтобы продать его очень дорого, в десять или двадцать раз дороже, в Амстердаме или Антверпене. "Именно на этих торговых цепочках", например, из Китая в Европу, "с их широкими возможностями для мошенничества можно было получить настоящую прибыль". На "вершине торгового сообщества" в раннее Новое время, "на этой господствующей высоте", можно было надеяться на "законную или фактическую монополию и возможность манипулирования ценами". Капитал "поселяется" там, где "охота за максимизацией и прибылью", которые "уже были неявными правилами [раннего современного] капитализма", может быть успешной. Капиталист смеется над лохами, которые работают с 9 до 17 часов за обычные деньги. Он - мошенник, игрок, умник. Неудивительно, что Брейдель не любит такого "капиталиста". Кто, кроме Кармелы, может любить Тони Сопрано?

Браудель был очень далек от того, чтобы быть ортодоксальным марксистом, во всяком случае, по высоким стандартам, скажем, его современника, блестящего сталиниста Жана-Поля Сартра, или представителей следующего поколения, таких как блестящий убийца жены Луи Альтюссер. Однако, как и все мы, в юности он проникся многими марксистскими идеями о том, как функционирует экономика, идеями, которые нашли отклик у таких последователей Маркса, как Вернер Зомбарт (он был учителем Брауделя) или Карл Поланьи, или даже у ревизионистов Маркса, таких как Макс Вебер. Вы не можете избежать марксистских идей так же, как вы можете избежать дарвинистских или фрейдистских идей. Я тоже не могу. Они - часть риторики эпохи, ее общие места. (Однако осознание риторических приемов, того, что Уолтер Липпманн в 1920-е годы назвал "картинками в наших головах", позволяет хотя бы иногда замечать собственные общие места и беспокоиться об их уместности. И очень хорошо подмечать чужие общие места. В отличие от этого, если рассматривать язык лишь как прозрачную систему знаков для "передачи" репрезентаций уже существующих вещей, то часто можно не заметить его убедительного наклона).

Например, Брейдель делает большой акцент на накоплении, аккумулировании. "Нравится это кому-то или нет, но даже в доиндустриальную эпоху существовала форма экономической деятельности, непреодолимо напоминающая это слово [капиталистическое накопление] и никакое другое... идентифицируемая как сфера инвестиций и высокой нормы накопления капитала". По его словам, она была "связана с идеей денег, богатства ради него самого" - это древнее обвинение в "бесконечном" накоплении. И он принимает марксистское предположение о том, что эксплуатация является автоматической в трудовых отношениях, "рабочие лишены всего, кроме своей рабочей силы". "Мастера-лодочники, жившие в комфортабельных домах и выдававшие друг за друга замуж своих дочерей, составляли элиту, живущую за счет мучительного труда других". Браудель выделил три уровня экономической жизни: материальный - дома, малый рынок в деревне и большой рынок капитализма во всем мире. Граница между малым рынком и капиталистами, по его мнению, прописана в этике. Капиталисты" жульничают, живут за счет чужого мучительного труда, и поскольку они большие жулики и наживаются за счет других, их облагораживают, а не вешают. "Господин денежный мешок" (Herr Geldsack) - так Маркс с негодованием охарактеризовал такого персонажа. "Триптих, который я описал, - писал Брау-дель в 1977 году, - материальная жизнь, рыночная экономика и капиталистическая экономика - все еще остается удивительно верным объяснением, даже несмотря на то, что капитализм сегодня расширил свои масштабы". Цитируя это утверждение, экономист Алан Хестон, который не столь поражен, замечает, что "это структура мышления, которая довольно чужда тенденциям в экономических исследованиях, стремящимся объяснить поведение домохозяйств, рынков и предприятий с помощью аналогичных [то есть похожих друг на друга: господствует максимизация] экономических моделей.

В чем Браудель ошибается из-за своей марксистской, классовой риторики, так это в утверждении, что существует грань между обычными рыночниками и крупными капиталистами. Буржуазный экономист так не считает. Она имеет в виду не просто отсутствие четкой границы. Она означает, что границы нет вообще. Участники Mar-ket - капиталисты. Вы, например, являетесь. Правда, у вас нет кучи денежных мешков Скруджа Макдака, чтобы подкрепить свои инвестиционные идеи - во всяком случае, пока вы не сможете сладкими словами убедить Скруджа вложить деньги. Тем не менее, когда вы покупали дом, или вкладывали деньги в образование, или "инвестировали" в шубу от чикагской зимы, вы занимались той же деятельностью, что и мастера высокого благосостояния. Рабочий - это капиталист своего мастерства. Любой маркетолог, будь то высокий или мелкий, работает, покупая дешево и продавая дорого, рассчитывая на то, что капитальная прибыль от продажи вашей квартиры позволит вам жить на пенсию в южном Техасе, что ваше образование позволит вам работать, что шуба будет давать "профит" в виде тепла в течение многих зим. Конечно, именно поэтому люди в первую очередь выходят на рынок, чтобы купить что-то за меньшую сумму, чем они могут обеспечить себе сами. Каждый зарабатывает на торговле, местной или международной. Именно поэтому мы и занимаемся ею. Если прибыль не достигается силой, мошенничеством или взяточничеством, то она хороша, будь то стабильная прибыль, компенсирующая вложения в капитал, например, мастерство парикмахера, или квазирента, привлекающая инвесторов в инновационные сферы, такие как компьютеры, с выгодой для почти каждого из нас.

В представлении Брейделя это рутинный мир нормальных услуг для маленьких людей. Экономисты называют его "стационарным состоянием". Оно не просто нормальное и устойчивое. Это стагнация. В отличие от этого Браудель утверждает, что инновации – современные инновации, сделавшие среднего бедняка богатым по историческим меркам, зависели от подкупа, силы и мошенничества. Нет. В основном это зависело от кирцнеровской "бдительности". То есть от умения замечать возможности для сверхнормативного процветания (и использовать их путем внутреннего и внешнего убеждения - необходимое лингвистическое дополнение к рассказу Кирцнера). Можно заметить, что бурно развивающемуся району Чикаго South Loop очень пригодился бы продуктовый магазин высокого класса, такой как Fox and Obel. Эта возможность принесет Fox и Obel большие доходы в будущие годы, которые сейчас стоят как капитал, скажем, 1 млн. долларов (я предлагаю такое убеждение господам Fox и Obel безвозмездно - с не очень простой оговоркой, что совет, вероятно, стоит примерно столько, сколько я беру). Миллион долларов - это мелочь по меркам такого крупного капиталиста, как Дональд Трамп. Тем не менее, это инновация, и она достигает, как и первый крупный проект Дональда на Манхэттене, сверхнормативной прибыли от того, что он первым реализовал новое размещение отеля Commodore-Hyatt под названием Grand. По крайней мере, Fox и Obel будут добиваться таких сверхнормативных результатов до тех пор, пока конкуренты не проснутся и в Южной Петле не откроются еще два-три дорогих продуктовых магазина.

Аналогия распространяется даже на те проступки, которые Браудель приписывает капиталистической сфере. Марксистское видение приписывает сверхнормальный рост как накоплению крупного капитала, так и возмутительному поведению. Ни то, ни другое не верно. В целом вы сделаете маленькое или большое состояние благодаря бдительности, а не воровству, во всяком случае, в хорошо организованном сообществе законов (в чем мы с Нортом и все экономисты согласны: без законов ничего не может быть - хотя случай регулярно коррумпированных США ["Я видел свои возможности"] показывает, что законы не обязательно должны соблюдаться до мелочей, чтобы инновации процветали). Правда, нефтяники, получившие многочисленные возможности поболтать с вице-президентом Диком Чейни, когда он возглавлял правительство США, заработают больше долларов, чем владелица местного магазина, жалующаяся своему чикагскому единомышленнику на то, что открытие WalMart разорит ее. И все же между этими двумя случаями лоббирования нет никакой принципиальной разницы - или, с поправкой на масштаб, практической. Бдительность, а не коррупция или монополия (хотя и это, к сожалению, имеет место), является движущей силой успешной экономики, в которой богатеют все, а не только "умники". В риторический мир Европы ворвалось нечто такое, что заставило бдительность взорваться - в Голландии в XVII веке, затем в Англии, Шотландии и Британской Америке, а в самом начале XIX века - в Бельгии, Франции и Рейнской области. Это были достоинство и свобода для буржуазии, будь то крупные капиталисты или мелкие.

С другой стороны, Браудель совершенно верно привел один важный экономический аргумент, чего не сделали некоторые другие - например, Вебер. А именно: рутинное поведение приносит рутинные, ненормальные выгоды. Браудель цитировал Вебера по поводу трезвости и тому подобных вещей, которые Вебер называл протестантским поведением (хотя даже Вебер признавал, что такое поведение воспевалось в многочисленных руководствах по правильному деловому поведению несомненными католиками Северной Италии за два столетия до того, как кальвинисты, задолго после Кальвина, ухватились за эту идею). Однако Брау-дель знал, что трезвость, экономия и т.п. не приносят сверхнормальных доходов. А современный мир, несомненно, сверхнормален. Трезвость и экономия - это не новинки. Это не новые идеи, приносящие необыкновенную выгоду, как личную, так и общественную.

Однако в другом отношении Брейдель является ортодоксальным марксоидом - риторика, которую он, по общему признанию, разделяет с большинством экономистов и историков. Он считает, что ключом к инновациям является накопление таких преимуществ. То, что писатель и историк экономики Герберт Фейс, говоря о Британии конца XIX в., назвал "свободной финансовой силой", по мнению Брейделя, было готово на Западе около 1800 г. переключить свое внимание в стиле Маха на мануфактуру, когда именно эта деятельность, а не торговля пряностями и фарфором на дальние расстояния, стала приносить сверхнормативные доходы - когда "промышленность стала [сверхнормативным] сектором, производящим доходы "15 ."Промышленность стала [сверхнормативным] сектором, приносящим прибыль", - утверждал он в итоге, подобно тому, как мафиози перешли от бутлегерства к азартным играм и торговле рекреационными наркотиками.

Мы уже видели, что "первоначальное накопление" в том, как Брейдель оценивает рождение модерна, не приносит пользы. Но и вторая половина - акцент на накоплении, даже если оно не "первоначальное", - тоже бесполезна. Прибавочная стоимость, накопленная господином Денежным Мешком, по словам Маркса, - это не то, что движет современными инновациями. Такой прок - всего лишь заманчивая надежда. Процветание происходит в основном от производительности, т.е. от новых идей, творческого разрушения, а не от монополии, как настаивают левые и правые пессимисты. Пол Свизи, Пол Баран, Дж. К. Гэлбрейт, Стивен Марглин, Уильям Лазо-ник, Бернард Элбаум, Эдвард Лоренц, Джон Коэн, Роберт Аллен и другие левые ученые-экономисты - удивительная группа, представляющая научный вызов, в значительной степени игнорируемый самуэльсоновско-фридмановской ортодоксией современной экономики, - уже давно утверждают, что инновации определяются борьбой за трофеи (говоря иначе, за "монополию"), во благо [скажем, Гэлбрейт и Лазоник] или во зло [скажем, Баран и Свэзи]). Это не так - хотя, как обычно, экономика и политика определяют детали, если не течение.

Левоинституционалистский аргумент был предвосхищен Марксом в 1846 году: "С 1825 г. изобретение и применение машин явилось исключительно результатом войны между хозяевами и рабочими".16 Левые могут утверждать, что та или иная смена техники - фабрики (Марглин), прядение на мулах (Лазоник) или огораживание (Аллен) - была частично мотивирована долей добычи, а не эффективностью.17 Лазоник резюмировал программу в своей изящной президентской речи на конференции по истории бизнеса в 1991 г.: "К лучшему или к худшему, но именно стратегии людей, вступающих в социальные отношения в попытках контролировать свою жизнь, сформировали рынки труда, капитала и товаров, которые стали характерны для современного индустриального мира".18 Идея состоит в том, что шоу управлялось не невидимыми руками, а видимыми организациями - союзами, корпорациями, заговорами, политикой. Более широкая литература марксистской истории, как, например, работы по средневековой и ранней современной Европе Роберта Бреннера, Родни Хилтона или Иммануила Валлерстайна, может быть суммирована как "теория заговора".

Левые (а также шумпетерианские и институционалистские) критики самуэльсоновской экономики часто приводят убедительные доводы. В одном из примеров такого рода, в котором я тоже немного разбираюсь, а именно в английских анклавах, левый Роберт Аллен в 1992 г. согласился со мной, что конфликт по поводу доли добычи, причитающейся тому или иному субъекту (особенно такому влиятельному, как лорд и церковь), имеет большое значение и что рост производительности в любом случае был небольшим (я проделал научную работу, чтобы прийти к этому выводу в 1970-х годах, когда я еще был вполне ортодоксальным экономистом-самуэльсонистом/фридманистом). Действительно, тема, поднятая Лазоником в книге 1991 г., близка к моей: как элегантно резюмировал экономист Ричард Ланглуа, "если "рынок" действительно является тем, чем его считает неоклассическая экономика, и если неоклассическая модель - это просто адаптация, а не инновация, тогда "рынок" является и может быть только адаптивным и никогда инновационным". В этом силлогизме и заключается суть аргументации Лазоника: это миф, что "рынок" может обеспечить экономический рост и промышленную конкурентоспособность". За исключением фразы "промышленная конкурентоспособность", аргументация Лазоника - это и мой аргумент. Простое распределение не может привести к величайшему сюрпризу в истории экономики. Мы с Ланглуа расходимся с Лазоником только в том, что подчеркиваем, что реальные рынки на самом деле являются местами инноваций в той же мере, что и адаптации.

И все же раздел добычи от повышения эффективности - одна из версий организационной борьбы, которую подчеркивали экономисты левого толка от Маркса до Гэлбрейта, - не был в основном тем, что создало современный мир. Борьба профсоюзов за повышение зарплаты и улучшение условий труда вдохновила много хороших песен и много хороших людей. Ясно, говорят песни, что надо идти и вступать в профсоюз; надо бороться за Гарри Бриджеса и создавать CIO; надо быть профсоюзной служанкой, когда она боролась за повышение зарплаты. "Она показывала свою карточку / Национальной гвардии, / И вот что она говорила: / "О, вы не можете меня напугать: / Я держусь за профсоюз". "Но борьба за увеличение доли пирога для членов профсоюза оставляет за бортом не членов профсоюза, которые всегда составляли большой процент рабочей силы в США. Если размер пирога практически неизменен - а это базовое предположение классической экономики и профсоюзной логики, - то повышение оплаты труда работников автотранспорта предполагает снижение оплаты труда автомехаников, а это не повод для песен Вуди Гатри и учебников истории прогрессивных историков. Экономист Г. Грегг Льюис кропотливо подсчитал влияние профсоюзов в 1967-1979 гг. на заработную плату их членов по сравнению с аналогичными показателями нечленов профсоюзов и пришел к выводу, что в качестве верхней границы оно оказалось весьма незначительным: около 14%.22 Мой дядя, который сам был профсоюзным электриком в Мичигане, с удовольствием, по его словам, платил профсоюзную зарплату своим работникам, поскольку перекладывал эти расходы на компании, больницы и школьные здания, которые он подключал. Хорошо. Но кто за это платит? Другие работники. Больше некому платить. Как говорил Пого, "Мы встретили врага, и он - это мы".

И если бы, как это, наоборот, происходило, пирог на самом деле разрастался, то изменение размера куска, достающегося рабочим в целом (если не принимать во внимание, что на самом деле он достался бы только меньшинству членов профсоюза), в любом случае сыграло бы незначительную роль в улучшении положения даже этих рабочих. Рабочие в США и других странах стали жить радикально лучше и в 1800 году, и в 1900 году, и даже в 1970 году благодаря буржуазному курсу, а не потому, что они пошли и вступили в профсоюз. Откуда я знаю? Ответ: люди, не состоящие в профсоюзе, получили почти равный выигрыш, несмотря на то, что они платили как потребители за более высокую зарплату профсоюзных электриков в Мичигане. Максимальные 14% "уступок", добытых в результате переговоров или забастовки, и близко не подходят к учету огромной величины роста реальной заработной платы. Процентов, обычно составляющих 10-15% национального дохода, недостаточно, чтобы поднять уровень остального национального дохода даже в два раза, т.е. на 100%, не говоря уже о том, что после 1800 г. он действительно вырос в восемнадцать раз.

Экспроприация 15 процентов национального дохода, на которые претендуют жалкие прохвосты, и передача их 85 процентам, зарабатываемым нами, трудящимися, повышает наш доход всего на 18 процентов. Это очень и очень далеко от 1700 процентов.

Правительство, созданное прогрессистами, "новыми дилерами" или Лин-доном Джонсоном, также не сделало людей богатыми. Можно согласиться с тем, что желательно не допускать, чтобы на фабриках с огнеопасными материалами запирались двери, или чтобы шахты не обваливались, или чтобы у рабочих был досуг, или чтобы зарплата цветного населения и женщин не подвергалась жесточайшей дискриминации. Но можно привести веские аргументы в пользу того, что такие улучшения в оплате и условиях труда произошли не раньше, а после того, как капиталистические рынки в любом случае обеспечили большую их часть, добровольно конкурируя за рабочую силу. В Англии детский труд сокращался задолго до того, как он был объявлен вне закона. И в любом случае, что в основном делало людей лучше, так это гигантски больший пирог. Люди, получающие 80 тыс. долл. в год за работу в полиции, не будут соглашаться на семидесятичасовую рабочую неделю и гнилые условия труда, и в историческом плане они этого и не делали, совершенно независимо от воли законодательных органов или уговоров профсоюзов.

Современный мир также не был создан "организационными способностями", которые подчеркивают Лазоник, Роберт Райх, Лестер Туроу и другие, во всяком случае, не в том конкурентном и националистическом ключе, в котором они представлены. Способность американцев организовать массовое производство или способность японцев организовать сотрудничество между рабочими и руководством в долгосрочной перспективе можно имитировать, и если это очень хорошие идеи, то они действительно имитируются. Немцам не потребовалось много времени, чтобы подражать британской организации паровых заводов, а британцам - чтобы подражать американским возможностям сборочных линий для производства автомобилей. А в среднесрочной перспективе возможности часто становятся недостатками, препятствиями, когда меняется экономическая среда, сделавшая их пригодными. Так, возможности Генри Форда по массовому производству черных жестяных "лизунов" стали помехой в 1920-х годах, когда он столкнулся с новыми возможностями General Motors по ежегодной смене моделей и обслуживанию рынка среднего класса. Сказка о превосходстве японцев 1970-х годов растворилась в "потерянном десятилетии" 1990-х. Советская способность использовать эффект промышленного масштаба в условиях централизованного планирования в 1930-е годы стала препятствием в 1980-е. Способность британской инженерии к индивидуальному пошиву железнодорожных локомотивов в 1890-х годах стала недостатком 1960-х. Отказ от перебежчиков, обеспечивавший соблюдение контрактов, например, у еврейских торговцев Северной Африки в Средние века, в раннее Новое время стал недостатком отсутствия должного внимания к судам.

Современный мир был создан благодаря гигантским размерам совершенно беспрецедентных результатов инновационной деятельности в области продуктов и процессов, организации и интеллектуальной жизни, а также примерно эгалитарному распределению этих результатов в долгосрочной перспективе под воздействием "невидимой руки" предпринимательства и конкуренции. Изобретатель Ричард Робертс, правда, был непосредственно нанят английскими производителями хлопчатобумажных тканей для создания устройства, которое позволило бы сломить переговорную силу прядильщиков мулов. Это был пример видимой руки конъюнктуры и институциональной способности, в данном случае способности организоваться, чтобы подавить рабочего человека. Позор им. Однако большинство изобретений достигали своей полезности - как, впрочем, и самодеятельность в данном случае - за счет снижения издержек при данном объеме производства, а не за счет эксплуатации рабочих (независимо от того, эксплуатировались они или нет). Похвалите их. Эксплуатация рабочих, повторяем, как и заокеанский империализм, не дает достаточно добычи, чтобы объяснить 100-процентный, не говоря уже о 1500-процентном, рост производительности труда всех, включая, как это ни парадоксально, самих эксплуатируемых рабочих.

Нормальные доходы обычно зарабатываются не аферизмом или эксплуатацией, а внимательным отношением к правильному ведению бизнеса - скажем, управление магазином не хуже или лучше, чем у других людей, - а сверхнормальные доходы зарабатываются сверхпревосходной внимательностью, применением действительно новых идей, как, например, это сделал Сэм Уолтон из WalMart. Накопленная бдительность сделала нас богатыми. Асторы, Карнеги и Уолтоны делают деньги в первом поколении благодаря бдительности в меховом бизнесе, производстве стали или розничной торговле. (Надо признать, что они также прибегают к случайной, но хорошо поставленной взятке. Но это относится и к мелким капиталистам, это распространено во многих социалистических странах, да и вообще в любой мало-мальски командной экономике, как самой, так и домашней. И по меркам того времени и Карнеги, и Рокфеллер, и Уолтон, вопреки журналистским измышлениям о них "грязнокровок", были в своих делах вполне этичны). И все же, когда все догадались, как доставить нефть в цистернах, или дешевую сталь из руды Масаби, или тщательно контролировать запасы в розничной торговле с помощью компьютеров, все возвращается на круги своя, и мы, бедные эксплуатируемые, остаемся с дешевым керосином и дешевой сталью, и розничными товарами на 30 процентов дешевле, чем у наших добрых соседей - монополистов по продаже товаров и одежды на Мэйн-стрит.

Глава 30.

Крайне материалистическая гипотеза, объясняющая промышленную революцию, была бы просто генетической. В самой грубой форме, как я уже отмечал, это был бы чистый британский расизм. Если почесать современного представителя правого духовенства, то часто можно обнаружить такие откровенно расистские идеи. "Наличие британских генов необходимо для индустриализации". "Африканцы никогда не будут развиваться, потому что они, знаете ли, неполноценные". Сегодня мало кто из социологов и историков прямолинейно верит в подобные представления (хотя стоит вспомнить, что в 1910 году многие ученые-историки и биологи, причем одни из лучших, наверняка верили). Однако довольно близкое приближение к грубому британскому расизму утверждал недавно мой старый знакомый историк экономики Грегори Кларк в своей книге "Прощание с милостыней", скромно озаглавленной "Краткая экономическая история мира" (2007). В книге много того, что делает честь энергии и воображению ее автора. Однако, по общему научному мнению, книга служит предостережением о последствиях догматического материализма.

Аргумент выглядит следующим образом:

Для Англии. . . . 1250-1800 гг. ... у самых богатых людей было в два раза больше выживших детей, чем у самых бедных. . . . Дети богатых в избытке были вынуждены ... опускаться вниз. . . Сыновья ремесленников становились рабочими, сыновья купцов - мелкими торговцами, сыновья крупных землевладельцев - мелкими собственниками. . . . Таким образом, терпение, трудолюбие, инновации, изобретательность, образованность ... биологически распространялись среди населения. . . . Укоренение буржуазных ценностей в культуре. . . . [в] Китае и Японии происходило не так быстро, поскольку ... верхние социальные слои были лишь в меньшей степени плодовиты. . . . Таким образом, не было такого каскада детей от образованных классов вниз по социальной шкале. . . . Преимущество Англии заключалось в быстром развитии культуры, а в перспективе и генетическая диффузия ценностей экономически успешных людей в обществе.

Средства (пере)производства определяют надстройку. Социальное бытие определяет сознание. Богатые люди размножались, а бедные и некомпетентные вымирали в результате социал-дарвиновской борьбы, в результате чего образовалась раса англичан, обладающих сознанием, позволяющим завоевать мир.

Безусловно, это смелая гипотеза, и она была смелой, когда впервые была сформулирована социал-дарвинистами, такими как Чарльз Дэвенпорт и Фрэнсис Гальтон в позапрошлом веке. Кларк защищает ее энергично, хотя и узко. На самом деле, если бы гипотеза была верна, она бы легко совпала с моим собственным аргументом о том, что риторические изменения создали современный мир. Кларк утверждает, что "во всех доиндустриальных обществах должны были существовать неформальные, самоусиливающиеся социальные нормы, препятствующие инновациям". Именно так: нормы антибуржуазных аристократов и клерикалов действительно препятствовали инновациям, пока венецианцы временно и в локальном масштабе, голландцы временно и в более широком масштабе, наконец, англичане и шотландцы навсегда и в мировом масштабе не отменили эти нормы.

На полутора страницах в середине книги Кларк быстро рассматривает многочисленные альтернативы своей собственной материалистической гипотезе: "Социальные историки могут ссылаться на протестантскую Реформацию, ... интеллектуальные историки - на Научную революцию ... или Просвещение. . . . Но проблема с этими ссылками на движущие силы вне экономической сферы заключается в том, что они просто отодвигают проблему на один шаг назад" . Однако она симметрична: материальная и экономическая непосредственная причина (например, высокая рождаемость среди богатых или изобретение паровой машины с отдельным конденсатором) может иметь идеальную и риторическую конечную причину (например, идеология прославления рода или воображаемые эксперименты с нагреванием и охлаждением парового цилиндра). Собственный и единственный случай вытеснения идеальной причины материальной заключается в том, что Кларк спрашивает, почему "после более чем тысячи лет укоренения католической догмы" (оставим в стороне, что такая характеристика средневековой христианской теологии может быть трижды лишена нюансов и фактически является производной от грубой антикатолической пропаганды со времен Юма и Вольтера или даже самого Лютера) "малоизвестный немецкий проповедник [смог] осуществить столь глубокие изменения в том, как простые люди воспринимали религиозные верования?".

Однако Кларк, подобно сомневающемуся Пилату, не задерживается с ответом. В том же отрывке он с готовностью признает, что "идеологии могут трансформировать эколого-номические установки обществ". При этом он не проявляет научного интереса к причинам идеологий, если только они не совпадают с его представлением о материальной (то есть семейной) ингерированности приобретенных характеристик ("и, возможно, даже генов", - говорит Кларк). Он не пересматривал ни историю Реформации, ни Научную революцию, ни Просвещение, ни буржуазную переоценку. Чтобы избавиться от этих досадных риторических факторов, он сразу же прибегает к материалистической лемме: "Но идеологии сами по себе являются выражением фундаментальных установок, частично заимствованных из экономической сферы".

Только фраза "отчасти", как дань интеллектуальному равновесию, удерживает его предложение от ортодоксального исторического материализма. В том виде, в каком она была сформулирована в 1848 г. парой исторических материалистов: "Идеи, взгляды и представления человека, одним словом, его сознание, изменяются со всяким изменением условий его материального существования, его общественных отношений и его социальной жизни. Что еще доказывает история идей, как не то, что интеллектуальное производство меняет свой характер пропорционально изменению материального производства? "Или, как писал одиннадцать лет спустя сам Маркс: "Не сознание людей определяет их существование, а, наоборот, их общественное существование определяет их сознание "5 ."Коренные причины всех социальных изменений и политических революций следует искать не в мозгу человека, не в его более глубоком понимании вечной истины и справедливости, а в изменении способов производства и обмена". Или, как писал еще восемнадцать лет спустя Энгельс: "Причины всех социальных изменений и политических революций следует искать не в мозгу человека, не в его более глубоком понимании вечной истины и справедливости, а в изменении способов производства и обмена. Их надо искать не в философии, а в экономике каждой конкретной эпохи".

В этом отношении, считает Кларк, все мы, социологи, являемся вульгарными марксистами. Идеи - это всего лишь "выражение фундаментальных установок, частично заимствованных из экономической сферы". Он прав в своей подразумеваемой истории социальных наук: большинство обществоведов 1890-1980 гг. действительно были инстинктивными историческими материалистами. Но интеллектуально умеренное начало фразы "отчасти производное от экономической сферы" в предложении Кларка не обналичено. Вернее, чек выписывается, но затем на наших глазах по рассеянности рвется. "Однако, - заявляет Кларк в следующем предложении, - нет необходимости ссылаться на такой deus ex machina", как смена риторики. Его собственная глава 6 полностью объясняет на материалистических основаниях (с необъяснимым божеством - высоким уровнем размножения среди богатых) "силы, ведущие к более терпеливому, менее энергичному, более трудолюбивому, более грамотному и более вдумчивому обществу", а именно к буржуазному обществу, которым мы с ним восхищаемся. В книге Кларка на этом идеология заканчивается. Историк Голландской республики Энн Маккантс, опираясь на скудные доказательства, утверждает, что сострадательная мотивация для трансфертов от голландских богачей к бедным "маловероятны" и "не могут быть ни смоделированы, ни рационально объяснены". Под "рациональным объяснением" она имеет в виду "объяснение материальными интересами, обусловленными Max-U, только благоразумием". Все остальное - лишь ширма для истинных, т.е. материальных, мотивов. Задолго до нее, в расцвет марксоидной эпохи 1890-1980 годов, историк Хью Тревор Ропер выдвинул аналогичную аксиому, что "в политике [благоразумие и политические амбиции], естественно, является наиболее сильной" причиной, как, впрочем, и Энгельс еще раньше утверждал, что "интересы, требования и запросы различных классов скрыты за религиозной ширмой".

Подобные бедные доказательствами побочные замечания являются признаками исторической риторики предшествующих 1890-1980 гг., которую Майкл Новак называет "материалистическими предположениями и предрассудками ХХ века" - о том, что сознание человека меняется с каждым изменением условий его материального существования и только с этими изменениями.8 Так, Дюркгейм в своей великой книге "Элементарные формы религиозной жизни" 1912 г. утверждал, что сердцем религии является ритуал, а не доктрина, поскольку ритуал выполняет скрытую функцию объединения общества. В конце концов, что еще доказывает история идей? Она доказывает, что идеи не имеют значения и что объединение общества должно быть смыслом религии, а не всей этой чепухи, скажем, о боге, который умер. Посмотрите на историю стоицизма, или протестантизма, или отмены рабства, или историю христианства, или математики, или освобождения 1960-х годов. Все они, очевидно, были мотивированы в значительной степени, возможно, исключительно материальными причинами. Интересы. Деньги. Процветание. Рождаемость. Конечно.

Джон Мильтон, напротив, писал, что книги "так же живы и так же энергично плодовиты, как эти сказочные зубы дракона; и, будучи посеянными вверх и вниз, могут случайно вырасти вооруженными людьми". Левеллеры 1640-х годов, пишет их историк Дэвид Вуттон, "не предполагали создания коммерческого общества того типа, который фактически доминировал в раннестюартовской Англии, общества чартерных компаний и крупных капиталистов; они скорее надеялись создать нацию лавочников". Все остальные их предложения потребовали столетий, чтобы утвердить то, что Вуттон называет "экстраординарной сменой парадигмы, знаменующей рождение современной политической теории": избирательное право для мужчин, письменный устав, отказ от самообвинения (можно сказать, свобода от подводного плавания), право на адвоката, свобода вероисповедания, свобода слова. И все же примечательно, что в Англии, в старости последнего из оставшихся в живых левеллеров, произошло пусть и незначительное, но все же продвижение к свободе внутренней торговли (как для бедных, так и для богатых: иными словами, к созданию нации лавочников).

Кларк, признавая, что такая риторика может трансформировать экономические взгляды, тем не менее, мудро призвал бы нас отбросить проблему еще на один шаг назад: почему произошла смена риторики? Очень хороший вопрос, повторяю, всегда хороший. Если мы придерживаемся исторического материализма, то это означает, что причину риторики следует искать в средствах производства или воспроизводства. В соответствии с материалистическим постулатом риторика никогда не меняется независимо от экономики или демографии - и уж тем более никогда не является результатом причин внутри самой риторики, таких как изобретение романа или логика Паскаля-Николя-Бейля в теологии; даже не в результате таких причин, как политическое урегулирование в Англии 1689 г. или одержимость протестантским эгалитаризмом всех верующих в Голландии и Шотландии с середины XVI в., или беспрецедентное участие простого человека в управлении церковью, а затем и в политике в Голландии, Англии и Шотландии в 1585-1660 гг. или вероятность войны, некоторые из них - просто эффективные слова, благодаря которым в 1645 г. английскому королю и его стране досталась армия Нового образца ("Я предпочел бы иметь простого капитана в русой форме, который знает, что он делает, и любит то, что он знает, - писал Кромвель в 1643 г., - чем того, кого вы называете джентльменом и кто ничем другим не является"). Любые неэкономические и чисто риторические изменения (как считают материалисты, не задумываясь об этом) всегда должны происходить из экономической/демографической сферы, где у нас есть твердые, хотя и сомнительные цифры и марксоидные, хотя и ошибочные теории. Интеллектуальное производство меняет свой характер пропорционально изменению материального производства.

Уже давно даже марксисты не зависят от такого ма-териалистического постулата. Например, итальянский теоретик коммунизма Антонио Грамши, которого Майкл Уолцер называет "редкой птицей двадцатого века, невинным коммунистом", говорил о таком "экономизме" как об эр-роре. Находясь в тюрьме в фашистской Италии в 1930-е годы, Грамши писал, что "утверждение (представляемое как важнейший постулат исторического материализма) о том, что каждая идеология и политика могут быть представлены и объяснены как непосредственное выражение структуры, должно быть оспорено в теории как примитивный инфантилизм". Марксизм, по его мнению, "сам является суперструктурой, ...местностью, на которой определенные социальные группы (например, пролетариат) осознают свое социальное бытие". Базис и надстройка образуют "исторический блок", совершенно отличный от фантазий буржуазных теоретиков экономизма тем, что этот блок не является простым теоретизированием, а реализует диалектику истории. Грамши правдоподобно утверждал, что в своих политических работах, таких как "Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта", Маркс сам осторожно использовал материалистический постулат, оставляя место для случайностей и "внутренних потребностей организационного характера", а также для трудностей, связанных с определением того, что именно в данный момент является основой или структурой, которая должна ограничивать мысль. Сам Грамши имеет большое значение в истории европейского социализма за отрицание того, что материализм делает всю работу. Буржуазия выжила, говорил он, потому что ее интеллектуалы сделали свое дело и придали капитализму естественный вид. Сама карьера Грамши, и особенно его труды после смерти - предвосхитившие антисталинский еврокоммунизм, как отмечает Уолцер, - наглядно демонстрируют важность нематериальных идей.

И, конечно, Ленин, который в 1902 г. определил линию большевиков против "экономизма" Карла Каутского, считал, что идеи необходимы для того, чтобы побудить рабочий класс к действию. На вопрос "Что делать?" он отвечал: не ждать, пока материальные условия жизни рабочих приведут их к стихийному возникновению идеи революции. Напротив, "классовое политическое сознание может быть принесено рабочим только извне, т.е. только извне экономической борьбы. . . . Социал-демократы [под которыми он в то время подразумевал таких же революционных социалистов, как и он сам] должны идти среди всех классов населения; они должны посылать отряды своей армии [идей, наблюдений] во все стороны". "Социал-демократ должен заботиться... об организации революционеров, способных направлять всю пролетарскую борьбу за освобождение". Направлять, а не следовать. Точно так же Грамши (по словам Уолцера) был "ленинцем культурной борьбы", призывая духовенство учить пролетариат.

Кларк - хороший ученый-экономист и историк, и в своей книге он приводит много числовых доказательств различных утверждений, с которыми согласны другие ученые-экономисты и историки. Однако крайне важно отличать хорошие аргументы от плохих, если вдруг кто-то посторонний в исторической науке подумает, что хорошие экономические/количественные аргументы в книге хоть как-то поддерживают плохие вульгарно-марксистские/евгенические аргументы. Это не так. Лингвист Джеффри Сэмпсон приводит такой аргумент в своем разгромном опровержении столь же евгенических теорий лингвистического "нативизма" психолога Стивена Пинкера: "Прежде всего, я должен сказать, что я далек от желания опровергать каждый пункт, который Пинкер [или, в нашем случае, Кларк] делает в его книге. Довольно много ... имеет мало или вообще не имеет отношения к проблеме нативизма [или евгенической теории буржуазных добродетелей] и не вызывает никаких споров, по крайней мере, среди людей, разбирающихся в этих вопросах. . . . Можно читать "Языковой инстинкт" [или "Прощание с милостыней"] как общий обзор". Так и в случае Кларка - это, во всяком случае, обзор того, что могут сказать цифры, если не социальные и литературные тексты. Это историческое исследование, узкое по методу, но хорошо выполненное в соответствии с заявленными стандартами: "Только цифры, пожалуйста".

Иными словами, большая часть книги Кларка - это неоспоримо превосходная работа, представляющая собой новый взгляд для сторонних наблюдателей на количественную сторону того, что историки экономики узнали, скажем, со времен Карла Поланьи в 1944 году. Мы все, количественные экономические историки, согласны с тем, что вплоть до XVII или XVIII века Англия находилась в ловушке мальтузианской логики, как и весь мир со времен пещер. (Некоторые историки экономики отрицают это, но в таком случае трудно понять, почему современный мир не возник вскоре после пещер). Не было быстрых инноваций, хотя Китай, например, постепенно приобрел довольно внушительный набор. В отсутствие неограниченных земель или непрерывного взрыва инноваций, если кормить все больше ртов, то рано или поздно на каждый рот придется все меньше хлеба. В результате жизнь человека оставалась скверной, бедной, жестокой и короткой. Все историки экономики, которых обобщает Кларк, согласны с тем, что выход из мальтузианской ловушки - важнейшее экономическое событие в мировой истории. Мы согласны и с масштабами этого выхода: в условиях гигантского роста населения "самые богатые современные экономики сейчас [по консервативным оценкам, без учета более высокого качества] в десять-двадцать раз богаче, чем в среднем в 1800 г. "Мы согласны с тем, что причиной Великого факта стали инновации, а не накопление капитала - хотя нам приходится постоянно напоминать об этом нашим коллегам, занимающимся экономикой. Мы согласны с тем, что этот факт произошел сначала в Голландии, а затем в Англии и Шотландии. Мы согласны с тем, что в Китае и особенно в Японии около 1600 г. появились некоторые признаки того, что это может произойти, и некоторые из нас считают, что это было коротко замкнуто тиранией Цин и Токугава, инегалитаризмом и презрением к купцам. Мы согласны с тем, что с 1848 г. реальное вознаграждение труда возросло, а вознаграждение капитала и земли снизилось как доля совокупного дохода, вопреки предсказаниям классических экономистов, будь то буржуазных или марксистских. Мы согласны с тем, что нововведение было настолько неожиданным, что позволило добиться высоких доходов, которые привели к падению рождаемости, как, например, в некогда обнищавшей и некогда перенаселенной Италии. Мы согласны с тем, что бедные слои населения мира получили наибольшие выгоды от выхода из мальтузианской ловушки. Мы согласны с тем, что профсоюзы и протекционизм не имели никакого отношения к этому выходу, а фактически тормозили его во всем мире, как, например, нездоровое подчинение Великобритании воинствующим профсоюзам до 1970-х годов или катастрофическая любовь Латинской Америки к теории зависимости. Иными словами, мы согласны со многими историческими выводами с 1944 г. по настоящее время, которые покажутся среднестатистическому энтузиасту Карла Поланьи, Луи Альтюссера, Иммануила Валлерстайна или Наоми Кляйн, не говоря уже о Мальтусе и Марксе, странными и контринтуитивными.

С чем не согласны другие ученые-историки, так это с единственным отличительным аргументом Кларка, взятым им недавно из работ некоторых экономических теоретиков. Он возрождает в стиле Пинкера евгеническую гипотезу, согласно которой английский народ в силу быстрого размножения богатых людей стал расой Übermenschen, живущей в Übergesellschaft.

Кларк пытается дистанцироваться от более грубых и все еще популярных разновидностей евгеники, наиболее популярных около 1920 г. и неизменно популярных среди технически ориентированных антилибералов. Однако эта попытка не удается: его аргументы - это евгеника, которая преследует правых от Фрэнсиса Гальтона в конце XIX века до поиска гена геев в начале XXI века. Вы не можете "отмежеваться от всего социал-дарвинистского предприятия", просто сказав, что вы так считаете, как это с возмущением делает Кларк в своем ответе на мои строгие замечания. Если вы считаете, что социальное давление в течение нескольких столетий привело к тому, что люди стали лучше справляться с современными задачами, вы - социал-дарвинист. (Мы все согласны с тем, что социальное давление, например, стыд, вызываемый языком, действует на протяжении тысячелетий, но это спор в другом масштабе времени, а в таких масштабах мы все социал-дарвинисты). Он цитирует из своей книги отрывок, который я "вроде бы пропустил", где говорится, что "человек становился биологически более приспособленным к современному экономическому миру". Я его не пропустил, и вы видите, что это социал-дарвинизм. В процитированном отрывке он говорит о "долгом аграрном пути, ведущем к промышленной революции", что опять-таки имеет масштаб тысячелетий, а не столетий, о которых говорит его объяснение успеха Англии. Современный экономический мир" возник с 1700 или 1800 года, а отклонение Англии от общемирового образца - самое раннее с момента обезглавливания Карла 30 января 1649 года. Одним из немногих ученых-историков, с которыми Кларк согласен в этом вопросе, является Дэвид Ландес.

Хотя Ландес считает, что превосходство культуры имело более древние генетические источники, чем уровень размножения семей позднего средневековья. Оба они - культурные шовинисты: Кларк - Англии, а Ландес - Западной и особенно Северной Европы.

В адрес этой своеобразной части книги Кларка можно высказать немало критических замечаний. Столетняя евгеническая гипотеза Карла Пирсона и Чарльза Дэвенпорта о том, что гражданские добродетели передаются по наследству, является темой Кларка. Против этой гипотезы выдвинуто так много аргументов - некоторые из них уже давно направлены против взглядов Пирсона и Дэвенпорта, некоторые характерны для Кларка, - что от нее придется отказаться.

Во-первых, в неевропейских странах, по примеру Голландии, Англии и Шотландии, выросла и проявилась гражданская виртуозность. Как писал нобелевский экономист Роберт Солоу в одной из многочисленных язвительных рецензий на книгу Кларка со стороны экономистов и историков экономики:

Пессимизм Кларка в отношении сокращения разрыва между успешными и менее успешными экономиками может быть обусловлен убежденностью в том, что ничего не изменится, пока меркантильные и промышленные добродетели не просочатся к значительной части населения, как это, по его мнению, произошло в доиндустриальной Англии. Ждать придется долго. Если таково его основное убеждение, то оно, как представляется, полностью опровергается необычайно устойчивым ростом Китая и, чуть позже, Индии. Как ни странно для Кларка, оба этих успеха, похоже, были вызваны институциональными изменениями, в частности, отказом от централизованного управления и переходом к открытой рыночной экономике.

Эффективны не коммерческие добродетели, унаследованные людьми, а добродетели, восхваляемые людьми. Китай после 1978 г. начал отменять законы, запрещающие делать деньги, а чуть позже Индия стала восхищаться предпринимателями, и обе страны вышли на старт.24 И, конечно, подобные гонки очень быстро начались в остальной Европе после того, как Англия стала лидером. Каким образом экономический рост так быстро пришел в Рейнланд и Валлонию, спустя несколько десятилетий после Англии, если экономический успех зависел, как утверждает Кларк, от английского Übergesellschaft, создававшегося веками? Запад Германии и юг Низменности были совсем не похожи на спокойные земли, которые, по мнению Кларка, создают буржуазный Volk. Напротив, полоса от Фландрии на юг до Ломбардии на протяжении тысячелетия была средоточием Европы, Западным фронтом Великой войны, "дорогой Габсбургов", крошечными и постоянно враждующими государствами и субгосударствами "лотарской оси" (как называет ее военный историк Джеффри Паркер, по имени внука Карла Великого, который впоследствии управлял ею). Тем не менее не прошло и века, как Англия всколыхнулась, и, несмотря на волнения наполеоновских войн, финальная битва которых снова произошла в Валлонии, лотарская ось от Монса до Милана превратилась в промышленный улей.

С другой стороны, неевропейцы, неанглийские Untermenschen, такие как бенгальцы или ямайцы, стали состоятельными, когда перебрались в места, где буржуазные ценности были признаны достойными и свободными. Их успех, по-видимому, мало связан с унаследованными ценностями. Это было похоже на то, как младшие сыновья английских дворян в XVIII в. преуспевали, обучаясь на купцов в Бристоле и Лондоне. Во всяком случае, в книге Кларк не проявляет интереса к американской экономической истории, которая является главным примером успеха людей с крестьянскими генами в буржуазно-почтительной стране. Но его более ранние работы, выраженные в журнальных статьях, включали хитроумные расчеты выгоды от переезда в буржуазные страны. Американцы итальянского происхождения, чьи предки с третьесортным образованием шли за плугом, приводимым в движение волами, в Калабрии через поколение-другое становились одной из самых образованных национальных подгрупп в принявшей их стране.

С другой стороны, Кларк в своей книге 2007 г. не интересуется многочисленными диаспорами китайцев, армян или кого бы то ни было, обогатившихся вдали от имперского гнета или аристократического хаоса своей родины. Киприоты переезжают в Лондон и через поколение становятся успешными бизнесменами. Парсисты переезжают из Пакистана и через поколение становятся докторами и профессорами. В книге Кларк не проявляет никакого интереса к Шотландии, в которой он родился (его родители, правда, были ирландцами) и в которой очень рано произошла промышленная революция. Однако еще за столетие до этого в ней не было ничего похожего на "необычайную стабильность" Англии, из которой, как предполагается, проистекают буржуазные ценности. (Отчасти, конечно, нестабильность Шотландии была следствием многовековых вторжений и других действий в мутной воде со стороны якобы наслаждавшихся стабильностью англичан). Подобно заморским чилийцам или иммигрантам в Америку, шотландцы после 1707 г. отправились на юг, чтобы стать экономистами, инженерами и управляющими фермами Англии и ее империи. Не проявляет Кларк интереса и к своим и моим предкам из Айрленда, которые, пересекая Ирландское море, чтобы укомплектовать хлопчатобумажные и шерстяные фабрики, которые он с таким эмпирическим воображением исследовал в прошлые десятилетия, быстро становились хорошими работниками (например, его отец и мать), которые, конечно, никогда не могли появиться в таком неспокойном, небуржуазном и демографически несостоятельном месте, как беспокойный Другой остров Джона Булла, на котором в большинстве своем не было промышленной революции.А ведь еще за двадцать лет до своей евгенической книги Кларк сам привел соответствующие доказательства:

Доказательства против мнения о том, что работники [текстильных] предприятий в странах с низкой оплатой труда были . ... неспособны, свидетельствует промышленность Новой Англии. . . . В 1911 г. ... 27,8% рабочих ... [были] поляками, португальцами, греками или итальянцами, хотя в Польше, Португалии, Греции и Италии требовалось в три-шесть раз больше рабочих. . . . Почему ирландцы, случайно попавшие на пароход в Ланкашир, демонстрировали более низкую производительность труда... чем те, кто... плыл на пароходе в Новую Англию?

Глава 31.

Однако главный провал евгенической гипотезы Кларка в его книге - если строго применять интеллектуальную идеологию самого Кларка - заключается в ее неколичественном характере. Книга, изобилующая гениальными расчетами (сотни и сотни, демонстрирующие историческое воображение Кларка: научная добродетель - задавать вопросы и видеть путь к ответу на них), не дает достаточных расчетов. Кларк догматически настаивает на том, что единственно верным доказательством гипоте-зы является количественное и материалистическое. Однако в его книге нет ни вопросов, ни ответов на важнейшие количественные исторические вопросы.

Аргументация книги может быть представлена в виде четырех состояний или событий, 1, 2, 3, 4, связанных тремя причинно-следственными и преобразующими причинно-следственными стрелками, A, B, C (fig. 2). Обратите внимание на события, выделенные жирным шрифтом на концах. Два выделенных жирным события, 1 - размножение и особенно 4 - обогащение, привлекают вполне удовлетворительное эмпирическое внимание, хотя бы и численное. Тем не менее, даже аргументы по событию 1 "Богатые размножаются больше" имеют довольно много проблем. Например, буржуазные высокородные богачи, о которых говорит Кларк, жили, конечно, в городах, поскольку именно это и означает "буржуазный". Однако до конца XIX века они были смертельной ловушкой, особенно для бедняков, что ставит под сомнение его предположение о том, что наследники богатых бюргеров выживут, чтобы каскадом спуститься вниз по социальной иерархии. Наследники в большинстве своем погибали, а их место занимали символические наследники, усыновляемые любым вероятным племянником или подмастерьем из сельской местности. Таков сюжет сотни европейских пьес, романов и опер, например, о Дике Уиттингтоне (ок. 1355-1423 гг.) из Глостершира, трижды лорд-мэре Лондона. Как отметил Голдстоун в своих комментариях на заседании, посвященном книге Кларка, которое состоялось в ноябре 2007 г. в Ассоциации истории социальных наук: "Если самые яркие торговцы тянутся в Лон-дон... [это] хорошо, [если] у них будет больше детей. Но если их дети дрейфуют вниз по социальной лестнице, они умирают". Поэтому [эффект генетической эмбуржуазности Кларка] должен сойти на нет через поколение. Он никак не может накапливаться, если принять во внимание уровень смертности в городах". Экономический историк Тимоти Гиннэйн в связи с сопоставлениями Кларка заявил, что в любом случае показатели демографии в европейской деревне в ранние времена, которые можно было бы сравнить с городскими, никогда не будут точно рассчитаны. Тем не менее, в начале XVIII в. расчетная ожидаемая продолжительность жизни при рождении в Англии и Уэльсе в целом составляла 38,5 лет. В Лондоне, где доля британского населения была гротескно велика даже по сравнению с Парижем, где доля французского населения, она составляла ошеломляюще низкие 18,5 лет. Ожидаемая продолжительность жизни, судя по всему, неуклонно падала по мере продвижения от сельской местности Уилтшира, Бристоля к лондонскому Грейт Уэну.

Что касается события 4 - "Обогащение всех", то количественные данные Кларка лучше, но совершенно условны. Цифры, касающиеся всеобщего обогащения, по поводу которых, повторим, мы, экономические историки после Поланьи, все согласны, над которыми все мы работали и в которых нам очень важно убедить вас, неэкономических интеллектуалов, и особенно поланьистов среди вас, - прибиты. Молодец Кларк.

И все же Кларк настаивает на том, чтобы забивать исключительно количественные гвозди. Поэтому он пропускает событие 3 "Больше терпения, труда, инноваций" и особенно событие 2 "Распространение ценностей богатых людей". Кларку, который считает, что если ты не можешь измерить, то твои знания скудны и неудовлетворительны, не по душе литературные и другие "эго-документальные" источники, как их сегодня называют немецкие историки. Он не понимает, что письменные источники сами могут быть подсчитаны и что в любом случае часть эмпирических свидетельств - это то, что говорят люди. Иисус, как говорят, сказал: "Отдавайте кесарево кесарю", и в любом случае его последователи утверждали, что это так, что, следовательно, является частью эмпирического свидетельства об отношении раннего христианства к государству. То, что Лютер действительно говорил "Один князь, одна вера", является аналогичным свидетельством в эпоху Реформации. Следствием неприятия Кларком слов является то, что ему нечего сказать о том, как можно узнать, что "неформальные, самоусиливающиеся социальные нормы" богатых людей распространились. Поэтому в отношении события 2 "Распространение ценностей богатых людей" его работа заметно скудна.

Событие 3 "Больше терпения, труда, инноваций" привлекает больше внимания, иногда количественного характера. Кларк вслед за Мокиром и другими, как и я, подчеркивает прикладные инновации в хлопке, железе и т.д. и использует шаблон статистической таблицы, которую я разработал давным-давно, чтобы показать, что прикладные инновации в Англии 1780-1860 гг., вопреки мнению "двух Ников", на самом деле выходили далеко за рамки таких героических отраслей. Это хорошо.

Остальное не так хорошо. Что особенно бросается в глаза, так это отсутствие в аргументации Кларка каких-либо расчетов, обосновывающих причинно-следственные связи A, B, C между событиями 1, 2, 3, 4. Это большая, большая проблема. Рассмотрим связь С - между событием "Больше терпения, труда, инноваций" и событием "Обогащение всех". Кларк отмечает, что в странах с недисциплинированной рабочей силой, таких как Индия, работодатель не получает столько продукции на одного работника, как в Англии, потому что небуржуазные ценности индийских работников и, соответственно, работодателей не вдохновляют их на достаточный труд. (Впрочем, Кларк не исключает, что он видел, как Питер Селларс изобразил английские антибуржуазные ценности в роли продавца в фильме "Все в порядке, Джек" [1959]: "Мы не принимаем и не можем принять принцип, согласно которому некомпетентность оправдывает увольнение. Это виктимизация").

Однако эти "столько же" и "недостаточно" совсем не похожи на двадцати-тридцатикратный разрыв в реальном доходе на голову между бедной Индией и богатой Англией, который он пытается объяснить. Правда, Родольфо Мануэлли и Ан-антх Сешадри, а также другие, в соответствии с догмой (обычно эмпирически бессодержательной) недавней теории роста, утверждают, что довольно большие разрывы могут быть объяснены небольшой разницей в эффективности (строго говоря, тем, что экономисты называют "совокупной производительностью факторов производства"). В соответствии с принятой догмой эта небольшая разница должна объясняться большей отдачей от образования и обучения и еще большим накоплением человеческого капитала в богатых странах. Может быть, такой аргумент и сработал бы, если преувеличить влияние человеческого капитала на ранний рост. Проблема в том, что модель предполагает, что небольшое изменение в этической оценке образования. В любое время она имела бы такие же сильные последствия, каких не было, например, в Древней Греции или в Европе раннего Нового времени. Современники Шекспира и Мольера, как показал историк Джордж Юппер, пользовались гораздо более совершенной системой образования в Англии и Франции, а купеческие академии в обеих странах были активно развиты среди протестантов и многих католиков. Однако промышленной революции не произошло - вернее, она произошла с загадочной двухсотлетней задержкой.

Как бы то ни было, суть в том, что Кларк не приводит таких аргументов - он не обращает внимания на ссылки. Обратите внимание на разрыв. Кларк этого не сделал. Кларк, например, не показал, насколько обогащение зависит от работы, т.е. от события 4, связанного с событием 3 через С. "Величины здесь имеют значение, - как заявил сам Кларк в характерно резкой рецензии на книгу Авнера Грейфа в год выхода его собственной книги, - а доказательства, которыми оперирует Грейф, не ориентированы на величины". Вспомним Монтеня о том, что нужно пробивать себе дорогу собственным оружием. Кларк не вычислял размер звена C. Он не спрашивал о мощности звена. Его доказательства не ориентированы на величины. И поэтому у него нет ответа.

Кларк, как я уже говорил, давно отметил, что работники в Южной Азии трудятся менее интенсивно, чем в Европе.7 Его аргументы схожи с аргументами историка Голландии Яна де Вриса, который прекрасно описал "трудовую революцию", когда в XVII и XVIII веках сначала голландские, а затем английские земли стали больше применять труд. Теперь Кларк утверждает, что большее трудолюбие в Англии исходило от бедствующих буржуа, перешедших в рабочий класс, - неправдоподобная на первый взгляд история, для которой он действительно предлагает мало прямых доказательств. Она не объясняет, например, параллельный рост трудовой этики в Голландии. Более правдоподобная версия де Вриса состоит в том, что, по словам Дэвида Юма, "все в мире покупается трудом, а наши страсти - единственная причина труда". Большее разнообразие товаров, в пользу которого де Врис приводит множество доказательств в своей книге, побуждало голландцев и англичан раннего нового времени работать 303 дня в году в XVIII веке против всего 255 дней в XVI веке.8 Как отмечает историк Энн Голдгар в своей книге "Развенчание мифов о тюльпаномании 1630-х годов", голландцы того времени рассматривали торговлю энергией... "как торговлю новым товаром, одним из многих новых товаров, которыми страна питалась в течение предыдущих сорока и более лет". Достаточно обеспеченный человек начала века говорил себе: "Я должен иметь немного этих тюльпанов, этого сахара, этого табака, этого фарфора, даже одну из этих новинок.

