@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Глава 1. СТРАНА ДИКАРЕЙ

"Чтобы увидеть дикарей, необязательно ехать в Америку", - размышлял парижанин, прогуливаясь по бургундской сельской местности 1840-х годов. "Здесь живут краснокожие Фенимора Купера". Так писал Бальзак в своих "Пейзанах" (1844). Действительно, существует множество свидетельств того, что огромные территории Франции XIX века были населены дикарями. Луи Шевалье рассказал нам о том, как в середине века это обвинение было навешано на городскую бедноту - "рабочий класс", "опасный класс". Но его с такой же легкостью можно применить, причем на более длительный срок, к слоям сельского населения - столь же странным и малоизвестным, столь же трудолюбивым, хотя, возможно, и менее опасным из-за меньшей концентрации внимания.

В 1831 г., не забегая вперед, префект Арьежа назвал население своих пиренейских долин диким "и таким же жестоким, как медведи, которых оно разводит". В 1840 г. офицер штаба армии обнаружил, что морвандийцы из Фур "издавали крики, столь же дикие, как и сами звери". Чиновники, солдаты - кто еще отважится отправиться в дикую местность, особенно в затерянные регионы к югу от Луары? В 1843 г. пехотный батальон, шедший через болотистые Ланды к северо-востоку от Дакса, обнаружил еще больше дикарей: бедных, отсталых, диких.* Весь регион был диким: пустоши, болота, топи, пустоши. В 1832 г., когда Жорж (впоследствии барон) Хауссманн посетил район Houeillés в юго-западном углу Lot-et-Garonne, он не нашел ни одной дороги или ориентира, и инспектору, который вел его по шоссе, пришлось пользоваться компасом". И это только малые земли; в самих же землях, как гласит пословица, птицам, перелетающим через болота, приходилось носить с собой корм. До 1857 г., когда с посадкой сосен наступил рассвет новой эры (правда, пока еще тусклый), упоминания о дикости в равной степени относились и к ландшафту, и к условиям, и к населению. Паломники, направлявшиеся в Сантьяго-де-Компостела, опасались пересекать Ланды, поскольку не находили там "ни хлеба, ни вина, ни рыбы, ни фун-таина". Когда Эдуард Ферет опубликовал в 1874 г. свою обширную "Статистику генерального департамента Жиронда", осушение болотистого Медока было еще в памяти, и многие бордельеро помнили лихорадки и застойные воды, оправдывавшие его первоначальное название - "in medio aquae". Что касается больших болот к югу от Бордо, то они по-прежнему оставались необработанными - дикими, безводными, местом распространения пеллагры и лихорадки среди населения, столь же дикого, как и его среда обитания.

От Бордо до Байонны все было диким. Дикость также простиралась от Иль-д'Ё, у побережья Атлантического океана, до Дрема на востоке, где в 1857 г. колонель выразил надежду, что железные дороги улучшат положение "населения, отстающего от своих собратьев на два-три столетия" и устранят "дикарские инстинкты, порожденные изоляцией и несчастьем"."Мещане Тюля называли крестьян peccata (грехами), а священник из Коррезе, выходец из скромной семьи этой префектуры, но изгнанный в сельский приход, с презрением заметил: "Крестьянин - это именно грех, первородный грех, все еще живущий и проявляющийся во всей своей наивной жестокости". Это замечание, записанное Жозефом Ру, было, вероятно, записано в начале Третьей республики, но оно отражает общее мнение, проходящее через первые три четверти века. "В каждой черте деревенского жителя видна гримаса страдания и горя: глаза неуверенные, робкие, лицо без выражения, походка медленная и неуклюжая; длинные волосы, спадающие на плечи, придают ему мрачный вид" (Haute-Vienne, 1822). Ужасное невежество, суеверие, грязь (Морбиан, 1822). Ленивый, жадный, скупой, подозрительный (Ланды, 1843). Нечистоплотность, лохмотья, жалкая дикость (Луара-Инферьер, 1850 г.). "Вульгарные, едва ли цивилизованные, их природа кроткая, но дикая" (Луара, 1862).7 Неудивительно, что в 1865 г. один лимузенский землевладелец прибегнул к терминам, не похожим на те, которые за 200 лет до этого использовал Ла Брю-ер: "животное на двух ногах, едва напоминающее человека". Одежда [крестьянина] грязная, под толстой кожей не видно крови. Дикий, тупой взгляд не выдает ни малейшего проблеска мысли в мозгу этого существа, атрофированного морально и физически".

Народные восстания декабря 1851 г. породили свой собственный урожай выражений: дикая орда, страна дикарей, варвары. Нелишне напомнить, что оскорбительное выражение sauvage в адрес кого-либо считалось клеветой и могло повлечь за собой штраф или даже тюремное заключение, если дело доходило до суда. Но литания продолжается: в начале 1860-х годов дикость идет на убыль в Ниевре, но сохраняется в 1870-х годах в Сарте, где "дикие" болотные жители живут как "троглодиты" и спят у костра в своих хижинах "на стеблях бриара, как кошки на стружках"."Она сохраняется и в Бретани, где дети, поступающие в школу, "похожи на детей тех стран, куда не проникла цивилизация: дикие, грязные, не понимающие ни слова из языка" (1880). А один музыкальный фольклорист, проехавший по западу от Вандеи до Пиренеев, сравнивает местных жителей с детьми и дикарями, которые, к счастью, как и все первобытные народы, проявляют ярко выраженный вкус к ритму. Уже в 1903 г. тема сельской дикости продолжает звучать из уст профессионального писателя-путешественника, который во время посещения Лимузена, расположенного к северу от Брива, был поражен. Дикий характер региона и "хижины совагов", в которых жили люди. Какое облегчение после дикости бескрайних каштановых рощ - попасть в поселок, пусть даже небольшой. Цивилизация - это город (гражданский, гражданский, гражданский, цивилизованный), и, конечно же, это город; так же как полис, вежливость, политика и полиция происходят из полиса - города.

Цивилизация - вот чего не хватало крестьянам. В 1850 г. закон Грамона, предусматривающий наказание за жестокое обращение с домашними животными, был продиктован желанием "цивилизовать людей" и детей. В Верхней Луаре лодочники реки Алье демонстрировали поразительно высокую "степень цивилизованности" благодаря "более цивилизованным народам", которые встречались им на пути в Париж. В Морване, напротив, в путеводителе 1857 г. отмечалось, что деревни "почти не тронуты цивилизацией"; военные обследования выявили такое же положение дел в Лоте и Авейроне'.

В 1860-1880-х гг. в отчетах инспекторов начальных школ мы неоднократно встречаем упоминания о прогрессе цивилизации и роли школ в цивилизации населения, среди которого они функционировали. Что означали такие отчеты для современников? В дальнейшем мы рассмотрим этот вопрос более подробно. Сейчас же предположим, что они отражали господствующее мнение о том, что те или иные значимые области и группы населения были нецивилизованными, т.е. не интегрированными во французскую цивилизацию, не ассимилированными с ней: бедными, отсталыми, невежественными, дикими, варварскими, дикими, живущими как звери со своими зверями. Их нужно было научить манерам, морали, грамотности, знанию французского языка и Франции, пониманию правовой и институциональной структуры за пределами их непосредственной общины. В 1871 году Леон Гамбетта в двух словах сформулировал эту задачу: крестьяне "интеллектуально отстают от просвещенной части страны на несколько столетий", между ними и нами "огромная дистанция... между теми, кто говорит на нашем языке, и многими нашими соотечественниками, [которые], как ни жестоко это говорить, могут не более чем заикаться на нем"; материальная собственность должна была "стать средством их морального прогресса", то есть их цивилизации. Крестьянин должен был быть интегрирован в национальное общество, экономику и культуру: культуру города и города par excellence, Парижа.

Отчеты о ходе кампании свидетельствуют о том, что в 1880 г. в Морбиане цивилизация еще не проникла в дикие внутренние районы и не сделала их похожими на остальную Францию; но в Ардеше "более мягкие и вежливые привычки сменяются грубыми, грубыми и дикими", а на атлантическом западе старые обычаи "вытесняются цивилизацией". "До окончательного успеха кампании соотечественник будет оставаться, по словам двух юго-западных наблюдателей, грубым и неполным наброском истинно цивилизованного человека".

Неполная, конечно, в смысле модели, которой он не соответствовал, и не зря: он ничего о ней не знал. Культурный и политический абориген, как звери и дети, и которого даже сочувствующие наблюдатели находили в высшей степени странным. В 1830 году Стендаль рассказывал о смертоносном треугольнике между Бор-до, Байонной и Валансом, где "люди верят в ведьм, не умеют читать и не говорят по-французски". А Флобер, прогуливаясь в 1846 г. по ярмарке в Рос-пордене, как турист по экзотическому базару, отмечал про себя, что крестьяне вокруг него "подозрительные, озабоченные": "подозрительный, встревоженный, озадаченный всем, что он видит и чего не понимает, он очень спешит покинуть город"? Как бы ни была остра его проницательность, Флобер совершил большую ошибку, судя о крестьянине по его поведению в городе, куда он приезжал только по необходимости. "Поскольку в Бурбонне он встречает только людей, которые держатся с ним свысока и насмешливо", - пояснил один из наблюдателей в Бурбонне, - в городе крестьянин всегда вел себя непринужденно и скованно, а поверхностные наблюдатели принимали это за "дикость и развязность". На самом деле дикость заключалась в развязности, дополненной угрюмостью. Еще хуже обстояло дело в Бретани, где крестьянин не мог быть уверен, что кто-то из горожан (кроме мелких торговцев и ремесленников) говорит на его языке". Как мы увидим, франкоговорящие люди там и в других местах нуждались в переводчиках, что не способствовало облегчению общения и взаимопониманию.

Не чувствуя себя комфортно в городской среде, крестьянин вызывал у городских наблюдателей неприязнь; их мнение о нем было зеркальным отражением его недоверия к ним. В 1860-х годах один из наблюдателей юго-западных крестьян, которые, как он был уверен, ненавидели и боялись его, не мог скрыть ни своего страха перед ними, ни своего презрения. А оруженосец из Нанта не мог не заметить, как крестьяне смотрят на него, "полные ненависти и подозрительности". "Невежественные, полные предрассудков, - писал офицер, говоря о жителях окрестностей Ле-Мана, - они не брезгуют ни ремеслом, ни обманом". Невежество, апатия, безделье, леность, инертность, жестокость, хваткость, развязность и лицемерие - все это по-разному объясняется злым умыслом, бедностью и недоеданием". Об этом мы еще услышим. Во всяком случае, чего можно было ожидать? Крестьянин не рассуждал, он был эгоистичен и суеверен. Он был нечувствителен к красоте, равнодушен к окружающему. Он был завистлив и ненавидел всякого, кто пытался улучшить себя".

Городские жители, которые зачастую (как и в колониальных городах Бретани) не понимали деревенского языка, презирали крестьян, преувеличивали их сметливость, настаивали на более живописных, а значит, отсталых сторонах их деятельности, а иногда и сравнивали их с другими колонизированными народами Северной Африки и Нового Света". В Бресте XIX века нередко можно было услышать, как окрестности называют "кустарником": brousse или cambrousse. Но колониальные параллели были не так уж необходимы, когда арсенал предрассудков был настолько богат: "Les pommes de terre pour les cochons, les épluchures pour les Bretons "*.

В середине восемнадцатого века знаменитая "Энциклопедия" выразила устоявшееся мнение: "Многие люди не видят особой разницы между этим классом людей и животными, которых они используют для обработки наших земель; такой образ мыслей очень старый и, скорее всего, прослужит еще очень долго". Так оно и было. Во время революции, пишет Жюль Буа, городская национальная гвардия в Мэне испытывала глубочайшее презрение к сельским варварам своего региона и даже привозила ожерелья из ушей и носов из своих вылазок в мятежную сельскую местность. Историки Вандеи XIX века, в свою очередь, отрицали, что у деревенских людей могут быть какие-то цели или идеи, кроме тех, что подсказывают им внешние источники". Эта тема, то и дело возникающая в дискуссиях о народной культуре, закрепляет представление о бездумном болване, мышление которого не имеет значения, если он вообще мыслит.

Фольклористов начала XIX в. критиковали за интерес к "низкому классу населения" или за запись жаргона, недостойного внимания, не говоря уже об уважении. Республиканцы 1871 г., явно желая унизить большинство членов Национального собрания, называли их "сельскими жителями". Сами сельские жители соглашались: быть сельским - унизительно. Ходить как крестьянин или есть как крестьянин - это грех, который в продаваемых торговцами справочниках по этикету осуждался с порога. Другие использовали понятие расы в этом же контексте. В Лангедоке непривилегированные классы считались и считаются низшим родом: деревенские девушки, маленькие, черные и мудрые, были "другой расы", чем городские. Одним из результатов этой веры в различие рода было то, что вплоть до XIX века деревенские повитухи разминали черепа младенцев, пытаясь "скорее символически, чем реально" придать маленьким круглым головкам крестьянских детей удлиненный череп, который ассоциировался с более интеллигентными городскими жителями. И точно так же, как превосходство, предполагаемое чужаками, стало превосходством, приписываемым чужакам, так и уничижительные суждения чужаков вошли в язык, а значит, неизбежно и в мышление.

В Нижней Бретани слово pémér (первоначально использовавшееся для обозначения крестьянина-колхозника) стало применяться сначала ко всем крестьянам этой области, а затем и к самому бретонскому языку. Такие термины, как pem и beda, пошли по тому же пути, обозначая первоначально ком, затем рекрута и, наконец, любого крестьянина Нижней Бретани. Аналогичным образом, во Франш-Конте термин bouz, обозначающий коровий навоз, привел к появлению bouzon, обозначающего крестьянина. Croguants, bumpkins, clodhoppers, culs-terreux - список, который мы начали несколько страниц назад, далеко не полон. Но как будто этого было недостаточно, само слово "крестьянин" стало термином презрения, который можно было отвергнуть как оскорбление или принять как выражение смирения, но в любом случае при первой же возможности избавиться от более почетного обозначения. И действительно, английский путешественник 1890-х годов обнаружил, что это слово вышло из употребления: "как только он может, крестьянин становится культиватором"?

Крестьянину было стыдно быть крестьянином, ему было стыдно быть неграмотным; он соглашался со своими судьями, что есть нечто ценное и значительно превосходящее, чего ему не хватает, что французская цивилизация и, в частности, все, что из Парижа, явно превосходит и явно желательно: отсюда мода на парижские статьи, бретонцы издевались над теми, кто стремился подражать изысканному тону говорить "немного парижским голосом". Но они же с восхищением говорят о человеке с благородной, легкой, непринужденной, умной осанкой как о "французе". Двусмысленность очевидна и является повторяющимся явлением. Мы еще встретимся с ней. Но для того, чтобы крестьянин осознал себя некрасивым, он должен был сначала познакомиться с образцом некрасивости. И мы увидим, что во многих местах это заняло определенное время. А пока Париж и вообще Франция оставались для многих туманными, далекими местами, как, например, для крестьян Арьежа 1850-х годов, которые представляли себе Лувр как сказочный дворец, а членов императорской семьи - как персонажей сказок. В конце концов, они ничем не отличались от горожан, для которых крестьяне оставались "почти такими же неизвестными, как краснокожий индеец для туриста в дилижансе между Нью-Йорком и Бостоном".

Мы часто читаем, что в 1870 году фермеры и крестьяне составляли около 50% трудоспособного населения Франции, в 1900 году - 45%, а в 1930 году - 35%. Что, спрашивается, подразумевается под терминами "крестьяне" и "фермеры"? Были ли крестьяне однородной профессиональной группой в тот или иной период? Описывали ли термины "фермер" и "крестьянин" схожие реалии в разные периоды? Иными словами, когда мы говорим о сельской Франции и сельском населении в 1850, 1880, 1900 и последующих годах, мы говорим о схожих типах людей, схожих умонастроениях и схожих долях в национальной жизни (различающихся лишь статистическим весом)? Или же речь идет о двусторонней эволюции, согласно которой, как нам давно говорили, никто не может дважды войти в одну и ту же реку, не только потому, что изменится река, но и потому, что изменится человек?

Подобный вопрос напрашивается сам собой, но точный ответ на него сформулировать сложно. Насколько трудно, покажет дальнейшая часть этой книги. Одна из многих причин затруднений заключается в том, что французские этнографы и антропологи (не в единственном числе, конечно, но, возможно, в большей степени, чем их коллеги в других странах) до недавнего времени охотно изучали экзотические народы, пренебрегая своими собственными; а социологи, похоже, от изучения первобытных обществ сразу перешли к изучению городских и промышленных, не обращая внимания на крестьянские реалии вокруг или сразу за ними.

Так, выдающийся социолог Морис Хальбвакс в 1907 г. провел исследование образа жизни 87 семей, 33 крестьянских, 54 городских рабочих, но при представлении данных в 1939 г. указал только на городскую группу (и то в основном на пять семей парижских рабочих). В этом он не отличался от остальных своих современников, для которых парижская и национальная жизнь были далеки друг от друга, и учитывалась только первая. Так, в большом педагогическом словаре Фердинанда Буиссона 1880-х годов, ставшем библией целого поколения школьных учителей, нет ни patots, ни idiome, ни dialecte. Точно так же на рубеже веков в университетах и вокруг них шли бурные дебаты о том, должно ли преподавание латинского и греческого языков превалировать над французским, полностью игнорируя проблемы, возникающие в связи с этим. И уроки, которые можно извлечь из все еще продолжающегося конфликта между французской и местной речью. Среди множества исследований, которыми были отмечены fin-de-siécle и начало XX века, ни одно не выходило за пределы Парижа и не рассматривало то, что там происходило. И это без оговорок, с уверенностью в том, что взгляды и чаяния ничтожного меньшинства, принимающего себя за всех, действительно представляют всех.

Возможно, именно поэтому Хауссманн, пишущий мемуары в отставке, мог говорить о "нашей стране, самой "единой" во всем мире", когда Франция была еще очень далека от нее, и когда он сам имел возможность убедиться в этом воочию, занимая административные должности в Июльской монархии и Второй империи, до своего судьбоносного назначения в Париж. Миф оказался сильнее реальности.

Однако реальность была неизбежна. А реальностью было разнообразие. Возможно, одной из причин, по которой верующие в сущностное единство Франции игнорировали этот очевидный факт, было то, что они считали это единство само собой разумеющимся. Но с течением века разделение на деревню и город стало привлекать к себе внимание. Одним из первых на этом стал настаивать экономист Адольф Бланки, много путешествовавший по темной Франции, отчасти с официальными исследовательскими миссиями, отчасти для подготовки исследования сельского населения, которое, к сожалению, так и не увидело свет. В своих предварительных выводах, опубликованных в 1851 году, Бланки отмечал: "Два разных народа, живущие на одной земле, настолько отличаются друг от друга, что кажутся чужими друг другу, хотя и объединены узами самой жестокой централизации, которая когда-либо существовала". В сельской местности варварство и нищета оставались нормой, "несмотря на цивилизационное движение, захватившее соседние города". В высоких Альпах и в некоторых районах Вар и Изера простая колесная телега была таким же необычным зрелищем, как и локомотив. "Деревня и город представляют собой ... два совершенно противоположных образа жизни". Комфорт и благополучие можно было найти лишь в некоторых "оазисах". И если города становились все более похожими друг на друга, то сельские жители продолжали демонстрировать удивительное разнообразие в разных регионах и даже провинциях.

В прежние века разнообразие не вызывало особого беспокойства. Оно казалось частью природы вещей, будь то различия между местами или между одной социальной группой и другой. Но революция принесла с собой концепцию национального единства как интегрального и объединяющего идеала на всех уровнях, и идеал единства вызвал беспокойство по поводу его недостатков. Разнообразие становилось несовершенством, несправедливостью, неудачей, тем, на что следует обратить внимание и что необходимо исправить. Контраст, который Бланки провел между административным единством и глубокими различиями в условиях и взглядах, стал источником недовольства.

В 1845 г. Бенджамин Дизраэли опубликовал книгу "Сид!", в которой проницательно говорится о двух народах, "между которыми нет ни общения, ни симпатии; которые так же не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как если бы они были жителями разных зон или обитателями разных планет; которые сформированы разным воспитанием, питаются разной пищей, имеют разные манеры поведения, не управляются одними и теми же законами". Дизраэли имел в виду богатых и бедных ("Привилегированные и народ"), а также о реформах, необходимых для сплочения народа. Его идеи или очень похожие на них обсуждались и иногда применялись на городском уровне. Но они с не меньшим успехом применялись и к ситуации в сельской местности Франции - ситуации, которую замечали лишь изредка и те немногие, чей интерес привлекал их к темам, которые господствующий центр считал неважными.

Бланки не раз отмечал, что городская и сельская цивилизация всегда двигались с разной скоростью, "но нигде расстояние, разделяющее их, не было таким большим, как во Франции". В первой истории крестьянства как такового, опубликованной в 1856 г., журналист Эжен Боннемер предсказал ужесточение социальных границ, в результате чего появятся две разные расы, горожане и деревенские жители, живущие в му-туальном невежестве, и две разные франции, непохожие и враждебные, - деревенская и городская.*И если Гамбетта, выступая в Бельвиле в 1875 году, почувствовал необходимость отрицать антагонизм между деревней и городом ("две Франции, противостоящие одна другой"), то, должно быть, это было сделано в тот момент, когда он говорил. Анри Бодрийяр и в 1893 г. говорил о глубоком разделении между городами, "которые живут отдельно", и деревней. При этом стоит отметить, что он имел в виду относительно отсталую Верхнюю Гаронну, а не всю французскую деревню в целом, что говорит о том, что за это время изменения произошли и в других местах, и что разные регионы развивались в разном темпе.

Такие временные лаги и диспропорции, возникшие в результате различных темпов изменений, являются важнейшими аспектами нашей истории. Большая ее часть связана с региональными различиями, которые мало привлекают внимание в обобщениях, сделанных с городской точки зрения. Если Дизраэли и занимался проблемой богатых и бедных, то отчасти потому, что в Англии региональные различия имели меньшее значение, чем во Франции. Сравнивая Францию и Англию в 1860-х годах, Леонс де Лавернь обнаружил, что в Англии практически нет разницы между сельскими и городскими зарплатами, между образом жизни лондонца и жителя Камберленда* . Но несомненно то, что, как он утверждал, нигде в Англии нельзя найти ничего, приближающегося к расстоянию, разделяющему, скажем, департаменты Северный и Сена-Инферьер, из Лозера и Ландов. Не было и той дани, которую страна платила столице, а сельская местность - городам вообще. "Вы выделили миллионы на украшение городов, - жаловался в 1861 г. депутат от Норда, - вы выделили прекрасные памятники, а мы, мы все еще в грязи по колено".

В июле 1789 г. после известия о взятии Бастилии горные крестьяне Сен-Роменского района Маконне подняли восстание и перенесли свои стихийные жакерии на равнину, которая всегда помнила это время как время разбойников. Восставшие нанесли огромный ущерб - грабили, жгли, - пока не были окончательно подавлены городскими ополчениями Макона, Клюни и Турнуса. Многие из них были повешены на воротах Клюни или на городской площади Турнуса. По преданию, те, кто избежал этого сурового наказания, были распяты толпой на площади Клюни. Правда это или нет, но традиция показательна: она дает нам возможность увидеть, как народный гнев выплескивается на людей, которых некоторые могли бы считать народными героями. А сельская местность между Иже и Клюни хранит неоднозначную память в "Бригадных дорогах", "Бригадных крестах" и других свидетельствах устоявшейся вражды между горой и равниной, деревней и городом. Ричард Кобб, пишущий о том же периоде, рассказывает о том, что солдаты, вышедшие из Парижа и других городских центров для проведения экономической политики 1793 и 1794 годов (то есть для сбора провизии), вели себя так же, как если бы они находились на вражеской территории: "Действительно, многие из этих городских солдат говорили, что они находятся на вражеской территории". Это чувство было взаимным и сохранялось.

Деревня и город, bourg и деревня дополняли друг друга, но все же не до конца, а враждебно. Для крестьянина буржуа, каким бы скромным он ни был, был обитателем бурга, которому завидовали и не доверяли. Девушки, живущие на обособленных фермах или в маленьких деревушках, традиционно предпочитали выходить замуж за ремесленников; об этом свидетельствуют многочисленные гасконские сказки, предостерегающие крестьянскую девушку от брака с "буржуа", например с деревенским пекарем или парикмахером, и столь же многочисленные песни, в которых крестьянин или пастух отвергается в пользу мельника или пекаря. Если песня крестьянская, то в ней можно предсказать горе, которое ожидает девушку, побои и заплесневелый хлеб (что, в общем-то, не отличается от того, что можно ожидать на ферме), но тон - соперничество и обида. Это становится еще острее, когда соперник принадлежит к реальной городской общине. В одной из песен Нижнего Дофине рассказывается о крестьянском парне, который спутался с лионским ткачом шелка и отлупил его, а затем встретил девицу, которая ему понравилась и которую он хочет поразить своим подвигом.

Если бы я только знал, как рассказать ей свою историю! Крестьяне ничуть не хуже джентльменов!

Конечно же, это было не так. И те преимущества, которые, казалось, имели перед ними городские жители, наводили на мысли о мести. Все городские люди были джентльменами.

буржуа, господа, и их ненавистное превосходство способствовало двойственности реакции крестьян на них и их влиянию. Эмиль Су-вестр, убежденный в ненависти крестьян к буржуазии, рассказывает, как во время крестьянской осады Понтиви в Вандее во время Ста дней женщины, сопровождавшие шауанов, несли мешки с добычей, которую надеялись получить. У одной из них было два: меньший - для денег, которые она могла найти, больший - для того, чтобы уносить головы мужчин". Подобных историй было несколько, но ни одна из них до сих пор не подтверждена. Они отражают не только страхи городских жителей, но и их точное представление о том, как к ним относятся соседи в деревне. Месье было много, но чувства они вызывали одни и те же. В Савойе в 1870 году, после того как весть о падении Второй империи дошла до деревень, крестьяне, по некоторым данным, кричали: "A bas les messieurs! Да здравствует Республика!".

Как мы видели, враждебность не отражала и четкого ощущения классовых противоречий. Напротив, факты свидетельствуют о том, что крестьяне с недоверием относились ко всему, что имело отпечаток города. В окрестностях Лиможа в 1840-х годах молодые республиканцы из средних слоев населения проповедовали местным рабочим доктрины Пьера Леру, Сен-Симона, Кабе, Фурье и обратили некоторых из них в свою веру. Но ни мещане, ни городские рабочие не смогли достучаться до сельских масс. Социалистические боевики, пытавшиеся привить крестьянству язык патуа, удалялись от города на несколько лиг, насколько их могли унести ноги за один день, но, похоже, не добились практически никаких результатов.

Смута, потрясшая Францию в 1848-1851 годах, показала, что ни классовые, ни политические интересы не могут преодолеть традиционную вражду и страх. Когда в 1848 г. крестьяне Ажена пошли на свой уездный город Гере, местный рабочий клуб разрывался между сочувствием к восставшим и страхом перед их вступлением в город. В итоге рабочие, пожарные, национальная гвардия - все "предали" крестьян и встали на сторону своих горожан. И снова, после 2 декабря 1851 г., когда крестьяне пошли маршем на города по всему югу Лимузена, горожане выступили против них. В Дреме, в Кресте, мещане которого высосали всю окрестную землю своим ростовщичеством, крестьяне спустились с гор, как это делали бедные, дикие горцы на протяжении всей истории, чтобы грабить буржуа на равнинах. Но "армия варваров" (так назвал их лидер городского сопротивления)

Он не нашел ни помощи, ни сочувствия среди работников "Креста", которые, судя по всему, и в других обстоятельствах были довольно буйными".

Мы еще не раз столкнемся с этими событиями при детальном рассмотрении политической эволюции деревни. Сейчас же я хочу сказать, что вековая вражда мало изменилась, что социальная напряженность осталась в архаичном виде, а то, что иногда принимается за свидетельство классовой войны в деревне, часто является продолжением вполне понятной вражды между деревней и городом. От Бальзака до Золя, через Метерлинка, аббата Ру и многих других крестьянин предстает как темная, загадочная, враждебная и угрожающая фигура, и именно так он и описывается. Когда он не является благородным дикарем, каким он был для Жорж Санд, он просто дикарь.

Те, кто выражает сожаление по поводу ухода из жизни уравновешенного, энергичного, трудолюбивого соотечественника прошлых лет, не имеют ни малейшего представления о том, каким он был на самом деле - во многих случаях не больше, чем его современники. Как замечает Филипп Гаскелл, говоря о шотландском горце примерно того же периода: "Он жил не в пикантном сельском благополучии, а в условиях нищеты и убожества, которые можно сравнить разве что с условиями голодающих районов современной Индии, и которые были терпимы только потому, что были традиционными и привычными".

В августе 1840 г., когда Генеральный совет Луары рассматривал ряд вопросов, представленных министром внутренних дел, ответ на один из них был лаконичен: "Является ли бедность наследственной во многих семьях? Да". В 1856 году Катрин Рау из Алли (Канталь) была поймана на краже с мельницы, где она работала. В 1856 г. некая Катрин Рау из Алли (Канталь) была поймана на краже с мельницы, где она работала; ее работодателей насторожило то, что она "быстро приобрела пару туфель, зонтик и два носовых платка, причем купила эти вещи за наличные"? Пословицы и песни отражают эту ситуацию: "Когда у человека ничего нет, ему нечего терять", - говорят в Лимузене; "Заплатанное пальто служит дольше, чем новое". Сказка о Гензеле и Гретель, которых бросили в лесу родители, слишком бедные, чтобы их прокормить, в Оверни рассказывается о маленьких Жане и Жаннетте. В самом известном овернском бурре и одном из самых веселых есть парень, который размышляет о том, как жениться практически на пустом месте. У него пять су, у его любви - четыре, они купят одну ложку, одну миску и будут есть суп вместе. Дальше на запад вездесущая беда проносится по крестьянским лачугам, как и по жизни крестьян, отнимая у них все, что только можно, в течение всей их жизни.

Одним из свидетельств бедности, часто упоминаемым современниками, была продажа женских волос. Особенно широко это было распространено в центре и на западе, где периодически собирали волосы крестьянок, чтобы обменять их на рынке на кусок ткани, пару платков или просто несколько центнеров. Этой торговле была посвящена летняя ярмарка в Лиможе, привлекавшая покупателей вплоть до Парижа, а также другой важный центр - Трей-ньяк в Коррезе. В 1888 г. коррезцы могли радоваться тому, что все больше крестьянок отказывались продавать свои волосы, и только "пастушки и бедные серванты" по-прежнему обменивали их на несколько ярдов бязи. Однако эта практика медленно сходила на нет, и в большинстве районов Лимузена и Бретани, самых бедных и отсталых регионов Франции, она сохранялась по крайней мере до 1914 г."°.

Крайняя бедность могла сохраняться и сохранялась, конечно, даже в тех районах, которые не были бедными: долина Аллье, Лораги, Бос, Берри. Как отмечал в 1850 г. один армейский офицер, проехав из Клермона в Биллом по долине реки Аллье: "Сама страна богата, крестьяне несчастны". Ситуация была совершенно нормальной, о чем свидетельствует мимолетное размышление ариежского сборщика налогов о жизни бедного крестьянина: "Его занятие позволяет ему жить убого, как и всему рабочему классу"°* Что это значит? Многие не имели ни стола, ни шкафа, ни даже стула, спали на соломе или папоротнике, практически не имели одежды. Вот полицейский отчет из Йонны об обыске в доме сапожника: "Ни постели, ни белья, ни рубашек, ничего, абсолютно ничего!".

В хижинах, вернее, в логовах, где люди и звери сгрудились вокруг слабого костра, сложенного из торфа и сильно дымящего. Стул был только у деда; отец сидел на камне, дети - на торфяных блоках, которые можно было подкладывать под костер, чтобы обеспечить себя топливом на следующий день. Все спали на сухих листьях". Пастухи и другие

Безземельным крестьянам жилось еще тяжелее. Жандармы из Лахорра описывали

Хижина пиренейского пастуха (1888 г.): высота около метра, сухие камни, земля

крыша, немного соломы, чтобы лежать на ней; небольшая куча картофеля; мешок, содержащий половину каравая, сало и соль. Человек нес на себе свое богатство: коробку с тремя или четыре спички и больше ничего. Как это было в бурре из страны Фуа:

Жизнь пастухов, жизнь богатых людей:

Утром - обезжиренное молоко, вечером - свернувшееся молоко.

Большинство пастухов сумели сохранить тело и душу, но как им удавалось существовать, им и многим другим безземельным обитателям сельской местности, остается загадкой".

Конечно, они работали - когда могли, и те, кто работал, работали очень много. Существует мнение, что новые методы земледелия, в частности переход от двухгодичного к трехгодичному чередованию культур, создали крестьянина, лишенного досуга. Опять же, мы увидим, что темпы развития новых методов обработки земли сильно различались, как и доступ к досугу. Но я думаю, что и при старой системе у крестьян было достаточно дел. На самом деле наблюдатели отмечали результат появления у крестьян новых возможностей улучшить свое положение ценой огромных усилий и без уверенности в успехе - проще говоря, новизну надежд. Крестьяне Верхнего Кверци начинали работу на рассвете, заканчивали поздно вечером, часто шли обрабатывать свой участок при свете луны после того, как днем обрабатывали чужую землю. "Нет больше отдыха и нет больше легкости!" - сетовал в 1856 г. один землевладелец близ Нанта. "Все скупятся, ...работают, не заботясь ни об отдыхе, ни о пище, ...чтобы купить участок земли у какого-нибудь соседа, разоренного ростовщичеством".

Чем больше у тебя было амбиций, тем больше ты работал. Отец Бенуа Малона, работавший на ферме Форез, в воскресенье после церкви мог свободно обрабатывать свои картофельные грядки и огород. Он умер в тридцать три года от плеврита, которым заразился, когда спешил добраться до свежепосаженного картофеля". В 1908 г. в болотистой местности Вандеи мужчина, обрабатывающий четыре гектара земли только лопатой (таким образом, он мог работать не более четырех аршин в день), уходил из дома в пять утра, возвращался в семь вечера и никогда не видел своих детей. Каторжный труд без цепей, к которому человек был прикован по необходимости и от которого могла освободить только смерть.

О том, что об освобождении часто мечтали, свидетельствует альпийская поговорка: "hey-rouss com'un crébat" - счастлив, как туша. Бабушка Малона умоляла мальчика сопровождать ее в смерти, мать завидовала ему, так как считала, что он умрет молодым. Есть песня Берри, в которой женщина мечтает о побеге, но все надежды оказываются ложными: может быть, когда она выйдет замуж. Но приходит время замужества, и она продолжает работать; беременность не лучше, дети не помогают, и она жаждет смерти, и смерть, наконец, освобождает ее. Неудивительно, что крестьянин из Бурбонне считает жизнь пустяком: "La vie, oné rien de tout". От трудовой жизни легко отказаться".

Столько страданий. Столько страха. Известных и неизвестных угроз, а из известных - прежде всего волков, бешеных собак и пожаров. В середине века леса все еще были огромными и страшными.

В Маконне волки исчезли в 1840-х годах, а в Орлеане к 1850 году можно было без опаски пересекать лес. Но в других местах волки свободно бегали стаями по лесам и горным районам вплоть до конца века. Последний волк в лесу Шатору был убит в 1877 году. В Британии они нападали на животных в начале 1880-х годов, а в 1882 г. Мопас-сан записал, что в Нижней Бретани овец выводили пастись вместе с коровами, чтобы обеспечить "часть лупа". Охота на волков велась в Морване до 1890-х годов (как и на кабанов, опустошавших поля), а также в Вогезах, Бретани, Шаранте и Перигоре. В 1883 г. во Франции было убито 1316 волков, вернее, за такое количество голов выплачивались официальные вознаграждения; в 1890 г. - 461, в 1900 г. - только 115. Нажива, ружье и яд одерживали верх. Леса сокращались, дороги делали волчьи логова более доступными, а новые шумные железные и шоссейные дороги отпугивали зверей. Но сказки, рассказанные за вечерним ужином, и сохраняющийся все более расплывчатый, но все еще грозный образ волка лучше, чем статистика, показывают, насколько сильно это животное владело народным воображением. С волками связывались места, прославленные нечистью, например пресловутые Карруа-де-Марлу или Марелуп в Сансерруа, где в XX веке ходили слухи о шабашах ведьм, а также деятельность страшных meneurs de loups, которые могли натравить зверя на одного. Для городских жителей волк был персонажем сказок, редко встречающимся ближе, чем в рассказах Жюля Верна или графини де Сегюр. Но для жителей огромных территорий Франции он был воем в ночи, тревожным присутствием вдалеке, опасностью или даже запретом на некоторые зимние пути, и, что самое страшное, источником страшного бешенства.

Я нашел мало информации о заболеваемости бешенством, но бешеные собаки не были редкостью, и при известии об их появлении в окрестностях страх распространялся очень быстро. В заклинании, обращенном к луне, которое использовалось в Шаранте и Пуату, прежде всего просили защиты от бешеных собак - более опасных на первый взгляд, чем змеи.

В то время как бешеные собаки не всегда легко обнаруживались и могли покусать несколько человек, прежде чем их удавалось идентифицировать. Неудивительно, что Пастер стал таким национальным героем.

Пожары, напротив, хорошо документированы. В полицейских и судебных архивах можно найти бесконечное количество случайных и преднамеренных пожаров, причиной которых были зависть, обида, злоба, жадность, а иногда и молния. Виновником мог стать кто угодно: восьмилетний ребенок, работающий на ферме; неуравновешенный или ревнивый супруг; сосед, соперник или слуга; бродяга (хотя спички прохожих бродяг брали под стражу, когда они валялись в сарае); владелец, надеявшийся получить страховку. Некоторые контрабандные спички имели свойство вспыхивать при малейшем трении. Чаще всего спичек просто не было, а постоянное перекладывание углей между соседями легко приводило к несчастным случаям.

Пожары иногда носили катастрофический характер. Только в 1857 г. произошло два таких пожара: в маленькой деревушке Френ-сюр-Апанс (Верхняя Марна) было уничтожено 114 жилых домов, а в деревушке Фреттеранс (Бресс) сгорели все 17 домов, в результате чего без крова остались два человека. Учитывая, что средства борьбы с пожарами были в лучшем случае примитивными, а чаще всего практически бесполезными, неудивительно, что люди легко поддавались панике. В октябре 1861 г. в результате серии пожаров в окрестностях Нерака (Лот-и-Гаронна) по департаменту и соседним кантонам Герс прокатилась волна страха, настолько глубокого, что, по мнению имперского прокурора, его можно сравнить с Великим страхом 1789 года: вооруженные патрули, выстрелы по ночам, люди, забаррикадировавшиеся в своих домах, нищие и бродяги, арестованные или выгнанные из деревень, даже "массовые сборы" по слухам, что клерикальные и легитимистские группы устраивают пожары в отместку за папскую политику императора. Такие слухи оказались заразительными, и один бедняк поджег мельницу, "потому что слышал, как говорили, что так надо делать, и что он будет богато вознагражден". В конце концов тревога улеглась, как и другие волны паники в тревожные времена.

Наибольшую пожарную опасность представляли соломенные крыши, которыми было покрыто множество строений. "Если крыша покрыта соломой, - гласила гасконская поговорка, - не подпускай к ней огонь". Власти и страховые компании вели ожесточенную борьбу с соломенными крышами. Но многие факторы препятствовали изменениям, прежде всего, стоимость подходящего заменителя, пока транспорт не сделал шифер или черепицу более доступными. Кроме того, в горах и других районах солома хорошо защищала хижины, что позволяло запасать продукты в большом количестве. Более того, возможно, стены и деревянные конструкции крестьянских хижин были слишком слабыми для более тяжелого покрытия, и их приходилось укреплять, а то и полностью перестраивать. И это почти наверняка объясняет странное восстание против соломенных крыш, потрясшее анжуйскую деревню в 1854 г., когда префект Мэна-и-Луара, желая устранить источник слишком частых пожаров, постановил, что все соломенные крыши должны быть заменены шифером или черепицей. Многие крестьяне, слишком бедные, чтобы нести расходы на новую крышу, не говоря уже о том, чтобы перестраивать свои дома из камня, а не из глины и дерева, воспротивились этому распоряжению и были выселены. Они двинулись на Анжер в количестве нескольких тысяч человек, и армия была вынуждена вмешаться и разогнать их. Префект был заменен, указ отменен, а соломенные крыши стали исчезать постепенно. Относительно благополучные крестьяне, занимавшиеся страхованием, были вынуждены подчиниться требованиям в результате целенаправленной атаки страховых компаний в 1860-х годах и позже. Но окончательный скат к забвению произошел, когда на смену древней молотилке пришла молотилка. Солома, используемая для крыш, должна была сбиваться в кучу; механические молотилки ломали солому и делали ее бесполезной. Страховые тарифы сделали соломенные крыши нецелесообразными для зажиточных людей, а машины сделали это практически невозможным для бедных".

Голод и страх перед ним были более постоянным страхом, чем пожар, вездесущий очаг и главная проблема многих провинций. В одних местах, как в Мориенне, тревога за обеспечение себя и своей семьи хлебом, кашей или отрубями была сильнее, чем в других. Но везде она определяла поведение, взгляды и решения.

В 1773 г. королевский чиновник в Фуа заметил, что бедняки "соблюдают больше постов, чем церковные предписания". Девятнадцатый век не обошелся без дисетов: 1812, 1817, 1837, 1853 годы и особенно великий голод 1846-47 годов. В Арьеже семьи ели траву, голодные крестьяне "стремились попасть в тюрьму", нищенство стало хроническим явлением, армии нищих спустились на равнины, и до конца века путешественники были окружены легионами детей, просящих милостыню.

В песнях и поговорках запечатлена мудрость голода: "Год пчелиный - год голодный; год желудевый - год нулевой". "С голым задом ходят, с пустым брюхом не ходят". "Не обращай внимания на лохмотья, лишь бы была еда". "Полно капусты, полно репы, лишь бы человек был сыт". И о том, как важно беречь драгоценный хлеб: "Твердый хлеб - надежный дом". Теплый хлеб мог означать разорение, если человек ел его слишком много. Черствый хлеб поощрял бережливость". Как подчеркивает Кобб, проблемы прожиточного минимума, т.е. минимума, значительно ниже прожиточного минимума, сохранялись и в XIX веке. Голодные крестьяне, столкнувшиеся с нехваткой зерна, вели себя так же, как их предки: блокировали или грабили колонны с зерном. Начиная с 1830-х гг. и до конца Второй империи министры, префекты и субпрефекты с тревогой следили за состоянием посевов, а начальники полиции ежемесячно, а иногда и еженедельно докладывали о состоянии посевов в своих регионах и о запасах зерна в целом. Как отмечал в октябре 1856 г. префект Луара, бедствие и нужда были неизбежны "в этот сезон". Можно только поздравить себя с тем, что удалось избежать крайнего бедствия. Год, когда нужда не вызывала беспокойства, был поводом для официальных комментариев. В 1854 г. правительственные меры, общественные работы и помощь Мэн-и-Луаре позволили округе спокойно пережить голодную зиму и еще более голодную весну. "Впервые ... бедственный год пройдет без беспорядков и почти без шума", - хвастался местный префект".

Даже в столь поздние сроки суровая зима, бесплодная весна, неурожай все еще могли привести к бедствиям и зерновым бунтам, которые требовали общественных работ, субсидий, благотворительных инициатив и полицейских мер. Медленно - но очень медленно - ситуацию выправляли железные дороги. В 1847 г. Орлеанская компания была готова заявить о своем "славном удовлетворении тем, что земли вдоль ее железной дороги были избавлены [не от голода, а] от тех сцен беспорядков, которые вызвала нехватка продовольствия в других странах". Директора компании слишком рано радовались, но об этом с большим основанием скажут другие: Лавернь в 1855 г. радовался тому, что новые железнодорожные пути позволяют избежать голода даже при высоких ценах на пшеницу; Ж.А. Барраль в 1884 г. радовался тому, что с появлением железной дороги Лимузен больше не подвержен частым голодам.

Хотя обеспечение населения продовольствием оставалось проблемой до самого конца существования империи, продовольственных бунтов становилось все меньше и меньше, что свидетельствовало о растущих успехах в решении проблем пропитания. В неурожайном 1868 году неспокойно было в голодные весенне-летние месяцы, когда зерно предыдущего урожая закончилось еще до того, как был завезен новый. Резкий рост цен, слухи о приписках и спекуляциях вызвали продовольственные бунты от Манша до Ардеша и Тарна. Серьезные беспорядки вспыхнули в Гайаке и Альби, а магистраты в Тулузе сообщили о самой напряженной ситуации за последние 15 лет". Но, похоже, это был последний старомодный продовольственный кризис. Рост производительности труда и совершенствование коммуникаций вытеснили страх перед голодом из публичной сферы в частную, из общего в частное. Голод, который управлял общественной жизнью на протяжении тысячелетий, стал исключительным событием. Наглядным свидетельством того, как голод накладывал свой отпечаток на общество, может служить самый интимный показатель: в 1836-1860 гг. мы видим статистически значимую корреляцию между ценой на зерно и уровнем брачности (-0,6r); в 1876-1900 гг. эта корреляция исчезает (-0,04)."

В это время стало исчезать и другое, хотя это трудно определить: привычная крестьянская покорность. Воинственная Луиза Мишель вспомнила слова одной старушки из ее родной деревни, которая вспоминала год, когда

спекулянты ввергли регион в голод: "Конечно, бедные люди должны смириться с тем, что они не могут предотвратить!"" "Quequ'vous voulez, faut ben durer", - говорит крестьянин из Бурбонне; durer означает и терпеть, и продолжать. Крестьянин знает, что тот, кто терпит, тот и остается. С засушливым летом или суровой зимой, с внезапной бурей, с несчастьем или судьбой ничего нельзя поделать, кроме как ждать, сгибаться и, возможно, молиться. Бедные всегда будут бедными, всегда будут угнетенными и эксплуатируемыми, учит мудрость веков. Все, что они могут сделать, - это помнить об этом и действовать соответственно. "Чем лохматее зверь, тем больше его жалят мухи". "Хлеб бедняков всегда сгорает в печи". "Свинопас в этом мире, свинопас в другом". "Тяжелые времена для бедных так же неизбежны, как и легкие для богатых". "Петух бедняка поет, что зима долгая; петух мельника отвечает, что она скоро кончится". Примите свое состояние и дерзайте: "Не пытайся пукнуть выше своей задницы". "Волочащаяся задница ползет, высокая задница погибает". Не ждите помощи: "К комку больше жалости, чем к сироте". И берегитесь, ибо гордыня, как бы мала она ни была, предшествует падению: "У кого нет проблем, тот их ждет". "Хорошо плавать, хорошо тонуть". "Никогда не знаешь, какой смертью умрешь". "Ты думаешь, что яйца на огне, когда от них осталась только скорлупа". "Когда варишь хороший суп, приходит дьявол и гадит в него".

Человек принимал то, что было всегда, пытался учиться на опыте, приспосабливался к обстоятельствам, а не пытался их изменить. Принятие вечного порядка с ограниченными альтернативами - вечный порядок чемпионов? Или просто узкие горизонты, невежество, инертность? Думаю, и то, и другое, и корни - в представлениях, которые менялись лишь по мере старения века. Фермер из Лимузена работал весь год, но, как бы он ни старался, не мог прокормить свое племя. Так было всегда. И все же в своей лачуге земледелец считал себя достаточно обеспеченным, "потому что не знал ничего лучшего". Это было в 1817 году. В 1907 году старый крестьянин вспоминал Жюлю Ренару свою прежнюю жизнь: до женитьбы он никогда не спал в постели, не пробовал вина, а мясо впервые стал есть только потому, что умерла лошадь (которую работники пировали 15 дней подряд, съев ее до последнего копытца). "Неужели вы не посмели попросить лучшего?" "А мы и не думали". К 1907 году крестьяне научились лучше. Они научились просить. И на рубеже веков некоторые находили повод сожалеть об уходе в отставку: "В наше время никто не смиряется; утопия права на счастье сменилась утопией права на труд".

Право на труд - это действительно утопия. А вот необходимость трудиться - нет. Во всяком случае, в северном полушарии человек, казалось, был рожден для работы так же естественно, как птица для полета. Слово travail, по-видимому, утратило свой первоначальный смысл мучений и боли в XVI веке, приобретя значение двух более древних слов, обозначавших работу, - Jabourer и oeuvrer, хотя и сохранило обрывки своего происхождения до XVIII века (означало усталость, беспокойство или боль, как в старомодном английском travail). Для привилегированных слоев населения это слово также воплощало идею унизительности ручного труда. Королевские особы, например, не могли найти лучшего способа изнурять себя, чем работа в поле или вырезание сабо. Но в деревне, где труд казался необходимой частью жизни и где большинство не знало другого способа сохранить тело и душу, работа стала добродетелью, возможно, самой большой добродетелью, которую можно найти в муже или жене.

Хороший и плохой труд можно было описать широким словарем с множеством нюансов. Хороший работник - это благородный, выносливый, храбрый, мужественный, доблестный. Сравнения с плохим работником в значительной степени заимствовались из несельских профессий или из презираемых чужих. Тот, кто не справлялся с работой, был сапожником; тот, кто возился, был конокрадом; тот, кто обещал сделать что-то, но не сделал, был аптекарем. Все это зависело от местной фантазии и опыта: аптекарь чаще был вымогателем, чем лжецом; торговец лошадьми чаще был чеканщиком, чем драколером. Но во Франш-Конте, например, чеканщик был аргоньером, торговцем из Ар-гонны, немного мошенником, как и большинство торговцев. Я не собираюсь обсуждать прозвища, но хочу обратить внимание на то, как презирали плохую работу. Возможно, наиболее ярким примером связи этих двух понятий может служить эволюция слова fainéant, которое из первоначального значения "праздный" или "ленивый" становилось все более уничижительным и оскорбительным, вплоть до того, что в 1906 году мы видим профсоюзного лидера, смехотворно призывающего бастующих рабочих идти на борьбу со струпьями с криком "Идите бить бездельников, которые работают!"""

Конечно, люди работали, потому что были вынуждены. "Человек работает и скупится, - рассуждал в 1858 г. префект Верхней Вьенны, - производит и экономит только под давлением настоящей нужды или страха перед будущей нуждой. Если бы низшие классы были избавлены благотворительностью от этого энергичного стимулятора и защищены от этой спасительной угрозы, ... это просто прекратило бы великое побуждение к труду". В "посредственности", в бедности, в нужде есть добродетель, потому что они заставляют человека работать, подчиняться "божественному закону труда", быть занятым и, следовательно, не попадать в беду".

Очевидно, что префект Верхней Вьенны не мог представить себе иного способа избавления от нынешней или грядущей нужды, кроме каторги или благотворительности. В 1858 г. необходимость все еще управляла жизнью, и ее власть ослабевала очень медленно. По мере того как она ослабевала, мы все чаще слышали упоминания о труде как об обязанности, долге перед обществом и Богом. Человеко-обязательный труд требует все большего оправдания и защиты по мере того, как он становится менее действительно обязательным. Вернее, по мере того, как потребность становится все менее осязаемой, а обязанность трудиться - все менее жесткой. Как только стало ясно, в какую сторону дует ветер, раздался настоящий хор комментариев сторонних наблюдателей (префектов и других чиновников, авторов статистики и отчетов, учителей, священников и путешественников), восхваляющих трезвость и простую жизнь и осуждающих то, что чаще всего называли роскошью, то есть стремление жить выше своего положения, стараться есть, одеваться, вести себя и даже отдыхать так, как это делают представители высшего класса.

Самые первые упоминания об этой прискорбной тенденции были направлены не на крестьянство, а на городских рабочих, слишком быстро "перенимающих уклад праздного класса".

1848 год, хотя и нетипично ранний, может служить символической вехой распространения гниения в сельской местности. Священник из Лимузена укоряет свою паству за то, что они тратят время на питейные заведения и ярмарки и носят одежду, "не соответствующую вашему состоянию". Четыре года спустя землевладелец из Бурбоннэ вторит ему: "Слишком много досуга, слишком много праздников, несмотря на противодействие церкви, слишком много посещений ярмарок для удовлетворения праздного любопытства, а главное, пожалуй, слишком мало воздержания - чем больше крестьянин выращивает, тем больше он потребляет". Что толку от повышения производительности труда, если его результаты служат главным образом для того, чтобы поднять крестьянина с низкой отметки традиционного дефицита до уровня прожиточного минимума? Средний класс, разбогатевший за счет расширения рынка, превозносил достоинства, присущие только рынку и индустриальной экономике. Как собаки в анахроничных яслях, они хотели видеть в бедных производителей для рынка (низкие цены), а не потребителей (более высокие цены). Таким образом, потребление (экстравагантность) осуждалось, а традиционные ценности трезвости, экономии и промышленности превозносились.

Мало кто из критиков так четко и ясно объяснял причины своего неодобрения. Однако после конца 1860-х годов, когда ситуация заметно улучшилась, критические замечания стали поступать регулярно. В большинстве своем она отражала простое возмущение неслыханным поведением низших классов. Слишком много женщин одевались так же, как их благоверные, слишком много рабочих мужчин предавались роскоши и невоздержанности, пристрастились к трубкам, картам, платкам и шарфам, часто даже к книгам (предпочтительно к чему-нибудь рибальному или "Пти Альбер"), ожидали носить шляпы, сапоги и широкие суконные костюмы, привыкли к высокой жизни, одевали своих жен и детей в наряды и пили больше, чем было полезно. Как самое раннее и наиболее заметное свидетельство улучшения ситуации, одежда вызывала наибольшую критику. В многочисленных монографиях учителей о деревенской жизни 1889 г. говорится о растущей экстравагантности и вызывающей одежде девушек, а иногда и намекается на какие-то более глубокие причины. Одежда, по мнению одной учительницы из Мерете, использовалась как символ статуса, призванный продемонстрировать равенство рангов, которого на самом деле не существовало. Но часто отмечаемая "безудержная тоска" по материальным благам на самом деле была не более чем простым восприятием новых возможностей, удовлетворением вновь открывшихся желаний. "То, что раньше было лишним, стало необходимым; мы испытываем лишения в том, о чем наши предки и не слышали". Так ли уж плохо такое развитие? Даже некоторые учителя, осуждавшие его на одном дыхании, видели в нем отражение прогресса. Учитель из Вогезов, высказав свое мнение о том, что ритуальные сожаления по поводу растущей роскоши, траты денег и пьянства, признавались, что они сочетались с удобствами, которые никто не мог себе представить еще несколько лет назад: "Наши деды с трудом узнали бы свою деревню и не поверили бы, что наша нарядная молодежь той же расы, что и они сами".