картины маслом", подобно тому, как в наше время необходимо иметь новейший сотовый телефон, или голубые джинсы, или высокоскоростной Интернет. Де Врис приводит данные по колониальному Массачусетсу, согласно которым в описях на случай смерти в 1640-х годах вообще не было стульев (только табуреты и скамейки), а в 1790-х годах насчитывалось в среднем шестнадцать стульев, причем зачастую это были элегантные предметы, купленные в Англии или у искусных колониальных мастеров, подражавших английским образцам, например, виндзорскому стулу. В XVII и XVIII веках заработная плата не скакала вверх, как в конце XIX века. Вместо этого люди работали больше за ту же плату, чтобы удовлетворить свою страсть к совам и табаку, картинам маслом и латунному литью, фарфору из Китая и изысканным и сомнительно наследуемым виндзорским стульям. Однако де Врис не утверждает, что 19-процентный рост трудолюбия, увеличение 255 дней работы в году до 303 дней (с меньшим количеством праздников, священных или нет), может объяснить 2100-процентную разницу между доходами индийцев и англичан в настоящее время (или 600-процентную разницу в 1800 г.), или 100-процентный рост британского дохода на человека с 1700 по 1860 г., или рост с 1800 г. на 1500%. Кларк действительно делает такое утверждение.

Иными словами, усердие в работе является важной характеристикой современного мира. В 1998 г. Ханс-Йоахим Вот блестяще использовал записи упоминаний о свидетелях предполагаемых преступлений, чтобы показать, что в начале XVIII в. в "святой понедельник" жители Лондона не работали, а стояли и смотрели на человеческую комедию. Тем не менее, он приходит к выводу, что рабочая неделя была похожа на ту, что существует в бедных странах сейчас, и "[Э.П.] Томпсон изобразил "веселую старую Англию", где часы были короткими, а работа крайне нерегулярной, вероятно, неверно". "Молодые юристы на Манхэттене, работающие по семьдесят часов в неделю, могут с сожалением вспомнить, что их прабабушки и прадедушки, работавшие на фабрике, обходились шестьюдесятью часами в неделю, их крестьянские предки - сорока, а их предки-охотники-собиратели - всего девятнадцатью часами. Но в каждом случае меньшее количество часов связано с меньшим количеством приятных вещей, которые можно потреблять.

Если бы голландские и, особенно, британские рабочие продолжали жить по понедельникам и пьянствовать на работе в доиндустриальную эпоху, их буржуазным работодателям пришлось бы нанимать большее число рабочих для выполнения той же работы, платя каждому из них меньше. Доходы англичан и голландцев на душу населения в 1700-1800 гг., вероятно, несколько снизились бы по мере роста численности населения, а не остались бы на одном уровне, вопреки тому, что вскоре стали называть мальтузианским давлением. Буржуа столкнулся бы с проблемой слуг, подобной той, которая доминировала в обществе.

В типичном договоре об ученичестве, который заключал муж, обычно указывалось, что ученик "не будет совершать блуд. . . . В карты, кости и другие незаконные игры не играть. . . . Не должен посещать питейные заведения, таверны и игровые дома".

Впрочем, буржуазная страсть к инновациям от этого не пострадала. В 1790-х годах был изобретен процесс отбеливания, в котором хлор заменялся солнечным светом, что резко снизило реальную стоимость чистого белого белья, которое раньше было товаром исключительно для богатых. Такое крупное нововведение все равно было бы выгодным и полезным, даже если бы для его осуществления потребовалось на 19% больше плохо дисциплинированных рабочих, чем было на самом деле. Некоторые новые идеи были бы неприемлемы, если бы рабочие не были достаточно современны и буржуазны в своем поведении. Но многие из них были бы реализованы, так как многие из них привели к гигантским улучшениям, к широкой известности изобретателя, к Великому факту.

Не делает Кларк и расчетов по ссылке B, чтобы показать, что событие 3 "Больше терпения, труда, инноваций" сильно зависело от события 2 "Распространение ценностей богатых людей". Сделать это чрезвычайно сложно. Я согласен с Кларком, что связь была важной (хотя замечу, что, на мой взгляд, социальные установки буржуазии были гораздо важнее, чем внутреннее состояние буржуазной психологии). Однако я не могу придумать, как количественно оценить ее с помощью обычной экономической и демографической статистики. Вместо этого мне приходится полагаться на метафизически неудовлетворительные, но чрезвычайно богатые и повсеместные качественные свидетельства, которые используют другие исследователи прикладных инноваций, такие как Мокир, Джейкоб, Маклеод, Эдгертон и Голдстоун, и которые отвергает Кларк. Если принять его методологическое правило числа, то Кларка нельзя обвинить в том, что даже его восхитительное, хотя и строго количественное историческое воображение упирается в вопрос о том, насколько буржуазные ценности способствовали росту прикладных инноваций. Тем не менее, его методологическая неуступчивость в отношении чисел - я сам в молодости был неуступчив в таких вопросах, и мне знаком этот соблазн - делает втройне неловким то, что он не упоминает, что для звена B, связывающего идеи с инновациями, он вообще не привел никаких чисел. Мы, старые дураки, такие как Джек Голдстоун, или Дейрдре Макклоски, или Джордж Грэнтэм, или Ричард Истерлин, или Клаудия Голдин, которые прислушиваются к тому, что люди в то время говорили о B или подобных связях между качественным и количественным, получаем некоторое ворчливое удовлетворение от того, что Кларка таким образом поднимают на его собственный методологический петард.

Однако в свете методологических убеждений Кларка наиболее досадно, что нарушена связь А между "Богатые плодятся больше" и "Распространение ценностей богатых людей". Как пишет историк экономики Роберт Марго в очередном из многочисленных недовольных отзывов ученых-историков, "даже если я считаю данные достоверными, откуда мне знать, что я наблюдаю причинно-следственную связь между "хорошими" поведенческими характеристиками (например, терпением), которые при самых благоприятных обстоятельствах (а они далеко не самые благоприятные) едва заметны, если вообще заметны для экономо-трики? Каковы механизмы, позволяющие передавать хорошее поведение от поколения к поколению? Не играют ли здесь роль институты того или иного типа? "17 Нигде в книге, прославляющей расчеты как единственную настоящую науку, Кларк не подсчитывает, чего могло бы достичь повышение уровня размножения путем риторических изменений, и не говорит о новых институтах, таких как грамматические школы, купеческие академии или ученичество у лондонских купцов. Это легко можно было бы сделать, во всяком случае, в рамках механистического и материалистического предположения Кларка о том, как работает социальное конструирование ценностей. И дело даже не в эконометрической точности, как полагает Марго. Речь идет о гораздо более полезном количественном методе в социальных науках, на котором специализируются Кларк, Джеффри Уильямсон, Роберт Фогель и я: моделировании.

Кларк полагает, что дети богатых людей в силу своего богатства являются носителями тех буржуазных ценностей, которые способствовали промышленной революции. (Для ясности повторюсь, что я, напротив, утверждаю, что гораздо большее значение имело быстрое изменение отношения к буржуазии около 1700 г.). В любом случае аргументация Кларка зависит от своеобразной характеристики средневековых и ранних современных относительно богатых людей. Богатый лондонский буржуа в 1400-1600 гг. фактически зависел от особой защиты своей монополии на торговлю шерстью. Дик Уиттингтон был назначен на первый из трех сроков своего пребывания на посту мэра Лондона обеспокоенным Ричардом II, поскольку король был в финансовом долгу у Уиттингтона. Не удивительно, что уже в 1601 г. секретарь Общества торговцев-авантюристов Джон Уилер писал против "рассеянных, разрозненных и беспорядочных торгов", т.е. против интервентов, угрожавших монополии торговцев-авантюристов, поддерживаемой государством18. Младшие сыновья такого купца вполне могли бы усвоить урок, повторяемый протекционистами направо и налево вплоть до наших дней, о том, что государство должно контролировать все, что только можно, и совсем плохо, если позволить людям заключать сделки, которые они хотят заключить, без государственного надсмотрщика, назначаемого загородным клубом, или популистскими идеологами, или коррумпированными политиками с большими семьями. Все уставы торговых компаний в XVI-XVII веках: буржуазные и аристократические авантюристы коррумпировали политику в Англии, Швеции, Франции и Соединенных провинциях именно для того, чтобы создавать монополии. И точно так же бравый сэр Ботаник, укравший свои богатства, скажем, или преуспевающий государственный бюрократ, получивший свои богатства в результате ликвидации монастырей Генрихом VIII, не будет, надо думать, автоматически передавать младшим сыновьям трезвые, трудолюбивые, ин-новационные, уважающие рынок буржуазные ценности. Интересно, отличались ли дети или внуки Джорджа Вашингтона Планкитта предпринимательской активностью? Это поддается количественной проверке.

По данным историка Питера Эрла, около 1700 г. примерно четверть лондонских представителей среднего рода, которых он обследовал на момент смерти, были сыновьями представителей буквального рода, о чем можно судить по их подростковым контрактам об аренде у драпировщиков, купцов и банкиров. Буржуазные ценности не должны были механически распространяться вниз по социальному порядку, когда мальчики фактически выходили из праздного класса землевладельцев и рыцарей шира - и все же именно такие мальчики стали многими успешными лондонскими купцами XVIII века. Если мальчики процветали в верхах буржуазного Лондона, то это происходило потому, что они обучались своему ремеслу (обучение в ремесленных училищах стоило во много раз больше годового дохода бедняков) и были поощрены к практике в качестве заморских купцов или домашних банкиров в обществе, где достоинство и свобода принадлежали среднему роду, а не потому, что они унаследовали буржуазные ценности, будучи сыновьями буржуазии.

Конечно, дворянство и даже аристократия Англии, как часто утверждают, были склонны к буржуазным ценностям и поведению, которые не позволили бы французу стать дворянином. Тот же Джон Уилер в 1601 г. превозносит торговлю как "почетное занятие" (утверждение, которое, однако, во многих кругах елизаветинской Англии вызвало бы презрительный смех), "которым могут заниматься как простолюдины, так и дворяне... без какого-либо унижения для себя". ...без какого-либо умаления их благородства".20 Не так было, как я уже отмечал, во Франции и Испании. Такие медиевисты, как Марк Блох, Алан Макфарлейн и Амброз Рафтис, отмечают "отличительные прагматические качества английской земельной аристократии, ... разительный контраст с идеализмом французского дворянства"."Так, в Эгин-куре французская аристократия славно сражалась на лошадях с крестьянскими заостренными кольями, которые практичный Генрих V заставлял своих солдат таскать с собой по французской сельской местности, а йоменские лучники бесславно уничтожали непрактичных французов. Несомненно, сельский английский средний класс, джентри, последовал практическому примеру. Однако буржуазные ценности, распространенные среди дворянства и аристократии Англии, делающие социальное происхождение купцов или рабочих несущественным, были бы противоположны материалистическому аргументу Кларка, который зависит от того, что буржуазные отцы передают уникальные буржуазные ценности своим младшим сыновьям, которые затем переходят в рабочий класс. Если все в Англии изначально были буржуа (что действительно утверждали многие, например Макфарлейн), то этот аргумент не подходит для объяснения социальных изменений в XVIII веке. С другой стороны, общество, восхищавшееся аристократическими или христианскими добродетелями, даже если оно объективно было буржуазным, могло развратить даже банкира Медичи, заставив его считать себя вполне господином и при этом благочестивым сыном церкви. Точно так же в наши дни экстравагантное восхищение неаристократическими ценностями духовенства - она изучала их в университете Айовы - развращает дочь буржуа, заставляя ее презирать отца, занимающегося страхованием или управляющего мебельной фабрикой.

Глава 32.

В последнее время Кларк полюбил неодарвинистские теории в применении к обществу. Теперь он горячо верит, что буржуазно-поведенческая единица значения, "мем", как называют его некоторые теоретики, передается строго от родителей к детям, так же как цвет глаз или то, какая рука находится сверху, когда вы скрещиваете руки. Но биологическая метафора здесь неуместна. Начиная с XVI века она становится все глубже и глубже. Как заметил экономист Бенджамин Фридман в очередной враждебной рецензии на книгу Кларка, написанной специалистами в области экономики и истории, "если черты, которым Кларк придает первостепенное значение в осуществлении промышленной революции, являются приобретенными, а не наследственными, то существует множество недарвиновских механизмов, с помощью которых общество может привить их, начиная от школ и церквей и заканчивая правовыми институтами и неформальными социальными практиками". Например, европейские издательства стали дешевыми, хотя и подвергались строгой цензуре. Число читателей радикально выросло, причем по социальной шкале. Историк Лоренс Стоун говорит об "образовательной революции" в Англии 1540-1640 годов, в ходе которой, например, в 1612-1614 годах почти половина из 204 мужчин, осужденных за смертные преступления в Мидлсексе, избежали казни, доказав свою грамотность - "благодеяние духовенства", как называли средневековую свободу. Ссылаясь на Стоуна, исторический социолог Джек Барбалет отмечает, что "самыми грамотными из социальных групп были купцы и бизнесмены". Так было всегда. Ведь сама письменность возникла на Западе из шумерской, финикийской и критской бухгалтерии. Бизнесмен, как известно, был известен по поговорке "чернильные руки", и на новых картинах маслом в Голландии и Англии он изображался пишущим, пишущим, пишущим (а подсчет денег оставлял жене). Женщины среднего класса, которых Ян Вермеер в своих небольших работах обычно изображал чтение. Распространились грамматические школы (Уильям Шекспир в XVI веке, сын перчаточника). Появились университеты (Иммануил Кант в XVIII веке, сын шорника). Распространились высшие школы для молодых купцов. Если буржуазное поведение делает людей богатыми, то можно предположить, что оно будет распространяться путем подражания, через семьи, как, например, в "Очерке о проектах" Дефо (1697 г.), на который Бенджамин Франклин ссылался как на источник влияния, или в десятках многотиражных пособий для деловой молодежи, изданных на всех основных европейских языках начиная с XVI века.

Биолог-исследователь и профессор богословия Алистер Макграт отмечает, что последние работы по секвенированию генома показали, что простейшие формы жизни действительно обмениваются генами, а не просто передают их от материнской клетки к дочерней. Или, по словам Николаса Уэйда, "ор-ганизмы могут приобретать гены как путем заимствования, так и путем наследования; например, бак-терии". И, конечно, на другом конце сложности человекообразные существа в своих риторических культурах, таких как европейские культуры XVII века, передают ценности одновременно. "Если дарвинизм - это копирование инструкций, - пишет Макграт, - то ламаркизм - это копирование продукта. . . . Похоже, что Ламарк, а не Дарвин, предлагает более точное описание культурной эволюции". Или, как отметил Джоэл Мокир в комментарии к книге Кларка, "мы учимся не только у своих родителей... [но и] по горизонтали от других людей, от сверстников, от мастеров в отношениях подмастерья или слуги".6 В цитированном мною печатном договоре подмастерья мастер обязывался "обучать или обучать указанного подмастерья ремеслу и тайнам _______".

Иначе говоря, метафора древа жизни, которую Кларк неэффективно применяет к человеческой культуре, не совсем уместна. В таких случаях она должна уступить место сети жизни. Языки иногда похожи на это. Среди австралийских аборигенов смешение народов было таким, что "модель семейного дерева генетического родства кажется совершенно неуместной. . . . Диффузия из языка в язык была гораздо больше... чем это обычно бывает". На юге Африки древние щелкающие языки койсанов оказали влияние на бесщелкающие языки банту, распространявшиеся с северо-востока, до такой степени, что некоторые из них (например, кхоса Нельсона Манделы) переняли многие щелчки (например, в английском языке звук "tsk-tsk" - ругань вашей тети). Хорошие привычки, такие как поведение, приносящее богатство, распространялись в значительно расширившейся сети культуры после изобретения книгопечатания, протестантская реформация, падение тиранов с девятисотлетними именами. Как сказал недавно один биолог, изучая экспериментальный перенос 246 045 генов в кишечную палочку, "филогенез [примитивной, но чрезвычайно распространенной формы жизни], похоже, лучше представить в виде сети, чем дерева". Если это верно в отношении прокариот и эукариот, то тем более это верно в отношении парижан и бостонцев. Сами люди могли передвигаться, причем в XVIII и XIX веках это было гораздо проще. И, что еще важнее, они могли читать, причем неуклонно лучше (о молчаливом чтении часто говорят как о достижении современности, хотя недавно было высказано мнение, что оно было распространено среди немногих грамотных в древние времена). Газеты были изобретены в Европе и ее ответвлениях в конце XVII века. Старший брат Бена Франклина Джеймс в 1721 г. начал печатать в Бостоне дерзкую газету "New England Courant", которая одновременно стала раздражителем для британских губернаторов и пуританских аятолл, а также образцом для подражания не только для ближайших родственников печатника. Газеты стали обычным явлением. В реакционных странах после падения Наполеона чтение (послереволюционных) французских газет рассматривалось как свидетельство подрывного буржуазного либерализма.10 Так идеи буржуазного достоинства и свободы могли распространяться через французские и американские газеты, через голландские книги на десятках языков. Мемы все более свободно распространялись по семьям - и все больше и больше, вплоть до нашей всемирной эхо-камеры идей.

Но оставим в стороне реальные, эмпирические истории о том, как создаются ценности. Отсутствие у Кларка любопытства к точному содержанию буржуазных ценностей (ценностей, которыми мы с ним восхищаемся) оставляет ему механическую версию неодарвинизма для объяснения того, как передаются ценности. Предположим, что такая модель верна. Тогда ученый с количественным воображением Кларка, повторяю, нашел бы тривиальным вычислить механически, путем моделирования, что более высокие темпы размножения дадут в следующем поколении людей с буржуазным мышлением, но более низкого класса. Но он этого не сделал.

Основная проблема заключается в том, что Кларк хочет рассказать очень длинную историю, потому что в стиле теории роста в современной экономике у него есть амбиции по поводу ее эндогенности, то есть исторического материализма. Он хочет, чтобы буржуазные ценности и современный мир возникли с медленной скоростью из тысячелетней английской истории. Никаких dei ex machinis, под которыми он понимает краткосрочные и потому презренные события в сфере идей, такие как рождение английской политической свободы, протестантская реформация, научная революция, Просвещение или буржуазная ревальвация.

Проблема в том, что его долгосрочные амбиции не соответствуют его евгенической машинерии. Его механическая модель передачи ценностей работает слишком быстро, в масштабах не десяти веков, а столетия. Затем она рассеивается. Только регрессия к среднему ограничивает несколькими десятилетиями эффект от проталкивания буржуазных ценностей в семье вниз по социальной шкале. Ведь мы говорим: "сабо - сабо" или "рукава рубашки - рукава рубашки" - всего через три поколения. Как сказал Фрэнсис Гальтон, делая аналогичный расчет - Гальтон в 1901 г. продвинулся в этом расчете гораздо дальше, чем Кларк в 2007 г. - высокий унаследованный рост, или интеллект, или буржуазная добродетель сильно рассеиваются у детей и еще больше у внуков, "благодаря сочетанию наследственных влияний предков, которые, как правило, посредственны, с чисто родительскими влияниями". "Этот факт объясняет любопытное словосочетание "регрессия" в статистике для описания превращения кривой в разброс точек, поскольку измерение степени регрессии к среднему было первым применением метода Гальтона. Сам Гальтон принадлежал к семье Дарвинов, прежде всего к Эразму Дарвину, который был общим дедом Чарльза Дарвина и Фрэнсиса Гальтона. Благодаря тщательному подбору брачных партнеров эта семья процветает и по сей день. Но сколько таких удивительных семей - вспомним Бахов и Поланьи - против сотен семей, в которых рождается один гений, а затем происходит стремительный регресс к среднему уровню? Эволюционная логика ставит крест на долгосрочной истории Кларка. Как сказал экономист Сэмюэл Боулз в своей враждебной рецензии в журнале Science:

Если h2 = 0,26, то корреляция между 4 поколениями (прадед-прабабка-сын) равна 0,032. Если мы оценим h2 по наблюдаемой межпоколенной корреляции признаков (r), как указано выше, то корреляция генетически передаваемого признака через n поколений составит всего r/2n-2. Таким образом, статистическая связь между поколениями становится исчезающе малой на протяжении одного столетия, независимо от того, передается ли признак культурно или генетически.

Кларк отвергает аргумент Боулза, справедливо отмечая, что если мы "устраним нижние 10% распределения по росту в одном поколении, то мы навсегда изменим средний рост населения. . . . Мы изменили базовый средний генотип популяции", ссылаясь на разведение собак и сельскохозяйственного скота. Но это лишь предположение того, что Кларк хочет доказать, что бедность - это просто вопрос генетики, как рост. Если быть бедным или богатым - это временное отклонение от среднего, как утверждает Боулз, то наследники действительно регрессируют.

Кларк описывает свою центральную главу 6 как выявление "сильных селективных процессов".14 Но в этом-то и проблема: они слишком сильны для медленной истории, как отмечает Боулз. Таким образом, аргументы Кларка, если бы они были верны, оказались бы одним из презираемых dei ex machinis, которые работают в масштабе десятилетий, нескольких поколений или, самое большее, столетия. Если бы он следовал своему правилу числа в книге и попытался вычислить в соответствии со своей механической моделью коэффициент полезного действия связи A (Rich Breed More causing Rich People's Values Spread), он бы заметил научную оплошность, прежде чем объявить миру об ошибочном выводе. В своем ответе 2008 г. он действительно проводит расчеты и подтверждает, что наследование было быстрым и генетическим, по крайней мере, согласно повторным исследованиям современных генетиков в поисках IQ.15 Его медленная история противоречит его длинной.

Но в любом случае, история богатства, накопленного в результате деятельности, не имеющей ничего общего с успехом в современной индустриальной экономике, кажется незначительным путем к современному миру, если, конечно, не уводит от него. Рассмотрим, например, одну из буржуазных ценностей, которую мы можем измерить, и Кларк делает это, опять-таки с присущей ему количественной проницательностью, - грамотность. Грамотность мужчин в Англии, как утверждает Кларк, в средние века примерно равнялась доле монахов в мужском населении - отсюда выгода от того, что священнослужитель мог ходатайствовать против преступлений. Неграмотные монахи были не то чтобы неизвестны, но редки (хотя среди светского духовенства неграмотность была, пожалуй, более распространена). Затем грамотность мужчин в Англии выросла, возможно, до 30% в 1580 г. и до 60% к моменту начала ведения национальной статистики в 1750-х годах, что сопоставимо с уровнем грамотности в Японии того времени.

Подумайте об этом. Если вы являетесь родителем четырех детей и умеете читать, какова вероятность перехода, что все четверо ваших детей будут читать? Она чрезвычайно высока, особенно если вы - мать семейства, во всяком случае, в обществе, которое по каким-то причинам ценит грамотность. Именно ценность грамотности в обществе, а не просто наследственность, определяет ее передачу по наследству. Так, в современных семьях "поступление в вуз" передается исключительно по наследству, но в одном поколении. Когда это происходит, это происходит быстро и навсегда. Дети, внуки и правнуки Мишель Обамы будут учиться в университете. Однако в аргументации Кларка посещение университета должно быть сразу регрессом к среднему значению ценностей, которые были бы применимы, если бы это объяснялось генетикой, а не окружающими социальными ценностями.

Студенты университетов были бы неграмотными. Но это явно не так. Мой отец был первым в своей семье, кто окончил университет (Висконсинский университет в Мэдисоне, 41-й год, чемпион межвузовского турнира по прямому бильярду 1942 года). Все его трое детей поступили так же (но без отличия в университете), оба моих ребенка поступили, и, несомненно, двое моих внуков тоже поступят. Все пятеро детей брата моего отца (который в конце 1920-х гг. ушел из Висконсинского университета после двух лет обучения) закончили университет, и их дети до сих пор в подавляющем большинстве окончили университет. Это происходит благодаря социальным установкам, а не менделевскому наследованию.

Точно так же, оглядываясь назад: в отличие от моих ирландских предков, многие из моих норвежских предков на Хардангер-фьорде, согласно записям, собранным грамотными норвежцами (я могу их вам показать), начали читать уже в конце XVI века и никогда не прекращали. Почему? Из-за наследственности? Нет: очевидно, они начали и продолжали читать благодаря окружающим социальным ценностям, обусловленным протестантской Реформацией - буквальным Deus, которому Кларк в своей книге "Объяснение современной Европы" посвятил восемь слов. Только без религии, пожалуйста: мы демографические исторические материалисты. Обедневшие норвежцы из сельской местности Димельсвик (буржуазные добродетели там не наследуются) быстро научились читать. Эта привычка в первую очередь распространялась по семьям. А попав в семью, она оставалась там, не возвращаясь к среднему значению, в отличие от биологической наследственности. Наследование внутри семьи происходит слишком быстро, "наследование" между семьями слишком сильно, а отсутствие регрессии к среднему значению слишком очевидно для задуманной Кларком истории планомерного развития в течение столетий английского генетического Überlegenheit.

Когда Кларку бросают вызов по поводу его материализма, он становится очень раздражительным. Сравните, как Маркс в 1846 г. отзывается о Прудоне, чьи труды Маркс (воспитанный как гегельянец) называет "гегельянским мусором". . . . Это не история, это не профанная история - история человечества, а священная история - история идей".16 Кларк ответил на мое утверждение, что он, по его словам, демонстрирует "отвращение к литературным источникам":

Безусловно, потому что они очень ненадежны. То, что люди говорят, какова их скрытая идеология, часто кардинально отличается от их поведения. Заниматься эко-номической историей на основе анализа письменных материалов, таких как законы, политические трактаты и т.д., - это приглашение к ошибке. Приглашение Дейрдре поваляться в культурной грязи - это гарантия того, что мы будем вечно ходить по кругу в экономической истории. Лучше сказать что-то и ошибиться, чем говорить то, что просто не поддается эмпирической проверке.

Как и многие другие экономисты, Кларк считает, что "эмпирический" - это модное слово, означающее "числовой". И поэтому он игнорирует свидетельства опыта, которые не поступают в числовой форме. "Эмпирический", напомним, в переводе с греческого означает "имеющий отношение к опыту", причем как в дневниках и романах, так и в переписях и завещательных описях. Так или иначе, Кларк сказал нечто "подлежащее эмпирической проверке", и это неверно. Многое ясно.

Он не прав, когда отвергает "валяние в культурной грязи", прожитую жизнь, проанализированный текст, рельефный образ. Такая наивно-бихевиористская, позитивистская и материалистическая идеология, господствовавшая с 1890 по 1980 г., отбрасывает половину доказательств, в значительной степени более решающих, чем сомнительная "выборка" показателей рождаемости из Восточной Англии. (Ян де Врис заметил по поводу книги Кларка: "Если бы эту книгу писал историк, ее подзаголовок мог бы быть таким: Some Findings from Suffolk Testators, 1620-1638.")18 Историк не может делать свою науку, опираясь только на цифры, привязанные к региональным выборкам 1620-1638 гг. Действительно, как отмечают такие эконометристы, как Чарльз Мански, и как подчеркиваем мы со Стивеном Зилиаком, идентификация того, что является существенным в цифрах, никогда не заложена в самих цифрах. "Проблемы идентификации не могут быть решены, - пишет Мански, - путем сбора большего количества однотипных данных". Они "могут быть облегчены только путем использования более сильных предположений [основанных, скажем, на прожитой жизни] или путем инициирования новых процессов выборки, которые дают различные типы данных [скажем, в анализируемом тексте и значимом изображении]".19 Кларк настолько враждебен к литературной и философской стороне своей культуры, что он упорно продолжает скакать, недооцененный, на одной ноге.

Таким образом, социо-неодарвинизм Кларка, почерпнутый недавно из статей некоторых экономических теоретиков о теории роста, мало что может рекомендовать в качестве истории, применимой к прошлому тысячелетию.20 Эта проблема характерна для современной теории роста в экономике. Это в основном теория со скудной историей; в основном математика со скудными измерениями. Однако теоретики, вдохновившие Кларка, были более научно обоснованными, чем он, в использовании своей аргументации. Этот аргумент, - писали они, - "предполагает, что период времени между неолитической революцией и промышленной революцией [около 10 000 лет] является достаточным для значительных [биологических] эволюционных изменений". Это кажется вполне возможным - например, толерантность к лактозе и алкоголю, похоже, действительно сформировалась за такой промежуток времени. В конце концов, люди, чьи предки не доили своих животных, сегодня болеют от молока, а доение животных - это недавняя практика в более длительной истории Homo sapiens.

Однако Кларк предлагает применить этот аргумент к нескольким столетиям того, что он характеризует как английский мир ("мир", охватывающий Войну Роз [1455-1485], неспокойную эпоху Тюдоров, вызвавшую революцию).

Стюарты, долгий век борьбы с Францией после 1692 г.) - и, как ни странно, не 265 лет внутреннего и внешнего мира в Японии Токугава, перемежавшегося разрозненными крестьянскими восстаниями, которые легко подавлялись. Рассмотрим многочисленные очень длительные периоды мира в Китае вдали от границ, которые, согласно модели Кларка, должны были привести к массовой эмбурго-изоляции местности, особенно с учетом низкой городской смертности в Китае. Средняя продолжительность существования тринадцати "главных унифицированных государств" в таблице китайских династий от первого императора в 221 г. до н.э. до последней в 1911 г. составляет 168 лет. Три самых длинных из тринадцати династий пришлись на последнее (потенциально инновационное) тысячелетие: Сун - 319 лет, Мин - 276 лет и (последняя и фактически идеологически реакционная) Цин - 266 лет. Эти долгие династии не обходились без восстаний трех феодалов и крайне кровавых восстаний тайпинов. В целом, однако, на их фоне якобы длительный "мир" в Англии выглядит заметно нарушенным, а состояние Европы в целом (географическая территория и население которой в то время были сопоставимы с китайскими) - положительно хаотичным.

Теоретики, в той самой сноске, которая вдохновила Кларка ("первоначальная гипотеза, которая послужила толчком к этому исследованию", - пишет Кларк в работе с Джиллиан Хэм-илтон), утверждают, что "теория вполне применима как для социальной, так и для ге-нетической передачи признаков. [Культурная передача, вероятно, будет более быстрой". Действительно, более быстрой. Теория наследования рушится, как я уже говорил, если "наследование" происходит между семьями, быстро, как это было в эпоху грамотности, и как это часто происходило даже среди неграмотных людей, выбивавших наконечники стрел из кремневого ядра. Люди разговаривают друг с другом, а все приматы подражают, даже если не разговаривают. Обезьяна видит, обезьяна делает. Как голландцы делают, так и мы будем делать. Ни Кларк, ни его теоретики не признают, что в XVI-XIX вв. в Европе произошли изменения в отношении к инновациям, которые имели мало общего с отдачей от человеческого капитала - в силу того, что большинство инноваций копировалось именно путем межсемейного наследования, поощрялось печатным станком и новым эгалитаризмом и зачастую не приносило изобретателям никакой материальной выгоды.

Изменения были не генетическими (как утверждает Кларк), не психологическими (как утверждал Вебер), не экономическими (как утверждал Маркс), не юридическими (как утверждает Норт), а социально-логическими и политическими. Грамотность, книгопечатание, свободная пресса и свободные разговоры сделали технологию доступной. Она стала, как мы теперь говорим, с открытым исходным кодом. Давным-давно историк экономики Роберт Аллен высказал эту мысль. В начале XVIII века наука была открыта. Однако наука была лишь одним из многочисленных случаев: печатная музыка была еще одной технологией с открытым исходным кодом, журналистика после 1690-х годов - еще одной (одним из ее истоков была открытая печать ежедневных цен на биржах, информация о которых раньше передавалась купцами по почте как секретная и закрытая). Программное обеспечение с открытым кодом наследуется не биологически от родителей, а социально - от друзей-гиков.

Ранний вариант гипотезы Кларка можно рассмотреть в лекции Хаксли Гальтона в Антропологическом институте в 1901 г. "Возможное улучшение человеческой породы в существующих условиях закона и настроений":

Количество и разнообразие способностей, особенно у собак, поистине поразительно. . . . Так и с различными природными качествами, которые способствуют формированию гражданской ценности человека [с. 3]. . . . Мозг нации находится в высших классах [с. 11]. . . . Доктор Фарр, выдающийся статистик, попытался оценить денежную стоимость среднего ребенка, рожденного женой рабочего из Эссекса. . . . Д-р Фарр, обладая большим актуарным мастерством, капитализировал стоимость ребенка при его рождении. ... . . [Она] оказалась равной 5 фунтам стерлингов. По аналогичному принципу стоимость ребенка X-класса будет исчисляться тысячами фунтов стерлингов. . . . Они открывают крупные производства, создают огромные предприятия и сколачивают себе большие состояния. Другие, будь они богаты или бедны, являются проводниками и светом нации [с. 11-12]. . . . Многие, кто знаком с привычками [низшего класса], без колебаний говорят, что было бы экономией и большим благом, если бы все закоренелые преступники были... . постоянно лишались возможности производить на свет потомство [с. 20]. . . . Возможность улучшения расы нации зависит от силы увеличения ее лучшего состава [с. 24].

В 1901 году евгенические рассуждения, подобные рассуждениям Гальтона, были свежими, новыми и правдоподобными. Она не утратила своей актуальности и после Великой войны. Тогда в таких странах, как Норвегия, Швеция и США, были разработаны программы принудительной стерилизации, которые пережили даже их методичное применение в Германии 1933-1945 годов, завершившись лишь в 1970-е годы - к тому времени, возможно, три поколения имбецильных, если бы научная социальная политика была сочтена достаточной.

Однако в последнее время евгеническая идея возродилась, как, например, в работах Стивена Пинкера и других авторов, к которым теперь присоединился Грегори Кларк. Неоевгеника была с энтузиазмом встречена научными журналистами с короткой исторической памятью и слабым пониманием социальной этики. Она вводит в современную дискуссию между статусом и контрактом третью возможность - гены. Евгеническая аргументация заявляет, что люди не являются тем, чем их считает общество (их статус) или то, о чем они могут договориться, убеждая друг друга (их контракт). Люди - это то, кем они родились, с биологической точки зрения, как кокер-спан-иели. И тогда мы можем перейти к пренатальному скринингу, в том числе и на наличие гена гомосексуализма, как я уже отмечал. Некритичные поклонники политически реакционной и просто обожающей истории науки в восторге от такого аргумента. Он изящен. Он формализуем. Он расставляет людей по своим местам, потакая возмущенному отвращению, скажем, к таким нежелательным явлениям, как педики и евреи. Она поддается расчету (хотя, повторюсь, Кларк не делал расчетов, которые впервые провел Гальтон). Но она научно неверна даже в своих собственных терминах, а эпигенетика и эво-дево подорвали ее предположение о том, что гены выражаются просто и безотносительно к окружающей среде.

А для рассматриваемого исторического вопроса она в любом случае не имеет большого смысла. Помимо уже упомянутых трудностей, отличительная аргументация Кларка зависит от мер способностей, которые, как и рост, зависят не только от наследственности и, в отличие от роста, не имеют естественных единиц, инвариантных к социальным ценностям. То, что составляло богатство в 1600 году, имеет мало общего с тем, что составляло богатство в 2000 году. Изящная манера слагать сонеты и хорошая нога, позволяющая низко кланяться Глориане, генетически не похожи на степень MBA в Гарварде и умение работать с компьютером. Во время Английской революции пресвитерианец доктор Джон Баствик рассказывал, как обучал молодого Джона Лильберна: "Он был "простым деревенским придворным и очень грубым; так что он не мог ни изящно сделать ногу, ни красиво снять шляпу, пока я не отшлифовал его и не научил всем приемам ухаживания, и теперь он стал очень галантным парнем. Я сделал его пригодным для общества всех джентльменов и дворян".29 Учат, а не наследуют. В современном экономическом росте важны не сомнительные изменения в генетически или семейно унаследованных способностях англичан. Важным было радикальное изменение 1600-1776 годов, "измеряемое" в каждой пьесе и памфлете, в том, что английские люди почитали, хотели, за что платили, что переоценивали.

Глава 33.

Дуглас Норт (р. 1920) - удивительный экономист и историк, который неоднократно перевоплощался. Наследник страхового состояния, моряк во время войны, ученик фотографа Доротеи Ланж, приятель эстрадного певца Перри Комо по глубоководному плаванию, в молодости он был марксистом - как и многие из нас в определенном возрасте, - но после изучения экономики стал сторонником рынков и их инноваций. Будучи молодым профессором Вашингтонского университета в 1950-х годах, он стал одним из главных зачинателей так называемой "новой" экономической истории, то есть применения экономической теории и статистики к историческим вопросам, например, как происходил региональный рост в США до Гражданской войны. За это в 1993 году он вместе с Робертом Фогелем был удостоен Нобелевской премии по экономике.

Новаторское исследование Норта, посвященное тарифам на морские перевозки в XVII-XVIII веках (North 1968), заставило его в 1970-х годах задуматься об эволюции того, что в экономической науке под влиянием Рональда Коуза получило название "транзакционные издержки", т.е. издержки ведения бизнеса. Перевозка тонны из Саванны в Ливерпуль, безусловно, влечет за собой транспортные расходы. Менее очевидно то, что Коуз отмечал во всех своих работах, начиная с 1930-х годов: перемещение объекта недвижимости от г-на Джонса к г-же Браун влечет за собой трансакционные издержки, такие как затраты на заключение удовлетворительного контракта и страхование от его невыполнения. По собственному признанию Норта, в 1966 году он решил перейти от американской к европейской экономической истории. Вместе с такими вашингтонскими коллегами, как Роберт Пол Томас, С.Н.С. Чунг, Йорам Барзель, Барри Вайнгаст и Джон Уоллис, Норт разработал историю "подъема Запада", акцентируя внимание на постепенном снижении таких транзакционных издержек. С 1980-х годов Норт, работающий сейчас в Вашингтонском университете в Сент-Луисе (он предпочитает места, названные в честь первого президента США), утверждает, что Западная Европа в XVIII и XIX веках получила уникальную выгоду от хороших институтов, сдерживающих транзакционные издержки, таких как неписаная конституция Великобритании 1689 года и писаная конституция Соединенных Штатов 1789 года.

Норт определяет институты как "придуманные человеком ограничения, которые структурируют политическое, экономическое и социальное взаимодействие". Экономист Дипак Лал говорит в аналогичных терминах, что "институциональная инфраструктура ... состоит из неформальных ограничений, таких как культурные нормы ... и более формальных". Стивен Левитт и Стивен Дабнер в своей второй книге "Фрикономика" пишут, что "люди есть люди, и они реагируют на стимулы. И ими почти всегда можно манипулировать - как во благо, так и во вред, - если только найти нужные рычаги". Именно так в последнее время экономисты воспринимают законы, церкви, семьи, компании. Рычаги. Манипуляции. Слова "ограничения" и "стимулы" здесь имеют большое значение, потому что Норт, Лал и Левитт имеют в виду то, что подразумевают под ними все экономисты-самуэльсонианцы. (Норт, Лал и Левитт - экономисты-самуэльсонисты вплоть до своих ботинок с крыльями). Потребители и производители, говорят экономисты, максимизируют полезность "с учетом ограничений", или "с учетом стимулов", таких как законы против убийств и краж, или правила Налоговой службы, или обычаи бедуинского гостеприимства, или фордовский способ ведения бизнеса. Другими словами, главным героем истории Норта и других самуэльсо-нианцев всегда является Макс У., этот нелюбимый максимизатор полезности, Homo prudens, благоразумный человек, никогда не Homo ludens (игривый человек), которого экономисты Шумпетер и Шумпетер называли не иначе как Homo ludens, которого выделяли экономисты Шумпетер и Найт), ни Homo faber (человек делающий, человек Маркса), ни Homo hierarchus (человек ранжирующий, раздражающий Веблена и в последнее время экономистов Хирша и Франка), ни, как утверждаю я и большинство неэкономистов-социологов, Homo loquens, человек говорящий.

"Макс У" - это человек с фамилией "У", который стал фигурировать в аргументах экономистов с тех пор, как Пол Самуэльсон в конце 1930-х годов возвел его на ведущую роль. Шутка заключается в том, что единственный способ для экономиста задуматься о жизни после Самуэльсона - это наблюдать, как мистер Макс У холодно максимизирует функцию полезности U(X,Y). Ха, ха. Макс U - это такой человек, которому все по барабану. Его заботит только добродетель благоразумия, причем "благоразумие" понимается в особенно узком смысле, то есть знание того, каковы ваши аппетиты и зная, как их удовлетворить. Неважно, что в 1880 г. романист Сэмюэл Батлер искренне писал: "Нет большего признака дурака, чем мнение, что он может сразу и легко сказать, что ему приятно". На идише такой дурак - гойишер коп, нееврейский придурок, под которым понимается человек, не имеющий ни знаний, ни умений, ни молитв. Он просто "выбирает", что ему есть, пить, драться или еще что-либо, неумеренно, не советуясь с беспристрастным зрителем своей совести, своего образования, Торы, Мишны или Талмуда. У него есть "вкусы", как выражаются экономисты по-самуэльсоновски, о которых не стоит спорить. (Отметим, кстати, противоречие в том, чтобы испытывать сильные чувства, не оспаривая гипотезу об отсутствии сильных чувств, и быть страстным сторонником холодного расчета. Американский экономист Дж. Н. Кларк давно назвал это "иррациональной страстью к беспристрастной рациональности". Но риторическая последовательность не является сильной стороной самуэльсоновской экономики).

Эти "институты" не позволяют человеку, или, во всяком случае, гойскому копу, совершать определенные действия, например, воровать в продуктовом магазине или отказывать голодным путешественникам. "Как только мы говорим об ограничении человеческого поведения, - отмечает Лал, - мы неявно признаем, что существует некая базовая "человеческая природа", которую необходимо ограничивать. . . . В качестве первого шага мы можем принять модель экономистов "Homo economicus", которая предполагает, что люди преследуют собственные интересы и рациональны".6 И второй шаг, и третий. Кон-тракты - как денежные бюджеты. Тогда мы можем перейти к разумному обмену. Они являются заборами, хорошими или плохими, "ограничивающими поведение, направленное на собственные интересы", как выражается Лал. С точки зрения индивида, заборы падают с неба.

Норт, Лал, Левитт и другие экономисты обычно не замечают, что другие наблюдатели общества категорически не согласны с самуэльсоновской метафорой "ограничения" или "стимула". Неэкономисты рассматривают культурную риторику, как и язык, одновременно как ограничение и творчество, как стимул и импульс, как переговоры и искусство, как сообщество и разговор. Институты не просто ограничивают человеческое поведение, устанавливая цены, на которые люди вынуждены реагировать. Они выражают человеческую сущность, придавая ей смысл.

Левитт и Дубнер, хотя в целом и являются силой добра в растягивании экономики и объяснении этого растяжения неэкономистам, упускают суть. Они тащат все человеческое поведение под фонарный столб "стимулов", просто определяя его как "рациональное". Они заявляют, что "человеческое поведение определяется ошеломляюще сложным набором стимулов, социальных норм, фрейминговых референций". Уроки, извлеченные из прошлого опыта, одним словом, контекст. Мы действуем так, как действуем, потому что, исходя из выбора и стимулов, действующих в конкретных обстоятельствах, нам кажется наиболее продуктивным действовать именно так. Это также известно как рациональное поведение, на котором и строится экономика". Да, это то, на чем строится самуэльсоновская экономика. И в этом проблема, потому что это не так.

Когда мы покупаем машину или идем к проститутке, иногда полезно представить это как рациональное действие, как "мы поступаем так, как поступаем, потому что... это кажется наиболее продуктивным". Прекрасно. Но подождите минутку. "Обрамляющие ссылки" - это то, чем занимается социология, которая оставляет "стимулы" в стороне. Когда социальные ценности быстро меняются - как это было, например, в первые годы буржуазной переоценки или в 1960-е годы, - они становятся релевантными научными объяснениями. Когда камень падает в зыбучий песок, а не в воздух на уровне моря, 32 фута в секунду в квадрате не являются релевантной величиной для его ускорения. Предполагать, что зыбучий песок ведет себя как воздух, потому что это предположение выгодно, или потому что Лукас или Мас-Колелл научили нас этому на первом курсе аспирантуры, - это не наука. Это догма. Если кривая спроса на инвестиции стабильна, то движение вниз по кривой спроса в ответ на такие стимулы, как внешняя торговля, - это правильная научная история. Но если кривая спроса по социологическим или политическим причинам вырывается вперед, приводя к массовым инновациям, то история со стимулами по большей части не имеет научного значения. Если идеология участия женщин в рабочей силе быстро меняется, как это было в 1960-е годы, то следует обратить внимание на идеологию, а не на обычные вопросы спроса и предложения.

Левитт и Дабнер в той же главе доходчиво описывают результаты экономических экспериментов, особенно Джона Листа. Но они не понимают, что их примеры, и особенно примеры Листа, указывают на важность того, как люди говорят с собой или другими о "контексте" или "конкретном обстоятельстве". Левитт и Дубнер утверждают, что полиция в нашумевшем убийстве Китти Дженовезе в 1964 году солгала, чтобы скрыть свою неторопливую реакцию на экстренные вызовы (звонки от соседей, о которых в статье New York Times сообщалось, что их вообще не было) - у полиции, конечно, был "стимул" сделать это, а у журналистов, участвовавших в этом деле, были "стимулы" солгать о полиции, чтобы привлечь внимание к тому, что они хотели бы видеть как ужасное падение социальной этики в тревожные 1960-е годы. Но сами факты свидетельствуют о том, что люди - существа самоконструирующиеся: в данном случае милиция на месте сконструировала истории о "просто бытовом споре", а затем о "нашей лояльности к одному и через две недели журналисты грамотно выстраивают эту историю в рамках более масштабных сюжетов о падении сплоченности общества или о своем журналистском профессионализме или его отсутствии.

Поведение иногда лучше всего описывается с научной точки зрения, как стимулы, предоставляемые социальным акторам. Но иногда его лучше всего описать как импровизационную комедию второго города, с предложениями или без предложений аудитории. Шутка - это шутка экономиста. Ракеш Хурана, например, дает типично социологическое определение институтов как "сложной и взаимодействующей системы норм, структур и культурных представлений, формирующих индивидуальное и организационное поведение". Это не та статья бюджета, которая стоит перед человеком, способным сразу и легко сказать, что его радует. Так, например, "различие", рассмотренное Пьером Бурдье при изучении буржуазного и рабочего классов во Франции, не является просто внешним ограничением. Вы не только выходите на более высокий уровень полезности, если можете назвать (в заданной социологом викторине) композитора "Хорошо темперированного клавира". Тем самым вы активно отличаете себя от людей с меньшей академической квалификацией во Франции, помешанной на квалификации. Вы играете в социальную игру, в которой каждый ход имеет значение. "Иоганн Себастьян Бах". "А, один из Нас. Добро пожаловать".

Историк Маргарет Джейкоб охарактеризовала экономический, "инструментальный" взгляд, напротив, как представление о "декультурных свободных и волевых агентах, [которые] естественным образом преследуют свои собственные интересы". Экономическое понятие "институт", понимаемое как "ограничения", изучал социолог Эр-винг Гофман. Он говорил о "социальном положении психически больных и других заключенных", находящихся в условиях ограничений, "навязанных сверху системой четких формальных предписаний и сводом правил". Бюджеты учреждений, как и правила психушки в фильме "Пролетая над гнездом кукушки", не подлежат обсуждению, по крайней мере, по мнению медсестры Рэтчед (Гофман: "Общество - это психушка, которой управляют заключенные"). Разговоры Норта о психушке и других экономистов-самуэльсонианцев о том, что "стимулы" - это то же самое, что и "институты", заставляют вспомнить американскую комедиантку Мэй Уэст: "Я восхищаюсь институтом брака. Но я не готова к институту".

Норт высоко отзывается об антропологе, ныне покойном Клиффорде Гирце. С этим трудно не согласиться. Однако Норт считает, что Гирц и его соавторы поддерживают экономическую идею о том, что в караванной торговле, например в Марокко около 1900 г., по формулировке Норта, "неформальные ограничения [скажем, грабеж следующего каравана] ... делали торговлю возможной в мире, где защита была необходима и не существовало организованного государства". . делали торговлю возможной в мире, где защита была необходима, а организованного государства не существовало". Норт упускает из виду, что не инструментальный, стыд и честь, язык не Max-U, на котором фактически специализировался Герц, и поэтому упускает танец между внутренними мотивами и внешними препятствиями к действию, между достоинством самоформирующегося гражданина-не-раба и чисто утилитарными "ограничениями". Плата за безопасный проход в пустынях Марокко, писали Герц и его соавторы, прямо отвергая Макса У., была "скорее больше, чем простая плата", т.е. просто денежное ограничение, бюджетная линия, ограждение, стимул, "ин-ститут" в сокращенном понимании самуэльсоновской экономики. "Это была часть целого комплекса, - писали антропологи, - моральных ритуалов, обычаев, имеющих силу закона и вес святыни".

"Святость" ничего не значит для экономиста Норта, который, например, в книге 2005 г. относится к религии с нелегитимным презрением, достойным Ричарда Докинза или Кристофера Хитченса ("Ditchkins", - говорит Стэнли Фиш в переводе Терри Иглтона). Религия для Норта - это всего лишь еще один "институт" в его утилитарном, подчиненном ограничениям смысле, то есть правила для приюта. Он неоднократно называет религию "нерациональной". Религия для него - это не святость или трансцендентное, не верная идентичность, не придание жизни смысла с помощью моральных ритуалов. Это, конечно, не постоянный интеллектуальный и рациональный разговор о любви Бога, не говоря уже о постоянном разговоре с Богом. Религия - это просто еще один набор ограничений для ведения бизнеса, будь то на рынке, в храме или в пустыне. В этом Норт согласен с удивительным экономистом Лоуренсом Йен-накконе и его последователями, когда они приходят к изучению религии: для них религия - это социальный клуб, с издержками и выгодами, а не личность или беседа. (Тот, кто действительно состоял в социальном клубе, конечно, знает, что вскоре он перерастает в "моральные ритуалы, обычаи, имеющие силу закона и вес святости". В качестве такого клуба я могу привести Чикагскую экономическую школу в период ее расцвета в 1970-е годы. Одним из наших священных ритуалов было повторение De gustibus non est disputandum, при этом мы страстно отстаивали очень специфический интеллектуальный вкус". Норт утверждает, например, что на доправовой стадии "религиозные предписания ... навязывали игрокам [бизнеса] стандарты поведения". Он отвергает мировоззрение, сопутствующее религиозной вере. (Его собственная религия науки, конечно, на самом деле не похожа на простое ограничение. Он воспринимает ее как свою идентичность, свой моральный ритуал, свою святость - словом, смысл своей жизни, который постоянно обсуждается на протяжении всего ее внеорди-нарного хода. Но этическая последовательность не является сильной стороной самуэльсоновской экономики).

Экономический историк Авнер Грейф, соратник Норта в так называемом новом институционализме называет культуру "неформальными институтами", и Норт также пытается рассуждать в этом ключе. Однако "неформальность" делает такие "институты" совершенно отличными от "правил игры" типа убежища. Правила игры в шахматы не обсуждаются. А вот неформальность постоянно обсуждается - именно это и означает слово "неформальность", именно та степень отступления от правил, которая отличает барбекю на заднем дворе от государственного обеда. Как вести себя на барбекю? (Подсказка: не прыгать голым в кусты.) Насколько далеко может зайти мужчина, поддразнивая своих приятельниц? Насколько интимной может быть женщина со своими подругами? Правила конструируются и реконструируются на месте, что в таких случаях делает самуэльсоновскую метафору ограничений неуместной. Не нужно отрицать, что этические убеждения часто зависят от стимулов, чтобы считать, что, став частью идентичности человека, они оказывают влияние независимо от стимулов. Например, если человек развращен жизнью в коммунистической стране, ему трудно перестроить свою этику. Она продолжает опираться на "бюрократическую" модель взаимодействия людей в противовес мар-кету. Получив самуэльсоновское экономическое образование, трудно перестроить свою интеллектуальную жизнь. Вы продолжаете думать о каждой социальной ситуации в терминах механической реакции Макса У., а не о социально сконструированном танце. Метафора переговоров и ритуала, предложенная Герцем, часто имеет больше смысла. "О тело, колышущееся под музыку, о светящийся взгляд, / Как мы можем узнать танцора из танца?".

Некоторые экономисты понимают, что институты имеют отношение к человеческому смыслу, а не просто к нордическим "ограничениям". Австрийцам и старым институционалистам удалось, подобно Гудини, вырваться из смирительной рубашки, в которую так охотно облачились Дуглас Норт, Гэри Беккер, Дипак Лал, Авнер Грейф, Стивен Левитт, Макс У и их друзья. Австрийский экономист Людвиг Лахманн (1906-1990), например, говорил о "неких сверхиндивидуальных схемах мышления, а именно институтах, на которые должны ориентироваться схемы мышления первого порядка [заметьте, что для австрийцев экономика - это мышление, вплоть до самого нижнего], планы, и которые служат, таким образом, в некоторой степени для координации индивидуальных планов". Так и язык - это схема мышления, подкрепленная социальным одобрением и разговорными импликатурами. Так и зал суда общего права - это схема мышления, подкрепленная бай-лифами и учебниками права.

Норт, как и многие другие экономисты, такие как Левитт, застывшие на месте, много говорит о бессмысленных "ин-стинктах", потому что это то, с чем может иметь дело самуэльсоновская экономика.

Относительная цена. Можно согласиться с тем, что при повышении цены преступления (то есть изменении стимулов, скажем, в сторону ужесточения наказания) его будет совершаться меньше, но при этом не сомневаться, что преступность - это нечто большее, чем бесстрастное деловое предложение. (Если вы не верите в это, посмотрите одно из многочисленных тюремных реалити-шоу и понаблюдайте за тем, как заключенные борются с охранниками, преследуя безумные цели, но используя разумные средства; или послушайте Измаила о капитане Ахаве: "В глубине души Ахав имел некоторое представление об этом, а именно: все мои средства разумны, мой мотив и моя цель безумны"). Эффект разбитых окон" заключается в том, что крупная преступность снижается, если немедленно наказывать за мелкие преступления, такие как разбивание окон или рисование граффити. Если преступность - это не просто бесстрастные расчеты Макса У., то на нее может повлиять изменение этики преступников и их знакомых - этики, которая действительно меняется, иногда быстро (например, уровень преступности резко падает во время большой войны, во всяком случае, на внутреннем фронте). Полезными оказались мета-форы о том, что преступление - это "как" работа таксистом, или брак - это "как" торговля между мужем и женой, или дети - это "как" потребительские товары длительного пользования, такие как холодильники. Интересные вещи. Но они не решают всей задачи.

Благоразумие - это добродетель. Это добродетель, свойственная человеку, стремящемуся к чисто денежной выгоде, но также и крысе, ищущей сыр, и травинке, ищущей свет. Подумайте, что воздержание и мужество, любовь и справедливость, надежда и вера - это тоже добродетели, и именно они определяют человека. В отличие от благоразумия, которое характеризует все формы жизни и квазижизни, вплоть до бактерий и вирусов, не-благоразумные добродетели характерны только для человека, а также для человеческих языков и смыслов. Благоразумная травинка ни в коем случае не является "смелой", а благоразумная крыса - "верной" (за исключением фильма "Рататуй", юмор которого основан на иронии, когда герой-крыса оказывается более верным и менее мотивированным только благоразумием, чем многие люди). По словам Гуго де Гроота, Гроция, высказанным в 1625 г., "нельзя согласиться с утверждением, что каждое существо по природе своей стремится к своей частной выгоде, выраженной таким образом универсально. . . . [Человек-животное] получил от природы особый инструмент, то есть способность говорить; я говорю, что кроме этого он обладает способностью познавать и действовать в соответствии с некоторыми общими принципами, так что то, что относится к этой способности, не является общим для всех животных, но должным образом и особым образом относится к человечеству". Норт, однако, не желал, чтобы человеческая речь и смыслы действовали в соответствии с неким общим принципом, отличный от собственных частных интересов. Его позитивистские рассуждения об "ограничениях" и "правилах игры" упускают то, чему он мог бы научиться у Гирца, Вебера, Смита, Аквинского, Цицерона, Конфуция, Моисея или своей матери (матери Норта или Моисея) - что социальные правила, выраженные на человеческих языках, имеют человеческие значения. Они, как говорит Лахманн, являются инструментами и ограничениями, игровыми и оградительными, сообществами и правилами палаты.

Возьмем, к примеру, такой тривиальный институт стимулирования, как светофор.22 Когда он загорается красным, это, безусловно, создает стимулы для остановки. С одной стороны, это правило действует само собой, поскольку для пересекающих дорогу загорается зеленый. (В старом анекдоте нью-йоркский таксист проезжает на большой скорости на красный свет, но с визгом останавливается на зеленый. Его измученный пассажир спрашивает, почему. "Сегодня мой брат тоже за рулем, а он всегда проезжает на красный свет!"). Для другого - за вами может следить полиция, или автоматическая камера может зафиксировать ваш номерной знак. Красный свет - это ограждение, ограничение, правило игры или убежища. Так считает Норт, а вместе с ним и большинство экономистов.

Тем не менее, красный свет имеет значение для людей, которые являются чем-то большим, чем крысы в эксперименте "Только благоразумие", для которых существуют пищевые стимулы. Помимо прочего, он означает господство государства над водителями. Он сигнализирует о наличии цивилизации и той легитимности, которую придает государству цивилизация. (Тест: вы пробираетесь через бездорожные джунгли и натыкаетесь на ... фонарь: "Мистер Цивилизация, я полагаю"). Он также сигнализирует о росте механических средств регулирования, в отличие от человека-траффикатора на возвышении в белых перчатках. Красный свет - это, по выражению Лахмана, система мышления. Это система, которая одних водителей успокаивает, а других раздражает, в зависимости от их отношения к государству, к механическим изобретениям, к водителям. Для ответственного гражданина, или жителя штата Айова, или даже для фашиствующего конформиста красный свет означает соблюдение правил. Она будет ждать зеленого даже в три часа ночи на перекрестке, очевидно свободном во всех направлениях, на перекрестке, где нет ни камер фиксации номеров, ни полицейских, ни надежно безответственного брата на дороге, даже если она очень торопится. Стимулы не нужны. Но для принципиального социального бунтаря, или бостонца, или даже для социопата красный свет - это вызов его автономии, оскорбление, нанесенное государством. И опять же, стимулы будут прокляты. Если политика "разбитых окон" будет применяться слишком жестко, она вполне может вызвать гневную реакцию потенциальных преступников и привести к росту, а не к снижению преступности или, во всяком случае, к широкому недовольству полицией.

Смысл имеет значение. Велосипедист из Чикаго, написавший в 2008 г. в газету о своем товарище, погибшем при проезде на красный свет, заявил, что "когда светофор меняет цвет, улицы наших городов превращаются в зону убийств "каждый сам за себя", где любой, кто осмелится въехать, попадет в поток намеренно более смертоносных снарядов большой массы, управляемых операторами, получившими лицензию на убийство при зеленом свете". Автомобилист, непреднамеренно сбивший велосипедиста, вероятно, придал этому событию иной смысл. Большая часть жизни, политики и обмена происходит в разрушении стимулов и утверждении смысла - материнской любви, честности политика или энтузиазма учителя, того, что Кейнс (а вслед за ним Джордж Акерлоф и Роберт Шиллер) называл "ани-мальными духами", и того, что Сен называет "обязательствами", и того, что я называю "добродетелями и соответствующими пороками, отличными от благоразумия".

Или возьмем управление современной американской корпорацией. Ракеш Хурана показывает, что "агентская теория" экономистов в бизнес-школах заменила после 1970-х годов "идеологию менеджериализма", которая и послужила основанием для создания бизнес-школ:

Теория агентств не допускает мысли о том, что руководители должны руководствоваться такими понятиями, как управление, интересы заинтересованных сторон или продвижение общественного блага, какими-либо стандартами, более строгими, чем собственный интерес. Да и как это сделать, если они сами не способны придерживаться таких стандартов? Студентов теперь учили, что менеджерам, согласно экономическим принципам, доверять нельзя: по словам Оливера Уильямсона, они "оппортунисты с коварством". . . . [Теория агентств, продолжает Хурана,] представляла собой, в рамках "профессиональной школы", полное отречение от профессионализма.

Теория агентств в форме бизнес-школы берет свое начало со статьи Милтона Фридмана, перепечатанной в журнале New York Times в 1970 г. с усеченным названием, предоставленным редакцией: "Социальная ответственность бизнеса заключается в увеличении его доходов". Хурана ссылается на Майкла Дженсена, одного из главных сторонников новой коррозийной теории, который воспринял статью Фридмана как манифест движения, хотя, кстати, и Хурана, и Дженсен, и большинство других людей слишком поспешно прочитали решающее предложение, в котором Фридман говорит, что менеджеры должны повышать стоимость акций компании, подчиняясь нормам и законам общества - что является довольно отличным принципом от принципа "клянусь обществом". Лучше бы они побольше читали Фридмана - или Милля, или Смита.

И все же тенденция Чикагской школы 1970-х годов не вызывает сомнений. То же представление о том, что все действующие лица являются порождениями только благоразумия, "школа общественного выбора", основанная в Виргинском университете десятилетием ранее Джеймсом Бьюкененом (доктор философии, Чикаго) и Гордоном Таллоком (доктор философии, почетный доктор экономики, Чикаго). Она также анимировала экономику "прав собственности", вдохновленную Рональдом Коузом (который был связующим звеном между Вирджинским и Чикагским университетами) и усовершенствованную Арменом Алчианом из Калифорнийского университета и Гарольдом Демсетцем из Чикаго, а затем Калифорнийского университета. Только благоразумие лежит в основе циничной трактовки профессионализма Рубеном Кесселом из Чикаго (с ним согласились такие левые социологи, как Рэндалл Коллинз и Магали Лар-сон: левые и правые объединились в том, что врачи оперируют кошельком). Движение "право и экономика", основанное тогда Коузом, Аароном Директором (шурином Фридмана, долгое время работавшим на юридическом факультете Чикагского университета) и в крайней форме Max U Ричардом Познером (чикагским и судьей Седьмого окружного суда), берет своим девизом только благоразумие, как и "экономическая теория регулирования", вновь основанная в 1970-х годах Джорджем Стиглером и Сэмом Пельтцманом в Чикаго (с полезными дополнениями слева от историка Габриэля Колко). Моя собственная школа "новой экономической истории", придуманная Нортом в Вашингтоне (в то время еще одно отделение Чикагской школы) и Фогелем, работавшим в Рочестере (еще одно отделение Чикагской школы), а затем в самом Чикаго, пыталась выяснить, насколько далеко в истории зайдет "только благоразумие" (Фогель в итоге пришел к выводу: только настолько далеко). Количественные финансы", изобретенные в 1970-х годах Робертом Мертоном в Пенсильвании и Майроном Скоулзом и Фишером Блэком в Чикаго, стали еще одним важным начинанием в теории агентств и "благоразумия". Новая экономика труда" тоже была изобретена в 1970-е годы Джейкобом Минсером в Колумбийском университете, Г. Греггом Льюисом в Чикаго и Гэри Беккером в Чикаго и Колумбийском университете, а затем снова в Чикаго. А подход к макроэкономике, основанный в 1970-х годах Томасом Сарджентом из Миннесоты и Робертом Лукасом из Карнеги, а затем из Чикаго, "рациональные ожидания" привнес Макс У. в экономику бизнес-циклов и индексации. (По присутствию в списке слов "Чикаго" и "1970-е годы" можно понять, почему Чикагский университет в 1970-е годы был самым интересным местом для работы молодого экономиста, сравнимым с Кембриджем (Англия) в 1930-е годы по своему влиянию на науку). Все чикагские экономисты проходили мимо смысла - любви, спокойствия, мужества, справедливости, веры, надежды - и останавливались на благоразумном собственном интересе отдельного агента, как на благоразумной травинке. Например, в своем исследовании брака Беккер возвел корыстный обмен между агентами, которых он назвал "M" и "F", в ранг цели всего института, а слово "любовь" заключил в пугающие кавычки. Однако смысл имеет в бизнесе такое же значение, как любовь в браке, выдержка в армии или справедливость в суде. "Агентская теория, - отмечает Хурана, - ничего не говорит об упрямом, неизбежном факте, что агенты продолжают общаться друг с другом в организации и что этот контакт, как и другие устойчивые человеческие контакты, обрастает аффектом, содержанием и смыслом". Помните о клубе и его священных правилах. Наоборот, заявляют экономисты, преподающие в бизнес-школах с 1970-х годов: Согласовывайте стимулы менеджеров с интересами держателей акций. Это все, что вы знаете на земле, и все, что вам нужно знать. Великая рецессия дала нам возможность понять, как работает агентская теория.

Однако Хурана не упоминает о самой глубокой проблеме агентской теории в любой ее форме (общественный выбор, право и экономика, финансирование, что угодно). Она заявляет, что человек "обязан" делать прок (и далее, что экономический аналитик "обязан" формулировать такую теорию всегда и "обязан" не говорить об этике управленческого или научного обязательства, поскольку это ценностные вопросы, о которых он обязан не спорить). Но откуда берется обязательство? На самом деле оно вытекает из этических обязанностей менеджера, связанных с его профессионализмом, управлением, интересами заинтересованных сторон или содействием общему благу. Агент все-таки не является чистым существом типа "только благоразумие, Макс U". В той самой теории, которая отрицает этику для агента, предполагается, что он руководствуется этикой, хотя и неявной и сокращенной. Иммануил Кант впал в аналогичное самопротиворечие, когда утверждал, что этика основывается только на разуме, но при этом не объяснил, почему агент хочет действовать, руководствуясь разумом. На самом деле агент хочет действовать, потому что он придает смысл своей жизни, как менеджер или государственный служащий, экономист или этик-философ. Она - человек с индивидуальностью, а не вычислительная машина Max U, как трава, бактерии или крысы. Спросите любого бизнесмена. Я лично знаю одну очень успешную женщину, банкира, которая говорит мне, что никогда не умела "салютовать", то есть соглашаться с любым неосмотрительным или несправедливым планом, предложенным ее боссом. Она не "дама на побегушках", и в некоторых компаниях она ценна именно благодаря этой этической идентичности, выходящей за рамки Максин У. Это не всегда хорошо для ее карьеры, не всегда максимизирует ее личное благоразумие. Но утром она может посмотреть на себя в зеркало.

Или возьмем еще более возвышенный вопрос - о свободе. Неоримскую теорию, которую выделяет историк интеллектуального права Квентин Скиннер, можно рассматривать как основанную на статусе, а не на договоре. Неоримская теория в определенном смысле является старомодной, восходящей в континентальной правовой теории к Юстиниану.

В другом смысле, как настаивали либеральные теоретики Монтескье и Токвиль, с завистью глядя на общее право Англии, неороманская теория была новинкой, обусловленной рецепцией на континенте (но не в Англии) начиная с XII века римского права. Макфарлейн отмечает, что на континенте вплоть до Французской революции "цивилизация двигалась от "феодальной", основанной на гибкости "договора", к "древнеримской", основанной на [жесткости наследственного] "статуса"". "Римское право, - с горечью писал Токвиль, - было правом рабов". Неоримские теоретики свободы атаковали присвоение иерархического статуса, которое так долго портило римскую правовую традицию. То, что человек имел статус раба в римском праве, само по себе было оскорблением, как бы ловко он ни манипулировал своим хозяином для достижения максимальной полезности, в стиле римских комедий вплоть до "Комедии ошибок", "Женитьбы Фигаро" и "Забавной вещи, случившейся по дороге на форум". Свобода в том смысле, в каком ее понимал бы, скажем, Джон Мильтон, заключается не в том, сколько вещей ты получаешь, или где ты находишься в своей бюджетной линии, или как далеко отстоят "ограничения". Речь идет о том, подчиняетесь ли вы приказам какого-то другого смертного, например, мужа или жены в браке. В теории брака Беккера, напротив, благосклонный муж поглощает благосостояние жены и не считает это рабством. В конце концов, она получает столько бриллиантов, сколько хочет. Феминистка возразит, как и Джон Мильтон (хотя он не был феминистом) в своем первом трактате о разводе.

Норт (как и я, экономист чикагской школы) неосознанно принимает либеральную и последовательную, в отличие от того, что Скиннер называет неороманской, теорию ограничений. В этой терминологии "либеральное" понятие несвободы рассматривает только реально существующие внешние препятствия для действий исключительно своекорыстных агентов, такие как запрет на брак рабов или требование домовладельца голосовать за него в парламенте30. Напротив, неороманские английские теоретики свободы незадолго до Локка, такие как Джон Мильтон, Джеймс Харрингтон и Алджернон Сидни, отголоски и реставрация которых имели место и позднее (Томас Джефферсон, например, хотя и был водителем рабов), отмечали, что сама по себе зависимость является скандалом - даже если она является потенциальным, а не реализованным препятствием.

Фактическое препятствие - это ограничение, а-ля Макс У. Потенциальное препятствие - это символ и стыд, не укладывающиеся в бессмысленное понятие ограничения или выравнивания стимулов. Он часто проявляется, например, в виде интернализованного самоуничижения. Она может проявляться как самоцензура при королевском дворе или как зависимость демократической толпы от работодателей или рекламодателей. "Ничто не означает раба, - писал Сидней в ответ сторонникам абсолютной монархии, - кроме зависимости от чужой воли". Тогда такая зависимость, как работа в корпорации или должность ассистента профессора без стажа, является своего рода рабством. Для свободного человека в неоримской теории свободы важен потенциал ущерба (а не реальный ущерб, о котором говорит либеральный утилитаризм). Это вопрос смысла, достоинства, а не бюджетных ограничений. Роберт Бернс пел: "Трусливого раба мы обходим стороной: / Мы смеем быть бедными за это". Так и Сидни осмелился отказаться от признания вины, когда его обвинили в государственной измене перед любимыми судьями Карла II, и умер за это. Он умер за смысл и нравственность, а не за благоразумие и стимулы.

Глава 34.

В любом случае, имея на руках персонаж Max U Only, Дуглас Норт считает, что он вооружился для объяснения современного мира. Аксиома заключается в том, что "экономические субъекты имеют стимул инвестировать свое время, ресурсы [в широком понимании экономиста как "средства для достижения целей"] и [личную] энергию в знания и навыки, которые улучшат их материальный статус". Вопрос, по мнению Норта, заключается в том, во что "инвестирует" Макс У.: в острые мечи, с помощью которых он может красть деньги, или в эффективные машины, с помощью которых он может прясть хлопок. Обе инвестиции повышают материальный статус Макса У.

По какому пути пойдет наш гоишер kop Max U? Норт ставит перед политэкономией важнейшую проблему, стоящую перед ней от пещер до самых высоких цивилизаций, а именно: прочность прав собственности. Однако, указывая на эту проблему, он и его школа совершают логическую ошибку, уводящую от вопроса. "Экономическая история, - заявляет Норт, - в подавляющем большинстве случаев представляет собой историю экономик, которым не удалось выработать набор экономических правил игры (с обеспечением их соблюдения), вызывающих устойчивый экономический рост". Фраза "вызывающих устойчивый экономический рост" делает аргумент кольцевым. Институт не является тем институтом, который он имеет в виду, пока он не вызывает Индусской революции. Он предположил свой вывод, а именно, что изменение прав собственности - его "институты" - вызвало промышленную революцию. Этот аргумент не поддается опровержению, поскольку его интересует только изменение прав собственности, которое (как он предполагает без доказательств) действительно вызвало промышленную революцию. Норт предполагает, что устойчивый экономический рост был вызван изменением правил/институтов, а не инвестициями, внешней торговлей или, что более правдоподобно, идеологическим развитием.

Чтобы превратить его утверждение в осмысленную гипотезу, необходимо разделить его на две части. Часть 1 превратить в эмпирическое утверждение о том, что "многие экономики не смогли создать правила", добавив некоторый фактический стандарт для определения того, когда правило было достаточно "создано". (Тогда в части 2 можно было бы спросить, "было ли изменение правил, скажем, в Англии XVII в. достаточно большим, чтобы действительно вызвать устойчивый экономический рост". (Что будет еще сложнее).

Основным примером институтов, стимулирующих рост, Норт считает поселение 1689 года в Англии. Многим эконо-мистам, которые мало что знают о Средних веках, это показалось разумным с виду, / Посмотрите на картинки и переверните страницы. Они мыслят, как я уже говорил, в терминах максимизации в условиях ограничений, и поэтому их завораживает утверждение, что институты просто являются ограничениями, которые были ослаблены в 1689 году. "Мило", - думают они. Часть ослабленных ограничений Норт хочет сделать эндогенными, вызванными самим ростом. "Еще симпатичнее", - говорят экономисты в своей очаровательно невинной манере. Инвестиции торговца Max U "в знания и навыки будут постепенно и инкрементально изменять базовые институциональные рамки".

Эндогенная история Норта (у него есть и экзогенная) похожа на историю его друга Брейделя. Браудель, как мы видели, утверждал, что из ло-кальных рынков с расширением торговли наступила эпоха высокой коммерции, а из эпохи высокой коммерции с расширением торговли наступила промышленная революция. Аналогичным образом Норт пишет: "Междугородняя торговля в ранней современной Европе с XI по XVI вв. была историей последовательно усложняющейся организации, которая в конечном итоге привела к становлению западного мира".5 Брейдель не так торжественно, как Норт, оценивал прогресс от местной торговли к мировой, а затем и к промышленным инновациям, сохраняя подозрительность французского интеллектуала к буржуа.

Но Норт и Браудель сходятся во мнении о механизме, который был задействован. Экспансия, по их мнению, дала толчок к развитию, и поэтому она дождалась конца XVIII века, чтобы воплотиться в жизнь. Внешняя торговля - вот их двигатель роста. "Увеличение объема, - пишет Норт, - очевидно, сделало возможными такие институциональные разработки [как современные рынки капитала]". "Размер и размах купеческих империй" сделали возможными сделки на расстоянии вытянутой руки. "Объем международной торговли и, следовательно, ... экономия на масштабе" способствовали стандартизации и информатизации": "Растущий объем торговли на дальние расстояния повышал норму прибыли для торговцев, разработка эффективных механизмов обеспечения исполнения контрактов. В свою очередь, развитие таких механизмов снижало издержки заключения контрактов и делало торговлю более выгодной, увеличивая тем самым ее объем". Рост ведет к росту, который ведет к ... росту. Неат.

Но история Норта рассказывает о рутинном поиске лучших институтов. Поиск "рутинный", потому что это вполне предсказуемый результат инвестиций. Если вы с большими затратами реорганизуете лондонские доки и собираете часть прибыли для себя, то вы или ваши наследники будете пожинать бухгалтерский доход. Экономическая выгода всего общества, из которой вы извлекаете некоторую бухгалтерскую прибыль, заключается в том, что транспортные средства заходят и выходят из порта с меньшими задержками. Канаты, паруса и корабельные бревна становятся более доступными. Информация о прибывающих и убывающих грузах дешевле. Потери при хранении меньше. Лучшая научная работа Норта, получившая Нобелевскую премию, по изучению ставок фрахта на океанских судах до XIX века, свидетельствует о таких эффектах. Несомненно, вы, как инвестор в доки, иногда совершаете ошибку, пере- или недоинвестируя в новые доки, или не обеспечиваете себе право на часть прибыли. Но перспектива получения чистой прибыли, хотя и не вполне предсказуемая, является тем, что побуждает вас к таким рутинным инвестициям. Здесь есть лишь небольшой элемент открытия и славы. Улучшения напоминают осушение в 1848-1852 гг. реки Хаарлеммер-мер (где сейчас находится аэропорт Схипхол) - один из многочисленных великих проектов голландского водопользования. Стоимость: паровые насосы. Польза: сельскохозяйственные угодья. Хорошая идея.

Однако для такого рутинного инвестирования в качестве объяснения современного мира есть две большие проблемы. Во-первых, как я уже говорил, это экономическая проблема. Рутинные, инкрементные инвестиции, естественно, приносят рутинные, инкрементные доходы. Норт пишет, что его Макс У. купец "выиграл бы... от того, что придумал бы способы связывать своих собратьев-купцов, учреждать купеческие суды, склонять князей к защите товаров от разбойников в обмен на доход [обратите внимание на quid pro quo: это как нанять полицейского], придумывать способы дисконтирования векселей". Утверждается, что мы стали такими богатыми, как сейчас, просто накладывая кирпич на кирпич, или, в данном случае, контракт на контракт. Я отметил, что это был обычный способ мышления в экономике, начиная со Смита в 1776 году и заканчивая Ростоу в 1960 году. В конце концов, именно так мы, индивидуумы, откладываем деньги на старость, и именно это мы внушаем своим детям. Но, повторяем, никто не становится очень богатым путем рутинного инвестирования, и западное общество с 1800 года по настоящее время тоже. Новая американская экономическая история 1960-х годов, которую Норт помог создать, и старая британская экономическая история 1950-х годов, которая исследовала в том же вопросе с менее строгой экономикой, показал это. Рутинные инвестиции были хорошей идеей, так же как осушение реки Хаарлеммермер было хорошей идеей, и так же, как откладывание денег на старость является хорошей идеей - обеспечьте, обеспечьте. Но поразительный рост после 1800 года требует поразительного объяснения.

И это другая, историческая, проблема, о которой я тоже уже говорил. Если рутинное ин-вестирование объясняет современный мир, то почему современный мир не возник в древности? Рутина - это просто. Поэтому она и называется "рутиной". Древний Китай был мирным и торговым на протяжении десятилетий, а часто и столетий. Его внешняя торговля была огромной. В Римской империи, в свою очередь, беспорядки обычно сводились к дворцовым восстаниям в Риме или сражениям на германской или парфянской границе, что в экономическом отношении было незначительно и не шло ни в какое сравнение с разрушительными для экономики нашествиями и особенно чумой, которые в конце концов захлестнули Запад. Древние египтяне тоже владели ресурсами и имели известные стабильные режимы. Мусульманские империи в течение двух веков после Мухаммеда росли гигантскими темпами, за счет экс-тента и эффекта масштаба. Ацтеки, а до них майя имели огромные торговые империи, как и более ранние цивилизации, которые еще только предстоит исследовать в Новом Свете. Все они стали блестящими в экономике и культуре - но не такими, как поразительная степень северо-западной, а затем и всей Европы 1700-2000 гг. н.э. Если рост порождает рост, который порождает рост, как с удовольствием предполагают экономисты (модель так красива), то почему современный экономический рост ждал своего часа в XVIII, XIX и XX веках, а затем начался на заметно неспокойном участке земного шара? Если причины роста эндогенные, а не "экзогенные" (в переводе с греческого это означает "порожденные извне"), то почему те же институциональные изменения не произошли в Египте при фараонах или, скажем, в Перу при инках?

Не говоря уже об эндогенности, Норт и многие экономисты после него также сосредоточили свое внимание на экзогенной случайности Славной революции 1688 года и ее урегулировании в 1689 году. Норт, как и многие экономисты, в том числе и я, высоко оценивает "надежную приверженность обеспечению прав собственности". Но его основополагающее эссе, написанное совместно с Вайнгастом в 1989 г., широко приписывается утверждению, которое Норт и Вайнгаст иногда делают, а иногда нет в своих последних нескольких интересных, но противоречивых параграфах, что введение в 1690-х годах национального долга по голландскому образцу показывает, "как институты сыграли необходимую роль в обеспечении экономического роста и политической свободы".

Это не кажется таковым. Она скорее показывает, как государство может стать могущественным, надежно выплачивая свои долги гражданам и иностранцам, как это уже давно продемонстрировали Венеция, Генуя, Лю-бек, Гамбург и Голландская республика. Континенты были ошеломлены, когда хорошо финансируемые английские армии завоевания и оккупации, такие как армия герцога Мальборо, платили за свои поставки, а не просто воровали их. Эта новаторская и буржуазная практика постепенно изменила образ англичан, превратив их из варваров в джентльменов. Однако Роберт Экелунд в стиле Норта утверждает, что "надежные обязательства... требовались от новых институтов [а именно от английского, а затем британского государственного долга]. . . [и привели] к современному капитализму". Нет, не привели. Они позволили голландцу Вильгельму начать 120-летнюю войну с Францией, которая характеризовала долгий восемнадцатый век в Великобритании.

Джону Уэллсу и Дугласу Уиллсу удалось статистически доказать, что якобитская угроза протестантскому престолонаследию преследовала политику начала XVIII в. в Великобритании (это событие можно было бы взвесить, возможно, с меньшими проблемами, если бы немного поваляться в культурной грязи романов, газет и уличных баллад. Например, в отношении якобитов один из балалаечников пел: "To England then they went, / And Carlisle they ta'en't [took it], / The Crown they fain would ha'en't [have it], / but behold"). Поддерживая Норта и Вайнгаста, Уэллс и Уиллс, однако, тоже вскользь утверждают, что "последовавшие институциональные изменения [1688 г.] привели к финансовому развитию, заложившему основу промышленной революции и в конечном итоге утвердившему Британию в качестве мировой державы".15 Вторая половина утверждения, касающаяся власти, верна. Парламентская монархия, способная надежно брать займы, могла вмешиваться в расстановку сил на континенте, что и делала. Но первая половина утверждения в лучшем случае не подтверждается ни одним из аналитических нарративов, приводимых в его пользу. В подзаголовке своей работы Уэллс и Уиллс кратко излагают, как, по их мнению, угрозы со стороны Старого и Нового претендента из Франции связаны с утверждениями Норта и Вейнгаста: "Якобитская угроза институтам Англии [по финансированию государственного долга] и [соответственно] экономическому росту". Но национальный, т.е. государственный, долг не имел доказанной связи с экономическим ростом. В 1931 г. эти фонды исторической мудрости, Селлар и Йетман, хорошо предвидели возникшую мешанину: "Именно Уильямландмари первым обнаружил государственный долг, и ему пришла в голову запоминающаяся идея построить Банк Англии, чтобы поместить его в банк. Национальный долг - это очень хорошая вещь, и было бы опасно погашать его, опасаясь политической экономии".

То, что британское государство не использовало богатство, приобретенное в результате такого благого дела, для препятствования экономическому росту и уничтожения политической свободы, как это сделали многие государства, обогатившиеся, скажем, за счет бурения нефтяных скважин, не имеет ничего общего с подражанием при Вильгельме III буржуазному и голландскому методу бурения для получения кредитов и создания Банка Англии для их возврата. Один из историков английского парламента заметил по поводу его новой трансцендентной власти, что "деспотическая власть была доступна лишь периодически до 1688 г., но после этого она была доступна всегда". Деспотическая власть может быть использована не по назначению, убить экономический рост и политическую свободу. В конце концов, именно об этом беспокоились идеологи Славной революции от Локка до Маколея. И, как отмечают экономисты Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф, "неясно, насколько хорошо проявились бы институциональные инновации, отмеченные Нортом и Вайнгастом, если бы Британии повезло чуть меньше в многочисленных войнах, которые она вела в последующие годы".18 Британия создала и запустила военно-финансовый комплекс в 1690-х годах, и в его работе ей повезло с Черчиллями и Кливами, Вульфами и Нельсонами и Уэллеслеями. Это хорошо. Но это не экономика и не современный мир. Как и во многих других историях, в этом споре экономическое обогащение путается с военной победой.

Важным было изменение политической и экономической риторики, произошедшее примерно в то же время, которое заставило британское государство быть осмотрительным в финансировании своих имперских войн 1690-1815 годов, как ранее Нидерланды научились быть осмотрительными в финансировании своих войн за выживание, 1568-1648 гг. и (в дополнение к завистливым англичанам) во время трех англо-голландских войн 1652-1654, 1665-1667, 1672-1674 гг. (неудивительно, что голландцы и англичане в конце концов прекратили свои распри и приняли Вильгельма как своего общего статхаудера/короля). В 1787 г. профессор гражданского права из Глазго Джон Миллар высказался правильнее, чем Норт: "Энергия и бодрость, которые должны вызывать политическая свобода (мое утверждение) и надежное владение и пользование собственностью (утверждение Норта и Вайнгаста, ошибочное), были получены в результате памятного события, была получена в результате памятной революции 1688 г., которая завершила ... создание правительства более народного характера". Безопасное владение собственностью необходимо. Но это не имеет никакого отношения ни к финансовым нововведениям, на которых акцентируют внимание Норт и Вайнгаст, ни к политической свободе, на которой настаивают Миллар и другие виги, поскольку она была установлена за много веков до этого. Важны были правительство более народной натуры, политическая свобода и, прежде всего, энергия и бодрость, которые новая сделка вызвала у английской буржуазии.

Но есть и более глубокая проблема, связанная с прославлением Нортом "Славной революции". Она заключается в следующем: многочисленные общества - фактически все, иначе это не общества, а войны всех против всех - выработали правила собственности. Кодекс Хаммурапи в начале второго тысячелетия до н.э. сделал это. Английские короли, чтобы перепрыгнуть через тысячелетия строгого соблюдения прав собственности чи-новниками и римлянами, утвердили в Средние века примат королевских судов для свободных людей над местной, а иногда и произвольной властью. Да и сами бароны и мелкие лорды были связаны традиционным правом, причем нередко по рукам и ногам (что обнаружилось, например, в недавнем исследовании историка и географа средневекового сельского хозяйства Брюса Кэмпбелла). Действительно, ни одно общество не может жить хорошо, если в нем нет таких правил. Как говорил пророк Михей (7: 2-3) в конце VIII в. до н.э., "добрый человек погиб от земли, и нет праведного между людьми: все они подстерегают кровь; каждый охотится сетью на брата своего. Чтобы обеими руками делать зло, князь просит, и судья просит награды". Каждое упорядоченное сообщество со времен Моисея, Солона, Саргона Великого или первого императора Китая следило за соблюдением прав собственности и не позволяло людям охотиться на своих братьев с сетями.

Вспоминаются анархичные и дохристианские норманны, которые, приближаясь к какому-либо побережью, должны были решать, убивать ли туземцев или торговать с ними. Они были, как мог бы предположить экономист-самуэльсонец, персонажами Max U, в значительной степени безразличными за пределами своего высокоструктурированного норвежского общества - они шли к тому, что приносило максимальную материальную выгоду на побережье Ирландии или в землях Русов. Так, "плохой сэр Брайан Ботани" А. А. Милна "ходил среди деревенских жителей и бил их по голове". Однако он получил свое возмездие и стал "совсем другим человеком, теперь он не носит шпоры, / И ходит по деревне как Б. Ботани, эсквайр", а не бьет по голове. Переход от плохого к хорошему сэру Ботани - это то, что Норт имеет в виду в качестве предполагаемой причины промышленной революции.

Беда в том, что это уже произошло за несколько столетий до того - переход к доброму сэру Ботанику, с эпизодами возврата к типу. Отсутствие де-факто прописанной собственности, возможно, характеризует некоторые части Европы в IX в. (вспомним упорядоченные королевства Карла Великого или Альфреда Великого), но уж точно не Англию XVII в., как утверждает Норт. Точно так же дикие норманны из Бергена стали Ганзой.

Купцы, или, во всяком случае, принимавшие немецких и фризских купцов в деревянных складах Ганзы, заканчивали тем, что били по голове. В неисторическом изложении Норта поиск ренты якобы произошел в XVII веке в маловероятном месте - в Англии. По утверждению Норта, уже в XVII веке в Англии Макс У видел свой лучший шанс в насилии, а не в добровольном обмене. Это утверждение фактически ошибочно. Насилие блокировалось законом и политикой в Англии на протяжении нескольких столетий. Даже бароны были лишены независимых армий при первых королях Тюдорах. Обычное насилие и воровство преследовались шумом и криками: "Вон! Вон!". Англия (как и любая другая цивилизованная страна) была пропитана законами о собственности, о деликтах, о купцах и о чем угодно, в манориальных судах и судах короля.

Это не значит, что закон был абсолютно справедлив и оперативен. Особенно несправедливым и несвоевременным он становился в периоды ссор по поводу того, кто будет королем. Один летописец в 1457 г., в самом начале Войны Роз, так писал об этом: "В каждом графстве, где есть домкраты и солеи чистые, / Беззаконие поднимается, и соседи воюют; / Слабый опускается ниже, как часто бывает, / Могущественнейший свою ссору предпочтет".20 В 1459 г. общинники заявили королю, что "в разных частях этого королевства происходят великие и отвратительные убийства, грабежи, вымогательства... . . [совершаются] такими людьми, которые либо обладают большим могуществом, либо пользуются благосклонностью людей, обладающих большой властью".21 Они рассматривали ситуацию как отход от прежнего законопослушания. В то время дворянское семейство Пастонов, недавно обогатившееся, находилось под постоянной угрозой со стороны таких могущественных бандитов, как лорд Молинс и герцог Норфолк. В 1469 г. герцог захватил замок Пастонов Кайстер с 3 тыс. своих людей. "Англия в XII веке, - писал Х.С. Беннет в 1921 году, описывая этот эпизод, - была слишком близка к неконтролируемым привычкам и обычаям более примитивной цивилизации, чтобы люди могли стать мирными или легко поддающимися закону. . . . Сами великие лорды полагались на силу оружия, а не на мольбы своих адвокатов, и остальная Англия брала с них пример". И все же во время всего этого, до того как Генрих Тюдор в 1485 г. восстановил верховенство закона, закон, по крайней мере, соблюдался в нарушениях. Простолюдин мог подать иск против знатного вельможи и выиграть его. Если у него было достаточно денег и влиятельных друзей, он мог даже добиться того, чтобы присяжные или судья были настроены на его сторону, а не на сторону герцога. Omnia pro pecunia facta sunt, говорили они: Все делается за деньги. Но деньги платили не только бандитам, но и адвокатам, свидетелям, шерифам, тюремщикам. Полем игры для отвратительных убийств и вымогательств в Англии был закон. Англия в мирное время, что обычно происходило на протяжении всей ее истории, была страной обычных законов о собственности, не более и не менее коррумпированной, чем Чикаго в 1925 г. или американский Юг в условиях сегрегации, местом, в котором процветала инновация. Так было, например, даже тогда, когда короли Стюарты подрывали независимость судебной власти, чтобы добыть хоть один фунт стерлингов для проведения внешней политики в новую эпоху постоянных армий и действующих флотов. А добытые суммы, вопреки представлениям нордиков о том, что король владел всем, были по современным меркам па-тетически малы. По данным Норта и Вайнгаста, общие расходы центрального правительства при Якове I и Карле I составляли не более 1,2-2,4% от национального дохода. В то же время Романовы тратили на войны и внутренние притеснения почти 15% всего национального дохода России, а вскоре после этого Гогенцоллерны научились тратить сопоставимые доли на самую большую по численности населения постоянную армию в Европе. В настоящее время расходы на центральное правительство в свободных странах колеблются от минимальных 21% в США и Южной Корее до максимальных 46% во Франции. Четыре принудительных "займа" у богачей Лондона 1604-1625 гг. составили ничтожный 1% от национального дохода, заработанного за эти годы.

Конечно, как показал американский пример 1770-х годов, налог на марки, составляющий ничтожную часть дохода, может спровоцировать революцию, так и здесь. Но даже короли Стюарты, хотя и были хваткими и воодушевленными (как и многие монархи того времени) вновь провозглашенным божественным правом королей, не были столь хищными, как современные правительства, или, в самом деле, как георгианские короли Великобритании и Ирландии, которые в конце концов сменили Стюартов. Маколей в 1830 г. высмеял тревогу "патриотов 1640 г.", которые восклицали: "Миллион в год будет нас нищать". К 1783 г., отметил Маколей, тревога была вызвана тем, что британское государство к тому времени выпустило в 240 раз больше долговых обязательств26. К концу долгого столетия борьбы с французами, в 1815 г., Великобритания имела государственный долг в размере, более чем в два раза превышающем ее годовой национальный доход (что в три раза больше, чем в США в 2009 г. - хотя американский показатель не включает гигантские необеспеченные долги, такие как Social Security и, особенно, Medicare; но это - изменяемые обещания, поскольку государственные облигации не так легко изменить). Великобритания выплатила долг, образовавшийся в результате наполеоновских войн, к 1840-м годам, в период расцвета политической экономии.

Норт, тем не менее, подчеркивает "степень, в которой государство [после 1689 г.] был связан обязательствами, что он не будет конфисковывать активы". Норт и Вайнгаст подразумевают, что английские короли Стюарты, напротив, были мастерами по конфискации богатств своих подданных. Но из рисунков видно, что это не так. Хорошо, а не плохо, что Стюарты оказались такими тирольцами в экспроприации, терпя унижения от частых разрывов кредитов с банкирами, а в 1672 г. - от фактического банкротства. Яков I и II, Карл I и II были, по сути, дилетантами по меркам современного бюрократического государства. Как показал историк экономики Роберт Хиггс, капиталисты законопослушных и инновационных Соединенных Штатов в 1930-е годы были напуганы повторяемой Рузвельтом риторикой об экспроприации экономических роялистов, которая приобрела силу благодаря тому, что была обещана в то время, когда коммунистические и особенно фашистские государства только что сделали это28. А в 1946-1951 гг. в самой Англии, где с 1272 г. и до этого были приняты надежные обязательства по обеспечению прав собственности, последовательно национализировали Банк Англии, уголь, внутренний транспорт, газ, сталь, здравоохранение и многое другое. Даже при консерваторах, вновь пришедших к власти в 1951 г., национализация была отменена лишь частично, и сохранялся контроль над ценами, введенный в военное время (и антикапиталистический). После неудачной попытки отменить контроль над сладостями в 1949 г., 5 февраля 1953 г., как хорошо помнит каждый британский ребенок того времени, нормирование на них было наконец отменено. И все же после этого еще некоторое время в стране исконно свободного предпринимательства сахар продолжал нормироваться.

Короче говоря, невозможно количественно обосновать, что именно после 1689 г. Англия перешла от хищничества к безопасности собственности. Хищничество было характерно для периодов беспорядков, прежде всего для Войны Роз, но были и более короткие эпизоды, такие как Гражданская война, хотя и тогда, как я уже говорил, чистое насилие хотя бы на словах соблюдало закон. Но в целом и на протяжении многих веков Англия была страной законов, с оживленными судами всех уровней, начиная со времен Quia Emptores (1290 г.), Эдуарда I (правил в 1272-1307 гг.) или ранее, и оставалась таковой при Стюартах. Как признают сами Норт и Вайнгаст, "фундаментальная сила английских прав собственности" может быть датирована Великой хартией 1215 г., а несомненно, и более ранним временем. А что же тогда с надежными итальянскими, или, скажем, византийскими, или исламскими, или китайскими правами собственности? Если права собственности были решающим новшеством 1689 г., то почему индустриализация не началась раньше и в других местах, где права собственности также соблюдались?

В некоторых мелких вопросах имущественное право действительно было улучшено Славной революцией - например, в 1689 году (впрочем, не столь уж мелких) и в 1693 г. домовладельцам были предоставлены четкие права на олово, медь, железо или свинец под их владениями, без преследования за нарушение старой прерогативы короны, которая претендовала на добытые таким образом серебро и золото, даже если это мешало добыче неблагородных металлов. Но в этом нет ничего особенного. Конечно, ни одна экономика не может процветать, как с этим согласны Норт, Ричард Пайпс, Гарольд Демсец, Ричард Эпштейн и я, в которой "плохой сэр Ботани" может ходить и бить людей по голове и захватывать все, что ему вздумается.30 "Торговля не может жить без взаимного доверия между частными людьми", - писал Темпл в 1672 г.31 В противном случае мы сталкиваемся с войной всех против всех. Как объяснял Гоббс, "в таком состоянии нет места для промышленности, потому что плоды ее неопределенны: и, следовательно, нет культуры земли; нет навигации, нет использования товаров, которые могут быть ввезены по морю; нет удобных зданий; нет инструментов для перемещения и удаления таких вещей, которые требуют большой силы; нет знания лица земли; нет счета времени; нет искусств; нет письма; нет общества "."Норт и Вайнгаст вместе с Милларом справедливо утверждают, что важно "иметь возможность заключать надежные контракты во времени и пространстве". Частная собственность не является необязательной, а "рыночный социализм" - это противоречие в терминах. С этим согласны даже некоторые современные марксисты, особенно экономисты. Но проблема в том, что, как я уже говорил, в британских правах собственности около 1700 года не было ничего нового, что могло бы объяснить их последующий экономический успех.

Нортианская история стала общепринятой, как, например, в тревожной статье экономиста Дарона Асемоглу "Рост и институты" для The New Palgrave Dictionary of Economics (2008):

Рассмотрим развитие прав собственности в Европе в период Средневековья. Отсутствие прав собственности у землевладельцев, купцов и протопромышленников ...

Нет, как уже сто лет известно историкам средневековой Европы. Собственность была развита очень полно, особенно на землю и на личные вещи. Для Италии, конечно, этот факт очевиден, и свидетельства о полностью развитых правах на все виды собственности там просто ошеломляют. Но рынок земли даже в далекой Англии функционировал в виде больших и малых участков. Обмен на надежных условиях происходил там по всем товарам и факторам производства не позднее норманнов и их юристов - или вне королевского двора в судах leet, регистрировавших крестьянские сделки в XIII в., а в большинстве случаев и на сотни лет раньше, что стало общим местом среди английских медиевистов не позднее 1950-х годов.

Следовательно, экономические институты Средневековья практически не стимулировали инвестиции в землю, физический и человеческий капитал, технологии. . .

Нет: стимулы сугубо экономического характера в период с 1000 по 1800 г. не изменились, причем незначительно и не способствовала экономическому росту.

Экономический рост не происходил. Но за пределами России его не было не из-за отсутствия прав собственности, а из-за отсутствия массовых инноваций, а это, в свою очередь, из-за отсутствия буржуазного достоинства и свободы, отсутствия широкого образования.

Эти экономические институты также обеспечивали контроль монархов над значительной долей экономических ресурсов общества,

Нет. Даже в раннее время процент "контролируемого" монархами имущества был невелик по современным или некоторым древним меркам: скажем, 5% национального дохода. Арендная плата за королевские поместья, пока они не проданы, увеличивала бы этот показатель, но поместья - это доход от аренды, а это скорее афармация, чем нарушение прав частной собственности, которое представляет собой любое налогообложение. Аристократия действительно "контролировала" значительную часть земли, хотя свободные владельцы тоже владели значительной частью, а крепостные, которые, по мнению Асемоглу, были частью экономических ресурсов, "контролируемых" "монархами", на самом деле были в значительной степени независимы - конечно, с 1348 г., а в их способности продавать свой труд и покупать давно арендованные земли - и того раньше. Но это опять-таки обычная собственность.

укрепляя свою политическую власть и обеспечивая сохранение политического режима. Однако в XVII веке произошли серьезные изменения в эко-номических институтах.

Нет. Экономические институты, если под ними понимать права собственности или даже налогообложение, не сильно изменились тогда, по сравнению с изменениями в другие века.

Наконец-то частичная правда, но только в Англии, Шотландии и некоторых других местах, таких как Польша: не в "Европе", как он утверждает.

Нет. Права собственности, повторяю, уже были разработаны, причем на много веков раньше.

и ограничения власти монархов.

Правда, голландская, а затем британская, а еще позже польская и шведская, и не имеющая ничего общего с якобы новой гарантией собственности - при всех корыстных разговорах против скромного налогообложения со стороны дворянства того времени, от Джона Хэмпдена до Томаса Джефферсона. Доля налогов британского правительства в национальном доходе в XVIII веке не упала, а поразительно выросла.

Короче говоря, Асемоглу позорно ошибся в истории во всех важных деталях, и его более широкая тема полностью ошибочна.

Однако это не его вина. Те немногие экономические историки, с которыми он консультировался, особенно Норт, изложили ему историю ошибочно, поскольку они, особенно Норт, не обращались к работам историков, использующих первоисточники, и не подвергли серьезному сомнению сказки немецких историков-романтиков XIX века о Средних веках и о якобы современном росте рациональности. Проблема, повторимся, заключается в том, что большая часть Европы - или, если уж на то пошло, большая часть Китая или Индии, не говоря уже об ирокезах или койсанах, когда это имело значение, - имела надежные обязательства по обеспечению прав собственности в XIII веке н.э., а кое-где и в XIII веке до н.э.39 В Китае, например, собственность на землю и на товары была обеспечена на протяжении тысячелетий. И в те века, когда, как утверждают экономисты, Европа вырвалась вперед в области правовых гарантий собственности, свидетельства того, что в Китае и Японии собственность была надежно защищена, просто неопровержимы. Правда, в начале короткого века своего правления монголы (династия Юань, 1279-1368 гг.) ввели такие антиэкономические меры, как запрет на осеннюю посадку, чтобы обеспечить достаточное количество пастбищ для монгольских лошадей. Но даже монголы в конце концов поняли, что процветающий и уважающий собственность Китай - это более выгодная дойная корова. И в период правления династий Мин и Цин (1368-1911 гг.) законы о собственности и договорах, как и на протяжении большей части истории Китая, были навязаны высшим и низшим слоям населения. Похоже, что на дорогах Китайской империи или сёгуната Токугава в последние столетия купцы были не менее, а более защищены, чем в западном христианстве, страдавшем до XIX века от пиратов или разбойников, подъезжавших к дверям старого трактира. Купец Чосера в 1387 г. "желал бы, чтобы море оставалось [свободным от пиратов] для чего угодно / Между Миддлбургом [в Зеландии] и Оруэллом [в Линкольншире]", так как китайцы, японцы и османы уже давно держат свои моря, хотя и с некоторыми трудностями.

Ведь необходимым условием создания любой экономики является возможность заключать надежные контракты во времени и пространстве. Ни один месопотамский купец около 2000 г. до н.э. не мог покупать медь в Анатолии без прав собственности, обеспечиваемых государством или, что более весомо, обычаями самих купцов. Норт и Вайнгаст, а также их студент Асемоглу допускают радикальное и вводящее в заблуждение сжатие хронологии. Безусловно, развитие прав собственности в отрыве от произвола военного вождя, скажем, в 588 г. н.э. в Уэссексе имело значение для экономических стимулов. Но к 1688 г. такое развитие событий в Англии произошло за несколько столетий до этого. (А военные вожди сами попадают в беду, если нарушают права собственности своих последователей: вспомним неприятности Агамемнона, отнявшего Брисею у богоподобного Ахилла). В Англии, как утверждали Селлар и Йетман в своей безумной манере, только в XVIII веке люди "узнали, что нарушителей можно преследовать в судебном порядке".

Поэтому аргументы Норта плохо подходят для объяснения промышленной революции или современного мира. Выбор в пользу того, чтобы избежать гибельных для роста инвестиций в мечи или влияние при дворе, вместо того чтобы инвестировать в хорошее текстильное оборудование для производства хорошей шерстяной ткани и в хорошие организации для управления этим хорошим оборудованием, неоднократно происходил в истории - в Китае на протяжении целых столетий, в Риме во втором веке н.э., в большей части Европы после одиннадцатого века. В случае с Великобританией XVIII века что-то радикально изменилось. Но отличие заключалось не в излюбленной экономистами перестройке стимулов, не в правилах игры. Стимулы уже были перестроены, причем задолго до этого и во многих местах.

Ян Луитен ван Занден в своем блестящем исследовании ("Европейская экономика в глобальной перспективе, 1000-1800 гг.") отчасти согласился с такой точкой зрения Калифорнийской школы, выступив против того, чтобы экономисты сжимали институциональные изменения до нескольких десятилетий около 1700 г., причем только в Англии. Он утверждает, что интеграция рынков и низкие процентные ставки свидетельствовали о хорошем институциональном контексте, и переносит падение процентных ставок, которое мы с Грегори Кларком относим к XIV-XVII векам, в эпоху Высокого Средневековья.

Если не скрываться от кредиторов и не подкупать судей, чтобы они делали изъятие имущества законным, то процентная ставка будет ниже, чем в хаотические времена и места. Вспомните, какие проценты сегодня взимаются за кредиты в бедных кварталах. (Однако низкие процентные ставки характеризовали трезвых купцов во Флоренции, не приведя к промышленной революции). Занден изобретательно доказывает, что премия за высококвалифицированных работников по сравнению с низкоквалифицированными представляет собой процентные расходы на обучение и т.п., и собирает факты, подтверждающие его доводы. Хотя он вежливо кланяется экономистам Асемоглу и Джонсону, которые вслед за Нортом считают, что совершенствование институтов произошло как раз вовремя, чтобы объяснить промышленную революцию, сам он в это не верит.43 Он присоединяется к Генри Адамсу, Дипаку Лалу и Эрику Джонсу, которые считают, что в XII и XIII веках была европейская исключительность.

Но возврат к Высокому Средневековью - это, на мой взгляд, еще одна ошибка в выборе времени (и места). Можно согласиться с тем, что Величайшее из столетий (тринадцатое) стало свидетелем "впечатляющего инвестиционного бума", как, например, в Уин-честерском соборе. Но Занден противоречит своим собственным образно собранным доказательствам того, что к XVIII веку Китай и Япония тоже были готовы к экономическому росту. А Китай был готов гораздо раньше (аргументация Зандена не распространяется на эпоху Сун), как и арабский мир в те же века, вдохновивший в Высоком Средневековье отсталых франков на многие замечательные интеллектуальные достижения.44 В итоге Занден опирается на аргументы, связанные с человеческим капиталом, заимствованные у теоретиков экономики. Проблема в том, что человеческий капитал - это всего лишь другая форма капитала, и, подобно кирпичам и раствору, он накапливался в разных местах и в разное время. Современный мир объясняется не инвестициями, а инновациями. В конце концов, в наукообразной книге Зандена не уделяется достаточного внимания открытиям, изобретениям, творчеству. Он хочет интерпретировать историю эксклюзивно: эф-фессии сменяют ин-фессии. Его модель дефицита со времен Рикардо и Мальтуса, которую я критикую. Скудоумие, бережливость и инвестиции делают великолепную работу по учету закономерности влияния приливов на уровень квалификации и процентные ставки - Занден приводит сотни страниц элегантных примеров. Но они оставляют необъясненным сам прилив и современный мир.

Глава 35.

В своей убедительной и обширной книге 1999 г. "Собственность и свобода" историк России Ричард Пайпс в какой-то момент отваживается на анализ английской истории XVII в. с промаркетинговой целью, схожей с целью Норта, чье руководство он признает, а-ля Асемоглу. Его начинание поучительно. Как и Норт (на этот раз при поддержке многих других историков, знающих историю, поскольку они провели первичные исследования, например, Марка Кишлански), Пайпс правильно объясняет верховенство английского парламента длинной чередой случайностей в обеспечении монархии. Фискальные кризисы, такие как кризис Карла I из-за "корабельных денег", навязанных неморским английским городам, безусловно, привели к появлению Матери парламентов, за что мы и воздаем хвалу Богу. Политические изменения в Англии не были "эндогенными".

Однако затем Пайпс, как и Норт, переходит к утверждению - оно не является основным в его книге, и я допускаю, что буду придирчив, если назову его таковым, - что кон-ституционные нововведения конца XVII века каким-то образом вызвали появление экономики современного мира. Это утверждение, которое, как мы видим, туманно поддерживают некоторые другие историки экономики, так что, возможно, стоит быть придирчивым. Славная революция, несомненно, имела косвенное отношение к Индусской революции, благодаря появившейся свободе дискуссий, превратившей Англию в страну разговоров, как Голландию, даже вне аристократических салонов, а затем в страну инноваций, даже вне королевских обществ. "Голландское вторжение принца Вильгельма Оранского в 1688 г., - пишет историк Нидерландов Энн Маккантс, - которое англичане вспоминают не как вторжение, а как "Славную революцию", не было моментом, когда голландская культура окончательно вытеснила культуру ее близкого родственника и соперника.

Как это ни парадоксально, но именно с этого момента голландцы начали терять свою идентичность на мировой арене, перенося свои экономические и политические инновации в ту самую страну, чей трон они узурпировали".1 Но не права собственности голландцы перенесли на англичан. И голландцы, и англичане обладали ими издревле. Однако Норт и Пайпс (и Экелунд, и Толлисон, и Уэллс, и Уиллс, и Асемо-глу, и другие, которые постоянно появляются, чтобы предложить рассуждения не по существу), напротив, хотят утверждать, что в конце XVII века произошло совершенствование прав собственности и тем самым улучшились стимулы. Вернемся к Максу У. и ограничениям на его убежище/институт.

Причина, по которой Пайпс впадает в ошибку, чрезмерно акцентируя внимание на Славной революции, заключается не в нордическом сжатии хронологии, а в неуместном сравнении. Вполне понятно, что, поскольку русская история - его профессия, он всегда имеет в виду удручающий российский пример. Он убедительно доказывает, что развитие частной собственности на Руси было остановлено монгольским нашествием 1237 г., подчинившим правителей Московии на два последующих столетия Золотой Орде, называемой по-русски "татарами". При первом непосредственном захвате Орда управляла из своих лагерей в низовьях Волги абсолютным террором, как это свойственно кочевникам-завоевателям, и не допускала никаких контрвластей и прав собственности. Типичным примером войны кочевников является Тимур Хромой, сделавший в Ис-фахане пирамиды из семидесяти тысяч черепов. (На пути к собственным завоеваниям в 1395 г. он, кстати, повредил бока Золотой Орде). В 1940-х годах немцы, японцы и сами русские вновь начали вести войну в другом ключе. Пайпс утверждает, что великие князья Московии и их наследники после 1547 г., цари всей Руси, были научены монголами "вотчине" ("отцовскому закону", "вотчинное государство" - термин Вебера).2 По его словам, без монголов торговая традиция мощного городского государства Новгород, основанного шведскими викингами, восторжествовала бы, как это произошло с буржуазными традициями в других странах Европы. Но, к сожалению, буржуазные традиции проиграли, и вместо этого в 1478 г. воинственная и теперь уже имущественная Московия присоединила Новгород, а столетие спустя Иван Грозный методично разогнал его буржуазию. По словам ведущего историка ранней современной России Ричарда Хелли, "к 1650 году Москва [то есть лично царь] практически полностью контролировала два основных экономических фактора - землю и труд, а также имела значительный контроль над третьим - капиталом".

Закабаление крестьян происходило как раз в то время, когда в Западной Европе происходила эрозия крепостного права. Свод законов 1649 г. отменил срок давности по возврату беглых крепостных (сравните с обычаем "год и день" на Западе - городской воздух делает человека свободным: Stadtluft macht frei). Кодекс "юридически стратифицировал все остальное общество, - отмечал Хелли, - обеспечив тем самым контроль государства почти над всем трудом в России".

К "остальному обществу" относилась и его верхушка. Меркантилист Петр Великий и даже просвещенная и физиократичная Екатерина Великая, по словам Пайпса, относились ко всем в России от мала до велика как фактически к крепостным. По словам одного аристократа, это было равносильно "деспотизму, сдерживаемому убийствами" (о Петре III, Павле I, Александре II, Николае II). Пока царь выживал после кинжала или пистолета, имущество каждого было в его распоряжении. Приобретенное у Норта ошибочное мнение Асемоглу о том, что в Западной Европе "экономические институты также обеспечивали контроль монархов над значительной частью экономических ресурсов общества", верно для России - но нигде в Европе, от Польши до Ирландии. Как только Вильгельм Завоеватель разделил земли Англии между своими последователями, они стали владеть ими, если по феодальной теории "от" короля. Аристократ платил рыцарскую службу, как крепостной платит шесть каплунов, но рыцарь и крестьянин владели землей, покупали и продавали ее с энтузиазмом с древнейших времен. Даже высокомерные прусские герцоги-маркграфы-короли были ограничены имущественным и обычным правом. Но великий русский государь, каким бы высокомерным и франтоватым он ни был, все же принадлежал всего лишь к "служилому" сословию.