К 1890-м годам Бодрийяр был вынужден удивляться роскоши и растущему уровню жизни низших слоев сельского Прованса, которые питались, жили и одевались почти так же, как буржуа и владельцы недвижимости.

К этому времени стандарты середины века настолько изменились, что то, что раньше считалось комфортной жизнью, теперь воспринималось как относительно скудное и скромное существование. Терон де Монтоже еще в 1869 г. ясно видел: чем больше улучшается общее благосостояние, тем выше линия pov-erty.

Если определять бедность в самых общих чертах как невозможность удовлетворить свои потребности, то при резком ограничении потребностей и стремлении к чему-то большему ненормальное чувство лишения может быть незначительным. "Отсутствие неизвестного блага, - говорил Калемар де Лафайет сельскохозяйственному обществу города Пюи в 1854 г., - не может составлять потребности и, следовательно, стать лишением". Или, как выразился Терон де Монтоже в 1869 году: "Бедность измеряется сравнениями. Человек не может чувствовать себя обделенным в отношении имущества и удовольствий, о которых он не знает".

Вот что должна была изменить урбанизация, а точнее, распространение городских ценностей на сельскую местность. Новые ожидания и новые разочарования, когда они не оправдывались; желания, ставшие потребностями; угасание вековой покорности и пассивности. О том, как и насколько медленно происходили эти изменения, и пойдет речь в данной книге.

Глава 2. БЕЗУМНЫЕ УБЕЖДЕНИЯ

Существует суеверие, позволяющее избегать суеверий (Бэкон)

"НЕ ВЕРЬТЕ в ведьм", - предупреждал широко распространенный учебник для начальной школы 1895 года. "... Люди, которые говорят, что могут украсть или причинить вред, произнося определенные слова, те, кто утверждает, что знает будущее, являются сумасшедшими или ворами. Не верьте в привидения, в призраков, в духов, в фантомы, не думайте, что можно избежать вреда или несчастных случаев с помощью... амулетов, талисманов, фетишей, например... трав, собранных в канун праздника Святого Иоанна". Если Эрнест Лависс предостерегал от подобных верований, то, видимо, потому, что они были широко распространены. С этим соглашались и другие. "По самой незначительной причине крестьянину казалось, что на его скот или поле наложено заклятие. Он покупал талисманы и носил их на шее, как ладанку, ... медальоны, волшебные кольца, ... кусок веревки палача, ... видел руку дьявола во всем, что попадалось на пути, и бежал к колдуну".

В 1880 г. Эмиль Литтре считал, что слово charme в его примитивном значении "заклинание" используется все реже, и что даже чтение или пение заклинаний сходит на нет. Однако заклинания и молитвы о защите от дьявола или бури, змей или бешеных собак, похоже, не спешили исчезать. Уже в 1908 году бытовало поверье, что ружье охотника будет зачаровано, если он выстрелит в крест и пустит по нему кровь. В 1892 г. сельскохозяйственная комиссия, посетившая Рокфор в Ландах, была потрясена царящими там суевериями: мелкие фермеры не хотели ставить ульи, так как они приносили несчастье; на крыше каждой овчарни висели ветки папоротника, отгоняющие сглаз. Бурбонцы издавна верили в действенность Маркуса, старшего из семи последовательно рожденных сыновей, который, как считалось, мог исцелить золотуху, просто прикоснувшись к жертве до восхода солнца в ночь Святого Иоанна. Маркусы собирали в Бурбоннэ огромные толпы людей до конца века, и за их помощь платили натурой. К ним продолжали обращаться и позже, в Босе.* В Берри вплоть до ХХ века все носило страшный или фантастическо-призрачный характер: жужжание насекомых возвещало о призрачной охоте; ленты тумана над болотами были таинственными гонцами облаков; недавно подстриженные вязы, тени или дымки, превратившиеся в зловещие фантазии. В лунном свете толпились гоблины, спрайты, эльфы, импы, фантики, оборотни, лепреконы, тролли, гопники, белые леди, призрачные охотники, а иногда и великаны - отпрыски тех громадных существ, что оставили на месте нависших менгиров и дольменов, где они теперь стояли. Кольца фей отмечали места, где ступали лесные сильфиды. Стая Черного Егеря выла на ветру. По полям или на перекрестках бродили и ждали пенитенциарные души: лесные сторожа или егеря, которым святой Петр закрыл ворота, как и судебным приставам, или священники, обреченные на скитания, пока не отслужат все мессы, за которые им заплатили при жизни и которые они так и не отслужили.

Многие местные духи были добрыми, игривыми, а иногда и озорными существами, пока церковь не распространила представление о том, что они злые. Они могли стать опасными, если их застать врасплох, но в крестьянских сказках встречаются и феи, которые строят замки, открывают дороги, чинят сломанные инструменты. В Нивернезе начала XIX в. при поломке плуга крестьянин все еще мог обратиться за помощью к феям и оставить 12 солей у камня, чтобы заплатить за него. В любом случае, они были привычной частью жизни. Настолько, что в Морване Мелюзину называли Ла Мере.

Переплетаясь с текущим опытом, сверхъестественное приспосабливалось к нему, причем иногда весьма целенаправленно, как, например, в 1842 г., когда грабители в одной из деревень долины реки Дубс переоделись в чертей, чтобы скрыть свое ночное нападение с целью ограбления торговца скотом. Бретонские феи, похоже, носили ту же серую холстину, что и контрабандисты соли, и обитали в тех же пещерах на скалах. В Альпах контрабандисты середины века также использовали местные суеверия, чтобы объяснить свои таинственные огни и держать любопытных на почтительном расстоянии. В Йонне, на Пюзее, долгое время помнили зловещих Биреттов, которые в облике волков, покрытых шкурами, воющих и волочащих за собой длинные цепи, опустошали поля и сады вплоть до 1880-х годов. А различные мифические людоеды (вероятно, произошедшие от уйгуров и венгров) олицетворяли собой разрушительных разбойников. В Лимузене 1880-х годов, хотя страх крестьян перед привидениями и оборотнями ослабел, они все еще боялись сглаза чужака на скот в хлеву и по-прежнему легко пугались по ночам; люди пели по дороге в виллу и обратно - "вероятно, для отпугивания духов". В 1860-х годах Проспер Мериме отмечал, что крестьяне верили в то, что нивелиры и другие геодезические приборы, используемые инженерами при строительстве каналов и железных дорог, стали причиной засухи. В 1895 г. жители деревни Плунеур-Трез в Финистере нашли на пляже умирающую сирену и похоронили ее по христианскому обряду, после чего священник откопал труп и выбросил его в море. Когда в окопах Первой мировой войны вендский солдат рассказал о том, что его отец видел гуэру - в данном случае человека, который ночью превращался в овцу, а на рассвете - его товарищи из Майенны усомнились не в том, что такое существовало, а в том, что отец все же мог его видеть: "Это вещи из старых времен. Их уже лет 60-70 не видели".

Темноты боялись в буквальном смысле слова. Примечательно, что в Лан-гедоке призраки и другие духи, скрытые от посторонних глаз, были известны под общим названием "страхи" (pods или pooiis), и, как гласит тарнская пословица, "если бы не страхи, священники умерли бы от голода". Возможно, подобно волкам с другим современным изобретением, духов можно было разогнать только электрификацией. Но, похоже, что по мере того, как умирали старики, импы, тролли и феи покидали деревню".

Колдуны держались. "Короли и священники уходят из жизни, - размышлял Эмиль Сувестр после 1848 года, - но ведьмы выживают". Дела о колдовстве появляются в судах, по крайней мере, до 1870-х годов, некоторые из них серьезные, как, например, когда в 1863 году арденнский кирпичник убил колдуна за то, что тот наложил заклятие на его печи для обжига кирпича; или когда в 1887 году молодая пара из Сологно была казнена за убийство матери жены по совету колдуна и последующее сожжение трупа, чтобы избавиться от злого духа. Менее трагично то, что в 1883 г. священник Нейн-сюр-Беврон (Луар-и-Шер) зафиксировал встречу одного из своих прихожан с шабашем ведьм во время саббата, которые убежали при крестном знамении. Ведьмой мог быть каждый, особенно незнакомые люди и те, кто жил на задворках общества, например пастухи. Но прежде всего колдун - это человек, у которого были книги или записи, сделанные в книгах, с эзотерическими формулами и заклинаниями. Гримуары (от грамматики, в данном случае - что-то заученное и непонятное) все еще продавались в Бурбоннэ в 1908 г. в характерном формате секстодецимо с цветными бумажными переплетами и иллюстрациями. Деревенские жители обращались к книготорговцу из маленького городка за livres de sorcelage, особенно за теми, чья магия была наиболее сильной: "O voudro avouére tout ceusse que sont les pu forts!" Самые сильные книги были популярными извращениями средневековой науки Альберта Магнуса: Большая и Маленькая Альберта. Экземпляры этих книг были редкими, обладателями их гордились, и, конечно, Большая была могущественнее Маленькой. Людей "терроризировали" те, кто знал, что у них есть копия, хотя владение ею имело свои опасности, поскольку человек не мог умереть, пока она не перешла к другому. В середине ХХ века в Тарне один человек вспомнил предостережение своих родителей никогда не принимать Большого Альберта, "потому что ты никогда не сможешь его принять и избавиться от него". Предсказание имело свойство сбываться. В 1951 году в Резе (Шер) одна семья нашла на чердаке экземпляр страшного произведения и попыталась его сжечь. Отсыревший и заплесневевший, он не загорелся, из чего был сделан вывод, что к нему нельзя больше прикасаться.® С другой стороны, книга заклинаний приносила удачу. Морвандье и сегодня говорит о человеке, у которого все складывается удачно: "У него в кармане "Пти Альбер"!

В 1850-х гг. священник из Лимузена отвоевал свой приход у трясины безразличия и протестантизма, в которую тот погрузился, путем терпеливых споров и упорных кампаний, а также благодаря чудесам и исцелениям, которые укрепили его репутацию мудреца. Священники могли принести дождь или хорошую погоду, и на протяжении XIX в. куре были обязаны участвовать в обрядах, призванных их обеспечить - по крайней мере, в епархиях Autun и Nevers. В Виглене (Луарэ) священник получал "20 рун и 20 мер пшеницы" стоимостью около 60 франков в день за "чтение Страстей Господних каждое воскресенье и в случае бури и днем, и ночью, чтобы заверить природу в ее щедрости". В 1880 г. под Арлефом на реке Ньевр вспыхнул сюртук священника, совершавшего обряд симпатической магии. В Бурбоннэ, где в начале 1900-х годов была сильна вера в карты таро, фольклорист отмечает: "Во многих приходах люди уверены, что их священник носит с собой таро в своем длинном рукаве, и что он умеет по ним гадать. Именно поэтому многие деревенские жители приписывают ему столько знаний и учености"?

Священник мог наложить чары на бурю и предотвратить град. Он мог набросить шляпу на свой приход, чтобы защитить его (символически прикрыть его), или бросить башмак в грозовую тучу, чтобы прогнать ее (символически отбросить ее). Некоторые священники были "хороши для града", многие - нет. Хотя священники, отказывающиеся использовать свои силы, чтобы отогнать грозу или заставить ее разразиться, рисковали быть избитыми, люди понимали, что молодой священник может оказаться недостаточно мудрым, чтобы знать эти секреты, и обычно искали для своего прихода старшего, опытного человека.

Важно было остерегаться куратора, обладающего "даром", но силы которого истощились, так что его мессы не имели силы (ses messes, alles ont pus de force). Мессы и другие религиозные обряды играли роль в нескольких видах магии, предназначенных для благословения, изгнания, исцеления, прекращения мучений или их навлечения (messes de tormentation). Самой эффективной мерой, если ее удавалось осуществить, считалась треугольная месса (messes en pied de chévre), когда священники трех церквей, образующих треугольник, читали мессу примерно в одно и то же время. Большинство священников неохотно присоединялись к подобной практике, но, как правило, их можно было склонить к невольному участию в ней. В любом случае, простое прикосновение к священнику или его облачению часто оказывалось излишним.

и, конечно, чем выше его ранг, тем больше власти. В 1881 г. новый генеральный инспектор начального образования в Лозере был потрясен, обнаружив, "какое огромное значение [жители региона Менде] придают контакту с мантией прелата, совершающего обряд исцеления больных".

В большинстве крестьянских домов хранился запас святой воды, принесенной из церкви накануне Пасхи или Рождества Христова в специальном тазике или кувшине для защиты построек и посевов, а в экстренных случаях - для крещения мертворожденного ребенка или окропления трупа. Английский путешественник, проезжавший в 1894 году через Кверси, был заинтригован, увидев бутылки со святой водой, установленные на верхушках дымовых труб для защиты от молний. Кресты, часто сплетенные из соломы и увитые цветами, пальмовыми листьями (или их местными заменителями), или тем и другим вместе, возвышались над дверью, после того как их трижды пропускали через пламя костра середины месяца или благословляли в Вербное воскресенье. Они служили надежной защитой от молнии, а также от других нематериальных бед. А там, где, как и в большинстве других мест, ненависть к господской охоте сохранилась в рассказах о сатанинских всадниках - красных, черных, проклятых гаерах, проносящихся по ночам, которых особенно боялись те, кто выжигали угли, священник обязательно выходил освятить их одинокие хижины".

На неопределенном пространстве между религией и магией выделялись донники, колодцы, родники, колокола. С водопоями мы познакомимся позже, когда перейдем к религиозным практикам, а пока скажем лишь, что в целом они играли важнейшую роль для людей, которым было трудно понять и подчинить себе свое тело, разум и физическое окружение.

В течение всего XIX века чудодейственные фонтаны как таковые сохраняли свою популярность. Некоторые из них, наверное, напоминали японские храмовые рощи, над которыми и над всей окружающей растительностью были развешаны вотивные тряпки, ленты и предметы одежды. А некоторые явно выигрывали от роста благосостояния своих почитателей, что выражалось в более удобных установках или монументальных украшениях, как, например, в Бретани. Этот культ "хороших" фонтанов (который еще можно встретить) пошел на спад, по крайней мере, в центре, на западе и на юго-западе после начала века и, что особенно заметно, в годы Первой мировой войны. После нее ими пользовались только местные жители и старики.

Это не помешало звонить в церковные колокола во время штормов. В XVIII веке карильон де тоннер был запрещен гражданскими и церковными властями, а в XIX - осужден всеми государственными структурами. В Герсе префектуральные указы следовали один за другим: в 1813, 1839 и 1855 годах, а также официальные просьбы о принятии еще новых указов, что свидетельствует о неэффективности всех постановлений. Официальное церковное обследование 500 герских приходов, проведенное в 1840 г., выявило эту практику во всех приходах, кроме 14. Другой опрос, проведенный в 1956 г., показал, что в 194 из 337 приходов от этого обычая отказались, но в 143 по-прежнему звонят в колокола при угрозе или во время бури.

Одной из важных причин, по которой священники и государственные власти выступали против этой практики, была угроза жизни звонаря. Только в 1783 г. во Франции молния ударила в 386 колоколен и убила 121 звонаря. С появлением молниеотводов число жертв уменьшилось, но не в таких изолированных департаментах, как Ардеш, где в 1874 г. один звонарь был убит молнией в Бальбиаке, а другой - в Грос-Пьерре в следующем году. А в 1878 г., когда звонарь в приходе близ Ларжентьера отказался выполнять свои обязанности во время грозы, двое пьяниц заняли его место "и спасли поля от града", опустошившего соседние приходы. Как и колокол в Монморильоне (Вьенна), в который продолжали звонить до Первой мировой войны и, возможно, после нее.

В Маконнэ и Бурбоннэ, как и в других регионах, мэры не решались исполнять официальные предписания о запрете колокольного звона, прекрасно понимая, что их население так же легко ополчится против них, как и против священников, пытавшихся воспрепятствовать этой практике. В 1890-х годах Эдвард Харрисон Баркер называл колокольный звон старым обычаем, который вымирает, но при этом он встречал его в долине Дрём, когда проезжал через нее. А Анри Польж рассказывает, что в 1908 г., чтобы отомстить обычному звонарю, отказавшемуся звонить в церковные колокола 14 июля, муниципальный совет Лигарда назначил второго человека, которому было поручено звонить "в случае опасности от града". Звон колоколов успокаивал тех, кто его слышал, снимал тревогу, позволял чувствовать себя менее беспомощными. Они давали людям возможность что-то сделать (или подумать, что они делают), когда они ничего не могли сделать. Логика, лежащая в основе звона, - отпугивание зла - имела смысл, даже если она не работала. Импотенция придумывала свои собственные средства защиты.

Стратегия импотенции (то есть магии) основывалась на примитивном единстве предметов и существ - том "неясном и глубоком единстве", о котором пел Бодлер в своих "Переписках":

Природа - это храм, где живые колонны Порой проронят сбивчивый говор; Человек пересекает его, и множество символов Бросает на него знакомый взгляд.

Современное мышление изолировало и разделило предметы и существа. Объективные единицы (дерево, колокол, буря) служили заменителями субъективных представлений о более широких целых, сформированных по антропоморфным линиям и потому поддающихся символическому манипулированию. Линейное видение пространства и времени заменило лабиринт привилегированных мест (деревья, скалы, источники) и моментов (солнцестояние или все святые), которые концентрировали в себе сами силы жизни. Современный человек уже не мог общаться с миром, проходя через ритуальную форму к магической сущности. Опыт подсказывал, да и школа тоже, что специфика и тотальность магии обманчивы. На смену им должны были прийти абстракции, далекие от ограниченного повседневного опыта. Но только тогда, когда повседневный опыт перестанет быть таким уж ограниченным.

Является ли сверхъестественное той "жизнью позади", о которой вспоминал Овернь Паскаль, - "жизнью в глубине", где люди ищут убежища от видимой жизни перед ними? Или же это просто отражение условий этого прозаического мира, набор предлагаемых решений проблем повседневной жизни? Молнию стали укрощать, скот лечить, здоровье улучшать; были найдены средства от укусов змей и бешенства; сводки погоды оказались надежнее астрологических формул и древних заклинаний; поля стали удобрять химикатами; но старые обычаи сохранились, и особенно там, где речь шла о браке, рождении детей и смерти. Фонтаны, обещающие любовь или брак, продержались дольше, чем фонтаны с целебной водой; обряды плодородия и похоронные обычаи сохранились и после Первой мировой войны". Дольше всего сохраняли свои магические аспекты те стороны жизни, которые труднее всего подчинить себе, которые наиболее подвержены непредвиденным обстоятельствам.

Глава 3. НОГА КОРОЛЯ

Изобретение варварского века, чтобы украсить жалкую материю отстойным метром. -ДЖОН МИЛТОН

В середине XIX века некий Чарльз Гилле написал плотницкую песню "Мой самолет", в последнем куплете которой содержится ссылка на метрическую систему, введенную революцией.

На самом деле королей оказалось легче свергнуть, чем связанные с ними меры. По закону 1837 года метрическая система стала единственной законной мерой, вступившей в силу 1 января 1840 года. Но ее судьба, как и судьба франка, введенного в 1803 г., оставалась неопределенной в течение нескольких поколений. Государственные архивы и частные сделки свидетельствуют о том, что старинные меры сохранились и процветали в XX веке, причем прежде всего в самых бедных и изолированных районах, где жизнь и труд медленно входили в широкий национальный рынок".

Здесь, как и при старом режиме, люди неохотно отказывались от мер, основанных на привычном опыте, в пользу абстрактных, претендующих на универсальность. Земельные меры в основном были связаны с продолжительностью рабочего дня (journal или morgen) или с видом труда (hommée, béchée, fauchée). Дневник и морген представляли собой количество земли, которое человек мог обработать за день, и поэтому иногда были эквивалентны размеру среднего поля. Эти единицы измерения рабочего дня варьировались в зависимости от региональных различий в земле, орудиях труда и способах обработки. В Лотарингии jour или journal составлял 20,44 ара, или 10 омов (hommées) по 2,04 ара каждый; в районе Бассиньи в Верхней Марне площадь многих прямоугольных полей составляла в среднем 25,85 ара, и именно столько составлял там старый journal. В Сарте hommée равнялся 33 аресам, а journal - 44; а в Ландах, где накануне Первой мировой войны journal все еще оставался стандартной мерой, что равнялось 42 аршинам на бедных землях, но только 35 - на хороших. Другие системы мер и весов основывались на видах упряжи (attélée, bovée, jou-guée); количестве зерна (botsselée, от botsseau, или bushel, seterée от setier); или привычных предметах, таких как шнур и палочка. Все они, естественно, различались в зависимости от места; палочка, например, была гораздо длиннее на севере, чем на юге Франции. В нижнем Виваре, где во времена президента Греви (1879-87 гг.) вино все еще измерялось сетьером, восемь сетьеров составляли груз для мула. Аналогичным образом, груз для осла (saumade) стал местной единицей измерения в тех местах, где дороги, в лучшем случае неопределенные, зимой можно было проехать только на ослах.

Огромное разнообразие мер и систем измерения не столь поразительно, как то, с каким упорством и даже настойчивостью государственное руководство игнорировало их существование, за исключением попыток искоренить их. Сложность перевода одних мер в другие говорила в пользу создания единой системы, которая заменила бы их все. Также как и различие в одноименных весах и мерах, что означало, что покупателей легко обмануть. Показательно, что в 1860-х годах количество судебных процессов по обвинению в незаконном хранении фальшивых мер и весов заметно снизилось. Но старые меры глубоко укоренились, и хотя "все народы Европы восхищались и завидовали" французской системе мер и весов, по крайней мере девять десятых французов по-прежнему игнорировали ее, ворчал один учитель в 1861 г.

В официальном сельскохозяйственном обзоре 1866-67 гг. подчеркивались неудобства, связанные с большим разнообразием местных мер, и в заключение приводился список первоочередных задач, который отражал, как много еще предстоит сделать: (1) строго ввести законные меры; (2) стандартизировать весы и меры, используемые в мар-кетах; (3) создать официальные весы, мерники и измерительные приборы в сельской местности.

Гомогенизация шла медленными темпами, и отчасти по той причине, которую назвал армейский офицер, проводивший рекогносцировку Изера в 1843 г.: торговые связи ограничивались одним городом (Греноблем) и его ближайшими окрестностями; за его пределами они практически отсутствовали. Гомогенизация шла быстрее всего там, где близость города способствовала развитию торговли, как, например, в Луине близ Тура, крестьяне которого вскоре научились обращаться к mercuriales (рыночным ценам - бул. летины) и устанавливали по ним свои цены. В Па-де-Кале, между Булонью и Кале, хотя и сохранились некоторые старые обычаи, метрическая система к 1874 г. была достаточно широко распространена. В центре, на западе, юго-западе и юге, напротив, меры и монеты оставались такими же, какими они были до конца века. В Тарне в 1893 г. Анри Бодриллар застал десятичную систему в зачаточном состоянии, гектар был неизвестен, а меры различались даже в разных приходах. Через несколько лет священник мог заявить, что метрическая система не существует в соседнем Коррезе".

Пассивное сопротивление пресекало официальные инициативы: Префекты Ардеша постоянно жаловались, что не могут добиться введения новых мер и весов, принятых в окружном центре, Привасе, мэр поселка оправдывал свое бездействие бездействием Приваса.

Поймав нарушителей на рынках Приваса, крестьяне повезли свою продукцию в Обенас, где контроль был не столь строгим; купцы Приваса немедленно пожаловались, и префект обратил свое внимание на Обенас, который не проявил особого желания выполнять его распоряжения. Так сажень и фут, элл и бушель, кварта, фунт и унция, poids de marc и poids de table просуществовали до XX века. В начале 1900-х годов в Бурбонне, несмотря на то, что гектар был "наполовину введен в нотариальной конторе силой закона", люди по-прежнему пользовались жезлом и акром, эллем и бушелем. Вехи показывали километры, но в деревне знали только лиги; железо продавалось по дюймам и линиям. Королевская нога, которую отверг Гилле, все еще была в обиходе, и торговцы железом, обязанные по закону использовать официальные единицы измерения, прятали в задней части своих магазинов измерительные палочки, показывающие pouce, ligne и pied, которые узнавали их клиенты. В 1895 г. отец Горсе сетовал на то, что в его "bas pays de Limosin" крестьяне считают в пистолях, луисах и эску, измеряют землю в эминадах, сестерадах и квартерунадах, а холст - в аунах и миечанах; продавали дрова ef ciclhe, свиней et quintau, напитки в mié-quart и pinta. "Дороги пересекли почти все наши деревни, наши жители прошли военную службу, а наши дети - школу, но метрическая система еще не вошла в обиход. Возможно, через столетие". Горс был не прав: на это ушло столетие, но интеграция гороха в современный мир заставляла его изучать и использовать его термины.

В 1884 г. Ж.А. Барраль отмечал, что в Лимузене издольщики переходят на метрическую систему, потому что им приходится рассчитываться с хозяевами, чье образование заставило их перейти на эту систему. Растущее число нотариально заверенных бумаг, коносаментов, юридических и деловых формальностей приводило к тому, что исключительность становилась непривычной. В начале ХХ века вина Бурбоннэ все еще продавались в пуансонах (объем которых варьировался от 218 л в районе Луары до 200 л в районе Соль-Сета). Но литр вытеснил демисезон и чопин, возможно, потому, что пабы находились под пристальным надзором полиции. Множество разрозненных сил работали против старых мер. Они господствовали на протяжении всего XIX века. В двадцатом им было трудно выжить.

То же самое касалось монет и валюты. Закон от 7 герминала 11 года Республики (28 марта 1803 г.) стал важнейшим актом, создавшим стабильную валюту, на которой французская экономика и французские сбережения процветали в течение последующих 120 лет. Но созданный франк был вынужден конкурировать с более ранними валютами почти до самой первой девальвации в 1920-х годах. Один крупный землевладелец в Па-де-Кале - знатный представитель своего округа и мэр своей деревни - вел свои счета в экю до 1837 г., в солях до 1849 г. (как замена сантима, а не как обозначение пятицентовой монеты) и в хиврах и франках попеременно, как будто это одно и то же, вплоть до 1877 г..

В 1830 г. бретонцы, обиженные своей отсталостью, считали, что низкопробный хард, характерный для бедных регионов, можно найти только в их землях. Однако лиарды (когда-то стоившие около трех сантимов, затем, как правило, один) свободно ходили в Бургундии, Эсне, Аллье и, несомненно, в других местах, по крайней мере, до их официальной демонизации в середине 1850-х годов. В Мулинуа крестьяне деревни Изер нашли на своих полях тысячи римских бронзовых монет, очистили их и использовали в качестве одного лиара, двух лиаров, одного су и двух су. Торговцы принимали их, как и найденные там же серебряные римские монеты, которые использовались в качестве 50-центовых или однофранковых монет. Эта практика также сошла на нет в середине 1850-х годов с переходом на медную монету. В окрестностях Лаона появление новых блестящих монет достоинством в один, два и пять центов с изображением Наполеона III сбило с толку многих людей, которые приняли их за золотые пяти- и десятифранковые монеты".

Новый император был уже в седле, когда мэр одной из деревень в Аунисе составил документ, в котором разделил свой капитал между детьми, а себе оставил доход, включавший "ренту в 25 ливров турнуа с капитала в 500 ливров также турнуа"? В 1860-х гг. в Савойе школьные учителя рассчитываются лиардами, а торговцы на юго-западе - пистолями (пятифранковыми серебряными монетами). А в словарном запасе бретонцев мы находим бланки XIV века, устаревшие кроны (écus) и réaux, оставшиеся от испанской оккупации в далеком прошлом. Жители Нижней Бретани, как нам рассказывают, всегда исчисляли суммы до пяти франков в реалах, а 12 пятифранковых монет считали за 20 экю. В 1917 г. в окрестностях Кимпера за франк давали четыре реала, а за корову стоимостью 180 франков просили 60 экю. Это если не пользоваться бретонским языком, в котором были свои обозначения и термины".

12 diners (deniers) 5 gwenneg

4 réaux 3 lur

= 1 gwenneg (sou) = | réal

= 1 lur (livre) = 1 skoet (écu)

= 5 сантимов = 25 сантимов = 1 франк

= 3 франка

Романы признавали устойчивость таких терминов. Не только "Три мушкетера" исчислялись в экю и пистолях. Жюль Симон в своем романе L'Ouvriére, изданном в 1863 г. и переиздававшаяся в 1890-х годах, использует эти термины для обозначения заработной платы слуг. В 1880 г. знающий, хотя и сентиментальный хроникер сельской жизни рассказывал о том, как крестьянин женился на девушке, которая принесла ему стадо и 500 пистолей. В 1893 г. английский путешественник по Верхнему Кверси обнаружил на ярмарке в Фижаке крестьян и торговцев, которые вели свои дела в пистолях и экю. А в Коррезе в 1895 г. отец Горс все еще настаивал на том, что 110 франков - это унция пистолей.

Еще более усложняло ситуацию то, что в зависимости от местной практики в качестве экю или пистолей принимались разные монеты. При нехватке денег брали то, что попадалось под руку, как, например, римские монеты Аллье. Кроме того, их стоимость в разных местах существенно различалась: пистоль иногда стоил пять франков, иногда десять; экю - пять франков, иногда три. Пистоль в Бретани XVIII века был эквивалентен золотому луидору. Но после появления в 1803 г. 20-франкового золотого наполеона луи иногда обозначал наполеон, а иногда (как в Солон-Бур-Боннезе) - 24 франка. Все это было мало ощутимо в условиях старомодной натуральной экономики с множеством изолированных местных рынков. Но как только деньги и товары стали циркулировать в более широких масштабах, это привело к страшной путанице.

Использование неофициальных валют неоднократно запрещалось. В 1896 г. полицейский комендант Брассака сообщил о большом количестве иностранных су, обращающихся в его уголке Пюи-де-Дем. Но жители соседней Верхней Луары больше не принимали их. Когда диковинные монеты перестали быть средством обмена, в магазинах и на рынках возникла временная нехватка монет, и наступил кратковременный валютный кризис. Но уже через несколько месяцев субпрефект Риома посчитал, что проблема исчерпана, за исключением приходских священников, которые стали находить массу бесполезных монет в ящиках для бедных и в подаяниях. Видимо, это и стало настоящим переломным моментом. В конце века цены на сыр из Канталя все еще указывались в пистолях, на рынках Финистера и Морбиана все еще ходили реалы, а в сельской местности Бурбоннэ шесть лиаров по-прежнему равнялись полутора су. Даже накануне войны в Вандее можно было найти крестьянина, нанимающегося на работу за сумму от 30 пистолей до 150 экю. Но даже в самых отдаленных местах франк прочно укрепился.

-возможно, потому, что, наконец, вокруг стало больше франков. Как заметил Пьер Бурдье об изучаемой им беарнской деревне, где в 1962 г. многие еще помнили, какой редкостью до 1914 г. были наличные деньги: "Люди не стали богаче, но денег стало больше".

Очевидно, что сохранение старых монет отражало нехватку новых. И не только новых, но и валюты в целом. Долгое время деньги сами по себе были относительно редкими и незнакомыми. В 1836 г. Поль де Мюссе, путешествуя по Арьежу, дал оборванному ребенку несколько медных монет и отметил, с каким изумлением тот смотрел на них, как будто никогда раньше не видел монет. Уже в 1861 г. министр подтвердил, что в Арьеже сельское население очень редко обращается с деньгами, которых там крайне мало. "Pénurie de numéraire", - сообщал генеральный прокурор Лиможа в 1848 году.

"Первое и главное, чего не хватает в Вогезах, - отмечал один из наблюдателей в 1866 г., - это денег. Это были времена, когда су был действительно су. "Для издольщика, который получает плату за свой труд натурой, - писал Арман Аудиганн из Перигора в 1867 г., - который ничего или почти ничего не продает, су - это действительно кое-что". Криминальные хроники показывают, как мало денег было при себе у людей, как, например, у человека, которого в июне 1870 г. порезали ножом возле Ландерно и оставили умирать; хотя он носил часы, в его бумажнике был только один франк и несколько монет. "Платить доктору надо, когда коконы хорошо продаются", - заметил в 1886 г. учитель из Комминжа. И только тогда. Если только тогда. Денег было мало, они были драгоценны, каждый их кусочек был на счету, и даже несколько сантимов, неожиданно добавленных в бюджет, могли вызвать тревогу. О неспособности крестьянских хозяйств удовлетворить свои денежные потребности свидетельствует огромное количество официальных договоренностей, которые так и не были выполнены: обещанная старикам-родителям пенсия, которая так и не была выплачена, или номинальная сумма, которую должен был получить неженатый сын за свой вклад в семейное хозяйство, которую он так и не получил. Проезжая в 1890-х годах через Вик-сюр-Сер, небольшой курорт в нескольких милях от Орийяка, Жан Ажальбер обнаружил, что слуги в гостинице "мало привыкли к чаевым", завязывая в носовой платок все мелкие монеты, которые мог оставить им посетитель."

Все это было лишь одним из признаков сохраняющейся автаркии в деревне - самодостаточной жизни, при которой примерно до 1870 г. многие крестьяне покупали только железо и соль, за все остальное платили натурой и получали такую же плату, берегли деньги для уплаты налогов или копили их для приобретения земли. На юго-западе в 1853 г. наблюдатели отмечали, что, поскольку мало кто покупал зерно для потребления, его цена не имела большого значения. В Бри, как мы видим из бухгалтерской книги местного винодела, виноградари были самодостаточны до конца Второй империи и после нее. Перец, соль, немного соленой трески и несколько пар сабо - вот и все, что они покупали за наличные. В Брессе в конце века деньги появлялись осенью в день Святого Мартина (11 ноября), когда семья покупала основные запасы, такие как сахар и соль, платила налоги и арендную плату. В остальное время "деньги в деревнях почти не водились". Бартер продолжал играть важную роль. В окрестностях Сен-Годенса, в Верхней Гаронне, крестьяне привозили на равнинные рынки свою высокогорную пшеницу и обменивали одну меру пшеницы на две меры кукурузы. Мукомолы из Жеводана вели активную торговлю между зерновыми угодьями Веле и винодельческим районом Виваре, обменивая пшеницу, бобы, горох, ячмень и знаменитую чечевицу Пюи на козьи шкуры с вином Ардеш. По мере того как дороги сменялись тропами, повозки сменялись мулами, но масштабы этой торговли уменьшились только в 1880-х годах, когда виноградники в низинах были опустошены смертоносным филлом.

локсера. В 1902 г. в обедневшем Коррезе женщины из племени монедьер все еще спускались на рынки и ярмарки Треньяка, чтобы обменять свои волосы на "ткани или другие изделия". По всему Лимузену в то время и, по крайней мере, до войны большинство деревенских ремесленников принимали плату в виде услуг или в натуральном виде (калины, каштаны, иногда даже необходимое сырье).

Андре Арменго, как и Аудиганн в отношении Перигора, отмечает, что сельскохозяйственные рабочие Аквитании XIX века редко получали денежное вознаграждение. Аналогично, в Лимузене Анри Башелена слуга мельника получал два двойных зерна, платье, фартук и одну пару сапог в год. В Нижней Дофине сборщики урожая-мигранты получали натуральную оплату до 1910 г. или около того. Так же, как и пастухам в Обраке. В некоторых регионах, например в Брессе, крестьяне вообще редко нанимали работников. Когда требовались дополнительные рабочие руки, например, во время уборки урожая или заготовки сена, соседи полагались друг на друга. В других регионах, например в Ландах, где до Первой мировой войны не хватало валюты, издольщики продолжали получать зарплату и делать покупки натурой. Однако в большинстве мест заработная плата выплачивалась как деньгами, так и натурой в разных пропорциях, как, например, в Бретани, где крестьянин мог получать в год 50 скудо, шесть элл белья и три пары сапог.

Возможно, как предполагает Рене Нелли, оплата натурой считалась более почетной, чем денежная "зарплата", как своего рода символическое участие в собственности. Так, в Руссильоне и Лангедоке, где долгое время землевладельцы платили за работу и услуги натурой, команды и хозяева прибрежных рыболовецких судов делились уловом, но платили лишним рабочим деньгами, как будто они были простыми городскими рабочими и, соответственно, презирались. Более простое объяснение может заключаться в том, что в системе, где царил бартер, наличные деньги было трудно использовать, а самые простые потребительские товары - трудно купить. Возможно, именно поэтому в 1856 г. землевладельцы в Аженайсе не смогли убедить своих слуг принять жалованье. С распространением рыночной экономики и появлением возможности покупать товары первой необходимости за наличные ситуация изменилась. В Минервуа до начала века оплата труда наемных рабочих зависела от доли урожая. Годовой заработок фермера обычно состоял из 300-550 франков наличными, 500 л вина, 800 л пшеницы, 10 л масла, 20 л бобов и от 200 до 400 пучков виноградных побегов для поддержания огня. Но в исследовании 1906 г., посвященном работникам виноградников, отмечалось, что все чаще и чаще работодатель "вместо того, чтобы предоставлять товары, которые он больше не производит", платил своим работникам наличными - за исключением, разве что, вина?.

Пока этого не произошло, деньги продолжали оставаться дефицитом. Их дефицит объясняет встречающиеся во многих источниках упоминания о подлости, скупости и алчности крестьян. "Любовь к корысти... слепая абсолютная страсть к деньгам". "Деньги - их идол: Для них они жертвуют всем... и живут бедственнее, чем рабы в колониях". "Эта великая антиобщественная ложь, бережливость, привела к скупости"? И бережливость, и скупость были естественной реакцией на нехватку денег (которая сама по себе отражала длительную отсталость), что так же немыслимо для нас, как и для всех этих городских наблюдателей, для которых монеты были буквально валютой повседневного существования. Но крестьянин хорошо знал, насколько редки деньги и, следовательно, насколько труднее их достать. Как гласит виварийская поговорка: «У кого есть деньги, тот доволен».

Он может расплатиться ею. Лучше придержать его. Вредность, жадность естественны для человека - они возникают из нужды, как побуждение к обжорству возникает из потребности. В рассказах крестьян Лимузена птицам приписывается чувство справедливости, животным - хитрость (среди которых лиса является хозяином), а людям - жадность, прежде всего, огромная любовь к золоту. Крестьяне редко становились героями сказок, в которых они рассказывали о замках и дворцах, принцах и королях, а скромной жизни уделяли мало внимания. Но когда крестьянин проявлял себя, то больше всего он обнаруживал невероятную жажду богатства, серебра и золота - в сущности, денег".

Денежные потребности отражали аспекты жизни, выходящие далеко за рамки соли и налогов. Прежде всего, это была жажда земли, обостренная тем, что социальное положение определялось размером семейного владения. Неэкономические соображения - долг, гордость, престиж - превалировали над стремлением сохранить и приумножить свою вотчину; над приданым, без которого мало кто из девушек мог найти себе мужа и ни один клан не мог заключить союз; над принятой в некоторых регионах практикой определения одного наследника для семейного владения (faire un ainé), который должен был выплатить компенсацию или выкупить других наследников. Все это требовало значительных затрат капитала и часто, как мы увидим, приводило к тому, что имущество обременялось закладными и ростовщическими кредитами".

Деньги - точнее, их отсутствие - царили в деревне не меньше, а то и больше, чем в городе. Ростовщики, нотариусы, деревенские кровопийцы, которых рисует Бальзак, были частью пейзажа, хорошо знакомого всем крестьянам. Было мало крестьянских семей, которые не таскали за собой, как кандалы, долги, накопленные поколениями, от которых не могли избавиться. Поскольку кредиты были скудны, ростовщичество процветало. Отчасти это было связано с архаичными банковскими структурами и кредитными институтами, не приспособленными к местным условиям. Крестьянство жаждало земли. Но что можно было сделать с накоплениями, кроме покупки земли? Пока деньги оставались в дефиците, возможности для инвестирования того, что было, или даже для выгодного сбережения, также оставались скудными.

У знаменитого шерстяного носка было мало альтернатив. Первый обычный сберегательный банк был основан в Париже в 1818 году. Вплоть до 1830-х гг. сберегательные кассы были немногочисленны и, естественно, действовали только в городах. В середине XIX века основными вкладчиками сбережений были, по-видимому, солдаты и домашняя прислуга. В 1874 г. французские городские сберегатели имели доступ лишь к 1 142 сберегательным кассам по сравнению с 5 000 в Англии на тот момент, и даже тогда они были открыты только один или два дня в неделю. В сельской местности обслуживались окружные центры и районы, а в 1775 городах сберегательные кассы вообще отсутствовали. Для обслуживания жителей 34 039 сельских населенных пунктов имелось всего 16 сберегательных касс и 164 отделения. Для примера можно привести один из сельских департаментов: в Тарне первые две сберегательные кассы были основаны в 1835 году, затем две в 1857 году, три в 1861-62 годах, одна в 1868 году и одна в 1879 году. Но настоящий рост вкладов произошел только после 1870 года. В 1860 году число вкладчиков составляло 4 102 человека, а объем вкладов - 1,5 млн. франков. К 1870 году их число возросло до 17 469 человек, а объем сбережений превысил 6 млн. франков. К 1880 году эта цифра вновь удвоилась, а к 1900 году - еще раз.

Примерно до 1866 г. доля вкладчиков в общей численности населения была незначительной. В 1875-80 гг. этот показатель резко вырос, а затем почти так же быстро увеличивался в последней четверти века: 52,8 : 1000 в 1875 г.; 103,5 :1000 в 1880 г.; 184,7 : 1000 в 1900 г.

В 1881 году была основана Национальная сберегательная касса (Caisse Nationale d'Epargne). Являясь, по сути, почтовой сберегательной кассой, она внесла значительный вклад в переход от матрасов и шерстяных носков к банковским книжкам, приносящим проценты. В период с 1882 по 1890 год объем депонированных средств вырос в девять раз, а к концу 1897 года он увеличился еще почти в столько же раз". Как бы то ни было, все это свидетельствует о том, что и инвестиционная, и кредитная структуры оставались примитивными и архаичными вплоть до последней четверти века. А неприятные последствия нехватки денег сильнее всего ощущались в более бедных регионах, таких как Лимузен. Нельзя сказать, что эта проблема осталась без внимания.

Но деньги под 2% были еще большей утопией, чем бесплатные школы. А агрокультурные банки не торопились появляться и дольше других служили интересам хорошего крестьянина.

Кредит Фонсье, основанный в 1852 г., был "плохо приспособлен к мелкой и средней недвижимости" и не мог помочь сельскому населению. Он принимал только первые ипотечные кредиты и требовал соблюдения сложных формальностей и оформления документов, что не могло не отпугнуть простых заявителей. В любом случае у многих крестьян не было документов на право собственности на имущество, которое они могли бы предложить в качестве залога, или, по крайней мере, не было документов, приемлемых для официальных учреждений. Кроме того, и это неудивительно, против Кредит Фонсье активно выступали ростовщики, нотариусы и мелкие ростовщики, доминировавшие в местных условиях. К 1860-м годам его деятельность была сосредоточена в основном на городской недвижимости. Его детище, Кредит Агриколь, было не в пример лучше. В 1909 г. префект Верхней Вьенны сетовал на то, что крестьяне так мало пользуются его услугами: "Они лишь в малой степени знают о том замечательном инструменте освобождения, который находится в их распоряжении". Это верно, но было ли оно в их распоряжении? Или же он, как и его предшественник, был в основном источником займов для городов и меньшинства зажиточных и знающих крестьян, которые могли воспользоваться его услугами?

Главным источником кредита оставался ростовщик. "Когда ресурсы не работают, - говорил субпрефект Брив-ла-Гайярда (процветающего города в процветающем районе) в 1852 г., "крестьянин просит, а хозяин прибегает к ростовщичеству". Если попрошайничество было характерно для беднейших слоев населения, то ростовщичество - для менее бедных, которые, в свою очередь, вполне могли остаться без средств к существованию. Большинство историков Франции начала и середины XIX века настаивают на решающей роли долгового бремени крестьянства. На этом настаивают и современные исследователи. "Ростовщичество - это болезнь, которая подрывает страну", - отмечал офицер армии в Верхней Вьенне (1845 г.). "Далекие от всякого сверхвидения, отрезанные от внешнего мира, - объяснял в 1856 г. префект Басс-Альп, - большинство жителей нашего округа являются добычей мелких тиранов, делающих деньги из всего". Ростовщичество, чума бедных регионов, - одно из бедствий Лаураги, заявлял М.Ф. Паризе в 1867 г.?° Экономисты XIX в. были менее озабочены вредом ростовщического кредита, чем местные чиновники и знатные особы: "Дать кредит - значит дать время", - объяснял Фредерик Бастиа. "Отдать время другому - значит отдать ему драгоценную вещь". Вывод очевиден. Бальзаковский Серизет дает в долг 10 франков во вторник и ждет 12 обратно в воскресенье утром; при 20 процентах в неделю он удваивает свои вложения за пять недель.

Ростовщик получал не только деньги, но и власть. Его власть над должниками была огромной. Но чаще всего кредиторы требовали всевозможных доплат, заставляя своих жертв оплачивать выпивку, еду, судебные издержки, подвергая их различным видам эксплуатации и унижения, что еще более удручало людей, для которых важен каждый цент, каждый кусок хлеба или кувшин молока. Многие осуждали зло ростовщичества, накопительные платежи, которые легко доводят процентную ставку до 25 и 30 процентов. Но никто не исследовал психологическую нагрузку, которую сельские ростовщики, чаще всего сами крестьяне, оказывали на своих должников.

Очевидно, что восстание против ростовщичества было одной из главных тем 1848-52 гг. Возможно, оно также внесло свою лепту в распространение антисемитизма в сельской местности. Безусловно, сильное отождествление еврея и ростовщика было важной чертой националистической политики Третьей республики. Тем не менее, за исключением городов, где это отождествление, по-видимому, прочно вошло в миф рабочего класса, а также Эльзаса и Лотарингии, где евреев ненавидели даже больше, чем лесных сторожей, я не нашел ни одного упоминания о еврейском ростовщичестве. Большинство кредиторов, как уже говорилось, это были местные жители - различные знатные люди, включая землевладельцев, зажиточных фермеров, мельников, трактирщиков и ремесленников; священники, у которых иногда было множество должников; и, конечно, нотариусы, вкладывавшие как деньги своих клиентов, так и свои собственные, и, конечно, не все они взимали ростовщические ставки. Но каково бы ни было их социальное или экономическое положение, ростовщики и ростовщичество продолжали оставаться неотъемлемой частью сельской экономики и основным источником беспокойства сельских жителей до тех пор, пока нехватка денег не ослабла и процентные ставки не снизились в 1890'е. Окончательное освобождение произошло только за счет прибыли, полученной крестьянами во время войны 1914-18 гг.

Все это позволяет предположить, что переход к денежной экономике был растянут в ряде регионов на достаточно короткий период, приходящийся примерно на последнюю треть XIX века. Начало этого процесса примерно совпадает с началом Третьей республики. Именно тогда, очень медленно, жители страны осваивали жесты, связанные с обращением с монетами, взвешиванием их в руке.

В 1887-1895 гг. бумажные деньги, хотя и мало использовавшиеся в сельской местности до войны, также пережили огромный скачок в обращении. В конце Второй империи бумажные деньги были чужими для многих регионов Франции, а к 1887 г. их количество в обращении едва ли удвоилось. Однако за последующие восемь лет их количество увеличилось в шесть раз. В дальнейшем темпы замедлились, и к 1913 г. для десятикратного увеличения объема потребовалось 26 лет. Триумф бумажных денег наступил только после Первой мировой войны, но за предшествующие четверть века они достигли значительных успехов.

Поэтому, к какому бы показателю мы ни обращались, 1880-е годы и последовавшие за ними четверть века представляются переломными как в этом, так и в других отношениях. Об этом свидетельствует обращение и использование денег, накопление и опора на сбережения, выплата заработной платы наличными, в конце концов, показатели обращения бумажной валюты. Традиционная экономика явно сдавала свои позиции. Наличные деньги в традиционной экономике с большими усилиями откладывались в запас, как зерно в амбаре. Сфера их применения была столь же ограничена, как и их количество. Как только была пройдена стадия натурального хозяйства, как только замкнутый круг, в котором было неважно, какими монетами пользоваться, а чаще всего вообще не пользоваться, разорвался, деньги приобрели огромное значение не только как средство обмена, но и как средство измерения всего, универсальный язык, который все понимали и на котором все хотели говорить.

Как близко и в то же время как далеко то время, когда люди говорили "un sou c'est un sou" и имели в виду то, что говорили!

В конце века верующие выходили на службу в Великий четверг, вооружившись деревянным молотком. "В определенный момент службы священник бросает свою книгу на землю, и тогда все наносят многократные удары по лавкам и стульям. Это называется tuer les Juifs". (Traditions populaires, p. 44.)

Глава 4. НАЕДИНЕ СО СВОИМИ ТОВАРИЩАМИ

Поэтому у древних есть право на расстояние. Это тот, у кого есть другие мотивы, и кто не может знать, что он будет делать.

--БЕРТРАН ДЕ ЖУВЕНЕЛЬ

В конце XVIII века, когда интендант Гаскони захотел построить дороги, соединяющие эту область с соседними провинциями, жители Ауша, как буржуа, так и простые люди, запротестовали: "У нас есть все, что нужно для нормальной жизни. Наши соседи придут и заберут то, чего им не хватает, а мы не нуждаемся в том, что они могут нам предложить". Подобная позиция сохранялась на протяжении большей части XIX века. Но не весь. Как заметил один сельский врач незадолго до Первой мировой войны, за последние 25 лет произошла "глубокая нравственная эволюция": "Раса [становилась] отделенной от этой земли, которую она так любила".

Упорное выживание местной и бытовой автаркии тесно связано с выживанием, описанным в главе 3; и снова водораздел перемен, похоже, находится в районе 1880-х годов. В 1794 г. Сен-Жюст проницательно указал на связь между частным эгоизмом и местной изоляцией, связав географическую и политическую оторванность от общегосударственных дел. Департаменты и приходы, сетовал он, живут в автаркии. Каждый держит свои товары для себя, вся продукция и товары закрываются дома. В 1827 г. офицер, проезжая по западной части Пюи-де-Дем, в районе шоссе, ведущего из Лиможа в Клермон, отметил образ жизни, в значительной степени самодостаточный, включая ткачество из шерсти, содранной с местных овец, "благодаря чему жителям не приходится искать одежду в соседних городах". Адольф Бланки, вскользь упомянув весь большой центр Франции середины века, сказал о нем как о sud generis, отделенном от остальной страны труднодоступностью и многолетней изоляцией, "живущем своей собственной жизнью, имеющем свой облик и черты, отличные от великой национальной физиономии". Естественно, что его жители "сохранили ... свой самобытный характер перед лицом общего движения к ассимиляции, которое цивилизация порождает во всей остальной Франции". Комментируя последствия нехватки зерна, которая ощущалась во многих местах в суровую зиму 1847 года, префект Йонны, много ближе к Парижу и к цивилизации, заметил, что, поскольку каждый выращивает свои запасы, а подмастерья получают зарплату зерном, никто не обращает внимания на состояние рынка? Пока коммуникации оставались примитивными и немногочисленными, никакой рынок, кроме местного, не имел значения. Крестьяне выращивали то, что им было нужно, или учились нуждаться только в том, что могли вырастить, хранили то, что могли хранить, и продавали то, что могли, как могли. Экономисты выступали против "узкого духа, который заставляет каждую семью, каждую местность, каждую плату жить на свои собственные средства, не требуя ничего от торговли". Однако фермы и деревни таких районов, как Савойя 1864 г. и все еще изолированная Лаурага 1867 г., оставались полностью самодостаточными - каждый из них был "своего рода оазисом".

Изменить ситуацию могли только хорошие дороги и железные дороги, а, как мы увидим, большая часть Франции не имела ни того, ни другого до 1880 г.* До этого времени деревни и хутора в Савойе или Лоте оставались "недоступными... обращенными внутрь себя", и порожденная ими ментальность сохранилась далеко не сразу. К 1905 г. старухи нижнего Лимузена продолжали прясть местную шерсть, хотя к этому времени от портновской самодостаточности уже пришлось отказаться. Идеальная ферма (даже в деревнях, расположенных вблизи городского Брива) продолжала выращивать все необходимые продукты. Даже после Первой мировой войны крестьяне старались покупать как можно меньше, "faire de tout pour que ¢a marche". Предсказуемо, что этот менталитет и порожденные им практики дольше всего сохранялись в тех районах, где изоляция нарушалась медленнее всего: на западе, в центре, на юго-западе и в Пиренеях.

Материальная самодостаточность всегда была скорее моделью, чем реальностью. И более значимыми аспектами самодостаточности в крестьянской среде были скорее психологические, чем материальные. Поль Буа показал, что участие в рынке в дореволюционной Сарте не обязательно означало интеграцию в городской мир. Даже на диких просторах Пюи-де-Дем некоторые общины производили грубое полотно для продажи в Клермоне или Риоме, а необходимый лен покупали на тамошних рынках. Там, где происходил такой экономический и человеческий обмен, и особенно там, где он был связан с временными миграциями, новые способы просачивались несколько быстрее, чем в других местах, но даже в этом случае их внедрение происходило медленно и очень избирательно. Действительно, все общества во все времена перенимали новую технику, или практику, или вкусы. Вопрос в том, в какой степени, с какой скоростью и как долго они оставались хозяевами того, что оставить или принять. Очевидно, что общество может сохранять свою культурную обособленность даже при наличии регулярных экономических связей с другими обществами. Гватемальские крестьяне-торговцы 1930-х годов проводили значительную часть своей жизни, покупая и продавая на широком круге рынков, но, похоже, оставались изолированными от влияния многие местные культуры, через которые они проходили, - их коммерческая жизнь отделена от местной культуры. Это относится к достаточно большому числу локальных культур, ни одна из которых не может преобладать над другими. Но крестьянин может противостоять даже сильной городской культуре, если условия вынуждают или позволяют ему это делать. Так, нам рассказывают, что до дидактических кампаний коммунистического режима болгарские крестьяне, которые покупали и продавали в городах, практически ничего не меняли, возвращаясь в свои деревни. Молчаливое согласие разделяло сельский и городской миры. Даже в городе крестьяне общались в основном с другими крестьянами, не участвуя в городской жизни, а наблюдая за ней".