Пайпсовская история России плавно перетекает в историю "степи и посева" (так называлась известная книга 1928 г.).5 Такие историки, как Питер Пердью (2005), Уильям Макнилл (1964), Оуэн Латтимор (1940), вплоть до мусульманского историка Ибн-Халдуна (1377) - а буквально перед ним был пример Тимура - вновь и вновь подчеркивали роль завоевателей из степи.6 Пердью отмечает, "что, подобно хорошим грабителям банков, кочевые строители государств шли туда, где было богатство. Когда Китай централизовался после прихода новой династии, которая иногда сама происходила из степи, кочевое государство часто поднималось вместе с ней", охотясь на нее. Устойчивые земледельцы Месопотамии, Рима, равнины Ганга, Китая или долины Инда неоднократно подвергались воздействию волн варваров на лошадях (или верблюдах в засушливых районах), пришедших из Центральной Азии, с морскими вариациями на эту тему по краям, такими как варварский Морской народ в Восточном Средиземноморье в конце второго тысячелетия до н.э. или варварские викинги в Европе в конце первого тысячелетия нашей эры. Хелли утверждал, что в ответ Россия превратилась в "гарнизонное государство", современный вариант Спарты, отчасти потому, что остатки Золотой Орды "постоянно совершали набеги на Русь в поисках рабов. . . . Если бы Москва не предприняла эффективных контрмер, все ее население было бы продано через Крым на невольничьи рынки Ближнего Востока и Средиземноморья "8 .8 В 1940 г. Оуэн Латтимор писал, что "маньчжурское завоевание Китая в XVII веке было последним приливом и отливом [он говорил в водных метафорах о "резервуаре" "пограничных кочевников", искушенных в степных и посевных делах], прилив и отлив которого вдоль границы Великой стены был так важен для работы механизма китайской истории". "До распада Золотой Орды, упадка власти Моголов в Индии и, наконец, завоевания монгольских земель и других центральноазиатских водоемов цинскими китайцами, т.е. до появления массовой и дисциплинированной пороховой пехоты, дикие всадники правили время от времени, иногда довольно долго (Ибн-Халдуин считал, что их срок составлял сорок лет). Если они не были покорены в экономических идеях завоеванной ими городской протобуржуазией, что обычно и происходило, то они приносили с собой бесхозное правление в степи. Таково мрачное утверждение Пайпса в отношении России. Русский царь (называемый сегодня "президентом", а иногда и "премьер-министром"), утверждает он, владел всеми, вплоть до принцев крови и самонадеянных нефтяных миллионеров. "Московия пыталась выйти из своего деспотизма", - писал Монтескье. "Она не может". Собственность в России не давала ни джефферсоновской, ни неоримской независимости. А вот в землях посевных, напротив, она постепенно, по давнему обычаю, становилась таковой.

Однако Пайпс испытывает трудности, когда распространяет мораль за пределы России. В своих якобы широко распространенных за пределами России примерах "патримонии", то есть, по Пайпсу, буквального владения нацией царем, он опирается на удивительно престарелое историческое мнение, что противоречит, например, истории Китая (за исключением первого императора, раннего монгольского периода или других и редких потрясений) или, например, истории древних израильтян. Его ссылки сосредоточены на 1920-х годах, и так же по всей книге для всех видов нерусских фактов. (Он оправдывает свою зависимость от историй довольно раннего периода профессионализации истории доктриной, что историческое знание не прогрессирует).

Например, в отношении индийских императоров Моголов, правивших благодаря раннему внедрению пороха с 1526 года и до эпохи Британского раджа. Императоры были буквально потомками Тимура и, как говорят, никогда не теряли уверенности в том, что, завоевав северную, а затем и всю Индию, они владеют ею на правах полной собственности. Индия Моголов была славна во многих отношениях. Однако нововведения, кроме как в угоду вкусам императора и его нынешнего фаворита, не имели широкого рынка сбыта. Южная Азия - хотя в 1526 г. во многих частях она была гораздо более развитой в экономическом отношении, чем Западная, - оставалась бедной, в то время как Европа начала внедрять инновации. Традиционный взгляд на Моголов, как и на Романовых, состоит в том, что каждый гражданин, от высшего до низшего, был подвержен тому, что все его богатства могли быть отобраны в три раза, скажем, для строительства Тадж-Махала в память о любимой жене императора. Правда, последние работы... ставят под сомнение оценки, согласно которым половина или даже больше национального дохода доставалась государству, "тем самым поднимая вопрос о том, было ли индо-мусульманское государство на самом деле тем сокрушительным Левиафаном, каким его представляли. . . . Наблюдался... рост прав собственности на землю". В конце концов, бенгальский текстиль был чудом света XVIII века. Однако если это было правдой, то это, несомненно, имело российские последствия и испортило бы экономику.

Но все эти интересные исторические утверждения, будь то истинные, ложные или просто запоминающиеся, не имеют отношения к объяснению перемен в Западной Европе 1600-1800 гг. или 1300-1900 гг. или отсутствия перемен в местах, сравнимых с Западной Европой, таких как Южная Европа, или Китай, или Япония, или Отто-манская империя. Печальные примеры России и Моголов учат нас тому, что частная собственность необходима для процветания человека за пределами патриаршего шатра. Они с пользой предостерегают от социализма, который уподобляет всю нацию идеализированной патриархальной семье (а на практике - зачастую жестокой), например, папе Джо Сталину, курящему трубку отцу нации. Но в таких странах, как Голландия, Британия и Франция в 1600 г., частная собственность людей была прочной, надежной и продаваемой, и ни отец, ни мать нации не могли отнять ее без надлежащей правовой процедуры.

Сам Пайпс отмечает, что при всех разговорах о божественном праве королей в Западной Европе в XVII веке (они распространились даже на Швейцарскую конфедерацию в виде утверждения божественного права патрициата на власть над простыми "поселенцами") ни один монарх к западу от России не считал, что он буквально владеет своими подданными. Напротив, главная тема Пайпса заключается в том, что в Англии существование частной собственности, хотя и гарантированной государством, является оплотом свободы. Он, безусловно, прав, в чем можно убедиться на примере исключений в России и некоторых других странах Европы, но хотелось бы знать, как относились рабы к неприкосновенности собственности своих хозяев. В средние века в разных странах Европы сложилась доктрина "королевских евреев". В 1091 г. жена князя соседней Моравии обратилась к пражскому герцогу с просьбой прекратить нападения на соседей в поисках золота, поскольку у него есть свои еврейские и другие купцы, чье золото принадлежит ему. Она предусмотрительно сообщила ему их адреса в деревне, расположенной неподалеку от его замка.15 Но эта доктрина явно была исключением и подтверждала правило, согласно которому большинство подданных сеньора не могут им пользоваться. В 1516 г. один из персонажей "Утопии" Томаса Мора жаловался, что плохие советники говорят королю, "что вся собственность принадлежит ему, не считая самих подданных, и что ни у кого нет другой собственности, кроме той, которую король по своей доброте думает ему оставить; ...что ...ему выгодно, чтобы его люди не имели ни богатства, ни свободы, поскольку ...нужда и бедность притупляют их, делают их терпеливыми, сбивают их и ломают эту высоту духа". Но, продолжает он, "я должен встать и утверждать, что такие советы и неподобающи царю, и вредны для него, и что не только его честь, но и его безопасность больше зависят от богатства его народа, чем от его собственного; ... Я должен показать, что они выбирают короля ради себя самих". Он мог бы добавить, что английские короли в любом случае подчиняются закону, и что дурной совет, таким образом, является неуместным желанием получить наследство, которое не входит в английские карты.

В 1649 г. король Карл, защищаясь от Парламента на суде за свою жизнь, совершенно искренне заявил: "Что хотите, то и делайте [о, парламентарии], но я больше стою за их [т.е. народа] свободы. Если власть без закона может изменить основные законы королевства [например, казнить помазанного короля], то я не знаю, какой подданный в Англии может быть уверен в своей жизни или в том, что он называет своим". В час казни он вновь заявил, что английский закон защищает собственность от власти, будь то короля или общинников: "Свобода и вольность состоит в том, чтобы иметь от правительства те законы, по которым их жизнь и их имущество могут быть в наибольшей степени их собственностью". Конечно, в Англии времен Стюартов и даже в "абсолютистской" Франции Ришелье и Людовика частная собственность сама по себе была абсолютной по отношению к королю, хотя время от времени облагалась налогами (некомпетентными).

Поэтому Пайпс вводит в заблуждение, заявляя в одном месте, что, вопреки только что собранным им самим доказательствам (Гомер кивает), утверждает, что "таким образом, в течение семнадцатого века в Западной Европе стало общепризнанным, что существует Закон природы... [и что] одной из граней этого закона является неприкосновенность собственности". Правда, в XVII и особенно в XVIII веке это говорили все больше людей, чему мы рады. Важно, что люди продолжали говорить о том, что "все люди ... обладают некоторыми неотъемлемыми естественными правами... . среди которых... средства приобретения и обладания собственностью". Но сам Пайпс показывает, что эта идея и особенно практика существовали уже много веков назад: в английском праве, в трудах Аквинского и, как он отмечает в параграфе, предшествующем его северянской и поведенческой декларации, в трудах Сенеки Римского. Пайпс только что утверждал, что даже Жан Боден, выдающийся французский теоретик абсолютизма и божественного права королей, заявил в 1576 г., что частная собственность - это закон природы, защищенный от самого великого государя, ссылаясь при этом на Сенеку. Боден не допускает существования крепостного или служилого класса, которым владел бы Тимур, Аурангзеб или Иван Грозный. Француз конца XVI в. не был предметом багажа безземельного кочевника, с любовью вспоминающего о дикой степной жизни.

Как я уже сказал, в некоторых отношениях современная экономика с ее гигантскими административно-управленческими государствами, расходующими половину национального дохода и регулирующими еще более широкие сферы экономической деятельности, создает не больше, а меньше гарантий собственности, чем феодальная экономика с разбросанными центрами власти или чем государство раннего модерна, такое как Англия времен Стюартов, с не слишком впечатляющей способностью к налогообложению. Этот факт - историческая ирония, с которой, несомненно, согласятся и Пайпс, и Норт, и Гарольд Демсец, и Ричард Эпштейн, и я. Американское правительство, вооруженное доктриной отчуждения собственности и правом облагать доходы налогом в размере 35% в совокупности на федеральном уровне и уровне штатов, с административными органами, имеющими широкие полномочия в области трудовых отношений и загрязнения воздуха, не говоря уже о необычных определениях пыток, возможности прослушивать телефонные разговоры и страстном желании ограничить потребление людьми рекреационных наркотиков, кажется в этом отношении более, а не менее похожим на старую Московию, чем, скажем, Франция в 1576 году. Профессор права Ричард Эпштейн пессимистично оценивает будущее административного государства, противопоставляя его свободам, обеспечиваемым общим правом.21 Экономист Милтон Фридман любил цитировать Уилла Роджерса: "Слава Богу, мы не получаем все то правительство, за которое платим". Но это происходит не потому, что мы придерживаемся либертарианской идеологии, а судьи находятся под ее влиянием, и не потому, что государственный аппарат автоматически защищает нас.

Механизм современного правительства, даже в большей степени, чем древнего, может перемалывать мелкие детали.

Еще раз процитируем дальновидного Маколея, выступившего в 1830 г. против протосоциализма Роберта Соути: Соути предложил бы "устранить бедствия, возникающие в результате накопления богатства в руках нескольких капиталистов, путем накопления его в руках одного крупного капиталиста, у которого нет никаких мыслимых мотивов использовать его лучше, чем у других капиталистов, - всепожирающего государства". Но в Западной Европе в 1200 или 1700 гг. право собственности, защищающее по-локковски от всепожирающего государства, не было чем-то новым. Римское право очень хорошо защищало собственность, спасибо, и римское государство забирало для своих целей не более 5 процентов национального дохода, как у английских Стюартов. Государство Моголов из народной басни, напротив, возведенное на принципе патримонии, который в наши дни выглядел бы разумным для тиранического социалистического государства, утверждается (мы видели, что это утверждение может быть ошибочным), что оно забирало 50 процентов.

Собственность в любом случае - идея не современная и не исключительно буржуазная, хотя горожане наиболее активно работали над расширением значения понятия "собственность". Чувство частной собственности жестко заложено в человеке, и это подтвердит каждый, кто воспитывал двухлетнего ребенка. Маленького Дэниела нужно учить играть в добрые игры и делиться по-социалистически - его инстинкты, как и инстинкты любого двухлетнего ребенка, жестоко селективны, это худшая черта капитализма, который больше заинтересован в своем, чем в своем. Экономист Герберт Гинтис говорит о "равновесии частной собственности", отмечая, что "доинституциональная "естественная" частная собственность наблюдалась у многих видов в форме признания территориального владения". В классической статье 1976 года по эволюционной биологии Джона Мейнарда Смита и Джеффри А. Паркер назвали "буржуазной" эволюционно устойчивую стратегию, если для разрешения споров используется существующая у животных собственность (они следовали распространенному среди тогдашних клерикалов марксоидному представлению о том, что для человека частная собственность - это новая и новаторская стадия его истории). Две собаки признают право собственности, согласно которому тот, кто первым доберется до клочка, владеет им, даже против более крупной собаки, способной его украсть. Крапчатая лесная букашка, Pararge aegeria, вторгшаяся в лес на участок солнечного света на земле, уже являющийся "собственностью" другой крапчатой лесной букашки, в силу эволюции была бы склонна уступить. Гинтис уточняет аргумент Смита-Паркера и приводит другие доказательства того, что животные и двухлетние люди действительно имеют стимулы к "буржуазному" поведению и неоднократно было замечено, что когда собственность приобретает значение, т.е. когда бобер, или акр земли, или право на забор воды из реки Колорадо становятся настолько ценными, что их неправильное распределение может привести к значительным социальным потерям, даже общинное или тираническое правительство часто начинает принуждать к соблюдению приватности26. Это происходит, если, конечно, оно не находится под влиянием антибуржуазной риторики, например, личной преданности степного всадника своему вождю или коллективистских, романтических, постхристианских и псевдосемейных мечтаний европейцев XIX в., воплотившихся в авторитаризме фюрера или генсека XX в.

В качестве примера научных ошибок в этой литературе можно привести фабульную "трагедию общин", о которой в 1968 г. писал Гаррет Хардин (в помощь, напомним, довольно распространенному в его время и сохраняющемуся сейчас среди радикальных экологов авторитарному утверждению, что свобода иметь семью нетерпима и что демографическая политика должна быть, по его словам, "взаимным принуждением, взаимно согласованным").Правда, как утверждал Хардин, если в европейских деревнях допустить чрезмерное обростание общих пастбищ, то это приведет к потере эффективности, поскольку овцы и скот будут вырывать траву и поедать ранние побеги, обновляющие ее. Но Хардин не знал, что жители европейских деревень, о которых идет речь, как это ни удивительно, понимали это не хуже, чем современные ученые, а может быть, даже лучше, и для предотвращения потерь ввели ограничения ("подстригание"). Убытки от отсутствия ограничений на пользование общиной были бы гигантскими при небольшом количестве пастухов, если бы, как предполагает Хардин, каждый пастух действовал так, как действует "олигополист Курно", т.е. если бы он ошибочно игнорировал реакцию других, когда ставил на общину лишнюю корову28. Как заключает историк Филип Хоффман, "мораль здесь может заключаться в том, что групповые права сельскохозяйственной собственности, которые мы видим в малых обществах, могут быть почти оптимальными большую часть времени" из-за "повторяющихся взаимодействий". Как говорит великий медиевист Амброз Рафтис, в противовес устаревшему представлению о трехпольной "системе", "нынешнее признание" среди историков сельского хозяйства состоит в том, что "принятие решений на местах" "необходимо для эффективной производительности".

Хардин признает, что "в приблизительном смысле логика общин была понята уже давно, возможно, с момента открытия агрокультуры или изобретения частной собственности на недвижимость". Возможно. И, возможно, она была понятна даже охотникам-собирателям, раздраженная чрезмерная добыча оленей конкурирующим племенем. Единственный эмпирический аргумент Хардина в пользу актуальности предполагаемого им режима несобственности даже тогда, когда это имеет значение, заключается в том, что "и сейчас, в столь поздний период, скотоводы, арендующие государственные земли на западных хребтах, демонстрируют не более чем двойственное понимание, постоянно оказывая давление на федеральные власти с целью увеличения поголовья до такой степени, чтобы перевыпас привел к эрозии и доминированию сорняков". Разумеется, так и есть: они обрабатывают государство, а не просто пастбища, и поэтому государственные земли всегда были недопаханными и перепаханными. Но в средневековые времена, о которых говорит Хардин, например, во времена открытого сельского хозяйства, земля была частной или регулировалась, когда это имело значение. Как отмечает Ян Луитен ван Занден, "как правило, новые работы в этой литературе говорят о том, что институты [в средневековой Европе], ранее считавшиеся "консервативными" и "неэффективными", такие как гильдии и [в случае Хардина] коммуны, поместья или издольщина, оказались на удивление эффективными". Безусловно, это верно для средневековых систем field, хотя, как добавляет Занден, ссылаясь на замечания Шейлаг Огилви в отношении позднего С. Р. Эпштейна по поводу гильдий и взглядов Норта на манориальное устройство, "некоторые утверждают, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, и ... игнорирует "темную сторону" таких институтов, как гильдии". Вполне возможно.

В любом случае, как неоднократно доказывала нобелевский политолог Элинор Остром, люди тоже сотрудничают: они не всегда отступают от общего блага, как предполагал Хардин. Один из главных выводов экспериментальной экономики в последующие десятилетия после Хардина состоит в том, что люди сотрудничают гораздо больше, чем предполагала модель "только благоразумие", которую использовал Хардин. Любой, кто потрудится изучить местные правила или судебные дела на не очень диком Западе или в английских деревнях XIV века, обнаружит, что скупость вынужденная, а сотрудничество обычное дело.34 Хардин, хотя и был впечатляющим ученым в некоторых других отношениях, похоже, не изучал эти факты.

Аналогичным образом, если вы изучите записи национальных и местных нормативных актов и судебных дел в Англии в XIII веке, то обнаружите, что частная собственность была принудительной - даже если не принимать во внимание альтернативу "доинституциональной "естественной" частной собственности", принуждаемой позором и остракизмом, о которой говорит Гинтис. Норт, хотя и является впечатляющим ученым в некоторых других отношениях, по-видимому, не изучал эти факты. Историк права Гарольд Берман, с которым Норт мог бы посоветоваться и на которого Пайпс мудро опирается, не сомневается в этом вопросе: "Современные английская, немецкая, французская, итальянская, шведская, голландская, польская и другие национальные европейские правовые системы изначально сформировалась в XII и XIII веках под влиянием ... нового канонического права ... [и] открытия ... [римского права] Юстиниана и параллельного ... развития систем [права]. ... не охваченных каноническим правом", например, купеческого права. Средневековые основы сохранились. "Например, - продолжает Берман, - тщательно разработанные правила договорного права и кредитных сделок... . пережили последовательные экономические изменения и стали важнейшей основой капиталистической экономики laissez-faire, возникшей в XIX веке". Уже сейчас, а не только после 1689 года.

Глава 36.

Иными словами, возвращаясь к теме работы Норта и Вайнгаста, политические нововведения, якобы приведшие к финансовой революции в Великобритании конца XVII - начала XVIII в., не имеют никакой важной связи с обеспечением контракта - даже, как несколько отчаянно выразились Норт и Вайнгаст, не являются косвенным "доказательством того, что такое необходимое условие было выполнено". В 1895 г. Фредерик Поллок и Ф.М. Мейтланд опубликовали великую книгу "История английского права до эпохи Эдуарда Первого". Они (в основном Мейтланд) показали, что к 1272 г. английское общее право было уже вполне сформировано, хотя, конечно же, оставалось довести до совершенства и эндогенные разработки, такие как расширение круга торговцев, статуты против бессрочных договоров и распространение королевского общего права на всех свободнорожденных англичан, особенно когда все они стали фактически свободнорожденными. Авнер Грейф начинает свою долгожданную книгу на эту тему с сообщения о том, что "28 марта 1210 г. Рубеус де Кампо из Генуи согласился выплатить в Лондоне долг в 100 марок стерлингов от имени Вивиана Джордануса из Лукки. В этом соглашении не было ничего необычного. . . . Безличное кредитование среди торговцев из отдаленных уголков Европы преобладало, а права собственности были достаточно надежными, чтобы купцы могли путешествовать". Именно так, и так же в Китае, на Ближнем Востоке и в Южной Азии. Славная революция не принесла никакого беспрецедентного господства права собственности. Это была конституционная, а не обычно-правовая или статутно-правовая революция. Прежний Яков Английский (первый Стюарт и дед Якова, свергнутого в 1688 г. за его планы и проступки, а также папистских союзников) правил одной из самых законопослушных стран Европы - хотя он был жесток на дуэлях и других поединках (Бен Джонсон убил актера на дуэли), и уж точно не так мирно, как это представлялось в буржуазную эпоху. Англичане привычно обращались к закону, со всеми его проволочками, потому что он работал, и так было на протяжении веков.

Норт также высоко оценивает патенты. Многие экономисты были заинтригованы простой логикой. Превратите инновацию в собственность, и, вуаля, инновации будут использоваться так же регулярно, как пахота или строительство. Это еще одна попытка экономистов подвести одно из самых необычных явлений в истории человечества под рутину предельной выгоды и предельных издержек. Джоэл Мокир написал разгромное эссе, в котором рассматриваются исторические факты по этому вопросу. Он спрашивает: "Что может быть не так в этой картине [нарисованной Нортом и, вслед за Нортом, Асемоглу и другими экономистами]? Ответ: "Почти все". "Например, британские патенты были очень дорогими: минимум 100 фунтов стерлингов (приличный годовой доход для представителей нижнего среднего класса в то время: подумайте о 80 тыс. долл. в год в наши дни) и требовали многомесячного участия в судебных заседаниях в Лондоне. Поэтому патенты рассматривались лишь как один из многих альтернативных способов утверждения своего авторитета как изобретательного человека - как человека, которым восхищаются, которому платят за выполнение всевозможных инженерных работ или дают правительственную синекуру. Многие изобретатели считали патенты недостойными, а судьи вплоть до 1830-х годов относились к ним с подозрением, считая их монополиями (что, конечно же, так и есть). Получить преимущество в производстве своей идеи, как это обычно происходит и сегодня, было лучшей гарантией славы и удачи. Экономические теоретики Агион, Харрис, Хоуитт и Викерс отмечали, что ослабление патентного законодательства может привести к более жесткой конкуренции за право быть первым, по крайней мере, в тех случаях, когда уже произошел Великий экстернальный эффект, связанный с достоинством и свободой инноваций. И уже давно было осознано, что страны (или регионы, или компании, или отдельные лица), которые могут украсть побочный эффект от знаний, могут добиться очень хороших результатов. Такие маленькие страны, как Нидерланды или Швейцария, добивались успеха, свободно пользуясь британскими патентами, и не утруждали себя созданием собственных патентов вплоть до конца XIX века. Действительно, Соединенные Штаты не предоставляли авторско-правовую охрану иностранным книгам в полном соответствии с Бернской конвенцией 1888 года вплоть до столетнего юбилея этой конвенции. Патенты и авторское право звучат красиво, но это не так.

Норт также восхищается "законами, допускающими широкую свободу организационных структур", такими как законы об инкорпорации. Однако законы о всеобщей регистрации были приняты только в середине XIX века (первый - в 1844 году), и принимались они неравномерно - многие компании были просто оболочками или быстро растворились. Предпринимателей, судя по всему, не сильно сдерживало отсутствие ранее разрешения на регистрацию. Уже в 1893 г. Гилберт и Салливан осуждали всеобщую регистрацию как глупость, порожденную ложным прогрессом:

Семь человек создают Ассоциацию (по возможности все пэры и баронеты), они начинают с публичного заявления

В каком объеме они намерены оплачивать свои долги. Это называется их капиталом. . . .

Когда вам остается сказать, какую сумму вы хотите заплатить, чем ниже, тем лучше.

Англофильский король Утопии, стремящийся перенять все элементы, которые "сделали Англию той могущественной, счастливой и безупречной страной, какой ее провозгласил консенсус европейской цивилизации", спрашивает далее: "И правильно ли я вас понимаю, что Великобритания / По этому акционерному принципу управляется?". На что представитель биржи г-н Голдбери отвечает: "Мы еще не пришли к этому точно, но / Мы быстро движемся в этом направлении".

И вот открывается досадный северный разрыв в объяснении экономической революции, исчисляемой с 1800 года, длиной в целых 528 лет (1800 минус 1272). Или же это 44 отрицательных года, 1800 минус 1844. Правовые разработки Англии, произошедшие за много веков до или за много десятилетий после (не говоря уже об их распространенности в Китае и Японии), не могут объяснить исключительные прикладные инновации северо-западной Европы, начиная с конца XVIII века. Охрана собственности была очень старой историей в Англии 1689 года, как и в Китае или Османской империи того же времени. Посягательства Стюартов были незначительными, хотя и вызывали раздражение у зажиточных лондонцев, придерживавшихся нонконформистских взглядов. Просто благоразумные стимулы к инновациям были столь же велики в XIII веке, как и в XVIII. Имущественные права, то есть права собственности, были достаточно полными в обе эпохи. Деньги нужно было делать. Как заявил в 1978 г. Алан Макфарлейн, "Англия в 1250 г. была такой же "капиталистической", как и в 1550 или 1750 гг."

Один из способов обойти разрыв Норта и слабые экономические "стимулы" в его аргументации, а также странное утверждение, что Революция после 1689 года - это то же самое, что и введение гарантированных прав собственности, - значит сделать акцент на современном государстве как источнике роста. В этом случае Норт присоединился бы к политологу Лиа Гринфельду, возведя национализм в ранг причины современного экономического роста. Достоинством гипотезы Гринфельда является то, что она не зависит полностью от денежных стимулов. Люди могут иносказательно отстаивать честь Британии. Некоторые, вероятно, так и поступили. Rule Britannia.

Но совсем другое дело - утверждать, как это делает Норт, что "государство было главным действующим лицом во всем этом процессе". К счастью, это не так. В течение некоторого времени после 1930-х годов экономисты и историки экономики высоко оценивали государственное регулирование роста, и оно всегда пользовалось понятной популярностью среди государственных деятелей. Например, в 1975 году выдающийся историк экономики Марчелло де Чекко писал, восхваляя "национальную экономику" Фридриха Листа (1789-1846 гг.), которая искала для Германии место под солнцем вне тени доминировавшей тогда Великобритании: "Добавив динамизм и историю к классическому [т.е. рикардовскому] анализу, Лист получил стратегию быстрого экономического роста, идеально подходящую для социально-экономических условий стран, желающих пройти процесс модернизации".9 Так думали многие экономисты в 1975 г. или многие государственные деятели в 1841 г. ("Национальная система политической экономии"). Но тем временем листианская политика, такая как защита "младенческих отраслей" (в 2009 г., например, таких плачущих младенцев, как корпорация General Motors) и "импортозамещение" (в Латинской Америке под влиянием листианского анализа Рауля Пребиша [1959]), привела к плачевным результатам. Де Кекко продолжает: "Мы ясно видим... [осознание Листом] невозможности основать модернизацию на буржуазной революции, т.е. на английской модели, и необходимость найти иной "национальный путь", основанный на коллективном действии". Я же утверждаю, что без чего-то вроде буржуазной переоценки хотя бы на уровне риторики никакой прочной модернизации быть не может. Можно "коллективным действием" привести российский народ на гигантские автозаводы, но не заставить его думать. Чилийцы и индийцы сейчас эмбуржуазируют. Это и есть тот самый билет.

Это модель технологической причинно-следственной связи, когда технология вызвана приходом буржуазного достоинства и свободы. Многие сторонники промышленной политики и другого экономического планирования, осуществляемого экспертами, с этим не согласятся. Но обычно такое вмешательство государства уменьшает то, что может быть достигнуто буржуазным достоинством и свободой. Конечно, по логике вещей это не обязательно. Ограниченность вмешательства - это вопрос факта, а не чистой теории. В некоторых мыслимых мирах листианская или даже маоистская экономическая политика была бы успешной.

Можно доказать, как утверждали А.К. Пигу и вслед за ним Пол Самуэльсон, что государственное вмешательство для устранения внешних эффектов улучшит показатели экономики, если это вмешательство будет осуществляться идеальными и незаинтересованными социальными инженерами, возможно, шведами.10 Но в реальном мире вмешательство реальных государств - американских, польских, южноазиатских - обычно не улучшало показатели. Управление экономикой под диктатом политического давления или силой антибуржуазной идеологии обычно не приводило к решениям, наилучшим для экономического роста и доходов бедных слоев населения. Так, Советский Союз поддерживал антибуржуазную идеологию, уморив в качестве первого шага голодом около шести миллионов мелкобуржуазных крестьян на Украине, и сохранил бедность большинства советских граждан.

В статье Норта и Вайнгаста 1989 г. восхваляется способность английского, а затем британского государства финансировать войны после 1689 года. Они считают, что это хорошо (только, предположительно, с точки зрения французов и индийцев). Но fiнансирование войн - это не то же самое, более того, это скорее противоположность "надежному заключению контрактов во времени и пространстве", которое Норт и Вайнгаст ана-логично приписывают Финансовой революции. Спросите британских инвесторов, испытывающих неудобства из-за непредвиденного начала и прекращения длительной борьбы Великобритании с Францией в XVIII веке, с 1689 по 1815 год, чувствовали ли они себя уверенно при заключении контрактов. По оценкам Патрика О'Брайена, доля национального дохода Британии, направляемая на военные нужды, колебалась то вверх, то вниз, от минимума в 2% в пятилетие, начинающееся в 1685 г. (при несчастных, экспроприирующих Стюартах), до поразительного максимума в 17,6% в последние пять лет Американской революции (против 3.6, когда был заключен мир с французами в течение пяти лет, начиная с 1770 г.; показатель Американской революции выше даже 14,1% за последние пять лет Наполеоновских войн).12 Процентные ставки, соответственно, скакали вверх и вниз, как и страховые ставки на морские перевозки, и спрос на военно-морские товары. Некоторые виды безопасности.

Норт и Вайнгаст могли бы утверждать (как и некоторые другие люди, щедро читающие их работы), что создание глубокого рынка капитала путем выпуска государственных облигаций привело к снижению процентной ставки, что свидетельствует о росте доверия инвесторов к институтам рынка капитала. Нет, это маловероятно: это свидетельствует, повторяю, о росте уверенности в том, что британское казначейство выполнит свои обязательства по выплате процентов.

Историк Джонатан Израэль объясняет низкие процентные ставки в Голландии "эффективностью и тщательностью голландского федерального государства... ведь низкие процентные ставки - это не только выражение изобилия денег, но и отсутствие риска при кредитовании". Но низкие процентные ставки в частных коммерческих сделках не обусловлены низкими процентными ставками по государственному долгу. Отсутствие риска" обусловлено надежным обязательством голландского (а затем и британского) правительства погасить свои облигации, выпущенные для целей войны, или, во всяком случае, продолжать обслуживать их вечно. Если бы Европа предоставляла средства совершенно эластично по отношению к процентным ставкам с заданной премией за риск какой-либо одной части европейского рынка, например, частным голландским проектам или Генеральным штатам, то введение меньшего риска при кредитовании Генеральных штатов не оказало бы никакого влияния на процентные ставки по частным проектам. Именно это и означает "идеально эластичное предложение": процентная ставка задана. Правительство будет платить меньше, чем раньше, потому что качество его обещаний улучшилось. Качество частных обещаний не изменилось бы, и поэтому частные заемщики продолжали бы платить по той же ставке, что и раньше. Но если бы, с другой стороны, Европа предоставляла средства совершенно неэластично, т.е. если бы существовал некий фиксированный фонд, который можно было бы инвестировать в голландские частные проекты или в долг Генеральных штатов, то, очевидно, что теперь более выгодные займы Генеральным штатам отвлекали бы средства из частных проектов, повышая процентную ставку, с которой сталкивались частные проекты. Таким образом, диапазон возможных последствий более честного, буржуазного поведения правительства для других, частных процентных ставок - от отсутствия эффекта до отрицательного. Он никогда не бывает положительным. Снижение голландских, а затем и британских процентных ставок на актив, имеющий значение для экономического роста, - частные облигации - следует объяснять изобилием заемных средств ("денег"), а не новыми обязательствами правительства по выплате своих долгов, которые действовали в обратном направлении, если вообще действовали.

Правда, как я уже неоднократно отмечал, контракт с британским государством со временем и в пространстве становился все более надежным. Но созданное таким образом государство может в один миг превратиться в чудовище Франкенштейна, и часто так и происходит. Норт хорошо понимает этот момент, когда не пытается связать Славную революцию с промышленной революцией. (Гринфельд иногда, кажется, не придает этому особого значения, как это мог бы сделать носитель русского языка). Смена риторики, повысившая ценность буржуазных добродетелей, к счастью, не позволила британскому государству превратиться в антибуржуазного монстра, подобного российскому государству в 1649 г., или французскому государству в 1700 г., или немецкому государству в 1871 г., или японскому государству, когда оно тоже в конце XIX в. перешло на золотой стандарт и вдруг оказалось способным финансировать агрессивные войны. Российское государство после 1917 года, напротив, по крайней мере на некоторое время оказалось сковано невозможностью осуществлять заимствования за рубежом. Пока неосторожное вторжение Гитлера не принесло Советам американские кредиты, а Западу - спасение, а Восточной Европе - горе.

Долгий восемнадцатый век начинается со Славной революции, и эта революция, безусловно, была славной. Она создала "трансцендентную силу Парламента", как однажды назвал ее Мейтланд, которая могла позволить проектам каналов, поворотных столбов и огораживаний отнимать у одних и давать другим во имя общего благосостояния. Экономисты называют такую торговлю или принуждение во имя всеобщей эффективности критерием Хикса-Кальдора. Но не всегда все получалось так радужно. Влияние в парламенте сменилось влиянием при дворе, особенно после смерти в 1714 г. королевы Анны (которая, например, стала последней британской государыней, наложившей вето на законопроект, принятый парламентом). После 1688 г., который Норт предпочитает считать 1688 г., и после формирования партийной политики в 1680-х гг. можно утверждать, что возможности для получения ренты постоянно увеличивались, а не уменьшались, если не насильственным путем (хотя скажите это жителям Йорка в 1745 г. или, на худой конец, жителям Нью-Йорка в 1776 г.). В начале XVIII в. денежная стоимость влияния при дворе, который теперь мог с согласия парламента брать займы у голландцев (посмотрите на количество фамилий, начинающихся на "ван", среди подписчиков акций Банка Англии), или еще более крупные доходы от трансцендентно могущественного парламента, способного украсть гуся у обогащающегося населения, были выше, чем при Карле I.

Пионеры аналитических исследований в этой области Роберт Экелунд и Роберт Толлисон убедительно доказали, что когда полномочия по защите внутренних интересов перешли от короля (и предоставления монополии) к парламенту (и защитным тарифам), меркантилизм стал обходиться дороже. При этом британский король по-прежнему обладал широкими полномочиями (сам Адам Смит в зрелые годы был назначен инспектором тех самых таможенных пошлин, которые он осуждал в "Богатстве народов"). Относительная цена защиты от иностранной конкуренции могла возрасти, но общая сумма, которую можно было получить, коррумпируя короля или парламент вместе взятые, похоже, заметно не уменьшилась. Частные законопроекты, все более распространенные в XVIII веке, идеально подходили для прямого извлечения ренты из своих сограждан - не говоря уже о новых возможностях парламента по "защите" от иностранцев, таких как французы, с целью обогащения вест-индских помещиков за счет более высокой цены на ямайский сахар. В законах об огораживании сельскохозяйственных земель парламентские полномочия были подкуплены крупными суммами, были названы в самих актах. Не зря журналист времен наполеоновской войны Уильям Коббетт называл политику в Великобритании XVIII века "старой коррупцией". И после индустриализации продолжалось извлечение ренты из исполнительной и законодательной власти, вплоть до заявки Бо-Инга в 2008 году на строительство самолетов-заправщиков для правительства США и освобождения куриных и свиноводческих ферм от ответственности за отходы жизнедеятельности своих животных. Тем не менее экономический рост происходил.

Дэн Богарт провел исследование, в котором утверждает, что 1689 г. обеспечил более громоздкие, но более справедливые парламентские процедуры для реализации проектов улучшения транспортного сообщения. Парламент "уменьшил неопределенность в отношении надежности прав на улучшения". В отличие от этого, "на протяжении большей части XVII века инициаторы обращались к Короне за патентами или к Парламенту за актами. Некоторые предприниматели потеряли свои права после таких серьезных изменений во власти, как Гражданская война и Реставрация".15 Ну да, революции действительно переворачивают мир с ног на голову. Но экономика требует, чтобы люди предвидели революции, поскольку в противном случае перспективная неопределенность не увеличивается за счет перевертывания мира. Если 1642 год, и особенно его исход, был неожиданностью, то он не может считаться источником неопределенности ex ante. То, что 1689 год был урегулированием, действительно, создало бы более спокойные условия для инвестиций. Но в XVIII веке, как показали Уэллс и Уиллс, режим и сам чувствовал себя неопределенно - если не так неопределенно, как, скажем, Английское содружество в сентябре 1658 года. Но в любом случае, как признает Богарт и как я утверждал выше, каналы, турпайки и огораживания были обычными инвестициями в капитал со скромной социальной экономией, а не эпохальными изобретениями, как паровые машины, электричество или органическая химия. Они меняли местоположение, а не количество. Они повышали эффективность, но не увеличивали доходы в два-шестьнадцать или сто раз с поправкой на качество. Изменения в законодательстве, связанные со Славной революцией и ее последствиями, по сути, не имели ничего общего с революционной волной гаджетов.

Как отмечали многие историки экономики до и после меня, институты, имеющие отношение к экономике Великобритании, фактически не претерпели значительных изменений ни в самом конце XVII века, ни даже в течение долгого XVIII столетия 1688-1815 гг. Выдающийся историк экономики Николас Крафтс отмечает, что различные модели эндогенного роста, предлагаемые теоретиками экономики, плохо учитывают то, что происходило в XVIII-XIX веках. Что же касается нордической версии, то он утверждает, что "во время промышленной революции не было очевидного улучшения институтов".

До и после благоприятного для Норта длинного восемнадцатого века сами экономические институты-ограничители и стимулы бюджетной линии менялись более резко, чем во время него. Окончание Войны Роз победой Генриха Тюдора на Босвортском поле в 1485 году действительно положило конец многим десятилетиям пренебрежения законами собственности, но это было более чем за два века до Славной революции и за три века до Промышленной революции. Административные революции Тюдоров XVI века были столь же важны для реальной экономики, как и любые институциональные изменения XVIII века. Разгром армады в 1588 году был столь же важен для английских экономических свобод, как и события 1688 года. Английская модель расселения за границей - децентрализованная и густонаселенная империя - была заложена не в десятилетия после 1688 г., а в несколько десятилетий после 1620-х годов: треть миллиона человек отправились в Массачусетс, Виргинию и, прежде всего, в Вест-Индию, что имело свои последствия. Большая революция 1642 года по сравнению со Славной революцией 1688 года сделала простых людей смелыми. После этого они никогда не забывали, что они - свободнорожденные англичане, свободные во всем, даже в смене работы, даже в изобретении машин - или свободные в обезглавливании своего короля. (Английские короли тоже не забывали об этом.) И в любом случае в Англии риторика о свободолюбии к 1688 году насчитывала сотни лет, каковы бы ни были реальные доходы и привилегии йомена по сравнению с герцогом.

А на другой стороне длинного восемнадцатого века великие викторианские кодификации торгового и имущественного права сделали больше для изменения сугубо экономических стимулов, чем все, что происходило в 1688-1815 годах, как и викторианское совершенствование общего договорного права. Регулирование laissez-faire началось с викторианских фабричных законов. Демократизация британского электората после 1867 г., постепенно, имела более серьезные последствия для экономической эффективности, такие как государство всеобщего благосостояния и последующая национализация, чем любое предыдущее правовое изменение со времен Средневековья, включая даже триумф парламента в 1688 году. Большинство правовых изменений после 1815 г. происходило на основе статутов, преодолевая общее право, романтизированное в истории Нортиана, и имело больший экономический эффект, чем все георгианские законопроекты об огораживании и другие сугубо экономические результаты 1688 г., вместе взятые.

Если же взглянуть на то, что профессор права Саймон Дикин называет "гипотезой юридического происхождения" Норта и его последователей, то можно увидеть мало доказательств того, что долгая история английского общего права была каузальной для промышленной революции. В вопросах трудовых договоров и акционерных обществ, пишет Дикин, "индустриализация предшествовала правовым изменениям в Британии, тогда как во Франции и Германии это соотношение было обратным" только потому, что британское право имитировалось (он говорит об "обмене правовыми идеями", еще один пример латерального переноса культурных мемов). А затем, спустя некоторое время, результаты континентального гражданского права были имитированы в режимах общего права Британской империи. Законы конвергировали. Правовые культуры не имели значения для экономических показателей, во всяком случае, в том виде, в котором этого желает школа Норта. Дикин приходит к выводу, что "картина не такова, чтобы более дружественное рынку общее право контрастировало с регулированием в гражданском праве". В более отдаленной перспективе, действительно, это очевидно из результатов - все богатые страны достигли практически одинакового уровня реального национального дохода на душу населения, независимо от их якобы унаследованных и различающихся правовых культур. Норт сталкивается с той же проблемой, что и Грегори Кларк: мемы распространяются путем подражания в той же или большей степени, чем путем наследования. Такие страны, как Франция, Германия, Швеция, Япония или Тайвань, не обладая мемом, который он считает английской уникальностью, подхватили его и начали развиваться современными темпами.

В эссе Норта, опубликованном в 1991 г., есть остроумный раздел, описывающий разные судьбы земель "к северу и югу от Рио-Гранде". "Постепенный возврат каждой страны к централизованному бюрократическому контролю был характерен для Латинской Америки в XIX в. "Да, похоже, и в XX в. латиноамериканские централизованные бюрократии, получившие такую возможность, проводили катастрофическую листинскую политику. Иными словами, национальная система политической экономии далеко не всегда была хорошей новостью для экономического роста, и вряд ли Гринфельд прав, приписывая современный экономический рост даже "хорошим национальным государствам" (а именно Великобритании и США). Япония и Германия были бы гораздо лучше в экономическом отношении в 1945 г., не пройдя через свои побежденные национализмы. Мы все согласны с тем, что воздержание от нарушения прав собственности путем изъятия или обложения налогом всех доходов от торговли является необходимым условием любого экономического роста. Свидетельство тому - сельское хозяйство Зимбабве последнего времени. Но воздерживаться от катастрофического вмешательства в экономику - это не то же самое, что быть в восхитительном смысле "главным игроком во всем этом процессе".

Глава 37

Что действительно изменилось между XIII и XVIII веками, так это, по словам Джоэла Мокира, "ментальный мир британской экономической и технологической элиты". Действительно, сама идея о том, что простой изобретатель, торговец или производитель может быть частью "элиты", была совершенно новой в Англии 1700 г., последовавшей примеру Голландии золотого (и золотодобывающего) века. Новым после 1688 г. в Англии был новый почет для торговли. Юм понимал это в 1741 г.: "Торговля, таким образом, по моему мнению, склонна к упадку при абсолютных правительствах не потому, что она менее безопасна, а потому, что она менее почетна. Соподчинение сословий совершенно необходимо для поддержания монархии. Рождение, титулы и место должны почитаться выше промышленности и богатства" (Франция была для него примером "абсолютного" правления. Ему следовало бы посетить Россию).

И даже тогда так называемым стимулом к инновациям было, очевидно, не только зарабатывание денег. Роберт Аллен утверждает, что "технологии изобретались людьми для того, чтобы делать деньги", и поэтому "изобретение было экономической деятельностью".3 Это не так. Технология была изобретена во имя добродетели благоразумия, да, но также и добродетелей мужества, надежды, воздержания, справедливости, любви и веры. Аллен использует редукционизм, который в последнее время стал стандартным риторическим ходом в экономике Самуэльсона и Беке-риана. В 1725 г. епископ Батлер уже жаловался на "странную [и недавнюю] страсть многих людей объяснять все частные привязанности и представлять всю жизнь не чем иным, как одним непрерывным упражнением самолюбия".4 "Великое заблуждение книги доктора Мандевиля, - писал Адам Смит в 1759 г., [т.е. просто вопрос прогосударственного благоразумия и собственного интереса], который является таковым в любой степени и в любом направлении".5 Деньги имели значение, но были и другие мотивы. Джоэл Мокир подчеркивает славу игры: "Стандартная казенная система мотивации [которая в любом случае не объясняет того, что должна объяснять] была дополнена более сложной, включающей признание коллег и чистое удовлетворение от возможности делать то, что хочется". "Когда любишь науку, - писал химик Клод Луи Бертолле Джеймсу Уатту, - мало нуждаешься в богатстве, которое рисковало бы счастьем", хотя, как отмечает Джордж Грэнтэм, Бертолле на самом деле хорошо платили как высокопоставленному государственному служащему. Гораций не смог бы сказать это лучше, как и Адам Смит, предполагаемый пророк прогресса, который объявил бедняка, загорающего на обочине дороги, более счастливым, чем принц. Слабые стимулы, которые в полной мере присутствовали в XIII веке, не могут объяснить бешеное развитие инноваций в XVIII и XIX веках.

Сам Аллен признает, что патенты на изобретения, хотя и были доступны в Англии с 1624 г., но, как я уже отмечал, практически не использовались, что было бы странно, если бы речь шла только о получении прибыли. И он давно и убедительно утверждал, как уже отмечалось, что "коллективное изобретение" часто было выходом, поскольку оно "разделяло затраты и объединяло выигрыш". В компьютерном мире это была технология с открытым исходным кодом. Бен Франклин раздавал свои изобретения, такие как громоотвод и печь Франклина. Так же поступал и Майкл Фарадей. Такие примеры свидетельствуют против сведения инноваций к денежным затратам и выгодам. Томас Карлайл, бич классических экономистов, заметил в 1829 г., что людей "никогда не побуждала к глубоким, основательным, всепроникающим усилиям какая-либо исчислимая перспектива прибыли и убытков для любого видимого объекта, но всегда для какого-то невидимого и несбыточного". Не "всегда": мы не должны отказываться от благоразумия вместе с умеренностью. Но часто и вера, и любовь, и надежда, и справедливость, и мужество - тоже.

Экономист, который мыслит как экономист, а не как технарь, знающий только расчеты предельных балансов Макса У., на самом деле не считает точку зрения Карлайла столь ужасно антиэкономичной. Вычислимые перспективы уже были бы открыты. Обычные балансы прибылей и убытков не могли послужить причиной внезапного, уникального и гигантского рывка вперед в 1700-1900 гг. Именно непруденциальная часть человеческой мотивации делает возможными сюрпризы, такие как величайший экономический сюрприз со времен одомашнивания пшеницы и риса, крупного рогатого скота и лошадей. Мокир, ссылаясь на концепцию "везучих дураков" Джона Ная, отмечает, что "большое количество важных изобретателей умерли в безвестности и нищете, что свидетельствует о том, что частная отдача от общественно полезного изобретения была низкой [после изобретения], но усилия все равно прилагались, поскольку изобретатели переоценивали частную отдачу". Чтобы правильно объяснить изобретение, нужно включить в научный подход не только благоразумие. Необходимо также включить надежду и смелость. Так мог бы утверждать экономист, если бы он верил в классическую, неоклассическую или даже самуэльсоновскую экономику после установления равновесия. Граница возделывания не просто немного отодвинулась - она вырвалась вперед. Illa humanitatis fecerunt saltum. Человеческие дела совершили скачок, героическое и нестандартное событие.

Недавние расчеты всегда полезного экономиста Уильяма Нордхауса вновь показали, что в настоящее время изобретатель получает всего 2,2% экономической выгоды от изобретения: "Лишь незначительная часть социальной отдачи от технологических достижений за период 1948-2001 гг. была получена производителями, что указывает на то, что большая часть выгод от технологических изменений переходит к потребителям, а не достается производителям". Лучше бы изобретатель получал такую низкую долю, иначе экономический рост превратился бы в мрачную историю о том, как корпорация Walt Disney становится все богаче и богаче на своих новинках, не принося никакой выгоды тем из нас, кто не владеет акциями Walt Disney. Этот аргумент - еще один способ увидеть, что современный скачок не мог быть результатом простого захвата вычисляемых перспектив рутинной деятельности. Два процента от всего социального выигрыша от создания сепараторного конденсатора, а затем паровой машины высокого давления - это, конечно, огромная величина. Но большинство изобретений, отмечает Мокир, были "микро", т.е. небольшими усовершенствованиями уже существующих изобретений (мальчик в 1713 г. изобрел самодвижущееся устройство для атмосферного двигателя Ньюкомена), а не революциями в способах ведения бизнеса.

Однако верно то, что в течение десятилетий до 1700 г. эффективные правители Британии теоретически и практически становились все более меркантилистскими, а к концу XVIII в. даже немного свободными торговцами (так считают Экелунд и Толлисон). В конце XVII в. они все больше и больше заботились о национальных прибылях и убытках, а не о том, чтобы обеспечить монопольную прибыль этого человека и посещение церкви этой женщиной. Неудивительно, что параллельно с этим выросла мирская философия под названием "политическая экономия", претендующая на то, чтобы поставить именно национальный, или межнациональный, взгляд над борьбой интересов. Мудрый профессор английского языка Майкл Маккин, о котором шла речь выше, сказал об этом так: меркантилистская претензия на "государственный контроль над экономикой становится понятной как один из этапов длительного процесса, в котором власть изменять небесные законы ... и реформировать окружающую среду предоставляется все более автономным и индивидуализированным". Иными словами, и теоретизированный меркантилизм, и затем тео-ризированный laissez-faire отличаются от того, что было раньше, своей сосредоточенностью на новой идее экономики как отдельной вещи. То, что Маккин описывает как переход от "старой системы знания [самосознательно риторической и христианской], которая различает категории, не признавая их делимости", к новой, организованной в "Антириторике" и "Энциклопедии" "в соответствии с разделенными и разграниченными совокупностями знаний", является тем, что Т.С. Элиот давно назвал "диссоциацией чувств" в конце XVII в. Чувство единой жизни было разделено на частную жизнь, государство, общество, экономику.

Мудрый философ Чарльз Тейлор, цитировавшийся ранее, утверждает, что экономика как объект явного внимания появилась в XVII веке. Историк Джойс Эпплби подробно рассказала о том, как к тому времени, когда Хьюм и Смит взялись за перо, "экономическая жизнь была успешно отделена от общества, которое она обслуживала". "В книге Томаса Муна "Сокровища Англии от внешней торговли" (1621 г.), - пишет Эпплби, - впервые экономические факторы были четко отделены от их социальных и политических связей". А экономист Альберт Хиршман отметил семантический дрейф слов "состояние", "коррупция" и особенно "интерес (интересы)" в сторону экономических вопросов.

Сэр Уильям Темпл в 1672 г. отмечал, что до окончания Тридцатилетней войны "их торговлей была война". Но "после Мюнстерского мира, восстановившего спокойствие христианства в 1648 г., не только Све-ден и Дания, но и Франция и Англия более чем когда-либо прежде заняли мысли и советы своих правительств ... вопросами торговли". Эпопея Вильгельма, затем Анны, а потом и Георгов против французов в XVIII веке должна была начаться всерьез после того, как голландский Вильгельм III научил недисциплинированных англичан иметь государственный долг и хранить его в Английском банке. Другие страны в то время еще больше увлекались военным делом, в первую очередь Пруссия. Вольтер, как говорят, заметил, что у большинства народов есть армия, но в Пруссии у армии есть государство. Тем не менее Темпл был прав, подчеркивая распространение голландского подчинения политики торговле, по крайней мере, в Великобритании, а затем постепенно и в других странах. Как выразился Монтескье в 1748 г., "другие народы заставляли интересы торговли уступать интересам политики; англичане же, напротив, всегда заставляли свои политические интересы уступать интересам торговли "... Ну... не "всегда", но к 1748 г. часто.

Для голландцев 1600 г. такое упорядочивание идей было в порядке вещей. Англичане, а затем и шотландцы, вслед за голландцами, стали известны в мире как необычайно расчетливые, а не как раньше, необычайно беспечные в расчетах и необычайно жестокие в осуществлении своих необдуманных агрессий. Никто в Европе в 1500 г. не считал англичан иначе как высокомерными и воинственными, хотя в то время они были незначительными игроками за пределами своей местной сферы влияния. "Смотрите, как приближается к власти гордый Эдуард", - пели соседние шотландцы, неоднократно переживавшие подобное вмешательство в их дела, - "Цепи и рабство". В 1650 г., когда англичане только что казнили своего короля, пишет историк Пол Лэнгфорд, они "представлялись европейскими дикарями, а их история - насилием, турбулентностью и нестабильностью. . . . Они представляли собой постоянное напоминание о спазматической энергичности народа, все еще близкого к варварству "20.

Фактическое изменение поведения индивидов в сторону буржуазных ценностей примерно к 1700 г. было, пожалуй, незначительным. В ХХ веке весь остальной мир был шокирован аристократической/крестьянской "энергичностью" британских солдат, совершенно не похожей на ту, которую можно было бы ожидать от нации лавочников (это выражение, кстати, придумал Адам Смит, а не Наполеон). Вспомните, как генерал Китченер отправлял бурских и чернокожих женщин и детей в изобретенные им концентрационные лагеря, в которых в 1900-1901 гг. от голода и болезней умерла четверть населения (этот случай наводит на мысль, что не все новые идеи хороши). Вспомните массовое убийство в Амритсаре в Британской Индии в 1919 году или дерзких "черных и танов", подавивших ирландское восстание в 1920 году. Маленький и богатый остров не окрасил четверть мира в красный цвет и не выиграл две мировые войны (с небольшой помощью) только за счет слащавых буржуазных уговоров. Аристократическое высокомерие и свирепость некоторых англичан еще долго позволяли комплектовать армию лидерами, пока в Первую мировую войну она не стала слишком большой и не потребовала массового призыва буржуазии (как это уже давно требовалось континентальным армиям). В качестве примера можно привести Джона Черчилля (1650-1722 гг.), первого герцога Мальборо, простолюдина по происхождению, но с заметным аристократизмом в повадках. Тем не менее, он перенял буржуазные привычки - пунктуальность в ведении счетов и организации работы по объединению армии разрозненных союзников, чтобы снова и снова побеждать французских аристократов.21 Вторые сыновья британских аристократов, такие как Ричард Хоу, уже давно служили даже в технически требовательном и буржуазном флоте. Они стояли на палубах перед врагом, как и положено аристократам, но их соратники были сыновьями юристов или священнослужителей (например, сэр Фрэнсис Уильям Остин, адмирал флота в

1863 г. и брат Джейн Остин; и сэр Чарльз Остин, еще один брат и еще один адмирал). Однако изменение риторики в сторону буржуазного сотрудничества под влиянием евангелического христианства, распространяемого новой дигнифицированной буржуазией, было постоянным и постепенно смягчалось.

Я хочу начать дискуссию, иначе говоря, с моими многочисленными друзьями-экономистами и даже специалистами по экономической истории, которые пришли к убеждению, что все воздействия идей на экономику осуществляются главным образом или исключительно, или обязательно, или очевидно через стимулирующе-суммирующие "институты". Они хотят, чтобы это было так, потому что идея института как ограничения легко укладывается в их представление о самуэльсоновской экономике. Стимулы в самуэльсоновском представлении - это всего лишь цены, в буквальном смысле слова, встроенные в бюджетные статьи. Идентичность, порядочность, этика, справедливость, умеренность, профессионализм, идеология, идеи, риторика, любовь, вера, надежда не имеют ничего общего с экономикой, заявляют мои заблуждающиеся друзья.

Напротив, я, как и Алексис де Токвиль в 1853 г., считаю, что "институты", такие как законы, не являются основополагающими: "Я придаю институтам, - писал Токвиль в 1853 г., - лишь второстепенное значение в судьбе людей... . . Политические общества - это не то, чем их делают законы, а то, чем их делают настроения, убеждения, идеи, привычки сердца [знаменитая фраза из "Демократии в Америке"] и дух людей, которые их формируют, заранее готовя их к тому, чтобы они были. . . . Настроения, идеи, нравы... ... только они могут привести к общественному процветанию и свободе".23 Гипотеза Токвиля и Макклоски находит поддержку, например, в огромных таблицах Всемирного исследования ценностей, в которых такие исследователи, как Маттео Мигели, нашли доказательства больших различий в отношении к государственному вмешательству в Западной и бывшей коммунистической Европе.24 Экономические результаты отличаются. Привычки сердца, ума и губ имеют значение для экономики. Экономический историк Филип Хоффман показал, что для сельской Франции 1450-1815 гг. наибольшее значение имели не институты, такие как якобы общинная собственность, с которыми крестьяне имели богатый опыт работы. Важнее всего были рынки и, особенно, политические решения, мотивированные сердцем, умом и губами, без которых они не могли обойтись.

В 1973 г. Норт и Роберт Пол Томас смело высказали гипотезу, которая так очаровала других экономистов: "Разумная экономическая организация - ключ к росту; развитие разумной экономической организации в Западной Европе объясняет подъем Запада". Мы убедились в ошибочности такого утверждения даже в образных и основательных книгах историков экономики Грейфа и Зандена или в ослепительных статьях экономистов Асемоглу, Джонсона и Робинсона: простая эффективность имеет мало общего с массовыми инновациями. Именно массовые инновации, а не "треугольник Харбергера" выигрыша от эффективности, изменили нашу жизнь. Норт и Томас продолжили: "Эф-фективная организация подразумевает создание институциональных механизмов и прав собственности, которые создают стимул для переключения индивидуальных экономических усилий на деятельность, которая приближает частную норму прибыли к общественной норме прибыли". Верно. Именно это и означает понятие "эффективность", хотя предложенное определение не дает шкалы, по которой можно было бы измерить, насколько близка должна быть отдача, чтобы быть важной. Они заключают: "Если общество не развивается, то это происходит потому, что не создаются стимулы для экономической инициативы". И снова не приводится шкала, по которой можно было бы судить о том, насколько близким к "отсутствию стимулов" может быть то или иное социальное положение. И в любом случае вывод верен (в их терминах) только в том случае, если стимулы к эффективности обеспечивают рост, что, как я уже сказал, сомнительно. В моей интерпретации, когда речь идет о том, что привычки ума и губ должны предлагать другой вид "стимула для экономической инициативы", это совершенно верно, но не имеет отношения к вопросам строгой эффективности и соседствует с тавтологией: если нет роста, то нет ... роста.

За несколько лет до того, как Норт и Томас высказались громко и смело, я сам, вдохновленный Стивеном Н.С. Чунгом (моим товарищем по университету Чикаго, а позже вдохновляющим коллегой Норта в университете Вашингтона) и Рональдом Коузом, работавшим на юридическом факультете, изучал юридическую историю Англии XVIII века с самуэльсоновскими предрассудками об экономических "стимулах" и "эффективности". Я хотел, чтобы история была связана с переходом от плохого распределения к хорошему, от точки, удаленной от пересечения кривых спроса и предложения, к этому благословенному пересечению. Институты просто позволили этому пересечению произойти. Идея была восхитительной - именно так мне подсказывало мое самуэльсоновское образование и моя фридмановская работа. Но постепенно я понял, что время институциональных изменений в Англии плохо согласуется с экономическими изменениями. Кривые сильно разбегались, в два, а затем в шестнадцать и более раз, что слишком сильно, чтобы быть объясненным обычными изменениями институтов, даже образовательных институтов, которые, в конце концов, уже много раз появлялись и исчезали в истории человечества. В отличие от этого, как я понял спустя десятилетия, произошло очевидное и исторически уникальное улучшение достоинства и свободы буржуазии, что проявилось, например, в изобретении самой науки политической экономии. Окружающие экономику институты были старыми.

Экономисты хотят, чтобы большие изменения были связаны с нордическими "институтами", потому что они хотят, чтобы стимул был главной историей промышленной революции и современного мира. Но предположим, что стимул (только благоразумие) - это не главная история, и не может быть главной историей без парадокса: если бы это было только благоразумие, то промышленная революция произошла бы раньше или в другом месте. Предположим, что большое значение имеют и другие добродетели и пороки - не только благоразумие, любимое самуэльсонианцами, но и воздержание, мужество, справедливость, вера, надежда, любовь, которые радикально менялись в своей диспозиции на протяжении XVII-XVIII веков. Предположим, что идеология, риторика, публичная сфера имели большое значение, и предположим, что они (как и правовые и экономические идеи) часто и быстро распространялись по странам. Вольтер и Монтескье смотрели через Ла-Манш, в результате чего англофилия стала одним из направлений французского мнения и в какой-то степени элементом французской государственной политики. Томас Пейн бродил по миру в поисках стран без свободы и разделял революцию. Предположим, что распространение таких институтов, как достоинство и свобода для буржуазии, однажды выявленных как эф-фективные, например, чтение, происходит как по горизонтали между странами, так и по вертикали во времени. Предположим, что не столько важны институты, рассматриваемые как стимулы и ограничения, сколько сообщество и общение.

Вот над чем стоит задуматься моим друзьям-экономистам. Настаивать на том, что любое изменение в "институтах" - это то же самое, что и изменение в ограничениях, и утверждать вопреки фактам, что эпоха промышленной революции привела к революции в правах собственности, - это по-самуэльсоновски ловко. Но это плохая история и плохое объяснение беспрецедентного экономического события, которое мы пытаемся объяснить. Я не утверждаю, что экономика будет хорошо развиваться при прогнивших институтах. Я также не утверждаю, что в мире нет мест с прогнившими институтами - Зимбабве, повторюсь, выпрыгивает из заголовков. В Зимбабве дела шли бы гораздо лучше, если бы правительство перестало воровать частную собственность и убивать тех, кто жалуется. Я хочу сказать, что богатые страны в реальных исторических событиях имеют довольно хорошие экономические институты, независимо от их сходства или различия в масштабах детального определения идеальных прав собственности профессором права. Такие разные по институтам страны, как Франция и Австралия, имеют практически одинаковый доход на душу населения. Во Франции - римское право, средняя свобода труда и высокий доход на душу населения. В Австралии действует общее право, самая высокая в ОЭСР свобода труда и самое низкое регулирование товарного рынка. И все же эти две страны различаются по реальному ВВП на душу населения с поправкой на покупательную способность всего на 3 тыс. долл. из 30 тыс. долл. Подобный гарберговский дифференциал точно не объясняет современный мир. Когда-то обе страны зарабатывали 8,22 долл. на голову в день, что в современных американских ценах составляло 3000 долл. в год. Теперь они зарабатывают в десять раз больше и вошли в современный мир.

Короче говоря, не похоже, что изменения в "институтах" имеют большое отношение к промышленной революции. Может быть, и можно верить в то, что хорошие институты собственности и контрактов отделяют нас от охотников-собирателей или скотоводов, особенно если не слишком внимательно изучать экономическую жизнь охотников-собирателей или скотоводов. Но, как оказалось, институты собственности и контрактов не сильно изменились в соответствующий период. Иными словами, самуэльсоновские апелляции к "институциональным изменениям" сводятся к очередной попытке свести один из величайших сюрпризов в истории человечества к материалистической рутине, которая по своей природе не может объяснить сюрпризы. Попытка эта исходит из экономики, чистой теории разумного материализма. Как писал Токвиль в 1834 г., "все усилия политической экономии сегодня, кажется, направлены в сторону материализма", и так оно и было с 1890 по 1980 г., даже за пределами самой политической экономии. "Я хотел бы, - продолжал он, - попытаться представить идеи и нравственные чувства как элементы процветания и счастья" .

Глава 38

Мы возвращаемся к тому, что реально произошло в 1700-1848 годах, а затем в 2010-м и далее, - к росту доходов на человека в разы к концу, скажем очень консервативно, шестнадцатого века. Происходящее стало осознаваться постепенно в двадцатом веке. Среди многих экономистов и историков экономики это признание постепенно убило представление о том, что бережливое сбережение - это путь к огромным и колоссальным производительным силам. Уже в 1960 г. Хайек поставил под сомнение "нашу привычку рассматривать экономический прогресс как накопление все большего количества товаров и оборудования". В 2010 г. историк экономики Алекс-Андер Филд на основе расчетов изменения производительности труда в США подтвердил первоначальные выводы 1960-х годов о том, что дело в технологиях, а не в накоплении капитала; а в 2006 г. экономист Питер Ховитт пришел к аналогичному выводу на основе межстрановых исследований.

Итак: Великий Факт не был вызван накоплением капитала, столь же желательным, как и система межштатных автомагистралей, оцененная изобретением автомобиля и грузовика. Не было и такого явления, как накопление образовательного капитала. Они предоставляются, если этого требуют инновации. Не было и лучшего распределения, которое происходит при улучшении институтов, или коммерциализации. Как бы ни была хороша эффективность, она не главное. Главное - инновации. Даже многие хорошие экономисты не смогли понять, что статическое распределение не является ключом к успеху рыночных обществ. Это не так. Поэтому неэффективность социал-демократических режимов, таких как французский, вызывает сожаление, но пока не является катастрофой ни в политическом, ни в экономическом плане. Франция очень богата и очень свободна. Щедрое социальное обеспечение не привело к крепостному праву, поэтому умеренный вариант Западной Европы. Правда, эмпирически, как непреложный факт человеческой природы, достоинства и свободы буржуазии действительно приводят к большему количеству инноваций. Но "социальная рыночная экономика" Финляндии и Голландии продолжает успешно функционировать, поскольку в них нет жесткого наступления на достоинства и свободы буржуазии.

Концептуально можно предположить, что природа человека при другом, более жестком социализме - централизованном планировании, нулевой собственности, социализме "расстрела всей буржуазии" - приведет к такому подъему общественного духа, скажем, или к такому снижению отчуждения, что желательные инновации будут процветать. Поскольку ничто не мешает использовать Каспийское море для орошения, все будет хорошо, и никакого разрушения окружающей среды не произойдет. Консультация с Volonté General послужила бы общественному благу. Но факты налицо, и они говорят об этом однозначно. Муравьиный социализм - это катастрофа и, вероятно, всегда будет катастрофой. В 1917 г. можно было вполне обоснованно полагать, что общество, в котором нет восхищающейся буржуазии, которой можно пользоваться, на самом деле будет более инновационным, чем общество, в котором у власти находится ужасающая буржуазия, и таким образом социализм вытащит бедных из нищеты. Однако к настоящему времени убежденность в том, что сталинизм - это хорошо, уже необоснованна. "Коммунистический" Китай внедряет инновации, но только в своей капиталистической, буржуазно-помещичьей части. В других местах он строит по решению правительства огромные армии для подавления инакомыслия и изгнания отдаленных дьяволов европейского и японского империализма, строит огромные плотины, которые через двадцать лет заиливаются.

Хорошо. Еще раз: чем тогда объясняются инновации?

Новые мысли, новые привычки ума и губ, то, что Мокир называет "индустриальным Просвещением". "Великий экономист Саймон Кузнец, отмечает его ученик Ричард Истерлин, считал, что "ключевыми участниками исторических изменений являются "данности" экономики - технологии, вкусы и институты, и поэтому большинство экономических теорий в лучшем случае имеют лишь ограниченное значение для понимания долгосрочных изменений". Мокир, Голдстоун, Якоб, Тунцельман, я и некоторые другие пошли бы еще на один шаг дальше, к идеям. Именно идеи о паровых двигателях, фондовых рынках, электрических лампочках и зернохранилищах сделали богатой северо-западную Европу, а затем и большую часть остального мира, а не здания или БА, накопленные за счет сбережений, которые были просто вызваны этими идеями. Как пишет Николас Крафтс: "Отличительной чертой промышленной революции стало появление общества, способного к устойчивому технологическому прогрессу.

и более быстрый рост совокупной производительности труда".

Однако многие ученые, с которыми я согласен по многим другим вопросам, считают, что именно идеи Научной революции стали причиной инноваций. Обыватели (не те ученые, на которых я ссылаюсь) в свободной форме говорят о том, что "наука и технологии" сделали нас лучше. Так оно и было. Но эта фраза позволяет игнорировать политические и социальные изменения - то, что я называю буржуазной переоценкой, - которые привели науку в действие. В этом есть своя политика. С "наукой и технологией" в качестве объяснения современного мира можно удобно расположиться, например, слева. Вопреки мнению Маркса и Энгельса, вам не придется признавать, что буржуазия создала более массивные и колоссальные производительные силы, чем все предыдущие поколения. А можно удобно расположиться справа, восхищаясь аристократическим гением великих ученых и презирая бдительность вульгарных дельцов, сделавших науку экономически значимой. Сочетание "наука и технологии" в одной торопливо произнесенной фразе перечеркивает прошлое и многое из настоящего. Оно оправдывает, например, благоговейное отношение к таким дорогостоящим наукам, как астрономия и теоретическая физика, не имеющим экономического обоснования. Эту фразу необходимо разбить на две части. Наука. Технология. К этому, как подчеркивают Мокир и Якоб, нужно добавить просвещение.

В одном отношении я склонен согласиться с учеными, занимающимися наукой, и даже с обывателями, занимающимися наукой и техникой, и, конечно, с просвещенными людьми, поскольку в этом случае импульсной силой являются идеи, а не только материя. Мокир де-лает вывод, что "такие инженеры и механики, как Смитон [нагрудное водяное колесо], Уатт [отдельный конденсатор для паровой машины], Тревитик [паровая машина высокого давления] и Дж. Стефенсон [локомотив с двигателем высокого давления] научились у ученых рациональной вере в упорядоченность природных явлений и физических процессов; пониманию важности точности измерений и контроля в эксперименте; логическому различию между причиной и корреляцией; уважению к квантованию и математике". Но это были риторические и идеальные силы, с чем согласится Мокир. Вспомним утверждение Ричарда Маккина о том, что "техническая возможность изменять небесные законы" в конце XVII в. все чаще предоставлялась человеческим агентам, например, в лице купцов и торговцев.

По словам Ричарда Истерлина, "рост научного ноу-хау [речь идет о биологических открытиях, улучшающих общественное, а затем и частное здравоохранение] в гораздо большей степени определялся внутренними [то есть интеллектуальными] факторами, чем внешними, такими как рыночные силы".

Но, конечно, одна из проблем, с которой приходится сталкиваться сторонникам науки как дела и в какой-то степени даже сторонникам Просвещения как дела, заключается в том, что китайская, а в какой-то момент и исламская наука и техника, по отдельности и вместе, а также их гуманистическая ученость до самого последнего времени превосходили западную науку и просвещение по большинству параметров, и тем не менее не привели к промышленной революции. Корейцы изобрели подвижный шрифт, но не провели ни одной великой научной беседы. Другая проблема заключается в том, что вдохновляющие открытия ньютоновской Вселенной с часовым механизмом и великая математизация земной и небесной механики в Европе в XVIII веке практически не нашли прямого промышленного применения не ранее конца XIX века. Историк техники Натан Розенберг отмечал, что "до ХХ века не было очень тесной связи между научным и промышленным лидерством", приводя в пример США, которые к 1890 году имели ничтожные научные достижения и при этом промышленную мощь, и Японию - то же самое к 1970 году.

Соглашаясь с последним, Мокир делает вывод, что "полный триумф технологии был обеспечен только после 1870 г. с появлением дешевой стали, электрической энергии, химикатов и других достижений, связанных со второй промышленной революцией" и ассоциирующихся иногда с наукой. "Дешевая сталь", например, не является научным примером. Правда, как отмечает Мокир, то, что сталь по содержанию углерода занимает промежуточное положение между литым и кованым железом, было осознано только в XIX в., поскольку (в конце концов) само понятие о таком "элементе", как углерод, до этого времени было плохо сформировано. Мокир утверждает, что без таких научных знаний "достижения в области выплавки стали трудно себе представить". Я думаю, что это не так. Тунцельман отмечает, что даже в конце XIX в. "такие открытия, как прорыв Бессемера в производстве стали, публиковались в научных журналах, но в основном были результатом практической работы". Моя собственная ранняя работа по металлургии пришла к тому же выводу. Такой, казалось бы, простой вопрос, как химия доменной печи, не был до конца понят вплоть до начала ХХ века, и тем не менее стоимость чугуна и стали падала и падала в течение полутора столетий.

Экономический вес инноваций конца XIX века, которые были не зависящие от науки (например, дешевая сталь) были великолепны: например, массовое производство бетона, а затем железобетона (в сочетании с дешевой сталью); воздушные тормоза на поездах, сделавшие возможными поезда длиной в милю (хотя телеграф, зависящий от науки, был полезен, чтобы они не сталкивались друг с другом); усовершенствование двигателей для тяги поездов; военная организация для соблюдения расписания (опять же, чтобы поезда не сталкивались друг с другом: Это было капиталосберегающее организационное новшество, сделавшее ненужным двойное слежение); лифты, сделавшие возможными высокие железобетонные здания (хотя опять же научно обоснованные электродвигатели были лучше, чем паровая машина в каждом здании; Но "наука" в электродвигателях была не более чем констатацией в 1820 г. связи между электричеством и магнетизмом - для создания динамомашины не требовалось уравнений Максвелла); более совершенные консервные банки (больше электричества); рынки активов, на которых можно было принимать и сбрасывать риск; более быстрые прокатные станы; машина линотипа; дешевая бумага; и так далее, и так далее. Мокир соглашается с этим: "Представляется вероятным, что за последние 150 лет большинство важных изобретений - от конвертеров стали до химиотерапии рака, от консервирования продуктов до аспартама - использовались задолго до того, как люди поняли, почему они работают. ... . . Доля таких изобретений снижается, но сегодня она остается высокой". В 1900 г. те части экономики, которые использовали науку для совершенствования продуктов и процессов - электротехническое и химическое машиностроение, химия, и даже они иногда использовали науку довольно грубо - были довольно малы, если считать по стоимости продукции или числу работников. И тем не менее в технологически лихорадочной Великобритании за восемь десятилетий (плюс год) с 1820 по 1900 г. реальный доход на голову вырос в 2,63 раза, а за следующие восемь "наукоемких" десятилетий лишь немного быстрее - в 2,88 раза.16 В результате рост с 1820 по 1980 г. составил (2,63) ⋅ (2,88) = 7,57. Иными словами, поскольку 2,63 довольно близко к 2,88, почти половина изменений в мире, произошедших до 1980 г., была достигнута до 1900 г., т.е. фактически до появления науки. Это не означает, что наука стала экономически влиятельной после появления науки: коэффициент роста на душу населения в Великобритании за двадцатилетний период с 1980 по 1999 год составил 1,53, что соответствует восьмидесятилетнему коэффициенту, равному поразительным 5,5. Аналогичные результаты получены и в США, но, как и следовало ожидать, в еще более лихорадочном темпе: рост реального дохода на душу населения с 1820 по 1900 год составил 3,25, с 1900 по 1980 год - 4,54, и примерно такое же бешеное количество изобретений, инноваций и хитроумных бизнес-планов, как и в Великобритании после 1980 года.

Мокир утверждает, что решающее значение имела вера в науку, потому что в конечном счете она оправдала себя - возможно, даже немного во второй половине XIX века, в эпоху "динамо", как назвал ее Генри Адамс, но точно в XX веке. "Вера в то, что систематическое полезное знание и натурфилософия являются ключом к экономическому развитию, - утверждает Мокир, - не угасла в результате таких разочарований, как очевидная бесполезность большей части науки XVII века и очень медленный прогресс в ее полезном расширении в XVIII веке. "И все же исследования продолжались, непоколебимо веря в то, что в конце процесса будет получена экономическая выгода, даже если она еще не была известна". Физическая и биологическая наука, утверждает Мокир, в конечном итоге предотвратила уменьшение отдачи от простого инженерного вмешательства. "Без работы натурфилософов, которые наполняли бы ее новыми знаниями и связывали различные отрасли, кустарная экономика в конце концов вернулась бы к технологически стационарному состоянию". "Само по себе, - продолжает Мокир, - кустарное знание было бы ненаучным". Высоколобая наука, по его словам, не позволяет экономическому росту столкнуться с убывающей отдачей.

Мокир убеждает, но не до конца. На это сразу же можно возразить, что такой эффект был важен только в конце XIX века, а в 1800 году - вряд ли. Даже без науки мы были бы сейчас намного богаче, чем в 1700 году. Но с наступлением ХХ века становится понятна позиция Мокира. Если бы у нас не было немецкой органической химии, у нас не было бы искусственных удобрений, и мы бы испытывали убывающую отдачу в сельском хозяйстве. Не будь у нас американской агрономии и генетики, не было бы и "зеленой революции" с аналогичными результатами. Но если бы не было первой Индусской революции и ее развязки в XIX веке, которая почти не зависела от науки, у нас также не было бы университетов и других богатств для применения химии и физики, почвоведения и биологии. Как и империализм и торговля, наука была скорее следствием экономического роста, чем его причиной.

Все это еще предстоит показать - хитрый контрфактический расчет. Но поймите главное: даже сегодня, как показывают расчеты, значительная часть экономического роста в той или иной стране практически не связана с наукой. Распространение экономического роста в таких странах, как Бразилия, Россия, Индия или Китай, использует некоторые наукоемкие технологии, например, сотовые телефоны, но также использует множество чисто технологических технологий ("кустарных", по лексикону Мокира), не имеющих большого вклада со стороны науки.

А международное распространение роста интенсивно использовало социальную "технологию" буржуазного достоинства и свободы.

Я не отрицаю, что экономический рост сегодня в той или иной степени зависит от ученых. Мы все очень благодарны физическим и биологическим ученым среди нас - хотя и замечаем, что большинство из них работает над проблемами, которые никогда не принесут технологических плодов (крайний случай - современная чистая математика, например, теория чисел; или астрономия, которая великолепна, но, несмотря на все романтические разговоры о "Высокой границе" в помощь лучшему финансированию космических телескопов, менее полезна для человеческого духа даже на доллар, чем поэзия или ассириология). Но я отрицаю, что современное обогащение, беспрецедентное по своим масштабам и не поддающееся влиянию Мальтуса, в решающей степени зависит от физических и биологических наук. До 1900 г. это было, конечно, не так, и утверждаемый вклад науки в экономический рост в ХХ в. должен быть подсчитан, а не просто возмущенно заявлен на основании восхищения физическими и биологическими науками. Как Британия в 1850 году была далека исключительно от хлопчатобумажной фабрики с паровым приводом, так и мир сейчас очень далек от автоматического токарного станка с компьютерным приводом. Строго говоря, мир без современной электрической, электронной, химической, агрономической, авиационной или, тем более, экономической науки был бы, конечно, беднее, но все же он был бы гораздо богаче мира 1800 года - при условии, что буржуазная переоценка состоялась. И в этом заключается польза экономической науки.

Далее Тунцельман отмечает, что Великобритания не была "особенно заметным лидером в науке", т.е. не была заметным лидером в пропозициональной и прикладной науке, и особенно в прикладной технологии. Научный прогресс от Коперника до Карно был общеевропейским, а в конце XIX века стал ярко выраженным немецким. Однако промышленная революция XVIII - начала XIX вв. была ярко выраженной британской. И несмотря на ошибочную риторику о "неудачах" поздневикторианской эпохи, британцы продолжали оставаться великими новаторами в конце XIX и даже в XX веке: военный танк, пенициллин, реактивные самолеты, радар. Принято считать, что в отличие от французов или германцев британцы не были выдающимися теоретиками (за редкими, но славными исключениями, такими как Ньютон, Дарвин, Максвелл, Кельвин, Хокинг), но, тем не менее, они были очень значительными "лудильщиками" и "грязнулями". Технологи. Буржуа.

Голдстоун защищает научно обоснованный аргумент следующим образом:

Отличительной чертой западных экономик с 1800 г. был не рост как таковой, а рост, основанный на особом наборе элементов: двигатели для извлечения энергии из ископаемого топлива, что до сих пор редко оценивалось историками; применение эмпирической науки для понимания природы и практических проблем производства; соединение эмпирически ориентированной науки с национальной культурой образованных ремесленников и предпринимателей, широко обученных основным принципам механики и экспериментальным подходам к познанию. Такое сочетание сложилось в XVII-XIX веках только в Великобритании и вряд ли могло сложиться где-либо еще в мировой истории.

Особенно можно согласиться с уточнением "с 1800 г.". Экономический историк Джордж Грэнтэм утверждает, что реальная экономическая отдача от континентальной науки - в частности, химии и растениеводства - появилась в результате массового подъема науки в немецких университетах в 1840-х годах, позволившего подготовить сотни тщательных экспериментаторов и теоретиков, некоторые из которых совершили такие открытия, как открытие углеродного кольца. До этого времени наука в Европе занималась в основном как хобби, а на континенте - как непропорционально аристократическое увлечение. "Для того чтобы наука развивалась на широкой основе, - утверждает Грэнтэм, - она не могла продолжать опираться на небольшое число богатых людей, обеспечивающих себе жизнь исследованиями". Таким образом, рост организованной науки предполагал создание институциональной структуры, в которой исследователи получают заработную плату". Как и музыка, она получила огромную поддержку буржуазии. "С интеллектуальной точки зрения, - признает он, - научная революция берет свое начало в открытиях XVII века". Но "с институциональной точки зрения революция относится к XIX", после (я бы добавил) буржуазной переоценки.21 Вот почему наука, важная для нашего эко-номического благополучия, стала иметь большое значение только после 1900 года.

Относительная цена буржуазного положения изменилась задолго до 1900 г. и обусловила крупные и не основанные на науке инновации в целом. Сомневаясь вместе с Тунцельманом, Грэнтэмом и мной в том, что теоретическая наука имела большое отношение к промышленной революции, Роберт Аллен цитирует отрывок из книги голландца Бернарда Мандевиля, автора, которым мы с Адамом Смитом не очень восхищаемся, написанной в 1714 году в Англии. Люди, которые просто "доискиваются до причин вещей", - заявил Мандевиль, - "праздны и нелюбопытны", "любят отдыхать" и "ненавидят бизнес". До 1871 года университеты в Оксфорде и Кембридже исключали евреев и католиков, разумеется, и нонконформистов (то есть неангликанцев, таких как квакеры, унитарии, баптисты, конгрегационалисты, а позднее в большом количестве методисты), что оставляло диссидентские академии, чтобы дать детям нонконформистов образование, которое не внушало бы ненависти к бизнесу, или благосклонно отнестись к изучению аргументации от замысла или трех форм косвенной речи в аттическом греческом. Напротив, начиная примерно с 1700 г. шотландские университеты, как отмечает Аластер Дьюри, приобрели практическую направленность и "не просто занимались тонкостями теологии, а пытались связать научные исследования с промышленным применением". Сама теология в Британии с энтузиазмом присоединялась к ньютоновской науке, как в университетах, так и за их пределами. Шотландские интеллектуалы изобретали социальную "естественную теологию" параллельно с физической теологией своих английских соседей, что стало одним из шагов к шотландскому открытию экономики.

Иными словами, небесная механика и антиклерикализм сами по себе не могли произвести революцию в Европе, так же как Китай и муслимский мир были революционизированы благодаря огромному превосходству в науке, которое они имели до 1600 г. или около того. Простое любопытство и оригинальность горстки Галилеев и Ньютонов не делают промышленной революции. Снова диалог Мандевиля: "Hora-tio: Принято считать, что умозрительные люди лучше всех умеют изобретать всякого рода изобретения. Клеомен: Но это ошибка". Конечно, совершенно невозможно представить себе наше мировоззрение без "Диалогов" Галилея, "Принципий" Ньютона, "Теории Земли" Хаттона или "Происхождения видов" Дарвина. Но без них легко представить нашу промышленность примерно до 1900 года. Новое достоинство и свобода для буржуазии были крайне необходимы. Изобретение Грецией большинства искусств и наук (с заимствованиями из восточных источников), а также частичная свобода сомневаться в богах не произвели революции в греческой экономике и не обогатили бедняков. Древнегреческое общество презирало физический труд как рабский и женский, обесценивало гаджеты (за исключением архимедовых и антикитерских) и, прежде всего, свысока смотрело на буржуазию. Французская наука XVIII века в значительной степени зависела от таких аристократов, как Лавуазье, Лаплас и Жорж-Луи Леклерк (граф де Бюффон), сохраняя славу и аксиоматическую практичность, привнесенную прежде всего Декартом. Как подчеркивает Жакоб, "аристократический характер французских научных учреждений" резко контрастировал с рабочим и практическим тоном в Великобритании. Наука в англоязычном мире в гораздо большей степени зависела от буржуазных, рабочих, бывших экспериментаторов, таких как Ньютон, Пристли, Франклин, Хаттон, Дэви, Томсон.

И не всегда ученые являются предвестниками прогресса. В конце концов, чуть позже, когда буржуазия и ее мировые инновации зашевелились, самые передовые ученые и самые просвещенные мыслители обычно становились самыми яростными врагами экономических инноваций, а зачастую и самыми яростными врагами свободы иметь детей, свободы высказывать свое мнение или свободы жить вне концентрационного лагеря. Социалисты из высшего класса, такие как великий экономист Джоан Робинсон, - пишет экономист и священник Энтони Уотерман, который был ее соучеником в Кембридже, - демонстрировали "патрицианское презрение к капиталистическим актам между взрослыми людьми". Вспомним любимого генетика и статистика Р.А. Фишера (1890-1962), который горячо поддерживал расистскую евгенику; или также любимого эколога, как я уже говорил, Гаррета Хардина (1915-2003), который горячо поддерживал принудительную стерилизацию. Ученые и атеисты - а это не одно и то же - хотя зачастую очень милые люди, не являются автоматически лучшими друзьями человеческого достоинства и свободы, а значит, не являются автоматически лучшими друзьями современного мира.

В 1700 г. ключевым моментом стали не новые науки об анатомии и ас-трономии (ни одна из которых не оказала существенного влияния на развитие промышленности), а новая риторика о буржуазных инновациях. Действительно, кое-что из новой науки улучшило промышленность, как это утверждает Джейкоб в отношении гидрологии. Однако для общего масштаба инноваций, утверждал Мандевиль, важно не наличие ученых, а наличие масс "активных, воодушевленных, трудолюбивых людей, таких, которые приложат руку к плугу, будут пробовать эксперименты [это и есть научное отношение] и уделять все свое внимание тому, чем они занимаются". И особенно важно, чтобы остальные члены общества почитали и освобождали таких людей.

Якоб и Мокир ответили бы, что такие активные люди любого класса все больше сливались с учеными. Мокир, например, утверждает, что "Британия XVIII века была тем, что мы можем назвать технологически ком-петентным обществом. Она изобиловала инженерами, механиками, мельниками, ловкими и изобретательными мастерами, которые тратили свое время и энергию на создание более совершенных насосов, шкивов и маятников". Однако в англоязычном мире такие практические кудесники занимались прикладными вопросами, а не научной теорией, и это главное. Мокир продолжает: "Даже богатые землевладельцы и купцы [в Британии] проявляли увлечение техническими вопросами". Да. В 1752 г. в январском номере журнала Gentleman's Magazine была представлена сложная схема стиральной машины "Йоркширская дева", которая использовалась в действительности. Обратите внимание: к тому времени в Великобритании уже давно считалось, что "джентльмены" интересуются механическими устройствами, отличными от военных машин. Само слово "двигатель", которым когда-то называли охотничьи силки, а затем катапульты и осадные машины.

В 1606 г. в Англии и Шотландии, Америке и Франции к 1800 г. появляются "инженеры" и их деятельность. Она достигает кульминации в жизни инженеров, посвятивших себя полезным проектам промышленного дизайна, экспериментальному безумию, таким как тоннель Темзы Изамбарда Кингдома Брюнеля, железная дорога Great Western и пароход Great Eastern.

Роберт Аллен справедливо замечает, что связь между "промышленным просвещением" Мокира и многими изобретателями была непрочной. Иногда она была тесной, как, например, дружба Уатта с Блэком. Но гончар и член Лунного общества Веджвуд был избран в Королевское общество только в 43 года. Экспериментаторство, сопровождавшее изобретения, продолжает Аллен, в любом случае было необходимо для любой инновации и "имело прецеденты, уходящие в века". Или в тысячелетия, во всех частях света. Несомненно, некие анонимные римляне "экспериментировали", чтобы изобрести римскую арку, а еда - это древний и очевидный случай экспериментирования - без "науки" в современном английском понимании этого слова.

Глава 39

Можно согласиться с Голдстоуном, который, отстаивая старую точку зрения Мар-Гарет Джейкоб и Джоэла Мокира о том, что это сделали технологические идеи, поддержанные эпохой Просвещения, пишет, что "то, что трансформировало [европейское] производство, было всеобщей верой в возможность ... прогресса. . . . Долго стоявшие традиционные барьеры между философами высшего класса, предпринимателями, ориентированными на рынок, крупными промышленниками, квалифицированными ремесленниками и техниками растворились, и все эти группы объединились, чтобы положить начало культуре инноваций".1 Социальная дистанция уменьшилась. Но в таком случае не наука, а "разрушение традиционных барьеров" - именно приход цивилизации, уважающей бизнес, - является ключевым моментом. Укрепление веры в то, что физический, а значит, и социальный мир может быть изменен человеком и не застыл в великой цепи бытия, можно отчасти приписать науке, хотя Реформация, Революции и, прежде всего, Переоценка, безусловно, тоже сыграли свою роль. И с тем же успехом можно считать, что ньютоновская Вселенная почиталась бы за стабильность, как часы, с соответствующими социальными и теологическими выводами. Успех бизнес-проекторов, буржуазных или аристократических, был, конечно, эффективнее науки, чтобы показать людям, что и они, а не только Божья благодать и чудеса, могут изменить положение вещей. К середине XVIII века литератор Сэмюэл Джонсон, хотя и был тори в политике, мог писать в пользу инноваций следующим образом:

То, что попытки таких людей [прожектёров] часто будут неудачными, мы можем вполне обоснованно ожидать; однако от таких людей, и только от них, мы должны надеяться на возделывание тех частей природы, которые пока лежат в запустении, и на изобретение тех искусств, которых еще не хватает для счастья жизни. Если они, таким образом, повсеместно обескуражены, то искусство и открытия не смогут продвинуться вперед. Все, что предпринимается без предварительной уверенности в успехе, может рассматриваться как проект, а среди узколобых умов, следовательно, может подвергнуть его автора порицанию и презрению; и если свобода смеха будет однажды потворствована, каждый человек будет смеяться над тем, чего он не понимает, каждый проект будет рассматриваться как безумие, и каждый великий или новый замысел будет порицаться как проект.

Это декларация достоинства и свободы буржуа, направленная против их врагов в церкви или поместье. В 1550 г. в Англии или в Китае это было невозможное чувство.

Истерлин проводит поразительное сравнение между промышленной революцией и революцией смертности. Он описывает разложение демографом Сэмюэлем Престоном падения смертности на результат простого обогащения при данной технологии и результат технологии при данном обогащении. Разложение Престона, отмечает Истерлин, аналогично разложению экономистом Робертом Солоу самого обогащения на простое накопление капитала и технологию. Он приходит к выводу, что "когда поиски святого Грааля историка-экономиста - причин Индустриальной революции - сводятся к поиску общих черт Промышленной революции и революции смертности, экономические объяснения Промышленной революции становятся менее убедительными". "В поисках объяснения, - продолжает он, - необходимо спросить, что нового появилось на сцене". В отношении обеих революций он вместе с Якобом и Голдстоуном говорит, что это была наука, а вместе с ними и Мокиром - что это был практический менталитет.

Но что также было "новым на сцене" и более точно прослеживает зачатки эколого-номического роста и снижения смертности, так это атрибуция буржуазного достоинства и свободы, например, у Джонсона. В ранней форме она появляется около 1720 г. как новое достоинство и свобода торговцев и новаторов (вспомним "Робинзона Крузо" и все произведения Дефо). А за столетие до Дефо англичане начали перенимать у голландцев улучшающий дух активных, энергичных, трудолюбивых людей, которые прикладывают руку к плугу, пробуют эксперименты и уделяют все свое внимание тому, чем они занимаются. Генри Робинсон был очень занят в 1640-х годах, выпуская памфлеты, в которых выступал за такие улучшения, как обязательные уроки плавания для бедных. Предложения Фрэнсиса Бэкона в 1620-е годы по совершенствованию науки выглядят как предложения буржуазного прожектера (хотя милорд Бэкон был далек от буржуазности, как и от того, чтобы быть защитником достоинства и свободы). Пусть сделаем так-то и так-то, организуемся так-то (провозглашает прожектор в Голландии, а затем в Англии) и - держите! - какие великие блага получим! Это методичная и бухгалтерская риторика, связанная с практической надеждой и мужеством и чуждая смелым жестам в суде и на поле боя аристократического общества.

Гораздо позже эта риторика появляется в общественном и буржуазном духе таких людей 1840-1850-х годов, как Нассау Сениор, Игнац Земмельвейс или Джон Сноу, призывающих к обновлению городов, мытью рук в больницах и пересмотру водозаборов. Мокир подчеркивает, что теория болезней, основанная на микробах, была, конечно, открытием конца XIX века, а до этого среди буржуазных мужчин и особенно женщин утвердилась мания чистоты, не подкрепленная никакими научными идеями, кроме ошибочной, согласно которой болезни распространяются дурными запахами, что давно предвиделось в Низких странах и в конце концов распространилось во Франции и Англии, а также среди случайных венгерских врачей. В XVIII веке в Лондоне никто не заботился ни о водоснабжении, ни о народном образовании. Бенджамин Франклин выделялся в Филадельфии своим буржуазным общественным духом. Столетие спустя в обоих местах действительно очень заботились - опять же, не считая надлежащей теоретической науки. Банкир и писатель Мэтт Ридли в 1996 г. вспоминал свой родной город Ньюкасл-апон-Тайн в 1800 г. как "улей местной предприимчивости и гордости" с "великими традициями доверия, взаимности и взаимовыручки, на которых основываются такие города". Буржуазное общество и свобода содержат в себе гораздо больше, чем изолированные монады и этика "дьявол побери всех". Рынок - это не чудовищно расчлененный монстр, каким его представляют себе и левые, и правые. "Рыночное общество" - это не противоречие в терминах. Gemeinschaft переплетается с Gesellschaft.

Более того, политические революции XVII века в Англии, несомненно, были более важны для большего числа людей, чем новинки Научной революции - хотя этот тезис вряд ли может быть использован против Маргарет Джейкоб, поскольку она сама его высказала. В предисловии к новому изданию в 2006 г. своей книги 1981 г., в которой была представлена идея "радикального Просвещения", она пишет: "Начиная с 1680-х гг. Северная и Западная Европа пережила ряд шоковых волн, которые в свою очередь породили новый радикализм мысли как в политических, так и в религиозных вопросах. Французская воинственность, отмена Нантского эдикта в 1685 г. и появление на английском троне в том же году короля-католика повергли протестантскую Европу в смятение". Но она и Джонатан Израэль (который позже продолжил спор с тем, что Джейкоб характеризует с намеком отвращения к "совершенно иной и в значительной степени идеалистической методологии") видят результаты через политическую и интеллектуальную жизнь, а политическая и интеллектуальная жизнь затем влияет на общество и экономику. Более прямой цепочкой причинно-следственных связей были бы революции (1642 и 1688 годов, что также подчеркивает Якоб; или, например, 1568 года в Нидерландах и 1517 года в Германии), вызвавшие новое самоуважение буржуазии, другое уважение к ней - и в конце концов буржуазную переоценку. Идеи, непосредственно поддерживающие экономические изменения, как показал в 1978 г. коллега Джейкоба Джойс Эпплби, были плодами социальных и интеллектуальных перемен в Англии в XVII в., полностью созревшими гораздо позже во французской физиократии и шотландской политэкономии. Например, Эпплби утверждала, используя раннюю работу Барри Суппла об экономическом кризисе начала XVII века, что беспорядки 1620-х годов заставили англичан задуматься о том, что все больше воспринимается как отдельная "экономика".

Голдстоун защищает якобинскую цепочку Бойля-Ньюкомена-Ватта, в которой революционные последствия вытекают из научного открытия в Англии в XVII веке веса атмосферы (кстати, фактически открытого в Китае за несколько столетий до этого, но не имевшего такого практического результата): "Великобритания имела то, чего не имела и не будет иметь более одного поколения ни одна другая страна на земле: дешевое и надежное средство преобразования тепловой энергии (главным образом угля) в равномерное вращательное движение" (курсив мой). Обратите внимание на выделенную мною курсивом фразу, которую Голдстоун написал с характерной точностью. Все верно: в течение жизни нескольких поколений английские угольщики и угольщицы имели преимущество. Но цивилизация, уважающая бизнес, скажем, в Японии, сразу же взяла бы на вооружение паровой двигатель, с углем или без, как она это сделала с готовностью, когда бизнес стал бизнесом Японии. Буржуазное достоинство и свобода способствовали не только гениальным изобретениям, но и быстрому подражанию.

Якоб отметил, что сама "реакция против Просвещения свидетельствует об огромном изменении западных ценностей, наблюдавшемся в XVIII в. "Безусловно. Но это изменение не было простым просвещением. То, что завершило дело и понесло Просвещение вперед, было смещением всего общества в сторону восхищения буржуазными добродетелями, взяв просвещенное отношение элиты к созидательному разрушению от нового знания и умножив его среди подмастерьев печатников в Филадельфии и инструментальщиков в Эдинбурге. Мокир пишет, что "Просвещение воздействовало на экономику через два механизма. Один из них - отношение к технологиям и роль, которую она должна играть в человеческих делах. Другой связан с институтами и степенью терпимости к поиску ренты и перераспределению". Но такой ответ на вопрос Was ist Aufklärung? очень близок к предполагаемому мною "достоинству и свободе буржуазии". Инструментальное (и буржуазное) отношение к технике придает рядовым "афёрам" достоинство, которого у них раньше не было. А сопротивление рентоискательству и перераспределению, характерным для извечного меркантилизма, а затем и листианской национальной экономики, - это как раз та свобода от вмешательства, к которой стремилась буржуазия, когда она была вынуждена отказаться от средневековой установки на сохранение за собой внутреннего рынка. Разница невелика. Я охотно признаю, что вопрос запутан. Я лишь предполагаю, что двумя нитями, без которых канат современности оборвался бы, были буржуазное достоинство и свобода. Сама Жакоб отмечает, например, что риторика основания новой науки подчеркивала дигнитивную трудоемкость научного поиска. Озарение должно было быть достигнуто не героическим жестом или божьей милостью, а тщательно буржуазным трудом. Это очень по-голландски, а затем по-английски, по-шотландски и по-американски. И все равно буржуазно.

Якоб утверждает, что Просвещение имело северное происхождение - "начало европейского Просвещения во многих случаях можно проследить в Англии и Голландской республике после "Славной" революции", а затем переместилось во Францию: "К 1750 году Просвещение покинуло свои северные корни и стало удивительно парижским". Но если бы оно оставалось удивительно парижским, то, возможно, и не осталось бы вовсе. Создание энциклопедий и остроумие салонов, если бы они не работали в рамках все более буржуазной цивилизации, возглавляемой поразительно инновационной Британией, привело бы (как это произошло во Франции) к воздушным шарам и военным сигнализациям, а не к паровым двигателям и железным дорогам. Героический инженер/предприниматель, такой как Бру-нель (англичанин, но сын изгнанника из Франции), не добился бы победы. Якоб отмечает, что "инженер-строитель [доков, каналов и дорог] появился в Британии к 1750 г.; его французский коллега был военным. ...стоящим в стороне... ...стоящий в стороне от предпринимателя". С 1747 г. француз заканчивал государственную школу École nationale des ponts en chaussées. Британские инженеры, такие как Брюнель, напротив, заканчивали частную школу коммерческой практики и общественного духа.

Джейкоб пишет, что "Просвещение вернулось в Англию, страну своего рождения [1680-е годы], в основном в результате Американской революции". Она имеет в виду политическое просвещение, поскольку Англия, а затем и Шотландия так и не отступили от научной и практической сторонуы К 1750 г. в Эдинбурге, а в 1765 г. в Бирмингеме, а еще раньше в далекой Филадельфии уже практиковалось другое, гораздо более практическое направление британского просвещения. Угольные шахты Нортумберленда к 1740-м годам были оснащены двигателями Ньюкомена, которые откачивали воду и позволяли разрабатывать самые глубокие угольные шахты в Европе, но только в XIX веке эти чудеса затронули многие другие сферы экономики. Джейкоб спрашивает инженеров и изобретателей: "Можем ли мы представить себе промышленную революцию без Томаса Ньюкомена, Дезагюльера, Джона Смитона или Джеймса Уатта? "Верно, не можем. Но инженеров создала буржуазная переоценка, а не высокие теории в науке. Вернее, высокие теории в науке, а также инновации в литературе, в бирмингемских игрушках, в живописи, в паровой технике, в журналистике, в теологии, в музыке, в проектировании портов, в философии, в конституциях - были, по выражению Дэвида Ландеса, различными "проявлениями общего подхода. . . . Реакция на новые знания... едина, и общество, закрывающее глаза на новизну из одного источника, уже закрывает их на новизну из другого "16 . Экономический историк Пе-тер Матиас писал, что "и наука, и техника [в Великобритании начала XIII века] свидетельствуют о том, что общество становится все более любопытным, все более ищущим, все более находящимся в движении, в поиске, в попытках, все более стремящимся экспериментировать, желающим совершенствоваться." Оригинальность японских цветных гравюр XVIII в., изображающих "кипящий мир" проституток и актеров кабуки, свидетельствует об открытости к новизне, которую можно увидеть и в купеческих академиях Осаки конца XVII в. Но до 1868 г., увы, в условиях консерватизма Токугава, это были ласточки без источника. Не наука была ключом к двери в современность, а более широкое согласие разрешать и уважать инновации, открывать глаза на новизну, пробовать.

Если бы Османская империя, империя Цин или японский сёгунат в достаточной степени поддерживали торговлю и инновации, чтобы преодолеть свои опасения по поводу сохранения государственной власти, - поощряли бы инновации и пробовали их, а не подавляли, - то они, а не европейцы, оказались бы на первом месте. Но вместо того чтобы воспользоваться преимуществами своих высокоразвитых культур и наук, восточные государства Китая, Японии, Индии и Ближнего Востока, а также многие европейские режимы (вспомним Контрреформацию в Польше и Испании) в XVII-XVIII веках, как убедительно доказывает Голдстоун, перешли к интеллектуальному конформизму, совершенно несвойственному их прежней открытости идеям. Именно в это время северо-западные европейцы, да и немногие в Восточной Пруссии, пробудились от своих догматических трущоб. Однако без радикального изменения отношения к инновациям ради оптимистических надежд на славу в обществе, вновь преклоняющемся перед буржуазными добродетелями, с небольшим (для вас) денежным профитом на стороне, само интеллектуальное пробуждение в Европе не обогатило бы мир. Открытие аналитической геометрии через три века после того, как ее изобрел араб, открытие химических принципов, известных сотни лет в Китае, постановка вопроса о религии через много веков после того, как этим занялись искушенные ученые в Багдаде, Дели, Пекине, или, скажем, в Афинах и Иерусалиме, не принесли бы никаких промышленных плодов.

Православное христианство отличалось от католического лишь несколькими незначительными доктринами (filioque; безбрачие священнослужителей), и тем не менее в одном из уголков католического Запада начался рост, в то время как православный мир стагнировал. Этот случай (о котором говорит историк техники Линн Уайт) показывает, что риторика, враждебная коммерческим ценностям, оттягивает на себя их влияние, а в противоположность ей - важность буржуазной переоценки. Социолог сравнительной религии Майкл Лесснофф с одобрением резюмирует высказывания Уайт по этому поводу: "В греческом христианстве влияние классической греческой культуры было значительно большим [чем на Западе], включая обесценивание философами технологий, экономической деятельности и активной жизни в целом. . . . Механические часы, широко распространенные в западных церквях, были запрещены в ортодоксальных". На Западе, напротив, ньютонианские англикане приняли часы за центральную теологическую метафору, а карманные часы, обнаруженные в поле, - за главный аргумент в пользу существования Бога.

Новое буржуазное общество было прагматичным и не утопичным, но и немного безумным - безумием, которое охватило европейских мужчин и женщин, как только они поверили, что они свободны, имеют право на свободу и должны действовать. Джоэл Мокир приводит в пример безумие братьев Монтгольфье и их запуск овцы, петуха и утки на воздушном шаре в 1783 году в Версале. (Бен Франклин наблюдал за многими подобными подъемами, а во время одного из них, работающего на водороде, ответил скептику по поводу его полезности: "Сэр, какая польза от новорожденного ребенка?"). Неумолимый прогресс инноваций никогда не подвергался серьезным сомнениям начиная примерно с 1800 года. Некоторое время во время Великой депрессии многие сомневались (хотя экономический историк Александр Филд показал, что 1930-е годы в США были на самом деле необычайно прогрессивным временем в области технологий). Но после войны последовал величайший с тех пор инновационный бум 1950-1973 годов, который, хотя и меньшими темпами, продолжал облегчать бедность во всем мире.

То, что не было доступно в XVIII веке, - это огромный запас изобретений, которые еще предстояло придумать, включая институциональные изобретения, позволяющие сотрудничать массам людей без угрозы удара и меча. Именно поэтому Китай и Индия, повторимся, могут сегодня развиваться темпами, немыслимыми в XVIII и начале XIX веков, когда изобретения еще не были запущены. Голдстоун отмечает, что человеческие инновации до XVIII и особенно XIX века были "спорадическими и изолированными". Китайцы изобрели доменную печь, да, и европейцы гораздо позже овладели ею. Затем технология печи стагнировала, пока в XVIII веке англичане не начали загружать печи коксом, затем в конце XIX века американцы стали использовать принудительный воздух, а в XX веке австрийцы и японцы переформулировали шихту с учетом новой химии. Это своего рода безумие, которым теперь охвачена большая часть мира за пределами нижнего миллиарда. Сделайте свое состояние с помощью другого изобретения. Недавно один индиец изобрел широкие и легкие туфли, похожие на весла, для хождения по воде на рисовых полях. Браво.

Что действительно произошло в XVII и XVIII веках, чтобы подготовить все это, можно подумать, что речь идет об оригинальном накоплении изобретательных людей, таких как Ричард Аркрайт и Бенджамин Франклин. Но и такое объяснение "Великого изобретателя" не совсем верно. Понятия социального или духовного капитала, якобы автоматически порождающие Аркрайтов и Франклинов, заставляют эвиденс ложиться на экономистскую кровать накопления, накопления, накопления. Решающее изменение коснулось скорее привычек ума и губ. Накопленный физический, человеческий и духовный капитал, безусловно, помогает говорить и думать. Если вы неграмотны, то, скорее всего, суеверны и консервативны. Но разговор и мысль предполагают творчество, которого нет в простом накоплении капитала любого рода.

Один говорит о "хорошо натренированном уме", а молодой экономист одержим идеей получить "хорошую подготовку по инструментам" модных ныне формальностей своей профессии. Однако и то, и другое, скорее всего, порождает ум, не способный мыслить, механически перебирая знания классических языков или чрезмерно накопленный инструмент эконометрики (тем не менее, хорошо накопленные инструменты латинского и греческого языков иногда порождали Мэтью Арнольда, который, безусловно, умел мыслить; или Джона Мейнарда Кейнса, тоже самое; хотя мы все еще ждем подобных результатов для эконометрики). Однако простое накопление знаний порождает и оксфордских донов, у которых почти никогда не бывает оригинальных идей, а в редких случаях они не публикуются. Поэт и латиноамериканист А.Э. Хаусман написал в 1921 году жестокий очерк против недумающих в своей книге "Применение мысли в текстовую критику". Он рекомендовал своим коллегам попробовать подумать. Аналогично и в экономике. Если прочесть три стандартных курса эконометрики (как это сделал, например, я), то обычно получается не думающий экономист, а идиот-савант, обученный следовать ошибочным правилам умозаключений. Новое достоинство новаторов и новая свобода пробовать новое важнее таких накоплений - хотя, конечно, нужны и минимально подготовленные умы. Английская грамотность и техническое ученичество сделали свое дело. Однако в Японии в то время был аналогичный уровень грамотности и технического ученичества, что тоже не привело к промышленной революции.

Другая проблема прокрустовского хода, заставляющего творчество ложиться на модели накопления, состоит в том, что люди тоже со временем обесцениваются. Нужно было изменить социальную риторику, чтобы поколение за поколением людей, ежегодно получающих образование в массовом порядке, хотело внедрять инновации (или, если уж на то пошло, продолжать получать образование), и внедрять, и внедрять. Есть еще социальный или духовный капитал - но он находится в разговорах и оценках, то есть в идеях и культурной грязи. Как следует из работ Кристины Маклеод и Антонио Грамши (странная пара, надо признать), новая риторика должна обновляться и укрепляться с каждым новым поколением. В противном случае она превращается в пыль. Перемены в сознании и на устах не были единовременными. Маклеод утверждает, что "памятник Джеймсу Уатту, установленный в 1834 г., и мероприятия по сбору средств [1824-1834 гг.], связанные с ним, повысили осведомленность о новой технологии и помогли сформировать более позитивное отношение к ней". То, что Грамши назвал "историческим блоком", должно постоянно обновляться, как будто это машина, подверженная быстрому износу - сама настоящая книга является примером таких риторических инвестиций в обновление.

Я, однако, не привожу вольных аргументов в пользу "культуры" как объяснения успеха в Северном море. Джек Гуди, знающий толк в культуре, яростно осуждает "неточные объяснения "культурного сдвига", ... которые ничего не дают, поскольку опускают любой фактор человеческой преднамеренности, агентности и оставляют причинность в руках слепой, не думающей "культуры", которая изменяет модели в соответствии с другими "институтами" (функциональный анализ) или с базовой формулой (структурный анализ)". Ландес, выступающий за культуру, тем не менее мудро замечает, что "культура не стоит особняком. Экономический анализ лелеет иллюзию, что одной веской причины должно быть достаточно, но детерминанты сложных процессов неизменно множественны и взаимосвязаны". Первая большая работа по экономике, которую я написал в колледже, была бездушной атакой на концепцию социального психолога Дэвида Макклелланда "потребность в достижении". Я был второкурсником, очень мудрым дураком и воображал, что не согласен с МакКлелландом. Ландес действительно согласен с МакКлелландом, и к настоящему времени я отношусь к аргументам МакКлелланда и Ландеса с гораздо большим уважением, чем в 1962 году. (Жаль, что сейчас я не знаю столько же, сколько знал в те догматически-материалистические девятнадцать лет). Нельзя просто отбросить сакральное и социологическое (переменные S) в пользу исключительного внимания к профанному, прозаическому и ценовому (переменные P). Именно это пытались сделать экономисты со времен Джереми Бентама - с некоторыми успехами и множеством глупостей. Для правильной научной работы необходимо контролировать все переменные, а не просто молиться, чтобы переменные S не вмешивались в процесс, коррелируя с членом ошибки. (При этом, однако, мы с Ландесом вернулись бы к нашему четырехдесятилетнему спору о числах. Он сказал бы, что переменные S не поддаются измерению. Непоседа.)

Проблема в том, что культура, измеряемая или нет, поразительна и, по иронии судьбы, непредсказуема именно потому, что она является инструментом человеческой деятельности. "Культура может все изменить", - часто говорит Ландес. Хорошо. Давайте проведем мысленный эксперимент, чтобы проверить, как культура может "все изменить". Не стоит использовать ретроспективу. Предположим, что в одной очень отсталой стране - назовем ее R - признанная церковь решает навести порядок в литургии, устранив некоторые старые искажения в священных текстах. Группа верующих, сами по себе тупо консервативные во всех отношениях, отвергает новую литургию: их не интересует применение мысли к текстуальной критике. Что из нижеперечисленного предсказывает ваша социальная теория? (1) Установление враждебно относится к этим старообрядцам. (2) Старообрядцы уходят в самоизоляцию. Результат? Либо (3) старообрядцы погружаются в нищету и безвестность по причине (1) и (2). Либо (4) старообрядцы становятся доминирующей силой в экономике страны на ближайшие два столетия, что обусловлено (1) и (2).