Такое резкое разделение легче представить, если вспомнить об огромной культурной дистанции между крестьянством и горожанами. На призывных комиссиях в Дордони накануне Июльской революции было много молодых рекрутов, которые не знали своих фамилий и могли только пробормотать христианские имена своих товарищей. Кверигут в Арьеже не видел прелатов 120 лет, когда в 1847 г. его решили посетить епископ Памье и префект департамента. Жители несколько дней трудились, раскатывая камни, чтобы сделать тропу проходимой для "бесстрашных путешественников", и это исключительное событие было отмечено

1 200 подтверждений. Такая же полная изоляция была характерна для Ниевра, Аллье и Вандеи в 1840-х годах. В 1843 г., когда армейский батальон остановился в Болье (Коррез), он обнаружил население, для которого солдаты были такими же чужими, как маленькая Дороти для жителей города Оз. "Военная форма, манеры и характер [были] совершенно незнакомы", так что все высыпали на улицу, чтобы полюбоваться, как в цирке (вероятно, тоже незнакомом), а один местный житель принял впечатляюще выглядевшего майора барабанщиков за полковника полка. Офицеры были поражены тем, что жители Лозера и Авейрона "не имели никакого представления о внешнем мире" - не больше, чем жительница Олерона у побережья Атлантического океана, которая спросила сержант-майора, что могут найти себе в пищу жители внутренних районов, когда море так далеко.

Изоляция порождала невежество, равнодушие, слухи, распространявшиеся как лесной пожар, в отличие от упрямо медленного усвоения текущих событий.

Это способствовало укреплению местной солидарности, которая подкреплялась взаимопомощью - практикой, которая, возможно, возникла в силу крайней необходимости при отсутствии других альтернатив, но в целом стала ритуальной в силу традиции. В деревнях принимали местных сумасшедших и нищих, а чужаков боялись и отвергали. И местная мудрость, и местная лексика подчеркивали важность взаимопомощи и не одобряли тех, кто отказывался жить в соответствии с традиционными требованиями, как, например, уничижительное провансальское атрибут gouste soulet (gotite seul), означающее "одинокий едок", "тот, кто не делится".

Делиться можно очень долго, как, например, в уединенных поселениях смолокуров в Ландах, где, по словам одного из посетителей в 1911 г., "жизнь велась почти сообща", вплоть до обмена письмами с соседями или посетителями. Это, конечно, относилось ко всем местам, где письма и посетители были предметом удивления, событиями, нарушавшими монотонность повседневной рутины. Как объяснял в 1858 г. жандарм в Лурде, "все необычное - редкость и вызывает интерес, когда появляется..... Любопытство, внезапно вызванное из своего поста, долго питается [этим явлением], так как его меню редко меняется". Именно так говорил Эмиль Гийомэн о жизни в своем Бурбоннэ полвека спустя, а Ж.Х. Рикар - о жителях одиноких Ландов, которые он посетил примерно в то же время. Это объясняет интерес, который вызывал незнакомец, гостеприимство, которым он (порой) пользовался, а также подозрительность, с которой он неизбежно сталкивался.

В этом отношении особенно много свидетельств, отражающих шок и непонимание путешественников, не понимающих, почему соотечественники - как правило, их соотечественники - должны так негативно реагировать на, казалось бы, естественные для них действия или просьбы. Штабс-капитан, проводивший рекогносцировку дороги из Нанта в Ванн в 1822 г., сожалел, что не может сообщить никаких положительных сведений, так как не смог добиться от жителей "по причине их подозрительности к тем, кто задает им вопросы, если [спрашивающие] им неизвестны". Во времена Второй империи мы слышим ту же песню в Лоте ("jaloux des étrangers"), и нам говорят, что за рекой Лот, в Авейроне, дела обстояли еще хуже. В 1877 г. в Плелане (Иль-и-Вилен) жители были "невежественны и подозрительны". А накануне войны Перигурден все еще казался "подозрительным и близким к чужакам".

Но разгадка приходит очень рано, если, конечно, есть желание ее уловить: крестьяне Пюи-де-Дем, писал офицер в 1827 г., не желали предоставлять информацию, опасаясь, что она будет использована против них". В Авейроне местные жители либо вообще отказывались предоставлять какую-либо информацию, либо давали недостоверные ответы, поскольку неизбежно принимали вопрошающего незнакомца за фискала или другого представителя власти. Их подозрительность была такова, что, согласно отчету 1836 г. на Лозере и Авейроне, что зачастую даже в трактире нельзя было ничего купить. В 1840 г. один офицер назвал жителей окрестностей Кламеси глупыми, поскольку они никогда не могли дать ему прямого ответа на вопрос, куда ведут дороги. В районе Мезенк близ Сент-Агрева любой незнакомец в городской одежде мог прийти только для вручения судебного приказа или сбора налогов. "Крестьянин крайне подозрителен, незнакомец не может рассчитывать на помощь даже за деньги, а на самые незначительные вопросы редко получает ответ". Автора этого сообщения приняли за колдуна, когда он нарисовал план Кастельно в Лот-и-Гаронне, был арестован группой вооруженных людей и освобожден только после долгих мучений. Неужели враждебно настроенные люди приняли его за колдуна?

В Бретани туземцы, как их называли вплоть до Третьей республики, оказались достаточно покладистыми, но неприветливыми. "Они не говорят по-французски, не хотят говорить по-французски, и от них невозможно добиться никакой информации", - сообщал в 1873 г. один из офицеров из Морбиана. Даже в динанском округе Сет-дю-Норд, где говорили только по-французски, местные жители "приветствовали незнакомцев с подозрением и почти всегда отказываются дать им любую информацию, которая может им понадобиться" (1877). Еще в 1890-х гг. одного английского путешественника в долине Тарн неоднократно принимали за какого-то шпиона и спрашивали его документы. Люди между Альби и Сент-Африком и особенно между Арте и Мийо показались ему чрезвычайно грубыми и относились ко всем незнакомцам с подозрением. Подозрительный и замкнутый с незнакомцами, открытый и откровенный только со своими сверстниками, - так охарактеризовал своих соотечественников Перигурдин, - но "стоит только заговорить на его языке, и знакомство состоится". Но это было легче сказать, чем сделать. Неудивительно, ведь трудности общения были столь велики, что все незнакомые французы или англичане оставались "иностранцами".

"Самая незначительная из наших деревень, - писал один из местных историков Вар, - считает себя pays по своему языку, легендам, обычаям, укладу". Неудобный и непереводимый термин pays имеет фундаментальное значение "родная земля" и относится скорее к местной, чем к национальной территории. Именно в этом смысле его употребляет большинство французов, применяя его то к большим, то к меньшим регионам, иногда к провинции, иногда к ограниченной долине или равнине, а также к соотечественникам, разделяющим эту ограниченную родину. Платой может быть административное деление (но редко), целый регион (Перигор, Марш, Кверси) или просто (чаще всего) приход или деревня. Рамуз объясняет, что кантон Во - это прежде всего pays de Vaud, каким бы маленьким он ни был, поскольку он представляет собой единое целое и при необходимости самодостаточен. Прежде всего, pays - это этнос, члены которого имеют нечто общее - опыт, язык, образ жизни, что отличает их от других. Возможно, именно поэтому гильдии подмастерьев использовали этот термин для обозначения всех членов своих обществ. Понятие общей принадлежности и братства, которое заставляет потомков одной и той же платы называть друг другу тоже платят, была перенесена с локальной на профессиональную группу, так что члены одной гильдии тоже платили в рамках ограниченного субъекта. Смысл был понятен. Поэтому и большинство французов долгое время не думали называть Францию своей pays - пока то, чему их учили, не совпало с опытом.

Долгое время этот опыт подтверждал скорее различия, чем сходство. "Каждая земля - своя война, каждая плата - свой аспект, каждая деревня - свой язык, каждое место - своя речь, каждый дом - свои пути", - поется в одной юго-западной песне. "Смени деревню - смени язык", - гласит лимузенская пословица. Такие два региона, как Лангедок (Верхняя Гаронна, Арьеж, Тарн, Тарн-и-Гаронна) и Гасконь (Герс, Лот-и-Гаронна, Жиронда), отличались редкими человеческими и торговыми контактами; языковыми различиями, делавшими гасконцев и лангедокцев взаимно неразборчивыми; отдельными политическими тенденциями, сельскохозяйственными орудиями, даже породами скота. Гасконь смотрела на Бордо, Лангедок - на Ту-луз. Расстояние не имело большого значения. Ауш находится в 77 км от Тулузы, Бордо - в 186, но из 11 почтовых дорог, отходящих от Тулузы в 1840-х годах, только одна шла в Герс, да и сегодня из Тулузы на запад уходит только одна железнодорожная ветка. В Бретани имена Леона, Корнуайя и Трегорруа были так же хорошо знакомы, как и входящие в них департаменты, и отличались друг от друга гораздо больше, чем Сет-дю-Норд от Финистера. Настоящая вражда существовала между Нижней и Верхней Бретанью, разделение на основе кельтской речи на западе и французского диалекта на востоке. Бретонцы и галлосы недолюбливали и презирали друг друга, оскорбляли друг друга и своих женщин и были едины только в своей искренней неприязни к французам, особенно к норманнам, которые с интересом отвечали на эту неприязнь. В 1873 г. бретонские паломники на Мон-Сен-Мишель подверглись угрозам и оскорблениям со стороны норманнов, и драки удалось избежать лишь с трудом".

В 1902 г. в Шитри (Ниевр) Жюль Ренар был поражен неприязнью к чужакам, нежеланием принимать их, легкостью, с которой их можно было "исключить". Он отмечал, что есть люди, "которые бледнеют при мысли о том, чтобы спать на кладбище рядом с кем-то из чужих". В большинстве деревень были прозвища, имеющие региональное значение. Они были и у большинства сельских жителей. Но если в прозвищах сельских жителей акцент делался на особенностях внутри общины, что отражало знакомство с происхождением и действиями, которые они описывали, то в прозвищах, которые давались приезжим, акцент делался на месте происхождения (например, Le Savoyard), и они, как правило, были французскими, как и имена самих новоселов, какими бы ни были местные формы. Тонкий, но естественный способ подчеркнуть необычность".

И это действительно так: плата может ощутимо отличаться друг от друга, иногда на небольших расстояниях (как это часто бывает в горных долинах), по качеству воды, вкусу орехов или тонкости овечьей шерсти, как в долине Кампан в Бигорре. "Когда переезжаешь из Мэна-и-Луара в Луару-Инферьер, - писал школьный инспектор в 1880 г., - все меняется, начиная от внешнего вида земли и кончая людьми. Жилищам не хватает В Анжу царит атмосфера комфорта и непринужденности; деревенские жители одеваются по-другому, менее тщательно, выглядят грязнее; общее впечатление в целом хуже". Подобные различия или некоторые из них были отражением обстоятельств и менялись в зависимости от них. Хорошие земли Луары-Ин-Фериер будут осваиваться, как только автомобильные и железные дороги сделают их эксплуатацию рентабельной. Дикая отсталость внутренней Бретани уступит место удобрениям и процветанию. Распространенное в Ниме попрошайничество считалось естественным следствием южного климата города, пока Гард не запретил попрошайничество и не ликвидировал его, как это сделал Рен в Лионе. В другом месте мы замечаем, что шахтеры Сент-Этьена, как известно, были неопрятны и жили в неухоженных домах, в то время как шахтеры Рив-де-Жер, расположенного неподалеку, отличались чистотой и жили в аккуратных, чистых домах; в Сент-Этьене мы слышим, что женщины работали, а в Рив-де-Жер (в 1860 г.) "никогда" - вероятно, из-за отсутствия возможностей для трудоустройства."

Могут исчезнуть и более фундаментальные различия, например, то естественное разделение, которое олива (точнее, ареал ее произрастания) установила между Верхним и Нижним Провансом. Точно так же каштан, жизненно важный элемент рациона и жизни некоторых регионов, придавал этим местам своеобразный лексикон, сознание и вкус, отличавшие их от других, пока каштан не выветрился. Другие различия были записаны в физических условиях: овраги и ущелья, пронизывающие Овернь и Велай, разрезающие почву, рассеивающие деревушки и домики и создающие особенно сильный индивидуализм или локализм. Но деревенский партикуляризм, похоже, не ограничивается только этим, определяя даже, где (за пределами прихода) можно искать супруга. В Шан-зо в Анжу, рассказывает Лоренс Уайли, люди традиционно женились на западе: всегда в Мож, никогда в Сомюруа. Когда вы отправляетесь в veillée, советует местная мудрость в Дубах, не заходите дальше барьера Cerneux-Monnot-thatis, где чистый воздух горной страны уступает место атмосфере низины. В Ардеш-Виваре горцы (Padgels) смешивались с жителями нижних склонов (Royols), но никогда не вступали в браки: "Fillo que mounto et vatcho que descen, touto lo vido s'en repen", - гласит пословица. С другой стороны, дальше на север: "Femmes du Puy, hommes de Lyon, Ont toujours fait bonne maison"".

Но региональные ориентации были далекой абстракцией по сравнению с традиционными отношениями между соседними приходами. "Каждая долина, - писал экономист в 1837 г. о центральных Пиренеях, - это все еще маленький мир, который отличается от соседнего мира, как Меркурий от Урана. Каждая деревня - это клан, своего рода государство со своим патриотизмом". Деревни испокон веков ненавидели друг друга, а господ из буржуазии - по определению чужаков и аутсайдеров - ненавидели все. Мы уже сталкивались с подозрительностью и "отталкиванием", которые вызывали "городские собаки", не в последнюю очередь ремесленники и торговцы из бурга. Редкие вылазки в город показывали, что горожане презрительны и грубы", и человек отвечал им тем же. Баски презирали всех чужаков. В баскских деревнях регулярно устраивались представления, в которых крестьяне-актеры делились на две труппы - "красных" и "черных", различавшихся по ролям и по характеру костюмов. Красные, представлявшие местных жителей, добрых и благородных, были одеты в богатые местные одежды. Черные, плуты и оборванцы, представляли разнообразных иностранных шарлатанов - богему, лудильщиков, точильщиков ножей, докторов, аптекарей, нередко - бродячих парижских нотариусов. Негров можно было узнать по странной одежде (шляпы или кепки вместо беретов, ботинки или сапоги вместо эспадрилий), а говорили они на тарабарщине, которая должна была изображать беарнский, французский или овернский диалект. Всегда смешные, они могли казаться и опасными.

Неудивительно, что крестьянин с опаской смотрел на чужаков, которых часто встречали вилами, как в Кузере, когда все, кого он видел, казались ему либо презренными (потому что бедные и безродные), либо бесчестными, либо, как минимум, и теми, и другими. Странность в любом случае приводила в замешательство - как и английское слово strange, которое несет в себе оба значения в одном. Бретонский сленг выражал то же чувство, когда слово fuistic, означающее чужой, стало употребляться в смысле смешной и странный, потому что чужие, конечно, странные. Спазматическое знакомство только усиливало презрение. В словарном запасе M4connais XIX века можно найти невероятное разнообразие таких кочующих чужаков, большинство из которых имеют уничижительное описание: ro-manichels, bohémiens, sarrasins, égyptiens (отсюда улица Египта в Маконе), polacres, bougres, broutchoux (странствующие торговцы коноплей), и, наконец, mag-niens, термин на языке патуа, означающий "улитка", применяемый как к торговцам, так и к горцам из Оверни и Бугея, которые каждую зиму спускались вниз, чтобы заработать на жизнь в более жирной Бургундии. В 1846 году на строительство дороги и моста через реку Шер в одинокую деревню Аллье, где жил Анри Норре, прибыло множество "иностранных рабочих... кочевников" - каменщиков, каменотесов, чернорабочих. Хотя молодой Норре работал с ними всю зиму, он находил их отвратительными (порочными, развратными), а они, в свою очередь, ели и пили в своих столовых и почти не общались с местным населением". Страх ли перед бродягами или просто перед иностранцами заставлял многих натравливать своих собак на странствующих работяг? Представители одного мира могли лишь с большим трудом доверять представителям другого.

В конце XIX века отец Горс все еще воспринимал каждую деревушку Коррезе как маленькую республику со своими особыми обычаями. Полвека спустя фольклорист Арнольд Ван Геннеп описывает деревни прошлого примерно в тех же выражениях: "Каждая маленькая цитадель, морально и психологически независимая"." Эти цитадели, эти республики в прошлом воевали за земли, привилегии, права на пастбища. Память о древней вражде жила в традиционной вражде или союзах, истоки которых были давно забыты. Так, в 1819 году крошечная деревня в Кузеранах яростно отреагировала на проект административной реформы: "Если наш приход присоединят к приходу Салсейна, мы рискуем быть убитыми, избитыми, подвергнуться жестокому обращению со стороны салсейнцев, особенно в ночное время". Изоляция способствовала устойчивому взаимному недоверию. В свою очередь, стереотипы, возникающие на основе этого недоверия (к своей деревне и ее соседям), усиливали изоляцию, эндогамию или избирательную экзогамию, существующие ориентации, т.е. соперничество и психическую дистанцию между одной деревней и другой. Норре вспоминал, что в Алье его юности, в день святого покровителя, "мы не имели ничего общего с людьми из соседних коммун". В Сольне жители Ла-Мароль были известны как Les Etrangers, потому что один человек из соседнего прихода однажды сказал своей жене: "Tu m'ennuies, je m'en vont 4 l'étranger", и тут же уехал в Ла-Мароль; а жители Сердона были известны как Les Retourneux, потому что они возвращали всех чужаков из своей деревни, чтобы те вернулись туда, откуда пришли. Все это позволяет объяснить то недоверие и настороженность, с которыми крестьяне относились не только к незнакомым людям, но и ко всем, кто не входил в их общину.

Любой человек, приехавший из-за пределов привычного радиуса в десять-пятнадцать миль, - говорил Гийомен о крестьянине уже в 1930-е годы, - все равно был "иностранцем". Это естественный предрассудок, который подкрепляется пословицами: "Врать легко, когда ты издалека". Но они же учили и тому, что далеко от дома уходить небезопасно: "Женщины и куры теряются, когда уходят слишком далеко". "В чужих краях маленькие коровы могут съесть больших бурен". Прежде всего, небезопасно было жениться вдали от дома. Один франк-комтуа попросил своего деревенского священника помочь ему выбрать между двумя девушками: одна из его города, другая из другого. "А, - сказал священник, - навоз здесь, навоз там, бери в своем, сэкономишь на транспорте". Более того, возможно, как гласит баскская пословица, "кто далеко ходит жениться, тот либо дурак, либо обманут". Молодой человек, женившийся в соседней деревне, вышел замуж за иностранца, которого он толком не знал. Так, в Тарн-и-Га-ронне говорят: "Prends la fille de ton voisin, Que tu vois passer chaque matin".

"Недоверие, - писал один священник в конце века, - есть выдающаяся черта крестьянского характера. Крестьянин не доверяет никому, даже самому себе". Это было одновременно и правдой, и ложью. Верно то, что обороноспособность села оставалась высокой, а сельский менталитет - ярко выраженным.

В ватации отразилась и естественная досада на невозможность проникнуть в замкнутый мир деревенского общества, и то осуждение, которое это неизбежно вызывало у тех, кто был обречен наблюдать за ним со стороны.

Глава 5. ОТ ПРАВОСУДИЯ, ГОСПОДИ, ИЗБАВЬ НАС!

Причиной постоянной подозрительности крестьянина ко всем чужакам было разрушительное вторжение в его мир чужого закона и его представителей. Адольф Бланки, отнюдь не радикал, называл законников настоящим бичом сельского населения. Сельское население, очевидно, с ним соглашалось. В Лимузене вечерняя молитва крестьянина долгое время включала в себя фразу "Избавь нас от всякого зла и от правосудия". Та же формула сохранилась в Шаранте вплоть до 1930-х годов: "Боже мой, избавь нас от всех бед и от правосудия!".

На вопрос, что подразумевается под справедливостью, крестьянин неизбежно отвечал, что "загнанные шляпы" или "синие мундиры": не только жандармы, но и все, кто их сопровождает, - от судебного пристава и сборщика налогов (в Конфолентах его до сих пор называют сборщиком десятины) до самого низкого лесного сторожа и егеря. Все, что было связано с "правосудием", вызывало страх. В сельской местности было полно iewx-dits со зловещими названиями La Potence, La Justice, Le Gibet - все они были синонимами. Бретонские рыбаки называли одну птицу сержантом в честь судебного пристава - сержантом правосудия - за то, что она воровала сардины у других, более мелких птиц. Точно так же печально известные разбойники, преследовавшие в XVII-XVIII веках дорогу Мор-ле-Ланьон, получили свое название от официального сборщика десятины и пошлин. Королевский лучник, предшественник жандарма, сохранился в бургундских преданиях как жупел, а также в описании непослушного ребенка: злой, как лучник. В маконнэских сказках XIX века присяжные даже представлены как обреченные на вечные угрызения совести, стыдящиеся выходить на свет и прячущие лицо от любого проходящего мимо незнакомца".

Человек закона не обязательно был служащим суда или государства. Он мог быть тем особым видом бизнесмена, который описывается французским термином homme d'affaires - отставным судебным приставом, каким-нибудь судебным клерком, продавшим свою коммис-сию.

юрист без клиентов или бывший студент юридического факультета, который решил бросить учебу, возделывая (по выражению Бланки середины века) одновременно свой маленький сад и свои маленькие дела, занимаясь ростовщичеством и спекуляцией землей. В него добавляли слова. Кем бы он ни был, он мог быть только плохим: "Process servers are rascals, lawyers are lickspittles, attorneys are thieves". Это была пословица, которую другие крестьяне охотно разделяли со своими собратьями в Верхней Бретани, где, по легенде, даже святой Айвз, покровитель адвокатов, был вынужден проскользнуть на небо, когда святой Петр не смотрел, и смог остаться там только потому, что не нашлось судебного исполнителя, который вручил бы ему уведомление о выселении.

Деревенский житель, зачастую неграмотный, всегда считал себя обманутым образованными или полуобразованными людьми, с которыми ему приходилось иметь дело, и очень часто так оно и было. Судебные издержки при оформлении наследства могли составлять три четверти наследства. Кредиты были окружены огромной и запутанной сетью юридических издержек, которые, как правило, раздувались путем ловких манипуляций. То же самое часто происходило и при продаже земли. Одни только судебные издержки, даже самые скромные, могли показаться астрономическими для мужчин и женщин, которые берегли каждый медяк. А бумажные, официальные документы, которых и так было немного по сравнению с тем, с чем приходилось сталкиваться, ставили простого человека в тупик и ошеломляли. Небрежность мэров или их помощников могла привести к потере свидетельства о рождении, к дорогостоящему, но неизбежному подтверждению гражданского состояния накануне бракосочетания. По незнанию или по инерции потенциальный продавец мог столкнуться с требованием выдать ему документ о собственности, о существовании которого он даже не подозревал. Неудивительно, что в 1848 году многие крестьяне с удовольствием расправлялись с магистратами и им подобными.

Они, судебные исполнители, сборщики налогов, жандармы, были главными посредниками между деревенскими жителями и широким сообществом нации. Для крестьян Иль-и-Вилен, как сожалел в 1875 г. проезжавший мимо офицер, Франция - это налоги. Или, как выразился один сельский врач, Франция - это "агенты государства".

Как бы их ни любили, у государственных служащих было много работы. Преступность в сельской местности в XIX веке была гораздо более распространена, чем принято считать до сих пор, и, безусловно, представляла собой более масштабную проблему, чем я могу полностью осветить здесь. Архивы военного министерства пестрят сообщениями о кражах, изнасилованиях, грабежах, пожарах, устроенных из мести или по злобе, детоубийствах, отцеубийствах и самоубийствах; драки, потасовки, потасовки, драки, драки, даже поединки между браконьерами и жандармами, браконьерами и егерями, контрабандистами и таможенниками, крестьянами и лесными сторожами, враждующими деревнями, молодежными бандами и призывниками; бесчисленные убийства, умышленные убийства и покушения на убийства, совершенные из пистолета, револьвера, ружья, винтовки, пулемета, ножа, кинжала, топора, дубины, посоха, дубины...

гелем, молотком, кувалдой, камнем, компасом, железным прутом, острым оружием или тупым предметом, не поддающимся дальнейшему описанию, или просто ногой или кулаком".

Тем не менее, наличие судимости может ввести студента в заблуждение и заставить его принять неординарность для обыденности. Цифры не слишком показательны, если мы знаем, что статистика оставалась плохой почти до конца века, и что кроме того, многое проскочило через официальную сеть.

Суждения современников не более достоверны, но наводят на размышления. Их внимание, как и следовало ожидать, было приковано к тому, что происходило в городах, сначала потому, что там была сосредоточена цивилизованная жизнь, потом потому, что именно здесь проявилась страшная сторона современной цивилизации. В 1833 году А. М.Герри считал, что города улучшают поведение мужчин и ограничивают их возможности избежать правосудия.

Население настаивало на том, что города соблазняют преступников и открывают перед ними новые возможности. Возможно, как справедливо заметил один из социологов конца прошлого века, городская жизнь благоприятствует злодеям в той же мере, в какой и препятствует им". В любом случае выводы Левассера отражают опыт второй половины века. Если в 1840-х годах около 60% всех обвиняемых преступников проживали в сельских приходах, то в начале 1880-х годов более 50% - в городских. При медленном росте городского населения (с 1851 по 1881 г. примерно с четверти до трети от общей численности населения) его доля в преступности заметно выросла за два года. В 1880-1890-е годы преступников в городах было (в пропорциональном отношении) более чем в два раза больше, чем в стране.

Кроме того, в целом они совершали разные преступления. Преступления против собственности, в частности кражи, чаще совершались в городах, чем в сельской местности. Убийства, напротив, были в большей степени сельскими преступлениями. Если в 1880 году на миллион населения в сельской местности приходилось 11 убийств, а в городах - 9,3, то к 1887 году разрыв увеличился и составил 11,1 против 8,6. В целом большую часть сельской преступности составляли преступления против личности, особенно нападения (и побои)* , но характерными были и некоторые имущественные преступления: поджоги, вандализм, браконьерство, казнокрадство. К сожалению, мы не располагаем строгим анализом судебных документов, который позволил бы нам увидеть сельскую преступность в ее специфических деталях. Очевидно, что если за полвека до 1880 г. такие преступления, как bris de cléture, выросли в шесть раз, а уничтожение посевов - в четыре раза, то мы понимаем, что эти преступления вряд ли относятся к городам. Но, похоже, что при общем росте преступности в целом, те категории преступлений, которые наиболее характерны для сельской местности (охота, рыбалка, браконьерство), неуклонно снижались: 275,5 на 100 тыс. населения в 1854 году, 74,9 в 1874 году, 50,2 в 1900 году, 43,7 в 1912 году, 24,3 в 1921 году.

У экспертов нет единого мнения о том, как развивалась преступность как таковая. Одни обращают внимание на снижение числа крупных преступлений, доходящих до присяжных, другие - на неуклонный рост числа преступлений, рассматриваемых в исправительных судах. Можно предположить, что, поскольку в течение столетия после 1850 года уровень преступности в целом по стране оставался достаточно стабильным, в то время как доля пожилых людей в населении росла, а пожилые люди как группа менее склонны к преступлениям, молодым преступникам приходилось больше грешить, чтобы поддерживать статистику. 4 for-tiori, это особенно верно в отношении насильственных преступлений.

Если учесть, что в течение столетия после 1850 г. численность населения сельских населенных пунктов оставалась неизменной или сокращалась, а доля пожилых людей увеличивалась, то вклад сельской местности в статистику преступлений, особенно тех, которые наиболее характерны для ее насильственного прошлого, также должен был уменьшиться. Было бы интересно проверить, подтверждают ли данные эту гипотезу.

Сложнее всего поддаются оценке преступления, так или иначе связанные с сексом. Наиболее доступны данные о преступлениях, связанных с нежелательной беременностью; основная их часть приходится на города и чаще всего на до-местиков, т.е. бедных девушек, попавших в беду и живущих вне дома, где могли быть организованы сокрытия. Во всяком случае, аборты и детоубийства, судя по всему, были достаточно распространены в сельской местности, по крайней мере, в тех регионах, где большие семьи скорее мешали, чем помогали. Эти практики тоже отражали как минимум несерьезное отношение к жизни, а иногда, можно сказать, полное пренебрежение к ней, как в случае с матерью, которая помогла дочери убить нежеланного ребенка, сварить его и скормить свиньям, или с двадцатидвухлетней девушкой, которая родила ребенка одна, расчленила его, часть частей сожгла, а остальное выбросила в помои. Но это не более чем вершина айсберга. В отсутствие достоверных данных можно надеяться лишь на общее впечатление, грубое и приблизительное. Мое общее впечатление таково: насилие было фактом повседневной жизни, и отступало оно медленно, да и то выборочно: оно сохранялось в семье еще долго после того, как практически исчезли межпоселковые драки.

Как и во всей Франции, увеличилось число самоубийств. Как и большая часть насилия, многие "преступления" отражали мир, в котором условия жизни оставались примитивными. На скалистых берегах Бретани, так же как и на затонувших судах, все, что попадало на берег, становилось дичью. Падальщики быстро лишали их всего, что могло быть при них - часов, денег, колец. Кораблекрушение или то, что от него осталось, как и контрабанда или разбой (часто родственные промыслы), служило источником ресурсов, дополнявших экономику дефицита". Оно также свидетельствовало о выживании в условиях, которые мы чаще всего связываем с Древним режимом, который, в конце концов, был не так уж далек. Те изолированные районы, о которых упоминал в 1812 г. префект Нанта, "где власть магистратов слаба, а инерция почти непобедима", сохранялись и при Июльской монархии. Дороги были небезопасны, леса - еще опаснее. Бретонские крестьянские истории полны приключений мужчин, женщин и детей, которые, укрывшись на ночь, обнаруживают, что попали в руки разбойников".

Ответ заключался в наличии надежных коммуникаций. В североафриканском регионе Ансарин разбойники, долгое время преследовавшие этот район, были окончательно вытеснены в XX веке, "когда тропа от Матера до Тебурбы... была превращена в проезжую дорогу". Но во Франции XIX века лишь немногие дороги пересекались через леса, болота или горные пустоши, и разбойники находили там убежище. В 1840 г. группы бретонских нищих - разбойников от бретонского truhe (жалость) или, возможно, от ¢ryan (бродяга) - все еще должны были следовать за одним предводителем, Coesre (Цезарем?), и ежегодно встречаться на Pré-d-Gueux, недалеко от Кероспека. В 1858 г. принцесса Баччиоки изгнала их из Кольпо (Морбиан), где сейчас проходит дорога из Локмине в Ванн; но они обосновались в других местах, и только в ХХ веке их организованной преступности был положен конец. В 1844 г. в военных сводках все еще говорилось о том, что преступники, как и за поколение или два до этого, укрываются в дебрях Геводана. В 1853 г. генерал-аншеф в Бурже сообщил о преступнике, который остается вне пределов досягаемости закона "в обширной полосе лесов между департаментами Ньевр, Садн-и-Луар и Сет-д'Ор"; а министр юстиции обратился к военному министру с просьбой помочь очистить местность вокруг Гулу в округе Ньевр в Шато-Шиноне. Сам Гулу, освободившись от тесных лесных объятий, стал перекрестком на дороге, ведущей с востока на запад из Бургундии на Луару.

Дольше всего бандитизм сохранялся на Корсике, и, по крайней мере, в наиболее отдаленных и развитых районах острова он практически не напоминал остальную Францию. Тем не менее, интересно, что в 1896 г. субпрефект Бастии хвастался, что бандиты исчезли из его округа: "Легкость передвижения, невысокие горы, все более многочисленные сельскохозяйственные угодья не позволят вооруженной банде долго скрываться от жандармерии". Тем не менее, Корте и Сартен продолжали кишеть бандитами: "вооруженный грабеж, разбой, разбойничьи шайки, кражи, грабежи, задержание путешественников", - гласили отчеты. Банды правили деревней, взимали налоги, приговаривали людей к смерти и приводили свои приговоры в исполнение. Но, как объяснял в 1908 г. субпрефект Сартена, его округ был самым гористым, самым бедным и самым диким районом острова.

На Корсике, как и в других странах, но в большей степени, чем в других странах, условия должны были измениться, прежде чем изменилось их криминальное выражение. Но и работа полиции должна была стать более эффективной. Полицейских должно быть больше, и они должны быть более эффективными, чем местный бакалейщик или табачник, школьный учитель или владелец магазина, которые часто работали по совместительству. Если, конечно, у них было время: у человека, занимавшего должность начальника полиции в Бриеноне (Йонна) в 1855 г., его не было; в том же году он ушел в отставку, чтобы заняться несколькими прибыльными делами. И они должны были говорить на местном языке, в отличие от комиссара, которого Флобер нашел в Пон-л'Аббе в 1846 г. и который был вынужден использовать местного егеря в качестве переводчика.

В ряде мест не хватало даже временных услуг посадских. В 1856 г. четверть сельских коммун не имела таковых, а многие из них и вовсе обошлись бы без них. Однако во времена Второй империи произошло значительное укрепление органов правопорядка: в сельской местности были учреждены полицейские коменданты, увеличилось число жандармских бригад, в чьем ведении находилась сельская местность. Одним из результатов расширения полицейских полномочий стало резкое увеличение количества рапортов и обвинений, ежегодно составляемых жандармами; к 1880 г. их число составило около 189 тыс., что почти в четыре раза больше, чем 56 тыс. в год в 1840-х гг. Другим результатом стало столь же резкое снижение активности таких анахроничных преступников, как шоферы и разбойничьи шайки.

С разбойничеством, правда, вскоре удалось покончить во всех местах, кроме самых изолированных, но контрабанда, которая играла реальную роль в экономике многих регионов, особенно на периферии страны, оказалась гораздо более живучей. И это вполне объяснимо, поскольку все признавали полезность контрабандиста и мало кто считал его работу преступлением. Более того, к нему относились благосклонно. Легендарная слава разбойника XVIII века Мандрина, несомненно, проистекает из этого мнения, а также из общего представления о том, что уклонение от пошлин и налогов, хотя и явно незаконно, но не обязательно аморально. Так, представители баскского духовенства недвусмысленно учили, что, поскольку косвенные налоги противоречат канонам и социальной справедливости, контрабанда не является грехом. Их паства, конечно, соглашалась с этим. Примерно тот же урок был преподан в популярнейшем детском романе 1830-х годов, который в 1889 году вышел в пятнадцатом переиздании. В ней контрабандисты были представлены в самом дружелюбном свете, и даже герой и местный мэр без лишних слов протягивали им руку помощи в борьбе с таможенной стражей.

Но тогда, как объясняли военные наблюдатели, для жителей Пиренеев, по крайней мере, контрабанда была их единственным ресурсом, единственным ремеслом, частью местных обычаев. Со временем горцы нашли новые ресурсы, и контрабанда перестала быть главным занятием даже в самых бедных долинах. Но государственная монополия на производство спичек породила новое преступление: изготовление и продажу контрабандных спичек - ресурс бедняков, обслуживающих бедняков, по крайней мере, до рубежа веков".

Самым убедительным свидетельством архаичности, одной из самых древних и, безусловно, самых жестоких, являются записи о междоусобных разборках, которые продолжались в некоторых местах вплоть до Первой мировой войны, но расцвет которых, по-видимому, закончился с ужесточением полицейских методов Второй мировой войны. В "Статистике департамента Лот", опубликованной в 1831 г., говорится о "воинственном нраве жителей Кверси", проявляющемся "в тех войнах, которые вспыхивают между приходами и приводят к настоящим сражениям". И это не было преувеличением: в архивах Lot хранится весьма обширное досье на эту тему - кровавые сцены, бои, беспорядки, серьезные ранения, мирные договоры и военные слухи, причем местная национальная гвардия играет свою роль, иногда сражаясь с другими национальными гвардейцами или жандармами, иногда вмешиваясь для восстановления порядка. Так, в Провансе мы узнаем о двух деревнях, расположенных недалеко от Ниццы, жители которых договорились решать свои разногласия в боях, не обращаясь к закону, что бы ни случилось, и оказались втянутыми в бесконечные судебные тяжбы, когда проигнорировали свои взаимные обещания.

Когда традиционные военные действия такого рода угасали, они продолжали существовать в виде столкновений между бандами, как правило, молодежными, представлявшими соперничающие приходы одной деревни, соперничающие хутора одного прихода или соперничающие деревни одного района. Типичный случай из многих произошел в местечке Плогастель-Сен-Жермен в Финистере, где в марте 1866 г. призывная комиссия кантона собралась на ежегодную жеребьевку, которая должна была определить, кто будет проходить семилетнюю военную службу, а кто избежит ее. Когда прибыл контингент призывной молодежи из Плозеве, на них накинулись все остальные, и на крошечной деревенской площади Плогастель развернулась "страшная борьба", в которой участвовало более 300 человек всех возрастов, орудовавших шестами, камнями и дубинами, колотящих и кусающих друг друга, и власти не смогли их разнять. К концу поединка все получили более или менее легкие ранения, но никто не жаловался: "vieille rancune qui vient de se traduire par une rixe nou-velle".

Произошло следующее. Парни из Плозеве, шедшие корпусом за своим знаменем, были полны решимости пройти вокруг деревенского креста - эта практика, введенная в 1848 г., должна была обеспечить "хорошее" количество призывников, - а остальная молодежь была столь же решительно настроена не делать этого. В предыдущие годы мэру Плогастеля, который знал, чего ожидать, удавалось сохранять спокойствие, настаивая на всеобщем разоружении и следя за тем, чтобы все прибывающие в город призывники были с голыми руками. Однако в 1866 г. жандармы развеяли его опасения, и всем было разрешено держать дубины, которые бретонские крестьяне редко откладывают в сторону. Многочисленная переписка, которую породило это дело, показательна: здесь и суеверие, причем связанное с совсем недавней практикой crigin (традиции становятся вековыми не потому, что они старые, а потому, что память неверна); и давняя вражда между враждующими деревнями; и естественное обращение к насилию; и невмешательство внешних властей в местную практику (никто не оказывал сопротивления жандармам или солдатам, пытавшимся вмешаться, они просто игнорировали их). "Постарайтесь понять пути крестьянской молодежи, - писал префекту мэр города Плогастель, - и ее потребность в насильственном контрасте с сельскохозяйственным трудом".

По-видимому, еще одним центром разгула насилия были бесконечные драки и потасовки между мужчинами, которые с одинаковой легкостью орудовали как топором или киркой, так и ножом или пистолетом, заканчивавшиеся поножовщиной, стрельбой и другими видами расправы, напоминавшими американский фронтир. Малейшая ссора могла закончиться убийством и беспределом: мужчин застреливали или забивали до смерти "после ссоры", обменивались ударами, стреляли, орудовали кирками из-за "бесполезной дискуссии", "бесполезной перепалки", из-за "самого бесполезного мо-тива". Сын выстрелил в мать, убив младшую сестру; двое парней, охотившихся вместе, поссорились из-за сойки, и один застрелил другого. И так далее"°. Интересно, что в суровом мире это не было одной из немногих доступных форм расслабления, грубого развлечения. Но то, как часто в судебных решениях по делам о переворотах и убийствах встречаются случаи насилия без видимых причин, также говорит о сдерживаемом гневе и обиде безнадежных людей, которые слишком долго сдерживались и наконец вырвались наружу в виде слепого насилия, принесшего некоторое облегчение.

Кражи - одно из самых распространенных и показательных нарушений закона. Большинство из них были жалкими и мелкими, как, например, два су, взятые в качестве добычи у старухи в лесу близ Ломбеза (Жер), или майка, нож и 50 сантимов, добытые у старика из Сен-Сернина (Канталь), или богатая добыча взломщика домов в районе Лектура, унесшего с собой сеть, секатор, свечу, полотенце и один кусок хлеба. Можно предположить, что "травмы и ошибки, связанные с разделением сала", отмеченные в Сен-Мене (Марна) в XIII году, были воспроизведены и при последующих режимах. Известно несколько случаев, когда девушки, по-видимому, были соблазнены или, во всяком случае, утверждалось, что они были соблазнены платками. Типичный случай - девушка, работавшая гладильщицей в Эльне (Пиренеи-Ориентали), была обвинена в краже маленького батистового платка стоимостью в один франк; ее упорное отрицание не дало ей ничего, кроме условного наказания". Мелкие и жалкие случаи, подобные этим, свидетельствуют о мире малого имущества и большой нужды.

Полиция была менее желанной, когда она вмешивалась для установления или восстановления общественного порядка, чуждого населению. Некоторые чувствовали, что их свобода все больше ограничивается - в большей степени, жаловались жители Тараскона (Арьеж) в 1848 г., чем до 1789 г. Историческая память могла быть ошибочной, или представители общественного порядка толстели под ногами. Как бы то ни было, бесконечные проблемы создавали две юрисдикции: охота и леса. Каждая из них заслуживает отдельного исследования. И каждая из них свидетельствует о том, что деревенские жители не позволяли так просто нарушать свои традиционные устои.

"Наше население, как вы знаете, - писал субпрефект Шатолина летом 1853 г., - свято чтит фигуру жандарма". Однако в том же деле, где приводится это неправдоподобное утверждение, говорится о том, что жандармы часто подвергались нападениям, когда они вмешивались в местные обычаи азартных игр, пьянства и браконьерства или в принятое поведение во время паломничества или ярмарок, особенно если это вмешательство доходило до ареста или конфискации. Действительно, в Арьеже попытка ареста местных жителей могла привести к "восстаниям"". Но в Арьеже, как и в большинстве районов Пиренеев, царило особо взрывоопасное настроение из-за непрекращающихся трений по поводу прав на леса.

Введенные в конце эпохи Реставрации законы, ограничивающие доступ в леса, разжигали ненависть там, где свободный выгул скота был образом жизни, а лесные ресурсы - необходимым условием существования. Лесной кодекс 1827 г. предоставил широкие полномочия французской администрации и довольно угрюмым лесничим, егерям и охранникам, которых она набирала среди населения, страдавшего от недостатка работы. Эти полномочия использовались за счет местного населения для сохранения огромных лесных массивов и стимулирования лесовосстановления, в основном ради деревянного флота, который перестанет существовать, когда новые насаждения достигнут зрелости. Крестьяне мало что знали и не придавали значения таким целям Кольбертиана. Они знали только, что по произвольным и непонятным решениям их скот больше не будет пастись, а они не смогут заготавливать хворост и дрова, как делали это, сколько себя помнили. Морис Агульон описал ожесточенные конфликты, которые возникли в Провансе. Начиная с эпохи Реставрации и вплоть до Второй империи, в записях можно найти аналогичные и столь же жестокие реакции от Бургундии и Дофине до Анжу, Гаскони и Пиренеев. Число правонарушений резко возросло: это не только нарушение границ, воровство и кражи, но и акты мести охранникам и самим запретным лесам и плантациям. Бедняки в гневе (как это было в Жерсе в 1828 г. или в Кантале в 1839 г.) вырубали тысячи деревьев, а армия и национальная гвардия вынуждены были вступать в бой, подавляя бунт за бунтом. Ходили странные слухи, например, в 1851 г. по деревням на окраине леса Омбре в Анжу распространилась ложная информация о том, что жители могут заготавливать дрова по своему усмотрению; за день было унесено около 2 тыс. вязанок. В материалах сельских судов зафиксировано огромное количество преступлений и проступков, связанных с лесным хозяйством, и их число продолжало расти в течение многих лет, сократившись лишь после 1850-х годов, когда к таким правонарушениям стали относиться более мягко. Но доперестроечный период наложил свой отпечаток на народную мысль, и многие народные легенды обрекают лесного сторожа на вечное проклятие, обрекая его после смерти бродить по лесам, которые он когда-то патрулировал.

Однако в Арьеже конфликт сохранял свою остроту гораздо дольше, чем в других районах. Масштабное насилие там вспыхнуло еще в 1829 г., когда "демуазели" - группы крестьян, переодетых в длинные рубахи и чепцы, часто с почерневшими лицами, вооруженные иногда ружьями, но в основном топорами дровосеков, - внезапно и ночью бросились на жандармов, лесную стражу, тюрьмы и ограничивающих землевладельцев. Война демуазелей (так ее называли) отражала недовольство людей, которым закон, практически любой закон, но лесное законодательство в особенности, казался чуждым и разрушительным. Чувство несправедливости захлестнуло их. В 1848 году Генеральный совет Арьежа объяснил, что крестьяне стали ненавидеть сами леса и надеялись, что, опустошив их, они избавятся от своих угнетателей. Летом того же года главный правительственный прокурор в Тулузе, сообщая о лесных пожарах, возникающих в его юрисдикции, и о набегах с целью изувечить деревья, признал, что "сельское население этих районов проникнуто мыслью о том, что они несправедливо лишены права собственности, которым они обладали с незапамятных времен". Об этом говорится в одной из их песен - одной из многих:

Nous boulen exulp aquesto montagno, He que noste ben,

Et que nous apparten....

Они хотят украсть нашу гору, Которая является нашим добрым достоянием,

А что принадлежит нам....

Ситуация усугублялась властным и коррумпированным характером персонала, которому было поручено следить за соблюдением закона. Во многих отчетах градоначальников и других чиновников за 1843-59 гг. говорится о чужих для региона лесничих и лесных агентах, не знающих местных обычаев и прав, не говоря уже о потребностях, а главное - плохо оплачиваемых и, как правило, коррумпированных, помыкающих местным населением. Неудивительно, что тлеющее недовольство раз за разом выливалось в открытое восстание: в 1829-30, 1842, 1848 и вновь, хотя и с меньшей силой, в 1870-71 гг. В 1879 г. субпрефект Прадеса (Пиренеи-Ориенталии) с облегчением отмечал, что трения ослабли, а беспорядки стали реже. Хотя Мишель Шевалье отмечает, что в округе Сен-Пале (Басс-Пиренеи) в 1856 г. продолжали происходить жестокие столкновения, в частности, в 1895 г. из-за предложенной правительством плантации пихты в Гузе, судебные протоколы свидетельствуют о постепенном принятии новых условий "*. Однако в дальнейшем их число резко сократилось - до 29 в 1866 г., 32 в 1880 г. и всего лишь семи в 1905 г.". Уменьшение численности населения, появление новых источников дохода, да и просто время окончательно превратили прошлые правонарушения в современные.

Еще одним источником разногласий стало право на охоту. В Жерсе грандиозное побоище на деревенском празднике, в ходе которого двое жандармов получили серьезные травмы, а 15 человек в итоге были заключены в тюрьму, было в первую очередь объяснено народным недовольством по поводу введения повышенной платы за разрешение на охоту и превратилась в основной источник дохода или удовольствия всех, кроме самых зажиточных крестьян, и это приносило постоянные неприятности. Чаще всего в сельских судах Второй империи рассматривались не кражи, а нарушения правил охоты. В Базасе (Жиронда) в 1856 г. было зафиксировано 45 нарушений правил охоты против 43 краж; в 1867 г. - 92 против 41. Аналогично в Шатолене (Финистер) в 1856 г. - 86 против 71, в 1867 г. - 95 против 72. Число случаев, по-видимому, уменьшилось с облегчением законов Третьей республики: в Базасе с g2 в 1867 году до 53 в 1909 году (данные за 1880-е годы отсутствуют); в Шатолене с 95 в 1867 году до 52 в 1880 году и 31 в 1906 году".

Законодательство, конечно, порождало преступность: правонарушениями становились и такие привычные занятия, как попрошайничество, пьянство, гульбище, заготовка дров, торговля без разрешения. Модернизация тоже породила преступность. Призыв на военную службу привел к неявке, дезертирству, членовредительству, чтобы избежать призыва, - все это уголовные преступления. Использование традиционных мер и весов стало незаконным. Новые гигиенические нормы, регулирующие врачебную практику или среднюю медицину, стали уголовными преступлениями.

Улучшение питания способствовало тому, что предприимчивые люди не только продавали фальсифицированное молоко, но и обходили ограничения на продажу перца (1907 г.) и горчицы (1913 г.). После введения почтовых марок был принят закон (1849 г.), согласно которому повторное использование гашеных марок считалось преступлением. Здесь мы видим особенно яркий пример того, как новинки становятся обыденностью. В материалах гражданского суда Сент-Мена за 1850-е годы числится 18 преступлений на эту тему, за 1860-е - 4, за 1870-е - 4, за 1880-е - 2, причем последнее - в 1886 году. Суд Базаса (Жиронда) рассмотрел 12 таких преступлений в 1856 г., ни одного в 1867 г., одно в 1880 г. и ни одного в последующем. Из первых четырех проступков два были совершены девушками, которые были освобождены за то, что, очевидно, не знали, что такое марки ("эти маленькие картинки", - назвал их один из обвиняемых). На железных дорогах также появились правила и их нарушения. В Базасе их число возросло с двух в 1867 г. до 19 в ргог. В Шатолене в 1886 г. одиннадцатилетний мальчик был оштрафован за то, что бросил яблоко на полосу отвода железной дороги Нант - Ландерно".

Но если модернизация могла создавать новые преступления или, по крайней мере, законодательно закреплять их, то она также работала над устранением или изменением старых. Так, в Шато-Лене количество преступлений, связанных с переворотами и благословениями, с 1856 по 1906 г. увеличилось почти в три раза"°, но это изменение отнюдь не свидетельствует о росте насилия, а объясняется большей готовностью подавать жалобы на действия, которые давно считались само собой разумеющимися. Очевидно, что изменился и характер обвинений. Стало меньше драк и все больше жалоб от женщин, особенно жен, для которых в свое время периодические или регулярные порки были в порядке вещей. Конечно же, мысль о судебных издержках помогла удержать многих нетерпеливых. Мальчик, бросивший яблоко на рельсы, был оштрафован всего на один франк, но с учетом судебных издержек его родители заплатили в общей сложности около 50 франков. Избиение своей жены могло стоить всего пять франков, избиение чужой женщины - в четыре раза больше, а хорошая драка между мужчинами могла привести к нескольким дням тюрьмы с невыполненной работой и неполученным заработком, плюс, конечно, штрафы. Но эти расходы были на низком уровне. В каждом конкретном случае расходы могли достигать 20-30 франков (10-15 дневных заработков) - астрономическая сумма для семей с мизерным доходом. Если на рубеже веков все больше людей, и особенно женщин, стали жаловаться, то это, наверное, лишь отчасти объясняется тем, что изменились нравы их маленького мирка. Жены и дети, конечно, продолжали подвергаться избиениям, но, похоже, их стало больше. К 1906 г. можно даже найти решение Шатолинского суда по конкретному обвинению в жестоком обращении с детьми.

Преступления против несовершеннолетних, в основном сексуального характера, были достаточно распространены, они из года в год проходят по юридической картотеке. Но на рубеже веков звучит новая нота. В Сен-Мене (Sainte-Menehould) суд впервые признал преступлением жестокое обращение с малолетним ребенком: самое раннее решение было вынесено в 1900 г.; еще одно последовало в 1902 г., два - в 1905 г., одно - в 1913 г. В Сен-Пале (Басс-Пиренеи) только за 1905 год в суд поступило девять подобных дел. А Шатолен, как мы видели, последовал этому примеру в 1906 году. Это произошло на основании принятого в 1874 году закона о защите детей. Потребовалось четверть века или более, чтобы городские ценности и городское законодательство проникли в более изолированные районы сельской местности. В более ранние времена на это потребовалось бы больше времени. Теперь же - постепенно, неохотно, но неуклонно - все сельские районы Франции втягиваются в современный мир.

И все же о том, насколько долго длился процесс старого порядка или беспорядка, можно судить по сохранению нищих и бродяг-попрошаек как одной из главных социальных проблем XIX века. Борьба с нищенством была отдельной рубрикой, требующей отдельного упоминания в еженедельных и ежемесячных отчетах, которые местные чиновники представляли своему начальству.

Газета "Cahiers" 1789 г. полна жалоб на бродячих нищих, упоминаний о страхе, который они нагнетали, и поборах, которые они вымогали под видом благотворительности. Бедствия (особенно чужие) не вызывали сочувствия, только тревогу и страх. Революция и Империя бросили на произвол судьбы тысячи людей, у которых не было надежды на спасение. Даже когда худшее перешло в обычную нужду, в таких бедных регионах, как Бретань, начался страшный голод. В 1814 г., как рассказывает священник, голодающие бедняки собрались на пляже в Сессоне (Сет-дю-Норд) в количестве нескольких тысяч человек в поисках моллюсков, которых они пожирали сырыми - так велик был их голод. Дойдя до того, что они не могли справиться даже с костром для приготовления пищи, некоторые все же пытались донести что-то до своих семей, но падали на обочине и умирали. Другие полчища голодающих крестьян стекались в города и пытались запугать горожан благотворительностью, но мещане забаррикадировались за дверями и оставляли голодающих юнцов умирать на улицах или изгонялись военными.

Массовые страдания такого порядка были исключительными или становились таковыми. Нищета не была таковой: нищета, предварительная жизнь, нищета - тройная и постоянно повторяющаяся тема.* В Луар-и-Шере попрошайничество было единственным очевидным выходом, когда "бедствие нищеты" обрушивалось на сельский пролетариат. В таких регионах, как Боз, даже бедным рабочим обычно удавалось преодолеть тонкую грань между нищетой и безденежьем. Но в Перше, по данным сельскохозяйственного обследования 1848 г., попрошайничество было таким же хроническим явлением, как и нищенство; люди настолько привыкли к нему, что не испытывали ни малейшего стыда. Экономическая ситуация была нестабильной, постоянно находилась на грани краха. Неожиданное бедствие, например пожар или наводнение, заставляло жертву просить милостыню на обочине. Да и просто вечная нужда, под безжалостной властью которой постоянные или случайные нищие были неизбежны. В суровую зиму 1847 года префект Канталя сообщал, что бедняки вынуждены прибегать к попрошайничеству. Это была их единственная надежда; и, в конце концов, те, кто просил от двери до двери, находили хлеб.

Городская беднота, конечно, имела определенные формы организованной благотворительности, на которые можно было опереться. Соответственно, при любой возможности, а особенно в голодные времена, нищие устремлялись в города, привлеченные этими ресурсами: концентрацией частной благотворительности, бюро милосердия, едой и милостыней, которую богатые и благочестивые люди раздавали в обычные дни и часы. Возможно, именно поэтому в 1840-1850-х годах в таком городе, как Тулуза, было много нищих. "Нельзя было и шагу ступить [жаловался автор "Annuaire de la Haute-Garonne" в 1848 г.], чтобы не подвергнуться нападкам, приставаниям, а зачастую и оскорблениям со стороны этих несчастных, которые выставляли на всеобщее обозрение свои язвы, выдуманные или настоящие. Они даже вторгались в наши дома, и избавиться от их назойливости можно было, только подавая им милостыню"?