Причудливый сценарий, разыгравшийся в России XVII века, дает правильный ответ на нашу викторину: (1) и (2); затем не (3), а (4), как пояснил Александр Гершенкрон в книге "Россия в европейском зеркале" (1970). Этот пример не опровергает расплывчатую гипотезу Ландеса о "культуре". Но он показывает, как трудно то, что он считает легким: сказать, кто победит. Старообрядцы в России были единственной успешно буржуазной частью российского общества в XVII-XIX вв. Евреи и многие из тех, кого Ландес называет греческим именем "метики" (metoikoi, "люди вне дома", рабочие-неграждане, в России в основном немцы).

В этом не было ничего легкого или неизбежного. Некоторые меньшинства хорошо себя чувствуют, когда истеблишмент пытается их подавить - об этом свидетельствуют старообрядцы, а также заморские китайцы и, конечно, иногда европейские евреи. Но некоторые меньшинства, с которыми плохо обращаются, ведут себя просто плохо - например, цыгане в Восточной Европе, американские негры в условиях сегрегации, а иногда и европейские евреи. Все может быть по-разному. Вспоминается очаровательная и пустая теория Арнольда Тойнби "вызов и ответ". Слишком много вызовов, как в Гренландии, или слишком мало, как в Китае XVIII века, и вы получаете стагнацию. Трудно предсказать золотую середину.

Ландес слишком упрощенно оценивает неизбежность произошедшего, поскольку его основным интеллектуальным инструментом является ретроспектива. Это характерный научный порок историка (и эволюционного биолога) - полагать, что раз уж случилось то, что случилось, то это должно было быть неизбежно. Например, Ландес утверждает, что "послевоенный экономический успех Японии и Германии можно было предвидеть, если бы учитывалась культура". То же самое с Южной Кореей и Турцией, Индонезией и Нигерией". Я так не думаю. Если происходящие события так легко предвидеть и, следовательно, они полезны для политики, журналистики или политики, то почему не был предвиден успех Германии? (И почему историки не богаты?) Большинство экономистов и историков в 1945 г. считали, что Германии потребуется много лет для восстановления. Потребовалось пятнадцать. Сама причина того, что восстановление Германии после войны назвали "чудом", заключается в том, что люди, очень охотно воспринимающие культуру как "предсказательную", делали неверные прогнозы. Эта ошибка хорошо известна в социальной психологии - тенденция приписывать характеру то, что на самом деле является результатом условий. Мы с Ландесом спорим о характере и условиях с 1966 года, историк против экономиста, S-переменные против P-переменных. Можно было бы подумать, что и он, и я повзрослеем и поймем, что это и то, и другое: прилив достоинства и свободы, духовной культуры, взаимодействующий с береговой линией экономики, науки и материальной культуры, и что предсказать или предугадать, что из этого получится, всегда непросто.

Глава 40

Главная экономическая особенность рассмотренных до сих пор объяснений эпохи инноваций заключается в том, что до 1750 г. и волны гаджетов, захлестнувшей Англию, возможности для прогресса просто игнорировались. Как я уже неоднократно говорил, это экономически не обосновано. Если прялка была такой замечательной идеей в 1764 г. н.э., то почему ее не было в 1264 г., или в 264 г., или, если уж на то пошло, в 1264 г. до н.э.? Если фабрики извлекали прибавочную стоимость в 1848 г., то почему не в 1148 г.? Вот такая экономическая загадка промышленной революции.

Другая историческая особенность, как я уже неоднократно отмечал, заключается в том, что многие из так называемых предпосылок (высокая норма сбережений, большая международная торговля, частная собственность, образование, наука) возникли задолго до этого и не только в северо-западной Европе. Хвастливое, напористое, крестоносное христианское государство было заметно отсталым по сравнению с великими азиатскими империями даже в 1700 г. и уж точно в 1600 г., а в 1500 г. и вовсе позорным, поэтому европейцы так стремились попасть в Азию. Представьте себе в качестве мысленного эксперимента, что предпосылки европейского типа - материальные события, такие как инвестиции, торговля и империя с нематериальными событиями, такими как образование и наука, - действительно способствуют промышленной революции и устойчивому обогащению самых бедных среди нас. В таком случае в Китае или Индии промышленная революция должна была произойти в 1600 г. или на несколько столетий раньше, как и в Риме или Греции. Историческая загадка заключается во временной странности земель вокруг Северного моря после, скажем, 1700 или 1800 года. В случае Греции или Рима можно предложить правдоподобную компенсацию, в частности, рабство и женоненавистничество, которые поддерживали презрение к труду и к активным, энергичным, трудолюбивым деловым людям. Это можно отнести и к Китаю, и к Индии, и к Османской империи.

Я утверждаю, что отставание объясняется антибуржуазным характером мирового общества до 1700 года, да и в Европе тоже.

Экономическая и историческая загадки - близнецы. Если наличие большого количества внешней торговли в Британии в 1700 г. н.э. создало взрывные возможности для профпригодных инноваций и промышленной революции к 1800 г., а также резкого роста уровня жизни в северо-западной Европе к 1900 г., то почему этого не произошло в Китае в 700 г. н.э. или в Египте в 1700 г. до н.э.? Если защита собственности и другие подобные правовые институты сделали современный мир, то почему они не сделали его в республиканском Риме или мусульманской Испании? Европейцы не изменились в своей жадности ни в 1600, ни в 1700 году. Это популярное представление, переформулированное в наши дни как антиконсюмеризм, хотя вряд ли правдоподобное. Люди постоянно говорят, что их соседи жадные ("Дорогая, тебе не кажется, что те люди в соседней пещере вульгарные, у них шкуры саблезубых тигров и все такое?!"). И поэтому не может быть, чтобы кучи 100-гильдейских или 100-фунтовых стерлинговых банкнот или монет лежали на земле сотни лет, не собираясь. Иными словами, какова бы ни была причина возникновения современного мира, она должна быть такой, чтобы не предполагать, что люди более раннего или несевероморского времени были настолько глупы, чтобы игнорировать поразительно выгодные предложения. И она должна быть уникальной для очень недавнего времени и для северо-западной Европы. Это не может быть, например, прославляемое наследство христианства и греко-римской культуры, которое, в конце концов, характеризовало застойную Россию - вплоть до ее алфавита и версии православия - и характеризовало Европу в целом на протяжении тысячелетий, прежде чем якобы привело к взрыву после 1700 года.

Почему североморцы вдруг так разбогатели, получили столько грузов? Ответ не может заключаться в том, что голландцы и англичане запоздало проявили расовое превосходство. Разумный ответ должен воздавать должное голландцам и англичанам около 1700 г., но не позорить при этом все остальное человечество, в том числе позоря более ранних голландцев и англичан. В конце концов, остальные довольно быстро по историческим меркам подхватили североморскую рутину, как только она была изобретена. Если им случалось переехать в Голландию, Британию или Америку, они, независимо от генов, добивались успеха. А дома они часто питали свои собственные, пусть и ограниченные, традиции буржуазной добродетели. В итоге люди в Азии и Африке, да и везде, на Тайване, в Ботсване и Чили, довольно быстро научились выполнять северо-западноевропейский трюк. Из этого следует, что трюк не мог быть открытой возможностью, лежащей повсюду, неиспользованной даже в Англии в течение столетий, как, например, обычное использование возможностей для получения прибыли от прокладки канала или от отправки корабля в Африку. Это нарушает экономику, так же как европоцентризм нарушает историю. Фокус заключался в изобретении цивилизации, поклоняющейся бизнесу.

Фокус был "всего лишь" способом говорить. Но вы уже знаете, что я считаю способы говорения, "умозрительные", столь же важными, как способы или отношения физического производства. Маршалл Сахлинс говорит об этом так, как это делает культуролог: "культурная схема в разной степени подвержена влиянию доминирующего места символического производства, которое обеспечивает основной идиом других отношений и видов деятельности". Сахлинс хочет показать, что современные западные общества участвуют в "символическом производстве" в той же степени, что и племенные общества, такие как моаланы на Фиджи. "Особенностью западной культуры является институционализация [символического производства]. . в производстве товаров и как производство товаров, по сравнению с "примитивным" миром, где локусом символической дифференциации остаются ... родственные отношения. . . . Деньги для Запада - это то же, что родство для остальных". Я бы сказал, что на пороге Эпохи инноваций важным является контраст между рынками северо-западной Европы и королевскими дворами остальных стран, между буржуазной мыслью (как ее называет Сахлинс, противопоставляя ее соважной мысли Леви-Стросса) и старой аристократической или христианской мыслью.

Я признаю, что в этом аргументе есть опасность - ложность неизмеримого остатка. Не совсем убедительно продолжать измерять причины, обнаруживать, что измеряемые причины малы, а затем делать вывод, что причина, которую так убедительно предлагает наш автор, должна быть истинной, хотя ее и трудно измерить. Метод отбрасывания противоположных гипотез, сказал я, рекомендован Джоном Стюартом Миллем в его "Системе логики" и является общепринятой практикой в физических и биологических науках. Но он предвзято относится к неизмеримой теории струн в физике, или к антиаристотелевской, но вызывающей вопросы терминологии Ньютона о "гравитации" как силе, измеряемой по результату, но не по причине. Как писал Милль, метод остатков работает "при условии, что мы уверены, что [в данном случае риторическое изменение] является единственной предпосылкой, к которой можно отнести [промышленную революцию]. Но поскольку мы никогда не можем быть полностью уверены в этом, доказательства [метода] не являются полными". Возможно, отсутствует незамеченная, но все же материальная и измеримая альтернатива. (Кстати, нематериальные и измеримые причины тоже существуют. Это еще один из многочисленных материалистических предрассудков, укоренившихся в сознании многих историков и обществоведов в ХХ веке, что не существует. Мнение, например, поддается измерению - во многих случаях оно может быть измерено лучше, чем, скажем, "счастье в горшке" или технологические изменения).

Искушенные верующие в Бога часто совершали тактическую ошибку, представляя Бога пробелов, полагая, например, накануне открытия эволюции путем естественного отбора, что сложность удивительного и тонкого механизма глаза подразумевает необъяснимый пробел в материалистических экс-планах, а значит, и Бога, создающего глаза (и часы)3. Возможно, как и неудачливые теисты, я упустил из виду какую-то материальную причину, которая в отличие от всех десятков, рассмотренных мною здесь, по отдельности или в совокупности, актуалистически объясняет фактор два, шестнадцать или сто. Я готов уступить научному пункту - если какой-нибудь материалист сможет найти материальную причину, которая работает, в смысле объяснения самого удивительного события в экономической истории материальными причинами, которые не действуют также в Китае или Италии. Я не испытываю особого оптимизма по поводу того, что ей это удастся, поскольку сам с 1962 г. неоднократно пытался найти такую причину и в конце концов обнаружил, что все они не работают. Как заметил Эмерсон, "идеалист никогда не может вернуться к материализму". Или, как я бы предпочел сказать, после того как вы осознали, что гуманитарная наука должна быть связана с предположениями, как это сделал я примерно в 1983 году, вы никогда не сможете вернуться к наивному позитивизму, требующему всегда, чтобы материя была обусловлена материей.

Нагромождение отвергнутых альтернатив, имеющих один и тот же привлекательный характер, по трезвым научным критериям наводит на мысль, что мы ищем не там, где надо, - возможно, под фонарем статичной и материалистической экономики, или под несколько более грандиозным фонарем динамики, зависящей от статики, или под самым грандиозным из обнаруженных на сегодняшний день фонарей нелинейной динамики теории хаоса. Возможно, мы ищем в этих местах не потому, что к ним ведут доказательства, а в силу самуэльсоновских традиций современной экономики и прекрасного математического света, сияющего под всеми этими впечатляюще украшенными фонарями. Однако одно за другим предлагаемые материальные объяснения терпят крах. Невозможно убедительно доказать, что их суммирование многое изменит или что в других странах и в другое время не было столь же благоприятной материальной конъюнктуры - ни в коем случае, если мы пытаемся объяснить беспрецедентные факторы роста производства на душу населения.

Проблема со всеми экономическими объяснениями лежит глубоко в клас-сической и большей части последующей экономической мысли: убежденность в том, что перекладывание вещей делает нас немного лучше, что верно, и поэтому шуфрирование делает нас такими же богатыми, как и современные люди, что неверно. Торговля. Транспортировка. Перераспределение. Поток информации. Накопление. Правовые изменения. По выражению Кирцнера, "для [британского экономиста 1930-х годов Лайонела] Роббинса [и самуэльсонианцев] экономия означает просто перестановку имеющихся ресурсов с целью обеспечения наиболее рационального использования известных ресурсов с точки зрения заданной иерархии целей". Однако путь к современности лежал не через перестановку и перегруппировку. Не через рост внешней торговли или той или иной промышленности, здесь или там, не через смещение веса того или иного социального класса. Не было это и перестройкой прав собственности. Не было и, если говорить о другом виде перестановки, не было и того, что богатые люди накапливали богатства, отнимая доходы у своих рабочих-жертв. Они всегда так делали. И не в том, что боссы гадят рабочим, и не в том, что сильные страны гадят слабым странам, и насильно перебрасывают все в сторону гадких и сильных. Так тоже было всегда. Наращивание кирпичей, денег и колоний всегда было обычным делом. "Иностранцы отстроят стены твои, - говорит Господь Иерусалиму через своего пророка Исайю, - и цари их будут твоими слугами. . . . Ворота твои будут открыты постоянно... чтобы через них входили богатства народов и цари их под конвоем" (Ис. 60:10, 11). Новый путь заключался не в обычном для древности воровстве, не в накоплении, не в коммерциализации, не в перераспределении и не в каком-либо другом переустройстве.

Вместо этого речь идет об открытии и творчестве, поддерживаемом новыми словами. С точки зрения семи главных добродетелей, рутина эффективности, которую так любят экономисты-самуэльсонианцы, зависит только от добродетели Благоразумия.6 Я утверждаю, что открытие и творчество зависели и от других добродетелей, в частности, от Мужества и Надежды. И в последующих томах я буду утверждать, что разговорное общество, почитающее такие коммерческие Мужество и Надежду, зависело, в свою очередь, от новой, буржуазной трактовки добродетелей воздержания, справедливости, любви и веры. В результате были открыты неизвестные ранее ресурсы (уголь для паровых машин, затем кокс для производства железа, затем природный газ для замены тошнотворного кокса, сжигаемого на французских кухнях), сформулированы новые иерархии целей (в новой политэкономии, например, склонявшейся к демократическому концу всеобщего процветания против привилегированного, в новой политике, склонявшейся к радикальному концу строгого равенства), созданы новые товары и услуги (черные тюльпаны, обыкновенные акции, железобетон). Все это было очень далеко от рутинного благоразумия. Новый путь около 1700 года, в связи с изменением риторики, возглавляемой около 1800 г. и особенно около 1900 г. к шокирующим инновациям в техническом оснащении и деловой практике. Это было поддержано и расширено шокирующими инновациями в политике, в результате чего уже в 1832 г. несколько стран защитили вашу жизнь, свободу и стремление к инновациям от прогрессивных или консервативных посягательств. Результатом стало поразительное обогащение наших предков, хотя они и были бедны. Теперь мы сами стали жить лучше, чем жили все, кроме самых богатых предков, - богатство измеряется товарами и человеческим благополучием.

Иными словами, в глубоком смысле экономическая модель распределения, основанная на принципе "только благоразумие", и близко не подходит к объяснению фактора шестнадцати. Маколей в смитианской манере сказал: "Мы не знаем ни одной страны, которая бы по истечении 150 лет мира и достаточно хорошего правительства была менее процветающей, чем в начале этого периода". Да, согласен. Обычное благоразумие - это просто. Но на 100 процентов лучше, и особенно на пути к полутора тысячам процентов? До этого было много мирных времен, но без такого результата, как коэффициент шестнадцать. К 1860 году "что действительно изменилось, - пишет мудрый Голдстоун, - так это то, что инновации стали обычным и широко распространенным явлением, даже ожидаемым, поскольку британская культура инноваций давала людям возможность искать новые способы работы, интеллектуальные и материальные (а я говорю - социологические) инструменты".

Иначе говоря, экономика в стиле Адама Смита, которая является основным направлением экономической мысли, - это экономика дефицита, экономии и прочие кальвинистские понятия. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю. Мы не можем иметь больше всего. Повзрослейте и посмотрите в лицо дефициту. Мы должны кальвинистски воздерживаться от потребления сегодня, если хотим нормально питаться завтра. Или, выражаясь современной фразой: "Бесплатных обедов не бывает" (TANSTAAFL).

Я с большим уважением отношусь к такой экономике, которую я осваивал кропотливым, кальвинистским трудом с 1961 по 1981 год или около того, и которую я до сих пор продолжаю изучать, находя новые применения и новые приемы. Это великая интеллектуальная конструкция. Я написал целые книги в ее честь. Без шуток.10 Но главный факт ускорения промышленного роста 1780-1860 гг. и его удивительных последствий в эпоху инноваций заключается в том, что дефицит был ослаблен.

В долгосрочной перспективе она была ослаблена, а не изгнана в краткосрочной перспективе "аф-фуентным обществом". Каким бы ни был размер дохода в любой момент времени, его становится все меньше, и он не может быть использован для замечательных общественных целей без определенного ущерба, который должен быть зачтен в счет выигрыша, как, например, огромный выигрыш от вторжения в Ирак в 2003. Именно это экономисты понимают под "кривой производственных возможностей". Это урок добродетели Благоразумия. Увеличение количества жилья всегда сопряжено с издержками на все остальные товары и услуги. Пока что самуэльсоновская экономика работает, и она верна.

Но в долгосрочной перспективе современный экономический рост был массовым бесплатным обедом. Механизмом стало открытие, а не перестановки, а пружинами - непруденциальные добродетели. По словам Кирцнера, предпринимательство - это не оптимальное перетасовывание, поскольку наемный менеджер может выполнить такую рутину. "Стимул заключается в том, чтобы попытаться получить что-то просто так, если только можно увидеть, что именно можно сделать". Новая риторическая среда в XVIII веке поощряла (буквально: давала смелость надеяться) предпринимателей. В результате за два последующих столетия кривая производственных возможностей вырвалась вперед в шестнадцать раз.

В 1871 году, спустя столетие после Смита, Джон Стюарт Милль выпустил последнее издание "Принципов политической экономии", которое стало завершением классической экономики. Послушайте Милля: "В той же мере, в какой коллективная промышленность земли может быть увеличена в эффективности благодаря развитию науки и промышленных искусств, еще более активный источник увеличения дешевизны производства будет найден, вероятно, в течение некоторого времени, в постепенно раскрывающихся последствиях свободной торговли и в возрастающих масштабах эмиграции и колонизации". Здесь Милль (которым, как вы знаете, я восхищаюсь) ошибся. Прибыль от торговли, хотя и похвальная со статической точки зрения и достойная внимания, была ничтожной по сравнению с развитием промышленного искусства. В другом месте этого отрывка Милль демонстрирует свою классическую экономическую одержимость "принципом народонаселения", который был ведущей темой в экономической науке с 1798 по 1871 год. Милль, как и многие другие, считал, что единственным способом предотвратить обнищание трудящихся является ограничение роста населения, поскольку он понимал, что последствия свободной торговли будут скромными. Его опасения на этот счет нашли современный отклик в экологическом движении и движении за ограничение семьи, например, в китайской политике "одного ребенка", которая сама возникла на основе пессимистических (и ориенталистских) теорий Запада. Разумность такой политики сегодня представляется сомнительной, а отсутствие в ней справедливости и свободы - очевидным. Во всяком случае, мальтузианская идея практически ничего не говорила о столетии, последовавшем за 1871 годом. Население Великобритании увеличилось в 1,8 раза, а реальный доход на душу населения вырос более чем в три раза.

Классическая модель, как мы видели, дает вполне обоснованное представление о веке до 1871 года.

И снова Милль: "Только в отсталых странах мира увеличение производства все еще является важной задачей: в наиболее развитых экономически необходимо лучшее распределение, одним из неотъемлемых средств которого является более строгое ограничение численности населения" - и это еще более неверно в свете того, что произошло в течение века до и века после него. Милль не предвидел, что пирог будет гораздо больше, настолько сильна была хватка классических экономических идей в его сознании - даже в 1871 г., даже после того, как он всю жизнь наблюдал, как пирог становится гораздо больше. В другом месте он говорит: "До сих пор сомнительно, чтобы все сделанные механические изобретения облегчили дневной труд любого человека" - странное утверждение для издания 1871 г., когда сократился детский труд, повысилось образование, механизировался сбор урожая и даже сократилась рабочая неделя15.

Иными словами, Милль был слишком хорошим классическим экономистом, чтобы признать явление, не согласующееся с классической экономикой. То, что национальный доход на голову может утроиться в столетие после 1871 г. в условиях роста населения, не является классической возможностью, а шестнадцатикратный коэффициент в Великобритании с XVIII в. до настоящего времени он рассматривал бы как научное достижение. Поэтому классики от Смита до Милля уповали на повышение эффективности производства за счет треугольников Харбергера и на более справедливое распределение доходов за счет совершенствования закона о бедных. Следует отметить, что во многих своих поздних взглядах Милль предвосхитил социал-демократию, т.е. мнение о том, что пирог в конечном счете относительно велик и поэтому мы должны уделять особое внимание его распределению. То, что рост пирога превзойдет треугольники Хар-бергера, которые можно получить за счет повышения эффективности, или ломтики Тоуни, которые можно получить за счет перераспределения, не было классической теорией политической экономии. Не пессимизм Милля, а оптимизм Маколея 1830 г. оказался правильной исторической точкой: "Мы не можем абсолютно точно доказать, что ошибаются те, кто говорит нам, что общество достигло поворотного пункта, что мы пережили свои лучшие времена. Но так говорили все, кто был до нас, и с таким же очевидным основанием".16 Пессимистичные, кальвинистские и пруденциальные экономисты-классики, пессимистичные, кальвинистские и романтические противники индустриализации того времени, такие как Гете (в его мрачных настроениях), Карлайл (придумавший само слово "индустриализация") и Рёскин, и кальвинистские и мальтузианские противники современного экономического роста в наши дни тоже не достигли успеха, с научной точки зрения.

Глава 41

Различие между буквально консервативной точкой зрения, согласно которой перераспределение ресурсов дает незначительное улучшение, может быть, если быть осторожным, и радикально-либеральной точкой зрения, согласно которой человеческому воображению открывается безграничный простор, когда оно становится дигнитивным и свободным. Как отмечает моя коллега, историк и литературовед Астрида Тантилло в своей книге "Модернизмы Гете", объединяющей темой литературного и научного творчества Гете является "принцип компенсации", или (как увидел физик Герман фон Гельмгольц в "Фаусте") физический закон сохранения энергии - то, что экономист называет "дефицитом", "кривой производственных возможностей", "компромиссами", "TANSTA-AFL", "альтернативной стоимостью". Посмотрите на поэму Гете "Метаморфозы животных" (Гете, который был также высшим государственным служащим в Веймаре, считал себя ученым, а также поэтом, романистом и драматургом):

Поэтому, если вы видите, что какое-то существо обладает определенным преимуществом, сразу же задайте вопрос: В чем недостаток, который его портит?

Ищите недостаток, постоянно спрашивая; тогда вы сразу найдете ключ к миру становления.

В поэме он применил принцип дефицита и к социальному миру, причем с энтузиазмом, достойным его современников, первого поколения классических британских экономистов: "Пусть эта прекрасная концепция власти и предела, ран-дома / Венчура и закона, свободы и меры, порядка в движении, / Дефекта и блага принесет вам высокое удовольствие" (1:163). И в прозе в других местах:

Мы увидим, что структурный диапазон природы имеет предел. . . . К одной части нельзя ничего добавить, не вычитая из другой, и наоборот. . . .

В этих границах формирующая сила действует самым удивительным, почти капризным образом, но никогда не может вырваться из круга или перепрыгнуть через него. . . . Если [природа] хочет позволить одному иметь больше, она может это сделать, но не без того, чтобы отнять у другого. Таким образом, природа никогда не может влезть в долги, а тем более обанкротиться. (12:120-121)

Но, как замечает Тантилло по поводу этого отрывка, "сам принцип демонстрирует наличие двух противоречивых элементов в игре. В зависимости от точки зрения, мир можно рассматривать либо как свободный (как, например, когда животное меняет свою форму под влиянием творческого импульса), либо как детерминированный (из-за издержек и ограничений этих изменений)". Гете ставит Фауста в положение, позволяющее подтолкнуть прогресс, как средство его критики. Однако Гете не совсем консервативен в этом вопросе, поскольку признает, что прогресс есть прогресс, хотя и подчеркивает, как и многие романтики, цену возможностей - например, души. Ясно одно (и Тантилло отмечает, что Гете говорит об этом), что сам по себе принцип компенсации не позволит добиться настоящего прогресса. По-настоящему прогрессивная эволюция (говорил Гете) требует творчества, а не компромиссов. Именно это и произошло на Западе.

Вначале было слово. Свободное новаторство, возглавляемое буржуазией, наконец-то стало респектабельным в народной речи. Так, например, купцы, машинисты и фабриканты северо-западной Европы впервые были возведены в ранг "джентльменов" (а дамы, бывшие когда-то "женщинами" или "фрейлинами", были приглашены к участию). Человек среднего достатка постепенно стал называться словом, которое раньше было уделом праздных и родовитых. Если уж на то пошло, то некоторые из праздных джентльменов в Голландии, Англии, Шотландии и британских колониях, а через несколько десятилетий даже во Франции, занялись торговлей и новаторством. Левеллер Уильям Уолвин (1600-1681 гг.) был вторым сыном землевладельца, а его дед был епископом, но он отказался от имени "джентльмен", которое принял его старший брат, в пользу простого "купца", в Лондоне, где он научился этому ремеслу. В 1680 г. вигский торговец сукном и политик Слингсби Бетел писал, что "Англия имеет ... преимущество перед всеми другими странами ... в том, что ... воспитывает младших сыновей джентльменов, а иногда и дворян, в министерстве, юриспруденции, торговле и медицине без ущерба для их дворянства". В 1733 г. Вольтер, который сам сделал состояние на спекуляции, писал, что в Англии "брат пэра не считает торговлю ниже себя... . . В то время, когда граф Орфорд [т.е. Роберт Уолпол] управлял Великобританией, его младший брат был не более чем фактором в Алеппо". Швейцарский путешественник писал примерно в то же время, что "в Англии торговля не считается чем-то унизительным, как во Франции и Германии. Здесь люди хорошего рода и даже звания могут стать купцами, не теряя касты "5 . Он говорил об этом буквально: во Франции и Испании дворянин, уличенный в торговле, мог быть лишен звания, "унижен", тогда как в Англии, отмечал Бетел, "глашатаи [не] требуют в таких случаях даже восстановления". Это правило было древним. "В Фивах, - писал Аристотель с явным одобрением, - существовал закон, согласно которому тот, кто не воздерживался от рынка в течение десяти лет, не мог участвовать в торговле".

Удивительно, но столь древние взгляды изменились. В своей риторике северо-западная европейская элита стала считать буржуазную карьеру почетной. Английский памфлетист-виг писал в 1695 г., что "торговля во все века, пока не прошло более ста лет, считалась презренным занятием, как и сейчас в некоторых могущественных и знаменитых королевствах, и действительно является лишь современной [т.е. очень недавней] системой политики, о которой мало говорят великие писатели и профессора этой науки". "В XVII - начале XVIII вв. в Роттердаме, Бристоле, Глазго, Бостоне, а затем в Руане, Кельне и Стокгольме (хотя шведские дворяне, такие как шведский Генрих VIII, король Густав Ваза, уже давно проявляли интерес к торговле) младшие сыновья дворян и даже дворян вступали на путь буржуазной карьеры. Взять своих крепостных и посадить их на фабрики по производству шерсти, как это сделал граф Вальдштейн на территории нынешней Чехии в 1715 г., не было "буржуазной карьерой". Представители английской верхушки сами попадали на фабрики (правда, освобождаясь от работы у станков). Джон Верни (1640-1717 гг.), второй сын из дворянской семьи Верни, чьи записи дошли до нас с поразительной подробностью, провел одиннадцать лет 1662-1673 гг. в качестве, опять же, низкого фактора для чужой выгоды в Алеппо, как и брат Уолпола. И действительно, почтенные классы в Голландии и Англии давно считали улучшение своего состояния хорошей идеей, хотя не всегда заходили так далеко, чтобы стать фактором в Алеппо.

Историк Тим Бланнинг говорит об этом так: "В прошлом аксиомой английской политической теории было то, что добродетельное государство зависит от традиций гражданского гуманизма, поддерживаемых земельной элитой, независимость которой обеспечивает их добродетель" - таким образом, римское и неоримское теоретизирование до Томаса Джефферсона, а в середине XX века также некоторых британских тори и американских республиканцев. Однако к началу XVIII века в Англии, спустя столетие после ее появления в Нидерландах, "возникла более значительная готовность рассматривать коммерческое общество не как вместилище коррупции, а как вполне легитимную сферу частного общения". Дебаты середины XVIII века, как утверждает политический теоретик Джон Данфорд, сводились к тому, "возможно ли свободное общество, если коммерческая деятельность процветает". Моделями антикоммерческой стороны дебатов, как показали Покок и Скиннер, были республиканский Рим и особенно, из всех кошмарных идеалов, Спарта. Так, в начале дискуссии "Утопия" Томаса Мора с насмешкой отзывалась о коммерции. Коммерция, которой отдавали предпочтение афиняне, а теперь и англичане, ввела бы "роскошь и сладострастие", по условному выражению шотландского лорда-юриста Кеймса, когда дебаты достигли кульминации, что "искоренило бы патриотизм" и уничтожило бы, во всяком случае, древнюю свободу, свободу участия. Как спартанцы победили Афины, так и какая-нибудь более энергичная нация восстанет и победит Британию, или, во всяком случае, остановит восхитительный республиканский "прогресс, столь восхитительный... когда патриотизм является руководящей страстью каждого члена". А поэт Уильям Коупер в 1785 году считал иначе: "Рост власти порождает рост богатства; / Богатство - роскошь, а роскошь - избыток".

Данфорд читает Юма как противника такого гражданского гуманистического взгляда, то есть взгляда, подчеркивающего "примат политического". Коммерция, по мнению Юма, - это хорошо для нас, а грузинский меркантилизм в помощь политическому положению - это плохо для нас. "В этом принижении политической жизни, - пишет Данфорд, - Юм [является] абсолютно современным и [кажется] согласным в важных аспектах с [индивидуализмом] Гоббса и Локка". Гоббс, Локк и Юм представляли собой "вызов, брошенный мыслителями раннего Нового времени пониманию человеческой природы, которое господствовало почти две тысячи лет", причем господствовало и в конфуцианском Китае, и в мусульманском Иране, и в индуистской Индии.

Данфорд не утверждает, что все мы, современные люди, отвергаем националистическую, сакральную, антилюксовую, классическую республиканскую точку зрения. Напротив, он утверждает, что ни одна парадигма не управляет без вызова. Спартанский идеал мы видим в политике левых и правых, зеленых и националистов. Классический республиканизм жив и здравствует на страницах Nation и National Review. В Германии, например, до недавнего времени сохранялась большая социальная дистанция и почтение к различным псевдо- и реальным аристократиям, что привело к плачевным результатам. Секуляризированное христианство, известное как социализм, презирало зарождающуюся буржуазию России, что привело к не менее плачевным результатам. Сегодня даже в оплотах коммерческого благоразумия в Америке и Европе старые модели священника и рыцаря продолжают сиять наряду с новой моделью предпринимателя.

Академический эксперт - новый священник, телеполицейский - новый рыцарь. Предприниматель получает порицание - потому что, в конце концов, он зарабатывает неприличные деньги. Некоторые наши герои - бизнесмены (например, Джимми Стюарт в фильме "Замечательная жизнь"), но не многие.

К концу XIX века в почитающих демократию и буржуазию Соединенных Штатах, где не было настоящих аристократов, слово "gen-tleman" - так его называли в обращении, а то и за спиной - стало почти полностью демократическим. Оно означало любого взрослого мужчину, не иммигранта, гражданина европейского происхождения. За пределами старой Конфедерации аристократический жест не вызывал восхищения, во всяком случае, если его практиковали люди, претендующие на аристократический статус. Если же аристократические жесты практиковались пролетариями или буржуа, как в мифе о ковбоях и их начальниках или в возведении Германом Мелвиллом в героический ранг "котлов с жиром", охотящихся на китов, то это было использование языка более ранней культуры для возвышения статуса демократического, а иногда и буржуазного человека. Уолт Уитмен из Нью-Йорка прощался с "королями и замками гордой Европы, с ее священниками, воинственными лордами и придворными дамами, / Перешедшими в ее чертоги, увенчанные коронами и доспехами, / Облитые пурпуром Шекспира, / И овеянные сладкой печальной рифмой Тен-Найсона". Вне церкви крестьянско-христианская святость высмеивалась светским духовенством даже в благочестивой Америке. В 1907 г. Твен так жестко высмеял христианскую науку, что эти мягкие люди (как утверждается, по сомнительным сведениям) поклялись взять на себя обязательство вырезать из книг публичных библиотек любые перепечатки этого сочинения. Коннектикутский янки Твена поражает аристократическую и крестьянскую челядь при дворе короля Артура не джентльменским героизмом в насилии, который он, напротив, считает глупым, а промышленными де-визами. К настоящему времени более 90% американцев при опросах относят себя к квазиджентльменскому "среднему классу", и это словосочетание перестало иметь какой-либо смысл, кроме общего стремления к буржуазной жизни. Это проявляется в терминологии американских выборов, где "средний класс" означает практически всех. ("Не облагай налогом его, не облагай налогом меня, / Обложи налогом того герцога за деревом") Эти слова предполагают, что торговля, маркетинг и инновации - это то, чем мы, американцы, должны заниматься. Каждый житель США, от водителя грузовика до конгрессмена, считает себя занимающимся небольшим бизнесом и мечтает об инновациях.

В других странах ситуация не столь однозначна. В гораздо более сознательной в классовом отношении Великобритании доля людей, относящих себя к "среднему классу", в 2007 г. составляла всего 37%, что, однако, значительно больше, чем в 1907 г. Во Франции в 2004 г. на вопрос "К какому классу Вы относитесь?" 40% ответили "среднему". Около 23% французов ответили "рабочий" - высокий показатель по американским меркам, хотя и резко уступающий тому, что сказали бы французы (и англичане, и даже американцы) в 1904 году. То, что во французском опросе только 4% назвали себя буржуа, свидетельствует о непопулярности слова на букву "Б" в современной европейской политике. Хорошо бы возродить это слово и его ассоциации со свободой. Но и в этом случае обратите внимание на то, что в богатых странах 40 и более процентов людей называют себя представителями среднего класса, если не марксовым "буржуа". Сравните с гораздо меньшими процентами, которые можно представить в мире Андре Жида или Стендаля, не говоря уже о Мольере. Смена риторики стала революцией в отношении к себе и к среднему классу - буржуазной переоценкой. Люди стали терпимее относиться к рынкам и инновациям.

Этот аргумент применим как к рутинным инновациям, так и к великим творческим идеям, как к микроизобретениям Мокира, так и к макроизобретениям, которые открывают новые миры для завоевания. Экономист Алан Кирман обратил мое внимание на то, что многие инновации, по его словам, "порождаются спросом", например, усовершенствование метлы для подметания балласта на железнодорожных линиях, которое разработал и продал железным дорогам всего мира мой австралийский друг, проживающий в Амстердаме. Этой темой занимался экономист Якоб Шмук-лер, который в 1960-х годах стал пионером в изучении индуцированных инноваций. Но такие инновации в большей степени зависят от уважения буржуазии и свободы новаторства, чем макроизобретения. Великие гении, ускоряющие темпы инноваций, такие как Форд или Эдисон, возможно, лучше переносили презрение и помехи, чем скромный гений, совершенствующий подметание балласта.

В своей новой проницательной книге "Просвещенная экономика", с которой я во многом согласен, Джоэл Мокир восхваляет так называемую бэконовскую программу, которая, по его мнению, является той силой, которая позволяет науке развиваться достаточно долго, чтобы иметь экономическое значение. "Бэконовская программа, - пишет он, - была построена на двух незыблемых аксиомах: что расширение полезных знаний позволит решить социальные и экономические проблемы и что распространение существующих знаний среди все большего числа людей приведет к существенному повышению эффективности". Безусловно, идеология, выдвинутая Фрэнсисом Бэконом в 1620 г., просуществовала на удивление долго, несмотря на многочисленные свидетельства того, что она плохо описывает то, чем на самом деле занимаются ученые, и является исключительно плохим советом по организации их работы. Дарвин, например, на первой странице книги "Происхождение видов" в 1859 году утверждал, что он использовал так называемые Бэконовскими методами (т.е. бесцельной индукцией) он пришел к идее естественного отбора. Но, как следует из его автобиографии и личных заметок, он был "бингом" и получил теорию (от экономиста Мальтуса) раньше, чем многие наблюдения. И, как и Ньютон, Дарвин работал в одиночку, даже скрытно, хотя и с массовой перепиской фактов, а не в доме интеллекта а-ля Бэкон. В конце концов, к публикации его вынудила угроза Уоллеса разгромить его аргументы (за четырнадцать лет до этого он написал краткое изложение, которое показал жене с указанием опубликовать его в случае своей смерти). И его теория принесла плоды в виде повышения эффективности не ранее чем через 150 лет, когда она была объединена с работами безвестного монаха из этнических немцев в Чешских землях (и объяснена ими).

Иными словами, те технологические достижения, на которые Мокир так много сделал для того, чтобы обратить внимание экономистов, не зависели от науки, чтобы повториться, пока очень и очень поздно. Наука, хотя и гордилась, и упорно заявляла о своей готовности помочь человечеству, обычно следовала за технологией, объясняя в аккуратных уравнениях или строгих экспериментах результаты, которых уже добились на практике мастера и инженеры: паровая машина, электромотор, анестезия, чистота в больнице, прекращение болезней, передающихся через воду, благодаря правильному дренажу, небоскреб, двигатель внутреннего сгорания, самолет, холодильное оборудование, кондиционеры. "Паровая машина дала науке больше, - говорил лорд Кельвин, - чем наука дала паровой машине". В то же время возникло восхищение полезными знаниями, способными решать социальные и экономические проблемы, распространяться среди все большего числа людей и приводить к существенному повышению эффективности. (Менее приятно, что среди духовенства также возникло отношение, примером которого может служить сам Кельвин, к научным знаниям в узком понимании конца XIX века, которые, конечно же, являются самыми полезными и славными. Иногда это приводило к плачевным последствиям: евгеника, коммунизм, война во Вьетнаме, Великая рецессия 2008 года). Однако восхищение инновациями имело мало общего с милордом Бэконом и больше, как отмечает Мокир, с более широким Просвещением и, как я бы сказал, с буржуазной переоценкой.

Результаты Переоценки в области полезных идей и их распространения проявляются во всем обществе северо-западной Европы и ее ответвлений, а не только в науке. Разговор людей резко импровизировался примерно в 1690-х годах - в кофейнях и газетах для голландской и английской буржуазии, во французских салонах для духовенства и аристократии. Предпосылкой, конечно, послужило активное применение в Европе восточное новшество - подвижный шрифт. Но уверенность в том, что можно писать то, что думаешь, даже если эта мысль, скажем, унитарианская, приходила медленно, со множеством отрубаний рук и избиений печатников. Третий граф Шафт-Эсбери в 1690-1700-х годах неоднократно уезжал в свою любимую Голландию, чтобы вести свободную дискуссию, опасную даже в Англии. Разрушение ортодоксальной религии в Новой Англии примерно в то же время (после Салема) было типичным фрагментом нового века свободной дискуссии. Джунто" Бенджамина Франклина, дискуссионный кружок для подмастерьев в Филадельфии, основанный в 1727 году, предшествовал даже Бирмингемскому лунному обществу (основанному в 1765 году), немыслимому за пару столетий до этого. Маргарет Джейкоб говорит о масонах и их новых свободных дискуссиях. Новая риторическая среда возникла в Нидерландах в 1620-х годах, несмотря на угрозу со стороны кальвинистской ортодоксии (в 1619 г. принц Мауриц и анти-риммонстранты посадили Гроция в тюрьму, а его политического учителя Ольденбарневельта казнили). Во время Английской революции она была распространена на фундаментальные политические вопросы в Путнейских дебатах 1647 г., а в 1690-х гг. в Англии вступила в свои права, способствуя зарождению современной политологии. Из этой несовершенной, но уникальной свободы слова родились инновации и современный мир.

Глава 42

Я утверждал, что промышленная революция и ее последствия не могут быть объяснены возможностями, открытыми для обычных благоразумных людей, такими как торговля или право собственности, которые лежали без дела, пока ими не воспользовались в XVIII веке. Вместо этого они зависели от буржуазной переоценки, которая дала коммерческое выражение и шести другим главным добродетелям - воздержанности, справедливости, мужеству, любви, вере и надежде. Благоразумие - это добродетель, но, как я утверждал в книге "Буржуазные добродетели", не единственная, имеющая отношение к коммерческому обществу. Обычные экономические теории, зависящие исключительно от благоразумия, такие как накопление или империализм, не могут объяснить фактор шестнадцати. Инновация была принципиально непредсказуема, она возникла из надежды, веры и т.д. нового респектабельного класса торговцев и инженеров. Если бы это было не так - если бы современный мир возник из рутины и, следовательно, из очевидных благоразумных возможностей, лежащих рядом, - то это произошло бы раньше или в другом месте. Осмотрительность, повторяю, достаточно проста и всегда была широко распространена.

Но у экономистов есть слово для обозначения закрытых возможностей, которые могут лежать неиспользованными, пока на них не наткнутся - "положительные внешние эффекты". Более прозрачное слово для обозначения этой идеи - "побочные эффекты". На жаргоне "перелив" или "внешний эффект" означает некий вред или выгоду, которые не оплачиваются деньгами на рынке. Поэтому он перетекает от одного человека к другому, не подчиняясь ни рыночной дисциплине, ни сигналам рынка о возможности. Она стоит, так сказать, вне рыночной сцены, спрятавшись в кулисах, не оплачиваемая и не учитываемая. Однако время от времени он громко произносит свои реплики, нарушая или продвигая ход пьесы. Иными словами, он оказывает реальное воздействие, хотя и не учитываются в частной финансовой осмотрительности, а потому и не принимаются во внимание.

Дым от электростанции называется "отрицательной экстерналией" (как и все мастера загадок, экономисты любят жаргон). Вред, наносимый дымом, не проявляется в виде денежных затрат ни для электростанции, ни для потребителей ее электроэнергии. Поэтому нарушение работы станции игнорируется, оно внешнее, не на сцене, не оплачивается. "К счастью, - говорит Чарльз Монтгомери Бернс, потирая руки от удовольствия, - мне не нужно платить деньги за привилегию сбрасывать радиоактивность моей электростанции в воздух, которым вы дышите. Так какое мне дело?!" Не существует рынка, на котором жертва могла бы купить радиоактивность, или дым, или шум самолетов, чтобы остановить его, выразив свое неприятие в денежных ставках.

Но не все внешние эффекты или побочные эффекты являются плохими, как, например, дым от электростанций, шум от самолетов или другие выбросы побочных продуктов. Некоторые из них хороши, эти положительные внешние эффекты. Даже некоторый дым от осенних или зимних костров - не вред, а польза, во всяком случае, для пожилых людей, вспоминающих сладкие запахи 1959 года. Некоторые из нас даже испытывают безумную ностальгию по запаху дизельных выхлопов старых лондонских автобусов. Если говорить более серьезно, то наличие большого количества образованных людей - это побочное благо и для вас, и для меня, и для многих других людей, образованных или нет. Мы не платим полностью в маркете за блага, получаемые от образованного населения. (Частично мы платим через заработную плату образованным работникам, особенно после университетского движения 1960-х годов). Некомпенсируемая часть - это экстерналии. Я бы заплатил немного, если бы можно было организовать получение сладкого, ностальгического запаха осени или зимы, или Лондона в смоге конца 1950-х годов. Вы бы заплатили много, если бы имели дело с людьми, которые умеют читать, считать и видят сквозь явные манипуляции в предвыборной рекламе. Люди регулярно платят большие деньги за миграцию, чтобы попасть из стран, где нет таких положительных внешних эффектов образования, в те, где они есть.

Пара положительных внешних эффектов, как я утверждал, не была опробована в широких масштабах до тех пор, пока на нее не наткнулись Соединенные провинции в XVII веке, а затем Великобритания, подражавшая буржуазным голландцам в XVIII веке. Внешние эффекты, проявившиеся таким образом, заключались в новом достоинстве буржуазии в ее делах и в новой свободе для нее новаторства в экономических делах. И то, и другое было необходимо для современного мира. И то, и другое, если соединить их, представляется даже вполне достаточным, если обеспечить некоторые обычные фоновые условия, уже имевшиеся во многих местах, как, например, несколько больших городов и обширная торговля, разумная безопасность собственности и дешевый, хотя и медленный речной или прибрежный транспорт в крупном государстве. Такие фоновые условия были широко распространены в мире 1700 года, и поэтому их нельзя считать шокирующей голландской и английской новинкой. Они были в Китае. Они были и в Японии, и в империи Великих Моголов, и в Османской империи, и в Северной Италии, и в Ганзе.

Но без двух необходимых и масштабных условий - достоинства и свободы инновационного класса - мы не имели бы современного мира. И то, и другое, повторяю, было необходимо. Без свободы новаторства никакой новый социальный престиж ранее презираемой буржуазии не помог бы. Неписаная английская конституция 1689 г., - писал Юм в последнем томе своей "Истории Англии" (1754-1755 гг.), - дала такой подъем народным принципам, что природа английской конституции оказалась вне всяких споров. И можно с полным основанием утверждать, без всякой опасности преувеличения, что мы, на этом острове, с тех пор наслаждаемся ... самой полной системой свободы, которая когда-либо была известна среди человечества". Возможно, он преувеличивает ситуацию - в конце концов, Голландия была лидером, а городские государства Северной Италии и Швейцарии были свободными, пока буржуазные монополии не взяли власть в свои руки, и это только те примеры, которые он мог знать. А бедняки в Британии, хотя и осознавали себя свободными английскими мужчинами и женщинами (и очень охотно в XVIII веке устраивали бунты в поддержку этого понятия), еще не были эмансипированы ни в политике, ни в богатстве. И все же такие французы, как Вольтер и Монтескье, а затем и Токвиль, были правы, когда подчеркивали особенности английских свобод -abeas corpus, первенство Парламента, и особенно достоинство торговцев и изобретателей. Токвиль писал в 1835 г., что "прежде всего дух и привычки свободы вдохновляют дух и привычки торговли". Купцы и промышленники могли бы с полным достоинством войти в британскую национальную элиту 1700 г., с лентами, звездами и прочим, но если бы они не имели свободы получать деньги или престиж от инноваций, будь то машины или способы ведения бизнеса, ничего бы не произошло. Французы XVIII в. иллюстрируют эту проблему своими государственными премиями и промышленным шпионажем, а именно тем, что они не давали полной свободы инновациям. Во Франции, как и в Японии и Османской империи, за разрешением на открытие фабрики нужно было обращаться к государству. При таком отсутствии свободы программа французской элиты (особенно если бы не раздражающие примеры соседей - голландцев, а затем и англичан) осталась бы такой, какой она была на протяжении веков, а именно: сохранение старых устоев, пирог обычаев. Так, по крайней мере, утверждал бы экономист.

Хайек сформулировал это следующим образом: "Нигде свобода не является более важной, чем там, где наше невежество наиболее велико на границах знания, ... где никто не может предсказать". И чем больше "наше" знание, тем больше невежество любого из нас, будь то центральный планировщик или великий ученый. "Чем больше люди знают, - продолжает Хайек, - тем меньше становится доля всех этих знаний, которую может усвоить один ум". Говорят, что Джон Мильтон был последним человеком в Европе, который прочитал все - ну, все на западноевропейских и некоторых мертвых языках. Со времен Мильтона прошло много времени, и теперь у "нас" гораздо больше знаний. Но чем больше социальных знаний, тем острее ощущается необходимость свободных договоренностей, чтобы опробовать ту или иную идею, поскольку ни один ум не может предсказать, чем это закончится. Никто в 1990 году не мог предположить, чем обернется Интернет. Спонтанный порядок, возникающий после изобретения какого-либо устройства или института, часто расходится с замыслом изобретателя. Сперва текстовые сообщения использовались внутри телефонных компаний, работниками на линии, и никто не предполагал, что это станет безумием подростков. Уникальный американский институт межвузовской легкой атлетики уже давно используется клиентами для идентификации племен, отнюдь не преследуя изначальную и декларируемую цель дать молодым людям (и случайному бородатому звонарю) возможность заняться полезным для здоровья спортом. Сами изобретатели, как правило, не знают, какое применение найдет их изобретение. "Предсказывать трудно, - говорил Йоги Берра, - особенно будущее". Натан Розенберг подчеркивает непредсказуемый характер инноваций, отмечая, что компания Bell Labs не хотела патентовать лазер, поскольку ее руководители не видели возможного применения такой глупой игрушки; и что приемы, использовавшиеся для изготовления швейных машин в XIX веке, нашли свое применение в автомобилях в XX. Томас Эдисон полагал, что его записывающие цилиндры будут использоваться в основном для диктовки. Когда кто-то спросил Орвилла Райта, как он думает использовать свой самолет, тот ответил: "В основном в спорте".

Но без нового достоинства купцов и изобретателей никакая свобода инноваций не разбила бы и старого пирога. Так, по крайней мере, утверждает социолог. Иностранцы были поражены тем уважением, с которым в Британии относились к торговле, но при этом отмечали сохраняющуюся у британской аристократии власть и практическую силу. Купцы в Японии и Китае в течение трех тысячелетий были причислены к людям ночного неба. В христианской Европе в течение двух тысячелетий они считались врагами Бога. Инноавиация долгое время рассматривалась как угроза занятости. Поэтому лучшие умы уходили на войну, в политику, в религию, в бюрократию, в поэзию. Некоторые из них продолжают это делать, часто на антибуржуазных основаниях, привитых им церковниками после 1848 года.

Приняв уважение к заключению сделок и нововведениям, а также свободу их совершения, которые были заложены Амстердамом и Лондоном около 1700 г., родился современный мир. Достоинство и свобода были непредсказуемы в своих последствиях, по крайней мере, если смотреть на них из начала XVIII века. Они стали главным современным примером того, что Брайан Артур и Пол Да-вид научили нас называть "зависимостью от пути". Примите достоинство и свободу для буржуазии - и процветайте, причем в удивительно большой степени. Сопротивление таким вульгарным идеям - и предсказуемый застой.5 Достоинство и свобода по-прежнему работают. Возможно, нас уже перестала шокировать их эффективность. Зона специального развития Шэньчжэнь в материковом Китае, пригород Гонконга, за два десятилетия превратилась из маленького поселка в восьмимиллионный мегаполис. Не обошлось, правда, без мерзкой рентоориентированности со стороны партийных деятелей и их друзей. Но в результате такого созидательного разрушения повышаются средние доходы, причем в конечном счете в пользу беднейших слоев населения. Для этого необходимо изменить риторику: перестать сажать миллионеров в тюрьму и начать восхищаться ими; перестать сопротивляться созидательному разрушению и начать хорошо отзываться об инновациях; перестать чрезмерно регулировать рынки и позволить людям заключать сделки, коррумпированные или нет.

В 1776 г. Адам Смит, который изобрел социологию в той же степени, что и экономику, назвал новую смесь "очевидной и простой системой естественной свободы".6 Но мое мнение, как и его, заключается в том, что, как ни странно, эта система не считалась "очевидной и простой" вплоть до XVIII века. В этом и состоит смысл теоретизирования ее как "экстерналии". Во многих кругах она и по сей день вызывает подозрения. До сих пор можно услышать, как люди, не претендующие на глубокие размышления по этому поводу, уверенно заявляют, что рынок, конечно, нуждается в жестком регулировании, или что торговля должна быть справедливой, или что иммиграция должна быть ограничена, или что рабочие места должны быть созданы с помощью государственных программ, или что бизнесмены постоянно обманывают, или что рынки хаотичны, или что чем сложнее экономика, тем больше она нуждается в государственном регулировании, или что банковские или финансовые спекуляции - это грабеж, или что правительственные бюро-кратии всегда справедливы и эффективны. И многие по-прежнему утверждают, что работать профессором, госслужащим или другим непрофессиональным работником гораздо достойнее, чем заключать сделки в сфере финансовых услуг или в оптовой торговле мясом. Такие антибуржуазные люди (многие из них - мои хорошие друзья) не верят в буржуазную аксиому о том, что сделка между двумя свободными взрослыми людьми имеет сильную презумпцию в свою пользу и с практической, и с этической, и с эстетической точки зрения. Они горячо отрицают, что разрешение таких сделок и уважение к их заключителям привело к современному обогащению бедных. Вместо этого, вопреки историческим данным, они считают, что это сделали правительства или профсоюзы.

Однако в конце XVII и особенно в XVIII в. достаточно большое число европейцев было обращено в ретиво-буржуазную веру. Сегодня многие люди во всем мире поверили в рыночные инновации и научились иногда отзываться о них доброжелательно. У бесконечно обновляемых схем защиты, которые пытаются заставить нас делать то, что мы всегда делали, гораздо больше противников, чем в 1600 году. Доказательства того, что дать волю инновациям - это лучший план помощи бедным, становятся все более убедительными: от обогащения бедных европейцев в 1900 году до обогащения бедных индийцев в 2000 году. Это не вопрос иррациональной веры. Мы видели, как это происходит. (Вспоминается старый анекдот: "Верю ли я в крещение младенцев?! Я это видел!"). Еще в 1641 г. некий Льюс Робертс в Англии восхвалял "благоразумного торговца, чей труд заключается в том, чтобы приносить пользу самому себе, но при этом во всех своих действиях он приносит пользу своему королю, стране и подданным", - не мог бы лучше выразиться Адам Смит. В 1675 г. анонимный английский писатель заявил, что "корыстолюбие заняло место милосердия, причем действует оно таким образом, что мы не можем не восхищаться". Обратите внимание на слово "восхищаться". Он спрашивал: "Какое милосердие побежит в Индию за лекарствами, опустится до самой жалкой работы и не откажется от самого низкого и болезненного?". Обратите внимание и на иерархию, в которой многие "работы" считаются подлыми и низменными, а не почетными. Работа в те иерархические времена была "службой", то есть "слугой". И все же, продолжал писатель, "скупость выполнит все это безропотно", к нашему общему благу. Джон Стюарт Милль не смог бы выразить это лучше. Дадли Норт, человек аристократического происхождения, обогатившийся за счет буржуазной карьеры в торговле с османами, писал в 1691 г., что "принуждение людей к ведению дел каким-либо предписанным образом может принести пользу некоторым, кто служит им; но общество не выиграет, поскольку это отнимает у одного субъекта, чтобы дать другому. Милтон Фридман не смог бы выразить это лучше. "Я не знаю, что полезнее для государства, - с тяжелым сарказмом писал Вольтер в 1733 г., - хорошо напудренный лорд, который точно знает, когда король встает утром... или великий торговец, который обогащает свою страну, посылает заказы из своего дома в Сурат или Каир и способствует благополучию всего мира".10 Вскоре акцент должен был сместиться с купцов на производителей, хотя они тоже покупают дешево и продают дорого. Но молодой Роберт Нозик не смог бы выразить это лучше. Сделки по покупке пряностей или паровых машин по низким ценам и продаже их по высоким.

Восхищение опрокинуло различные версии ан-тибуржуазной иерархии, которые так долго господствовали: что сделки грязны и нечестивы, что дилеры опасны и непорядочны, и что люди чести, такие как дворяне, священники, мандарины или Комиссия по ценным бумагам, конечно же, должны держать их на своем месте.

Выражаясь на жаргоне экономистов, историческая точка зрения такова: новая буржуазная свобода и новое восхищение буржуазной жизнью представляют собой мирообразующие внешние эффекты. Они не были опробованы в прежние времена и в других местах, потому что стояли за сценой, а господствующие силы по глупости хотели их там удержать. Власти не представляли себе, насколько богатыми станут сами власти, а заодно и их подданные, если они допустят на сцену чествование и освобождение экономических инноваций. Ни один экономист, например, не смог убедительно изложить этот аргумент. То, что экономика сама по себе является столь странным современным изобретением, придает правдоподобие аргументам в пользу уникально современного изменения риторики. Профессора Саламанки, памфлетисты Амстердама и Лондона, политэкономы Эдинбурга - все они были гуру XVI, XVII и XVIII веков, а в XVIII веке в Испании и Италии появились поразительно современные защитники свободных рынков. Ничего даже отдаленно похожего на их мысли ранее в Европе найти нельзя, а в других странах - лишь проблески. А в ранние времена, во-первых, не было потрясающих примеров успеха целых стран, когда буржуазия обретала достоинство и оставляла за собой свободу инноваций. Люди, например, из "Жемчужины Адриатики" извлекли урок, что путь к богатству - это колонии, и постоянно держали открытыми городские ворота, чтобы через них можно было ввозить богатства народов, как, например, львы Святого Марка. Они не обратили внимания на венецианское изобретение двойной бухгалтерии и другие искусства мира. Но Голландия в XVII веке, а теперь и Китай в XXI веке показывают, как это делается на самом деле.

До тех пор, пока в научных кругах Испании, в коммерческих и некоторых политических кругах Голландии, затем в Великобритании, а потом (во всех кругах) в США не изменилось мнение, достоинство и свобода буржуазии рассматривались как вопиющий абсурд. Конечно, буржуазия была презренной, в конфуцианстве - четвертым и самым низким социальным классом, в христианстве - евангельским богачом, который едва ли может попасть в рай. Конечно, рынок должен регулироваться в интересах богатых - или, по крайней мере, в интересах дальнейшего господства богатых, - путем предоставления некоторого количества избранных, привилегированных и относительно обеспеченных бедных людей (неквалифицированных работников).

Автомобильные рабочие, зарабатывающие 30 долл. в час, выпускники средней школы, администраторы больницы округа Кук (ныне "Строгер"), зарабатывающие 100 тыс. долл. в год, члены профсоюза 881 United Food and Commercial Workers Inter-national Union, зарабатывающие больше, чем те, за которые охотно работают сотрудники Wal-Mart). Конечно, люди должны быть выстроены в великую цепь бытия от Бога до раба и оставаться на своем месте, за исключением особых царских милостей, государственных экзаменов или партийной принадлежности.

Короче говоря, моя тема - истинно либеральная: братья де ла Корт, Ричард Овертон, Джон Лильберн, Уильям Уолвин, Томас Рейнсборо, Ричард Румбольд, Спиноза, Дадли Норт, Алджернон Сидни, Локк, Воль-тер, Юм, Тюрго, Монтескье, Адам Фергюсон, Смит, Томас Пейн, Дестют де Траси, Джефферсон, мадам де Сталь, Бенджамин Констан, Вильгельм фон Гумбольдт, Шарль [не Огюст] Комт, Шарль Дюнуа, Мальтус, Рикардо, Гарриет Мартино, Токвиль, Джузеппе Мадзини, Фредерик Бас-тиат, Милль, Генри Мэн, Ричард Кобден, Элизабет Кэди Стэнтон, Кавур, Йохан Август Грипенштедт, Герберт Спенсер, Лисандр Спунер, Карл фон Роттек, Йохан Рудольф Торбеке, Карл Менгер, лорд Актон, Джозефина Батлер, Кнут Викселль, Луиджи Эйнауди, H. L. Mencken, Johan Huizinga, Frank Knight, Ludwig von Mises, Willa Cather, Rose Wilder Lane, Walter Lippmann until the 1950s, Nora Zeale Hurston, Karl Popper, Isaiah Ber-lin, Michael Polanyi, Friedrich Hayek, Раймонд Арон, Генри Хэзлитт, Бер-тран де Жувенель, Рональд Коуз, Милтон, Роуз и сын Дэвид Фридман, Мюррей Ротбард, Джеймс Бьюкенен, Людвиг Лахман, Гордон Таллок, Томас Соуэлл, Джоан Кеннеди Тейлор, Рой А. Чайлдс, Джулиан Саймон, Израэль Кирцнер, Вернон Смит, Венди Макэлрой, Норман Барри, Лорен Ломаски, Тибор Мачан, Антони де Жасай, Дуглас Ден Уйл, Дуглас Расмуссен, Дипак Лал, Чандран Кукатас, Рональд Хамови, Том Палмер, Дон Лавуа, Дэвид Боаз, Ричард Эпштейн, Тайлер Коуэн, Дэвид Шмидтц, Дональд Будро, Питер Боттке, молодой Роберт Нозик. Это очевидная и простая система естественной свободы. Она противоречит аристократическому глумлению консерваторов над инновациями и буржуазией или клерикальному глумлению прогрессистов над рынками и буржуазией. Истинно либеральное утверждение состоит в том, что необычное буржуазное достоинство и личная свобода на северо-западе Европы, особенно в Голландии, а затем и в Великобритании, привели к необычному национальному богатству за счет переоценки обычной, буржуазной жизни. Современный либертарианский мыслитель Том Палмер защищает это предложение с помощью его последствий. Если бы было доказано, что соблюдение прав личности ведет не к порядку и процветанию, а к хаосу, разрушению цивилизации и голоду, то мало кто стал бы отстаивать такие мнимые права, а те, кто их отстаивает, наверняка считались бы врагами человечества. Именно таких последствий от индивидуальных прав боятся те, кто видит порядок только при наличии сознательного упорядочивающего разума - социалисты, тоталитаристы, монархические абсолютисты и им подобные. Но если удастся доказать, что множество индивидов, пользующихся [свободой, которая простирается до носа моего соседа] ... . порождает не хаос, а порядок, сотрудничество и прогрессивный рост благосостояния людей, то уважение к достоинству и автономии личности станет не только совместимым, но даже необходимым условием для достижения социальной координации, процветания и высокой цивилизации.

Негативная версия новой свободы была сформулирована в 1685 г. левеллером Ричардом Румбольдом на эшафоте: "Я уверен, что нет человека, рожденного отмеченным Богом выше другого; ибо никто не приходит в мир с седлом на спине, ни один не обут и не подстегнут, чтобы ехать на нем". Позитивная версия была столь же знаменито сформулирована в 1792 г. Вильгельмом фон Гумбольдтом: "Истинная цель человека [Mensch, а подразумевается - каждый мужчина и женщина] есть высшее и наиболее гармоничное развитие его сил до полного и последовательного целого. Свобода есть великое и непременное условие, которое предполагает возможность такого развития". Не заметим, что кантовское (и новое) уважение к достойной личности сочетается здесь с политическим требованием свободы.

Консервативный политический теоретик Тод Линдберг отмечает, что неоконсерватизм некоторое время был вдохновлен эмпирическими исследованиями того, что не сработало в стремлениях послевоенного американского либерализма - минимальной заработной платы, которая, к сожалению, нанесла ущерб бедным, расходов на образование, которые, к несчастью, обогатили профсоюзы учителей среднего класса и неправильно воспитали бедных, внешней помощи, которая, к сожалению, обогатила больших людей и не была замечена бедными, и т.д. Мы, экономисты Чикагской школы 1970-х годов, просто обожали приводить подобные аргументы. Но Линдберг приходит к выводу, что "правильным ответом на грабеж реальности является не отказ от либерализма в широком смысле слова в пользу долиберальной, антилиберальной или "консервативной" альтернативы, нео- или иной, а скорее отказ от тех элементов (широко распространенных в послевоенном либерализме), которые реальность не может принять, в пользу тех, которые реальность может принять и, более того, вынудить". Это наша нынешняя и будущая политика". Я согласен. Экономическая история даже "социалистического" Све-дена подтверждает наше мнение.

Достоинство и свобода, выражаясь экономическим языком, были величайшие внешние эффекты" и вылились в современные экономические успехи Британии и Франции, Австралии, а теперь и Индии. Как пишет исторический антрополог Алан Макфарлейн, резюмируя либеральную тему, "политическая и религиозная свобода, похоже, тесно связаны с созданием экономического богатства". Это еще мягко сказано. Понятие свободы пробовать новинки, которое изначально было "свободой", то есть особой привилегией, как в выражении "свободный житель лондонского Сити", по разным счастливым случайностям стало утверждаться все более широкими группами - средним классом, рабочим классом, колониальными народами, женщинами, черными, педиками - и характеризовать северо-западную Европу и ее ответвления. Так, аббат Сьес в 1789 г. в своем революционном памфлете "Что такое третье сословие?" писал, что "человек свободен не благодаря привилегиям, а благодаря правам, которые принадлежат всем". В то же время жизнь в торговле и производстве стала немного почетной, причем не только на местном уровне. Свобода, повторюсь для просвещения моих коллег-либертарианцев, сама по себе не является благом. Политический теоретик Джеймс Оттесон утверждает теорему, в которую верят многие либертарианцы: "Те страны, которые уважают частную собственность и эффективно отправляют правосудие, процветают, а те, которые этого не делают, - нет. Все просто". Не совсем так, я бы возразил, если только слово "уважение" не имеет большего значения, чем "соблюдение законов собственности". Одного благоразумия недостаточно. Необходимо согласие с буржуазными добродетелями.

Старая аристократическая и крестьянско-христианская риторика добродетелей, в которой люди действительно приходили в мир с седлом на спине, стала подвергаться сомнению, если не была полностью отброшена. Когда буржуазная риторика, родившаяся в Венеции или Антверпене в средние века, в XVII веке стала возвышаться до идеологии, имеющей свою литературу, свою историю и свою символическую жизнь, уже не заимствуя их полностью у двора или церкви, и когда общественное мнение стало способно "убеждать, в самом глубоком смысле этого слова, "убедить своих сограждан в порочности старого порядка и легитимности нового" (так недавно историк Леора Аусландер назвала риторическую работу прогрессивной политики в ранней современной Европе), и когда эта риторика обрела, как это произошло сначала в Голландии, а затем в армии нового образца, мушкеты, пушки и военные учения, чтобы противостоять вызову со стороны реакционеров, буржуазная эпоха была по праву начата.18 Ричард Стил вместе с Джозефом Аддисоном в газете "Зритель" в 1711-1712 гг. проводил еженедельную дискуссию о достоинствах буржуа против дворянско-аристократических. (Десять лет спустя, в своей пьесе 1722 года "Сознательные любовники", Стил предлагает мистеру Силанду (в котором речь идет о купечестве от моря до суши) заявляют: "Мы, купцы, - это род дворянства [здесь имеется в виду любой знатный народ, стоящий чуть ниже аристократии, а не, как позже, только сельские землевладельцы и их приближенные], который вырос в мире в прошлом веке, и мы так же благородны и почти так же полезны, как вы, сухопутные люди, которые всегда считали себя намного выше нас. Ведь ваша торговля, как известно, простирается не дальше, чем груз сена или жирный бык". Смущающе слащавая пьеса Джорджа Лилло "Лондонский купец", написанная десять лет спустя, в 1731 г., может служить эмблемой перемен - хотя эти перемены всегда оспаривались аристократией, духовенством и крестьянством/пролетариатом. Честный купец, о котором идет речь в пьесе (нелепо названный "Торогудом"), в первой сцене заявляет, что "как название "купец" никогда не унижает джентльмена (вспомните фактора в Алеппо), так ни в коем случае не исключает его". Пьеса ставилась по крайней мере ежегодно до 1818 г. для подмастерьев города Лон-дона. И вежливость, некогда присущая буквально придворным, распространилась на средний класс. В конце века в зале "Октагон" в Бате дочери лучших купцов ("a species of gentry") танцевали с сыновьями настоящих сельских дворян. Столетие спустя наследницы американских промышленников и королей Уолл-стрит, такие как мать Черчилля, освежали судьбы британских герцогских семей. А еще через столетие британская палата лордов и аристократия Швеции были лишены своих конституционных позиций.

Инициирующие изменения, как я уже подчеркивал, были социологическими и риторическими, т.е. касались привычек губ, того, что люди думали и говорили друг о друге. Но социологические изменения, несомненно, повлекли за собой и психологические. И социология, и психология с экономической точки зрения являются внешними эффектами. Честный автомеханик в Айова-Сити, которому и в голову не придет брать больше, чем положено, или нарушать чувство собственного достоинства, не выполнив взятую на себя работу, - это реальный, существующий персонаж в нормальном буржуазном обществе. А вот его брат-механик в Чикаго под влиянием со-циологии большого города имеет другую психологию, которая рассматривает очередного клиента как очередного лоха. Человек становится таким.

Двойное этическое изменение достоинства и свободы обычной буржуазной жизни привело к господству здравого смысла и чувствительности, от которых мы до сих пор получаем пользу. Его добродетели - коммерческое благоразумие и семейная любовь, сочетающиеся в самоограниченном среднем классе с почти безумной изобретательской смелостью, подпитываемой надеждой, защищенная в своей политике верой и воздержанностью, а также справедливым, хотя часто и непреднамеренным улучшением положения других, трудящихся классов - предков всех остальных, если не сказать больше, - которые сами, наконец, в результате конкуренции между инновационной буржуазией и купленными ею политиками обрели гражданское, буржуазное достоинство голоса, дома, машины, образования и стали сами "джентльменским" средним классом.

Так, норвежские иммигранты на верхнем Среднем Западе с 1919 по 1935 г. читали в газете Decorah-Posten комиксы Питера Розендаля о приключениях Хан Ола и Хан Пера ("Хан" означает "Он", а также "Мистер", возможно, с намеком на сарказм, как в ирландском английском "himself" по отношению к мужу). Одна из постоянных шуток - навязчивая изобретательность Хана Пера, иногда безумное повторное использование старых технологий. За время существования полосы Пер опробовал с катастрофическим эффектом около шестидесяти новых машин. Как отмечает редактор сборника карикатур, "Розендаль представляет его как неугасающего оптимиста, всячески пытающегося механизировать не только работу фермера на открытом воздухе, но и работу его жены в помещении". Все это очень по-американски, о чем постоянно говорят герои. Люди буржуазной эпохи могли свободно мечтать о новшествах и находили попытки достойными внимания. Даже дураки могли мечтать. В славных или комических попытках новаторства они находили и свое достоинство, и свое возмездие, и подъем всех лодок. Риторическое объяснение такого исторически уникального безумия, кажется, когерентно внутри себя и соответствует фактам лучше, чем материалистические альтернативы слева или справа. К тому же оно имеет то дополнительное достоинство, что является условным и характерно именно для Северо-Западной Европы. Голландский историк Питер Ритберген пишет, что "в ситуации, многие в остальном ничем не примечательные черты [Европы] замечательно сочетались друг с другом". Имело значение, что Ньютон думал так, как думал, или что Вольтер писал так, как писал. Имело значение и то, как голландцы, а затем и англичане говорили о буржуазном диг-нетизме и свободе в конце XVII - начале XVIII века.

Глава 43

Аргументация может быть кратко изложена в виде схемы. Принимайте или не принимайте ее в соответствии с вашими интеллектуальными предпочтениями. На схеме наглядно представлены некоторые положения. (В свою очередь, они могут быть переведены в набор уравнений с временными подстрочными знаками, дифференциальными условиями и т.д.). К такой формальной экономической модели я приступлю через некоторое время. Но стрелочная диаграмма более доступна и не требует от нас, как это делает обычная функциональная математика, говорить только об одном виде причин - о причинности бильярдного шара Юма)1.

Чтобы избежать безнадежно запутанной массы причинной спагетти, можно как бы вычесть два вида предполагаемых причинных факторов (нитей спагетти), которые не внесли или внесли незначительный вклад в Великий Факт. Представьте себе самую полную диаграмму спагетти, в которую включены все основные события Европы с 1500 г. по настоящее время, даже если они не внесли практически никакого вклада в объяснение Великого факта - например, иностранная торговля, которая столетиями ранее процветала в Индийском океане, или европейский империализм, в основном обеспечивавший занятость дрессировщиков и раскрашивавший карты мира в красный цвет. Поэтому опустим те спагетти, которые не имели значения в качестве исторических причин великого экономического роста.

Один из видов, правда, имеет значение, но не в Европе, а в Азии. Это фоновые условия, такие как рост городов или прочные права собственности. Многие главы выше были посвящены тому, чтобы показать, что такие факторы не очень хорошо подходят для объяснения современного мира, поскольку они присутствовали и в Китае, и в Индии, и в арабских, а затем османских землях, и даже в некоторых африканских и новосветских королевствах, иногда гораздо раньше или в большей степени, чем в северо-западной Европе. Другой вид опущенных спагетти - это инциденты, то есть действительные или предполагаемые события.

Если вы хотите доказать, что, скажем, внешняя торговля имела большое значение, а не была просто "фоновым условием", характерным для большей части мира, вы должны провести экономическую экспертизу, чтобы определить, какие доказательства, по вашему мнению, будут иметь значение. Вы не можете просто сказать: "Все неэкономические историки, которые согласны со мной в политическом плане, считают, что империализм или торговля были важны".

Вопрос научный, а не политический (хотя ответ на него, безусловно, имеет политические последствия). Да и не в том дело, чтобы после легкого исторического чтения, которое "соотносится" с историей, предложить модель накопления образования или "Черной смерти" (замечу коллегам-экономистам). Это такая же шестидюймовая преграда, как и статистическая "значимость". Существует буквально несметное количество моделей, которые примерно "предсказывают" (точнее, постпредствуют) ход европейской истории в том или ином ракурсе. Аргументация должна выдерживать противостояние со всеми фактами, количественными и качественными. Он должен иметь вполне человеческий, научный смысл.

Молодого и условно подготовленного экономиста эта модель несколько озадачит, поскольку он решит, что только модель с ограниченной максимизацией является "моделью". Он философски заблуждается, и это недостаток его образования, что он не знает, что это так.

Но суть дела (повторю для своих коллег-экономистов) заключается в том, что модель Max U, как бы я ни любил эту самуэльсоно-беккеровскую идею, написал множество книг и десятки статей в ее поддержку, не может объяснить реальные инновации. В этом, в конце концов, и состоит главная мысль - рутинная максимизация, например, за счет расширения внешней торговли или инвестиций в рутинные проекты по осушению болот или рытью каналов, не объясняет современный мир. То, что объясняет его, как сказали бы австрийские экономисты, - это открытие. И, как верно утверждают они (например, Кирцнер), настоящее открытие, "макроизобретение" Мокира, никогда не является результатом ме-тодических инвестиций, а всегда случайность в подготовленном уме и в открытой беседе. Если речь идет о настоящем открытии, в отличие от рутинной разведки, скажем, нефти, то нет никаких ограничений, которым нужно подчиняться. Что касается нефти, то поразительным макрооткрытием стало то, что ее можно добывать в больших количествах из земли и затем использовать для производства керосина, а затем и бензина. В отличие от этого, вложение оптимальной суммы в бурение на дополнительную нефть после открытия этой идеи - это проект рационального поиска. Разница (я снова обращаюсь к экономистам) такая же, как между рыцарским риском (который можно просчитать, а значит, часто застраховать и, следовательно, частично избежать Max U) и неопределенность (которой нет). Никто бы не поставил на Европу в 1500 году, или на Англию в 1600 году, или на коэффициент шестнадцать в 1800 году. Это было неопределенно - как бы "поразительно".

Но я могу немного удовлетворить жажду моих коллег-экономистов получить что-то более близкое к тому, что они считают "моделью". Функция для национального продукта может быть такой:

Q = I(D, B, R) ⋅ F(K, sL)

в которой I - инновационная функция, зависящая от D - достоинства, которым наделяются новаторы, B - либерти новаторов (буква L означает "ла-бор") и R - рента или доход от инноваций. Функция инноваций умножает обычную неоклассическую производственную функцию F, зависящую от обычного физического капитала и земли, K, и от сырого труда, L, умноженного на коэффициент образования и квалификации, s.

Разумеется, в этом способе изложения нет ничего глубоко математического. Математика" - это всего лишь метафорический язык, понятный экономистам, который позволяет мне без лишней путаницы обсуждать с ними экономические и социальные идеи. Причина выделения функции I(.) заключается в том, чтобы подчеркнуть, как я это уже делал, что эколого-номический рост зависит в основном от шумпетерианских/австрийских инноваций, а не от классического/марксистского/самуэльсоновского накопления, как до сих пор считают некоторые экономисты и историки. Когда-то экономисты считали, что рост зависит от физического капитала (здесь K), а теперь некоторые полагают, что он зависит от различных версий человеческого капитала (sL). Помимо доказательств против такого капитального фундаментализма экономистов, которые я уже приводил из истории, экономист Питер Хоуитт сообщил о недавно опубликованных в литературе современных межстрановых сопоставлениях, в которых делается вывод, что "более 60% межстрановых колебаний ВВП на одного работника объясняется производительностью, а не накоплением физического и человеческого капитала", и более 90% темпов его роста2. "Таким образом, - утверждает он, - почти все, что можно объяснить с помощью теории, лежит в остатке Солоу" - термин А в классической работе Солоу 1957 г., здесь - функция I(.). "Это часть доказательств, - продолжает Хауитт, - которые склоняют меня к теории роста на основе инноваций". Этот вывод представляется вполне разумным. Оно было предвосхищено Смитом, чья "Теория нравственных чувств" (1759 г.)

[Смит считал, что очевидная и простая система естественной свободы (B, но связанная с D) была необходима и достаточна для того (скромного) роста, который он себе представлял.

Даже при таком расплывчатом описании, как неконкретная функциональная форма Q = I(.) ⋅ F(.), можно выделить некоторые качественные моменты, хотя без фактического подтверждения наши знания скудны и неудовлетворительны. В функции инноваций I(.) член R - это то, что экономисты называют рентой, а все остальные - проктом. Отчасти он представляет собой рутинный стимул к инновациям - сбор 100-долларовых купюр. Рутинный или нет, он имеет два аспекта, в зависимости от того, когда вы его рассматриваете - до или после инноваций, "ex ante" или "ex post", как говорят экономисты после Гуннара Мюрдаля, "от начала" или "от конца", т.е. с точки зрения начала или с точки зрения конца. Я говорю, что R - это иногда "рутина" (полезная мнемоника для запоминания контраста с неэкономическими и нерутинными переменными для Dignity и liBerty). Но в той мере, в какой она зависит от бдительности и способности формировать образ будущего, она явно не является рутинной. Ex ante - это именно "возможная жизнь, которую они представляют себе для себя и своих детей" в формулировке Роберта Лукаса, выраженная в деньгах (то есть выраженная в профанных терминах, без упоминания священных вещей, животных духов, таких как духовная ценность заботы о своих детях - что является ограничением для мышления экономиста). Такой R, рассматриваемый ex ante, - это отчасти обычная выгода, витающая перед глазами предпринимателя из Мадраса, представляющего, как он может стать очень богатым, если внедрит кондиционер в стандарте Атланты. Но в формулировке Израэля Кирцнера это и совсем не рутинная выгода, например, то, что, по мнению Джона Эриксона, можно получить от внедрения винтовых движителей на кораблях. Какие инновации можно себе представить, зависит от того, какие новые устройства или институты будут использоваться. Иногда говорят, что нововведения зависят от относительных цен на факторы производства, но мы уже видели слабость такого аргумента. С другой стороны, когда паровые машины с отдельными конденсаторами получили широкое распространение, многим пришло в голову, что их можно сделать более компактными при той же мощности при высоких давлениях. Это понял и сам Уатт, но не захотел реализовать, опасаясь, что такие двигатели будут подвержены страшным взрывам. Так и произошло, например, на железных дорогах и пароходах.

Если R рассеивается слишком быстро - если оно слишком легко имитируется или является непатентуемым знанием, - то стимул к инновациям ослабевает. Но не существует формулы для институтов или параметров, которые оптимизируют R. После того как это было обнаружено, предельные затраты на то, чтобы другой человек научился, скажем, исчислению, близки к нулю: Ньютон и Лейб-ниц (они не согласны, кто из них) должны были получить денежный кредит, говорит экономист, чтобы вызвать оптимальное количество математических инноваций (этот пример, кстати, еще раз показывает, почему макроизобретения, возможно, не лучше анализировать как рутинные вопросы денежных затрат и выгод). Но как только дело изобретения сделано (говорит экономист, меняя сторону), оптимальная цена копирования должна быть равна нулю, и поэтому общество должно немедленно прекратить выдачу чеков, только что выданных Ньютону и Лейбницу. Это парадокс, не имеющий общего разрешения; все зависит от ситуации. Ситуация напоминает ситуацию с мостом. Строительство Бруклинского моста было дорогостоящим, и его нужно было как-то финансировать, но социальные альтернативные издержки людей, проезжающих по нему, с 24 мая 1884 года равнялись нулю, и поэтому взимание платы за проезд и погашение долга с социальной точки зрения экономиста является нерациональным. Эпоха инноваций была эпохой безвозмездного интеллектуального строительства мостов в огромных масштабах.

Другие аргументы в I(.) - D в пользу достоинства и B в пользу свободы - являются неоплачиваемыми внешними эффектами. R тоже не оплачивается после того, как его частные выгоды рассеиваются. Но до этого времени он оплачивается сверхнормативными доходами, полученными сверх альтернативной стоимости рутинных затрат K и sL. При выплате R нарушаются правила распределения по предельной производительности, которые зависят только от рутинности функции F(.). Менеджер знает, сколько платить работникам или инвесторам, если он знает, что произведет их наем; его ожидание нарушается, если присутствует неравновесное R. Нарушение равновесия дает один из способов измерения R, позволяющий увидеть, какая финансовая отдача не объясняется обычными предельными производительностями K и sL. Возврат R ex-post разбрасывается по социальным классам, иными словами, нарушает рутинное распределение по предельному продукту: вначале он достается Карнеги, затем, в результате конкуренции сталелитейных компаний в стране и за рубежом, он достается hoi polloi. Если бы не было диссипации и конечной выгоды для населения, инновации не имели бы оправдания на эгалитарных основаниях, как это, несомненно, произошло в исторических событиях. Именно поэтому со времен Рикардо земельная рента ex-post подвергается постоянным этическим нападкам даже со стороны экономистов. Социология заключается в том, что большая рента от простого владения землей - та половина национального дохода, которая в Средние века доставалась податным сословиям, - характерна для аристократического или священнического общества. Большая (и в конечном счете рассеивающаяся) рента от инноваций, напротив, тяготеет к буржуазному обществу. Разумеется, честь следует за деньгами, а деньги - за честью.

Различие между оплачиваемым и неоплачиваемым является причиной того, что I(.) и F(.) должны рассматриваться отдельно, и оно оправдывает, по крайней мере, с точки зрения простой логики, мой предыдущий разговор о том, что Великий Факт является результатом больших внешних эффектов. Функция F(.) является рутинной, и о том, признает ли экономист роль нерутинного в экономической жизни, можно судить по тому, как он относится к R. Австрийские экономисты относятся к R как к непреднамеренному открытию; самуэльсонианцы хотят вернуть R в рутину предельной выгоды и предельных издержек, то есть заставить ее вернуться в эко-номику рутинной F(.). (Обе школы, кстати, являются "неоклассическими": одна - по Менгеру, другая - по Маршаллу, что показывает, почему "неоклас-сическая" - неудачное название для обычных самуэльсонианцев). Хауитт, ссылаясь на новаторскую историческую работу Мокира по этому вопросу, отмечает, что "страны, переживающие наиболее быстрый рост, - это не обязательно те, в которых люди имеют самые сильные стимулы к развитию новых технологий [в моих терминах - высокий самуэльсоновский Rs], но те, которые выработали наибольшую терпимость и способность приспосабливаться ко многим негативным побочным эффектам экономического роста [а именно, к высоким D и B, сопровождающим подписание буржуазного соглашения]. Эти негативные побочные эффекты почти всегда являются результатом ... деструктивной стороны созидательного разрушения". Высокие D и B в Нидерландах (до того как в XVIII веке регенты превратились в виртуальную аристократию и начали закрывать доступ к инновациям), Великобритании и новых Соединенных Штатах не вызывали такой реакции, как континентальный антисемитизм или французский дирижизм, защищающий ту или иную отрасль, представляющую интерес для государства.

Переменные достоинства, D, и свободы, B, имеют свою собственную динамику. Достоинство, выраженное как добродетель, опирается на веру и справедливость, на то, кто ты есть и кого ты должен уважать. Свобода, напротив, опирается на надежду и мужество, смелость быть (по выражению богослова Пауля Тиллиха) и надежду решиться. (Надежда и смелость - не главное, еще раз говорю я либертарианцам). Рента в перспективе или в достижении, R, опирается на воздержанность (сбережения для инвестиций) и благоразумие (рациональность, отбирающая 100-долларовые купюры на виду). Седьмая из главных добродетелей, любовь к людям или к трансцендентному (науке, Богу, семье), влияет на остальные переменные неосознанно и, конечно, неоплачиваема.

Огромная любовь Эриксона к формовщику железа Корнелиусу Х. ДеЛаматеру сыграла важную роль в жизни и творчестве изобретателя.

Несбалансированные добродетели, однако, являются пороками. Достоинство, например, склонно к коррупции, в результате чего оно иногда становится скорее отрицательным, чем положительным фактором, влияющим на рост I(.). Коррупция происходит, если купцы превращаются в гордую аристократию, как это было, например, во Флоренции и как, по мнению левых, сделала властная элита США. Свобода, в том числе и словесная, тоже может быть опасной. Свобода, например, может превратиться в негативное влияние, в политически выраженную зависть, если беднякам, обладающим теперь голосом и голосами, покажется правдоподобным, что кража у богатых - это, в конце концов, самый прямой путь к излечению их бедности. (На одной из карикатур в журнале New Yorker в 1960-е годы был изображен подъехавший к обочине банковский грузовик с охранниками, раздающими деньги из мешков людям на улице, один из которых восклицает: "Ну вот, наконец-то война с бедностью началась!").

Со временем переменные I(.) D, B и R запутываются (так же, как K и L в обычной функции F(.), как в случае взаимозаменяемости, взаимодополняемости, специфического человеческого капитала, убывающей отдачи). Общество, как и рутинное производство, зависает. Например, достоинство инноваций в 1900 г. зависело от более ранних свобод и более ранней ренты от инноваций. Dt = g (Bt-1, Rt-1). Освобожденные люди, как правило, через некоторое время обретают достоинство, особенно если их свобода приводит к высоким доходам для них самих или, как признанных благодетелей мира, для остальных. Возможна и обратная причинно-следственная связь - от достоинства к свободе через некоторое время, или (что менее приятно) от достоинства к высокой ренте, когда пэры и баронеты становятся почетными председателями новых корпораций.

Аналогичным образом переменные в функции инноваций I(.) могут со временем оказывать влияние на рутинные переменные в производственной функции F(.). Один из традиционных способов рассуждения - представить себе кривые спроса (кривые предельного дохода-продукта), получаемые из всего выражения Q = I(.) ⋅ F(.). Функция I(.) в таком выводе будет представлять собой мультипликативный член, повышающий предельный продукт капитала и более или менее образованного труда. Высказанное ранее мнение о неинициирующем характере капитала можно выразить и здесь, сказав, что K и sL в долгосрочном периоде эластично сменяют друг друга. Поэтому накопление, будь то физический или человеческий капитал, будет зависеть от оценки его плодов, изменяющейся в соответствии с I(.). По мере роста I(.) в эпоху инноваций сбережения будут использоваться для соответствующих инвестиций, поскольку более высокая производительность делает R очевидным. Точно так же образование по техническим дисциплинам в долгосрочной перспективе будет эластично реагировать на спрос на них - хотя то, что является "техническим", меняется в зависимости от времени, будь то знание латыни в XVI веке (чтобы, скажем, лучше служить дипломатом), или знание дифференциальных уравнений в XX веке, или знание электронного моделирования в XXI веке.

Важен международный контекст, в котором происходит инновационная деятельность. С точки зрения стагнирующей экономики, какой была Россия в 1850 году, воображаемый R становится все больше и больше по мере развития XIX века, преодолевая в некоторых странах низкие значения D и B - это точка Гершенкрона-Полларда. Место с низким достоинством буржуазии, например, предреволюционная Франция, может компенсировать высокой свободой для презираемого класса, высоким уровнем B (хотя на самом деле это не так). И в любом случае она постепенно втягивается в современный мир, если находится по соседству с успешной в военном и экономическом отношении Голландией, а затем с успешной в военном и экономическом отношении Британией, что делает очевидным великое значение ex-ante R. Позор войны за испанское наследство 1701-1714 годов, в которой крошечная Голландия объединилась с появившейся Британией (и аристократической Австрией на южном фронте), чтобы смирить великого и могучего Людовика XIV, научил Францию кое-чему из того, что ей нужно.

Преимущество алгебры, однако, в том, что можно выйти за рамки таких теоретико-бытийных, качественных, чисто философских утверждений и контрутверждений, которые, в конце концов, могут обосновать любую схему предполагаемых фактов. Можно стать немного научнее и сосредоточиться на относительной важности того или иного эффекта. Например, предположим, что функции I(.) и F(.) являются функциями Кобба-Дугласа, т.е. имеют постоянные экспоненты по каждой переменной (вы спросите почему: потому что это математически удобно, и потому что начинать с постоянных величин - разумный первый шаг, если у вас нет априорных знаний о том, как они будут меняться, и нет особых причин предполагать, что они меняются эндогенно). Затем берем скорости изменения каждой переменной (используя звездочку * для обозначения скорости изменения переменной, предшествующей *, и соответствующие греческие буквы для обозначения эластичности - экспоненциальных коэффициентов переменной, следующей за ней), и получаем, очевидно, следующее:

Q* = [ δD* + βB* + ρR*] + [κK* + λs* + λL*]

Если вы любите мыслить логарифмами, то это же выражение можно преобразовать в логарифмически-линейное. В любом случае оно справедливо без условий взаимодействия только для малых изменений переменных, но может быть легко (хотя и долго) переписана с учетом условий взаимодействия. Так следует написать, если вас интересует конкретное взаимодействие, например, между K* и D*, процентным изменением накопления физического капитала и достоинством господина Денежного Мешка.

Уравнение можно выразить в расчете на душу населения, вычтя из обеих сторон L*:

(Q/L)* = [ δD* + βB* + ρR*] + [κK* + λs* + (λ - 1)L*]

С помощью такого уравнения можно сделать сколько угодно "лисьих" выводов. (Повторюсь: это всего лишь переформулировка ранее высказанных соображений, а не новые захватывающие идеи). Если переменная квалификации измеряется, например, в годах образования, то наклон s относительно лет образования будет весьма мал, относительно огромного изменения, которое должно быть объяснено в Великом факте, во всяком случае, если судить по кросс-секционным исследованиям отдачи от образования. Выпускник колледжа не в десять раз лучше по вкладу в Q, чем выпускник средней школы (оскорбительная гипотеза, на первый взгляд, и глупая, если вы действительно знакомы с выпускниками не колледжа). Это могло бы сработать, если бы колледж точно отбирал крошечную элиту гениев. Но на самом деле такой отбор не может быть точным, как показала история британского экзамена Eleven Plus или как показала неспособность Эйнштейна в первый момент получить академическую работу. Таким образом, уравнение наглядно показывает, почему можно сомневаться в силе образования.

С другой стороны, инновационные переменные D, B и даже R могут сами по себе улучшаться за счет образования. Вы можете увидеть причины для этого: более высокий уровень квалификации, s, приводит к более высокому достоинству, D, из-за восхищения квалифицированными буржуа, или из-за лучшего понимания технических вопросов, необходимых для инноваций; или, действительно, потому что обучение экономике (мой собственный скромный вклад в s) может привести людей к восхищению свободой в экономических вопросах, и таким образом достичь более высокого B. Однако я еще раз говорю, что эффект "s" может быть и часто был порочным, развращая хороших буржуазных мальчиков, воспитывая их в убеждении, что буржуазия вообще не имеет достоинства, или развращая хороших буржуазных девочек, которые становятся государственными бюрократами, преданными вере в то, что буржуазная свобода должна быть уничтожена. В 1841 г. Маркс получил степень доктора философии в Йене. Лидер марксистов "Сияющего пути" в Перу был профессором философии. Значительная часть гитлеровских офицеров СС имела высшее гуманитарное образование. Немецкие инженеры строили газовые камеры. Отличные компьютерные инженеры обеспечивают китайскую цензуру в Интернете.

Точно так же, если не предполагать или (что маловероятно) фактически не измерять экономию от масштаба, которая сделала бы эластичность κ большой, даже большое процентное изменение K не может объяснить то, что должно быть объяснено ростом дохода на человека. Экономия от масштаба могла бы объяснить современный мир, если бы она действительно присутствовала и в другие времена и в других местах. Но, по-видимому, их не было в другие времена и в других местах, что заставляет задуматься, почему их не было, если предполагается, что они внезапно появились в Англии в 1700 году. А в реальном измерении (с доски теорем существования) экономия от масштаба оказывается скромной, увеличивая сумму коэффициентов в переменных F(.) с 1,0 по Коббу-Дугласу до, возможно, 1,1. По соображениям конкуренции и теории распределения предельной производительности, доля капитала в вознаграждении факторов производства является рассматриваемой эластичностью, здесь κ (строго в отсутствие эффекта масштаба: а если экономия мала, то приблизительно). В современных экономиках эта эластичность невелика (порядка 0,10 или 0,20), хотя при больших земельных массивах она больше.

Если говорить о том, что земли много: когда этого нет, а доля L, соответственно, велика, то член λ - 1 (который, конечно, отрицателен и отражает простую убывающую отдачу от труда, применяемую к fixed земле) мал, поскольку λ тогда близок к 1,0. (Действительно, экономия от масштаба может перевести λ - 1 на скромную положительную территорию, что означает, что мы немного обогащаемся, имея большее количество людей, даже без учета экономии от масштаба в другой функции I(.)). В современной экономике, где труд, усиленный человеческим капиталом, получает большую часть национального дохода, влияние мальтузианской убывающей отдачи значительно ослабляется. Другими словами, когда вознаграждение за труд составляет большую долю национального дохода, другой член, связанный с трудом, λs*, измеряющий эффект квалификации, становится выше. Математика показывает, что человеческие ресурсы становятся более важными, чем природные ресурсы - земля здесь похоронена в K, но вызывает убывающую отдачу только в том случае, если λ - 1 велико. Этот показатель был велик в Средние века, когда только половина национального дохода приходилась на труд, а остальная часть - на землю. Переход к современности снизил λ - 1, а значит, и угрозу убывающей отдачи, с 0,5 до 0,1. Прислушайтесь, защитники окружающей среды.

В действительности нет никаких причин для того, чтобы коэффицент другой функции I(.) был равен 1,0. Напротив, удвоение достоинства может привести к гораздо большему, чем удвоение, росту производства, поскольку стимулирует массовые инновации. Вы будете сомневаться, что "достоинство" можно измерить, но подождите ( . . . до следующего тома, в котором я попытаюсь это сделать!): его можно измерить, возможно, общественным мнением. Свободу проще измерить, и это уже было, в традиционных сейчас опросах о количестве дней на открытие бизнеса или легкости увольнения работников. Она также не обязательно должна иметь коэффицент, ограниченный постоянными возвратами к масштабу: коэффицент β может сам по себе значительно превышать 1,0, например, это означает, что 50-процентное увеличение свободы, измеряемое, скажем, количеством книжных страниц на душу населения на вульгарных языках, продаваемых без цензуры, может легко привести к более чем 50-процентному увеличению национального дохода на душу населения.

Экономисты рассматривают такие социологические/политические вопросы, как те, которые суммируются в I(.), как относительно постоянные (или, во всяком случае, экзогенные для экономических вопросов), и поэтому они фокусируются на F(.). Но более важный урок формализации состоит в том, что F(.) - это хорошо, и это то, о чем в основном говорят экономисты. Но I(.) был создателем современного мира. F(.) - это береговая линия; I(.) - это прилив.

Глава 44

Некоторые интеллектуалы, правда, с подозрением смотрят на буржуазную эпоху, называя ее "глобализацией", которую, как им кажется, они ненавидят вместе с "Макдональдсом", буржуазией и капитализмом. Это подозрение выражалось с 1848 года в неоднократных нападках клерикалов на буржуазию, как правило, их отцов, причем каждое новое нападение представлялось как смелое высказывание правды власти, новое дерзкое озарение, хотя и выраженное в одинаковой форме от Флобера и Г.Б. Шоу до Синклера Льюиса и Дэвида Мамета. Антиглобализационная клика концентрируется на проигравших от глобализации, таких как Йонсон, шведский конкурент шведского лесопромышленного короля Свенсона, или Райтман, английский конкурент шведского лесопромышленника, и особенно на обедневших работниках, занятых на рабочих местах проигравшей стороны, а не на "выигрыше-выигрыше-выигрыше". Его вывод заключается в том, что экономический рост имеет неоправданные издержки. Марксистский литературовед Иглтон заявил в 2006 году, что "глобальный капитализм... порождает ненависть, тревогу, неуверенность и чувство униженности, которые порождают фундаментализм". Выдающийся левый исторический социолог Иммануил Валлерстайн заявил в 1983 году, что "просто неправда, что капитализм как историческая система представляет собой прогресс по сравнению с различными предыдущими историческими системами, которые он разрушил или преобразовал ".

Об этом пишут историки Кеннет Померанц и Стивен Топик в своем блестящем экономико-историческом коллаже "Мир, который создала торговля" (2006 г.; новое издание книги 1999 г.). Они горячо приветствуют, наряду с другими многочисленными противниками инноваций, "деревенских старейшин [в Китае ХХ века], которые запретили более эффективный серп на том основании, что его преимущества не стоят новой борьбы, которую он вызовет между людьми".

Это звучит неплохо, хотя и довольно старорусски и по-крестьянски. Вспомним Оуэна Латтимора о цинском консерватизме: "Китай изменился таким образом, что создал централизованную имперскую бюрократию, персонал которой из поколения в поколение набирался из помещиков, а сочетание помещичьих интересов и административных интересов сдерживало инновации и почти полностью препятствовало промышленному развитию".

Но это некрасиво, хотя старорусский и крестьянский, или старокитайский и мандаринский. Если местная зависть и защита, интересы и сохранение мира между пользователями старых и новых технологий будут иметь решающее значение, то инновации и современный мир будут заблокированы. Джонсон накладывает вето на Свенсона. Инквизиция заставляет Галилея замолчать. Джоэл Мокир приводит множество примеров такого "выстрела себе в ногу": В 1299 году закон запретил банкирам Флоренции переходить на арабские цифры. В конце XIV в. парижские писцы на двадцать лет задержали внедрение печатного станка (там же). В 1397 году корыстные интересы Кельна запретили изготавливать булавки не вручную, а на прессах. В 1561 г. городской совет Нюрнбурга принял постановление о заключении в тюрьму тех, кто будет изготавливать и продавать новый токарный станок, изобретенный местным жителем. В 1579 г. городской совет Данцига тайно приказал утопить изобретателя ленточного ткацкого станка.5 И так далее, вплоть до современности, поскольку в основе подобных антиинновационных действий лежит благоразумие, корысть, а не глупость, свойственная только первобытным временам. В конце 1770-х гг. совет Страсбурга запретил местной хлопчатобумажной фабрике продавать свои изделия в городе, поскольку это помешало бы купцам, специализирующимся на импорте тканей: "Это нарушило бы весь порядок в торговле, если бы производитель стал одновременно и купцом".6 В 1865 г. компания Wiggin's Ferry Company из Сент-Луиса остановила первую попытку построить мост Идс через Миссисипи. Белые члены городского совета Чикаго при поддержке левых интеллектуалов на этот раз останавливают открытие компанией WalMart продуктовых магазинов в продовольственных пустынях Южной стороны.

Если буржуазное достоинство и свобода не будут в целом приняты общественным мнением, несмотря на насмешки клерикалов и махинации специальных интересов, то обогащения бедных не произойдет, потому что не произойдет иннотации. С помощью доктрины принудительной благотворительности при налогообложении и перераспределении достигается "освящение зависти", как выразился христианский экономист покойный Пол Хейн. Старые поставщики выигрывают. Все остальные проигрывают. Вы просите Бога вырвать два глаза у вашего соседа или убить соседскую козу. Вы работаете на дедушкиной работе в поле или на заводе, вместо того чтобы поступать в университет. Вы придерживаетесь старых идей и старой паромной компании. Вы продолжаете довольствоваться, или не очень довольствоваться, 3 долларами в день, используя серп старой конструкции. Вы продолжаете покупать еду для своих детей в винном магазине на углу Cottage Grove и 79-й улицы. И большинство из нас остаются невыразимо бедными и невежественными.

Померанц и Топик не ошибаются, отмечая эксплуатацию, когда, скажем, возросший спрос на шпагат для прессования американской пшеничной соломы привел к тому, что индейцев майя и яки заставили в Юкатане собирать кактус для изготовления шпагата.7 Однако они часто ошибаются, приписывая эксплуатацию (обычно без аргументов) самой инновации, а не докапиталистическим структурам власти, которые позволили тиранам использовать во зло возможность торговать шпагатом, кофе, сахаром или каучуком. Подобное зло, существовавшее ранее (эксплуатировавшееся другими способами до появления злой рыночной возможности), достаточно часто сводилось на нет в таких странах самим капитализмом - если не чем иным, как стремительным ростом мировых реальных доходов на душу населения и той политической властью, которую он приносил простым людям в своем всплеске. И именно британская либеральная буржуазия рано и однозначно поддержала отказ от рабства. Именно американская буржуазия поддержала защиту свободы слова и религии в виде Первой поправки 1789 г., а французская буржуазия - другие свободы, отменяющие на заре старого режима.

К 1800 г. в северо-западной Европе впервые в истории экономики значительная часть общественного мнения, особенно элиты, отказалась от местной зависти и "Как мы всегда это делали" и стала воспринимать творческое накопление и разрушение в экономике так, как это происходило в параллельном мире неэкономических идей. Просвещенные провозгласили: "Долой старые идеи, вводим новые", вопреки интересам носителей старых идей. Всплеск создания школ, а затем и университетов в XVI-XVII веках демократизировал обучение до такой степени, которая не была превзойдена вплоть до XIX века. В то же время предприниматели северо-западной и северной Европы с одинаковой любовью относились к изобретениям и рыночным сделкам. Прочь старые машины, вперед новые. Старые законы ограничивали инновации, новые - разрешали. Историк Питер Ритберген отмечает, что новая культура печатных инструкций, исходящая из элитарной и грамотной культуры, заменила систему "приказов, которые на протяжении веков отдавались устно властями, сохранявшими ту или иную форму". Этот "свод общих правил" стал оффицием (от оффицио - грамотное собрание клерков), стандартизированным для всех частей Франции, на оффициальном языке канцелярии. Произошедшие этические изменения, безусловно, представляли собой прогресс по сравнению с различными предшествующими историческими системами, которые они разрушили или трансформировали, поскольку они привнесли в повседневную жизнь новый утилитаризм правил или новую конституционную политическую экономию. Люди были готовы сменить работу и позволить технологиям развиваться, или, по крайней мере, они считали, что сопротивляться бесполезно. Машиностроение не процветало. Люди перестали завидовать, приписывая богатство того или иного мужчины или бедность той или иной женщины политике или колдовству. Они пришли к тому, что писатель Филип Рот называет "терпимым непониманием цивилизованным человеком загадки неравенства и несчастья". Или, по крайней мере, они перешли от веры в сугубо личную политику - такую, которая в начале XVII века вызвала сожжение тысяч ведьм на границе Германии и Франции - к разочарованной вере в безличное, в правление "Их", "Бюро", "Правительства", "Невидимой руки" или "Так уж заведено". Как сказал Александр Поуп в 1733-1734 годах, к тому времени это уже стало общим местом: "Так Бог и природа связали общий каркас, / И велели самолюбию и обществу быть одним и тем же".

Принятие творческого накопления и разрушения, как выяснилось, давало почти гарантию того, что почти все лодки поднимутся на волне инноваций. Для этого даже не нужна была лодка. Люди получали новые профессии, например, продавали компьютеры, и отказывались от старых, таких как кузнечное дело. Результат оказался совершенно непредвиденным, творческим открытием в мировой истории. Я хочу сказать, что решающим фактором этого творческого открытия и связанного с ним творческого разрушения старых идей и старых способов ведения дел было принятие его результатов. В противном случае мы получим реакцию, как это отчасти произошло слева и справа. Слева - это "двойное движение" Карла Поланьи, дезавуирующее заработную плату как рабство. Справа - ностальгия по тому, как это было раньше, когда женщины работали на кухне, а рабочие донашивали свои фуражки за респектабельными классами. То есть и левые, и правые объявляют новые конструкции серпов ужасными. И те, и другие жалуются на процветание буржуазии, поставляющей серпы. И те и другие останавливают прогресс для буржуазии, а вскоре и для бедных.

Рассмотрим антибуржуазную риторику левых. Сочувствовать бедным - это мило и хорошо, что левые, безусловно, и делают. Мы все должны это делать, хотя бы на том основании, что все наши предки когда-то были бедными, и не сочувствовать таким, как твои предки, - это безрассудство. Если правые идеологи предпочитают богатых к бедным и утверждать, что бедные такие, потому что они этого заслуживают, им должно быть стыдно. Согласен. Но даже сладкие и самоудовлетворяющие идеи прогрессистов имеют свои последствия. Для бедных эти последствия не всегда были хорошими. Например, горячая вера левого крыла в понятие "зарплатное рабство" наносит огромный ущерб бедным, что совершенно противоречит его благородным намерениям. Левые вводят минимальную заработную плату и законодательно запрещают потогонные предприятия, а в результате бедные остаются бедными.

Ведь, если следовать догме левых (правые, подчеркиваю, ничуть не лучше), выбор работать за зарплату на ужасной работе вместо того, чтобы, скажем, голодать, - это совсем не то же самое, что "рабство". Рабство, погромы, государственное принуждение, осуществляемое полицией и армией, ухудшают положение людей, во всяком случае, по их собственным меркам. Напротив, заработная плата делает людей лучше, чем еще более ужасные альтернативы, такие как попрошайничество на улице. Рабочие выстраиваются в очередь, чтобы получить работу в обувной компании Nike в Камбодже. В отличие от этого, никто не выбирает, чтобы его принуждали к службе в армии или полиции (гоббсовские фантазии о свободно избранном Левиафане в сторону). Никто добровольно не выстраивается в очередь для того, чтобы ЦРУ подвергло его водному облучению. Но люди выстраиваются в очередь, чтобы работать. Остановка людей от ужасной работы посредством запретов, защиты или минимума, оправдываемая теплым, хотя и ошибочным чувством, что за вторым капучино человек тем самым проявляет щедрость по отношению к бедным, отнимает у бедных то, что сами бедные считают лучшим вариантом. Это кража сделок у бедных. Например, потогонные цеха в нью-йоркской швейной промышленности, в которых работали родители экономиста свободного рынка Милтона Фридмана, через некоторое время приводят к появлению детей и внуков, получивших образование в колледже. И в краткосрочной перспективе потогонные цеха Нью-Йорка были лучше, чем родители, копающиеся в поисках еды на городской свалке или сидящие в России в ожидании очередного погрома. Вот почему люди выстраивались в очередь, чтобы получить работу в потогонном цехе.

И левый Маркс, и правый Карлайл, как и многие другие подозрительные представители современного мира, называли оплачиваемый труд рабством. Это было частью аргументации Карлайла, нашедшей отклик на американском Юге, что рабство в Британской империи было благом, темнокожие играли на банджо в счастливом рабстве, по сравнению с ужасами наемного труда в Северной Америке и Северной Британии. Это употребление дошло до наших дней, как, например, в "Кратком оксфордском словаре" 1999 г., где "наемный раб" холодно определяется как "человек, полностью зависящий от дохода от работы по найму", с пометкой "неформальный", но не "ироничный" или "шутливый", как говорит Джуди Пирсолл, редактор "Краткого оксфорда", которая живет, возможно, в милом полуквартирном доме и ездит на новом Volvo, является "рабом". Вы сами, вероятно, раб. Я, конечно, раб. Мы все - рабы. Оскар Уайльд в 1891 году заявляет, что "социализм [о котором он знал только содержание лекции Шоу] избавит нас от этой гнусной необходимости жить для других", под которой он подразумевает благотворительность, но также и оплачиваемую работу: "Человек, вынужденный делать вещи для использования другими людьми, с учетом их желаний, не работает с интересом и, следовательно, не может вкладывать в свою работу то, что в нем есть лучшего". Даже владелец собственности не освобождается от этого, поскольку собственность "предполагает бесконечные претензии к человеку, бесконечное внимание к делам, бесконечные хлопоты". Рабочий или капиталист - оба являются рабами, делающими вещи для других. Свободен только художник. Такая прогрессивная или консервативная терминология - все равно что обмен грубыми словами назвать "словесным изнасилованием". Нам нужны термины, обозначающие физическое насилие, связанное с реальным рабством и реальным изнасилованием, и не следует удешевлять их, применяя к нашим проблемам среднего класса в NW6 или округе Марин.

И в долгосрочной перспективе принятие созидательного разрушения облегчило положение. Это было, по сути, единственное эффективное облегчение. Регулирование заработной платы, защитное и прочее прогрессивное законодательство, вопреки их сладким (и самодовлеющим) мотивам, лишь сохранили бедность, сохранив старые рабочие места. Инновации, а не профсоюзы или нормативные акты, позволили создать новые рабочие места, профинансировали выпускников колледжей и подняли уровень бедности. Профсоюзы или нормативные акты достигали своей цели только в том случае, если они работали на инновации (как это часто бывает, скажем, в Швеции или иногда в США - президент Объединенной шахтерской организации США Джон Л. Льюис заявил, что, повысив зарплату, он планирует уничтожить подземную добычу угля, которую он так презирал. Он молодец. Он поставил рабочих на сторону прогресса в горнодобывающей промышленности, в данном случае [задержите дыхание], на сторону вскрышных работ).

То есть антиглобализаторы, такие как Померанц и Топик (среди которых немало моих левых друзей), меньше, чем следовало бы, интересуются гигантскими достижениями буржуазного достоинства и свободы. Они страстно заботились о бедных. Как и Адам Смит, Джон Стюарт Милль, Милтон Фридман и я, все эти годы. Поэтому мой совет левым (без дополнительной платы) - прекратить нападки на единственное эффективное средство улучшения положения бедных в мире - инновации. В книге "Доктрина шока" Наоми Кляйн нападает на экономическую либерализацию типа Милтона Фридмана, не понимая, что она обогатила бедных всего мира с тех пор, как впервые стала значимой в 1973 г. (а в более отдаленной перспективе - с 1776 г.). Политический плакат, актуальный в 2009 г. гласил: "Милтон Фридман, гордый отец глобального несчастья". Немного о несчастье: доход на душу населения в мире и бедных странах мира вырос в реальном выражении с 1973 г. (когда Фридману был 61 год и три года до получения Нобелевской премии) по 1998 г. (когда Фридману было 86 лет) на 40%.14 В странах, которые следовали его философии более точно, чем весь мир, этот рост был гораздо больше, даже чем в среднем по миру, составив 40%. Например, в Китае, на который идеи Фридмана оказали большое влияние после 1978 г. (его книга 1962 г. "Капитализм и свобода" была широко прочитана китайскими реформаторами), этот рост составил 3,7 раза, или 270%. В Ирландии, которая резко либерализовалась по Фридману, этот показатель составил 3,2, или 220%.15 Моих бедных ирландских шестых кузенов спасла фридмановская преданность рынку и инновациям.