Многие из этих несчастных были выходцами из Арьежа, особенно из горных районов, где попрошайничество было древней традицией, каждую зиму вызывавшей сезонную миграцию на более плодородные равнины или даже в дальние края. Прочно вошедшие в обычай и ставшие неотъемлемой частью привычного уклада жизни, такие миграции попрошаек продолжались до самого конца Второй империи, хотя условия жизни к тому времени улучшились. Как верно заметил префект Ардеша, миграции сохранялись из-за невозможности отказаться от устоявшихся привычек. Некоторые из тех, кто отправлялся в "хорошую страну".

Пока снег покрывал их бесплодные земли, они не были даже бедными, и многие из мигрантов поощрялись деревенскими властями, которые могли прекратить этот поток простым способом - отказать в выдаче паспортов, необходимых для путешествия. Свидетельством предприимчивости нищих была ежегодная ярмарка нищих - fera de Montmerle, проводившаяся каждое лето около деревни Шаргю-Ран (Аллье); война 1870 г., по-видимому, ознаменовала ее окончание. На ярмарке Монмерле нищие Бурбонне продавали тряпки, подержанную одежду и белье, домашние вещи и хлам, которые они собирали даже в Роанне и Рено на Луаре (многие даже брали с собой осла, чтобы везти свой груз).

Конечно, немногие нищие были настолько организованы, но большинство из них отправлялись в дальние края. В Мэне-и-Луаре мы слышали, что в 1865 г. большинство из них прибыло "из глубины Бретани"; и действительно, на полуострове всегда был богатый урожай нищих. Организатор традиционного брачного пира в Корнуале или Морбиане, который в конце XIX века включал в себя специальный ужин и танцы для бедных, должен был рассчитывать на присутствие 200 и более человек. Не все из них, надо полагать, были постоянными нищими, но трудно провести грань между постоянным и случайным попрошайничеством. В конце XIX в. на Обе, когда наступили тяжелые времена, целые семьи переходили на благотворительность: молодые, старые и больные просили хлеб от двери к двери; это явно не были профессиональные нищие, как привычные нам abonnés с их регулярными обходами. Но в портах Бретани рабочие консервных заводов и рыбаки работали, когда могли, и просили милостыню или посылали своих детей просить милостыню, когда не могли. Точно так же в Коттене на рубеже веков, рассказывает Поль Майер, некоторые деревни выживали только за счет того, что посылали своих детей просить хлеб и су на фермы, а женщин - за дровами. "В этом нет никакого смирения. Все знают, что это единственное средство избежать голодной смерти. И крестьяне чувствуют, что милостыня обходится им дешевле, чем повышение зарплаты рабочим". Тем не менее, им также приходилось принимать бродячих нищих, которые проходили мимо, многие из которых (как отмечается в бретонском отчете 1890 г.) приходили с какого-нибудь ближайшего брака или праздника. Эпизодическое или хроническое попрошайничество, по замечанию полицейского начальника, явно "было связано с местными обычаями". Все бедные регионы разводили и экспортировали нищих, как это делала Савойя на протяжении первых десятилетий Третьей республики, и эта чума оставляла власти совершенно беспомощными.

В городах, где, как правило, есть представители полиции и где в любом случае соседи подстраховывают и, если нужно, поддерживают, попрошаек можно было удержать в определенных рамках. Но в деревне, - писал комиссар в Жерсе в 1847 году76 , - "они настоящие тираны, и многие намеренно наводят на себя страх своими угрозами".

По оценке Жюля Мелина, в 1905 г. в стране насчитывалось около 400 тыс. нищих и бродяг (более 1% всего населения). "Батальоны голодных, настоящий бич для нашей деревни", стаи бродяг порождали чувство незащищенности, что способствовало оттоку из деревни, особенно буржуазии, опасавшейся за свою безопасность. Это не просто реакционные фантазии консервативного политика. Мелин знал свои Вогезы. Но его взгляды подтверждаются и другими фактами. Судебные записи показывают, что нищие часто угрожали тем, кто отказывал им в подаянии, как правило, довольно скромным людям или женщинам, которые не могли за себя постоять. Снесенные заборы, злонамеренно поврежденные плодовые деревья или урожай, затопленные поля, пожары от злобы - такие сообщения поступали к властям снова и снова. В ХХ веке архивы Канталя пестрели циркулярами и отчетами: нищие и бродяги заходят в уединенные дома и фермы, требуют еды и питья, иногда даже денег (хотя это представляется несколько сомнительным), угрожают расправой, местью... на юго-запад каждую весну приходят хромые и калечные нищие... деревенские жители жалуются, они боятся5.' Один писатель в 1894 г. заметил, что в Брессе и Савойе дома обычно теснятся в деревушках, как это было вдоль Сены или между Маконом и Нантуа, отчасти из-за страха перед нищими. В Брессе о семьях, занявших изолированный дом, говорили следующее: "Здесь живут люди, которые не боятся быть убитыми".

Число арестов по обвинению в бродяжничестве и попрошайничестве выросло с 2,5 тыс. в 1830 году до 20 тыс. в 1890 году и 50 тыс. в 1899 году. Но правоохранительные органы, в основном городские, не уменьшали тревогу, а лишь отражали ее. В районе Сент-Менешуль за 1843-75 гг. было привлечено к ответственности всего 16 бродяг, а в 1876-1910 гг. было задержано 35. В Сен-Пале, где бродяжничество было более серьезной болезнью, число арестов с 1856 по 1880 г. увеличилось почти вдвое - с 13 до 24. В 1905 году в суд поступило 36 дел. К этому времени волна бродяжничества начала спадать, что отражает экономический подъем. Распространение бродяжничества, по-видимому, совпало с плохими временами, так как снижение цен заставило многих людей, которые в противном случае не стали бы передвигаться, отправиться в путь. Эмиль Дюркгейм в своем исследовании самоубийств (число которых в 1890-е годы заметно возросло)* отметил, что в условиях экономического кризиса конкретно экономические последствия менее значимы, чем нарушения коллективного порядка: разрывы баланса общества и жизни, которые отрывают мужчин и женщин от родных берегов. Это вполне можно отнести и к бродяжничеству, хотя, возможно, достаточно и более прямолинейных материальных объяснений. Во всяком случае, пока нищие и бродяги бродили, и пока память об их бродяжничестве сохранялась, праздная, бездельничающая фигура бродяги бросала мрачную тень на сельскую местность.

Однако следует учитывать, что не все давление было физическим. Многие народные сказания утверждали, что вознаграждение получает тот, кто накормит голодного или приютит усталого путника. Страх перед сверхъестественным возмездием, особенно если его предсказывал отчаявшийся или недобросовестный проситель, должен был быть более действенным, чем дубинка. В то же время благотворительность (которая часто означала гостеприимство) по отношению к незнакомым людям и особенно к бедным отражала не только страх перед сверхъестественным или преступным возмездием. Она свидетельствовала о социальной роли путника, который в ответ на гостеприимство разносил новости и рассказывал о том, что узнал в пути. Нищие и подрабатывающие нищие, такие как торговцы тряпками и костями, лоточники, разносчики, точильщики ножей, также были собирателями и распространителями информации, как и другие люди, передвигавшиеся по дорогам: мельники и тай-лоры, извозчики и шоумены. Особенно в Нижней Бретани, как отметил Эмиль Сувестр, "нищий - это также бард, разносчик новостей и коммерческий путешественник этой полностью патриархальной цивилизации".

Но две полезные функции, которые могло выполнять попрошайничество - поддержание неопределенного существования в экономике, где катастрофы случались часто, а средства защиты были редки, обеспечение свободной коммуникационной сети, - оказались устаревшими. Попрошайничество, как мы видим, сохранилось, но перестало быть эндемичным. Что еще важнее, оно перестало восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Оно стало аномалией. Самим нищим стало стыдно просить милостыню. Вергу-ньяны из Пиренейских гор надевали маску, чтобы их не узнали, когда они подходили к двери. А когда в Руссильоне и Эро кризис 1907 года принес беды, о которых большинство не знало уже более поколения, местный врач увидел, что новые нищие тоже надели маски?

Бедность продолжала существовать. Но теперь она носила маску. Это было не только ново само по себе, но и показательно для современного отношения к нищете.

Глава 6. БОГАТСТВО ЯЗЫКОВ

"Говорите по-французски", - говорит мастер ученику. Месье, я говорю так, как я сохраняю и как я делаю". Деревенский житель забывает в школе свой родной язык и учится лишь пародии на французский.

-ABBE M.M.GORSE

По официальным данным, в 1863 г. из 37 510 коммун Франции 8 381 не говорила по-французски, т.е. около четверти населения страны. По данным Министерства народного просвещения, из 4 018 427 школьников (от 7 до 13 лет) 448 328 не владели французским языком вообще, еще 1 490 269 говорили или понимали его, но не умели писать, что свидетельствует о неполном владении языком. В 24 из 89 департаментов страны более половины коммун не говорили по-французски, а в шести других значительная часть коммун находилась в таком же положении (см. карту 3). Одним словом, французский язык был иностранным для значительного числа французов, включая почти половину детей, которые достигнут совершеннолетия в последней четверти века.

Рукопись, из которой взяты эти цифры (см. таблицу Приложения, стр. 498-5ор), является последним найденным мною статистическим исследованием по неудобной теме patois, как обычно описывались различные языки, идиомы, диалекты и жаргоны французских провинций. Некоторые данные вызывают подозрения, но в любом случае к ним следует относиться с осторожностью, поскольку у Министерства народного просвещения были все основания преувеличивать успехи и скрывать неудачи. Помимо внутренних данных, другие официальные заявления свидетельствуют о том, что исследование фактически недооценило ситуацию.

Так, в департаментах Буш-дю-Рин, Канталь, Верхняя Савойя и Воклюз школы сообщили, что более 10% их учеников не говорят по-французски, что является странным расхождением при том, что вокруг этот язык должен быть в обиходе. Еще более странно, что в Эро более четверти детей не говорят по-французски, в Лозере - еще больше, а в Дордони - почти треть, но все три департамента являются "франкоязычными". Тем не менее, треть детей предполагает, по крайней мере, треть своих старших, и, конечно, Etat de Vinstruction primaire за 1864 г. сообщает, что patois "широко распространен" в Дордони и, несмотря на усилия школ, "так же неистребим, как воздух, которым дышат в каждом населенном пункте".

Другие цифры, приведенные в исследовании, противоречат внешним данным. В департаменте Луара-Инферьер французский язык, казалось бы, занимает всю территорию департамента. Однако еще в 1889 г. один лингвист утверждал, что во внутренних районах департамента жители говорят на вандейском или пуатевинском наречии, а в Батце (небольшой кельтский анклав близ Ле Круазика) - на бретонском. Возможно, это и не грубая оплошность, но достаточная, чтобы поколебать уверенность. В статистике 1863 г. Ниевр тоже выглядит полностью франкоязычным. Однако Управление начального образования с некоторой гордостью отметило, что в Морване (восточная часть департамента) "более двух третей детей знают французский язык", что, даже если это правда, означает, что около трети не знают его. В Кантале из 1124 человек призывного контингента 1864 г. 529 были франкоязычными, а остальные 595 говорили по-французски плохо (340) или совсем не говорили (255). В таких кантонах, как Монсальви на юго-востоке, примыкающем к диким районам Авейрона, и Ларокбру на западе, граничащем с узкими ущельями Сера, доля франкоговорящих составляла от одного из пяти до одного из трех; тем не менее, по результатам обследования 1863 г., французский язык был распространен во всех 259 коммунах Канталя".

В ряде департаментов были организованы школы на местном наречии для обучения тому, что никто не мог понять иначе: Альпы-Маритимы, Ардеш, Бас-Рин, Басс-Пиренеи, Корсика, Сети-дю-Норд, Финистер, Верхний Рейн, Мёрт, Морбиан, Мозель и Север. В Басс-Пиренеях, по данным исследования, в 875 школах преподавание велось исключительно на французском языке и только в 62 полностью или частично использовались баскский или беарнский языки; при этом в отчете генерального инспектора за 1877 г. указывалось, что только в окрестностях Олорона занятия велись на французском языке. В Пиренеях-Ориенталях, по данным опроса 1863 г., почти половина детей не говорила по-французски, но нет никаких признаков того, что какой-либо другой язык конкурировал с национальным идиомом; через 12 лет, в 1875 г., правда вышла наружу: "Каталанский - единственный язык, используемый во всем Руссильоне". Неудивительно, что школьные инспекторы жаловались, что дети читают по-французски "как попугаи".

!*

Возникают и другие вопросы. В состав нескольких департаментов входят значительные территории, где местная речь чужда французскому языку: Фламандский язык в Северном департаменте, германские диалекты в Нижнем и Верхнем Рейне. Но соседние регионы считались полностью франкоязычными, хотя и имели аналогичную проблему. Например, в Па-де-Кале большая часть сельской местности в 1890-е годы говорила на фламандском, артезианском или пикардском языках. Отчеты учителей, представленные на школьной выставке 1884 г., свидетельствуют о том, что северо-западная часть департамента, особенно районы между Булонью и Сент-Омером и вплоть до внутренних районов Бетюна, принимали французский язык медленно и неохотно. В Бувелингеме, Дохеме, О-Локене, Аудинкюне и Алькине французский язык был "незнакомым" или "почти неизвестным". Там в той или иной форме господствовали диалекты Булони, Артуа и Пикардии, как и в Энгинегатте, Фокемберге, Аквине, Блекине, Блен-деке, Мейсниле и Аргусе.* Далеко на юге Тарн-и-Гаронна выделялся как остров французской речи среди темных волн соседних окских департментов. Возможно, этому способствовало протестантское влияние Монтобана.

Однако "Etat de l'instruction primaire" свидетельствует об обратном. "Несмотря на все усилия, - отмечалось в 1864 г., - французский язык распространяется лишь с трудом". Хотелось бы знать больше. Возможно, как и в Лозере, где более четверти школьников не знали французского языка, а еще меньше знали его хорошо, ситуация была такова, что его можно было услышать повсюду, но нигде на нем не говорили.® Третья республика застала Францию, в которой французский язык был иностранным для половины граждан.

Французская корона не проявляла особой заботы о лингвистическом завоевании регионов, находившихся под ее управлением. Язык был важен лишь как инструмент управления. Ордонанс Виллер-Коттерец 1539 г., касающийся юридических и судебных процессов, стал одним из этапов долгого пути короны к установлению своей власти над множеством соперников. Ее целью было не сделать французский язык национальным, а лишь обеспечить использование языка королевского двора в значимых для его власти помещениях. Однако этот функциональный и ограниченный акт имел последствия, выходящие за рамки его непосредственной цели, в первую очередь вытекающие из статьи III: "Мы желаем, чтобы отныне все решения, приговоры и все другие разбирательства, как наших суверенных судов, так и других низших и неполноправных судов, будь то реестры, дознания, договоры, комиссии, приговоры, завещания и другие акты, предписания или процессы правосудия или связанные с ним, произносились, записывались и доставлялись сторонам на родном французском языке, а не иначе".

Наряду с учреждением в каждом приходе регистра для записи крещения ("для подтверждения совершеннолетия"), брака, если он имел место, и смерти каждого человека, это означало, что в пределах владений короля Франции, а вскоре после этого и в Савойе, каждый общественный акт жизни иногда совершался и всегда записывался на французском языке.

Это происходило лишь иногда, поскольку, разумеется, "родной французский язык" короля не был языком большинства его подданных. Речь короля имела приоритет перед речью подданных, и все, кто занимался государственными делами, обязаны были использовать ее или платить другим, чтобы они использовали ее от их имени. Однако языковое единство отставало даже от неполного административного единства Древнего режима и, похоже, не было политической целью. В Пиренейском договоре (1659 г.) Людовик XIV гарантировал своим новым подданным право пользоваться "тем языком, который они пожелают, будь то французский или испанский, фламандский или другой". Договор был составлен на французском языке - новом дипломатическом языке Европы. Но подданные короля не спешили его изучать. Жан Барт из Дюнкерка, величайший из французских каперов XVII века, вел свои судовые журналы на фламандском языке, а редкие краткие отчеты Людовику XIV составлял на языке, которого почти не знал. (А ведь монарху во время королевского похода на север предстояло толкать речь на пикардском языке). Тем не менее, французский язык распространялся по наиболее доступным для Парижа территориям: Шампань, Бургундия, Нормандия, долина Луары. К югу от Луары Лафонтен обнаружил, что на французском языке говорили за Монморильоном в Пуату, а Расин в Юзе в мрачном Гарде нуждался "в переводчике не меньше, чем москвич в Париже".

Двуязычными или многоязычными становились жители крупных городов, служители закона, дворяне и священнослужители. В университетах и колледжах преподавание на латыни продолжалось на протяжении всего XVII века, а во многих случаях и до середины XVIII века. Так же, как и во многих сельских школах, как мы увидим в другой главе. Только в XVIII веке парижская речь получила распространение среди сельского населения Нефтиды и Лионне. В остальных местах она оставалась уделом городских жителей, что еще больше увеличивало пропасть между городом и деревней, а в самом городе создавало языковое разделение между богатыми и бедными.

Многие академии, являвшиеся провинциальными аналогами Французской академии, стремились к распространению французского языка, однако они функционировали в условиях, когда население практически не знало французского языка. В 1726 г. Марсельская академия не проводила публичных заседаний, поскольку публика не понимала языка, на котором они проводились". Сами члены академий, наверное, были похожи на иностранных студентов, изучающих французскую литературу и язык: они относились к парижской культуре как к чему-то чуждому их собственной повседневной речи и практике; они могли писать по-французски, но думали на своем родном языке.

Тем не менее, растущий престиж французского языка завоевывал новых поклонников среди среднего и высшего классов. Все большую популярность и доступность приобретали театры и оперные театры: влияние, сравнимое с влиянием кинематографа ХХ века, когда каждый стремился перенять восхитительные акценты и обороты речи, используемые на сцене. Распространение учебных заведений и рост интереса к французскому языку, особенно к авторам XVII века. Появились научные общества (sociétés de pensée), ложи, клубы, гостиные и читальные залы, нескончаемый поток литературных и философских произведений, модных бюллетеней, газет и периодических изданий, предпочтительно парижских. Все понятие "comme il faut" было сосредоточено в столице, как язык, так и мода, как манеры, так и идеи. К 1794 г. прелат Анри Грегуар был готов доложить Конвенту, что три четверти населения Франции знают французский язык, хотя, конечно, не все из них могут поддерживать на нем беседу, не говоря уже о том, чтобы говорить или писать на нем правильно.

Как и отчет за 1863 год, отчет Грегуара, по-видимому, был оптимистичным.Многие провинциальные ассамблеи, обсуждавшие cahiers 1789 г., обращались к языковым проблемам, а большое исследование, проведенное Грегуаром, выявило больше районов, где французский язык почти не употреблялся, чем тех, где он был известен?

Это было серьезно. Языковое разнообразие не имело отношения к административному единству. Но оно стало значимым, когда стало восприниматься как угроза политическому - то есть идеологическому - единству. Все граждане должны были понимать, в чем состоят интересы Республики и что она замышляет, говорил Бартелеми де Лан-темас Конвенту в декабре 1792 года. В противном случае они не могли участвовать, не были готовы к этому. Дидактический и интеграционный режим нуждался в эффективном средстве информирования и пропаганды, но он не мог им обладать, если население не знало французского языка. В ноябре 1792 г., всего за месяц до выступления Лантемаса, министр юстиции создал бюро по переводу законов и указов на немецкий, итальянский, каталонский, баскский и нижнебретонский языки.

Это может быть не более чем целесообразность. Идеал революции заключался в единообразии и уничтожении партикуляризма. "Реакция... говорит по-баретонски", - настаивали якобинцы. "Единство республики требует единства речи.... Речь должна быть единой, как и республика". Большинство соглашалось с Лантемасом в том, что различные языки "не имеют никакого различия и являются просто пережитками варварства прошлых веков". Лучше всех выразился Грегуар, призвавший устранить "разнообразие примитивных идиом, которые продлевают младенчество разума и продлевают устаревшие предрассудки". Конвент согласился с мнением Грегуара. Он принял решение об отмене диалектов и замене их речью Республики, "языком Декларации прав". Он постановил, что на всей территории Республики дети должны учиться "говорить, читать и писать на французском языке" и что везде "обучение должно вестись только на французском языке". Политика потерпела крах. Если революционный патриотизм и говорил по-французски, то зачастую плохо. А там, где народ не говорил по-французски, революционеры, желавшие достучаться до народа, обращались к нему на его родном языке. После кораблекрушения уцелел лишь принцип.

На смену государству, не заботящемуся о языковом разнообразии, и католическому культурному идеалу, в значительной степени безразличному к этой проблеме, пришла идеология, рассматривающая единство как позитивное благо и признающая язык в качестве важного фактора его достижения. Как заявил в 1834 г. Кагорский комитет по начальному образованию, "политическое и административное единство королевства настоятельно требует единства языка во всех его частях"? В любом случае, добавлял комитет, южные диалекты являются неполноценными - мнение, которое в предыдущие века развивалось более сдержанно, о котором трубили революционеры и которое отныне помогала распространять дидактическая пропаганда.

Важным аспектом "цивилизации" народа было обучение его французскому языку, в их интеграции в более совершенный современный мир. Феликс Пеко, апостол прогрессивного образования времен Третьей республики, в 1880 г. выразил фабианскую точку зрения, что баскский язык скоро уступит место "более высокому уровню цивилизации". А литературный критик Франциск Сарси имел еще большие претензии: французы, все французы, должны говорить на одном языке, "на языке Вольтера и Кодекса Наполеона; все должны иметь возможность читать одну и ту же газету, издаваемую в Париже, которая доносит идеи, выработанные в великом городе". Невозможно найти более яркого выражения империалистических настроений: бремя франкофонии для белого человека, первые завоевания которого должны были происходить прямо у него дома.

О том, что они воспринимались как завоевания, свидетельствует замечание Анри Бодрийяра о том, что язык Oc "уступает место господству речи победителя". Местные жители соглашались с этим: "Французский язык для нас - это язык, навязанный по праву завоевания", - заявлял марсельский историк Франсуа Мазуй. Однако завоевание шло медленно. Единство оставалось целью и источником беспокойства и через столетие после Грегуара; об этом свидетельствуют опасения министра внутренних дел в 1891 г., что, продолжая проповедовать на диалекте, священники "могут поставить под угрозу единство Франции". Французский Бог всегда был Богом ревнивым. Ему можно поклоняться только на французском языке, как это ясно показал Анатоль де Монзи в своем знаменитом циркуляре 1925 года, защищая "единственный французский язык, ревностный культ которого никогда не может иметь слишком много алтарей".

К тому времени ревнивый культ если и не уничтожил всех конкурентов, то, по крайней мере, убедил многих в том, что таких конкурентов никогда не существовало. Уже в 1907 году один из лауреатов Академии заявил, что народная речь и литературный язык развиваются из одного и того же источника: старофранцузского языка. В 1966 г. глава Службы педагогических исследований Министерства образования говорил о том, что продвижение французского языка в школах вместо латыни - это утверждение "народного языка". К 1968 г., когда Антуан Прост опубликовал свою прекрасную историю французского образования "Образование во Франции, 1800-1967", мы тщетно ищем хоть шепот о самой страшной проблеме, мучившей школьных учителей на протяжении всего XIX века: о том, что многие их ученики не знают французского языка или знают его плохо.

Возможно, миф и стремление к языковому единству служили утешением для сохраняющегося разнообразия. Во всяком случае, до Первой мировой войны родной язык Франциска I не был языком большинства французских граждан. Как писал Арнольд ван Геннеп в 1911 г., "для крестьян и рабочих родным языком является patois, иностранная речь - французская". Цель следующих страниц - подтвердить это утверждение документально, показать, где оно наиболее применимо, указать, как происходило ослабление patois, и предположить, каковы были побочные эффекты этого ослабления.

Документацию в лучшем случае трудно найти. Но кроме того, многие документы вводят в заблуждение - как правило, непреднамеренно, поскольку передают на французском то, что на самом деле происходило на другом языке. Этим грешат даже некоторые местные ученые, передавая песню или фразу своего региона на своем французском языке. Особое беспокойство вызывают отчеты священников, полицейских и жандармов, где лишь изредка встречается намек на то, что обмен мнениями, переданный на французском языке (часто с запинками), на самом деле происходил на местном языке. Читателю приходится быть начеку. "Он говорил на патуа, и я тоже", - замечает священник из Лимузена, очень мимоходом. А как еще он мог общаться с деревенским жителем в первые годы Второй империи? Новый субпрефект, направленный в Сен-Флур в 1867 г., жаловался, что, хотя он мог общаться с мэрами деревень на французском языке, он не мог понять и заставить понять себя кого-либо еще в своем районе (но, добавлял он, "в моем возрасте я не собираюсь учить овернский язык") Полицейские иногда признавались, что не могут понять услышанное. В Жерсе они часто не могли следить за проповедью в церкви; а один полицейский суперинтендант в 1875 г., докладывая о домашнем обыске на предмет контрабандных спичек, заметил: "Правда, я с большим трудом понимаю местную речь". Интересно, что писал в своих отчетах флоберовский начальник полиции Понт-Авена, которому для общения со своими подопечными требовался переводчик. Случайная подсказка появляется, когда служитель закона цитирует какой-нибудь непереводимый местный термин".

Есть основания полагать, что многие обвиняемые и свидетели, вызванные в суд, говорили на языке патуа: одни переводили то, что могли, другие - с помощью присяжных переводчиков. В 1890 г. в суде Арьежа рассматривалось дело об убийстве человека, который сам говорил на языке патуа. Однако достоверные свидетельства на этот счет скудны. Так же как и подлинные факты о том, что происходило во время великого кризиса Миди в 1907 году. В многочисленных свидетельствах о событиях в Нарбонне, Безье, Перпиньяне, Агде и других мятежных центрах нет ни слова о том, на каком языке говорили бунтовщики и их лидеры; молчание тем более показательно, что свидетели подчеркивали социальную принадлежность или одежду своих собеседников или нападавших. Я не думаю, что это молчание было преднамеренным; скорее всего, информация не считалась уместной. Но это означает, что приходится опираться на довольно ограниченные источники.

Отчеты офицеров, проводивших рекогносцировку французской сельской местности в период Реставрации и Второй империи, изобилуют упоминаниями о непонятной местной речи. В предсказуемых районах (Бретань, Лимузен, юго-запад, Пиренеи) солдаты нанимали или вызывали переводчиков, как это делали врачи, посланные в Ариж во время эпидемии холеры 1854 г. В Лозере и Кантале, по словам одного расстроенного солдата, речь была нечленораздельной. "Как трудно заставить себя понять, так еще труднее понять ответ". Но это было в 1844 году. В 1858 году Богородица, явившаяся Бернадетте Субирус, не нуждалась в переводчике, но они сочли необходимым обратиться к девушке, хотя бы частично, на пиренейском диалекте Лурда, где теперь выгравированы ее слова: "Que soy era immaculada concepcion". К концу Второй империи многие деревенские жители понимали французский язык, даже если не говорили на нем. Но знакомство с французским языком в сельской местности все еще вызывало замечания. Были и такие, как старый Овергнат, который в 1870 г., будучи отправленным в плен в Гессен, женился и остался жить. Когда Жак Дюкло встретил его в 1917 году, старик общался на местном гессенском диалекте; спустя полвека он по-прежнему не знал ни французского, ни немецкого".

Такое положение дел не претерпело существенных изменений вплоть до Третьей республики. В 1874 году офицер, докладывавший о положении дел в районе Азей-ле-Ридо (Индр-и-Луара).

Он счел нужным отметить, что "все говорят по-французски", так что, несмотря на то, что жители говорили на туренском наречии, он был в состоянии понять их. В 1877 г., отчитываясь о маршруте конвоя через Верхние Пиренеи, офицер жаловался, что, поскольку большинство жителей почти не понимают французского языка, часто приходится прибегать к услугам переводчика, чтобы получить от них хоть какую-то информацию. В том же году в Перигоре другой офицер отметил, что, хотя жители Перигё умеют говорить по-французски, они до

В 1879 г. фольклорист все еще мог опубликовать притчу о блудном сыне на 88 различных наречиях. В 1879 г. фольклорист все еще мог опубликовать притчу о блудном сыне на 88 различных патуа. Проезжая по Нижней Бретани в 1882 г., Мопассан обнаружил, что языковая ситуация мало изменилась со времени визита Флобера за два десятка лет до этого. Гостеприимство было таким же радушным, но информацию по-прежнему было трудно получить, "ибо часто в течение целой недели, бродя по деревням, не встретишь ни одного человека, который бы знал хоть слово по-французски". А на Парижской выставке 1889 г. операторы одной из достопримечательностей, маленькой узкоколейной железной дороги Decauville, сочли нужным напечатать свои предупреждающие плакаты на бретонском и провансальском языках, а также на французском. Конечно, тот, кто мог читать по-бретонски или по-провансальски, наверняка мог читать и по-французски.

Именно здесь полезную информацию (а иногда и полезные подсказки) предоставляют учителя и школьные инспекторы, с которыми мы еще встретимся в одной из следующих глав, посвященных образованию. Из их отчетов мы получаем картину сокращающихся, но все еще значительных территорий, где преобладал патуа. В Тарне в 1870-е годы язык патуа был слышен повсеместно. Так же обстояло дело и в Лимузене, одном из наиболее упорно сопротивляющихся регионов. В Верхней Вьенне даже учителя использовали патуа в деловой деятельности вне школы. Там, отмечал инспектор в 1881 г., французский язык не был обычным языком для большинства жителей, а те, кто им пользовался, искажали его. Французский язык оставался неопределенным для жителей ряда регионов и в ХХ веке, о чем свидетельствует полицейский отчет 1910 года о профсоюзном собрании, в котором отмечается, что лидер профсоюза из Тарна обратился к собравшимся "на плохом французском языке"?

В Лот-и-Гаронне и Басс-Пиренеях (1880 г.) дети говорили по-французски только в школьные часы. "Посредственные результаты, - говорится в отчете Пеко, - потому что вне школы ребенок думает и говорит на patois". Та же песня в инспекционных отчетах за 1881 г. в этих департаментах, а также в департаментах Авейрон и Альп-Маритим, где даже в младшей школе Канн "трудность заключается в том, чтобы заставить учеников, которые думают на patois, говорить по-французски". В Дордони "упрямое безразличие к французскому языку", по мнению школьного инспектора, не будет преодолено еще не одно поколение. В Верхней Луаре (1882 г.) ребенок "изучает язык, который он никогда не использует вне школы и который ему очень трудно понять". Там путеводитель 1886 г. сообщал путешественникам, что патуа находится в общем употреблении. Так было и в Арьеже, где в 1887 г. мы видим учительницу, испытывающую настоящие проблемы со своими маленькими подопечными, которые не могли говорить ни на чем другом".

После 1880-х годов подобные негативные свидетельства иссякают, чего и следовало ожидать, когда начали действовать школьные законы Жюля Ферри. Я буду утверждать, что помимо школ на французский язык и против местной речи действовали еще несколько факторов. Но дело не в этом; какова бы ни была причина, прогресс очевиден. Любая степень школьного образования всегда давала своим подопечным хоть какое-то представление о французском языке, хоть какой-то оттенок двуязычия. Бернадетта Субирус, рассказывая о том, что делала и говорила Богородица, использовала язык патуа, но когда другая девочка перевела этот рассказ на французский для сестры Дамьен, Бернадетта смогла "энергично исправить ее ошибки". Точно так же, когда императорский прокурор допрашивал ее на французском языке о ее видении, она достаточно хорошо понимала его, хотя отвечала на patois".

В середине XIX века у простых крестьянских девушек, таких как Бернадетта, могло быть мало поводов для таких примитивных обменов. В 1870-1880-е годы их стало больше. В нефранкоязычных районах все больше людей понимали национальный язык, а со временем и говорили на нем. В нижней Оверни последние старики, не понимавшие французского языка, умерли около 1880 года. В некоторых районах верхней Оверни они прожили еще немного. Лишь немногие взрослые говорили по-французски, отмечал в 1899 г. школьный учитель из Вик-ле-Конт, расположенного в 15 милях от Клермона, но молодые люди начинали пользоваться им время от времени, перенимая привычку в школах, "где патуа строго запрещено". Таким образом, двуязычие стало почти всеобщим. Трудные школьники начала 1880-х годов, выросшие полностью на местной речи, в 1890-х годах владели лишь неполным и буквально раздробленным вариантом того, чему их учили. "Много воды уйдет под мосты, прежде чем мы заставим крестьянина говорить по-французски", - писал отец Горс в 1895 г. о Коррезе, где он по-прежнему проповедовал и объяснял Священное Писание на лимузенском диалекте. "Ребенок пользуется им до тех пор, пока учитель не спускает с него глаз; солдат пробует его в казармах, но, вернувшись в деревню... diga lt que vingua}" Школьный инспектор Дордони был прав. Должно было смениться еще не одно поколение, чтобы французский язык стал родным для таких французов, как эти. По крайней мере. Скорее всего, это было характерно только для потомства, родившегося у тех, кто получил образование в конце 1880-х годов и женился в 1890-х. Это было то поколение, которое уходило в окопы в 1914-18 гг.

Этот медленный и нерешительный процесс, а также то, что его этапы пересекались между различными классами и поколениями (не говоря уже о регионах), объясняет, почему путешественники вплоть до конца века не могли общаться на французском языке. "Косьен-Бас Бретон-Морвандиаль", - заметил английский путешественник в 1892 г., - "в наши дни покачают головой, если заговорят по-французски". Жан Ажальбер описал более типичную для того времени ситуацию: человек в Кантале, который понимал вопросы, заданные по-французски, но не мог ответить на том же языке и вынужден был переходить на патуа. Таков был опыт Эдварда Харрисона Баркера в Ландах того времени, где многие (особенно женщины) не понимали или почти не понимали французского языка, и говорили лишь на нескольких исковерканных словах. В Руссильоне каталанский язык также оставался повседневной речью, но там в основном понимали французский. Баркер писал о другом случае, произошедшем в 1893 г., когда он спросил дорогу у мальчика-пастуха в Дордони и не был понят. Но он добавляет, что это было редким явлением, особенно среди молодежи: "В Верхнем Кюэрси, где патуа - язык всех, даже в городах, человек быстро усваивает преимущество обращения к молодым за информацией, которая ему может понадобиться". "Школа и военная служба были в действии. Только женщины и старики избежали их влияния. Так, профессиональный писатель-путешественник в 1903 г. оказался в деревне в горах Амбазак, недалеко от Лиможа, где не мог ни объясниться, ни понять женщин, говоривших только на патуа. Он не мог найти дорогу, пока, наконец, не встретил мужчин, которые "чисто говорили по-французски".

В десятилетие, предшествовавшее 1914 г., такие "белые пятна" стали, видимо, исключительным явлением. Как показывает исследование сельской речи в Савойе, проведенное в 1911 г., крестьяне теперь старались говорить со своими детьми по-французски, от чего отказывались всего несколько лет назад, чтобы ребенку было легче освоить новый язык в школе. Разрыв между поколениями бросается в глаза: старый крестьянин, к которому обратился городской житель (un monsieur), ответил на патуа, а молодой - на французском. Со священником и учителем старый крестьянин говорил на патуа, молодой - на французском. В мастерских и на фабриках патуа практически не слышали; поскольку среди рабочих было много "иностранцев" - имми-грантов из Брессе и других провинций, - французский язык приходилось использовать в качестве лингва франка. Рост мобильности и социальных обменов сыграл свою роль в распространении национального языка, как и в распространении национальной валюты и мер. Индустриализация также способствовала ускорению этого процесса. Например, в Вогезах создание хлопчатобумажной промышленности в 1870-х годах и ее расширение после 1880-х практически свело на нет местный диалект, когда деревенские жители переезжали в небольшие промышленные центры, в которых был французский или незнакомый диалект; они также работали вместе с эльзасскими иммигрантами, речь которых была еще другой. Как заметил один из преподавателей: "Смешение патуа благоприятствует общему языку"".

Война 1914 года стала кульминацией этого процесса, но не его завершением. В связи с огромным количеством беженцев и совместной службой солдат со всех уголков страны миллионы людей были вынуждены использовать французский язык не от случая к случаю, а ежедневно. Жак Дюкло, мобилизованный в 1915 г. в По, встретил баскского солдата, который не знал ни слова по-французски, "но события заставили бы его выучить его". Вначале солдаты были призваны в местные части и могли опираться на знакомый язык. Но по мере того как шла война, из уцелевших частей создавались новые, а старые пополнялись новобранцами со всех уголков страны. У мужчин не было другого выбора, кроме как говорить по-французски. И они говорили. Многие продолжали это делать дома во время отпуска или после демобилизации. Это был гигантский шаг. В Изере, рассказывает Пьер Барраль, после 1918 г. молодежь полностью отказалась от старого языка patois.

Ситуация в 1920 г. была прямо противоположной той, что сложилась в 1880 г.: билингвы чувствовали себя более неловко на patois, чем на французском; большинство и, главное, молодежь были на стороне национального языка".

В этом рассказе постоянно фигурируют одни и те же департаменты и регионы, но разрозненные сведения свидетельствуют о том, что на патуа говорили и во многих других областях. Например, в Маконне патуа был широко распространен до 1880 г. или около того, и исчез только после Первой мировой войны. То же самое, по-видимому, относится к Вогезам, Юре, Дофине и Франш-Конте. В Марке и Берри, по крайней мере, до начала века в деревнях продолжали использовать Berrichon или Marchois. Даже в Нормандии, по крайней мере, некоторые крестьяне, очевидно, не говорили по-французски уже в 1899 г., поскольку нам сообщают, что в Манше школьные учителя понимали "деревенский язык" своих учеников. Я склонен объяснить отсутствие упоминаний о проблемах в этих других регионах, все из которых являются языками д'Ойл, двумя причинами. Во-первых, эти регионы быстрее, чем другие части страны, перешли на французский язык и меньше сопротивлялись тому, что преподавалось в школе, так что у учителей было мало оснований для жалоб по этому поводу. Во-вторых, хотя дети в этих регионах тоже говорили дома и на улице на своих патуа, структура и произношение языков нефти были вполне совместимы с французским, поэтому у них было меньше проблем с усвоением парижской речи.

Три части Франции заслуживают особого упоминания, поскольку они говорили (или постепенно переставали говорить) на языках, полностью отличных от французского, и дольше всех сопротивлялись этому процессу. Самым многочисленным, хотя отнюдь не самым стойким, было царство Oc от Гаскони до Прованса. "Если путешественник по французской сельской местности хочет понять, что говорят вокруг него, - писал один из таких путешественников в 1852 г., - он должен остановиться [в Бурбоннэ] на пути к югу. Дальше он будет слышать только некрасивые звуки, не имеющие смысла". К тому времени, в 1852 г., некрасивые звуки отражали не столько упорство провансальцев, давно пришедших в упадок, сколько попытки южан приспособиться к французскому языку.

По мере распространения французской речи и культуры в южных городах и вдоль автострад в начале XIX в. в языке появились региональные формы - смеси местных терминов, замаскированных под французские, и французских слов, адаптированных к местному употреблению и произношению. Посторонние путешественники жаловались, что не могут понять этот барагуанский язык. Местные полемисты поносили отступников-французов, говоривших на этом языке. Грамматики и лексикографы давали наставления и советы. Однако с конца 1820-х годов в регионе Ок все чаще встречались не два, а три языка: местный идиолект - провансальский, гасконский или другой; французский, который преподавался в школах; и их смешение, которое ученые называют региональным французским языком (francais régional). По лаконичному определению Огюста Брюна, язык - это диалект, который стал хорошим, а патуа - это испорченный диалект. К 1850-м годам провансальский язык превратился в патуа: он перестал быть письменным, раздробился на местные идиомы, высшие слои общества перестали им пользоваться, кроме как для общения с людьми на улице?

В 1854 г. группа молодых поэтов и интеллектуалов, заботящихся о сохранении речи и литературы Ока, основала организацию "Фелибридж", а в следующем году начала выпуск ежегодного альманаха "Армана про-венкау" тиражом 500 экз. Для возрождения родного языка "Фелибридж" стремился к созданию литературы. Но для литературы нужна читающая публика, а ее было трудно найти. Сельские жители, научившись читать, учились читать по-французски, поэтому читать "патуа" им было трудно, тем более что французская орфография не рассчитана на передачу звуков Oc. Кроме того, людям, использующим локализованные и постоянно эволюционирующие формы речи, было трудно понимать литературный язык, который зачастую был архаичным и непонятным, как, например, цицероновская латынь Петрарки для его современников XIV века. В Тулоне в 1873 г., по словам Франсуа Бесле, "люди из народа с трудом понимали стихи Руманиля", авиньонского фелибра. Бесле был предвзятым свидетелем, но его в какой-то мере подкреплял опыт, рассказанный самими фелибрами: например, когда они обращались к деревенским жителям на литературном провансальском языке, их встречали непонимающие взгляды.

По сути, "Фелибридж" был политической реакцией, инициированной в плоскости, находящейся на расстоянии от простых людей и их проблем. Его популистские идеалы изначально излагались на французском языке, поскольку французский язык означал либерализм и эмансипацию, а также потому, что уже в 1840-х годах мода и школа сделали французский язык излюбленным средством поэтического и политического самовыражения. В 1848 году восемнадцатилетний поэт Фредерик Мистраль сочинил оду, посвященную

свободы на французском языке. Но после 1848 года и, тем более, после 2 декабря 1851 года он обратился к своему родному провансальскому языку, чтобы выразить те чувства, которые когда-то казались ему наиболее удачными на французском языке. Но обстоятельства, которые вначале заставляли использовать французский язык, не менялись, и Фелибриж оказался между двух табуреток. К моменту появления в 1859 г. его главного произведения "Мирейо" грамотные представители высших классов юга были французизированы. Их реакция нашла отражение в словах месье де Понмартена: "Какая жалость, что этот шедевр написан на языке наших слуг!". К сожалению, слуги согласились.

Богатые, знатные, интеллигенция, горожане, бизнесмены и чиновники отказывались от диалекта как от разговорного языка, а простой человек, даже не подражая им, принимал их презрительное отношение к нему. Дома он говорил на patois, но за пределами приходской среды patois был презираем и бесполезен, являясь устаревшим анахронизмом, который, возможно, хорош для интеллектуальных игр, но не нужен крестьянским детям.

Конечно, провансальский, гасконский и множество местных диалектов продолжали использоваться, как и в Руссильоне Лоранса Уайли. На рубеже веков уличные торговцы от Байонны и Перигё до Марселя и Альп по-прежнему продавали свои товары на местном диалекте. Но регионалисты не смогли возродить или воссоздать единую народную речь, поскольку не смогли справиться с причинами ее упадка.** И тот же процесс происходил в других регионах.

Шепард Клаф в своей прекрасной "Истории фламандского движения", незаслуженно забытой сегодня, отмечает, что фламандский язык "господствовал в сельских районах Французской Фландрии", к северу и северо-востоку от Хазебрука. Хотя к 1930 г., когда была опубликована книга Клафа, это господство было сомнительным, фламандский язык было нелегко свергнуть. Французская революция, подозрительно относившаяся к диалектам, похоже, не покусилась на фламандский язык. А сохранение латинского языка при составлении административных актов, которые в других местах исполнялись на французском, закрыло один из путей проникновения французского языка в другие регионы. В основном в XIX в. превосходство французского языка над остальными привело к ослаблению культурной и литературной активности, без которой язык не может выжить - разве что в качестве патуа. Старые литературные и поэтические общества (chambres) пришли в упадок, традиционные авторы песен (dichter) угасли. В 1835, 1861 и 1874 гг. в Эеке проводились поэтические конкурсы "Landjuweelen". Но в 1861 г., хотя тема конкурса была задана на фламандском языке, все поэтические произведения имели французские названия, и только четыре из 16 представленных песен имели фламандские названия.27 Бельгийский современник Мистраля, поэт-священник Гвидо Гезель, предпринял последнюю попытку конкурировать с французским влиянием, но это был последний проблеск бывшей культуры.

Лишенный интеллектуальной и литературной базы, фламандский язык во Франции был обречен. Однако смерть его была нелегкой. Дед Андре Мальро, дюнкеркский судовладелец, умерший в 1909 г., говорил не по-французски, а по-фламандски. Аббат Лемир, родившийся недалеко от Хазебрука, но на французской стороне лингвистической границы, был вынужден изучать фламандский язык после 1876 года, чтобы выполнять свои пастырские обязанности. В середине и конце 1880-х годов начальное образование все еще было затруднено. Бодриллар, посетивший этот регион и наблюдавший за ним со свойственной ему тщательностью, был огорчен, обнаружив, что говорит на малопонятном языке с людьми, которые отвечают ему на совершенно непонятном ему patois: "Болезненное чувство - оказаться чужаком в своей собственной стране".

Третья республика, подозрительно относившаяся к регионализму в целом, еще больше невзлюбила его на этой чувствительной периферии. После 1877 г. это отношение было усилено жестким антиклерикализмом правительства. Как и большинство языковых меньшинств, французы, говорящие на фламандском языке, пользовались поддержкой католического духовенства. Проповеди и катехизис на фламандском языке создавали политические проблемы. В 1890 г. министерский декрет запретил религиозное обучение на этом языке, но, хотя префект приостановил деятельность мэров, не обеспечивших выполнение декрета, кампания оказалась малоэффективной, и в 1896 г. пришлось просить вмешаться архиепископа Камбрэ. Он отказался, и трения не утихали до 1905 года.

В связи с этим в документах, посвященных конфликту между церковью и государством, он затухает, хотя практика, против которой возражало государство, продолжается. В период между началом века и Первой мировой войной это, по-видимому, привело к появлению поколения детей, не знавших своего родного языка, который больше не преподавался в какой-либо структурированной форме, и еще хуже знавших французский язык. Боли роста современности.

d

И, наконец, Нижняя Бретань. "Бретонский народ, - писал в 1863 г. один из агротуристов, - образует в середине нации... отдельное население". Приезжие французы чувствовали это очень остро. То, что один из них назвал китайской стеной бретонской речи, делало общение безнадежным, а странные вещи - еще более странными. Несколько раз в 1846 г. молодой Флобер и его компаньон по путешествию Максим дю Камп оказывались заблудившимися и не могли позвать на помощь. Так, между Одьерном и Плогоффом: "Мы сбились с пути. Пустынная деревня, лай собак, никто не говорит по-французски".

Тем не менее, французский язык шел по Бретонскому полуострову, медленно, но верно продвигаясь по шоссе, а затем и по железной дороге от Ренна и Нанта до Бреста. Он распространялся все более широкими кругами от портов и военно-морских объектов, таких как Брест, от административных центров, таких как Ванн, и вообще вглубь страны от побережья. Накануне революции на бретонском или галло говорили во всех семи епархиях Бретани, кроме двух.* Ко времени Ферри их осталось только две. В остальных местах ситуация изменилась на противоположную. Речушки или заливчики французского языка превратились в наступающий прилив, который обгладывал и омывал все еще устойчивые рифы. Но на оконечности полуострова более миллиона человек цеплялись за бретонскую речь.

Призывники не говорили и не понимали национального языка; кроме того, там, как и в значительной части Морбиана и Сет-дю-Норда, священники по-прежнему проповедовали на бретонском языке. И хотя "Педагогическое обозрение" выходило с обнадеживающими бюллетенями, в 1894 г. оно вынуждено было признать, что назначенные на должности в Бретани учителя, не владеющие бретонским языком, должны были получить словари.

Трудно сказать, насколько действительно продвинулся французский язык в своем шествии по бретонской сельской местности. Крестьянские девушки приходили в город, не зная ни слова по-французски, чтобы работать служанками. Им требовалось немного времени, чтобы научиться общаться с хозяйкой и говорить "достаточно для нужд службы". Вскоре они могли самостоятельно ходить на рынок, общаться с булочником, мясником и бакалейщиком, как это делали испанские и португальские служанки в Париже столетие спустя. Крестьянские парни, в основном сыновья зажиточных фермеров, год или два посещали городскую школу и овладевали французским языком в достаточной степени, чтобы большинство молодых рекрутов, как утверждалось, за два месяца "приобретали количество слов, достаточное для того, чтобы понимать и изъясняться". Однако в деревне тех, кто пользовался французским языком ("молодые люди", что показательно), нещадно отчитывали - даже в Верхней Бретани - и дети знали, что французский, "хороший, когда человек в школе", лучше бросить на улице, где "он представляется как весь мир".

Поэтому даже когда французский язык преподавался, на нем не говорили. В 1906 г. пара английских путешественников неоднократно сталкивалась с трудностями при общении в Нижней Бретани: молодые люди, как оказалось, "немного знали французский язык", либо владели "французским, который было нелегко понять". Было ли это, как предположил один из комментаторов, вопросом "упрямства корнуайца, который, хотя и знал язык остальной Франции, считал делом чести" говорить только на своем? Или дело в том, что он так плохо говорил по-французски? Несколько месяцев зимнего обучения не могли конкурировать с миром, где слышали только бретонский, поэтому даже "если когда-то он умел перевести несколько слов по-французски, он их быстро забыл". То, что оставалось от французского словарного запаса, часто сводилось к "Donne-moi un p'tit sou, M'sieu!".

Здесь тоже нужно внимательно посмотреть на статистику, особенно когда сталкиваешься с такими данными. Чтобы быть записанным в моряки, человек должен был уметь читать и писать. Вот как проходил экзамен на получение надписи maritime в Audierne в начале ХХ века. "Мы показываем им страницу книги, они пишут, не понимая: они умеют читать. Мы диктуем предложение, они не могут его написать; мы показываем им книгу и мучительно копируют пару строк: они умеют писать". Их французский был похож на латынь деревенского ректора: песня без смысла. Уже в 1916 г. солдат из Меллионнека (Сет-дю-Норд) Франгуа Лоран был казнен как шпион, потому что не мог изъясняться по-французски.

Но Бодрийяр, этот прекрасный летописец имперского прогресса Франции, еще в 1885 году заметил, что китайская стена начала рушиться. По его словам, тем, кто не знал французского языка, было стыдно. Возможно, это еще не так. Более того, он отмечал, что литературный бретонский язык становится уделом знающих людей. Пропасть между литературным языком и повседневной речью, в которой завязло культурное возрождение юга, разверзлась и в Бретани.

Достаточно прочитать отчаянные жалобы местных традиционалистов на переход к французской речи, одежде и манерам, пролистать бретонские газеты, особенно католические за 1894 и 1895 годы, чтобы понять, что все больше родителей и детей становились приверженцами интеграции, французизации, которая означала мобильность, продвижение по службе, экономическое и социальное продвижение, освобождение от ограничивающих уз дома. Можно сочувствовать опасениям, связанным с этой приверженностью, но также и потребностям и стремлениям, которые она отражала. В любом случае, не сочувствие, а разъяснение - дело ученого. И тогда мы переходим к вопросу: что заставило patois отступить?

Мы уже согласились с тем, что школа и школьные учителя сыграли решающую роль. Никто и не думает оспаривать это. Как хорошо выразился Огюст Брюн, чернильница и перо работали на французский язык, он мог бы добавить: и работали только на французский. Арифметика, например, преподавалась на французском языке. Таким образом, даже те, кто обычно говорил на каком-то другом языке, могли считать суммы только на французском - на том языке, на котором они научились этому навыку. И если катехизис часто был бастионом местного диалекта, то протестантизм, который был активным движением в сельской местности на протяжении первых двух третей XIX века и пропаганду которого я обнаружил от Йонны до Пиренеев, был мощным инструментом франкизации, распространяя язык Кальвина вместе с его ересью. В дальнейшем мы рассмотрим еще два значимых фактора влияния: военную службу и печатное слово. Пока же отметим слова ветерана-лингвиста Альбера Дозата о его родной овернской деревне Винзеллес, расположенной недалеко от реки Доре: французский язык пришел сюда после Французской революции и распространился во времена Второй империи "через газеты и казармы даже больше, чем через школу".

Французский язык мог проникать и проникал через такие каналы, где местный язык был относительно близок к французскому. Преподаватели знали, как это важно. В таких местах, как Дуб (1864 г.), где местный язык использовался повсеместно, но французский сосуществовал с ним, уничтожение конкурирующего языка считалось менее необходимым, "чем в некоторых департаментах, где путешественник, говорящий только по-французски, не может быть понят во многих деревнях".

Даже дикий Морван, обитатели которого в XVIII веке были словно "жители другого континента", говорил на жаргоне. Империя оставалась непонятной даже для своих соседей - даже дикий Морван принял французский язык раньше, чем земли юго-запада. К 1860-м годам идиома ло-каль отступила в леса к востоку от Шато-Шинона: Планшез, Арлеф, Виллапургон. В Морване, как и в более открытой местности, сельская речь не ждала, пока школы уступят французскому языку: бургундский, шампанский, пуату, боз и першский патуа уже исчезали в 1860-1870-е годы. Действительно, успех или неуспех школ просто отражал их языковую среду, либо предрасположенную к французскому языку, либо чуждую ему. Это хорошо видно на лингвистической границе между Оком и Нефтью, где Марш (северный Крез и северная Верхняя Вьенна) оказался более открытым для французского языка, чем настоящий Лимузен, расположенный всего в нескольких милях от него. Даже в таких бедных регионах, как Перш, доля грамотных призывников была гораздо выше, чем в аналогичных районах, скажем, юго-запада. При всей своей отсталости нефтяные регионы не создавали особых препятствий для распространения официальной культуры. Так, в 1908 г. в районе Мулена на французском языке говорили "достаточно хорошо", в то время как в долине Шер на западе сохранялась лимузенская речь.

Но самое главное, что работало сначала на patois, а затем против него, - это образ жизни во многих сельских кварталах. Именно в 1889 году Эрнест Ренан утверждал, что ни одно научное, философское или политэкономическое произведение не может быть создано на patois. В это же время можно услышать подтверждающее эхо от сельского учителя из Лозера: конечно, все говорят на patois, писал он, но когда крестьянин хочет рассуждать о политике или текущих событиях, он, скорее всего, пытается произвести впечатление на слушателей, переходя на (ужасный) французский. Политика (в отличие от деревенских дел) велась на французском, и мы увидим, что национальная политика, которая как раз в это время вошла в неинтегрированную деревню, сопровождала национальный язык. Официальные дела тоже велись на французском. Фламандский и корсиканский языки начали уступать место после того, как во времена Второй империи на национальный язык было переведено законодательство, регулировавшее повседневную жизнь людей.

Игра заставила мужчин перейти с провансальского языка на французский: еще один результат законодательного регулирования, в данном случае требовавшего от ассоциаций представлять для официального использования копию своего устава, естественно, на государственном языке. Правила, регламенты и, соответственно, судебные процессы - все это было исключительно на французском языке".

Так же обстояли дела и с чиновничеством. До 1870 г. так было не всегда. Действительно, уже в 1867 г. новый субпрефект Сен-Флура жаловался своему начальнику, префекту Канталя, что все чиновники в его юрисдикции - местные жители, а это означало, в частности, что жители и крестьяне, "всегда уверенные, что их поймут на их непроходимой тарабарщине", ведут свои дела на patois и не прилагают никаких усилий для изучения или сохранения французского языка, "быстро теряя то, чему их научили школы". Этот свободный и непринужденный обмен между гражданами и чиновниками закончился после того, как Третья республика сделала аттестат зрелости обязательным условием для получения даже незначительной должности на государственной службе. Мелкий государственный служащий стал человеком, выучившим французский язык, часто с большими мучениями, в окружении тех, кто этого не делал. Последовавшее за этим чувство превосходства мелких бюрократов и его влияние на отношения между чиновниками и населением ощущается и сегодня.

Одним из главных врагов patois был его собственный парохиализм. Факторы, которые действовали против французского языка в старом изолированном мире, самодостаточном в гораздо большем количестве сфер, чем простое пропитание, обернулись против местных идиомов, когда этот мир изменился. Бретонский язык оказался бесполезным за пределами определенной территории, которая когда-то казалась огромной, но становилась все более ограниченной в перспективе современного мира. Бретонский язык также не был единым языком, как и лимузенский, или так называемый langue d'Oc. Ваннэтэ был непонятен большинству других бретонцев; люди из Леона с трудом понимали людей из Гингама. Старый диалектический мир был до крайности фрагментирован. Диалект мог меняться от одной долины к другой, от возвышенности к низине, от одного берега реки к другому, если физические барьеры затрудняли коммуникацию. В 1816 г. человек, задержанный ворами в окрестностях Аваллона в Йонне, смог определить их происхождение в определенной местности.

Ниевр, по их речи и манере одеваться. В 1844 г. офицер в Лоте отмечал, что "туземцам очень трудно понять себя за пределами своей деревни". Одним из аргументов в знаменитом процессе по делу о пародировании 1850-х гг. было то, что обвиняемая, уроженка Сен-Марселина в Изере, не могла знать жаргон Корпа, которым она, как утверждалось, пользовалась, поскольку, хотя Корп и находился в Изере, его жаргон отличался от ее собственного.

Когда они отправлялись на север на ярмарки в близлежащие к Берри районы Креза, никто не мог понять их речь. "O y at pas d'besoin de feire trotter in chrétien", - заявляли шарантцы, - "pour queneutre de 1A voure i sort". Если мудрость Сентонжа гласила, что не нужно заставлять человека рыскать (как лошадь на ярмарке), чтобы узнать, откуда он родом, то это потому, что его речь сама подскажет.

С течением времени, а особенно с ростом числа жителей, преимущества знания французского языка становились все более очевидными. Осознание этого факта подстегивало упадок местной речи. Как мы уже отмечали, развитие промышленности работало на языковую унификацию полиглотской рабочей силы, мигрировавшей в города. В сельской местности рыночные изменения происходили медленнее, но сходным образом. "Le francais rapporte, le patois ne rapporte rien", - так ответил Арнольд Ван Геннеп одному савойскому лингвисту, выразившему сожаление по поводу этой тенденции. Даже дети, особенно дети, пожалуй, стали презирать патуа. Когда накануне Первой мировой войны школы стали несколько дружелюбнее относиться к местным диалектам, настал черед деревенских жителей отвергать их.

Знание французского языка стало для них предметом гордости, так же как когда-то предметом гордости был свой диалект. Для людей, живущих в связном общении с собственной жизнью, patois сохранил свой первоначальный смысл непонятного языка. На patois говорили не они, а все остальные, чужаки. А язык, на котором говорили чужаки, был частью их странности и нелепости, над которым скорее можно было насмехаться, чем подражать, а тем более восхищаться. В баскских крестьянских фарсах, как мы видели, часто использовался странный жаргон негров, всегда с сатирическим умыслом: Латинский или французский, когда престиж французского языка стал признаваться, большинство крестьянских общин по-прежнему считали его использование неуместным в своей среде и всячески препятствовали, главным образом высмеивая тех, кто пытался использовать его (как правило, неуклюже), когда этого не требовала конкретная функция или ситуация.

Французский язык был "языком приличий и церемоний", и деревенские люди прекрасно понимали разницу между возвышенной речью и собственным обиходом. Как объяснил недавно один корзиночник фольклористу, которому он рассказывал свои сказки: "Il y a bien des mots en grandeur, il y a bien des mots en mayonnais aussi". Французские формы, считавшиеся более благородными, использовались для выражения уважения. Гасконский крестьянин, разговаривая с буржуа, не стал бы использовать домашние pay и may при обращении к его родителям, а сказал бы boste péro, bosto méro. Использование французского языка также может подчеркивать качество. Гасконское слово "шляпа" означает capet, но для обозначения шляпы джентльмена или чепца дамы предпочитали chapeau. В нижнем Арманьяке пастухи называли клубнику, которую они собирали, arragne, а в Ауше и верхнем Арманьяке, где клубника не росла в диком виде, а выращивалась как деликатес для богатого стола, ее называли frésos. Роман Эме Жирона 1884 года "Беат" о жизни Велая открывается с посещения крестьянской парой монастыря. Мужчина обращается к матери-супруге по-французски, что является знаком уважения. Его жена сделала бы это, если бы могла, но она не знает французского. Мать-настоятельница, "очень уважаемая женщина", естественно, говорит по-французски. В стране Луары, где вплоть до Второй мировой войны в разговорной речи все еще использовался патуа, вежливое обращение требует французского языка. Например, на танцах парень приглашает девушку на танец на французском языке, и они сохранили эту формальность в своих ранних обменах".

Кафедра, которую так часто представляют крепостью жаргона, часто становилась главной сценой для выступлений на родном языке, как и полагается. Ничто так не нравится народной аудитории, заметил один священник в конце века, как обращение к ней на чужом, но родном языке.

Впрочем, понимание требовалось не всегда. По нашим сведениям, еще в 1820-х годах жители деревни Морьер близ Авиньона, не знавшие французского языка, были возмущены, когда священник выбрал для проповеди на церемонии первого причастия язык патуа. "Он показался нам обыденным, банальным, гротескным, недостойным столь великой торжественности", - вспоминал много лет спустя Агриколь Пердигье.

Вопрос о том, на каком языке говорить в церкви, был для духовенства острым, хотя, возможно, не более острым, чем проблема властей - что делать с непокорным священником. Правда, в некоторых случаях фактором могла быть и политическая ориентация, и симпатии, но мое собственное впечатление таково, что в целом сопротивление священника призывам использовать национальный язык скорее отражало, чем возглавляло местное сопротивление. Священники, в конце концов, обучались французскому языку. Они тоже считали, что французский язык превосходит дебильные идиомы их подопечных. Многие, возможно, предпочитали его. Не ограничиваясь предположениями, можно найти примеры - Ардеш, Аллье, в Лимузене, где священник просто заявил, что если он хочет, чтобы прихожане его понимали, то должен читать проповеди на языке патуа. Некоторые священники с трудом овладевали местным языком, но были вынуждены использовать его. С этой проблемой, похоже, столкнулись и облаты, отправляемые на проповеднические миссии. Даже министерство культов признавало, что во Франции есть районы, где священник может быть вынуждены использовать местный диалект. Отец Лемир, как мы помним, был вынужден выучить фламандский язык, чтобы выполнять свою работу. Вполне возможно, что он предпочел бы избавить себя от этого. В любом случае, там, где публика предпочитала французский язык, она была удовлетворена: людям предоставлялся выбор мессы с проповедью на французском или патуа в зависимости от их предпочтений.

На рубеже веков эта практика резко сократилась, отчасти под давлением властей, но в основном потому, что в этот период произошел триумф французского языка. В 1901 г. газета La Semaine religieuse из Ауша сетовала на то, что катехизис на гасконском языке, а также гомилии и проповеди на гасконском языке, которые на протяжении всего XIX в. значительно превосходили проповеди на французском языке, ушли в прошлое на арманьяке. После этого проповеди на французском языке, "которыми отмечались особенно торжественные случаи", становились все более обыденными в этом регионе.® В Бретани, напротив, многие священники отказывались соблюдать правительственный запрет 1902 г. на проповеди и катехизисы на бретонском языке; только в Финистере 51 священнику было приостановлено жалование.* Только когда и где французский язык получил достаточную поддержку, духовенство перешло на него. Церковь отражала региональные условия, но не создавала их.

После того как patois стал предметом всеобщего презрения, его судьба была предрешена. После 1890-х годов он все больше отвергался молодежью, особенно девушками и женщинами, которые должны были стать активными носителями языка, который рассматривался как знак перерождения и эмансипации. Такое же презрение к patois росло и среди тех, кто улучшил свое положение или стремился к этому. Проницательный офицер эпохи Реставрации предсказывал: "Le discrédit du patois est l'effet naturel du progrés du luxe et de la civilisation des capitales..., qui s'étendent peu 4 peu jusqu'a leurs extrémités". Постепенно это происходило медленнее, чем некоторые ожидали. В Лантенне (Дуб), сельскохозяйственной деревне в 21 км от Безангона, говорят, что в 1896 г. 177 из 195 мужчин и 163 из 197 женщин все еще говорили на патуа; во время войны 1914 г. все лантенские мальчики на фронте говорили только на патуа. И все же, спустя столетие после упомянутого офицера, Огюст Брюн мог заметить: "Кто одевается как в городе, тот и говорит как в городе". Новый образ жизни, новый образ речи".

Что все это означало, как отразилось на людях?

Местные языки не оставались неизменными вплоть до XIX века. Они развивались под влиянием моды, нужды или того и другого, как бы ни были изолированы регионы, где на них говорили. Когда после XIV-XV веков местные правящие классы перестали относиться к речи Oc как к литературному языку, когда города, потерянные для Oc, но еще не выигранные для Франции, перестали быть объединяющими центрами для сельской речи, партикуляризм взял верх. Чем более самодостаточным был регион, тем выше была вероятность развития в нем собственного диалекта. Относительное богатство могло сработать в этом направлении так же легко, как и бедность и изоляция. Богатая Лимань, где каждая деревня была практически самодостаточна, сохраняла свою речь и уклад дольше, чем бедные горные районы, жители которых были вынуждены переезжать с места на место и несли в себе культуру внешнего мира.

К 1848 г. многие бывшие языки освободились от всех дисциплин, поддерживающих язык, и превратились в то, что революционеры называли жаргонами: не закрепленные письмом, игнорируемые литературой, без формальной структуры и грамматики. Именно тогда они попали в поле зрения интеллектуалов, поэтов и лингвистов, которые попытались их упорядочить и возродить. Но было уже поздно: условия работали против диалектов, так же как и официальные кампании против них могли быть успешными только при наличии соответствующих условий.

Социальная функция языка заключается в том, что он позволяет членам общества понимать друг друга. Когда национальное общество стало более значимым, чем различные местные общества, национальный язык смог, наконец, преодолеть своих местных конкурентов, а также другие партикуляризмы. Однако то, что получилось, не всегда было по-настоящему национальным. В частности, в центре и на юге страны возникла целая серия компромиссов между официальным или школьным французским языком, с одной стороны, и местной речью, с другой: буферы между патуа и французским, использование обоих, применение структур и акцента патуа к французскому, изменение значения терминов для использования их в жаргоне, который варьировался от французизированного патуа до патоцанского французского, солянка, которую ее пользователи точно назвали carroun (maslin), смесь пшеницы и ржи, которую французы называют méteil. Этот региональный или местный французский язык содержал выражения, которые смущали чужаков, но которые все местные жители употребляли естественно и считали французскими. Характерно, что в него входили термины патуа, обозначавшие занятия и предметы, свойственные данной местности - меры, игры, ремесла и их инвентарь. Одним словом, он выполнял важнейшую функцию всех вернакуляров - отражал местную действительность.

Именно тот аспект, который делал местный французский язык непрозрачным для посторонних, делал его люми-несцентным для тех, кто был знаком с опытом, который он отражал, и помещал его в широкий контекст смежных значений. Например, в Форезе, где производство гвоздей было важной отраслью промышленности, сильфон (Ja mantcha, от ранних моделей, выполненных в форме хвоста или шлема) фигурировал в локусах, которые имели смысл только для тех, кто был знаком с их более широким значением. Болезнь, например, превратилась в "плохой мех". Поскольку мехи делались из кожи, а крысы были их злейшими врагами, крысиного нашествия боялись особенно сильно, и крысы играют в форезских поговорках и фольклоре более значительную роль, чем в фольклоре других регионов, кишащих крысами.

Там, где, как на большей части юго-запада, орехи одновременно употреблялись в пищу и из них делали масло (используемое не только для приготовления пищи, но, что еще важнее, для освещения), орехи на дереве, которые собирали для масла, имели одно название, а те, которые падали или сбивались для употребления в пищу, - другое". Подобные термины выходили из употребления вместе с отражаемой ими практикой, как и лексика пастушеской жизни в Пиренеях, очень богатая и старая, выражающая детальный уход за овцами, когда шерсть приносила хороший доход. Когда низкокачественная пиренейская шерсть перестала конкурировать на рынке с шерстью из других регионов, а особенно с импортной, овец стали разводить в основном на убой, и лексика пастуха была утрачена вместе с его теперь уже не существующим лексиконом.

необходимые навыки".      

Поскольку местная лексика была прочно укоренена в местной практике, в ней было много пробелов, которые по мере необходимости приходилось восполнять за счет заимствований из других мест. Так, в деревне Винзеллес в нижней Оверни, где коровы пили воду из местного ручья, не было питьевого корыта, а в деревенской речи не было его названия. При необходимости жители использовали термин, распространенный в соседнем городе. Такая ситуация открывала широкие возможности для проникновения французского языка по мере изменения образа жизни. Так, во Франш-Конте, большинство декоративных растений носили французские названия. Аналогичным образом, лошади, которые там мало использовались, имели большинство анатомических описаний на французском языке. Часто новое слово использовалось для обозначения новой формы знакомого предмета, как, например, когда dampo (масляная лампа и ее потомки) вытеснила старое caleu. Иногда принятие новых слов во французском языке приводило к тому, что старые термины утрачивали свою функцию, как, например, савойские pare и mare, перешедшие в pére и mere, стали использоваться исключительно для обозначения животных".

Разумеется, из французского языка были заимствованы слова, связанные с сельскохозяйственными и техническими новинками, с изменением мебели, одежды и жилища, с управлением, с вновь выявленными болезнями. Как и все многочисленные термины, относящиеся к моральной и интеллектуальной жизни. В овернском языке не было слов "поэт", "музыкант", "художник", "артист". Конечно, в нем были функциональные термины, обозначающие людей, занимающихся музыкой на определенных инструментах или сочиняющих песни, но в нем не было возможности - да и необходимости - говорить об искусстве в абстрактном смысле. Французский язык предлагал такие слова, когда возникала необходимость, но те, кто находил их уместными, все равно использовали французский. В целом эволюция местной речи выглядит не столько как упадок, сколько как адаптация. Любой язык связан с потребностями и интересами его носителей. С их изменением язык менялся, конечно, медленнее, но показательно и в значительной мере чутко. Необходимость создала выражение. Угасающая потребность отложила его".

Однако это не означает, что менталитет при этом оставался незатронутым. Напротив, простой переход от разговорного языка к письменному был колоссальным изменением. Отчеты свидетельствуют о неловкости внесенных корректив. Музыка дискурса, некогда свободная и лирическая, стала холодно-дидактической, напитанной терминологией административного французского языка. Само понятие "язык", как и термин, относится к речи, а не к письму, '* и устный стиль имеет мало общего со своим грамотным соседом. Ритм фразы в разговорном языке моделирует мысль и ее нюансы - повторяющиеся, мелодичные структуры обрамляют быстротекущую мысль, пробиваются созвучиями, яркими образами, переливами звуков, передающими перепады смысла.

Когда в сентябре 1846 г. Богородица явилась двум молодым пастушкам в Ла Салетт, она обратилась к ним сначала на французском языке, похожем на официальный, который они могли слышать в церкви, и затронула темы, которые вполне можно было бы услышать в проповеди, жалуясь на то, что люди клянутся и работают по воскресеньям.

Однако когда она обратилась к патуа, предрекая возмездие и голод, язык стал более лирически насыщенным, более "библейским" в узнаваемом народном ключе:      .

У кого есть пшеница, пусть не сеет ее; скот съест ее, а если что и прорастет, то рассыплется в прах при молотьбе. Наступит великий голод; прежде чем наступит голод, малые дети до семи лет будут взяты с трепетом и умрут на руках у тех, кто их держит, а взрослые будут каяться голодом. Виноград сгниет, а орехи испортятся. Если же они исправятся, то камни, скалы превратятся в пшеницу, а картофель будет восстановлен самой землей.

Простые, лаконичные идеи, наполненные образами, конкретные, основанные на местном опыте. Такова была природа сельской речи, бедной абстрактными терминами, богатой конкретными и уничижительными".

И тут, конечно, не обошлось без локальности. Образ жизни влияет на речь в ее чисто физическом аспекте. Дыхание людей, работающих на разной местности, влияет на ритм их речи и произношение. Врач, путешествовавший по Ардешу в 1870-х годах, обратил внимание на звучные окончания местного жаргона, которые делали голос более звонким. Современный коррезианец аналогичным образом отметил преобладание согласных в родном окситанском языке, что способствовало большей разборчивости речи и ее дальнейшему распространению в сложных природных условиях. Слышимости способствовало и твердое "р" старого произношения, от которого отказались в школе и в парижском французском, но сохранили актеры, чьи голоса должны разноситься на большие расстояния. Современный французский язык легко ложится на слух. Народная речь более жесткая, резкая, ритмичная. Во французском языке, предназначенном для непринужденного общения с расслабленным телом, больше открытых гласных и меньше дифтонгов. Фонетическая эволюция от обилия грубых дифтонгов к более деликатным звукам явно связана с изменением условий, или, по крайней мере, с торжеством ценностей, связанных с этими условиями".

Современные исследователи сельского языка подчеркивают, насколько важны для крестьянина язык тела - жесты и осанка. Это также является отражением общества, в котором все обладают общим фондом знаний, что делает излишним объяснение. Как говорит Анри Мендрас, крестьянин показывает, что он делает или собирается делать, в формах поведения, которые полностью знакомы его товарищам и поэтому легко интерпретируются всеми ими. Увидев человека в таком-то месте, в такое-то время, можно сказать, чем он занимается. Дедукция, основанная на конкретном наблюдении, - вот что важно, и речь мало что к этому добавляет. Она чаще используется для сокрытия истинного смысла поступка или жеста, чем для выражения отношения."

Письменность устанавливает экран между практикой и нашим внутренним "я", как и основанная на ней ментальность. Возможно, именно поэтому patois дольше всего держался там, где практика и мысль были наиболее близки: "Quand il s'agit de la terre, - писал Эммануэль Лабат в 1912 г., - on pense en patois".

Должно пройти время, прежде чем человек перестанет думать на патуа. Он знал птиц, деревья и водотоки под их местными названиями. Французские названия, которые он узнал в школе, никогда не привязывались к знакомым вещам, а оставались отстраненными, вызывая в памяти далекую сферу и абстрактные образы. Это, как правило, приводит к двум результатам. На первом этапе двуязычные люди с трудом понимали идеи, передаваемые или развиваемые на французском языке. Маленькая девочка, обладающая интеллектом выше среднего и умеющая хорошо читать, могла следить за каждым поворотом историй на Oc, но спотыкалась на французских историях, язык которых расходился с образцами, изучавшимися в школе. Французские рассказы требовали больших усилий: можно было понять отдельные слова, но не смысл фразы. Пожилые люди, так же ограниченные школьным французским, в большинстве случаев испытывали бы те же проблемы с восприятием, скажем, новостной заметки. Интеллекта недостаточно для того, чтобы обеспечить усвоение идей в чуждой среде. Все знаки, которые мы читаем, будь то буквы, слова или простые изображения, - это символы, референция которых более или менее знакома, а значит, более или менее легко регистрируется и осмысливается. Крестьянскому читателю приходилось осваивать не только труднодоступный французский алфавит, орфографию и грамматику, но и те референты, которыми они должны были служить, т.е. символы чужой культуры.

Слово вызывает образ или целую россыпь образов, и могут возникнуть серьезные проблемы с адаптацией, когда слово, знакомое в родной речи, в другой имеет совсем другие коннотации, как это было, в частности, со словом rentier, которое на юге обозначало не того, кто собирает ренту и живет на нее, а того, кто ее платит. Даже на уровне практической целесообразности могут возникнуть трудности ментальной адаптации, когда объект, наделенный определенным полом или индивидуальностью в одном понимании, в переводе должен получить другое. Гастон Бонёр приводит яркую иллюстрацию этой проблемы, связанную с рекой Ауде. В местном жаргоне река рассматривалась не как объект, а как лицо. Соответственно, при обращении к ней никогда не использовался артикль: ехали в Ауде, говорили, что Ауде высокая, что Ауде рычит и т.д. Для того чтобы добавить маленький артикль, нужно было переломить весь менталитет. Неудивительно, что и дети, и взрослые с трудом справлялись с таким языком.

язык, который был не только чужим сам по себе, но и представлял собой чужое видение. Школьный учитель, рассказывая о преподавании французского языка в своей сельской школе в Арьеже, заметил, что люди склонны думать, что городские дети умнее или быстрее соображают, чем сельские, а на самом деле городские дети постоянно слышат французскую речь, а сельские - нет. Можно добавить, что вся система координат также была разной".

На втором этапе, когда французский язык был усвоен более полно, эффект мог быть еще более отчужденным, поскольку новичок переходил от точки, где слова были близки к обозначаемым ими предметам, к точке, где они были далеки друг от друга. Французский язык, в котором абстрактные термины предпочитаются конкретным, отказывается от точечных ссылок и аналогий в пользу натянутости. Он рафинирует язык, устраняя детали, которые так важны в народной речи, и огромное разнообразие специфических и описательных терминов, процветавших в patois. Он предпочитает интерпретировать, а не описывать реальность, выражать идеи, а не просто сообщать факты. Соответственно, это приводит к тому, что пользователь начинает придавать меньшее значение тому, что происходит, и большее значение тому, почему. Культурное оснащение, в котором слова превалируют над вещами, может быть приемлемым для общества, в котором необходимость и непосредственный опыт играют второстепенную роль или которое научилось приспосабливать свои идеи к такому образу мышления. Для более простых умов, работающих в суровом, конкретном мире, такие имплицитные ценности могут только смущать, если не быть полностью отчужденными.

Язык - один из приемов освоения действительности. Местные диалекты осваивали повседневный мир крестьянского опыта, персонифицировали его в деталях, справлялись с ним. По мере того как городская речь вытесняла эти диалекты, привычное становилось чужим. Новая речь, новые слова, новые формы не позволяли так же легко и сразу участвовать в ситуациях, которые время и привычка сделали привычными, а слова, так сказать, приручили. Новые слова были более абстрактными. Ценности и идеи, которые они отражали, были более далекими. Чтобы восстановить контакт с объектами и впечатлениями, требовались интеллектуальные усилия. Эта необходимость перенастройки обусловила определенную робость - дикость, о которой мы слышим, - не только в публичном выражении, но и в частном принятии нового мира, который сильно отличался от старого.

"Сейчас, - говорил отец Горс о своем Коррезе эпохи fin-de-siécle, - у крестьянина нет языка, который бы ему служил. Патуа он не выучил, ему даже не хватает слов, чтобы выразить свою мысль. А когда он их использует, то это абсурд. Он не знает, что они означают. Французский, на который его грубо бросают... заставляет его забыть свой лимузенский язык, но не проникает в него".

Конечно, не все французские крестьяне пережили столь болезненный переходный период. И если в некоторых частях Франции этот переход и причинял боль, то лишь в течение ограниченного времени - хотя и более длительного, чем в таких странах, как США, где перестройка была менее затяжной и более резкой. Но этот опыт накладывал отпечаток на сознание многих поколений. Его высшая точка, пришедшаяся на конец XIX века, была также высшей точкой политического и социального развития. И его дети, подобно дочерям и сыновьям американских имми-грантов, встретили великий вызов Первой мировой войны со стойкостью.

Глава 7. ФРАНЦИЯ, ЕДИНАЯ И НЕДЕЛИМАЯ

Большой совет, который необходимо дать историкам, состоит в том, чтобы различать вместо того, чтобы путать; поскольку, 4 не будучи разнообразными, они не являются истинными. Но, к сожалению, медиократические души стремятся к единообразию.

-ОГЮСТЕН ТЬЕРРИ

Когда Франция стала единым целым? Конечно, мы это знаем. Сорок королей усердно трудились над этой задачей, но именно Революция завершила ее: отменила местные особенности, создала национальное единство, более прочное и компактное, чем когда-либо знала любая другая нация. К 1808 году, как утверждал Ипполит Тэн в своем предисловии к книге "Истоки революции во Франции", "все черты Франции" были "установлены и определены". Именно этому учили школьные учебники Третьей республики: один народ, одна страна, одно правительство, одна нация, одно отечество". Именно это утверждали и продолжают утверждать исторические исследования, аксиому которых совсем недавно повторил Альбер Собуль: "Французская революция завершила формирование нации, которая стала единой и неделимой".

Это национальное единство воспринимается как выражение общей воли - общей воли французов быть французами, достичь состояния, которое было предначертано им самим (что выражается в использовании термина reunite, когда речь идет об аннексии различных территорий, которые "осуществили неведомое им самим истинное стремление"). Задолго до того, как Революция сформулировала и отладила условия общественного договора, жители страны под названием Франция достигли духовного единства, которое является необходимой предпосылкой государственности: "общность чувств и идей в отношении некоторых фундаментальных проблем, определенная идентичность в восприятии внешнего мира, классификации его объектов, упорядочении ценностей, словом, определенное единство духовной ориентации, некий общий дух". Речь идет не только о политических или административных структурах, но и о единстве ума и чувств, явном или неявном. Нация, в последней инстанции и в самом главном, - это культурная единица. Именно в этом отношении ее и следует рассматривать.

Но нация, по проницательному замечанию Альфонса Дюпрона, - это "общественная власть, не требующая особой близости"®. Французская нация, как и королевство, должна была стать родиной, отечеством; более широкая абстракция должна была заменить непосредственное переживание того, что человек платит. Понятие patrie, земли отца, может служить посредником между частным обществом (семьей) и официальным обществом (нацией). И это понятие расширялось по мере того, как сама сфера отцовства выходила за естественные пределы pays или petite patrie в более широкий, гораздо более мобильный мир. Вопрос в том, как долго происходило это расширение? Как быстро было установлено, а затем воспринято, признано, ассимилировано совпадение между pays, patrie и Францией?

Когда в 1860 г. один из офицеров отметил, что жители Пюи-де-Дема "обладают очень высокой любовью к своей стране", его представление о ней было столь же ограниченным, как и у них самих. Некоторые из этих людей, по его словам, были вынуждены эмигрировать в другие районы Франции и искать "на чужой земле" пищу, в которой им отказывала родина (patrie). Очевидно, что pays и patrie - это одно, а все, что за пределами, - все равно чужая земля. Если, как утверждает Бенда (и другие), быть французом - это не просто абстрактное признание, а скорее сознание и повседневный опыт, то эти люди, жившие в 1860 г. в центре Франции, вряд ли были французами.

Это то, что редко признается, да и то вскользь, вскользь. Карлтон Хейс, описавший Францию как нацию патриотов, проницательно отметил сохранение "центробежных сил" в 1920-е годы - локализма, провинциализма, а затем пояснил: "История развития национального духа во Франции [духа, который он описывает как высшую национальную преданность] была историей преодоления центробежных сил в жизни нации центростремительными силами". Образ "центробежный", независимо от того, хотел он этого или нет, предполагает заранее заданное единство. Он предполагает наличие существующего "центра", который является не только базой для завоеваний возможностей; и он затушевывает существование обществ, для которых "центр" оставался в значительной степени неизвестным и не имеющим значения, пока он не подчинил их себе - не говоря уже об ассимиляции. Путешествуя по французским Альпам в 1846 г., Адольф Бланки обнаружил "население, более далекое от французского влияния, чем население Маркизовых островов".

Позднее английский путешественник, побывавший на другом конце страны, выразил очень похожие чувства. Жители Ландов, писал он, "живут на французской земле, но не могут называться французами. Они говорят на языке, столь же непонятном для француза, как и для англичанина; у них нет ни одной национальной черты, а может быть, даже мало национальной крови". Но сдержанность и "поверхностные встречные течения" - ничто по сравнению с трансцендентной реальностью превращения Франции в нацию. Важна, по словам Эрнеста Ренана, "генеральная линия, вытекающие из нее великие факты, которые остаются верными, даже если все детали окажутся неверными".

На каком-то уровне это, возможно, и верно. Но он отбрасывает детали и покрывает сложную картину вещей, как они были, общей мантией вещей, как они должны быть, как будто Франция, ставшая единой и неделимой, стала тем самым и единой.° Мы могли бы сделать лучше, следуя предписаниям старого романтика Тьерри, и различать, а не путать условия, в которых развивалось национальное сознание. Мы обнаружим, что этот процесс был более разнообразным, чем принято считать, гораздо более медленным и сложным, чем хотелось бы большинству историков.

Начнем с того, что меньше всего оспаривается, но в то же время мало признается: государство, стоявшее на водоразделе революции, - королевства, республика и империя, называвшиеся Францией, - было в лучшем случае слабо интегрировано. В 1751 г. Шарль Пино Дюкло, постоянный секретарь Французской академии и бывший мэр Динана, опубликовал проницательную работу "Considérations sur les moeurs", в которой сравнил разницу между Парижем и провинциями с разницей между отдельными народами: те, кто живет в ста лье от столицы, по образу мыслей удалены от нее на сто лет.

и действия. Это уравнение времени и пространства мы должны сохранить, поскольку оно с одинаковым успехом может быть применено как к Франции XIX века, так и к современным континентам. Она понравилась одному из читателей Дюкло в Лимузене, который нашел ее столь же актуальной для условий 60 лет спустя. Возможно, она понравилась и Артуру Янгу, который накануне Революции обнаружил, что "та всеобщая циркуляция интеллекта, которая в Англии передает малейшие колебания чувства или тревоги с электрической чувствительностью из одного конца королевства в другой... не существует во Франции". Когда в 1828 г. вышло новое издание Дюкло, в качестве предисловия к нему была помещена заметка критика Ла Харпа, написанная в 1799 г. В ней Ла Харп утверждал, что это не так. В нем Ла Гарп утверждал, что в период между 1760 и 1780 гг. разница, которую ощущал Дюкло, "стала почти незаметной в отношении больших городов, которые здесь являются единственным объектом сравнения". Это суждение, если с ним согласиться, подчеркивает не столько растущую культурную интеграцию страны, сколько углубляющуюся пропасть между несколькими крупными городскими центрами и остальной частью страны. Революция подчеркнула тот же факт. Сепаратистские тенденции заявили о себе еще до того, как в 1789 г. собрались депутаты, и некоторые регионы могли повторить утверждение беарнцев о том, что их регион связан с Францией в той же степени, что и остальные. Ирландия была связана с Англией. Корреспонденты Грегуара с грустью отмечали, что "в деревне нет патриотизма". Только "более просвещенные" могли постичь это понятие. Патриотизм был городской мыслью, ручкой для городского завоевания сельского мира, которое порой напоминало колониальную эксплуатацию.

Безусловно, революция и революционная агитация принесли национальную политику и национальный язык в те сферы, которых они раньше не касались. Клубы, воззвания, речи, газеты, пропаганда всех мастей, новости, которых с нетерпением ждали и с увлечением обсуждали группы, некогда не замечавшие ничего, кроме своего непосредственного мира, новая терминология, не имевшая аналогов в родной речи, война, военная служба, передвижения войск, политическое продвижение людей все более низкого статуса, когда их начальники были уничтожены террором и контртеррором, гордыня простых людей, стремящихся показать, что они умеют обращаться с инструментами своих ставленников, - все это создало ситуацию, которая напрашивается на сравнение с Китаем 1960-х годов, разрушающим крестьянскую изоляцию и рушащим традиционные общества. За десять лет революции, по словам Огюста Брюна, "в блоке крестьянских привычек появилась трещина". Но только трещина... Большая часть блока устояла"?

Школьный инспектор рассказывает о том, как Франш-Конте, чей характер сопротивлялся переменам так же сильно, как характер Бретани, после 1833 г. был "французизирован" и превратился в "естественную границу сплошного военного населения". Такой свидетель, как Морис Баррес, говорит о привязанности Лотарингии "к воспоминаниям о независимости, славной и не так давно прошедшей" в 1840-х годах. А в "Les Olivettes de Lorraine" поется о французах как о недружелюбных пришельцах.

Франция в местных песнях и речи - это не родина, а что-то другое, как в лимузенской солдатской песне "Soudart ve de la guerra", где у солдата есть девушка-француженка, которая описывается как таковая снова и снова - mia Francesa ... la tua Francesa - до последней строфы:

Adiou, adiou, mia Francesa, Que jamais pus nous reveiren.

Если дом находился на юге, то попасть во Францию можно было, двигаясь в направлении Луары и Сены. В 1930-е годы в окрестностях Марманда в Лот-и-Гаронне дорога на Виразейль (затем на север в Бержерак) все еще называлась "Сет-де-Франс"; подобные места можно встретить и в других регионах. Здесь интересны не конкретные названия, а глубоко укоренившееся чувство различия, которое их породило. Когда доминиканец Эммануил Лабат в 1706 г. проезжал через Марсель, его поразило то, что в Марселе проживает множество людей. Спустя 150 лет историк из этого города все еще говорил о "французе" и "французах" так, как будто они представляют собой отдельную (и не очень приятную) расу. То же самое было и в Тулоне, где истинные на-тивы редко смешивались с регниколями, "которых они еще не считают своими соотечественниками и которых они всегда обозначают как французов".

"Большая любовь к своим родичам..., большое презрение к иностранцам с севера", - сообщал офицер из Тараскона в 1859 году. "Старая ненависть еще не совсем умерла", - писал другой офицер из района Марселя в 1862 г.° А в 1875 г. штабс-капитан предупреждал об опасности армейского корпуса, сформированного исключительно из провансальцев, или слишком большого их количества в одном подразделении.

О непатриотических настроениях в этот период мы имеем мало информации не только потому, что в определенных кругах они воспринимались как нечто само собой разумеющееся и никак не проявлялись, а другие (например, учителя) предпочитали не замечать того, что вызывало их осуждение, но и потому, что подобные взгляды становились социально неприемлемыми, а их носители предпочитали их скрывать. Так, в Когне, недалеко от итальянской границы, великий местный святой, святой Бессе, имел право освобождать парней от военной службы, и к нему действительно обращались с этой целью на протяжении многих десятилетий. Но накануне Первой мировой войны, хотя люди все еще обращались к нему за помощью, приезжий фольклорист нашел немногих, кто был готов признать, что эта практика продолжалась, а некоторые категорически отрицали ее "*. Соответственно, источники должны быть обрывочными и впечатляющими, а аргументация - просто условной.

В XIX веке никто не проводил сколько-нибудь широкого исследования национального самосознания и патриотизма. А дискуссии на эту тему в первые годы ХХ века были сосредоточены на городских, в основном студенческих, группах. Да и более поздние, как представляется, не слишком основательны. Довольно скудные данные, которые мне удалось собрать, должны свидетельствовать о необходимости более систематического исследования. Однако и в нынешнем виде они свидетельствуют о неполной интеграции нации. Опять же, в центре, на юго-западе и на западе были заметные отторженцы. Считается, что у басков нет ни одной общей симпатии с остальной Франции. "Закрытые от внешних влияний, - сожалел Феликс Пеко в 1880 г., - они до сих пор почти не затронуты "освобождающим действием французского гения". На другом конце Пиренеев, где в 1844 г. французов называли собаками, "французская кровь все еще слегка привита к испанской". Во время кризиса 1907 года было совершенно ясно, что французское завоевание вспоминали многие жители наиболее пострадавших районов - Гарда, Эро, Ауда, а также Пиренеев-Ориенталей. Виноградари, вторя обвинениям беарнцев, сравнивали положение юга с положением эксплуатируемой Ирландии и осуждали "победивших варваров, которые обращались с ними как с рабами". Важна была не реальность, а противоборствующие мифы".

Даже там, где не сохранилось местных мифов, национальному мифу пришлось нелегко. La patrie, отмечал отец Ру в своем приходе в Коррезе, - "прекрасное слово... которое волнует всех, кроме крестьянина". В Велае, писал в 1884 г. один из романистов, "слово patrie ничего не означает и ничего не возбуждает. Оно существует не более в местной речи, чем в местных сердцах". Несколько лет спустя, когда генерал Жорж Буланже участвовал в выборах в Дюнкерке, его двуязычные плакаты гласили: "Vive la patrie. Leve het Vaterland!". Это вызвало разногласия между республиканскими противниками Бу-ланже и его фламандскими сторонниками-ирредентистами, которые вывесили плакат, смело заявляющий: "Фламандцы - вот кто мы, а не французы. У нас нет другого отечества, кроме Фландрии; Франция - не наше отечество, это насос, который высасывает наш пот уже более 300 лет".

Ожидаемо, дольше всех держалась Бретань. В 1870 г., когда Бретань, единственная из всех французских провинций, организовала массовое леве, известие об этой акции породило опасения о сепаратистских намерениях. Сам Леон Гамбетта перед кровопролитной битвой при Ле-Мане писал де Кератри, возглавлявшему бретонские войска: "Я прошу вас забыть, что вы бретонцы, и помнить только, что вы французы". Конечно, действовали и другие политические факторы, но Гамбетта, очевидно, считал, что этот момент стоит подчеркнуть. Как и автор важного доклада о бретонских департаментах, написанного десять лет спустя, который рассматривал этот вопрос в исторической перспективе: "Бретань, которая не была добровольно присоединена к Франции [снова используется термин "воссоединена"], которая никогда не принимала аннексию всей душой, которая все еще протестует", еще не была включена в состав нации: "Как можно скорее французизировать Бретань...; интегрировать западную Бретань с остальной Францией". Этого, по мнению автора, ректора Реннской академии Бодуэна, можно достичь только через школьное образование. Именно так полвека назад была завоевана Франш-Конте. И именно так Пруссия взялась за германизацию "нашей бедной Эльзас-Лотарингии", а там, по крайней мере, люди знали разговорный немецкий язык. Параллель с Эльзас-Лотарингией показательна. Но, несмотря на распространение школ, на которые уповал Бодуэн, в 1919 г. бретонская делегация обращается к президенту Вудро Вильсону с мольбой о "праве на национальное самоопределение".

Даже война 1870 г. не вызвала всеобщей патриотической реакции, несмотря на утверждения об обратном. Реакция на войны во Франции всегда варьировалась в зависимости от их влияния на местные дела - чем дальше, тем лучше - и от их успешности. В XIX веке в этом отношении не произошло больших изменений. Хорошая война вызывала энтузиазм до тех пор, пока она шла успешно, не требовала больших налогов и рекрутских наборов, давала повод для воодушевления и празднование. Так, Крымская война была встречена, по крайней мере, в начале, с "военным духом", "воинственными песнями", "энтузиазмом" и "праздничным настроением", как писала газета Франш-Конте* . Но газеты того периода - источник неопределенный, во-первых, потому что они выражали ту эмоциональную реакцию, которую можно было ожидать в данных обстоятельствах, а во-вторых, потому что они отражали городские настроения, которые в данном случае были несколько двусмысленными. Города по-своему смотрели на происходящее, о чем можно судить по редакционной статье газеты La Franche-Comté: "Лучше покончить с этим. С 1866 года дела идут не так, как раньше". И хотя, например, в Дубе все местные газеты всех мыслимых направлений до июля 1870 г. были непоколебимы в своем воинственном энтузиазме и национальном негодовании, они продолжали публиковать объявления компаний, предоставлявших замену нежелающим идти в армию, В статье говорится о том, что "замечательное патриотическое возбуждение", вероятно, можно было обнаружить в маленьких городках, где местный оркестр часто провожал новобранцев, старики, женщины и девушки провожали их до следующей деревни. Но, во-первых, сколько сюжетов, свидетельствующих об обратном, попало бы в печать? А во-вторых, насколько далеко за пределы города распространялись подобные настроения даже в разгар военной лихорадки?

Иконоборческие взгляды Артура де Гобино на события того времени отражают не только сильные предрассудки, но и его личные впечатления от того, что он видел вокруг себя. По его словам, правительство изо всех сил пыталось убедить всех в том, что французский народ в целом горит желанием прогнать захватчиков, но "массы упорно считали, что это не их дело". Жорж Санд в своем загородном убежище запечатлела в июле 1870 г. контраст между Парижем, "кипящим энтузиазмом", и провинцией, где преобладали чувства растерянности и страха. В Ардеше: "мало энтузиазма", "плохой прием призывников", "общее негативное отношение". В Лимузене, хотя буржуазия и городские рабочие были за войну, крестьяне быстро выступили против нее, против призыва и налогов. При продолжении войны начались беспорядки: "Долой республику! Да здравствует император! Да здравствует Пруссия!". К сентябрю в центре стали говорить о том, что люди хотят прекращения войны: "мир любой ценой". В более уязвимых районах - Суассонне, Бовезис, Вексин - жители упорно отказывались вступать в местную национальную гвардию. Если верить Гоби-Но, каждый житель 37 коммун его сельского кантона

В Шомон-ан-Вексене настаивали, что ни при каких обстоятельствах не пойдут воевать с пруссаками. Известны случаи, когда жители французских деревень даже отказывали французским войскам в еде и отдавали ее немцам, которых они боялись больше. Крестьяне возмущались всем, что угрожало их безопасности и дому, и, пожалуй, больше всего - набранными в городах французами-тирерами, чьих грабежей они боялись и чьи безрассудные угрозы оказать сопротивление врагу вызывали все более враждебную реакцию. К сентябрю жители деревень, опасаясь немецкой расправы, доносили на партизан врагу, приводили вражеские войска к их укрытиям и местам засад или сами арестовывали их и выдавали. Даже если Гобино исказил истину в своих целях, недавняя докторская диссертация подтверждает общее впечатление от его рассказа; а офицеры, проводившие разведку местности в 1870-х годах, явно впадали в отчаяние при мысли о том, что может ожидать армию в случае конфликта".

Когда Леонс де Вогийе направлялся в Версаль после заключения предварительного мира в Бордо, он отметил облегчение и счастье крестьян Перигора и Лимузена. Потребуется некоторое время, чтобы внушить крестьянам, что Эльзас и Лотарингия имеют для них значение. Возможно, как предположил один англичанин в 1880-х годах, патриотическая реакция была прямо пропорциональна немецкому присутствию: слабая там, где немцы были далеко, сильная там, где они приближались. Конечно, верно, что в некоторых регионах немецкая угроза практически не влияла на темп жизни. Например, в одной из айнских деревень мы имеем семейный дневник, в котором тщательно отмечены события года, урожай, цены и условия, но нет ни одного упоминания о войне. Не упоминается и дневник магистрата, вышедшего в отставку, в котором он просто отмечает: "Говорят, что в Париже провозглашена республика".

А что же свидетельствует об откровенном антипатриотизме? Мы находим несколько случаев, которые подходят или очень близки к этому. Мадам де Гобино в Уазе, похоже, больше боялась французских мародеров, чем пруссаков. Да и ее муж не слишком плохо помнил немецкую оккупацию. В Нор-Манди Флобер с отвращением отмечал "всеобщий крик буржуа: "Слава Богу! Пруссаки здесь!". В Нанси именно рабочие при сдаче города кричали: "Долой французов! Да здравствует Пруссия!". А когда немецкие войска расположились в школе для девочек в Бар-сюр-Сен (Об), к ним постоянно приходили дети, которые учили их "Марсельезе" и даже купили немецко-французский словарь, чтобы общаться с солдатами. Апатия, сотрудничество или простая человеческая природа

В итоге мы имеем разноречивые свидетельства, и, вероятно, можно привести и другие примеры, свидетельствующие о глубоком патриотическом горе или, по крайней мере, шоке, особенно среди городского населения. Однако есть один впечатляющий признак того, насколько мало война повлияла на народное сознание в сельской местности, - холмсианский признак отрицательной вариации "собака не лает": практически не сохранилось народных песен, хранящих память о страшном годе, и ни один эпизод 1870-71 годов, похоже, не зацепил народное воображение настолько, чтобы сохраниться в легенде".

Вполне естественно, что время и смена политических ветров должны были убедить многих в ретроспективе, что условия были хуже, чем на самом деле, и что их патриотизм был глубочайшего порядка; что то, что восьмилетнего ребенка вел в школу баварский солдат, было настоящим унижением; что человек делал, видел и чувствовал все так, как требовала новая национальная ортодоксия. В итоге большинство людей, похоже, восприняли войну как неприятность и встретили ее окончание с облегчением.

Еще более удивительно то, как быстро росли сепаратистские движения на вновь присоединенных территориях. Савойя, проголосовавшая за присоединение к Франции в 1860-х годах, к 1870 году практически не ассимилировалась - об этом хорошо знали солдаты и чиновники, с которыми обращались как с ковровыми мешками и которые испытывали "несправедливую ненависть савойцев ко всему, что носит имя Франции". Савойцы храбро сражались в 1870-71 годах, но "за исключением отъезда нескольких солдат" неожиданная война, быстрое и еще менее ожидаемое поражение мало повлияли на местную жизнь: "Все происходило как бы в далеком сне". Когда же сон превратился в кошмар и нависла угроза немецкой оккупации, некоторые савоярские группы потребовали принятия решительных мер: оккупации швейцарскими войсками, отделения от Франции, провозглашения нейтральной автономии. В феврале 1871 г. в Бонневиле местный республиканский комитет обсуждал возможность присоединения к Швейцарии. Историк Жак Лови описал трудную борьбу Гамбетты за то, чтобы убедить своих сторонников-республиканцев в том, что понятие "Франция" превыше любого режима, и поэтому, несмотря на неприятие того или иного режима, они не могут просто отвергнуть его и пойти своим путем. Усилия Гамбетты по формированию представления о вечном отечестве, которое должно быть не просто объектом возможностей, возможно, и увенчались успехом в воспитании одних; других они не тронули. Как, например, радикал из Сен-Жюльена, который в 1873 г. кричал: "Долой Францию! Долой французов! ... Мы ненавидим французов. Мы должны совершить революцию, чтобы избавиться от них". Привлеченный к суду за оскорбление жандарма ("Мне плевать на вас, вы французы, я ненавижу французов, я никогда не был французом и никогда им не буду!"), этот человек был всего лишь оштрафован сочувствующими местными судьями. Нет надежды на патриотизм в этом департаменте, жаловался префект в 1874 г.?* Подчиненный видел ситуацию более ясно: еще слишком рано ожидать, что савойцы почувствуют себя французами. Мы видели, что это с равной справедливостью можно отнести и к савойцам.

И там, как считают авторы недавнего исследования сельских изменений в Маурьенне: "Эти люди еще не достигли национального самосознания. ... Подчинение государству не означает, что они разделяют общие традиции и общее предприятие, которые определяют нацию". Отчуждение без участия: вот идея и положение дел, с которыми мы еще столкнемся.

Наиболее надежные свидетельства о патриотических настроениях, которые мне удалось найти, содержатся в материалах военных властей, либо косвенно, через учет призыва, либо непосредственно в разведывательных отчетах офицеров. Э. Леруа Ладюри и группа ученых тщательно исследовали первый источник с помощью компьютеров. Но их работа охватывает только период 1819-26 годов, что слишком рано для моей цели. Однако насколько совпадают их выводы с моими, более точечными, можно судить по карте 5, на которой показаны департаменты, где, по мнению Ладю-ри, было больше всего случаев уклонения от призыва и членовредительства, чтобы избежать военной службы, например, отрезания или откусывания пальца, выбивания передних зубов (которые были необходимы, чтобы уклониться от пули). Леруа Ладюри отмечает, что эти департаменты, как правило, группируются в окситанской Франции, где также наблюдалось наибольшее сопротивление налогам. Он задается вопросом, не отражает ли это "определенную недостаточную национальную интеграцию Миди в этот период", особенно по сравнению с департаментами северо-востока, которые "представляют собой убедительные доказательства национальной интеграции". Это подтверждается его картой добровольцев на военную службу, на которой изображен плодородный полумесяц воинской приверженности, идущий от Норда до Дуба, что очень близко к результатам, зафиксированным на моей карте". Это также подтверждается картой, взятой из статистического обзора Франции начала 1830-х годов Адольфа д'Анжевиля (карта 6), на которой показаны те департаменты, где правительственные агенты сталкивались с наибольшими трудностями при сборе налогов. Если патриотизм и чувство гражданского долга идут рука об руку, то нежелание или отказ от выполнения последнего свидетельствует о слабом чувстве первого (и о неспособности государства навязать и то, и другое).

Данные, приведенные на моих картах, взяты из архива Военного министерства, где хранятся сведения о военных рекогносцировках, проведенных в период между Реставрацией и падением президента Макмагона. Они совершенно иного порядка, чем исчерпывающая работа Леруа Ладюри. Во-первых, она основана на субъективных впечатлениях людей, к тому же часто незнакомых с местностью, о которой они сообщали. С другой стороны, она зависит от удачи в назначениях и от того, что сохранилось в архивах. Все имеющиеся досье были прочитаны, но их содержание далеко не покрывает всю страну, и следует помнить, что армия проводила разведку в основном в районах вокруг гарнизонов, вдоль шоссе и т.п. Но даже в таком ограниченном объеме результаты наводят на определенные мысли.

Я отметил все высказывания, в которых четко прослеживается безразличие местного населения к интересам армии, открытая враждебность к войскам или активное уклонение от военной службы, а также все упоминания о его патриотизме или отсутствии патриотизма. Все сомнительные и двусмысленные высказывания отброшены, и мы увидим в дальнейшем, что высказывания, смысл которых не вызывает сомнений, отражают нечто большее, чем "определенный недостаток национальной интеграции". Пока же четко вырисовывается значительный очаг патриотизма вдоль северной и северо-восточной границ, его противоположность на противоположном, юго-западном конце страны и разрозненная, но важная мешанина к югу от линии, проходящей примерно от Сен-Мало до итальянской границы, где негативное отношение к своим патриотическим обязанностям сталкивается с негативным отношением к самой родине.

Отношение к населению в армии было предельно фактическим: дружелюбны ли люди, можно ли ожидать помощи, можно ли ожидать неприятностей, как с ними лучше поступить? Поскольку отчеты не предназначались для публикации, офицеры могли говорить откровенно, и их оценки, как правило, не содержали иллюзий. Местное население не испытывает ни моральной, ни патриотической скорби по поводу потери территории Испанией, писал один из офицеров в Пиренеях: "Je ne les crois pas, en effet, assez frangais par le coeur" (1853 г.). Другой - в Пон-де-Се в Мэне-и-Луаре, где можно было найти хороших бойцов, если они могли оставаться рядом с домом: "Они все еще анжуйцы, а не французы" (1859 г.). Корсиканец, конечно, "всегда нетерпеливо нес чужеземное иго; не наше завоевание навсегда привязывает его к Франции" (1860). В Эро "население в целом не очень патриотично" и "мало склонно к самопожертвованию" (1862 г.). "Как и все население центральной Франции, население Аллье "не отличается большим патриотизмом".

Не стоит слишком беспокоиться о таких вещах, но нужно быть готовым к соответствующим действиям. "Нет никаких оснований опасаться жителей... их легко удержать страхом" (Луарэ, 1828 г.). "Крестьяне Бри робки и мало коварны, и любое сопротивление с их стороны будет легко подавлено" (Сена-и-Марна, 1860 г.). Южане обладают "памятью о своих прошлых вольностях, которая делает их неловкими", трудноуправляемыми, не желающими подчиняться приказам; "тем не менее, достаточно применить силу, чтобы сломить это сопротивление" (Эро, 1862 г.). Перепроверяйте любую информацию, полученную от туземцев, поскольку "большинство из них сохранили полностью итальянские симпатии". Не следует бояться необходимости заявить о себе" (Nice, 1869). В большинстве районов Оверни не возражали против солдат, но "нельзя ожидать помощи иначе, как за плату, реквизиции или угрозы" (Пюи-де-Дем, 1873 г.). Жители не отказывались от помощи, "но скорее из страха, чем из истинного патриотизма" (Жиронда, 1873 г.). Та же нота несколько месяцев спустя у самых ворот Бордо: проводников и информаторов следует соблазнять корыстью или угрожать оружием (Gironde,

Поражение ожесточило военных. У всех в городе и в деревне патриотические чувства развиты очень слабо". В случае боевых действий в этом регионе не приходится рассчитывать на помощь населения (Haute-Vienne, 1873). В долине реки Индр, к сожалению, "воинский дух и патриотизм развиты слабо" (Indre-et-Loire, 1873). Дальше к югу ситуация была еще хуже. Население "совершенно лишено патриотизма": оно не только не принимает жертв, но и без колебаний создает проблемы (Hérault, 1874). В целом оно настроено враждебно по отношению к армии; войска могут ожидать трудностей (Гард и Воклюз, 1877 г.)". Ситуация не претерпела радикальных изменений с тех времен, когда призыву в армию сопротивлялись вилами или бегством на холмы. Правда, теперь условия затрудняли подобную реакцию, но в менталитете, который ее оправдывал, мало что изменилось.

В одном из перуанских романов рассказывается история об индейских крестьянах, которые думали, что война с Чили ведется против генерала с таким именем, и не удивились, когда им сказали, что Чили - это одна страна, а Перу - другая, к которой они принадлежат. Конечно, мало кто из французских крестьян мог быть настолько неосведомленным, но все же можно задаться вопросом, каково было их представление о своей стране, как много они знали о стране, к которой принадлежали.