Нигде в своей книге Померанц и Топик, типично левые в этом вопросе, не признают обогащающих результатов свободных рынков, таких как скачок с 1800 г. по настоящее время ежедневного реального дохода в Норвегии с 3 до 137 долл. или более распространенный скачок среднего дохода в мире с 3 до 30 долл. Историки мира, который создала торговля, не признают в середине своего повествования крупнейшего экономического события в мировой истории со времен одомашнивания растений и животных. В комнате сидит слон, но Померанц и Топик говорят только о мебели.

Иначе говоря, антиглобализационные и антимодернизационные авторы меньше, чем следовало бы, интересуются страданиями традиционных обществ с оплатой 3 долл. в день, в которых деревенские старейшины решают вопросы, касающиеся конструкции серпов, браков и законов. В 1983 г. Валлерстайн заявил, что он не стремился "нарисовать идиллию мира до исторического капитализма", но далее отрицал (в аргументации, которую он признал "дерзкой") очевидный прогресс в материальном и духовном состоянии простых людей во всем мире с 1800 г.Померанц и Топик не отмечают в своей книге, написанной в то время, когда прогресс был еще более очевиден, что когда-то мы все были бедными, а сейчас очень многие из нас (например, профессора) уже богаты по историческим и международным стандартам, или что четыре-шесть миллиардов лучших находятся на пути к богатству, или что сейчас, в прошлом и недавнем прошлом, есть даже значительная надежда для нижнего миллиарда. Те, кто изучал мировую историю последних нескольких столетий по Валлерстайну, Померанцу и Топику или последние несколько десятилетий по Наоми Кляйн, даже не подозревали, что в мире произошло такое сокращение масштабов бедности.

Подобное отрицание материального прогресса, артикулируемое левыми (и отрицание духовного прогресса, сформулированные правыми) опровергаются при помощи так называемого в теории риторики "косвенного ad hominem". Подобно адвокату сигаретных компаний, который падает замертво в суде от рака, вызванного сигаретами, обстоятельства, в которых выступает против глобализации и современного экономического роста, опровергают его собственные аргументы. Процветание Валлерстайна и Кляйна, Померанца и Топика, которое по сравнению с их обедневшими предками обеспечило им компьютеры, издательства и образование, чтобы возмущенно и ошибочно утверждать, что такие бедные, как их предки, на самом деле стали беднее в материальном и духовном плане, опровергает само это утверждение. Предки Померанца и Топика были такими же людьми с зарплатой в 3 доллара в день, как ваша и моя. Ненавистный капитализм позволил их потомкам - Померанцу, Топику, Макклоски, например, - специализироваться на аркании китайской, латиноамериканской или британской экономической истории, вместо того чтобы варить картошку или чинить сабо.

Мы все - и мои милые нежные левые друзья, и мои суровые правые друзья, и я - хотим, чтобы бедным было хорошо. Никого из здравомыслящих людей не волнует, как прекрасно живут в своих особняках добропорядочные жители острова Фишер, штат Флорида. Правда, правое крыло часто проявляет глупое нетерпение по отношению к бедным ("Найди работу, бездельник, желательно в качестве высокопоставленного финансового консультанта, как я!") и не желает признавать, что консервативные институты, которыми оно восхищается с таким аффектированным благочестием, иногда являются инструментами классового, расового или гендерного господства. Гарвардский колледж дискриминировал евреев с начала 1920-х гг. и до недавнего времени продолжал это делать, правда, в меньшей степени. Больницы на Юге были сегрегированы, в результате чего джазовая певица Бесси Смит умерла в 1937 г. по дороге в отдаленную больницу, предназначенную только для негров; и расизм по-прежнему царит, правда, в меньшей степени. Но левое крыло, в свою очередь представленное здесь Валлерстайном и Померанцем, Топиком и Кляйном, не желает признавать, что именно буржуазные инновации, а не государственная защита или профсоюзная организация, сделали большинство бедных людей с 1800 г. по настоящее время столь значительно лучше. Так и произошло. Если мы займемся правильным трудом и создадим правильные инновации, говорили либералы XIX века, это будет выигрыш-выигрыш-выигрыш-выигрыш. Так оно и вышло, причем, что удивительно, даже больше, чем они ожидали.

Мы не должны позволить, чтобы трепет по миру, который мы потеряли, заглушил в нас радостную эпифанию по миру, который мы обрели". В 1848 году Милль жаловался на правую версию антииндустриальной треноды, сформировавшуюся в то время в трудах Бенджамина Дизраэли и друга Милля Томаса Карлайла (в этом и многих других аспектах недавние крайне левые возродили аргументы старые ультраправые): в "теории зависимости и защиты ... участь бедных ... должна регулироваться для них, а не ими самими. . . . Таков идеал будущего в сознании тех, чья неудовлетворенность настоящим принимает форму привязанности и сожаления о прошлом". Пусть правят лорды и эксперты. Сейчас это можно увидеть в подталкивании (и подталкивании), за которое выступают даже милые статисты Талер и Санстайн и Роберт Франк.19 Или, как говорил Бастиат примерно в то же время, что и Милль, против идеи, что "правительство должно все знать и все предвидеть, чтобы управлять жизнью людей, а люди должны только позволять заботиться о себе. . . . Нет ничего более бессмысленного, чем возлагать на государство столько надежд, т.е. предполагать существование коллективной мудрости и прозорливости, считая само собой разумеющимся существование индивидуальной неразумности и импровизации". "Консерваторы и прогрессисты полагают, что деревенские старейшины, члены французской ассамблеи, экономисты из Корнелла или профессора права Чикагского университета - в общем, люди нашего сорта - лучше подходят для принятия решений об инновациях, чем простые крестьяне, отмечающие преимущество лучшего серпа, или простые железнодорожники, отмечающие преимущество сквозного маршрута из Парижа в Мадрид. Как писал в 1950 г. великий либерал Лайонел Триллинг, опасность заключается в том, что "мы, либералы и прогрессисты, знаем, что бедные - наши равные во всех смыслах, кроме того, что они равны нам". А в другом эссе, процитированном профессором английского языка Джеймсом Ситоном в его книге 1996 года, Триллинг писал, что "мы должны осознавать опасности, которые таятся в наших самых великодушных желаниях", потому что "сделав однажды наших ближних объектом нашего просвещенного интереса, [мы] делаем их объектами нашей жалости, затем нашей мудрости, в конечном итоге нашего принуждения". Каждая няня или мать знает об этой опасности, и когда влюбленный ради самого возлюбленного борется с ней.

Ситон, который восхваляет Триллинга, критикуя покойного Ричарда Рорти (философа, чьей изощренной эпистемологией я восхищался, но чью наивную экономику я так и не смог убедить изменить), отмечает, что "несмотря на торжество иронии Рорти, его определение либералов [в своеобразном американском употреблении этого слова] как людей, ненавидящих жестокость, поощряет соблазнительное (для либералов) представление о том, что [простое] выражение либеральных взглядов гарантирует личную невиновность в жестоком мире." Вы садитесь за чашку темного кофе с круассаном и читаете "Нью-Йорк Таймс", ежедневно выражая свою ненависть к жестокостям, о которых там пишут, и в результате спасаетесь, независимо от того, насколько политика "защиты", пропагандируемая на ее страницах, соответствует действительности. Вы лично свидетельствуете о воскресшем Христе и получаете спасение, независимо от того, приносит ли проповедь ненависти к проклятым через мегафон на углу Стейт-стрит и Вашингтон реальную пользу проходящим мимо людям. Неслучайно, что американский прогрессивизм имел свои корни в детях служителей Слова. Этот факт во многом объясняет контраст с марксистскими левыми Европы и странный морализаторский характер американской "либеральной" политики (Рорти, например, внук баптистского тео-лога и лидера "Социального Евангелия" Вальтера Раушенбуша).

Глава 45

Экономист Брайан Каплан утверждает, что экономист не согласен с обывателем по четырем пунктам. Экономист говорит, что рынки хорошо работают сами по себе благодаря протекциям, что иностранцы заслуживают такого же этического веса, как и мы, что производство для потребления (а не "рабочие места") - это главное, и что все становится лучше и лучше. Среднестатистический гражданин, напротив, считает, что рынок, скажем, продуктов питания нуждается в жестком регулировании (т.е. что дисциплина "за" хороший хлеб и "за" плохой - не страдает), что защита нынешних работников от "flood" китайских товаров этически оправдана, что новый футбольный стадион, "генерирующий рабочие места", тоже должен быть хорошей идеей, и что небо всегда падает.

Я бы добавил еще одно несогласие. Среднестатистический гражданин не очень верит в то, что его оплачиваемая работа приносит пользу другим. Это просто работа, думает она. Я делаю вид, что работаю, а они делают вид, что платят мне. Поэтому она считает, что только благотворительная или волонтерская деятельность "дает что-то обществу". Экономист, который смотрит на экономику с восьмой ступени, напротив, считает рынки и инновации огромными двигателями (часто непреднамеренного) альтруизма. Мы делаем добро, делая добро. Профессионалы, будь то на наших собственных рабочих местах или на крупных промышленных предприятиях, выполняют функцию вытягивания из нас стремления помочь клиентам, придумывая новые способы ведения дел. Как знаменито сказал Смит в 1776 г.: "Так как каждый индивид, следовательно, старается по мере своих сил и возможностей использовать свой капитал... чтобы его продукция имела наибольшую ценность, то каждый индивид обязательно трудится, чтобы сделать ежегодный доход общества как можно большим. Как правило, он не имеет намерения содействовать общественным интересам и не знает, насколько он содействует им.

["Я делаю вид, что работаю"]. ... . . Он намеревается получить только свою выгоду, и в этом, как и во многих других случаях, невидимая рука ведет его к достижению цели, которая не входила в его намерения. Но и для общества не всегда хуже, что это не входило в его планы. Преследуя свои собственные интересы, он часто содействует интересам общества более эффективно, чем когда он действительно намеревается содействовать ему. Я никогда не знал, чтобы те, кто занимался торговлей ради общественного блага, делали много хорошего".

Каплан утверждает, что экономика, управляемая на принципах гражданства, приведет к обнищанию граждан. Он, как и многие, начиная с Бьюкенена и Хайека, Бастиа, Токвиля и Милля, опасается, что демократическая политика может привести к катастрофическим протекционистским и перераспределительным мерам, как это было в Аргентине времен Перона. Он прав. К сожалению, демократическая политика, не защищенная риторикой о свободной торговле, созидательном разрушении и буржуазных добродетелях, может погубить экономику, если она убивает инновации. (Таким образом, демократия - это худшая система, за исключением всех остальных, которые время от времени пытались применить). Все сельскохозяйственные экономики до Голландии, Британии и Британской Америки управлялись на основе столь же саморазрушительной теории (хотя даже голландцам, британцам и американцам потребовалось много времени, чтобы стать хоть сколько-нибудь похожими на демократическое управление). В течение многих веков правящей теорией был аристократический принцип, согласно которому бедные люди существуют для удобства небольшой группы лордов, священников и королей. Как ни странно, политика аристократов и политика граждан очень похожи друг на друга в том, что они рекомендуют. Против теории положительной суммы буржуазии они рекомендуют экспроприацию буржуазной собственности и жесткое регулирование рынков, с ксенофобией, иррациональными проектами славных общественных работ, комфортом для небольшой группы (в случае "Гражданина": учителей государственных школ, профсоюзных работников и преподавателей государственных университетов), протекционизм, сводящийся к тому, чтобы вечно оставаться на одной и той же работе, и мрачная вера в нулевую сумму, согласно которой выигрыш одного человека или одной страны должен быть проигрышем другой, и что только благотворительное перераспределение может помочь бедным.

Дело в том, что недолгое господство совершенно новых, более ге-ниальных принципов буржуазного экономиста привело к современному миру и его Великому факту поразительного и расширяющего масштабы экономического роста. Однако во многих странах, а в некоторых группах и во всех странах, гражданская религия, рекомендуемая церковью, остается версией Гражданской или Аристократической политики - протекционистской, патерналистской, антитехнологической, горделиво антикапиталистической слева или справа, а в Европе - антиамериканистской.

Мыслители 1960-х годов, например, писали сложные книги об экономике, не читая ни одной книги по немарксистской экономике (и мало читая Маркса). Жиль Делез, Жан Бодрийяр, Жорж Батай и другие мыслители говорили об экономике, не имея представления о том, что о ней думали и писали, за исключением "Коммунистического манифеста" и нескольких страниц "Тюремных тетрадей". Эта практика сохраняется на гуманитарных факультетах университетов по всему миру, превращаясь в рутину, разъедающую критическую мысль.

И поэтому она сохраняется во многих учебных заведениях мира. Например, в трехтомнике "История XX века" (2005 г.), который является обязательным учебником для французских школьников по общественным наукам, утверждается, что "экономический рост навязывает суматошную форму жизни, порождающую переутомление, стрессы, нервные депрессии, сердечно-сосудистые заболевания и, по мнению некоторых, даже развитие рака". "Подобное утверждение противоречит опыту сотен миллионов буржуа и представителей рабочего класса Запада, а теперь и Востока, чья жизнь проходит в учебе до двадцати лет, а на пенсию они выходят к досугу (на двадцать лет дольше, чем продолжительность жизни их бабушек и дедушек) к шестидесяти годам - или уже в шестидесятилетнем возрасте, если они работают машинистами на французских железных дорогах; и в возрасте fifty-five, если они являются менеджерами железных дорог, а также аналогичное соглашение для работников общественной безопасности, работающих по профсоюзному договору в США). В 1910 году работа в течение шестидесяти часов в неделю на фабрике по прядению хлопка в Лилле, возможно, была более стрессовой, чем работа в настоящее время в течение тридцати-пяти часов в неделю продавцом компьютеров в Париже или даже машинистом поезда. А до этого, в 1810 г., работа на фабрике в Лилле, возможно, представлялась менее опасной с точки зрения переутомления и нервной депрессии, чем работа на ферме к западу от Пюи-де-Дома в Оверни, где в конце зимы вообще не было работы, где собирали суматошный урожай и бесконечно молотили, а дети голодали в апреле. Во всяком случае, люди с готовностью переезжали с фермы в Оверни на текстильную фабрику в Лилле, а затем на меньшее расстояние с остальных ферм на шинный завод Michelin. А затем они с удовольствием переходили с фабрик на продажу компьютеров в Париже или на вождение поезда с большой скоростью.

Последние десятилетия, признается во французском школьном учебнике, стали свидетелями "удвоения богатства", но также и "удвоения безработицы, бедности и отчуждения, плохие последствия которых составляют основу глубокого социального недомогания". Однако безработица во Франции и недопущение, например, французских мусульман к богатству, возможно, вызваны не "американскими" инновациями.

Исключительно элитарное образование во Франции, обесценивающее университетское образование за пределами высших школ, и сегрегация мусульман в высотных концентрационных лагерях, созданных Ле Корбюзье в Париже вдали от заводов, и жесткое регулирование условий трудоустройства - например, практически невозможность выписать человека во Франции после того, как он чудом получил работу. По данным Всемирного банка, в 2006 году Франция занимала 144-е место из 178 стран по легкости трудоустройства. Германия, также имевшая в то время высокий уровень безработицы, занимала 137-е место, а ЮАР с ужасающим уровнем безработицы (из-за законов о занятости, заимствованных из Германии) - 91-е. И это на фоне таких стран с низким уровнем безработицы, как Великобритания (21) и США (1)4.

Капитализм, по мнению французских наставников молодежи, - "жестокий", "дикий" и, что самое страшное, "американский". Считается, что глобализированный капитализм гораздо хуже, например, чем те прекрасные образцы крутого социализма, охватившие в 1970 г. четверть земного шара - от Кубы до Северного Вьетнама. Многие американские левые согласны со своими заокеанскими товарищами и выступают, как выражаются французские школьные учителя, за "регулирование капитализма в глобальном масштабе" - за повторение славного эксперимента централизованного планирования с гулагами в 1917-1989 годах. Подобные взгляды имеют глубокие корни в среде клерикалов. В 1966 г., на пике западного оптимизма по поводу будущего социализма, ООН выпустила Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах, в котором не было даже упоминания о праве на собственность. Истинные либеральные герои - от Локка до Джефферсона, от Милля до Уиллы Кэтер - яростно ворочались в своих могилах.

Новой альтернативой централизованному плановому социализму является экологизм. В американских школах (и с еще более пылкой риторикой в Германии, Нидерландах и особенно в Швеции) он преподается как гражданская религия, как антикоммунизм в американских школах 1950-х годов, национализм во французских школах 1890-х годов или великая цепь бытия в английских школах 1590-х годов. Физик Фримен Дайсон, не правый чудак, написал в New York Review of Books, не правой тряпке, что "существует всемирная светская религия, которую мы можем назвать экологизмом, утверждающая, что мы - хозяева Земли, [что] опустошение планеты ... является грехом, и что путь праведности - жить как можно более экономно". Этика экологизма преподается детям во всем мире. Экологизм заменил социализм в качестве ведущей светской религии". Экономист и теолог Роберт Нельсон утверждает, что американская гражданская религия когда-то была буржуазной экономикой, но стала прогрессивным экологизмом.6 Религия окружающей среды наиболее близка к старым формам в Швеции. Поклонение начинается дома и в детских садах с рассказов о благодетельном тролле Мулле и продолжается в школе, занимая значительную часть учебного плана по типу религиозного обучения. К зрелому возрасту каждая шведка становится страстной поклонницей природы и проводит воскресные дни, собирая ягоды в лесу. Человеку необходим такой контакт с трансцендентным (хотя богословы отмечают, что поклонение чему-либо, кроме Бога, имеет проблему идолопоклонства перед тем, что пройдет). Сегодня Швеция - не более светская страна, чем во времена норвежских богов или лютеранства. Шведы презирают Аллаха, но страстно поклоняются трансцендентности Мулле и Лаксе, Фьялля и Новы.

В настоящее время левые экологи поклоняются Мальтусу, опираясь не на свежие научные данные, а на математическую "логику", согласно которой "ресурсы" "должны" быть ограничены. (Такая бездоказательная логика, не требующая утомительного изучения социальных наук и социальных фактов, может объяснить, почему механический экологизм привлекает так много ученых-физиков и особенно биологов). Забудьте о Марксе, говорят новые левые 2010 года. Ура Мальтусу.

Однако с 1798 г. факты оказались не более благосклонными к умному священнику-экономисту Мальтусу, чем к умному философу-журналисту-экономисту Марксу. Экономический историк Эрик Джонс отмечает, что "экономическая история дает противоядие предположению о существовании статичной и легко исчерпаемой ресурсной базы". Однако "страхи такого рода являются гидрами и поразительно устойчивы к противоположным доказательствам" . Новые экологические левые игнорируют подавляющее число доказательств того, что доходы зависят от творческого потенциала человека, а не от природных ресурсов, что инновации высвободили творческий потенциал в бедных ресурсами местах, таких как Япония или Гонконг, и что в результате высокие доходы порождают предложение и спрос на улучшение окружающей среды. В соответствии с законом Сэя ("предложение создает свой собственный спрос"), креативность инноваций порождает предложение по улучшению окружающей среды, а обогащение от инноваций - спрос на это улучшение со стороны новых буржуазных граждан. Это начинает происходить даже в Китае, где в настоящее время существует небольшая, но энергичная и обязательно смелое экологическое движение. Это уже произошло в Европе и Восточной Азии, в США и других странах с высоким уровнем доходов. Например, качество воздуха в богатых городах радикально улучшилось с 1950 года.

Но гидра продолжает отращивать новые головы, вопреки имеющимся данным. Один из ведущих представителей левых экологических сил Пол Эрлих в 1968 г. в книге "Бомба народонаселения" писал: "Битва за пропитание всего человечества закончена. В 1970-х и 1980-х годах сотни миллионов людей умрут от голода, несмотря ни на какие программы по сокращению производства, начатые сейчас. В настоящее время ничто не может предотвратить существенного повышения уровня смертности в мире". После того как в 1968 г. Эрлих сделал научное предсказание, уровень смертности (а вскоре и рождаемости) в мире резко снизился. Покойный экономист Джулиан Саймон, который с 1950-х по 1990-е годы формулировал экономические выводы против демографических бомбардировщиков и знаменито выиграл пари с Эрлихом против идеи, что у нас заканчиваются минеральные "ресурсы", написал в 1996 г., что бомбардировщики "сводятся к утверждению, что все исторические свидетельства [о том, что рост населения в современных условиях полезен для экономического роста, и что экономический рост приводит к снижению, а не увеличению роста населения] являются лишь "временными" и должны "когда-нибудь" измениться на противоположные, что является заявлением, выходящим за рамки канонов обычной науки".

Однако бомбардировщиков трудно смутить научными доказательствами, и они продолжают выступать против материнства. Многие из них - настоящие ученые в своих областях. Однако они становятся неустойчивыми, когда бросаются в экономику, не потрудившись прочитать ни одной статьи. Например, палеонтолог Найлс Элдридж в 1995 г. с одобрением цитирует геолога из Колумбийского университета, который в 1960-х гг. на основании "простых измерений объемов больших осадочных бассейнов" предсказал, что запасы извлекаемого пе-тролеума в мире закончатся в середине 1990-х гг.10. На самом деле после 1960-х годов "доказанные запасы нефти" росли по всему миру (чудо, если не понимать, что "доказательство" само по себе является эколого-номической деятельностью), о чем к 1995 году Элдридж должен был знать, а цена на нефть, скорректированная на индексацию, не росла. Однако он не извлек должного урока для экономики из своей ошибки, а также из аналогичных ошибок Эрлиха и Римского клуба в 1960-е годы, которые он также с одобрением цитировал. Он не увидел, что в мире, где люди реагируют на экономические стимулы, а также на экологические проблемы, механическая экстраполяция экономических или экологических переменных не будет работать очень хорошо. Так, например, не получилось с 1960-х по 1990-е годы. Нефть временно подорожала, и нефтяные компании стали тратить больше денег на обнаружение ранее неизвестных запасов.

Младенческая смертность снизилась, средства контрацепции подешевели, женщины стали работать по найму, и поэтому у матерей стало меньше детей. Открылся путь к полноценной жизни через образование, и молодежь им воспользовалась, а у родителей стало меньше детей, что позволило вложить значительные средства в образование каждого ребенка, когда труд на заднем дворе стал менее востребованным по сравнению с трудом умственным.

В 1830 г. Маколей спрашивал: "По какому принципу, когда мы не видим ничего, кроме улучшения, позади себя, мы должны ожидать ничего, кроме дете-ризации перед собой? "Действительно, по какому принципу? Книга Эрлиха, вышедшая в 1968 г., была продана с большим успехом, и в новом тысячелетии он продолжал отстаивать тезис о том, что "зеленая революция", снижение рождаемости, увеличение продолжительности жизни и такие триумфы экологического возрождения, как оживление озера Эри, запрет на использование каменного угля, загрязняющего города, или запрет на использование аэрозольных баллончиков, разрушающих озоновый слой, являются временными и должны когда-нибудь измениться, и что мы пережили свои лучшие времена и впереди нас ждет только ухудшение.

Однако, несмотря на грубые научные провалы, экологические левые победили в риторике. К настоящему времени, например, без доказательств и особых аргументов закрыта дискуссия о такой туманной и сомнительной с точки зрения этики идее, как "устойчивость" (которая подразумевает возложение бремени на нынешних бедных людей в помощь далекому будущему поколению, которое, скорее всего, будет намного богаче). Точно так же в 1950-е годы без доказательств и аргументов была закрыта дискуссия о такой туманной и сомнительной идее, как "прогрессивное налогообложение", или в 1910-е годы - о такой туманной и сомнительной идее, как "расовое вырождение".

Экономисты долгое время пытались предоставить аргументы и доказательства - до такой степени, что убежденные экологи с досады перестали их слушать, настолько болезненным был этот опыт, и перестали пытаться показать, что экономисты не правы с научной или этической точки зрения. Эллин Янг, экономист, вдохновивший новое поколение сторонников теории роста в конце XX века, написал в 1928 г. следующее (он умер преждевременно, и его влияние было весьма слабым до недавнего возрождения):

Никакой анализ сил, обеспечивающих экономическое равновесие, сил, которые, можно сказать, в каждый момент времени действуют по касательной, не поможет осветить это поле, поскольку для него характерны движения в сторону от равновесия, отход от прежних тенденций. Увеличение отдачи проявляется в издержках отдельных предприятий и в ценах, по которым они предлагают свою продукцию. . . . Силы противодействия, которые постоянно побеждают силы, обеспечивающие экономическое равновесие, более распространены и более глубоко укоренились в структуре современной экономической системы, чем мы обычно думаем.

Остается только согласиться и признать, что такие модели агломерации и масштабирования правдоподобны, во всяком случае, в той мере, в какой они компенсируют экономию от масштаба. Мои коллеги-экономисты (и особенно мои будущие аспиранты-экономисты) очень, очень умны. Их модели корректно опровергают, например, мальтузианскую идею экологов о том, что рост численности населения приводит к столь сильной убывающей отдаче от затрат труда, что люди в результате демографической бомбардировки вернутся к $3 в день. Напротив, говорят экономисты вслед за Эллином Янгом (и я с ними согласен: иначе я потеряю профсоюзный билет), природные ресурсы, на которых зацикливаются экологи, являются несущественными ограничениями в современном мире. Главный ресурс", по выражению Джулиана Саймона, - это умственные способности. Если мы достаточно умны, то можем производить дешевую пищу, а также хранить углерод в атмосфере. И поэтому, когда мир станет образованным и свободным, а популистская враждебность к буржуазным инновациям угаснет, успех породит еще больший успех. Возникает, по выражению экономистов, "эффект масштаба". Виртуозные спирали.

Таким образом, увеличение количества людей и их скопление в городах становится не плохим, а хорошим делом, если у людей есть не только крепкие спины и способность к воспроизводству. Голдстоун отмечает, что "к концу ХХ века каждые 20 лет [в течение одного поколения, т.е.] рождалось больше людей, чем все население Земли за 200 лет до этого". Но в условиях Эпохи инноваций это стало не плохо, а хорошо. В каждом поколении у нас больше шансов на появление Сократа, Ибн-Халдуна, адмирала Чжэн Хэ, Исаака Ньютона, Джеймса Уатта, чем во всех поколениях до 1800 года. Генетическое разнообразие Африки - все остальные произошли всего лишь от тысячи или около того африканцев, что объясняется "эффектом основателя", как популяционные генетики называют исчезновение линий возраста в небольших популяциях, - предполагает, что когда в ближайшие 150 лет или около того Африка достигнет европейского уровня жизни, она будет доминировать в мировой культуре, производя десять Моцартов и двадцать Эйнштейнов.

-

Но обратите внимание: без двойных идей - достоинства и свободы для обычной жизни и экстраординарных инноваций - никаких инноваций не будет, никто не возвращается в мир бедных, мерзких, жестоких и коротких (хотя отнюдь не одиноких) жизней - в мальтузианский мир бомбардировщика, в котором экономия на трудозатратах преобладает над экономией на масштабе. Короче говоря, изменение социальных представлений объясняет промышленную революцию. Материально-экономические факторы, такие как торговля, инвестиции, эксплуатация, рост населения, неизбежный рост классов, защита частной собственности, - нет. Это неизменные предпосылки, или они уже произошли задолго до этого, или они не произошли в то время, когда должны были произойти, или они были слабыми, или они не имели значения, или они были последствиями изменения риторики, или они требовали достоинства и свободы простых людей, чтобы оказать должный эффект. И, похоже, что такие материальные события не были, в свою очередь, главными причинами самого этико-риторического изменения. Напротив, в силу во многом неэко-номических причин около 1700 г. поднялся престиж буржуазного благоразумия в манере общения жителей северо-запада Европы, в рамках экономического разговора, в котором все еще соблюдался баланс добродетелей. Экономическое благоразумие постепенно стало считаться добродетелью, хотя и всего лишь одной из добродетелей хорошего горожанина.

Глава 46

Если проинновационные идеи элиты вызвали Промышленную революцию и если художественная и интеллектуальная элита после 1848 г. повернулась против инноваций, как это произошло сначала в национализме, затем в социализме, потом в национал-социализме и, наконец, в радикальном экологизме, то почему такие повороты не привели к остановке Промышленной революции?

Один из ответов заключается в том, что произошел раскол между элитой и общественным мнением, в новом мире, где общественное мнение стало иметь такое же или большее значение, чем мнение элиты. К настоящему времени клерикальная элита презирает рекламу, выступает за централизованное планирование, считает, что мы обречены на демографические бомбы и уничтожение окружающей среды. Другие люди так не считают. Многие художники после 1848 года, а впоследствии и профессора, перешли на левые позиции, развили социалистическую, а впоследствии и экологическую риторику. Другие в это время перешли вправо и развили элитарную, а то и фашистскую риторику, направленную против свободного общественного мнения как такового. Но свободное общественное мнение вне элиты тем временем становилось благоприятным для инноваций, и все больше и больше оно управляло политическим шоу, к отвращению консерваторов и прогрессистов.

В экономической науке символом презрения элиты к буржуазным добродетелям является отношение к Фридриху Хайеку, великому либертарианскому экономисту из Австрии, натурализованному британцу. Упоминание о Хайеке и по сей день может вызвать невежественные насмешки как слева, так и в центре экономической науки. Еще будучи студентом Лондонской школы экономики, всемирно известным ученым-экономистом, равным по научной репутации Дж.М. Кейнсу, он написал книгу "Дорога к крепостному праву" (1944 г.) - атаку на социализм, в то время очень модный. В Европе никто не возражал против такой популярной книги.

Когда книга появилась в США, она вызвала фурор, в том числе и потому, что ее пространное предисловие было опубликовано в популярном и круто наклоненном вправо журнале "Ридерз Дайджест". Из-за "Дороги" Хайеку, который до 1944 г. в профессиональном мнении был равен великому Кейнсу, в 1950 г. было отказано в приеме на экономический факультет Чикагского университета, и он провел свои годы в Чикаго, с 1950 по 1962 г., в Комитете по социальной мысли - без особых трудностей, конечно; но отказ от четвертого этажа здания социальных наук был странным.

Однако юристы и отчасти образованные бизнесмены придерживались рыночных ценностей, которыми восхищался Хайек, вопреки как левым, так и правым. В США администрация Эйзенхауэра стала еще одной эмблемой раскола. Элитарное мнение высмеивало Айка и его экономическую политику - кабинет Эйзенхауэра называли "восемь миллионеров и водопроводчик" (министр труда Мартин П. Дуркин был президентом профсоюза водопроводчиков). Но буржуазная политика осталась и работала довольно успешно.

А некоторые институты и страны хранили идею буржуазной диг-ностичности и свободы, которая могла возродиться после того, как прошел пессимизм левых и правых в отношении рыночных обществ в десятилетия после 1930-х годов. Жесткие политические повороты вправо могли остановить и останавливали промышленные революции. Националистическое централизованное планирование во имя неоримской славы, войны, Lebensraum и корпоративного государства было столь же разрушительным, как и социалистическое централизованное планирование во имя войны, стали и сельскохозяйственных тракторов. И все же, возможно, потому, что после Второй мировой войны фашизм был в таком почете, наиболее очевидная угроза либерализму стала рассматриваться как исходящая от левых. Сама экономика прошла через "завязывание" с социализмом с 1933 по 1981 год, но затем решительно вернулась к своим истинно либеральным корням. Неэлитарное мнение в США (см. "Ридерз Дайджест") и, в меньшей степени, даже в Великобритании с государством всеобщего благосостояния всегда было резервуаром антисоциалистических настроений. Мир без Соединенных Штатов мог бы после 1945 года окончательно отвернуться от промышленной революции, так же как мир без Великобритании и Голландии не смог бы с самого начала развить буржуазное достоинство и свободу.

Более глубокий ответ заключается в том, что поворот влево и многие повороты вправо фактически остановили промышленную революцию и ее продолжение, во всяком случае, в тех местах, где антиинновационная политика была опробована, например, в коммунистическом Китае или фашистской Испании. Конечно, в 1945 г. казалось, что рыночные общества исчерпали себя и что даже в Соединенных Штатах социализм не за горами. Лучшие экономисты, такие как Йозеф Шумпетер, Джон Мейнард Кейнс, Элвин Хансен, Оскар Ланге, Пол Самуэльсон, Абба Лернер с большим или меньшим удовольствием считали, что мир движется от капитализма к социализму, независимо от того, выживут ли сражающиеся демократии или нет. На многих, в частности, произвел впечатление очевидный советский экономический успех 1930-х годов, каковы бы ни были его точные масштабы и человеческие жертвы (60 млн. душ, скажем так), и очень впечатлила победа Сталина над Гитлером.

Они не видели, что в долгосрочной перспективе, когда возможности для подражания будут исчерпаны, восхищавший их централизованный плановый социализм не сможет добиться реальных инноваций. Среди изучавших советский опыт лишь немногие, такие как Г. Уоррен Наттер, Александр Гершенкрон и Абрам Бергсон, выступили в 1950-1960-х гг. против господствовавшего в элите мнения, что социализм в Восточной Европе успешно форсировал быстрый рост, превосходящий тот, которого мог бы достичь там капитализм. Позже выяснилось, что после героического (и имитационного) периода 1930-х гг. темпы роста в СССР неуклонно падали, достигнув в 1980-х гг. столь низких уровней, что рост производительности труда по отношению к затратам оказался отрицательным. Действительно, в 1995 г. экономисты Всемирного банка Уильям Истерли и Стэнли Фишер считали, что только в 1950-е гг. советская "совокупная производительность факторов производства" была больше нуля. В советской идеологии капитал рассматривался как бесплатное благо (капитализм - зло, только труд производит стоимость, поэтому капитал должен оцениваться в ноль), и, соответственно, капитал в машинах и зданиях использовался чрезмерно, в "экстенсивном росте". Строились гигантские заводы и полный вперед.

Для некоторых экономистов стало очевидным, что социализм с централизованным планированием, подобный советскому, на практике является исключительно плохой идеей, а такие экономисты, как Хайек и Людвиг фон Мизес, уже на концептуальном уровне предложили убедительные причины, по которым Советский Союз должен потерпеть крах. Однако уже в 1984 году экономист Джон Кеннет Гэлбрейт писал: "[То, что] советская система за последние годы достигла большого материального прогресса, видно как из статистических данных, так и из общей городской картины. Это видно и по виду солидного благосостояния людей на улицах [Гэлбрейт, видимо, не так много времени проводил в провинции]. ...и в общем виде ресторанов, театров и магазинов... . . Отчасти российская система преуспевает потому, что, в отличие от западных индустриальных экономик, она полностью использует свои трудовые ресурсы". В 1985 г. великий экономист Пол Самуэльсон писал, что "главное - это результаты, и нет никаких сомнений в том, что советская система планирования была мощным двигателем экономического роста. Советская модель, безусловно, продемонстрировала, что командная экономика способна мобилизовать ресурсы для быстрого роста". Еще в 1989 г. Лестер Туроу задавался вопросом: "Может ли командная экономика [т.е. промышленная политика, за которую выступал Туроу] значительно ... ускорить процесс роста? Заметные результаты, достигнутые Советским Союзом, говорят о том, что это возможно. . . . Сегодня Советский Союз - это страна, чьи экономические достижения сравнимы с достижениями США".5 Когда СССР распался и советская статистика была открыта - или даже когда в начале 1960-х годов посевы не удались, - Наттер, Гершенкрон и Бергсон оказались правы. Объем производства и потребления на душу населения составлял лишь малую часть от американского.

Но еще более глубокий ответ заключается в том, что, как только кошка достоинства и свободы была вынута из мешка, ее трудно было засунуть обратно. На местном уровне, как в Аргентине или Польше, это было не невозможно, но кошка была на свободе. Если мы приложим усилия, то сможем снова убить ее войной, тиранией, протекционизмом и антиинновациями. Но это будет трудно.

Тем не менее, если новая риторика инноваций стала причиной возникновения современного мира, то возможно - не логически неизбежно, но возможно, - что потеря идеологии может привести к потере современного мира. Иными словами, эпоха инноваций могла привести к появлению антикапиталистических идеологий, способных уничтожить инновации. В действительности, как я уже сказал, это произошло: в фашизме и коммунизме, а также в более давней форме - в презрении клерикалов к буржуазии и в презрении экологов к буржуазной экономике. Все эти движения были раздраженной реакцией на буржуазию, ее новации и вульгарно благоразумный образ мышления.

Проблема - старая, "культурные противоречия капитализма", как выразился Дэниел Белл в 1978 г., предвосхитившая мрачное заявление Шумпетера в 1942 г. - один из самых мрачных годов мрачного десятилетия - о том, что будущее за социализмом, и Хайека в 1944 г. о том, что церковники проповедуют путь к крепостному праву, или Арона в 1955 г. о том, что марксизм - это "опиум интеллектуалов". Возврат к социализму с централизованным планированием, выраженный в риторике как надежда, а не как проблема, - это "великая трансформация" Карла Поланьи 1944 года, ожидаемое "двойное движение", в котором общество реагирует на инновации и восстанавливает достаточно встроенную и консервативную экономику без контроля со стороны центрального правительства.

Вы уже знаете, что утрата буржуазной и ин-новационной риторики вызывает у меня глубокую тревогу, а не надежду, и что главная цель моего обнадеживающего эсестета о буржуазной эпохе - аргументация против принятия такой катастрофической утраты. По словам историка экономики Стивена Дэвиса, "восстановить связь между буржуа и художником [и интеллектуалом] - одна из задач нашего времени". Нам нужны буржуазные добродетели, основные семь в различных идиосинкразических сочетаниях, обрамляющие нашу этическую жизнь, а не только добродетель "Только благоразумие". Нам нужна буржуазная риторика, поддерживающая столь богатую и обогащающую палитру добродетелей. Буржуазные инновации, поддерживаемые такой риторикой, возвысили бедных всего мира. В масштабах реального облегчения бедности от нововведений типа "позвольте", которые практиковались в Англии в XIX веке и сегодня в таких странах, как Китай и Индия, политика и программы, направленные на бедных, часто оказываются не слишком полезными. Капельки личной или религиозной благотворительности, иностранная помощь от государства к государству или помощь от ваших добрых друзей из среднего класса часто были незначительными по размеру, а нередко и вовсе наносили ущерб бедным или разворовывались богатыми по пути к бедным. Нельзя объяснить рост реальных доходов в богатых странах, таких как США или Италия, скажем, в десять раз с 1900 г., ссылками на законы о восьмичасовом рабочем дне или защиту женского труда (например, американское защитное законодательство 1920-х годов, запрещавшее женщинам работать более восьми часов, что не позволяло им стать контролерами, приходящими рано и уходящими поздно). И если бы законы о минимальной заработной плате могли объяснить десятикратный рост доходов, это было бы замечательно - взрыв реального дохода, вызванный запретом определенных операций, да еще и простым актом парламента. К сожалению, деятельность правительств не является таким чудотворным средством. Суды, здравоохранение, некоторые виды полиции, некоторые виды армии, законы о гражданских правах и, пока их не захватили бюрократия и профсоюзы, стремящиеся к пожизненному найму и большим пенсиям, государственные школы были прекрасными идеями. Однако большая часть современного обогащения приходится на инновации. Лишь незначительная часть - если она действительно положительна для бедных в целом - может быть поставлена в заслугу правительству или профсоюзам на рынках.

А возврат к полномасштабному централизованному плановому социализму или фашизму в том виде, в котором его до сих пор жаждут многие церковники на старых социалистических, старых националистических или новых экологических основаниях, будет катострофой. Об этом можно судить по человеческим результатам реально существовавших социализма и фашизма, господствовавших на значительных пространствах земного шара в течение двадцатого века. Удивительно, но либеральный капитализм, который левые и правые презирали в 1920-е годы как "желаемое за действительное", на который не возлагали больших надежд в 1930-1940-е годы и который в 1990-2000-е годы рискует (по выражению Фрэнсиса Фукуямы) надоесть людям и перестать его защищать, оказался успешным экспериментом. Было бы научно странно игнорировать материальные и духовные провалы полноценного социализма с 1917 года по настоящее время, от Союза Советских Социалистических Республик до КНДР, или полноценного фашизма с 1922 по 1945 год, с продолжениями после 1945 года в Испании и Португалии, в Ираке и Сирии. Точно так же было бы ненаучно игнорировать современные примеры рыночных инноваций в Китае и Индии или зачатки инноваций, начиная с риторических изменений на берегах Северного моря около 1700 г. и заканчивая фактором шестнадцать или сто.

С другой стороны, по тем же причинам, которые я привел здесь, не веря в то, что рост эффективности лежит в основе экономического роста в прошлом, я не считаю, что в ближайшем будущем неэффективность государства всеобщего благосостояния или профсоюзов с высокой численностью рабочей силы должна вызывать серьезные опасения - до тех пор, пока инновации, поддерживаемые достоинством и свободой буржуазии, не будут сильно повреждены. Треугольники Харбергера - это не путь к большому богатству, и, следовательно, потеря нескольких из них в результате экономически неэффективных соглашений не должна вызывать больших сожалений. Именно к такому выводу пришел Харбергер, что противоречит его (и моим) идеологическим пристрастиям. Пруденция - добродетель, и это хорошо. Но и другие из семи добродетелей - воздержание, справедливость, мужество, любовь, вера и надежда - тоже поддерживают инновации, если они носят буржуазный характер.

Шведская экономика, например, сохраняет значительную долю буржуазного и инновационного динамизма, несмотря на все выплаты после 1960-х годов трудоспособному населению, решившему не работать (обычные прогулы работающих в этой самой здоровой из современных стран достигают fifty дней в году - новая, клиническая версия старого святого понедельника ["У меня аллергия на электричество", - говорят неработающие шведы]). Действительно, можно утверждать, что государство всеобщего благосостояния позволяет шведам использовать предпринимательский шанс, подобно более высокому среднему доходу в США и отсутствию стигмы, связанной с банкротством. В 1960 г. Швеция была нормальной, богатой и капиталистической страной, которая благодаря либеральным реформам 1850-х гг. превратилась из самой бедной страны Европы (за исключением только России) в четвертую по богатству в мире.

В Швеции, например, национализация никогда не была популярна, и большинство компаний являются частными: Автомобильное подразделение Saab было частным, и когда оно принадлежало General Motors, в 2009 г. ему спокойно разрешили обанкротиться. В 1938 году в Зальтшёбадене, когда Рузвельт в США все еще разглагольствовал против экономических роялистов и пугал инвестиционный класс, профсоюзы и корпорации Швеции соглашались на мир в промышленности при социал-демократическом режиме, который предоставлял промышленникам широкую свободу действий для инвестирования в технологии и получения прибыли. Либеральный экономический рывок в Швеции конца XIX века нашел отклик в рывке государства всеобщего благосостояния середины XX века. Правда, эпоха более догматического и профсоюзного расширения государства всеобщего благосостояния с 1960 по 1990 год (Улоф Пальме в 1960-е годы говорил: "Политические ветры - левые, давайте отплывем") привела к тому, что доходы населения Швеции упали до семнадцатого места в мире, хотя и с выигрышем в виде ликвидации значительной части бедности.8 Но государства всеобщего благосостояния, подобные шведскому или голландскому, как мы уже знаем, на самом деле не были первым шагом на пути к крепостному праву. Во всяком случае, пока не стали, несмотря на шокирующие многих из нас, американцев, итальянцев или индийцев, шведские или голландские предположения о том, что правительственные учреждения почти всегда имеют в виду общественное благо или что для учреждений высокой культуры и комитетов по управлению рисковым капиталом вполне естественно быть функциями государства.

Как ученый-эмпирик я должен признать, что социал-демократия имеет успех, по крайней мере, в странах с традициями хорошего управления (и после достижения современного уровня жизни при капиталистических режимах; фактически такая последовательность - это ортодоксальный марксизм: социализм срывается как плод с дерева зрелого капитализма). Я должен признать это, если я также собираюсь обвинить социалистов централизованного планирования или радикальных экологов в невнимании к фактам. Факты говорят о том, что некоторые страны могут иметь социальное обеспечение на очень щедром уровне ("щедром" на чужие деньги, добавил бы ворчливый либертарианец), не становясь при этом коммунистическими диктатурами. (Другие, например Венесуэла, пытаются сразу перейти к коммунистической диктатуре).

Опасность всеразрушающего государства в любом случае сегодня так же велика как справа, так и слева. В нападках на президента Обаму как на "социалиста" не упоминается, что администрация Буша расширила правительство в военной форме примерно в той же степени, что и администрация Обамы в невоенной форме. Западноевропейская социал-демократия, безусловно, является демократической, во всяком случае, в отличие от таких примеров, как Германская "Демократическая" республика, и устранил то, что в 1939 году было очень живой альтернативой фашизму (если не считать недавних антииммигрантских движений).

Нам необходимо усилить риторику инноваций. Это не значит, что прославлять "жадность - это хорошо", что, как я подробно доказывал в "Буржуазных виртуалах", является детской и неэтичной риторикой, как бы ни была она популярна на Уолл-стрит и на факультете экономики. Здесь я полностью согласен с моими друзьями-марксистами. Дэвид Харви использует определение неолиберализма, данное Полом Трейнором: он "ценит рыночный обмен как "этику саму по себе, способную служить руководством для всех человеческих действий". "Это только благоразумие. Я говорю, что это шпинат, и говорю, что к черту его. Усиление риторики инноваций означает признание всех достоинств нашего коммерческого общества, а также трезвое взвешивание его пороков, таких как опасное увлечение "только благоразумием". Это значит, что нужно приветствовать перспективные инновации и уважать маркет-плейсы, если они организованы по справедливости. Это не значит поддерживать крупные банки против мелких или делать американское производство "конкурентоспособным", выбирая победителей для получения государственных субсидий. Это означает согласие с созидательным разрушением. Разумеется, мы не должны поклоняться буржуазным добродетелям. Это было бы, по авраамическим понятиям, горделивым идолопоклонством. Но мы не должны и бездумно изгонять их, как Ваала или Мамону. Такая тактика лишь подталкивает бизнесменов к отказу от этики (поскольку она все равно проклята) и возвращению к "Благоразумию", греху алчности.

Политолог Ричард Бойд кратко излагает глубокую версию "противоречий капитализма", о которых беспокоятся такие люди, как Фрэнк Найт, Роберт Патнэм или Фрэнсис Фукуяма: "Сочетание огромного богатства и крайнего неравенства, недобросовестных привычек, разочарования, индивидуализма, унижения вкуса и порожденных капиталом противоречий может сговориться и раз и навсегда подорвать досовременный социальный капитал, от которого зависят либеральные институты". Я так не думаю, по многим причинам, сформулированным здесь и в "Буржуазных добродетелях".

Но есть, по крайней мере, вероятность возникновения фатального остатка идеологической коррупции. Возьмем, к примеру, щекотливый вопрос о вознаграждении руководителей компаний в США. Ричард Нарделли, возможно, не стоил каждого цента из 50 млн. долл. в год, которые он получал за развал Home Depot, или сопоставимой суммы, которую он получал за банкротство Chrysler. С другой стороны, мало найдется экономистов, которых это сильно волнует. Мы, экономисты, давно и правильно отмечаем, что генеральный директор даже в гротескном варианте выплаты составляют ничтожный процент от доходов компаний. И все же в риторическом плане неэкономисты правы. Опасность, по мнению многих, заключается в том, что гротескные зарплаты, эгоистичные прогулки на корпоративных самолетах и отпуска для всей семьи, оплачиваемые поставщиками корпорации, подрывают американскую рето-рику, которая допускает созидательное разрушение. Это важно.

Многое зависит от того, будет ли новое понимание нашего экономического и этического прошлого, которое я здесь отстаиваю, истинным или ложным. Если оно верно, то вывод о том, что этические, риторические, идеологические и конъектурные изменения создали современный мир, будет иметь важное научное значение. Викторианский писатель-путешественник и скептик Александр Кинглейк предлагал, чтобы на входной двери каждой церкви висела большая табличка "Важно, если правда". Перед экономической историей не стоит более важного вопроса, чем вопрос о том, почему индустриализация и сокращение массовой бедности впервые начались, и особенно почему они продолжались. Ее продолжение сделало нас богаче, свободнее и способнее к человеческим достижениям, чем наши предки. Последнее продолжение, наиболее впечатляющее в Китае и Индии, показывает, что весь мир может стать таким. Оно показывает, если вы сомневаетесь, что Европа не была чем-то особенным в генетике. Оно показывает, что в мире инноваций проклятие Мальтуса не имеет силы.

Например, если идеи, этика и "риторика" в значительной степени способствовали такому счастливому результату, то, возможно, нам следует направить наши социальные телескопы также на идеи, этику и риторику. Рассматривать с интересом торговлю, или империализм, или демографию, или профсоюзы, или право собственности - хотя все они очень интересны - не значит выполнить всю научную работу. Идеи - это темная материя истории, игнорируемая на протяжении примерно столетия 1890-1980 гг. В те дни, как я уже отмечал, мы все были историческими материалистами.

Чтобы обнаружить темную материю, нам понадобится новая, более идейно-ориентированная экономика, которая признает, например, что язык формирует экономику. Для такой гуманитарной экономической науки, которая исследуется в этой и других книгах и над которой работают некоторые другие из нас, методы гуманитарных наук станут столь же научно значимыми, как и методы математики и статистики. Такая расширенная экономическая наука будет внимательно изучать литературные тексты и моделировать на компьютерах, анализировать истории и моделировать максимумы, прояснять с помощью философии и измерять с помощью статистики, вникать в смысл священного и излагать как подсчет профанов. Гуманитарии и социологи перестали бы насмехаться друг над другом, начали бы читать книги друг друга и посещать курсы друг друга. Как это естественно делают их коллеги из физических и биологических наук, они стали бы сотрудничать в решении научных задач. Это не очень сложно, что видно на примере обучения аспирантов. Способный гуманитарий может за пару лет освоить математику и статистику в объеме, достаточном для использования их в экономике. Способный экономист, с гораздо большим трудом, за пару лет может освоить риторику и внимательное чтение, чтобы проследить их применение на кафедре английского языка. Что мешает такому научному сотрудничеству, так это насмешливое невежество, а не сложность задачи.

От вас не ускользнет, что, конечно, существует и политическая мораль. Если бы экономика понималась как нечто большее, чем просто благоразумие, то мы могли бы ее реморализовать. Если бы инновации были следствием желательных этических изменений, то мы могли бы их уважать. Риторические изменения, в конце концов, сами по себе были отчасти обратной связью с достоинством и свободой. Достоинство и свобода, в свою очередь, были отчасти результатом (вспомним схему) давно отточенных прав собственности в Европе, средневековых вольностей городов, конкуренции государств, меньших, чем азиатские гиганты, упадка крепостного права за пределами России, теории достоинства личности в протестантизме и более древних авраамических религиях, частичного освобождения женщин за пределами Средиземноморья, освобождающего разум шока Научной революции для относительно примитивной европейской науки, неравномерное падение религиозных и светских тиранов как раз тогда, когда Азия отказывалась от своих традиций веротерпимости, появление хотя бы крошечной публичной сферы, карьера довольно многих открытых талантов, совершенствование военных технологий, давших Западу и китайцам оружие для победы над аристократическими воинами конной степи или слоновой империи, техника печатания на бумаге, имитированная и усовершенствованная в Китае и мусульманском мире, сделавшая возможным появление периодической печати и достаточно неподцензурных театров и издательств. Все это было в совершенстве реализовано в 1600-1800 годах, но поразительно ново, как кажется, в масштабах северо-западной Европы, даже с учетом недавних выводов о ложности ориенталистских представлений об отсталости Азии.

Если бы технологические изменения были отчасти следствием нового достоинства и свободы, то мы, уважаемые и свободные наследники буржуазного возрождения, могли бы скромно радоваться этому, не впадая в грех гордыни. Если бы наше буржуазное здание не стояло на фундаменте империализма.

Эксплуатация или неравноправная торговля (за исключением недолгого царствования канонерских лодок и каучукового рабства, а также тех, кто помогал крошечным частям буржуазной экономики), тогда мы могли бы восхищаться ими, хотя и самокритично. Если бы серьезные инновации не были аморальными, то мы могли бы исповедовать этику более взрослую, чем правая "Жадность - это хорошо" или левая "Долой боссов". Нам необходимо выйти за рамки того понимания экономического прошлого, которое казалось правдоподобным в 1848 г. и даже некоторым в 1914 г., до полного развития профессиональной истории: милые крестьяне, романтическое Средневековье, злые владельцы мельниц, жалкие машины, отчужденные рабочие, раздражающее потребительство со стороны социальных классов, столь явно уступающих нашему. Марксистский и реакционный взгляды на экономическую историю - во многом это один и тот же взгляд - отравляют нашу политическую жизнь вот уже полтора столетия. Если мы хотим иметь будущее, нам желательно знать, что произошло на самом деле, и прислушиваться к урокам, извлеченным из действительно произошедшего, а не продолжать и продолжать черпать вдохновение для своей политики из левых и правых исторических сказок.

Дайте женщине немного риса, и вы спасете ее на целый день. Это простейшая форма того, что христиане называют "христианским милосердием". Дайте мужчине немного зерна, и вы спасете его на год. Это план вложения капитала, который десятилетиями пытались применить в иностранной помощи, но без особого успеха. Но дайте мужчине и женщине свободу новаторства, убедите их восхищаться предприимчивостью и культивировать буржуазные добродетели, и вы сохраните их на долгую жизнь с широким размахом, и на все более широкую жизнь для их детей и внуков тоже. Это и есть "буржуазная сделка", которая оправдала себя в эпоху инноваций.

Когда буржуазные добродетели не процветают, и особенно когда ими не восхищаются другие классы, их правительства и сама буржуазия, результаты оказываются печальными. Как отмечают экономисты Вирджил Сторр и Питер Боттке, говоря о Багамских островах, "практически все модели успеха, которые можно найти в экономическом прошлом Багамских островов, можно охарактеризовать как пиратские", в результате чего предприниматели там "преследуют "ренту", а не [производительную] прибыль". "Зависимость от пиратской жадности, то есть корыстного благоразумия без баланса других добродетелей, таких как справедливость (за исключением, если говорить о реальной истории пиратства, демократической справедливости на корабле среди самих пиратов), не очень хорошо работает. Вопреки распространенному мнению левых и правых, такое пиратское благоразумие не является типично буржуазным. Бернар Мандевиль и Иван Боэски ошиблись. Благоразумие - не единственная добродетель инновационного общества. Люди всегда были благоразумны, и среди них всегда были жадные люди, не желающие уравновешивать благоразумие с другими добродетелями. Что изменилось около 1700 года, так это оценка экономических и интеллектуальных ноу-хау в системе всех добродетелей.

Однако инновации, даже в правильной системе добродетелей, вот уже полтора века продолжают презирать многие из тех, кто формирует общественное мнение, - от Томаса Карлайла до Наоми Кляйн. По указке такого духовенства мы можем при желании повторить националистические и социалистические ужасы середины ХХ века. Если представлять себе только разрушения пасторального идеала и отвергать инновационные достижения, то можно остаться нищими пастухами и грубыми фермерами, не имеющими возможностей для интеллектуального и духовного роста. Если поклоняться иерар-хии, насилию и нации, то можно отдать свою жизнь в руки военно-промышленного комплекса. Если мы откажемся от экономических принципов, беспокоясь об окружающей среде, мы можем вернуться к 3 долларам в день и жить в хижинах на пригорке в лесу у Уолденского пруда, завися от наших друзей в городе, которые снабжают нас гвоздями и книгами. Теперь, в начале XXI века, мы можем даже при желании добавить для убедительности антибуржуазную религиозность, такую же новую, как самолеты, врезающиеся во Всемирный торговый центр, и такую же старую, как социалистическое прочтение Нагорной проповеди.

Но я предлагаю этого не делать. Вместо этого я предлагаю вернуть буржуазные добродетели, которые дали нам возможность, по выражению фон Гумбольдта, развить самые высокие и гармоничные из наших сил до полного и согласованного целого. Нам придется отказаться от материалистической предпосылки, что современный мир создан на основе перестройки и экономии, или эксплуатации бедных. И нам придется создать новую науку об истории и экономике, гуманистическую, которая будет чтить число и слово, интерес и риторику, поведение и смысл.