Во-первых, их исторические представления были, как правило, расплывчатыми и персонифицированными. В Виваре в рассказах о вечерах можно выделить четыре легендарных периода: период великанов, импов и эльфов; период камисаров; период революции; и, наконец, период "свирепого зверя", вероятно, волка, который рыскал по деревне в 1812-16 гг. Фантазии, основанные на фактах, сосуществуют с фантазиями, основанными на чистом воображении, все это перемешано и растянуто во времени, служит пищей для развлечения или назидания. Бретонские крестьяне говорили, что все замки красных монахов пали в одну ночь, а на самом деле Филипп Справедливый приказал в тот же день арестовать всех тамплиеров. Войны Католической лиги происходили не в XVI веке, а просто в эпоху, о которой не помнят самые старые деды в приходе. Насколько знали эрменонвильцы, Генрих IV, самый памятливый из французских королей, был современником Жан-Жака Руссо. В Бретани, где большинство крестьян не слышали о своем соотечественнике Бертране Дю Гесклине, великом коннетабле Франции XIV века, думали, что он мог быть генералом революции, победившим англичан. Историческая память неграмотных обществ, краткая и избирательная, наделяет персоналии и события почетной памятью, лишь прикрепляя их к пилам и просторечиям. Так, Генрих IV сохранился в Нижнем Лимузене как Henric-quatre - старая поношенная вещь. Шаретт, единственный вендский лидер, которого помнили в Верхней Бретани и на Нижней Луаре, пока школы не воскресили в памяти его антиреволюционных товарищей, жил в таких выражениях, как "шуан, как Шаретт", "храбрый, как Шаретт", "патриот, как Шаретт" (последнее иронично). Шведы, опустошившие Франш-Конте во время Тридцатилетней войны, сохранились в Дубах как синонимы для разбойников или символов зла (chvéde); в окрестностях Бельфора в середине XIX века им по-прежнему приписывались все разрушения и гибель. Примерно единственное историческое событие, послужившее хронологической вехой для всех французов fin-de-siécle революция была великой точкой разделения, отделившей настоящее от прошлого. В Верхней Бретани сказители относили уход фей ко времени революции. Но они не были уверены в том, когда именно произошли эти события, и упоминание о них, по-видимому, означало просто "давным-давно" - отсюда и отнесение Дю Гесклена ко времени Революции. Истории часто начинаются с упоминания времени, когда все было совсем не так, как сейчас; Революция задает границы этого времени.

Как и все катаклизмы, легендарная Революция, по-видимому, предвещалась чудесными явлениями: великими битвами между кошками, фантастическими шарами в небе, статуями, проливающими слезы. Подобные чудеса иногда связывали с именем Наполеона. Но легенда о Наполеоне после 1804 года в значительной степени создавалась им самим: в учебниках истории, в армейских сообщениях, в искусстве. Излюбленным средством изображения стали популярные гравюры, призванные в одних случаях показать, что он обладает почти сверхъестественными способностями (Наполеон, переходящий мост в Арколе, Наполеон, прикасающийся к больным чумой в Яффе), в других - изобразить его идеальным демократом, простым и добрым (Напо-леон и мать гренадера, Наполеон и спящий часовой).

Под влиянием "Мемориала Сент-Элен" (1823 г.), политики Луи Филиппа (который приказал переместить статую Наполеона на колонну Вен-Дем, достроить и открыть Триумфальную арку и захоронить прах Наполеона в Инвалидах), песен Беранже образ Наполеона - наследника Революции - стал источником полупопулярных историй, рожденных скорее публицистикой, чем устной спонтанностью. Естественно, расцвет этого образа пришелся на 1860-е годы при Наполеоне ХI. Но к концу века его популярность сошла на нет, а вот память о великих кровавых расправах, которыми руководил император, осталась. В Шампани, Франш-Конте, Верхней и Нижней Бретани "Те Деум", прославлявшие его победы, на крестьянском языке превратились в "tue-hommes" или "tud-éom" (Нижняя Бретань: "нужны люди").

Во всяком случае, мы можем быть уверены, что далеко не все во Франции конца века знали Наполеона. Дж. Э. М. Бодли, остановившись на постоялом дворе у реки Дюранс, недалеко от того места, где Наполеон переправлялся через реку по пути с Эльбы, спросил у одной старушки, не знает ли она старших, которые могли бы видеть его там. "Napoleon, - ответила она с широким провансальским акцентом, - connais pas ce nom-la. Возможно, это торговый вояжёр".

Я склонен думать, что "осознание великих дел, совершенных вместе" или пережитых вместе, вполне могло быть менее распространенным, чем мы думаем. В 1864 г. школьный инспектор в Лозере был возмущен, обнаружив, что в одной из посещенных им школ ни один ребенок не смог ответить на вопросы типа "Ты англичанин или русский?" или "В какой стране находится департамент Лозер?". У большинства этих детей, - с горечью добавил инспектор, - "мышление не выходит за пределы бедного прихода, в котором они живут".+ Каждый год, сообщал Бодли незадолго до 1914 г., "появляются призывники, которые никогда не слышали о франко-германской войне" 1870 г. Он привел данные опроса, проведенного Ргор, согласно которым в среднем шесть из каждых десяти новобранцев кавалерийского эскадрона никогда не слышали о войне. Аналогичный опрос новобранцев 1906 года показал, что 36% "не знали, что Франция была побеждена в 1870 году, и едва ли половина знала об аннексии Эльзаса-Лотарингии". Действительно, только один человек из четырех мог объяснить, почему 14 июля является национальным праздником. Военный роман того периода подтвердил его выводы: многие рядовые не знали и о войне 1870 года, не говоря уже о более близком к их времени франко-русском союзе*? С другой стороны, можно с уверенностью предположить, что когда фермер из Коррезе, чей амбар в 1909 г. был реквизирован для размещения артиллерийских войск на маневрах, спросил, кто эти солдаты - французы или пруссаки, он знал о войне, хотя бы смутно.

"Идея отечества, - пишет Жозеф Флерен в показательной, но неубедительной дискуссии об эльзасском патриотизме, - это прежде всего любовь к своей стране как к государству, а затем как к правовой и экономической структуре". Это далеко от того представления о нации, которое имели большинство сторонников patrie или хотели, чтобы имели другие. Но это не так уж далеко от того, как чуждое понятие поражало крестьянство. Как и у индейцев Перу, единственными фигурами, олицетворявшими в их глазах государственную власть, были сержант-вербовщик, сборщик налогов и судья. Различные свидетельства показывают, что Флерен был ближе к истине

чем, скажем, Жюльен Бенда. Не стоит забывать и о том, что до Второй империи некоторые коммуны, слишком бедные, чтобы купить флаг, не имели даже этого элементарного символа национального государства. "Никто еще не нашел секрета создания родины без общих идей", - утверждал Пеко в 1879 году. Для того чтобы достичь взаимности, нужно было больше флагов, нужно было больше учителей. А учителя должны были привить (ибо этого не было) то, что Дюпрон в своем пассаже о Франции называет ее религией: что (по словам Гамбетты) "существует моральная сущность, которой [человек] должен отдать все, пожертвовать всем, своей жизнью, своим будущим, и что эта сущность ... есть Франция "*?

В главе, посвященной школе и тому, чему в ней учат, мы подробно рассмотрим, как учитель выполнял это предписание. Конечно же, ему не позволялось забывать об этом. Более того, ему регулярно напоминали об этом циркулярами и темами сочинений на курсах для учителей, как, например, в 1880 г.: "О преподавании национальной истории и о том, как она используется для развития патриотических чувств".* Более того, он, похоже, использовал это на практике. Юный Франсуа Жафрену, будущий бретонский патриот, родившийся в Карнуэ (Сет-дю-Норд) в 1879 г., в 1889 г. был отдан в школу в Гингаме. В 1892 году, в возрасте тринадцати лет, он написал стихотворение "Да здравствует наша Франция!", призывающее гордых французов маршировать по зову горна.

Распространился и культ Жанны д'Арк. В 1876 году преподаватель третьего курса Лиможской нормальной школы не мог и двух слов сказать о Жанне. Такой случай, конечно, не произойдет и десять лет спустя. В книге посетителей дома Жанны в Домреми в 1872 году было зарегистрировано 1 342 человека, в 1877 году - 2 128. В это время посетители приезжали в основном из соседних департаментов (Вогезы, Ауд, Сомма, Дуб, Марна, Мёрт) и из Парижа. Среди них было много солдат, но в остальном преобладали дворяне и парижане. Путешествия были роскошью, Домреми еще не стал популярной святыней. К 1893 г. ситуация изменилась: количество людей увеличилось, имена частиц стали менее значимыми, появилось больше посетителей из дальних мест - Сарты, Дё-Севра, Ниевра. Кто они были, сказать невозможно,

Но, возможно, "Пти Лависс" и его собратья как-то повлияли на новый интерес к Джоан. Какой вывод я осмелюсь сделать из всей этой информации? Пройдет немало усталых шагов, говорил Эдмунд Берк, прежде чем "ряд неопределенных, свободных индивидуумов" сформируется в массу, обладающую подлинной политической индивидуальностью: народ, нация.

В одной из лекций 1882 г. Ренан подверг критике немецкую концепцию нации, разработанную Гердером, Фихте и Гумбольдтом, согласно которой нация состоит из четырех основных элементов: языка, традиции, расы и государства. Ренан предложил свой собственный список: согласие, желание жить вместе, совместное владение богатым наследием воспоминаний и желание использовать полученное наследство в совместном владении. Можно понять, почему Ренан отвергал немецкие принципы нации. Бретонцу трудно было бы игнорировать отсутствие общего языка; традиция вполне могла быть воспринята в политическом смысле, где правилом было разделение, а не общность; раса была сомнительным понятием; оставалось только государство, но как выражение власти, а не органического роста. Впрочем, собственные желания Ренана были не лучше. В 1882 г. согласие можно было предположить по равнодушию, но желания жить вместе с людьми, которые, возможно, прибыли из другого мира, было мало. Наследие воспоминаний было не общим, а дифференцированным в зависимости от региона и социального слоя - об этом свидетельствуют утверждения самого Ренана. И не было никакого наследования в совместном владении. Республика, в рамках которой Ренан сформулировал свою идею, получила в наследство территориальную единицу, но культурный пазл. Республика должна была воплотить юридические формулы в реальную практику.

Ренан отражает предположения и спокойную совесть своего рода. Но не так уж важно, прав он или нет. Его Франция, как и Франция барресовского профессора Бутейлера, - это ансамбль идей. Француз, говорит Бутейлер, - это тот, кто усваивает определенные идеи, абстрактный подход к чему-то очень конкретному: бытию, чувству, какими бы неуловимыми они ни были.

Есть что-то странное в разговорах о том, что быть французом - это значит быть французом, которые разгорелись в конце XIX века и продолжаются по сей день. Если французы были (есть?) такими французами, как нас убеждают, то зачем так суетиться? Дело в том, что французы так много суетятся по поводу нации, потому что это живая проблема, она стала таковой, когда они возвели нацию в идеал, и осталась таковой, когда они обнаружили, что не могут реализовать этот идеал. Чем абстрактнее представлена концепция Франции как нации, тем меньше замечаешь расхождений между теорией и практикой. Когда же переходишь к фактам, становится не по себе. Возьмем, к примеру, наивное определение национальности, данное Карлтоном Хейсом: "группа людей, говорящих на одном языке или на близких диалектах, хранящих общие исторические традиции и составляющих или считающих, что они составляют отдельное культурное общество "*. Это определение никак не подходит для той Франции, о которой мы говорили, поскольку оно просто не соответствует французскому языку. Многие французы не знали, что они принадлежат друг другу, пока длинные дидактические кампании конца XIX века не подсказали им, что это так, а их собственный опыт по мере изменения условий не подсказал им, что это имеет смысл.

Наконец-то появилась сила. Наконец-то, но также изначально и на протяжении всего времени. В конце концов, именно республиканец из Тулузы, хотя и голлист, сказал правду в самых ясных и прямых выражениях: именно централизация, сказал Александр Санги-Нетти, "позволила создать Францию вопреки французам или среди их безразличия. ... Франция - это сознательная политическая конструкция, за создание которой центральная власть не перестает бороться". Но слишком часто забываемые.

E. Дж. Хобсбаум недавно задался вопросом, не является ли "нация" "попыткой заполнить пустоту, образовавшуюся в результате разрушения прежних общественных и социальных структур"? Это фактически меняет порядок событий, по крайней мере, в отношении Франции. Во Франции политическая нация Древнего режима функционировала бок о бок с традиционными общинными и социальными структурами. Идеологическая нация революции должна была конкурировать с ними. Она не была изобретена после их демонтажа, ее изобретение предполагало их демонтаж. Интересно в этой связи почитать размышления социолога Марселя Мосса о несправедливости культурного империализма, пангерманского или панславянского движения, пытающегося навязать "доминирующую цивилизацию составному обществу". Гуманному и образованному человеку Моссу и в голову не приходит, что его критика может быть применима и к Франции.

Все эти трудности возникают, как мне кажется, потому, что теория нации и родины слишком жесткая, а значит, слишком хрупкая. Иными словами, ее обобщения особенно часто рушатся под тяжестью исключений, которые в данном случае не доказывают правило, а раскалывают его. Все привычные образы патриотизма и государственности основаны на единстве. Подвергать сомнению предположение о единстве - все равно что Психее держать свет над спящим Амором. Амор должен уйти. Единство исчезает. Возможно, спасение кроется в альтернативной формуле, достаточно точно предложенной фольклористом Арнольдом Ван Геннепом. По мнению Ван Геннепа, нация - это совокупность коллективных тел, находящихся в процессе вечных изменений и в постоянно меняющихся отношениях друг с другом. Статический взгляд на нацию как на точную сущность, которая, будучи однажды сформированной, в дальнейшем стабильна или находится под угрозой разложения, заменяется бергсоновской моделью непрерывного взаимодействия, гораздо более близкой к тому, что происходило в действительности.

Цель моих рассуждений в этой главе - не доказать, что французы были непатриотичны, а продемонстрировать, что у них не было единого представления о патриотизме ни во время революции, ни в любой другой период нашего времени, и что патриотические чувства на национальном уровне, отнюдь не инстинктивные, должны были быть усвоены. Они усваивались с разной скоростью в разных местах, в основном в течение второй половины XIX века. Когда в 1881 году учитель из Кастельно (Лот) заявил, что Франция движется к единству, он, конечно, был прав. Но когда он делал из этого вывод, что местная история должна быть упразднена, слита, потеряна в истории нации, единого французского народа, он был преждевременен. И ошибался. Но он делал то, что считал своим делом. Он и его товарищи выполняли свою работу настолько добросовестно, что до самого последнего времени не было и намека на что-то другое. И все же внутри страны у Кастельно и ему подобных тоже была, есть своя история.

Глава 8. ОБРАБОТКА ЗЕМЛИ

Не стоит сожалеть о тех вещах, даже самых прекрасных, которые были сделаны после того, как вместе с ними ушла небольшая тоска и усталость человека.

-РЕНЕ БАЗИН

На протяжении всего XIX века и в первые десятилетия XX века сельское и аграрное население составляло большинство во Франции. С этим согласны все. Но цифры разнятся в зависимости от того, как определять это население. Наиболее часто приводимые данные являются и наименее информативными. Согласно официальному определению, городским считается любой населенный пункт с населением 2 тыс. человек и более, и, исходя из этого стандарта, в 1851 году три четверти населения Франции проживало в сельской местности, к 1901 году соотношение сельского и городского населения изменилось примерно на 3:2, а в 1921-1929 годах городское население несколько превзошло сельское". Сложность, конечно, заключается в том, что некоторые населенные пункты с населением менее 2 тыс. человек были, по сути, малыми городами, а некоторые с населением более 2 тыс. человек оставались в основном сельскими. Например, бург в Провансе или Лангедоке имел бы больше городских черт, чем бург такого же размера в Лотарингии. По этой причине такие цифры полезны лишь для того, чтобы обозначить и в некоторой степени проследить общую тенденцию.

То же самое относится и к более точным статистическим данным. Во-первых, потому, что они тоже разнятся; об этом свидетельствуют недавние работы Теодора Зельдина и Ж.М. Майера, которые хотя и согласны с тем, что в аграрном секторе французской экономики в конце XIX в. была занята наибольшая часть населения, но расходятся во мнениях относительно того, какова была эта доля". Но никто не оспаривает, по крайней мере, того, что в абсолютных цифрах активное сельскохозяйственное население продолжало расти до конца века. Как видно из табл. 1, в 1896 г. в сельском хозяйстве, рыболовстве и лесном хозяйстве зарабатывало на жизнь больше людей, чем в 1856 или 1876 гг. (да и вообще когда-либо ранее). Согласно таблице, они уже не составляли подавляющего большинства трудоспособного населения, как это было во время Крымской войны, но с учетом людей, обслуживающих их в небольших городах, расположенных в сельской местности, население Франции по-прежнему было преимущественно сельским.

И даже если речь идет только о некоторых частях сельскохозяйственного населения, в самых настоящих сельских и наименее развитых районах, она затрагивает жизнь многих французских мужчин и женщин. Меня интересует то, как изменились их работа и методы работы, и что это предвещало для их образа жизни и мышления.

Время от времени я буду прибегать к статистическим данным, но следует помнить, что статистика того периода - это в лучшем случае наводящие на размышления показатели. Как заявил префект Креза в 1873 г., процесс сбора статистики еще только оттачивался и был не очень надежным. Охват населения, как правило, был неравномерным. Показателям производительности труда нельзя было доверять из-за неполноты данных и нежелания крестьян предоставлять точные сведения. Даже в таких крупных официальных мероприятиях, как переписи населения, ориентиры так часто менялись, что их результаты трудно использовать для сравнения за несколько лет. Только глубокие исследования, посвященные конкретным местностям, подобные тем, которые сегодня доступны историкам раннего нового времени, позволят получить необходимую нам детальную информацию. До тех пор, да и после этого, поскольку местная вариативность бесконечна, любые выводы поневоле носят умозрительный характер. Ситуация, когда информация явно неполна, заставляет нас признать то, чего в других обстоятельствах мы могли бы постараться избежать.

После 1789 года ничто уже не будет прежним, утверждает Эрнест Лабрусс в сборнике 1970 года, посвященном экономической истории дореволюционной Франции. И все же больше всего в сельском хозяйстве первой половины XIX века поражает то, как мало в нем изменилось: упорное выживание и безразличие к событиям, происходящим в политической сфере. Вслед за Лабруссом, по общему мнению, сельская экономика мало изменилась после революции, до середины века не произошло радикальных изменений ни в структуре земли, ни в технике труда, ни в производительности. Методы земледелия Июльской монархии, писал один из агрономов того времени, были сопоставимы с методами алжирских арабов: "немногим лучше, чем у ирокезов и татар". Примерно в то же время (1836 г.) офицер, проводивший рекогносцировку территории между Олороном и Наварренксом в Беарне, просто переписал отчет интенданта от 1698 г., отметив, что ничего не изменилось, а сельское хозяйство "похоже, находится в нынешнем состоянии с очень давних времен".

Социолог Роберт Редфилд проводит различие между крестьянами, для которых сельское хозяйство - это образ жизни, а не предприятие, приносящее прибыль, и фермер, который занимается сельским хозяйством как бизнесом, рассматривая землю как капитал и товар. В этих терминах на протяжении большей части века большинство французов, обрабатывавших землю, и многие, владевшие ею, были крестьянами, сохранявшими старый уклад, производившими продукцию, не особо заботясь о рынке, полагаясь прежде всего на естественную продуктивность земли. Значительная часть из них стала привязывать свое производство к потребностям рынка лишь в конце века, поскольку рынок стал для них значимым и доступным. Так, вес живого скота, забитого в департаментах Лимузен - Коррез, Крез и Верхняя Вьенна - в период с 1840 по 1852 г. изменился очень незначительно; количество скота, специально откормленного для рынка, судя по всему, было вообще незначительным.® Целью труда было прокормить работника и его семью, а не получить деньги. Мы видим, что, например, мясо - главный источник денежной прибыли - практически не использовалось в этих целях. Производитель остался в экономическом плане на архаичной стадии. О том, когда все это изменилось, можно спорить. Согласно одной из точек зрения, это произошло в 1840-е годы - один из переломных моментов, период, когда в районах с преимущественно крупным сельским хозяйством произошла сельскохозяйственная революция. Однако такие районы, как мы знаем, находятся в основном на севере страны, а значительная часть, скажем, Марны и Эсны отказалась от смешанного земледелия и самообеспечения товарными культурами только в 1870-х годах. Но даже если принять теорию 1840-х годов, она применима лишь к ограниченной части страны. Практически весь центр, юг и запад страны исключены, а там, как показывает большое исследование 1848 г., прогресс XVIII в. объясняется тем, что методы работы в целом остались теми же, что и при старом режиме. Мишель Оже-Ларибе, человек, хорошо осведомленный о состоянии сельского хозяйства в своей стране, утверждал, что в 1860-1880 гг. крестьяне в бедных регионах, которые были "более распространены, чем принято считать", все еще были близки по своему быту и методам к позднему каменному веку. Это мощное утверждение, которое должно заставить задуматься всех, кто представляет себе сельскую Францию в период модернизации Второй империи".

Прогресс был. Но, как и во всех других сферах, он был медленным, разрозненным и достаточно существенным, чтобы проявиться лишь в очень ограниченных областях. Примерно до 1880 г. жизнь крестьянина была мало затронута. В 1882 г., отмечает Ален Корбин, Лимузен был мало затронут изменениями в сельском хозяйстве, за исключением тех, которые касались скотоводства. Условия труда не изменились, производительность почти не выросла, большинство усовершенствований в области сельскохозяйственных культур и удобрений были еще неизвестны, и большинство крестьян по-прежнему вели смешанное хозяйство, рассчитанное на удовлетворение собственных нужд.

Реальные изменения в сельской экономике произошли только в последующие десятилетия. Об этом свидетельствуют данные по Нижней Бретани, Лозеру, Оверни и Ландам, где водораздел между старым сельским хозяйством и новым (для крестьянской массы) проходит, по-видимому, в 20 с лишним лет до 1914 года. Именно в это время деревянные плуги были заменены усовершенствованными моделями, навоз и искусственные удобрения появились в значительных количествах, а орудия и методы, "настолько примитивные, что заслуживают того, чтобы их поместить в музей доисторического периода", уступили свое место. В Дордони древний симбиоз между бедными, покрытыми березами высокогорьями и более процветающей каштановой страной внизу сохранялся до 1900 года: племена горцев спускались вниз, чтобы работать на фермеров в долине, собирая каштаны по принципу 50 на 50. Но к этому времени замкнутая экономика разрушилась. Облегчение коммуникаций и импорт иностранного зерна привели к тому, что бедные горные районы перешли на молочное животноводство. А более широкий доступ к фертильным удобрениям позволил другим регионам, например, району вокруг Валенсоле, подняться выше прежнего уровня натурального хозяйства.

Руэрги и Кверси традиционно были разделены между pays fro-mental Causse, известковой равниной, где дороги были сухими и хорошими, а пшеница росла в изобилии, и плато Сегала, где каждый ливень делал дороги непроходимыми, а выращивать можно было только рожь (seigle). Дороги появились на Сегале в 1880-1890-х годах, а вместе с ними пришло и известкование, затем химические удобрения, чтобы вытеснить рожь, которая была бедным продуктом питания, более благородной пшеницей. К 1910 г. Сегала стала лишь географическим названием, а ее жители, как и коссенцы, ели белый хлеб. В Бурбоннэ бедные владения на бесплодных землях без дорог назывались Brame-faim (Bellow hunger) и, в некоторых местах, Tout-y-faut (All's wanting). "Сегодня, - писал местный фольклорист в 1908 году, - в результате сельскохозяйственных улучшений два таких поместья изменили свой характер и свое название на Rien n'y manque ("Ничего не нужно")!". Параллельную эволюцию можно проследить в Сентонже, богатом lieuxdits с аналогичными последствиями: Poussepenilles (Тряпки и лохмотья), Brusse-mistre (Жалкая кисть), Les Chiches (Нищие), Pain-perdu (Потерянный хлеб), Petit-gain (Маленький выигрыш), Porte-fache (Нарушитель спокойствия) и множество Tout-y-fauts и Toutlifauts, некоторые из которых впоследствии получили более безобидные названия Tour-Garnier и Beaumanoir".

Любая попытка систематизировать этот процесс или, тем более, дать его систематическое изложение неизбежно затушевывает то, насколько многообразной была реальность. Любая попытка теоретического упорядочивания превращает подлинную путаницу, сосуществование, взаимопроникновение в картину более искусственную и ясную, чем она была на самом деле. Читателю полезно помнить об этом. Однако если не разделить органическую мешанину на (некоторые) составные части, то можно и не понять, что произошло.

Даниэль Фоше, обсуждая подобные изменения, разделил "агротехническую революцию" на четыре этапа: первый - залежь или, точнее, ее отмена, которую он относит к XVIII веку. Второй - биологическая революция - пришелся на XIX век, когда были достигнуты успехи в выращивании корнеплодов и кормовых культур. Затем, в середине XIX века, произошла химическая революция, которая привела к улучшению почв, смене культур (например, с ржи на пшеницу) и повышению урожайности. И, наконец, в конце XIX века произошла машинная революция, которая завершила процесс модернизации. Эти категории как нельзя лучше подходят для тех, кто хочет увидеть, что же происходило на самом деле. Но первое, что бросается в глаза, - это то, что в целом периодизация Фоше предвосхищает события, представляя первые шаги, сколь бы значительными они ни были, как если бы они были нормой. Возможно, исключения из них были ближе к норме.

Безусловно, рост населения и земельный голод в XVIII веке привели к тому, что многие стали осваивать все менее продуктивные участки гор, болот или ковылей и даже вторгаться на сельские дороги. Мы слышим об этом в Пиренеях, а в Аргонне при Наполеоне I один человек был привлечен к суду за то, что распахал и засадил местную дорогу". Однако во многих регионах расчистка земли под посевы предшествовала разделу общих земель в конце XIX в. и в любом случае не стала по-настоящему "революционной" до тех пор, пока не была отменена древняя практика оставлять поля под паром (на юге - раз в два года, на севере - раз в три года), а сами участки использовать под пашню.

Общины, которые играли важнейшую роль в экономике деревни как пастбища и как запасной вариант и ресурс для более бедных слоев населения, от него медленно отказывались. Выжигание как средство улучшения почвы издавна применялось на болотах и на лесных вырубках в Дофине, Арденнах, внутренних районах Бретона, Лимузене. В Аллье до 1880-х годов многие поля (по словам нашего информатора, самые плохие, но таких было много) оставались необработанными на два-три года, чтобы заросли метлой, которую вырывали перед расчисткой и использовали для отопления дома, семейных печей и, конечно, балатов. В Верхнем Коррезе примерно до 1880 г., когда наконец-то начался раздел общин, безземельные крестьяне поджигали заросли бриара, расчищали несколько акров, обрабатывали их три-четыре года без навоза, а затем переходили на другое место. В Арденнах почти до сегодняшнего дня такие земли проходят 20-летний цикл: в конце лета их сжигают, чтобы на два года засеять рожью, затем два года используют для бурного роста метлы, которую срезают для подстилки, а затем оставляют на 15 лет, чтобы снова превратить в лесной кустарник, после чего повторяют весь процесс. В 1835 г. попытки подавить подобную практику вызвали народный протест против предложений, "обрекающих трудящееся население на голод", а их игнорирование привело к сартовым бунтам 1837 года. В 1897 г. сартаж по-прежнему практиковался в половине общих лесов (около 6 тыс. га) округа Рокруа.

Очевидно, что это был не самый продуктивный способ использования земли. Но здесь, как и в других случаях, сопротивление переменам было не просто упрямой слепотой, а скорее цеплянием за способы, без которых экономика хозяйства и общины распадалась. Так, в Лимузене, где расчистка земли под регулярную обработку началась только на рубеже веков, крестьянин продолжал использовать в качестве подстилки для хлева растущие на нерасчищенных землях заросли тростника и веника до тех пор, пока солома использовалась в производстве бумаги и была выгоднее для продажи. Частная инициатива не была легкой даже в общинах, когда она шла вразрез с обычаями, как, например, в Лимузене, где непаханые дороги (chemins de jachére) засеивались раз в два года, чтобы можно было выращивать зерновые. Традиция навязывала двухгодичную ротацию, которую все были вынуждены соблюдать, независимо от того, хотели они этого или нет".

Кроме того, отказ от залежей требовал поиска других способов питания почвы. Но то, что Фоше называет химической революцией, во многих регионах произошло с опозданием. Долгое время естественные удобрения играли (или, по крайней мере, могли играть) наиболее важную роль. В местах, где скота было мало или он отсутствовал, например, в Муйенн-Гаронне, содержались голубятни для получения голубиного помета (colombine), без которого просто невозможно было выращивать такие товарные культуры, как конопля и табак.

В некоторых регионах до 1830 года навоз практически не использовался (Верхняя Гаронна). В некоторых регионах навоз практически не использовался до 1830 года (Верхняя Гаронна). При этом они на 4 года опережали Лимузен, где использование навоза и жидкого удобрения для обогащения полей распространилось только после 1870 года. Не менее важно и то, что навозные кучи, которые содержались для этих целей, как правило, плохо эксплуатировались, их богатства вымывались и пропадали. Равнодушие и невежество в сочетании с недостатком средств сохранялись вплоть до Третьей республики. Увеличение количества и веса скота привело к тому, что в вилах крестьянина оказалось больше навоза. В большинстве мест это развитие также началось в 1880-х годах. Как гласит пословица, "у кого есть сено, у того есть и хлеб". Сено кормит скот, скот дает навоз, от навоза растут урожаи. Но крупный рогатый скот оставался мелким и тощим, невоспитанным, недокормленным и перегруженным работой, и его вклад в навозную кучу был не столь впечатляющим, как можно было бы предположить по его количеству. Не лучше обстояли дела и с лошадьми. Как сообщал в 1838 г. один армейский офицер: "Лошадей много, но пользоваться ими невозможно; они почти все слепые на один глаз или на оба, маленькие и безрогие". Армейские офицеры меньше заботились о поголовье скота, но, как мы уже отмечали, существующие данные рисуют скудную картину для Лимузена, который сегодня является одним из основных источников мясной продукции Франции.'® Точно так же и в Морване белая порода шароле появилась только после 1840 года. Летописцы запада середины века сходятся во мнении о его лучших качествах. В 1858 г. крестьяне Майенна обращались друг к другу с просьбой помочь поднять на ноги ослабевших животных, чтобы их можно было напоить. Существовал даже обычный способ, когда самый сильный человек тащил животное за хвост". Пройдет не одно десятилетие, прежде чем специализация и селекция дадут результаты на низовом уровне в этих краях.

Правда, в период Реставрации и Июльской монархии потребление мяса в городах возросло, соответственно, выросли и цены на него. Это, а также государственная политика, направленная на поддержание низких цен на зерно, заставило некоторых крестьян переключиться на скот. Однако многие другие оставались вне коммерческой сети, не обращая внимания на конъюнктуру рынка. Более насущные соображения подсказывали новые возможности.

Первым из них была, опять же, потребность в большем количестве и более богатом навозе. А это означало увеличение количества кормов, рост производства которых зависел от других видов удобрений, прежде всего извести. Улучшение кислых почв с помощью извести - метод не новый, но он применялся только в известняковых регионах или в местах, расположенных в непосредственной близости от известковых карьеров. В других местах известь была редкостью и шла на строительство церквей и усадеб. Когда по политическим причинам в 1840-х годах в Вандее появились автодороги, причем задолго до того, как они были бы построены в обычных условиях, поля в Бокаже могли быть известкованы и засеяны пшеницей "для богатых". Но даже тогда известь на телегах была слишком дорогой для многих. Каналы, а затем и железные дороги доставляли крестьянам дешевую известь по своим трассам.

Крестьяне утешали себя тем, что, как утверждает пословица, известь обогащает отца, но обедняет сына. Тем не менее, карта потребления извести в Крезе и Верхней Вьенне на рубеже веков (как и следовало ожидать, наибольшее ее потребление отмечалось вдоль железнодорожных линий и в районе железнодорожных станций) показывает четкое совпадение между использованием извести и интенсивным и процветающим земледелием, часто на бесплодных незадолго до этого землях".

Коммуникации сыграли решающую роль в истории удобрений, которые не спешили распространяться: как шлак, который начали использовать в Брессе только в 1890 году, и гуано, которое впервые было завезено в 1840 году, но попало в Дордонь только в 1870 году. Гуано и химические удобрения, когда они появились, покупались с неохотой, отчасти из-за скандалов, связанных с фальсификацией, мошенничеством и вымогательством цен, которыми была отмечена торговля этими продуктами, отчасти из-за их стоимости и транспортных расходов. Даже в таких регионах, как Нормандия, они получили настоящее распространение только накануне Первой мировой войны, а в целом - только после нее".

Изменения в технике также происходили медленно и медленно. Традиционные сельскохозяйственные орудия мало изменились, если вообще изменились с древних времен. Агроном XVI века Оливье де Серр, рекомендовавший севооборот, тем не менее счел нужным повторить предупреждение Катона: "Не меняй лемех, ибо всякая перемена чревата потерей". До тех пор, пока пропитание оставалось незначительным, опасность потери гарантировала, что к его предупреждению прислушаются. Деревянные поворотные плуги древнейшей модели были широко распространены к югу и западу от тяжелых северных почв по крайней мере до середины века, а кое-где и дольше. Усовершенствованный плуг-долбленка был принят на вооружение в Дордони в 1840-1890 годах, в Морбиане - в 1850-1860 годах, в Ливрадуа - в 1860-х годах, в Савойе - в 1870-х годах. Но более характерным было сосуществование. В Альпах к концу 1860-х годов домбасль обосновался в альпийских долинах, но в мун-тайнских районах, где дорог было мало и они были плохими, предпочтение отдавалось средневековому поворотному плугу, так как он был легким и его можно было легко переносить. В Авейроне, где домбасль также распространился в 1860-х годах, и в Арьеже, где первый домбасль появился в 1837 году, старый арайр просуществовал до конца века. В Коррезе наиболее распространенным плугом на протяжении большей части века была разновидность старого деревянного, самодельного из березы, с металлическим наконечником из бука или дуба. Примерно в 1885 г. этот плуг обзавелся железным отвалом, а в 1890 г. ему на смену пришел домбассл. Наконец, в 1920 году появился тяжелый брабант, названный так по имени бельгийской провинции, где в то время, когда он был разработан, металлический плуг с ходовой частью и, как правило, парой лемехов.

Разница между Коррезом и Энной, где брабант был широко распространен уже в 1860 г., была огромной. Условия в Коррезе и других регионах, медленно переходящих на новый тип земледелия, просто не способствовали переменам. Это было связано с качеством почвы: чем легче почва, тем легче плуг, который может ее обрабатывать. Были и физические особенности земли: некоторые горные участки не могли вместить более крупные и тяжелые орудия. Пока такие земли обрабатывались под посевы, старые переносные плуги были более подходящими. Действительно, в некоторых районах Миди, например, на крутых склонах, где пахать было неудобно, господствовала мотыга, la charrue du pauvre. Там, как говорили деревенские жители, мотыга - это то, что нужно, и фермерские земли традиционно оценивались по количеству дней мотыжения (journals de fossure). Наконец, существовала потребность в самообеспечении. Орудия труда крестьян были самодельными. Переход от деревянных плугов к плугам с железными деталями означал зависимость от других. Крестьянин, сделавший орудие труда дома, вынужден был обращаться к деревенскому кузнецу за металлическим наконечником для деревянной доли, а затем и за гораздо большим - для домбасла. Брабант лежал за пределами даже кузницы. Купленный на рынке, он означал значительные капиталовложения, причем не только в само оборудование, но и в животных, которые должны были его тянуть, переходить на другую ступень производительности.

Неудивительно, что освоение нового оборудования шло медленно. В Савойе, где в 1860-х гг. в Тарентезе и Маурьенне все еще использовались деревянные римские арайры, а в других кантонах - средневековые плуги с двойным отвалом, новые модели некоторое время не принимались из-за их хрупкости и невозможности деревенских ремесленников заменить поврежденные детали, что делало ремонт дорогостоящим. В некоторых деревнях Комминга в середине 1880-х годов плуг только появился, чтобы облегчить труд крестьянина, который до этого выполнялся ручными инструментами: лопатой с отвалом (для вспашки стерни), лопатой и мотыгой для кукурузы и деревянной киянкой для разбивания комьев. Появились плуги, а затем и животная тяга, так что если в 1850-х годах едва ли половина крестьян Комминжа имела воловье ярмо, то к концу 1880-х годов каждый имел свою пару".

Комингес был беден, Турен - относительно богат. Однако и там улучшение техники пришло поздно, начиная с 1890-х годов. Это касалось даже бедных плантаций, поскольку лучшие земли были настолько разделены, что плуг не мог развернуться на узких полосах. В районе Варенна, где на аллювиальных почвах выращивалась лучшая во Франции конопля, по старой пословице лошадь оставалась в конюшне, плуг - в сарае, а человек работал лопатой. Это правило сохранялось в этом процветающем регионе до 1900 года, когда фермеры все еще использовали грабли для боронования".

Более скромные орудия проявили такую же устойчивость, как и плуг, в частности серп. Коса и серп сосуществовали во многих регионах, причем коса использовалась для заготовки сена, серп для уборки урожая. Коса была гораздо эффективнее: можно было работать гораздо быстрее, в два-три раза быстрее, чем серпом, и убирать урожай близко к земле, что позволяло экономить солому и много труда. Сельскохозяйственные общества делали все возможное для популяризации косы: и показывали ее на выставках и конкурсах, и отправляли комбайнов в труднодоступные районы, чтобы показать, на что способна коса. Но против косы выступали, прежде всего, сельскохозяйственные рабочие, и на то были свои причины: их женщины, следуя за комбайнами, убирали меньше соломы и опавших колосьев кукурузы, особенно когда в дополнение к косе появились грабли. Таким образом, серп не только продолжал использоваться в ХХ веке в горных районах и других местах, где рельеф местности затруднял косьбу, но и борьба за его вытеснение на равнинах продолжалась дольше, чем это можно было бы предположить из соображений эффективности: до 1870-х годов на равнинах Гарда; в течение третьей четверти века в Индре-и-Луаре и Индре, и даже в более бедных районах Шампани, таких как Бренн и Боршо; примерно до 1890 года в кантоне Фуа, хотя коса была введена там на полвека раньше, около 1840 года."

Кроме того, некоторые сорта зерна, например, красную пшеницу Лимань, было легче убирать с помощью серпа. Хотя коса резала быстрее, серп обеспечивал более равномерный срез, когда колосья находились на одном уровне, поэтому потери зерна при обмолоте были меньше. С помощью машин крестьянин мог убирать зерно на пике спелости, как он это любит делать, не рискуя понести потери, связанные с косой, но были места, где машины работали плохо или где крестьянин не мог себе их позволить. Так, на холмах Коррезе до Первой мировой войны луга убирали косами, а рожь, овес и гречиху - серпами. "С косой, - заметил один из коррезцев, - можно было бы потерять зерно, да и трудно было бы собрать небольшие конические снопы, которые ставили сушиться". Заметим, что практическая причина здесь опирается на традиционную основу. Снопы устанавливались определенным образом, и трудно было научиться делать это иначе. Кроме того, возможно, обилие рабочей силы в 1850-х, а кое-где и в 1860-х годах продлевало жизнь серпу: возможно, для этого приходилось нанимать больше комбайнов и работать на них гораздо больше дней, но комбайнов было много и они были дешевы. Кроме того, серп не требовал особой сноровки и силы, в то время как для работы с косой нужен был сильный, крепкий мужчина. Так, например, мы узнаем, что в Герсе до 1885 года женщины убирали урожай серпами, а после этого косами стали работать мужчины".

Прогресс косы в некотором смысле совпадал с прогрессом машинного оборудования: и то, и другое ценилось как способ экономии труда или его замены в случае необходимости.

сократилось предложение сельскохозяйственных рабочих. В некоторых районах, например, в долине Луары, серпы уступили место только механическим косилкам. Машина была устройством для замены дефицитного труда, а не для увеличения производства. Косилки, жатки, комбайны и комбайны не имели смысла для большинства фермеров до тех пор, пока местные рабочие или бригады из более бедных регионов могли выполнять эту работу так же хорошо или более дешевыми. Дефицит рабочей силы, повышение заработной платы и улучшение условий труда - все это, конечно, относительно, но сгруппировано в конце века - помогает объяснить, почему уборочные машины были приняты на вооружение раньше, чем усовершенствованные плуги или сеялки. Так, в Авейроне, по данным сельскохозяйственного исследования, именно после 1900 г. и особенно 1905 г., "когда стало серьезно ощущаться обезлюдение", появились машины и "понятия о производительности и важности времени проникли в душу крестьянина". И тогда же "посредственность жизни сменилась определенным комфортом"?

Однако не стоит путать внешний вид с использованием, тем более повсеместным. В 1867 году, рассказывает Ж.А. Барраль, владелец призовой фермы в Норде купил жатку, но почти не пользовался ею. Она была менее удовлетворительна, чем фламандская коса с короткими ручками, которой срезали пшеницу, но он держал ее там "как предупреждение для рабочих, которые таким образом понимают, что можно обойтись без них, если придется; а такое предупреждение очень необходимо в наши дни". И наоборот, как сообщал в 1886 г. учитель из Салерма (Верхняя Гаронна), издольщики брали с собой на поля хозяйский плуг вместе со своими деревянными, но пользовались им только в том случае, если была вероятность его появления. В этих условиях неудивительно, что когда за 10-15 лет до 1914 г. в Нижней Дофине появились первые жатки, они вызвали недовольство комбайнеров".

Машины влияли не только на их заработную плату, но и на образ жизни. Орудия труда, изготовленные в домашних условиях, часто индивидуально подгоняемые под нужды и обстоятельства владельца (например, для левши)," сменились изделиями деревенского производства, затем стандартизированными приспособлениями, привезенными издалека. Длительное накопление деталей, дискретно заимствованных в соответствии с местными условиями, было ввергнуто в радикальные изменения, и ни одна грань семейной или деревенской жизни не осталась незамеченной. Когда сенокос, жатка и молотьба проводились вручную, в течение нескольких недель, каждый день с восхода солнца до наступления темноты, то естественно было встречать их окончание пиршествами и ликованием. Однако с появлением машин эти работы перестали быть запоминающимися испытаниями, а их завершение - событием. Мы увидим, как с появлением машин, когда производство перестало регулироваться обычаями, масса народных традиций и праздников либо вовсе исчезла, либо превратилась в пустые ритуалы".

При всем этом причины сопротивления крестьян новым методам чаще всего носили практический, а не социальный или психологический характер. Например, в течение примерно 15 лет, с 1880-х по 1895 год, жители Мазьера Роже Табо упорно сопротивлялись внедрению новых плугов и продолжали использовать серп. Почему? Серп был уместен на сплавных полях, где две вспаханные борозды образовывали гребень, который становился помехой для косы. Введение домбасла или брабанта устранило бы гребни и позволило бы использовать косы. Но их внедрение повлекло за собой глубокие изменения по всей линии, затронувшие не только технику, но и дренаж земли. Не традиции мешали изменениям, а условия и обстоятельства, которые навязывали традиционные методы и сохраняли их до тех пор, пока их самих нельзя было изменить".

Как рассказывает Жан Кюзенье, хотя тунисские крестьяне Анса-рина были привязаны к традиционным методам, многие из них без труда перешли с примитивного araire на усовершенствованный charrue vigneronne. Орудие было новым, но они могли использовать его с той же упряжкой (волами или мулами), что и свой старый плуг.

Она не требовала дополнительных вложений в тягловый скот, а значит, не требовала увеличения земельных угодий для его содержания. Как и борона, принятая с такой же легкостью, новинка вписалась в традицию и не требовала изменений в существующем порядке вещей. Напротив, от виньеронов до цельнометаллического брабанта дистанция была огромной, а для большинства ансаринских феллахов - непреодолимой. Чтобы обработать брабант в джебеле, требовалось не менее пяти пар волов, которых нужно было кормить, ухаживать за ними и заменять. Это предполагало наличие гораздо более обширного хозяйства и, что еще важнее, умения им управлять, обучение и опыт, которые мало кто мог приобрести в своих ограниченных владениях.

В конечном счете, то, какие орудия использовались и как осваивались новые, зависело от возможностей земли: уровня жизни, который она обеспечивала, и ее потенциала для поддержки улучшений; характера индивидуальных наделов и требований, которые они предъявляли (мы видели, что в некоторых случаях новинки были неуместны и не улучшали ситуацию); структурных особенностей полей и общинных повинностей, которые они могли налагать; даже вида культуры, поскольку кукуруза была более трудоемкой, чем пшеница, а корнеплоды, когда они появлялись, сокращали не только резерв местной рабочей силы, но и время, которое крестьянин должен был потратить на изготовление собственных вил и борон? И т.д.

Важное значение имели и формы землевладения. Там, где издольщина, сама по себе свидетельствующая о бедности, была широко распространена - на юго-западе, в центре и на юго-востоке, - ее влияние на сельское хозяйство было в целом негативным. Арендатор, чаще всего владевший землей на условиях устной аренды (или краткосрочной письменной аренды сроком до одного года), был не уверен в своих силах и не желал улучшений. Владелец, не уверенный в своем арендаторе и не получавший большого дохода от своей собственности, также не стремился вкладывать в нее деньги. Бедность делала пайщиков консервативными. В Сен-Жермен-ле-Белль (Верхняя Вьенна), где средняя урожайность зерновых в середине века лишь в пять раз превышала количество высеянных семян, "орудия труда убоги, потому что не могут купить хорошие. Скот беден, потому что нет жеребцов". Издольщики занимались сельским хозяйством в основном для собственного потребления, а не для рынка. А "так как они обычно должны сами обзаводиться инвентарем и содержать его в порядке, они избегают расходов, сохраняют то, что было у их отцов, и бесконечно ремонтируют его". В Пиренеях в 1895-96 гг. мы находим упоминания о задержках с посевом из-за старых, неэффективных орудий, которые использовались потому, что землевладельцы не желали тратиться на новое оборудование. Поэтому "крестьяне застыли в старом порядке". В целом, издольщина была типичной формой, где старые пережитки сопротивлялись дольше всего и в наибольшем количестве.* Она также была формой

В период с 1882 по 1929 гг. во всех областях, где оно было характерно для сельского хозяйства, оно сокращалось наиболее быстрыми темпами.

Mutatis mutandis, то, что было сказано об издольщиках, относится и к фермерским хозяйствам. В некоторых районах Бретани форма владения под названием domaine con-géable не допускала никаких улучшений, особенно в постройках. Она требовала, чтобы каждое здание было отремонтировано или реконструировано в точности так, как оно стояло, что означало, что даже в 1907 г. соломенные хижины с глинобитными стенами перестраивались так, как они стояли всегда, а новые строились в основном по старому образцу. Но даже прямые договоры аренды, по-видимому, не поощряли арендаторов к проведению улучшений, чтобы не заставлять владельцев повышать арендную плату. Жан Видаленк упоминает, что великий реформатор сельского хозяйства Матье де Домбасль получил железный 20-летний договор аренды в Ровиле только благодаря вмешательству Карла X. Не менее шатким было положение арендаторов и почти столетие спустя. Лучшее, что они могли сделать, писал Поль Майер, - это купить машины и качественный скот. И действительно, скотоводство могло принести высокую прибыль, несравнимо большую, чем зерновое хозяйство. Но для этого требовались реальные капиталы, как и для освоения и улучшения земель. Исследования Ж.А. Барраля показывают, какие затраты требовались на строительство подъездных дорог, осушение, расчистку и удобрение новых площадей, покупку оборудования и просто приобретение необходимых для этого экономических и научных знаний. Такая задача была не под силу среднему крестьянину, тем более бедному.

"Сегодня, - говорил Барраль в 1870 году, - чтобы вести хозяйство с прибылью, нужно много знать". Мало кто знал, даже на процветающем севере. А те, кто был склонен к инновациям, часто сдерживалось социальным давлением. Землевладельцы не могли благоволить к хорошим инкумбентам, поскольку от них ожидалось, что они будут относиться к своим арендаторам так же, как и соседние землевладельцы. Простые сельские жители подвергались давлению со стороны своих товарищей. Кроме того, материальные условия усиливали естественный консерватизм, а предвзятые представления о неизменности вещей противодействовали возможностям инноваций и сдерживали изменения достаточно эффективно, чтобы негативные суждения оправдались - по крайней мере, на какое-то время. Как и следовало ожидать, те улучшения, которые происходили, предлагались или навязывались извне. В тех случаях, когда это не так, когда сплоченность крестьянских групп была наибольшей, сопротивление нововведениям также было наибольшим. Там, где этого не происходило и где сплоченность крестьянских групп была наибольшей, сопротивление инновациям также было наибольшим.

Очевидно, что такое сопротивление отражало правильную оценку крестьянами своего истинного положения. Современные усовершенствования, восхваляемые чужаками, были вполне разумны с точки зрения чужака. Для крестьян же они не могли быть приняты свободно, только как часть более широкого комплекса изменений, который должен был заменить существующий рабочий комплекс. Как отмечает отец Серж Бонне, до того, как крестьянин Лотарингии получил доступ к страхованию урожая и скота, разделение земли, общие пастбища и трехлетний севооборот были формами сельскохозяйственного страхования. Именно здесь коммоны играли важную роль как факторы и индикаторы местных изменений. Именно поэтому общины выжили, когда господствующая экономическая мысль хотела бы их упразднить. Затем, по мере роста частных улучшений, общие земли стали значить меньше и иметь значение для меньшего числа людей. В Лотарингии число желающих получить разрешение на их расчистку и засевание сократилось. В Лимузене прогресс в животноводстве также привел к уменьшению числа желающих использовать общие пастбища. Что еще более важно, расходы (но теперь уже и общие интересы) на строительство местных дорог, а затем школ и других муниципальных объектов могли быть покрыты только за счет продажи общинных земель". Богатые фермеры (термин относительный), заседавшие в муниципальных советах, хотели продавать или сдавать в аренду общие земли, особенно общие леса, и выгодно использовать полученные доходы. Они могли позволить себе покупать уголь. Бедные крестьяне, чей бюджет зависел от права рубить или собирать дрова, не могли ни обогреться, ни прокормиться в достаточной мере без доходов. Лишенные этих маргинальных ресурсов, они мигрировали более волевым образом.

Таким образом, развитие (школы, дороги, экономический прогресс), способствовавшее эмиграции, создало и ситуацию, которая ее спровоцировала, ликвидировав традиционные средства, с помощью которых крестьянин сводил концы с концами. Неиспользуемые земли осваивались, а с освоением наступала депопуляция и своего рода социальное застойное состояние. Вскоре богатым фермерам-новаторам стало не хватать вытесненных крестьян на уборке урожая и весеннем севе, и они были вынуждены ограничить свою деятельность или вложить средства в технику. Вскоре и с последними уцелевшими традициями было покончено без особого сопротивления: закон 1891 г. установил полную свободу для всех выращивать то, что им нравится, тем способом, которым им удобно; паркуры и общие пастбища были юридически отменены в 1899 г.; право на уборку после сбора урожая, даже для бедных, было отменено около 1914 г.

На рубеже веков бедных было меньше, границы дотационности были шире, бедность не так сильно влияла на распределение ресурсов. В период с 1862 по 1882 г. площадь пашни сократилась более чем на треть, а в таких диких районах, как Верхняя Луара, - более чем наполовину. Луга и пастбища, отведенные под кормовые угодья, увеличились почти в три раза. Больше кормов - больше скота; больше скота - больше навоза; больше навоза - более продуктивные поля. Обработка почвы была более глубокой, химические удобрения - более обильными. Крестьянин выращивал больше всего, но если в 1880-х гг. рост производительности труда больше всего затронул более бедные культуры, такие как рожь, то к 1912 г. рожь выровнялась, а более благородная пшеница вырвалась вперед. Качество улучшалось вместе с количеством: признаки процветания и изменения рациона питания.

Глава 9. ПОДАРИ НАМ ЭТОТ ДЕНЬ

Ce n'est pas le malheur, c'est le bonheur qui est contre nature. Природное состояние человека, как и животного, состоит в том, чтобы быть убитым или умереть от потери.

-ИППОЛИТ ТЕЙН

"As ra! mandja ta ma, garda l'aoutro per dema!" Многие из них, наверное, слышали это от хнычущего ребенка или ущемленного взрослого: "Ты голоден! Съешь свою руку, а другую оставь на завтра!" Мы уже видели, как голод занимал свое место в крестьянском правлении вплоть до XIX века. Переход от голода к пропитанию и от пропитания к некоторому достатку - это переход от древнего мира к современному. В сельской Франции реальный голод исчез, или сознание приспособилось к его исчезновению, только с наступлением ХХ века.

Но, возможно, и тогда не все были правы, поскольку и сегодня во Франш-Конте есть люди, которые вспоминают, что старшее поколение было очень скупым на еду и давало детям как можно меньше еды. Так было принято воспитание в последней трети XIX века, в мире, который все еще помнил и боялся голода. От Пиренеев до Вогезов воспоминания стариков, единственные архивы бедняков рассказывали о бедствиях живого прошлого: реквизициях II года революции, голоде 1816 г., голоде 1840-х годов, годах града и гниения зерна до созревания, трудных днях весны, когда запасы кончались, нехватке хлеба из ячменя или бобов и тех, когда хлеба не было. Призыв о хлебе насущном оставался тревожной молитвой.

Пословицы помнили о скудных годах, постоянно напоминая деревенским жителям, если они нуждались в напоминании, о том, что брюхо должно быть наполнено чем угодно, лишь бы оно было наполнено или даже наполовину. Помнил о них и язык, насыщенный выражениями, означавшими, что нужно все мелко резать, есть столько, чтобы не умереть, давать портному едва ли необходимое количество ткани; и ритуальные фразы, призывающие к экономии: надо жить трудно, надо растягивать, нельзя есть все и сразу. "A grasse cuisine, pauvreté voisine" и. "Morceau avalé n'a plus de goit". Вывод: лучше поберечь!?

Вспомнить все это было несложно, поскольку к середине века повседневная жизнь несла в себе ежедневные напоминания о былой скудости при нынешней нужде. Условия жизни при Луи Филиппе не сильно отличались от условий жизни его старших двоюродных братьев. Соль, например, персонал жизни, оставалась дефицитной и дорогой, к ней относились как к чему-то драгоценному еще долгое время после того, как Революция отменила габель. Ее хранили в специальных ящиках или на сиденьях стульев, которые бережно держали у огня, а иногда заменяли разновидностью дикого щавеля, известной как соленая трава. Когда в 1848 г. Ламартин отменил налог на соль и щавель больше не требовался в качестве запасного варианта, крестьяне - по крайней мере, в Маконне, где жил сам Ламартин, - стали называть его травой месье де Ламартина.

В 1862 году супрефект Сен-Жиронса заметил: "Это не просто так. И не без оснований, о чем можно судить по словам субпрефекта Сен-Жирона в 1862 г.: "В сельской местности, куда никогда не проникают политические новости, люди сразу же обратили внимание на [предложенный налог]. Это единственный расход для крестьян этого района".

Денег, как известно, не хватало, да и на содержание выдавали с трудом - ведь nécessaire, как это иногда показательно называли, не должен был превышать абсолютно необходимого. А она была мизерной. В 1881 г. директор по прямым взносам в Верхней Луаре написал отчет, который почти полностью повторял отчет своего предшественника, составленный 30 годами ранее, согласно которому 17 из 20 жителей были нищими или близкими к нищете: "Посторонний человек не мог бы представить себе их образ жизни, их черный хлеб, их крайнее лишение вина и мяса, даже свиного, ... их склонность ограничивать себя во всем и совершенно пренебрегать собственным благополучием, их ежеминутную заботу об экономии сантима за сантимом. Только ведя себя так и живя каждый день близко к несчастью, они могут избежать его". Большинство людей, ежедневно избегающих несчастья, старались обходиться или вынуждены были обходиться минимумом. Иногда это был хлеб или блины, всегда - суп. Суп, который мог быть кашей, кашей, любой кашей, сваренной на воде, или просто водой с добавлением соли или жира, был ядром и основой крестьянского рациона. Пословица гласит: "Суп делает мужчина, женщина делает суп", и приготовление супа было первейшей задачей женщины. Приготовить еду - "faire la soupe"; "venir souper" - прийти и поесть; souper, конечно, означает вечернюю трапезу. Действительно, по нему измерялась сытость: "J'en ai soupé".

означает "я сыт". А иногда оно использовалось даже для сравнения, как, например, во Франш-Конте, где если из чего-то или кого-то нельзя было приготовить ничего хорошего, то говорили, что из этого или из него нельзя приготовить хорошего супа. Таким образом, soupe было основным, а основное блюдо часто было единственным: похлебка из кукурузы, проса, гречки, каштанов, капусты, репы или картофеля, с хлебом, приготовленным из хлеба, ячменя или ржи, а для питья - вода или молоко. На праздник по возможности подавали вино, сидр или мясо.

В Сет-дю-Норде зажиточный крестьянин ел сало раз в неделю, а хлеб - раз в день. В Форезе, где он вырос, Бенуа Малон вспоминал, что утром, днем и вечером они ели ржаной хлеб, размоченный в соленой воде, с наперстком масла, после чего ели кусок сухого хлеба, а в праздничные дни - яблоко или кусок сыра. Примерно в середине века крестьяне Верхних Альп, по их словам, были очень счастливы просто иметь хлеб, "даже жесткий и черный, даже годичной давности и весь из ржи". В Тарне, отмечалось в путеводителе 1852 г., бедные крестьяне смазывали свой овощной рацион небольшим количеством сала в маленьком мешочке, который ненадолго опускали в кастрюлю и использовали снова и снова, пока его хватало. Картофель, конечно, был важнейшим основным продуктом питания; неурожай мог обречь половину населения на недоедание или еще хуже. Как гласит виварийская пословица, когда есть картофель, то и сброд может прокормиться: "Quant de tartoflas i a, Canalha s'en sauvara".

В Морване это были картофель, бобы, крупа, каштаны, где они были доступны, и звериный хлеб. В Велае картофель был обычным блюдом, а хлеб - роскошью, которую не едят каждый день. И так далее. Ги Тюлье приводит отчет 1844 года о крестьянах Ниевра, которые "зимой, починив свое снаряжение, ложатся в постель и проводят в ней все дни, прижавшись друг к другу, чтобы согреться и меньше есть. Они специально ослабляют себя ... чтобы отказать своему телу в питании, которого оно, по-видимому, не заслуживает, поскольку остается бездейственным".

По армейским данным, такие условия сохранялись и спустя 20 лет. "Большая бережливость": картофель, чеснок, кукурузные лепешки, редко хлеб, мясо в редких случаях для более обеспеченных (Верхняя Гаронна, 1862 г.). Ржаной хлеб, картофель, молоко и сыр, суп с небольшим количеством жира, по воскресеньям сало (Аллье, 1864 г.). Они едва начали есть мясо (Шер, 1862 г.). Как и в более раннем отчете по Лоту, где раздражительность туземцев объяснялась их питанием, в некоторых отчетах недоедание рассматривалось как причина апатии и лености. Один офицер экономно заметил: "Детей у них много, а воспитывают они мало".* Ален Плесси, обнаружив, что суточное потребление калорий во времена Второй империи увеличилось с 2480 на душу населения до 2875, заметил, что с этой точки зрения и по сегодняшним критериям Франция конца 1860-х годов уже почти оставила позади отсталость. Но только почти. Интересно отметить, что человеческая и животная пища (картофель, каштаны, гречка) еще долгое время оставалась взаимозаменяемой, так что при нехватке пищи животные просто получали ее меньше. Запасной растительный рацион способствовал переходу между животными и людьми.

Все более частые упоминания об улучшении условий жизни с течением столетия свидетельствуют о том, что реальный прогресс действительно был достигнут. В то же время они свидетельствуют и о низких стандартах оценки, и о том, насколько все еще далеки они были от современных ожиданий. Рассмотрим, например, улучшение ситуации в Лимузене, где изменения начала 1870-х годов, как утверждалось, принесли "изобилие и благополучие" - до такой степени, что в 1874 году урожайность земель, улучшенных с помощью удобрений, "более чем достаточна для нужд жителей, которые в течение большей части года питаются почти исключительно каштанами и картофелем". Несколько лет спустя путешественник в Вальгорже, на юго-западе Ардеша, отметил экономный режим - суп из каштанов, в том числе испорченных и заплесневелых, ржаной хлеб из непросеянной муки и любые крохи, которые удавалось выкроить на это, возможно, картофель, творог, сыворотка, молоко или, в основном, вода. В Маконне 1890-х гг. стандартный рацион по-прежнему состоял в основном из хлеба, натертого чесноком, картофельных оладий (для экономии пшеницы) и гречневых вафель (черных и липких).

Тем не менее, ситуация, безусловно, улучшалась. В Чермизи в Вогезах, где, согласно старой пословице, можно было голодать даже во время сбора урожая, к 1889 г. будничный рацион крестьянина мало изменился, но в воскресенье он мог получить немного тушеной говядины, а иногда даже выпить чашку кофе. "Пожалуй, больше, чем Генрих IV мог себе представить", - пишет instituteur.* Сейчас мы слышим об отсутствии разнообразия - мало или совсем нет мяса, скудный выбор фруктов и свежих овощей - и скучное повторение. Голод прошел, наступило время

В 1904 г. Ардуэн-Дюмазе наблюдал в трактире близ Беажа (Ардеш) за вечерней трапезой семьи хозяина трактира. "Дети сидят у камина, где варится картофель; картофель высыпают в корзину, чтобы слить воду, затем ставят на стол. Отец раздавливает их кулаком, размалывает бутылкой соль, и каждый выбирает себе кусочек и солит его со стола. Кувшин молока на каждого, и обед закончен"? В 1908 г. поденщики в Корнуале (которые по-прежнему жили "в неописуемой нищете") ели сало только в праздники и питались молочными продуктами, кашей и картофелем. В том же году Жюль Ренар описал стандартный крестьянский рацион в Ниевре: хлеб, суп (вода, соль, сало), сало, лук, редис. Масло было слишком дорогим, яйца можно было продать, поэтому их не ели, как и все остальное, что можно было бы приготовить на пиршество.

Последнее замечание очень важно, так как многие удивлялись такой бедности в условиях изобилия. Казалось, крестьяне жили в окружении провизии. Почему они должны были испытывать недостаток, когда столько всего лежало под рукой? Дело в том, что они его продавали. Лягушки, улитки, грибы, в изобилии встречающиеся в некоторых регионах, дополняли рацион крестьян, но чаще собирались для рынка.t Тем не менее, сельская местность изобиловала съедобными травами и листьями: побеги лиственницы можно было жевать, листья молодого остролиста - заваривать, а боярышник - "хлеб и сыр" английского Озерного края. В Ардеше встречались ягоды черники и галега: пастухи ели их за неимением лучшего, жители горных деревень варили из них варенье (хорошо помогает при поносе) и даже пытались делать гагачье вино. В Бассес-Альпах после середины века пчелиные орехи, которые когда-то жарили и использовали в качестве кофе, стали цениться в основном за масло, а бриар перестал быть заменителем муки. Но ядра еловых шишек (pignons), плоды рябины и кизила по-прежнему пополняли рацион. А когда через поколение разразилась филлоксера, немногие виноградари, которые, по крайней мере, в Сентонже, сделали своим основным продуктом не вино, а пикет, научились обходиться дистиллированной эссенцией из ягод боярышника, лавра, розмарина или даже свеклы. Но те сведения, которыми мы располагаем, говорят о неутешительной истории.

Крестьянин, по мнению отца Горсе, приберегал для себя самые отбросы своей продукции. Самый лучший картофель или каштаны откладывались на продажу, свинья, которую он забивал для своего стола, всегда была самым жалким экземпляром, к маслу, которое взбивала его жена, он почти не прикасался, яйца шли на рынок, как и куры и вся рыба, которую он ловил".

"Чем жирнее кухня, тем тоньше последняя воля". В начале века рыба и дичь были "редки и дороги", и, хотя с течением времени они стали реже, все же могли приносить доход. Поэтому Морвандьяу, чьи реки были полны форели и раков, редко ел свой улов. То, что он не продавал, он использовал в качестве презентов для высших классов. По свидетельству Поля Себильо, даже бретонцы, живущие на побережье, ели только самых дешевых моллюсков и крабов, продавая всех устриц и омаров, каких только могли. В 1880-х гг. в Обэ, где растительный рацион редко отличался разнообразием, крестьяне продавали не только каждую птицу или рыбу, которую они собирали в мешок, но и часть мяса, когда забивали свинью. Из рыбы они знали только соленую или маринованную сельдь, "а многие умерли, так и не попробовав сардины". В суп шло только то, от чего нельзя было избавиться, или тот минимум роскоши, который позволял себе крестьянин".

Хлеб, напротив, ревностно охранялся - там, где его ели. Префект Арьежа, например, сообщил министру внутренних дел, что в его регионе хлебные кризисы не имеют значения, поскольку жители никогда не едят этот продукт. То ли из-за недостатка средств, то ли из соображений вкуса пиренейские крестьяне до конца XIX века ели кукурузу и овес в виде каши, а не хлеба. В Кузеранах считалось, что человек, поднявшийся выше своего положения, переходит с каши на хлеб; а хлеб, который в конце века по-прежнему хранился в запертом шкафу, оставался только на пирах. И все же в большинстве мест хлеб был завершением труда и основой домашнего хозяйства. Ребенка, который тратил что-то впустую, наказывали: "Видно, не знаешь, как хлеб достается". А молодая пара, создающая свое хозяйство, "se mettent 4 leur pain". К сожалению, как гласит пословица, в молодости есть зубы, но нет хлеба, в старости есть хлеб, но нет зубов. Хлеба могло не хватать и в старости, но зубы, конечно, были крайне важны, если они у тебя были".

В основном и долгое время крестьянский хлеб был жалким, хотя и не таким плохим, как описанные Вобаном буханки из овса и ячменя, из которых не удалялись отруби и которые можно было поднять за соломинки, все еще торчащие из них. Большинство хлеба было домашнего приготовления, и выпечка не всегда была удачной; действительно, говорили, что хорошо испеченная партия – это центнер су. Но под "хорошей партией" обычно подразумевался хлеб на плохой закваске, плохо вымешанный, кислый и склонный к плесени. Местные поверья говорили об утешении: заплесневелый хлеб приносит удачу. В Саблиере (Ардеш) говорили: "Кто ест заплесневелый хлеб, тот находит пенни". А в расположенном неподалеку Лубарезе считалось, что если хлеб заплесневел, то в течение года можно ожидать богатства. Если бы это оказалось правдой, сельская местность стала бы богатой. Когда в 1892 году Маргарет Бетэм-Эдвардс посетила преуспевающего фермера в Пиренеях, она попробовала "хлеб из пшеничной и кукурузной муки, тяжелый, липкий", и дипломатично заметила: "Говорят, что он очень полезен и питателен".

Для экономии топлива хлеб пекли большими партиями: раз в две-три недели там, где топливо было доступно, в остальных случаях - раз в шесть-двенадцать месяцев. В долине Романш, между Греноблем и Брианконом, Адольф Бланки обнаружил, что в деревнях настолько не хватает топлива, что для выпечки хлеба они используют сухой коровий навоз и готовят буханки только раз в год. Сам он увидел в сентябре буханку, которую ему помогли испечь в январе. Такой хлеб нужно было резать топором, секирой или старым мечом, и нельзя было считать себя мужчиной, пока не было сил самому резать черствый и твердый хлеб. Иногда, как в Сен-Веране (департамент Верхние Альпы) в 1854 г., с открытием дороги или шоссе на воле хлебопечение сокращалось, и удивляться этому не приходится. Но топливо продолжало оставаться главной проблемой и там, и в других местах - Мори-анне, Ойсане, Ларзаке, на побережье Бретани, и в этих местах дети подолгу собирали коровьи пироги (bois de vache, bois court), которые можно было высушить и сохранить для нечастой выпечки их матерей. В конце века Альфред де Фовиль обнаружил, что в Верхних Альпах до сих пор ежегодно пекут хлеб: хранясь в сухом месте, он мог пролежать два, а то и три года. В любом случае, если дрова находились на некотором расстоянии, проблема не только в отсутствии топлива, но и во времени, которое требовалось для того, чтобы собрать повозки, заготовленные для печей, - как минимум целый день, потерянный для других видов работ. Поэтому там, где домашнее хлебопечение сохранялось, как, например, в Лимузене до Первой мировой войны, хлеб по-прежнему выпекался лишь раз в три-четыре недели, а съедался в основном уже просроченным и часто с крысиными норами. Но, как гласит пословица, "A la faim, tout bon pain": голодному любой хлеб по вкусу!

Несмотря на это, а может быть, именно в силу таких обстоятельств, черный и неудобоваримый хлеб, составлявший основу ежедневного рациона, был предметом почитания, его не разрезали до тех пор, пока не вырезали на нем ножом крестное знамение; а совместное употребление хлеба было самой сутью товарищества. В горах Канталь Пьер Бессон вспоминал, что "там был культ хлеба... никаких отходов... ели корки". Один человек каждые 15 дней ездил в Мюрат, привозил два мешка круглых буханок, испеченных в городе, и перепродавал их только больным. Встретив на дороге соседа с буханкой, спрашивали, кто болен дома. Печеный хлеб был редким и изысканным, подарком, символом богатства, как, например, quignon du jour de l'an - традиционный новогодний подарок, который крестные родители в Лантенне (Doubs) подарили своим крестникам: "хороший, круглый батон с прорезью и несколькими су внутри"?

Интересно, что, несмотря на большой престиж белого и пекарского хлеба, приобретенные вкусы сохранили моду на старый грубый черный каравай. Бедняки веками питались кашей и рожью, и перемены даже к лучшему требовали времени". Гречневая пшеница тоже имела свои преимущества: ее выращивание обходилось недорого, ее цветы привлекали пчел (в то время, когда мед компенсировал недостаток сахара), а излишки можно было продавать на корм птице или на винокурни. В Бретани 120 фунтов ячменя стоили 11-12 франков, а 150 фунтов пшеницы - всего 14 франков. Однако крестьяне ели только ячменный хлеб, объясняя это тем, что хотя белый хлеб не дороже, они будут есть его с большим удовольствием, а значит, и потреблять слишком много. Это был соблазн, которому не хотели подвергаться ни бедные, ни даже более обеспеченные люди. "В хорошем доме и хлеб твердый, и дрова сухие", - гласит южная пословица".

Если подобные объяснения (предлагавшиеся и для отказа от хлеба из пекарни) имеют привкус кислого винограда, это не отменяет того, что они говорят о менталитете тех, кто их выдвигал. Скудость приводила аргументы, которые можно было опровергнуть только изобилием. И реальность брала верх над кислым виноградом. Даже в самых бедных горных районах Вогезов к 1869 году гостям предлагали хороший черный хлеб. В Лимузене к 1888 г. появились мельницы для просеивания крестьянской муки, что позволило им есть рожь без отрубей. В Божоле, где в 1860 г. ржаной хлеб, по слухам, был настолько грязным, что, если его бросить, он прилипнет к стене, к 1894 г. крестьяне ели белый пекарский хлеб. В Ниверне, рассказывает Тюлье, примерно с 1880 г. семейная печь стала уступать место пекарне, отчасти потому, что многие женщины требовали освобождения от этой работы по возвращении из городов в качестве медсестер или слуг, отчасти потому, что парни, проходившие военную службу, отвыкли от вкуса черствого хлеба. В период с 1890 по 1914 гг. в некоторых районах Бретани белый хлеб стал настолько распространенным, что рожь стала презираться. Мы слышали, как пекарь из Понтрие (департамент Сет-дю-Норд) сказал клиенту, что он не делает хлеб для собак.

Постепенно печи стали появляться в домах и деревнях. Пекари, к которым раньше обращались только те, у кого не было ни зерна, ни печи, и несколько местных знатных особ, все больше приобретали клиентов, которые обычно платили за свои изделия натурой. К 1880-м гг. пекарей можно было встретить в большинстве доступных районов сельской местности. Более изолированные регионы - Франш-Конте, Дордонь, большая часть Пиренеев - последовали этой тенденции на рубеже веков. Покупать у пекаря стало удобнее. К 1919 году даже высокогорные районы были покорены. В Бене, недалеко от Тур-де-Кароль, еще несколько лет назад стояли руины недостроенной печи, которую владелец фермы Эстева начал строить в том же году и оставил незавершенной: немое свидетельство одной из великих революций нашего века. К тому времени на хлеб уходило всего 7-8% семейного бюджета, тогда как в 1800 году - почти 40%, а в 1850 году - 20%".

Каштан, который в свое время был основным продуктом питания на Корсике и в значительной части центра, юга и запада страны, как и хлеб в других частях Франции, пережил еще более стремительный упадок. В таких районах каштаны были "зимним хлебом" - основа зимнего рациона. Они играли еще более важную роль до тех пор, пока в некоторых районах не удалось преодолеть голод. Между Ша-теобрианом и Лавалем и в Севеннах вокруг Вигана хлеб стал частью обычного рациона во времена Июльской монархии, но до этого армейские офицеры предупреждали, что войска, лишенные снабжения, рискуют перейти на каштановую диету, как у туземцев. В конце XIX века Корсика, Виваре, Канталь, Перигор и Комминж все еще зависели от них. "* Отсталая изолированность, равносильная автономии, большая бережливость, граничащая с нуждой, - вот регионы, наиболее устойчивые к ассимиляции и унификации.

В период с 1875 по 1900 г. началось уничтожение огромных каштановых лесов. В то время как филлоксера уничтожала виноградники, огромные заросли каштанов в центре страны были вырублены болезнями (так называемым maladie de l'encre). Поиск танина, добываемой из коры, также сжирал деревья тысячами тонн. Иногда это приносило свои плоды. Небольшие заводы по переработке дубильных веществ, созданные в самом сердце каштановой страны (Ардеш, Дордонь), зависели от наличия железных дорог; а железные дороги, облегчавшие снабжение и открывавшие возможности для торговли, делали каштан менее жизненно необходимым. В каждой области каштан начали выгрызать - в Савойе после 1888 г., в Ардеше после 1897 г., даже в Перигоре после 1900 г. Производство каштанов во Франции сократилось с 757 тыс. метрических тонн в 1886 году до 333 тыс. в 1901 году".

Уменьшение роли каштана в рационе крестьян означало реальное улучшение ситуации: облегчение доступа к провизии, увеличение количества денег, на которые можно купить товары, вхождение в рыночную экономику. Так же, как и отступление грецкого ореха - важнейшего источника масла для приготовления пищи и освещения, пока не появились газовые лампы и промышленное масло для салата. Спрос на ореховую древесину для изготовления мебели и ружейных стволов значительно сократил ореховые рощи.

При всем том, хорошая еда была предметом внимания и памяти - наградой за особую помощь, как, например, когда мужчины протягивали друг другу руку помощи в строительстве дома в обмен на пир ("C'est pas souvent que ¢a leur arrivait de bien manger!") или féte de gueule в честь благополучного завершения годового предприятия. Такого рода разгул был одним из немногих доступных развлечений - сладострастием, как называл его один крестьянин".

Хорошая трапеза была событием, подъемом на другой уровень, трапезой джентльмена ("in boin repet de mossieu": Вогезы). А хорошая еда везде означала мясо и вино, деликатесы, появление которых возвеличивало событие и делало ужин достойным короля: "Lou qui a pan, car e bi, lou Rei pot beni". Простой пиренейский горец, который пил только воду и редко ел мясо.

-сорта, пил вино и мясо мясника раз в год, в день своего местного святого. "Па, би э кар", когда две-три семьи собирались вместе, чтобы разделить теленка, превращали такие праздники в "высшие мгновения". Память закрепляла их. В Пиренеях большой медведь, охотясь на мадере, устроил деревенский праздник, который запомнился надолго. В Аулус-ле-Бен (Арьеж) подобное событие 1820-х годов обсуждалось и 60 лет спустя: "Те, кто принимал в нем участие, до сих пор рассказывают о нем в вуалях и называют его памятным событием своей молодости". Воспоминания были долгими даже в 1907 году, что продемонстрировала старая крестьянская пара Жюля Ренара: "Филиппы могут наслаждаться одним скудным кроликом в год; но однажды, в 1876 году, случилось так, что они ели так хорошо, что никогда этого не забудут". Речь подтвердила исключительность подобных случаев: Воскресная одежда стала одеждой мясоеда (les habits mangeant viande), а наряжаться - значит одеваться к мясу или тушеному мясу. Конечно, количество значило больше, чем качество: "Tout fait ventre, pourvu que ¢a y entre". И чем богаче, тем лучше: "E pu gras meu vire" (чем жирнее мясо, тем лучше оно ложится). В любом случае нож обжоры должен был хорошо резать, и тем лучше: сильный для еды, сильный для работы".

Мясо для большинства означало свинину. Если хлеб означал изобилие, то бекон или сало были символом богатства. Свинья была настоящим покровителем деревни - Сен-Пурки в Гаскони - чудесное животное, каждый кусочек которого был на что-то годен ("Porc penut, arré de perdut"; свинья зарезана, ничего не пропало) и которое почти каждый мог позволить себе вырастить ("B'ei praube lou qui nou s'en pot pela &!"; бедный, кто не может снять с него шкуру!). И действительно, в Перигоре, где леса давали достаточно корма, убить - значит убить свинью; "мы убили в такой-то и такой-то день" означало, что за этим последует пир. Но все же были и те, кто не мог себе позволить побаловать себя. А для тех, кто мог, одной забитой свиньи в год, да и то не самой жирной, было явно недостаточно. Большая часть туши съедалась после забоя, на семейных или общинных пирах. Бекон и сало приходилось растягивать на очень большие расстояния. Можно было "иногда" по воскресеньям побаловать себя небольшим количеством бекона и "посмаковать его", как крестьяне Борта (Коррез), "потому что он им нравится, и они редко его едят". Как заметил в 1859 г. один фламандский врач, описывая фламандскую деревню, почти все различия в уровне жизни можно свести к одному фундаментальному различию: привычное употребление сала и привычное его отсутствие.

В Корнуале, где к 1908 г. условия "значительно улучшились", более обеспеченные люди ели сало каждый день. Однако семьи в более отсталых коммунах ели его только два раза в неделю и то "только в хороших домах" - и, конечно, "только очень маленький кусочек". Что касается поденщиков, то они видели сало только по праздникам. Даже в богатой Лиманье бекон не был обычным блюдом. И не тогда, когда рабочий, хвастаясь тем, что съел кусок сала у своего работодателя, должен был расцвечивать кожуру, чтобы слушатели ему поверили. О том, что мясо по-прежнему редкость, свидетельствует рассказ 1880-х годов, в котором четверо бретонских парней из Лангне (Сет-дю-Норд) обсуждают, что бы они хотели съесть, если бы были королем. "Фасоль и копченое сало, большое, как мой большой палец", - говорит первый. "Колбасу длиной с путь от Ламбалля до Сен-Брие", - заявляет второй. "Море, превращенное в сало, и я посередине с деревянной ложкой", - перебивает третий. Четвертый теряет дар речи: "Для меня ничего не осталось. Вы забрали все хорошее".

Фантазия третьего парня о море сала напоминает нам о том, что по-настоящему праздничным мясом, непременным атрибутом крестьянского стола, было мясо мясника, предпочтительно говядина. Это мясо было настолько редким, что в Нижней Бретани при его подаче на стол звучала особая традиционная песня. Ж.А. Барраль, отмечая, что в период с 1860 по 1875 гг. годовое потребление мяса в Лимузене выросло примерно на 20 фунтов на человека, и это значительный прогресс по сравнению с тем далеким временем, когда даже свинина была роскошью, которую подавали только на больших праздниках. Но при всем этом розничные продажи мяса - единственный показатель потребления мяса, помимо свинины, - были крайне низкими, а мясник долгое время оставался лишь подсобным рабочим, занимавшимся в основном забоем скота для других. В Верхней Вьенне в 1861 г. в небольшом провинциальном городке практически не было мясной продукции, и то только плохие отрубы по очень высоким ценам, явно не предназначенные для широкой публики. В Вогезах в 1869 г., по нашим сведениям, только очень немногие зажиточные крестьяне ели по воскресеньям тушеное мясо. В Аунисе в 1836 г. мясники обычно брали на рынок десять фунтов мяса, а иногда и вовсе не продавали его. Даже в процветающем регионе вокруг Лангра, в Верхней Марне, где к 1880-м годам состоятельные крестьяне хотя бы ели бекон каждый день, к мяснику, проезжавшему каждую пятницу для снабжения ректората и замка, редко кто обращался. Простые люди обращались к нему только в случае болезни или ожидания важного гостя, старались спрятать купленное мясо, "опасаясь замечаний", и удивлялись его непомерной стоимости - en voila pour 27 sous!- более одного франка.

То, что гастрономическая трапеза, которую мы привыкли ассоциировать с XIX веком, была далека от того, что действительно ело большинство людей, очевидно. Менее очевидным, но более значимым было различие между современными городскими представлениями о нормальном питании и тем, что было нормальным в сельской местности. Между привычками питания деревенских жителей и жителей городов и крупных населенных пунктов всегда существовала пропасть. Но, возможно, как полагает Туилье, с наступлением века эта пропасть стала еще шире.

В 1842 г. в Битче (Мозель) офицер подал рапорт, в котором подчеркивал радикальные различия в питании: богатые ели разнообразное мясо, свежую или копченую дичь и даже рыбу, умеренно обеспеченные питались супом и рагу, салом и овощами, а бедные обходились "почти исключительно" похлебкой и свернувшимся молоком. Хлеб тоже был разным: белый - для богатых, ржаной - для бедных. Но в Париже, как нам рассказывают, никто, какого бы положения он ни был, не соглашался есть ничего, кроме первосортного белого хлеба. Когда в 1869 году муниципальные власти стали раздавать местным комитетам помощи коричневую муку на хлеб для нуждающихся, программу пришлось остановить, так как бедняки брали талоны, предназначенные для коричневого хлеба, и, дотянувшись до своего кармана, чтобы компенсировать разницу, покупали на них белые буханки. Очевидно, что богатство было лишь одним из факторов более сложного целого: соус для сельского гуся не удовлетворял городского гуся. И потребление мяса наглядно демонстрирует это.

Согласно официальной статистике, с 1840 по 1882 год потребление мяса во Франции увеличилось почти в два раза. Но это была городская еда. Крестьянин, питавшийся мясом мясника, в 1860-1870-е годы был редкостью, а те, кому повезло, жили в основном вблизи городов, особенно Парижа. В большинстве случаев, как нам говорят, это было мясо

больных, изношенных или бесполезных животных, которые продавались деревенским мясникам-кабатчикам для использования на месте. В Париже тем временем спрос на мясо среди бедных слоев населения продолжал расти. (Его удовлетворяли с помощью конины. Первые бойни, предназначенные исключительно для лошадей, появились в Париже в 1866 г., а уже через шесть лет в столице насчитывалось 150 таких заведений). К 1882 году парижане в среднем потребляли 79,31 кг мяса в год, их собратья в других городах не отставали - 60,39 кг. В сельской местности годовое потребление мяса на душу населения составляло всего 21,89 кг. Города, таким образом, представляли собой плотоядные анклавы в травоядной стране.

В действительности городские рабочие питались лучше, чем деревенские, т.е. больше, но сохраняли сельские стандарты и даже время приема пищи до конца века. Ситуация начала меняться с середины 1880-х годов: меньше хлеба, больше мяса, больше вина, трапезы все больше соответствовали буржуазным и даже иногда включали десерт.t В сельской местности изменения происходили гораздо медленнее. Особенно после 1870 г. в крупных сельских бургах стали открываться продовольственные магазины. Но в 1900 г. крестьянин по-прежнему потреблял лишь четверть от среднего мясного рациона городского жителя и только пятую часть от того, что потреблял парижанин. И действительно, огромная пропасть между крестьянами-вегетарианцами и плотоядными горожанами сохранилась вплоть до Второй мировой войны".

Тем не менее, от улучшений никуда не деться. В 1913 г. Эммануэль Лабат повторно обратился к старому крестьянину в Ландах, единственным желанием которого было увидеть и потрогать свинью перед смертью. Теперь, - ликовал Лабат, - "время свершилось, старые мечты осуществились: земля и мясо". Невозможно представить себе, как тяготило крестьянскую душу это последнее". Бретонский географ выразился иначе: сельскохозяйственная революция была, прежде всего, революцией в питании.

Первая мировая война ознаменовала "решительный разрыв" с прошлым. Подобные взгляды, отбрасывающие в сторону цифры производства и рассматривающие образ жизни, ближе к костям истории.

По всем данным, 1880-1900 гг. стали периодом, когда в сельскую местность в некотором количестве поступили некогда труднодоступные новинки, которые многие крестьяне привыкли покупать в магазинах: сахар, кофе, рапсовое или оливковое масло, макароны, вермишель. Café au lait заменил утренний суп, а женщины приветствовали "городской уклад", который подразумевал меньше работы. Сахар, который долгое время был редкостью даже в зажиточных хозяйствах и использовался только как лекарство от болезней, стал более распространенным. В Луаре шафер традиционно носил с собой немного сахара, чтобы подсластить вино девушки, которую он сопровождал на деревенской свадьбе. Этот обычай, известный как sucrer sa cavaliére, сошел на нет в середине 1880-х годов, когда сахарница] стала обязательным предметом сервировки стола по большим праздникам. Но ухажеры продолжали носить в кармане кусочек сахара и "галантно предлагать его" своим возлюбленным.

Кофе тоже не спешил распространяться. В последние годы века в Коррезе кофе на свадьбах еще казался новинкой, отражающей современный прогресс, поскольку тот факт, что его подают "почти везде, когда свадьба имеет какое-то значение", считался достойным внимания. Примерно в 1 г2 г.

Новое бретонское увлечение кофе, особенно среди женщин, породило целый репертуар сатирических песен и поговорок, которые сохранялись вплоть до 1920-х годов, когда употребление кофе, видимо, стало само собой разумеющимся. В Виваре до Первой мировой войны ритуальным подарком гостю была упаковка кофе, килограмм сахара или буханка белого хлеба.t Все это к тому времени было уже в обиходе, но сохранившийся обычай свидетельствует о том, что еще недавно они были роскошью, как в случае с девяностошестилетним стариком, похороненным в Сент-Этьен-де-Лольмин в долине Гардон в 1903 г., который до последнего ел только каштаны, но опять же отметим, что теперь об этом писали в газетах. Даже в высокогорных районах Гарда кучер Раймона Бельбеза в 1911 г. отмечал: "Les gens se font gourmands; они должны есть суп, рагу, картофель". Старики удивлялись переменам, что в одной из деревень Ниевра, где раньше был один мясник, в 1907 году их было уже пять: "Люди стали плотоядными!". Что касается Раготты, то, когда жена мясника дает ей кусок мяса, она все еще не знает, как его приготовить.

Доктор Лабат отметил последствия новой, богатой мясом диеты: рост заболеваемости артритом, некоторые случаи подагры, раннее начало артериосклероза. "Социальное продвижение гасконского крестьянина становится полным, поскольку его патология приобретает буржуазный характер". Поскольку недоедание сопровождается снижением фертильности, возникает соблазн предположить, что улучшение питания также сделало контрацепцию более необходимой. Больше еды и лучше еды, возможно, призывают подражать буржуа и в этом отношении. Тем временем традиционные блюда, от которых крестьяне отказывались, когда это позволяли условия, становились пастбищем городских гастрономов. Сельские жители смотрели на них как на символы старого доброго времени - грязного, зажатого, требующего слишком много труда и времени.

Остается еще один символ перемен - вино. Без него пир был бы неполным, а вино, как и мясо, стало для крестьян одним из плодов модернизации, подарком Третьей республики. Когда в 1850 году Адольф Блан-ки проводил свое исследование, три пятых населения еще не были знакомы с употреблением вина. Жалобы на пьянство были многочисленны, но это состояние достигалось не вином, а бренди (eau de vie). Дешевый алкоголь местной перегонки был продуктом плохих транспортных условий и вышел из употребления, как только улучшились коммуникации. Другим источником пьянства было незнание употребляемых жидкостей. Бретонцы, например, вскоре приобрели национальную репутацию "горячих". Однако здравомыслящие наблюдатели объясняли их склонность к пьянству не столько количеством выпитого, сколько неопытностью. Бретонские крестьяне, отмечал в 1835 г. Оливье Перрен, почти всегда пили дома воду; если у них и был сидр, то в основном на продажу, а сами они пили его только по особым случаям. Поэтому паломничество или поездка в город неизбежно приводили к неприятностям. Максим дю Камп подтвердил это наблюдение своей жалобой на то, что пьяные во время паломничества, на котором он присутствовал, были даже не совсем пьяны. В общем, все говорит о том, что в 1860-е годы большинство крестьян практически не пили вина. В Ниевре они пили его, может быть, два раза в год - на карнавале и по окончании сбора урожая. То же самое было и на юго-западе, где в 1850-х годах вино было роскошью, редкостью и "высоко ценилось крестьянами как изысканный напиток". По имеющимся данным, крестьяне пили пикет, который делали, обливая водой кожицу винограда после последнего отжима; сидр, который обычно был довольно плохим, особенно если его готовили на тех же прессах, что и масло; перри из груш; напитки, сброженные из дикой вишни или ягод; и редко пиво, скорее буржуазный напиток? И, конечно, вода.

Обильное питие ограничивалось регионами, где отсутствовали транспортные средства, где бочек было мало и их приходилось опустошать, прежде чем наполнить урожаем нового года. Это связано с производством виноградного или яблочного бренди, но даже в этом случае (как и в случае с кальвадосом из pays d'Auge) "огненная вода" подавалась на пиры - во всяком случае, до конца века. По этой же причине большая часть вина, произведенного в некоторых регионах, например в Аржентейле (Валь д'Уаз), потреблялась на месте и вряд ли была чем-то особенным. Но людей отпугивало не столько это, сколько стоимость. Как сообщал в 1861 г. полицейский суперинтендант города Бессин (Верхняя Вьенна): "Мало клиентов, потому что напитки дорогие"?

Кроме того, цена становилась еще более высокой из-за налогов, взимаемых властями, которые крайне негативно относились к пьянству, особенно общественному. Деревенский публичный дом, такой же дом, как и все остальные, отличавшийся лишь пучком остролиста, можжевельника или горстью соломы (бушон, который сегодня обозначает таверну), имел дурную славу в официальных документах. Источник моральной распущенности, политических кабаков, заговоров и шалостей против соседей и общественных деятелей, публичный дом, как бы он ни назывался - таверна, харчевня, винная лавка, - был законодательно регламентирован, контролировался (когда существовала полиция), но не мог быть сдержан. Единственное утешение от обыденных невзгод, спасение от непосильных домашних забот, главное место деревенских встреч (или свиданий разных кланов) - ничто не могло занять его место". Однако из косвенных свидетельств следует, что чиновники, составлявшие отчеты, были озабочены в основном условиями жизни в небольших городах, а у сельского населения на протяжении большей части века в большинстве мест не было ни времени, ни средств, ни, тем более, желудка для частых выпивок. Пили по праздникам. Тот факт, что большинство застольных песен были на французском языке и разучивались на армейской службе, свидетельствует о том, что на местах пили мало, и что немалая доля заслуг в повсеместном распространении вина должна принадлежать введению в 1889 году всеобщей воинской повинности. Это, конечно, не означает, что либерализация винной торговли после 1880 г. - подарок Третьей республики своим верным сторонникам.

Одновременно с расширением возможностей для общественного питья росли и возможности для частного потребления. К 1869 г. многие могли похвастаться бочкой вина в собственном погребе (un tonneau en cave), которую можно было регулярно распивать по праздникам. По железным дорогам вино доставлялось в регионы, где его цена была непомерно высока. К 1890-м годам на плоскогорьях Авейрона крестьяне, некогда находившиеся в изоляции, стали пить вино. В других бедных регионах, в Лимузене и Ландах, время сенокоса и сбора урожая теперь сопровождалось вином, и пьянство в компании не ограничивалось большими праздниками. А те же железные дороги, по которым вино доставлялось на окраины, позволяли использовать землю по назначению, то есть специализировать ее, что означало конец настолько плохому вину, что крестьянин утверждал, что для его спуска нужны три человека: тот, кто пил, тот, кто держал его, и тот, кто заставлял его пить".

Глава 10. ОТ "ПРОПИТАНИЯ" К "СРЕДЕ ОБИТАНИЯ

О счастье, если бы он знал свое счастливое государство!

Свэйн, свободный от дел и споров, Получает легкую пищу из рук природы,

И просто Возвращение обработанной земли!

Без ссор, без шума, без шума, Король страны мирной царством наслаждается.

-ВИРГИЛЬ

Со времен Французской революции главной социально-экономической проблемой было пропитание бедняков. Однако к 1840-м годам фокус интереса стал смещаться на среду обитания, на их убогие жилища. Физические страдания по-прежнему процветали на всех фронтах, но, когда продовольственная проблема была близка к решению, приоритеты можно было пересмотреть с точки зрения относительной необходимости.

Общероссийская тенденция отражала в основном условия жизни в городах. Но ее разделяли и сельские наблюдатели. Не пища или ее недостаток, а плохие условия жизни являются причиной плохого здоровья сельских жителей, утверждал в 1849 году один из исследователей сельской гигиены. Правда, пища была очень плоха, но так как в большинстве мест она была одинаково плоха, то настоящая вина лежит на нездоровых жилищах и пагубных привычках жизни* . Даже добавление вина в рацион питания было бы приветствуемо не только как питательное вещество в дефицитном рационе, но и как замена загрязненной воды, которой питалось большинство жителей.

Крестьянин добывал воду там, где мог. Вода из родников, речек, речушек, ручьев, рек и ручьев была доступна только в зависимости от близости к ним. Чаще всего крестьянин полагался на пруд или колодец, застойные воды которого использовались всей общиной для купания, стирки, мочения конопли и куда, как правило, сочились коммунальные нечистоты, когда они не текли. В 1856 г. в Сен-Урсе (Пюи-де-Дем) 2336 человек были вынуждены черпать воду из 15 колодцев, "питаемых в большей степени кухонными отходами и навозом, чем соседними землями, которые в любом случае покрыты застойными лужами, полными зловонной растительной массы". В армейском отчете за 1860 г. отмечалась разница между теми, кто жил на берегах реки Аллье и пользовался ее чистой водой, и теми, кто жил на плато между Луарой и Аллье, где можно было пить только застойную воду. Эта разница отражалась на физическом состоянии новобранцев и количестве отбракованных как негодных людей из этих двух регионов. Анри Бодриллар заметил аналогичное неравенство в Вандее в 1880-х годах, подчеркивая бедственное положение северных болот, где за любой пресной водой приходилось ездить за три и даже шесть километров, и соответственно, люди пили в основном грязную воду из канав. Источники, засоренные червями и гнилью, отсутствие каналов и канализации, недостаток чистой воды были лейтмотивом сельской документации - когда наблюдатели вспоминали об этом, то есть?

Другой причиной был плохой воздух. У подъездов стояли кучи навоза. Застойные воды загрязняют воздух", - жаловался штабс-капитан в "Ли-музине" в 1874 году. Не удивительно, что среди деревенских жителей так часто встречается ага, "все они дышат нечистотами, живут гнилыми выдохами, среди навозных куч, окружающих их жилище". Деревни и села окутаны удушливым смрадом, улицы превращены в выгребные ямы, в которых барахтаются и погрязают в жидком навозе из конюшен.

a

Невольно возникает желание связать нехватку пресной воды и трудности ее получения, так что даже в самых лучших местах ее добыча была делом трудоемким и отнимала много времени, с общей беспечностью крестьянства в отношении личной чистоты. Конечно, мытью и чистоте не было места в пословицах и народных поговорках, разве что в негативных формах, как, например, в пиле, где говорится, что веник и пыль не приносят пользы:

Lai r'messe et le torchon,

ne raipotant ren ai lai mason!

Все, что они делали, - это отнимали время. Так и со стиркой, причем это время нужно было вписать в график периодов, когда стирка могла привести к самым тяжелым последствиям - Рогатые дни, Страстная неделя, День всех душ, праздник святого Сильвестра (или Крысиный день, когда белье грызли крысы). Стирка - предприятие, требующее сложнейшей материально-технической подготовки, - не была легким делом, это был повод для соседских женщин собраться вместе, поесть, выпить (riquiqui - смесь бренди и сладкого вина в Ма-Конне) и потратить драгоценное время на бесполезное общение. В Аунисе годовая стирка белья в семье происходила за один раз; это могло означать до 60 простыней и 70 рубашек, которые нужно было замочить в квасцах и золе и прокипятить - работа для семи-восьми женщин. Носовых платков, конечно, не было. Столовое белье практически отсутствовало, а личные вещи были крайне ограничены: мужское белье, особенно кальсоны, начали носить примерно в 188 г., в основном молодые люди, вернувшиеся с военной службы; женское белье вошло в обиход еще позже; ночное белье было неизвестно, и спящие спали во всей своей дневной одежде или частично. Что касается последней, то зачастую это были нитяные, потрепанные лоскуты, которые проветривались только в процессе носки. Это было в порядке вещей, и традиционная мудрость это подтверждала:

Dins las pilhas

Soun las bellas filhas; Dins lous pilhous

Qu'ei lous bous garsous.

Красивые парни и девушки воспитываются в лохмотьях. Все это облегчало бережливость, а куча грязного белья за шесть или двенадцать месяцев не так пугала, как сегодня. К 1914 г. семейная стирка проводилась, возможно, два-четыре раза в год в относительно развитых районах, таких как Майенн, а в Морбиане по-прежнему только раз в год. В любом случае, дни стирки были редкими, что объясняет величину сундуков с бельем и брюк и долговечное качество белья, которое так редко стирали. А также запах одежды, постели и людей. А также некоторые поверья, например, об опасности давать чистое белье больным людям.

Если стирка белья была редкостью, то и мытье себя было исключением. В Морване одним из способов защиты от колдовства было утреннее омовение рук - обряд, свидетельствующий о том, что подобные действия не были обычным делом. Проезжая через маленький городок Шодесайг (Chaudesaigues) близ Сен-Флура, известный своими горячими минеральными источниками, Ардуэн-Дюмазе был поражен необычной чистоплотностью его жителей. Здесь, - писал он, - "в регионе, где не принято принимать ванны, использование омовений весьма распространено". Шодесайг явно был исключением. Даже в городах мало кто имел привычку мыться и принимать ванну. Врачи осуждали скромность, которая делала мытье особенно отвратительным для женщин, а это означало, что чистыми могли быть только безнравственные кокотки из лучших слоев общества. Действительно, как протестовала одна пожилая авейронка, попавшая в больницу: "Мне уже за шестьдесят восемь, а я ни разу не мылась!"* Сколько раз она вообще мылась? Возможно, до замужества, как молодые девушки Орлеана, которые посещали общественную баню всего один раз в жизни, в канун свадьбы. Видимо, большинство людей с этим смирилось. Например, директор обычной школы, который в 1877 г., вполне сознавая, что его подопечные купаются только летом, с радостью говорил, что "нам более или менее удалось предотвратить все неприятные выделения, исходящие от их тел или одежды. ... Таким образом, мы постоянно живем в окружении наших студентов, не испытывая неудобств от их близости". Если такова была ситуация в городах, то какова же она должна была быть в регионах, где, как писал один путешественник при въезде в Лозер в 1894 г., к северу от Испаньяка всякая чистота исчезла? Это не очень отличается от того, что так огорчало мадам Ромье: за исключением тех мест, где рядом протекали реки, все ее знакомые с извращенной гордостью следили за тем, чтобы ни одна капля воды не коснулась тела. Какая необходимость в мытье? Как говорили в Сентонже: "Nous aut'pésants, jh'attrapons de bounes suées, o nous nettie le corps".

Поэт XIII века Рутебеф говорил, что когда умирает холоп, его не принимает даже Ад, потому что от него слишком плохо пахнет. Это осталось актуальным и шесть веков спустя. Призывные комиссии могли свидетельствовать о необычайной грязи (saleté immonde), в которой погрязли соотечественники. Свидетельства недружественные, но подтвержденные различными источниками. Неряшливость и грязь крестьян Фореса и Виваре настолько отвратила доктора Франкуса в 1890 г., что он дал волю своему негодованию: всем известно, что наши крестьяне заботятся о себе меньше, чем швейцарцы и англичане о своих животных. По дороге в Монастье, несколько лет спустя: "Одно отделение: люди и звери живут дружно, пока одни не съедят других". Поедание не всегда шло в одном направлении, так как блохи, вши и другие паразиты были в изобилии. Собираясь ложиться спать, Сентонжуа объявил: "Пойду покормлю блох "*. Неудивительно, ведь в крошечном тесном флигеле не было возможности помыться, а в ручьях за долгий рабочий день времени на купание было мало. В старинной рождественской песне, которую еще пели в Оверни во времена Макмагона, говорилось о том, что вино в этом году было настолько хорошим, что даже женщины выпивали его слишком много и, следовательно, спали так хорошо, что не чувствовали блох по ночам.

Ни один Ле-Нен XIX века не оставил нам сцен почесывания людей или обливания матерями волос своих детей, но вредители были здесь всегда, и в начале XX века тоже, как отмечали, к своему огорчению, многие путешественники. И народная мудрость, на свой лад, разрабатывала теории, рассчитанные на их всеядное присутствие. Чесотка, вши, паразиты на детях очищают кровь. В некоторых местах детей, не имеющих вшей, наделяли ими: полезно для здоровья. А в новогодней частушке по долине реки Рен в Ардеше желали соседу: "Доброго дня и хорошего года, со вшами по горсти" (Bouon jour et bouono annado, Embé pesouls 4 pougna-do). Мозоли и прыщи, сыпь и нарывы, нагноения и язвы всех видов - все это выпускало злые гуморы и очищало тело. Лучше не мыть их. Лучше вообще не мыться: "Чем грязнее дети, тем лучше они

растут" ("mais lous enfans soun sales, miel se fon"). В 1913 г. в Бугеа (Коррез) ванны были еще неизвестны, но школьники дошли до того, что мылись раз в неделю, в воскресенье. Их родители мыли руки, чтобы отправиться на богослужение или на ярмарку, а иногда и перед входом в хлев - ритуал, призванный защитить здоровье скота.

Но грязные дети, как говорится в пословице, росли не слишком здоровыми. Плохо воспитанные и плохо накормленные, мужчины и женщины первой половины XIX века производили на свет потомство, очень похожее на себя, болезненное, которое, конечно же, дожило (если дожило!) до XX века. В 1830 году минимальный рост для новобранцев был снижен до 1,540 м (чуть более 5 футов). Упоминание в 1849 году о "мужчинах, замечательных своим ростом и силой", пригодных для элитных частей, ясно говорит о том, что их рост составляет от 5 футов 6 дюймов до 5 футов 8 дюймов. В 1854 г. один из авторов отмечал, что многим новобранцам требуется несколько месяцев плотного регулярного питания, включая 340 г мяса в день, прежде чем они смогут справиться с физическими требованиями службы". И, конечно, речь идет о тех, кто соответствовал армейским стандартам. До 1863 г. и позже, когда общее состояние здоровья призывников стало заметно улучшаться, многие мужчины, которые должны были попасть на службу, были забракованы как физически неподготовленные.

Ричард Кобб нашел в криминальных хрониках времен Революции и Древнего режима описания, которые оставляют впечатление о Франции, кишащей "причудливым множеством полукалек". То же самое можно сказать и о народе в течение долгого времени после времен Директории и Консульства, причем не только о его криминальных элементах. Особенно в сельской местности уродства были ужасающе распространены. Это и врожденные дефекты, часто являющиеся следствием неквалифицированных родов, и несчастные случаи, когда какая-либо конечность оставалась не сформированной, и последствия болезней и паразитарных инфекций, и наследственные пороки. Поскольку большинству женщин не оставалось ничего другого, как работать даже в тяжелом состоянии, многие, почувствовав первые родовые муки, были вынуждены, как и в Вифлееме, отправляться в хлев или на чердак, чтобы справиться с трудностями. Священник, как отмечает Шэ в своей работе о Верхних Альпах, часто взимал плату за крещение и погребение одновременно. Даже если новорожденный выживал, все усилия матери в течение нескольких дней после рождения угрожали его здоровью, так же как и ее: "Так, после трех лет брака нет ни одной женщины, которая была бы еще узнаваема, а призывников, негодных к службе, так много". Документы о призыве показывают, что и в этом отношении трудящиеся классы были родственны преступным: они были неблагоприятны по всем параметрам. Слепые и калеки не попадали в армию.

В 1860 г. в одном из сельских районов близ Гренобля призывникам были представлены следующие данные: зоб - 140, глухота - 13, хромота - 13, близорукость - 36, ленточный червь - 19, чесотка - 1, кожные заболевания - 86, золотуха - 15, эпилепсия - 2, общая слабость - 197, горб - 29, искривление костей - 2. Из 1000 человек 553 были дисквалифицированы, только 447 признаны годными к службе. Здесь, в горах, как и в Пиренеях, зоб был относительно частой жалобой. На протяжении всей Второй империи высокая заболеваемость "зобом и кретинизмом" послужила поводом для многочисленных исследований и даже официальных обследований. Качество воды? Недоедание? Межродовые браки? Споры продолжались на протяжении всего столетия.

Но многие из "разнообразных болезней" были смертельно опасны. Конечно, были оспа и пеллагра. Были большие эпидемии, которые приносили свои плоды среди деревенской бедноты, например, холера, от которой в 1854 г. в Арьеже погибло 11 226 человек: одна душа из 23, в то время как в Сене - одна из 123. Был круп, была дифтерия, появление которой вызвало паническое бегство из пораженных деревень, где, по свидетельству отчета за 1877 г., колокола беспрерывно звонили о смерти. Были эндемические "лихорадки" всех видов, тиф и, главное, малярия, которая была настолько распространена в некоторых районах, что хинин стал таким же основным средством, как соль или перец. Дизентерия также была эндемична и пронизывала огромные пространства, где вода была застойной и гнилой, а в домах повсюду лежала грязь. Голод и голод учили, что нужно есть все, что можно есть. "От грязной пищи не умирают". "Чтобы долго жить, надо есть грязное". "На чистой воде свиней не откормишь". "Ни один волк не подавился козьей шерстью".

Беспокойство, по-видимому, вызывало немало медицинских проблем. Незадолго до Первой мировой войны врач из Тарн-и-Гаронна посвятил книгу так называемой крестьянской неврастении, которая проявлялась в широко распространенной бессоннице и тревожном состоянии, головных болях, гастритах, диспепсии, запорах (этим страдает около половины его пациентов), а также всевозможные желчные расстройства. Крестьянин, по его словам, постоянно ходит в страхе, подверженный то рассеянным, то конкретным тревогам; но какова бы ни была кажущаяся тревога в данный момент, у этой тревоги была одна основная причина - страх. Страх ночи, воров, соседей, мертвых, глубокий, постоянный страх, который подстерегает крестьянина на каждом шагу и который намного превосходит все, что может испытывать городской человек. Подтверждающие свидетельства скудны. Широко распространенная вера в действенность магического обряда "завязывания узла" (Vaiguillette) (завязывание узла, который должен был привести к импотенции) предполагает столь же широкое распространение множества мужей, неспособных совершить задуманное.

их брак. Есть замечания по поводу растущего числа сумасшедших, и цифры, свидетельствующие о неуклонном росте числа самоубийств (в трех департаментах, о которых пишет Ален Корбен, с 43 в 1845 г. до 96 в 1880 г.). А вот что пишет Эмиль Гийомен о своих крестьянах: "Они всегда боялись, они не знали, чего именно они боялись, но они всегда чего-то боялись". Но как бы скудны ни были доказательства, контекст незащищенности, в котором жили многие крестьяне от рождения до смерти, борьба на грани, которая разыгрывалась на протяжении всей жизни, дают много оснований для того, чтобы оценка врача была верной. Безусловно, это заслуживает дальнейшего изучения.

Нервное или иное нездоровье было в деревне понятием расплывчатым и малопонятным. Крестьяне часто путали болезнь с усталостью, и сегодня в народной речи сохраняется эта точка зрения, когда нездорового человека характеризуют как слегка, немного, совсем или очень усталого. Жалобы объединялись в неопределенные категории: слабость (naujas); лихорадка (fevres); глисты (lous vermes), которые могли поражать желудок, зубы и глаза; всевозможные оспы (от оспы до сифилитических высыпаний) и даже бородавки, которые приписывались погоде, земле, воздуху, магии или заговорам.

Домашние средства лечения были как своеобразными, например, профилактическое использование экскрементов (животных или людей), так и сочувственными, например, положить в постель жабу для борьбы с оспой. От ленточных червей детей избавляла доза порошка таении (или, как вариант, можно было положить на живот жертвы нитку, сплетенную девственницей). В Юре от простуды помогала таловая свеча, сваренная и растопленная в кварте красного вина. Ушная сера помогала от колик, а смешанная с ореховым маслом - от обморожений. В Пуату очищение или купание в период с 24 июля по 26 августа грозило смельчакам заражением каникулами, которые могли перерасти в желтуху, лечившуюся поеданием кореньев, смоченных мочой, или, как предлагали некоторые, приемом пяти таблеток из фекалий козы в белом вине дважды в день в течение восьми дней. Особенно много было средств от лихорадки. В 1890-х гг. доктор Франкус зафиксировал случай, когда крестьянин, страдавший пневмонией, выпил под видом настойки свиную мочу и умер. На протяжении всего столетия, со времен Наполеона и до Жюля Греви, вакцинации приходилось прибегать к ухищрениям, чтобы вакцинировать детей без согласия родителей: "антипрививочное средство", "дьявольское изобретение", "вредоносное средство", "угроза самой жизни". Подобные предрассудки подтверждались, когда дети умирали, несмотря на то, что медсестра или мать спешили обмыть руку ребенка мочой после вакцинации".

В одном из самых ранних докладов по вопросу о вакцинации приводится известный аргумент о том, что болезни по воле Божьей попадают на землю и что предотвратить их - значит оскорбить Бога "* У тревожных людей подобные представления призваны усилить тревогу. Насколько этот конкретный аргумент подействовал на слушателей-крестьян, можно только догадываться, но он, несомненно, отражает общее отношение. Образ жизни и менталитет, в котором природа и естественные причины имеют первостепенное значение, вполне могут подсказать, что попытка исцеления - особенно с помощью нетрадиционных, то есть противоестественных, методов медицины и науки - это гордыня, вызов естественному порядку вещей, риск вызвать гнев природы. Я склонен задаться вопросом, не может ли подобная причина быть одной из причин пресловутого нежелания крестьянина вызывать врача только в крайнем случае. Неужели плата за услуги деревенского лекаря была намного разумнее?

Словарь переводит rebouteux как "костоправ" - человек, который лечит или занимается лечением переломов и вывихов. Но rebouteux было также общим термином для целого ряда целителей, шарманщиков, повитух, старух и деревенских бабок, колдунов и заклинателей, тушеров и тушеусов, пансеров и пансеров, врачей с большой буквы и шарлатанов с маленькой буквы, которые успешно конкурировали с врачами и на протяжении большей части века были далеко впереди. Бродячие барышники, самозванцы и шарлатаны, вытесненные из городов, выживали в сельской местности, тем более что в сельских районах было мало профессионалов.

Но опять-таки предрассудки подкрепляли материальные запреты. Поскольку врача обычно вызывали, когда болезнь уже не помогала, он был таким же символом смерти, как и священник, произносящий последние обряды. Справедливо ли в этом контексте приводить городские свидетельства? В Лилле к 1876 г. почти во всех приходах существовали бюро благосостояния, которые предоставляли услуги врача для бедных бесплатно, по запросу. Но врачи заявили, что рабочие боятся их присутствия"? Как объясняет старик в романе Виктора Гюго "Отверженные" (Les Misérables): "Que voulez-vous, Monsieur, nous autres, pauvres gens, j'nous mourrons nous-mémes."

Врач не только воспринимался как вестник смерти, многие крестьяне были убеждены, что после смерти он заберет их трупы для своих гнусных целей. Вера в то, что доктор стремится заполучить "христианский жир" (graisse de chrétien), возникла еще в те времена, когда разграбление могил было единственным способом получить тело для вскрытия. В конце века люди еще помнили, что когда умирал толстый человек (как, например, священник из Гравьера, Ардеш, весной 1820 года), вооруженные друзья и родственники по очереди стояли на страже его могилы в течение некоторого времени".

Каковы бы ни были причины нездоровья крестьян или их неприятия современных методов лечения, ясно одно: в физическом отношении сельские жители отставали от городских. В 1844 г. сельский ребенок вступал в пору полового созревания на год и более позже, чем его сверстник в городе. Здоровье и телосложение сельских рекрутов, как правило, было хуже, чем у городских, несмотря на те условия, в которых жили многие из них. За десятилетие 1860-69 гг. в среднем по стране число призывников, признанных негодными к службе, составило 16%. В этот период в районе Невера в Ниевре, где треть населения работала на заводах, фабриках, литейных, угольных и железных шахтах, этот показатель составил 18%, что не так уж далеко от среднего по стране, в то время как в буколическом районе Шато-Шинон был забракован 31%". Вот такие радости деревенской жизни, которая со временем стала казаться тем хуже, чем дольше местность оставалась нетронутой извне. Так, например, в 1893 г. английский путешественник, несмотря на то, что условия жизни во многих местах значительно улучшились, обнаружил, что в Верхнем Кверси все осталось практически без изменений. Крестьяне, по его словам, "карликовые и очень часто деформированные. Возможно, это физическое вырождение объясняется их почти полностью растительной диетой, чрезмерным трудом и привычкой пить полумертвую дождевую воду из цистерн, которые они редко чистят".

Поэтому если условия и улучшались, то, как всегда, с перебоями. Закон 1893 г. гласил, что любой больной и неимущий гражданин Франции имеет право на медицинскую помощь на дому или, если он не может получить помощь на месте, в больнице. Закон, конечно, редко выполнялся, но он обещал грядущие лучшие времена. В Эйгуранде в Коррезе именно в этом году исчезли некоторые заболевания, которые когда-то были эндемичными: перемежающаяся лихорадка, столь распространенная в 1870-х годах; оспа, редкая и после эпидемии 1870-71 годов ставшая легкой, благодаря вакцине; дизентерия, перешедшая в диарею. Значительно реже стали встречаться золотуха и послеродовая лихорадка, а случаи брюшного тифа возникали лишь изредка. Даже кожные инфекции поредели, а бешенство, гланды и сибирская язва остались лишь воспоминаниями".

Число больниц росло, и сельские жители стали извлекать пользу из их существования (хотя в 1908 г. в Бурбоннэ все еще бытовало мнение, что неизлечимых бедняков, попавших в больницу, сразу же отправляли с отравленными таблетками в сахарной глазури). Терминология менялась быстрее, чем основные способы лечения. Там, где раньше говорили, что чеснок изгоняет чуму, теперь стали говорить, что он изгоняет микробы. Но микробы были всего лишь духами прошлого в новом обличье, поэтому, когда какая-то болезнь опустошала кроличью хату женщины, она помещала туда свинью, "потому что ее вонь убивала или отпугивала микробов". Люди по-прежнему не спешили вызывать врача (и не спешат до сих пор: "He didn't ail much; he didn't need no doctor for to die."). Во время войны 1914 г., когда большинство врачей было призвано на военную службу, произошло возрождение целителей и народных средств лечения. Но война также сделала большое количество солдат знакомыми с медицинским персоналом и госпиталями, а значит, более готовыми к их использованию". К тому времени материальные условия во многом облегчили и ускорили происходящие изменения. Это была революция в среде обитания.

Путешественник XIX века по Арьежу выразил удивление, увидев однажды, как из грязной хижины, "предназначенной скорее для отступления диких зверей", вышла симпатичная молодая пастушка. А братья Комбес в середине века, упомянув ряд строений, "заслуживающих названия дома" (хотя, судя по их описанию, только), переходят к "земляным хижинам", которые слишком часто встречаются в центре Франции, "врытым в землю и лишенным всякого комфорта"? Примитивных хижин становилось все меньше, но условия жизни требовали длительного времени.

Многие дома на рубеже веков были еще очень простыми: четыре стены, иногда дымоход, "комнаты", если таковые имелись, просто разделены досками внутри основного строения, очень мало проемов, и редко - второй этаж?" Даже когда здания становились больше, их назначение было скорее функциональным, чем самодовлеющим. Комфорт или что-либо, напоминающее "легкость", сознательно отвергалось. Лишние хлопоты, хлопоты и хлопоты признавались достоинствами, почти оторванными от практических целей. Но практические цели были, безусловно, важны: "Не клетка кормит птицу", - говорили на западе Франции. Бедное жилье и золотые монеты в шерстяном чулке часто шли рука об руку. Во всяком случае, дом, похожий на лачугу, не позволял хозяину, если таковой имелся, повышать арендную плату, налоговому инспектору - требовать повышенных налогов, соседям - завидовать. В течение очень долгого времени выдача себя за бедняка была единственным способом не стать по-настоящему бедным, и привычки надолго пережили свои причины.

При этом многие были действительно бедны или относительно бедны. Дом имел меньшее значение, чем земля, но он имел значение. Крестьянин хотел быть "своим", и в 1894 году, когда 30-35% городского населения имели свои дома, 69% крестьянства, а в некоторых регионах и более 80%, владели своими домами". Но какими домами? Вложив свои сбережения в крышу и стены, крестьянин практически не мог обеспечить себе ни комфорта, ни тем более простора. На первом месте стояли вещи. На западе и в Центральном массиве скот превалировал над людьми: волы громоздки, и дома строились с расчетом на их содержание и зимний корм. Лошади, которых пасли на открытой местности, где они могли свободно пастись, меньше вторгались в человеческие жилища. В Средиземноморье, где оборудование было относительно скудным, животных - мало, а труд человека преобладал, ослы, мулы, овцы и козы занимали меньше места, требовали меньше корма и занимали меньше места в здании.

Дома, построенные рядом друг с другом, как в средиземноморских деревнях, позволяли экономить на общей стене. Отдельные дома стоили дороже, и на них нужно было откуда-то брать средства. Хуже всего обстояли дела в изолированных владениях habitat dispersé, обитатели которых не имели ни малейшего представления о том, что все может быть лучше, которое они могли бы получить, живя в концентрации.* Деревенская жизнь способствует росту общительности, подражательности, в конечном итоге - комфорту и прогрессу. Даже в бочаге дом у дороги, скорее всего, будет иметь больше признаков комфорта, чем затерянный среди живых изгородей в конце грязной колеи. Таким образом, размеры и форма жилья в разных регионах, как и следовало ожидать, различались. Но в течение долгого времени некоторые основные характеристики практически не менялись.

Большинство сельских домов имело минимальное количество проемов. В этом, как правило, справедливо обвиняют налог на двери и окна, введенный после Директории и отмененный только в 1917 году. Однако их отсутствие объясняется и другими факторами. При возведении здания каждый проем увеличивает нагрузку на конструкцию.

Кроме того, боялись и избегали солнца, света, воздуха, сквозняков и, прежде всего, холода. Дома строились так, чтобы не пропускать их. Топлива было мало, отопление было постоянной проблемой, а когда многие дома были буквально самодельными или собирались мастерами без особого мастерства, все плохо прилегало друг к другу, так что отверстия (окно, дверь, дымоход) гарантированно пропускали ветер и холод".

В этих условиях жители страны не проявляли особого интереса к разговорам об отмене налога на окна, поскольку (в отличие от соли) он в основном касался только более обеспеченных слоев населения. Большинство сельских домов, отмечалось в отчете по Йонне за 1852 год, практически полностью освещались через дверной проем". Интересно, как долго сохранялась такая ситуация. Жилища с одним или двумя проемами, т.е. с одним окном, составляли треть налогооблагаемых строений в 1831-32 годах, четверть - в 1871 году, более одной пятой - в 1893 году (см. табл. 2). Хотя многие из этих домов были старинными, следует предположить, что они использовались с момента введения налога, и более чем каждый пятый из них к концу столетия имел только одно окно или не имел его вовсе.

Адольф Бланки в своем отчете за 1851 год отметил, что в жилых домах в Верхних и Нижних Альпах отсутствуют эффективные крепления на дверях и окнах". Внедрение соответствующих застежек и задвижек - одно из тех бесконечно малых событий, которые оказывают мощное влияние на комфорт и, смеем сказать, счастье человека. Так, в Брессе, где холодно и туманно, дома, как правило, выходят на восток. В Брессе западная ориентация была бы предпочтительнее, но западный ветер (la tra-verse) дует внезапными порывами, которые вышибают ставни, распахивают окна, шатко закрепленные деревянной планкой, и наполняют дом дождем или ветром. Поэтому многие избегают южной или западной ориентации, которую они могли бы выбрать.

Затем появились буржуазные дома, чьи окна, эффективно защищенные засовами и шпингалетами, могли позволить себе смелый траверс, а к концу века им стали подражать и большинство обывателей, и новые здания могли быть обращены в любую сторону по желанию их владельцев.

Тем временем крестьянский дом начал приобретать иной облик и в других отношениях. Жак Фове и Анри Мендрас называют период между 1875 и 1910 гг. периодом, когда изменились крыши, появились погреба (пригодные для хранения картофеля и вина), были построены вторые этажи, а многие старые здания были отремонтированы, расширены или заменены? Наиболее значительные изменения коснулись крыши, которая традиционно делалась из соломы или хлипкой деревянной черепицы. Точечная кровля, которую не удалось ликвидировать административными мерами, постепенно вытеснялась шифером и черепицей, особенно черепицей массового производства, которая хотя и была дешевле и уродливее традиционной кустарной, но была гораздо легче, а значит, предъявляла меньше требований к фундаменту и стенам. В 1870-х годах Эдмон Богро считал дома морвандейцев такими же плохими, как хижины или вигвамы дикарей. Но все должно было измениться. Уже в то время, когда он писал, солома, черепица и деревянные планки уступали место "аристократическому шиферу и яркой цветной черепице". Улучшение транспортного сообщения делало такие новинки доступными, но в данном случае практическая польза от них была быстро осознана. Новые крыши, конечно, обеспечивали большую безопасность, но помимо этого они оставляли полезное пространство для хранения зерна или дождевой воды там, где соломенные крыши ничего не давали. Для "сухой" Нормандии, где выпадает много осадков, но мало источников пресной воды, так что людям приходится пить из грязных луж и прудов, это было огромным улучшением.

Проезжая по дороге из Шательро в Пуатье в 1877 г., офицер отметил, что дома были одного и того же типа, но построены из разных материалов: старые - из пористого туфа, более поздние - из свободного камня. В Морване деревянные дома без окон были вытеснены каменными в период с 1875 по 1915 год. Старые каменные, да и некоторые новые постройки были столь же убоги, как и деревянные, их гранит плохо держался на глиняном растворе. Их состояние заметно улучшилось с увеличением доступности известняка из Оссуа и Нивернэ и цемента, которые появились примерно в 1875 г., а расходы теперь "компенсировались [по крайней мере, в Морване] значительной выгодой", которую приносили местные медсестры, нанимая их на работу. Вскоре, когда известь, а значит, и строительный раствор стали более доступными в сельской местности, более прочные конструкции могли выдержать даже второй этаж. Второй этаж был ступенькой вверх в социальной иерархии - признаком процветания и успеха, даже если строитель оставлял его пустым и неиспользуемым, как это делали многие "парижане", возвращавшиеся домой в Орн, Кверси или Ниверне. Однако если семьи переезжали на верхний этаж и превращали его в жилое помещение, то им приходилось отказываться от прежней тяжелой мебели, в частности, от больших закрытых кроватей. Они были слишком громоздкими, чтобы следовать за своими хозяевами по лестнице, старые шкафы уступили место открытым кроватям, менее подверженным воздействию пыли и более открытым для свежего воздуха.

Гигиенический выигрыш был незаметен, а социальный - все. "Одна только мысль о том, что вы построили двухэтажный дом, - писал Рене Дюмон о Майенне нашего века, - наполняет гордостью крестьянство, которое долгое время считало недоступным для себя тип здания, связанный в его сознании с замком и буржуазным домом". И действительно, прогресс означал доступ к буржуазным удобствам высшего класса. К 1900 г. в Ньевре насчитывался 171 известковый и цементный завод. Каменные наличники и известь для побелки стали доступны не только буржуазным домам. Использование штукатурки и краски, долгое время остававшееся уделом более обеспеченных слоев населения, достигло больших успехов. В 1879 г. Франкус рассматривал эти изыски как общий показатель степени комфорта, достигнутого семьей. Но оштукатуренный и покрашенный дом все еще оставался необычным, по крайней мере, в Ардеше, выделяясь среди окружающих мрачных домов и привлекая нищих и туристов: "Если не хочешь, чтобы тебя посещали в деревне, не имей белоснежного дома".

К 1890-м годам улучшение становится повсеместным. Учитель из Вик-ле-Конте был поражен контрастом между домами 1899 г. и лачугами 20-25-летней давности; новые дома были прямоугольными и симметричными, с "большими и многочисленными проемами, обеспечивающими свободный доступ воздуха и света". Увеличение просторности среднего дома также произвело впечатление на Альфреда де Фовиля, который считал это "одной из наиболее очевидных тенденций" в жилищном строительстве того времени. Тесные помещения, построенные для экономии средств на возведение стен или для защиты от холода, расшатывались. По мере того как крестьяне все больше и больше путешествовали, они узнавали, что существует множество способов строительства, помимо того, которым пользовались их отцы или соседи. Подражание буржуазным стилям строительства, которые сами отходили от местных традиций в сторону рационалистических кубических конструкций, и железнодорожной архитектуре, когда то тут, то там стали появляться "симпатичные станции из красно-белого кирпича", изменило облик многих бургад, а затем и сельской местности. В 1903 г. Ардуэн-Дюмазе, отмечая сокращение использования дерева, реек и глины в Бурбонском Солоне, заметил: "Что потеряно в живописности, то приобретено в здоровье".

Коренные изменения происходили вне поля зрения проезжающих мимо путешественников, и одни из самых значительных касались тепла и света. Они были связаны с общей конструкцией зданий, особенно с отсутствием окон. Дом с одним окном был слишком темным без света, проникающего через открытую дверь. Жителям приходилось выбирать между полумраком даже в светлое время суток и ветром, холодом, дождем или пылью, залетающей за порог. В любом случае, примитивные камины сильно дымили, и лучшим выходом для дыма также была дверь.

Камин был центром домашнего очага - настолько, что в домах с несколькими комнатами помещение, где горел огонь, называлось Ja maison (Брессе, Нормандия) или выделялось каким-либо особым именем, например, комната или отапливаемая комната. В некоторых районах, в частности в Маконне и Брессе, центральные камины с высокими дымоходами, выведенными на крышу (cheminées sarrasines), старинные по конструкции и не очень хорошие для отопления, использовались на протяжении всего XIX века. В 1880 г. их еще оставались тысячи, они наполняли едким дымом дом, ауто или шоферскую комнату, делая зимы еще холоднее и неуютнее, чем они были. Лишь постепенно последние из них были вытеснены печами, которые располагались либо в самом камине, либо в отдельной небольшой каморке.

В этих районах, как и в других, свет от камина, как правило, был единственным источником света после захода солнца. В некоторых местах использовались сальные свечи - цилиндры из говяжьего или бараньего жира с хлопковым фитилем, которые было трудно зажечь, они давали лишь мерцающее желтоватое пламя, коптили и неприятно пахли, плохо капали, оставляя грязный налет на подсвечниках. По этой причине их использовали редко, в основном во время трапезы и для вуали. На большей части юга и в центре сомнительный свет давали старинные масляные лампы, стоящие на высокой подставке или подвешенные на крюк, которые состояли не более чем из фитиля (иногда из верхнего узла хлопчатобумажного чепца), горящего в небольшой бассейн орехового, капустного или рапсового масла. При этом сами по себе эти chaleux, или caleu, caleil, или chalet, как казалось, потребляли слишком много топлива ("gormand m'in chaleuil", говорили в Сенонже), и поэтому к ним относились как к светильнику богатого человека. Их использовали только в длинные ночи и хранили в шкафу с весны до осени. "В сентябре повесь калеу, - гласит юго-западная пословица, - а в марте выброси"?

Проблема, как всегда, заключалась в стоимости. Первые восковые (стеариновые) свечи появились на севере Франции около 1840 г., но их цена ограничивала применение в семьях среднего класса, которые уже использовали масляные лампы современного дизайна. Разработка парафина в 1850 году открыла путь к революции в частном освещении, но первые парафиновые лампы были опасны, что сдерживало их использование до появления более совершенных моделей в 1870-х и особенно в середине 1880-х годов. Но и тогда их стоимость, хотя и небольшая (около десяти сантимов в день), была слишком высока, пока имелся достаточный запас конопляного масла для сжигания. Таким образом, их повсеместное распространение пришлось на конец века, когда конопляные поля постепенно исчезли: в Аллье и М&конне - около 1880-90 годов, в Ниевре - около 1900 года, в Луаре - около 1910 года. К 1906 г. мы слышим, что в Минервуа более обеспеченные люди зимой пользуются парафиновой лампой. Но летом источником света для большинства было солнце: "Если рабочий освещает себе постель свечой, то это потому, что он не совсем разорен". Нет сомнений, что крестьяне с радостью приняли эти нововведения. В Бретани вскоре после 1888 г. мы слышим о крупных фермах, где подвесные или стоячие лампы вытеснили смолу или сало. В 1899 г. Фовиль ликовал, что в Лотарингии, где раньше вечера проводились в конюшнях, когда женщины вышивали, а мужчины мочили пеньку вокруг коптящего люминьона - бедной, тусклой свечи, окруженной бутылками с водой для отражения пламени, - масляная лампа теперь сияла "с несравненным блеском".

Конечно, только в городских центрах можно было найти то ослепительное освещение, которое сделало XIX век веком покорения темноты. В городских домах и на городских улицах появилось газовое освещение, затем лампы накаливания с изобретением в конце века газовой мантии, а для очень богатых людей вскоре после этого и электричество. Но примерно в 1905 году Даниэль Халеви, посетив Игранде в Аллье (население в 1973 году - чуть более 1000 человек), обнаружил, что муниципальный совет как раз в то время внедрял ацетиленовые лампы, и прокомментировал это так: "Освещение в сельской местности - это большая проблема. ... Если крестьяне переезжают в город, то в значительной степени потому, что там они находят свет".

"Рожденный в хлеву, - говорится в сельскохозяйственном исследовании 1848 г., посвященном горцу, - он проводит там детство и половину своей взрослой жизни, потому что это было единственное место, где он мог укрыться от холода". Но сам дом, иногда отделенный от хлева всего несколькими досками, мало чем отличался от других. Они и их животные живут в одной и той же квартире: "Они так же грязны в своих внутренностях, как и в своих лицах". То, что писал офицер о бретонцах в 1827 г., можно повторить почти слово в слово до конца века, по крайней мере, в Оверни, Велае и Виваре. В Шаранте, по свидетельствам местных жителей, многие дома были грязными, как гнездо удода (mardoux coume in nic de puput). Приземистые однокомнатные домики с голым земляным полом, освещенные маленькой мансардой и дверью, "которая все время остается открытой", в которых жили семья и домашние животные (Cantal, 1864), одно отделение, люди и звери вместе (Ardéche и Haute-Loire, 1895).

Пространство было дорогостоящим. Естественно, что животные и люди делили его. В конце концов, пища и жилища у них были одинаковые; кроме того, тепло тела скота или овец было достаточным основанием для того, чтобы ценить их близость. Менее громоздкие звери забредали в хижину или коттедж и выходили из них (за исключением тех случаев, когда зима заставляла их оставаться дома), а в Бретани, как нам рассказывают, свиньи часто обгладывали младенцев, с которыми делили пол. В виноградниках Мозеля фермер и семья жили под землей, а животные и инвентарь "занимали наиболее благоприятные и наименее влажные помещения" (1858 г.). В Ландах, где в вышедшей в 191 году книге подчеркивались улучшения и удобства нового жилья, хлев по-прежнему был отделен от кухни, центра семейной жизни, дощатой перегородкой с двумя отверстиями, через которые волы высовывали головы, чтобы их дважды в день кормил вручную фермер, сидящий у своей печки. Неудивительно, что сельский староста отмечал широкое использование ароматических веществ для очищения воздуха. Но бензоин, можжевеловые ягоды и сахар на раскаленных углях скрывали тлетворные запахи, не рассеивая их. Они лишь делали воздух гуще, тяжелее и еще менее пригодным для дыхания.

Эти плохо отапливаемые, дурно пахнущие помещения были скудно обставлены. Темные, сырые, прокуренные, с земляным полом, сырые, без воздуха (если не считать сквозняков), они, как говорится в отчете о довольно большом приходе Сент-Урс, были полны пыльного тряпья и вонючих предметов. Опись имущества семидесятидевятилетней вдовы, умершей в Жуи (департамент Эвр-и-Луар) в 1851 г., дает представление о том, что это могли быть за тряпки и предметы: крюк для колки; щипцы и дужки; подсвечник и два плохих стула; стол, корыто для замешивания, сундук; три тарелки, три ложки, две вилки, блюдо, кастрюля; девять плохих рубашек, три корсета, три платья; два одеяла, одно для кровати, другое для себя; один пуховый матрас и один болстер; три простыни и один плохой холщовый мешок.

Даже в таких скупых владениях могло быть тесно в узких помещениях, которые навязывали чахлое строительство и жажда тепла. В 1849 г. мы слышим о семье из восьми человек в Де-Севре, которая жила в одной комнате высотой 1,95 м, шириной 4,65 м и глубиной 6,65 м, с одним окном размером 85 см на 55 см и дверью 1,87 м на 81 см, и имела три общие кровати. Последние представляли собой деревянные ящики, довольно глубокие, укомплектованные паллиасом и пуховым одеялом и полностью закрытые низким пологом и плотными занавесками из зеленой саржи. Такие кровати были кладезями пыли и паразитов, где дети и старики лежали вместе, больные и здоровые, заражаясь друг от друга болезнями и делясь вшами. Неудивительно, что в данном случае трое из детей были с пороками развития.

Возможно, эта семья была исключительно бедной, но описание спустя 4о лет среднестатистического жилища в Оверни звучит подозрительно похоже. Одноместная комната была больше, но вокруг стен стояли такие же закрытые кровати, оборудованные соломенными поддонами, к которым богатые люди добавляли одну или две пуховые подушки, а бедные - еще один поддон, наполненный буковыми листьями. В лучшем случае на каждую кровать приходилось по одной простыне, поскольку стирка, как мы видели, создавала свои проблемы. В Крезе, Дордони, Верхней Гаронне, Лот-и-Гаронне, а нередко и в Бургундии и Лионне даже в домах с несколькими комнатами люди жили по шесть-восемь человек в комнате и использовали как можно меньше кроватей, "чтобы было меньше простыней для стирки". Другая мебель состояла, как правило, из стола и скамеек, массивного шкафа для тарелок, одного или нескольких корыт (одно из них для замешивания теста), сундука для соли в камине и, для богатых, часов. Каменная кормушка для собаки - вот и весь набор. И это были далеко не бедные люди, по крайней мере, по сравнению с пастухом и его помощниками, которые, как нам рассказывают, спали в хлеву, где им было тепло и не приходилось жаловаться.

В самом деле, шкаф для посуды и скамейки для стола были удобствами достаточно высокого уровня. В описи вдовы Друэ, приведенной выше, мы не находим ни одного стакана, и, за исключением более зажиточных семей, в которых могло быть несколько стаканов, рассчитанных на всех, люди пили из горшка (в Брессе, например, до 1890-1900 гг.). При этом вдова владела вилкой там, где у многих были только ложки. В некоторых семьях резной сосуд для деревянных ложек висел в очаге или подвешивался к потолку. А в Финистере и других местах богатые резные ложки были ритуальными свадебными подарками. Затем, конечно, были ножи, но мужчины носили их в карманах, женщины - в карманах или подвешивали к поясу. В Финистере вилки были редкостью до 1890 г. и стали обычным предметом обихода только в ХХ в., когда появились и столовые ножи. Бокалы, впервые появившиеся при Реставрации, распространились только после Второй империи. Сама посуда была редкостью, максимум - несколько мисок. В частности, в Морване и Верхней Бретани до конца века пищу набирали ложкой из общего горшка. Остальное ели, как говорят французы, "sur le pouce" - большим пальцем, которым придерживали кусочек хлеба или блинчика. В Морване, Бретани и Франш-Конте столы иногда имели блюдцеобразное углубление, в которое непосредственно наливали кашу, похлебку или суп. Однако в окрестностях Бриуда (Верхняя Луара), в Лаоннуа и, возможно, в Орлеане люди вообще не принимали суп за столом: зимой они держали миску на коленях и сидели как можно ближе к очагу; летом они выходили есть на улицу, держа миску и сидя на корточках у порога, или просто готовили еду стоя.

Шарль Пеги помнил, как он выливал суп из маленькой кастрюльки, стоявшей на коленях. Он помнил и отсутствие всякого комфорта, так что впоследствии, как он говорил Даниэлю Халеви, он никогда не мог сесть в кресло, не чувствуя себя не в своей тарелке. Стулья были большой редкостью, а кресла - еще реже, хотя у маленького Пеги, чья мать зарабатывала на жизнь починкой стульев, было свое крошечное кресло". В большинстве сельских семей глава семьи традиционно пользовался единственным креслом, с подлокотниками или без, а все остальные сидели на скамейках, табуретках или на всем, что попадалось под руку.

Исследователи Лангедока, Морвана и Маконне отмечают, что в конце XIX в. наметился явный прогресс в бытовых изобретениях, которые стали менее примитивными и более чистыми. Темпы изменений, конечно, были разными. Эжен Бужатр относит изменения в Вексене, ближе к Парижу, к 1860-м годам. Там многие зажиточные крестьяне, увидев Парижские выставки 1867 или 1878 годов, стали покупать готовую мебель и посуду, хотя они по-прежнему использовались только по большим праздникам. В Морване, где бедность была облегчена за счет плодородных влажных кормилиц, мебель фабричного производства начала появляться в конце 1870-х годов, и опять же, судя по всему, больше для показа, чем для использования. В Луаре, более удаленной от дорог, традиционные сундуки или кофры стали заменяться шкафами после 1870-х годов, затем платяными шкафами, а в конце концов (с 1900-х годов) и шкафами-купе. В Финистере же закрытые кровати с соломенными или овсяно-тряпичными матрасами вышли из употребления только в начале ХХ века. Все это, конечно, означало конец деревенских мастеров, которые изготавливали старые сундуки, шкафы и комоды. Их услуги были все менее востребованы с конца XVIII века, а около 1900 года их производство практически прекратилось. После 1914 года практически вся домашняя мебель стала выпускаться на фабриках".

По-настоящему революционные изменения произошли не столько в самой мебели, сколько в том, что крестьяне поняли, что у них могут быть такие же дома, как у рабочих и ремесленников, которых они видели в бургах. Типичному деревенскому жителю Анри Башелина и в голову не приходило, что его домик можно или нужно превратить в дом, с круглыми столами, лакированными стульями, занавесками на окнах и картинами на стенах. К началу века эта трансформация шла полным ходом, еще на шаг сближая образцы жизни деревни и маленького города.

По-настоящему кардинальные изменения произошли вокруг очага. Открытый камин как единственный источник тепла (не говоря уже о свете) после 1865 г. становился все более редким, его заменили печи для отопления, а затем и для приготовления пищи. Со временем появились голландские печи (cuisiniéres) и спиртовые печи (réchauds). С исчезновением кухонного очага изменился интерьер дома и все, что в нем находилось. Большие сосуды для приготовления пищи заменялись более мелкими, стулья и другая мебель расставлялись по местам, не концентрируясь на одном месте в комнате, можно было обойтись без занавешенной кровати, даже постельные принадлежности постепенно убирались". Изменился и ритуал зажигания огня. Спички стали более распространенными, в том числе и потому, что конопля была менее распространена. До середины XIX века ни один дом не обходился без зольника, в котором находился кремневый камень, зола (конопляное волокно) и напильник. Золу сначала разжигали кремнем и напильником, а затем подносили к самодельной спичке - короткому стеблю конопли, пропитанному серой, с помощью которого можно было поджечь ветки веника или виноградной лозы в камине. Затем появились готовые спички, обложенные налогом в 1871 г. и ставшие государственной монополией после 1872 г., с поощряемой этим контрабандной торговлей и специальным тайником в стене дымохода (Ja poutire in Maconnais) для спичек, купленных у трубочиста*? Хотя спички были редкостью, в домах всегда старались оставить на ночь небольшую кучку живых углей, чтобы утром снова разжечь огонь. Если они гасли, кто-нибудь брал старый чурбак и шел к соседям за запасными углями. Это давало возможность поболтать, и в 1889 г. учительница Лоррейн заметила, что такая общительность сходит на нет, поскольку со спичками повторное зажигание огня уже не дает повода для соседской беседы.

Следующее кардинальное изменение в домашней жизни произошло с электрификацией, которая, в основном в межвоенный период, изменила ритм труда и отдыха. Жизнь и труд, регламентированные дневным светом (ведь масляные и газовые лампы использовались редко), стали определяться личным выбором. Страхи, обитавшие во тьме и в тайнах тени растворились. Исчезла и грязь, которой никогда не было в домах, наполненных дымом. Вкус к чистоте и комфорту распространялся вместе со средствами, с красками, с подражанием буржуазным манерам. Поэтому эффекты электрического света в какой-то мере символизировали целый новый мир, который поселился в жизни тех, кто научился поворачивать выключатель.

Глава 11. СЕМЬЯ

Бракосочетание было одним из главных светских праздников традиционного французского общества, огромным пиром, на котором присутствовало до 500 гостей, и для всех них это был один из редких перерывов в рутине тяжелого, изнурительного труда и частых лишений. Но брак был не только поводом для общения, для подтверждения дружеских, родственных и социальных уз. Это был союз, который касался не только двух людей, но и двух кланов и всего общества, в котором они жили. В Лотарингии и других странах проводились традиционные доннажи, на которых деревенская молодежь объявляла, кто с кем должен сочетаться. Сочетание браком не было частным делом.

"В деревне, - пишет Анри Мендрас, - нет друзей (то есть нет прочных отношений, основанных на частном выборе), есть только родственники или соседи. Какими бы далекими или смутными они ни были, важны были именно родственные связи, те узы, которые в отсутствие многих других, привычных для нас сегодня, предписывали сближение, визиты, заступничество, благосклонность: "Мы должны продавать ему, покупать у него, иметь с ним дело,... он из семьи"? Отсюда и то внимание, которое уделялось свадьбам, и то разнообразие ритуалов, которыми они были окружены. Свадьба - это прежде всего деловое соглашение, как между семьями, которые очень тщательно оценивали совместимость и ценность своих предполагаемых союзников, так и между двумя людьми, которые вступали в партнерские отношения. Отсюда и предварительные церемонии, которые, используя всевозможные приемы, чтобы не обидеть и не нажить врагов в узком мире, где каждый жест считался с людьми, с которыми придется встречаться всю жизнь, придают ухаживающим парам исключительно деловой вид.

В "Крестьянской серенаде" Пьера Дюпона ухаживающий за ним герой женится на Денизе, прекрасной, как день, но, главное, "стоящей пяти приданых вместе взятых". Дюпон был мелким буржуа из Лиона, достаточно образованным и, следовательно, романтичным, чтобы обращать внимание на весьма второстепенные соображения. Но красота мало что значила при выборе жены. Более характерным, чем жених Дюпона, был бы вендиец, который заманивал бы свою избранницу едой и обменивался с ней доверительными беседами о том, чего они стоят: его волы и плуг, ее неистово размножающиеся куры".

Если бы материальные претензии подтвердились и не было бы более высокой цены, то сделка не вызвала бы никаких проблем. Последнее слово, разумеется, осталось за родственниками, и тоже первый, чаще всего. Женились на семье, а не на женщине или мужчине. Как говорится, женился "на семье" - а когда или до того, как женился, женились семьи.

Одна семья может составлять почти все население коммуны. С 1876 по 1936 г. число коммун с населением от 100 до 200 человек увеличилось почти вдвое - с 3295 до 6158; число коммун с населением менее 100 человек возросло в четыре раза - с 653 до 2512. Этим объясняется преобладание "прозвищ", необходимых для различения множества одноименных семей. "В наших деревнях, - отмечал отец Горс в 1895 г., - нет ни одной семьи без прозвища". Многие из них, конечно, были прозвищами, но многие обозначали дома. Большой дом прежних времен имел свое более скромное отражение, и Пьера Дюпона могли прозвать Пьером с мельницы, из оврага или с фермы в четыре акра, чтобы лучше отличать его от многочисленных кузенов. Таким образом, выбор супруга был весьма серьезно ограничен, а традиционное и естественное предубеждение против брака вне общины делало этот выбор еще более узким. Три десятка лет после 1876 года лишь относительно характерны для более раннего времени, поскольку это был расцвет сельской эмиграции. Но этот период дает представление о том, что должно было быть, и что продолжало быть, хотя (как мы увидим) все более смягчалось мобильностью и сменяющимися табу. Тем не менее, в таких условиях общение между близкими родственниками должно было носить массовый характер, что приводило к определенным психическим и физическим отклонениям, которые вполне могли усиливаться по мере того, как наиболее способные и предприимчивые покидали деревенскую общину и уходили в города. Пласид Рамбо установил, что в Маурьенне в связи с сокращением численности горного населения и появлением новых возможностей для эмиграции за 30 лет, предшествовавших Первой мировой войне, увеличился уровень инбридинга: с 47,7% браков в 1884-1903 годах до 55,2% в 1913 году. После открытия территории в 1914-18 гг. уровень межродственных браков вновь снизился.

Несмотря на робкие предостережения ("Когда кузены женятся, род идет в гору", - говорили в Эро и на юго-западе), и семейные интересы, и укоренившиеся предрассудки побуждали выбирать супруга как можно ближе к дому". Давление законов и налогов, угрожавших семейному имуществу и предполагавших необходимость принятия мер по его сохранению или повторному соединению, но и сильная сплоченность, из-за которой семьи не желали принимать в свой защитный круг тех, кого не знали досконально. Но была и та сильная сплоченность, которая заставляла семьи не принимать в свой защитный круг никого, кого не знали досконально, и которая заставляла молодых людей с удовольствием вступать в брак с родственниками или соседями, чьи приходы и уходы они всегда видели. Выйти замуж было страшно. Вхождение в чужой дом само по себе было тяжелым испытанием. Зятья принимались лишь частично, да и то с недоброжелательностью:.

Об этом свидетельствуют притчи. Зятья и невестки обозначались как чужие люди: "Janr é bru son jan d'6tru", или "Tout genre et toute bru sont des gens d'autru". Отсюда: "Дружба зятя - как зимнее солнце" или "Дочь умерла, прощай зять". Если женитьба в знакомой семье была таким испытанием, то женитьба среди чужих людей была гораздо хуже. Если каждая община была сама себе законом, то зятья, не знакомые с ее обычаями, укладом и оборотами речи, чувствовали себя и чувствовали себя еще более чужими.

Корысть и традиционные предрассудки переплелись. Жители деревни возмущались всеми чужаками, которые приезжали в деревню, поскольку их присутствие отягощало пользование общиной и посягало на общинное право рубить лес. И как в Бруе-ле-Песме (Верхняя Саена) потенциальных покупателей земли, пришедших со стороны, запугивали и отговаривали, так и в большинстве мест супругов, пришедших со стороны, отгоняли всеми способами, вплоть до насилия.* Некоторые из многочисленных драк между молодежью соседних деревень возникали из-за попыток браконьерства в местных заповедниках; деревенские девушки, похоже, тоже присоединялись, и, несомненно, по тем же причинам: в условиях ограниченного брачного рынка потеря одного потенциального супруга ставила под угрозу перспективы любого пола.

Конечно, мужская активность была более заметна (и слышна). В Сен-Бюэле (Изер) в 1870-х гг. была сочинена местная песня, в которой местные девушки презрительно отзывались о парнях из других деревень или, что еще хуже, о презираемых "савойцах". Песня была адаптирована для использования в других деревнях региона, а девушкам, осмелившимся нарушить прямой запрет, чернили лица сапожной краской или, чаще всего, сажей. Очевидно, что на этом этапе не обошлось без участия других девушек. В более торжественной обстановке деревенские женщины Суррибеса, расположенного недалеко от Систерона, встречали незнакомую невесту при входе в деревню заупокойной речью, после чего заставляли ее поклясться на самой толстой книге, которая попадалась им под руку, - она должна была представлять собой Библию, - что она не будет стараться быть дороже своих товарищей.

Можно предположить, что в меньшей степени. В таких условиях вполне оправданно, что (по выражению Мартина Сегалена) социопрофессиональная эндогамия так долго оставалась преобладающей матримониальной моделью. Семейные интересы и коллективные идеалы по-прежнему играли решающую роль в определении того, что является хорошим мужем или хорошей женой, наводя на размышления и накладывая серьезные ограничения, пока они сохранялись. "Если женишься, бери грабли [для сбора сена], а не вилы [для его разбрасывания]". "Красоту нельзя есть ложкой". "Нет такой тонкой обуви, которая бы не сбивалась на каблуке". "У некрасивой кошки бывают красивые котята". И еще один совет, к которому редко кто прислушивается: "Бить жену - бить кошелек".

Однако коллективные представления о необходимости семейной солидарности не предотвращали семейной вражды. Поскольку любой брак - это прежде всего деловая сделка, в основе которой лежит приданое невесты, рассматриваемое не только как компенсация за утрату женщиной прав на землю своей семьи, но и как надел, дающий ей право претендовать на богатство новой семьи, то конфликты могли быть бесконечными, и они действительно были, возникая на этой почве и на почве наследства. Близость, порождающая доверие (не более чем знакомство), порождала и конфликты. Как вспоминал бывший деревенский парень, у мантоистов семьи, за некоторыми заметными исключениями, редко виделись друг с другом, разделенные "бесконечными тяжбами о правах на партию, о совместной собственности, о разделе земли, о межевых спорах, порождавших тайные обиды и стойкую ненависть". Периодическое насилие и жестокость, взаимная эксплуатация или равнодушие, должно быть, были такой же частью жизни в доме, как и вне его. Трапезы были краткими и молчаливыми, мало поводов для общения: "мало слов". Взаимный интерес редко выходил за рамки простого интереса. Супруга, отпрыски, родня были не компанией, не товарищами, а помощниками. Дети и престарелые больные, когда они не приносили пользы, были просто обузой для семьи, писал Шарль Перрон о Бруа-ле-Песме: "Ради них совершались самые незначительные жертвы, какие только можно было принести". А "люди и вещи оценивались только с точки зрения их материальной ценности".

Детей было много, по крайней мере, в течение некоторого времени, поэтому потеря одного из них не была особым ударом, отмечал Совет по гигиене Верхней Вьенны в своем отчете за десятилетие, закончившееся в 1866 году. Мы все еще живем в ту эпоху, когда со стен Форли Катерина Сфорца кричала осаждающим, угрожавшим расправой над шестью ее детьми, которых они держали в заложниках: "Глупцы! Вам достаточно посмотреть, чтобы понять, что я могу сделать других!" Младенцы и малыши были расходным материалом.t Их воспитание, урывками потакавшее им, оставляло им большую свободу для беготни.

Но жалости будет мало: "Чтобы расти, надо плакать. Плачь - меньше будешь писать!". Как только рост позволял, в возрасте от пяти-шести до восьми лет, дети принимались за работу - охраняли кур или гусей, помогали со скотом, подносили и уносили, - прежде чем в десять или около того лет они получали регулярное задание или нанимались на работу, чтобы полностью интегрироваться в мир взрослых".

Женщины работали больше, а свободы у них было меньше. "Это для женщин - работать на мужчин. Жену я взял только для того, чтобы она могла работать". Изможденные работой вплоть до вторых или третьих родов, которые часто проходили без помощи мужчины, жены были бременными животными, которых редко отпускали на покой. У отца Горсе есть пронзительная глава, посвященная рабству женщины после замужества, бесконечной besounhas (слово, означающее и труд, и хлопоты), никогда не сидящей на месте; а также враждебной подозрительности, которую испытывали к ней мужчины. В церкви упорно сохранялся устоявшийся взгляд на женщину как на потенциальный сосуд греха и соблазна. Женщинам запрещалось петь в церкви, а их периодическая "нечистота" освящалась различными обрядами". Простые мужчины могли найти здесь подтверждение своим укоренившимся предрассудкам. А предрассудки существовали повсеместно и ярко выражены. О красивой девушке можно сказать, что из нее получится хорошая корова. Но из хорошей козы, хорошего мула и хорошей женщины получались три злобных жалких зверя. Ни пилы, ни пословицы не делали женщинам чести. Все они пренебрегали ими или критиковали их: "Азартные игры, вино и женщины - три великих губителя". Или настаивали на главенстве мужчины: "Где петух поет, там куры молчат"; "Кошелек держит гребень" (кошелек держат только мужчины!). Или подчеркивали разочарования от брака: "После ухаживания - голод"; "Если хочешь вломить волку - женись на нем"".

Женщины ели стоя, прислуживая мужчинам и доедая за ними то, что осталось. Возможно, это имело чисто практическое значение, так как процесс сервировки не мог быть большой работой; но другие свидетельства говорят о том, что это был еще один символ упрямого разделения полов после заключения брака. В Коррезе пары никогда не ходили бок о бок. Если мужчина шел впереди, то последним проявит признаки [таких чувств]". К детям, особенно к новорожденным, относились "с таким же безразличием, как и в прошлом": их называли "créatures", так что в записях их пол не указывался; их возраст и дни рождения отмечались лишь смутно, даже матерью ("6 или 8 месяцев, 11 лет или 14"); смерть незаконнорожденных детей приветствовалась. (См. обсуждение в André Abbiateci, ed., Crimes et criminalité en France sous V'Ancien Régime, Paris, 1971, pp. 96-97.) Многое из этого сохраняло свою актуальность и столетие спустя, за исключением того, что к тому времени "créatures" стали более явно женскими. См. рассказ Маргариты Оду о своем детстве в качестве воспитанницы общественной помощи, находившейся на попечении солонских крестьян, для которых она охраняла скот: "non pas malheureuse: pire". "Тебе холодно? - Поработай, и ты согреешься. Ты голоден? - В комоде осталась картошка.... А потом шлепок здесь, шлепок там, не из жестокости - mais i] faut bien dresser les enfants." (Интервью цитируется по книге Henry Poulaille, Nouvel age littéraire, Paris, 1930, p. 256.)

Женщина следовала за ним на расстоянии не менее 30-35 шагов, а могло быть и наоборот. Но даже на воскресную мессу один уходил раньше другого: "Tirats, davoun, ou ieu?". (В Марке, Берри и Мэне мужчина опекал жену, как и детей, а она говорила ему "vous".** Что касается имущества, то женщины были не важны; можно найти множество молитв, в которых каштаны, репа и скот спасались Богом или святыми раньше женщин.

Правда, домашнее хозяйство крестьянской семьи требовало услуг обоих полов. Женщина готовила, вела хозяйство (нередко плохо), чинила и латала наскоро одежду, воспитывала детей. Но она же пряла пряжу и ухаживала за скотом. "Нет женщины - нет коровы, а значит, нет молока, нет сыра"; ни курицы, ни яиц, а с учетом ее прядильных обязанностей - почти никакого белья. В описях холостяков и старых вдов отражено почти полное отсутствие рубашек и простыней. С другой стороны, мужчина был незаменим не только для тяжелой работы, но и для получения денежного дохода; женщин нанимали реже и по гораздо более низким ставкам". Таким образом, мужчины и женщины дополняли друг друга в рабочем партнерстве. Но они не были равными и, следовательно, редко дружили. Женщина, по словам пастора из Арьежа в 1861 г., конечно же, считалась гораздо ниже мужчины. Рождение ребенка мужского пола встречалось выстрелами и ликованием. Если же рождалась девочка, "отец испытывал жестокое разочарование. Он почти унижен". "Ce n'est qu'une créature", - пренебрежительно говорили в Майенне или Сарте. Матери повторно женились на мальчиках, опасаясь гнева мужа на девочку. Слишком много дочерей - это "беда". Такое же отношение было отмечено в Лимузене и во многих других местах полвека спустя.

Отец, как правило, был настолько смущен рождением дочери, что старался крестить ее как можно тише (в некоторых местах без колоколов) и без особых затрат. "Это всего лишь девочка", - говорили люди, но "это прекрасный мальчик". А Эдмон Богро рассказывает историю об отце, которого спросили, что "получилось" у его жены, недавно родившей девочку: "Nout'foune? Да боги! Из нее вообще ничего не вышло". Во Франш-Конте та же злосчастная сова, которая предвещала смерть, оказывалась предвестницей рождения девочки, когда улюлюкала в дымоход беременной женщины. Мужчина также не любил получать свои первые новогодние пожелания от женщины - ведь именно мужчины приносили удачу.

В Финистере, как упоминал Оливье Перрен (но это было при Июльской монархии), в местах, где старые порядки сохранялись лучше всего, мужчины не носили траур, когда умирали их жены.

Война полов не заставила себя ждать ни в XIX, ни в XX веке, и угнетение слабых сильными легко понять: искусственным было бы как раз обратное. Желание иметь потомство мужского пола имело веские причины: больше силы, значит, больше возможностей для работы, больше пользы в хозяйстве. И, конечно, когда сын женился, имущество семьи, скорее всего, увеличивалось, а не уходило на приданое. Отсюда и народная пословица: "Женись на сыне, когда хочешь, на дочери, когда можешь". И все же, несмотря на превосходство мужчины в силе, можно предположить, что не все шло только по одному пути, что женщины не довольствовались тем, что приставали к другим женщинам. Есть много бретонских историй, например, о Янне и Шанне (Джоне и Джейн), где муж заметно глупеет, вечно что-то путает, а жена - умница в семье, вечно его перехитряет. Но женский интеллект не имел хорошей прессы в деревне. Да и вообще интеллект не пользовался популярностью, а про умных детей говорили, что они долго не живут.

Обиженные мужья, конечно, существовали, но, хотя деревенские фарсы и поддерживали одиозный образ жен, избивающих мужа, ни одного реального случая такого избиения нам не попадалось. Если женщины и применяли насилие к своим мужчинам, то, скорее, исподтишка, как в случае с Мари-Анн Николя, сорока двух лет, которая была приговорена районным судом Шатолина к шести месяцам тюремного заключения за то, что схватила своего мужа за край, когда он спал, и таскала его за собой, несмотря на его крики, причинив серьезные повреждения уретральному каналу.

В некоторых случаях, когда мужчины, как правило, месяцами находились в отъезде, на промысле или в наемной работе, женщины фактически управляли домашним хозяйством или его средствами. Но это, по-видимому, не слишком способствовало их эмансипации, поскольку мужчины, как правило, жестко контролировали домашние дела в зависимости от обстоятельств, давая подробные указания о том, как следует расходовать их заработную плату, и даже о продаже скота". Реальные возможности для женщин открывались с появлением самостоятельного заработка на таких работах, как домашняя прислуга или уход за больными, хотя и в этом случае эмансипация, после возвращения на родную землю, должна была быть весьма относительной. Кроме того, она сопровождалась получением образования или просто современным образованием, несмотря на школьную программу, направленную на закрепление традиционных женских ролей. Несомненно, образование было прогрессивной силой, предоставляя девушкам возможности, которых у них раньше не было, особенно возможность побега, а также совместного использования.

Знания, которые издревле обеспечивали мужчинам превосходство. Но школа, как всегда, была сознательно более консервативна, чем разрушала традиционные устои, обучая девочек не навыкам, которые бы их эмансипировали (этого никто не хотел), а навыкам, которые бы сделали их лучшими женами, матерями, домработницами - более чистыми, более продуктивными, умеющими шить, латать, чинить, возможно, вязать или вышивать, готовить сытную еду и создавать хороший нравственный дом для настоящих и будущих граждан. Разные ожидания от полов проявляются и в школьных учебниках, например, вот такое замечание в учебнике для младших классов: "Если кто покидает свою деревню, свой родной город, чтобы отправиться в далекое путешествие, как это непременно сделаете вы, то, по крайней мере, вы, маленькие мальчики".

К сожалению, старые порядки в быту, питании и воспитании сохранялись гораздо дольше, чем можно было ожидать. В 1914-1918 гг. сельские женщины, возможно, обрели новое чувство самостоятельности и уверенности в себе благодаря инициативам и обязанностям, которые им пришлось взять на себя, работе, которую они научились выполнять, семейным пособиям, которые им приходилось тратить. И все же уже в 1937 году директор сельскохозяйственной службы в Лоте мог ответить на агрокультурный опрос в терминах, соответствующих прошлому веку: "Женщина сохраняет свои традиции, и ее домашние добродетели проявляются как условие свободно принятого рабства "? Жизнь на ферме должна была быть рабством. Единственным изменением стало "свободное принятие", поскольку появилось больше возможностей для выбора. Давление родительского авторитета и некогда неизбежная социально-экономическая необходимость, не оставлявшая альтернатив или оставлявшая только плохие, ослабли или исчезли. Теперь женщина соглашалась с рабством по собственному выбору - или по неспособности достичь эмансипации. Но эмансипация была доступна, и, что не менее важно, женщины осознали ее доступность.

Осознание этого происходило постепенно. В определенных пределах горные девушки всегда стремились на равнину. Козы идут вверх, а девушки - вниз, гласит пиренейская пословица. Но вначале они стремились на равнину по той же причине, что и их братья, - потому что там была перспектива менее скудной жизни, хотя и с меньшими шансами на успех, чем те, на которые мог рассчитывать мужчина. Девушки шли работать на шелковые и текстильные фабрики небольших промышленных городов, проходя по десять и более миль от своей деревни и живя в городе в жалких условиях в течение недели; другие занимались проституцией, особенно в городах-гарри-сынах; третьи работали швеями, мельничихами, медсестрами, домашней прислугой. Все и каждый долгое время работали с одной целью: собрать приданое, точку. Но школа, печать и растущие возможности последних лет XIX века привели к тому, что у девушек появилось больше стремлений и они почувствовали, что теперь у них есть шанс их реализовать. Когда девушки собирались вместе, рассказывала в 1899 г. сельская учительница из Клерюса в Вогезах, они говорили о том, что ненавидят деревенскую жизнь и работу на ферме, "их единственный идеал" - "выйти замуж за чиновника, ничего не делать и жить в городе". "Деревенские девушки ждут прекрасного принца, - соглашался сельский врач в 1911 г., - то есть рабочего или ремесленника из города, а еще лучше почтальона, мелкого чиновника или унтер-офицера". К этому времени таких прекрасных принцев стало больше; случай и выбор в обоих случаях были более значительными. И мы увидим, что деревенские женщины, работая через сватов или мужей, возглавили и стимулировали вторую волну сельской эмиграции в города".

Между тем, не стоит переоценивать степень прогресса. Мужчины были предназначены для работы. Женщины предназначались для размножения и использования в качестве тягловой силы. Дети должны были сами тянуть на себе груз в напряженной экономике бедных, скупых хозяйств. В семьях, живущих на коротком пайке, жены и дети, а иногда и мужья, воровали зерно или вино своей семьи, чтобы продать его на рынке или проезжающим мимо кокеткам. Их чувства друг к другу должны были быть в лучшем случае фактическими и вряд ли щедрыми. Я склонен, возможно, несправедливо, рассматривать тот акцент, который школьные учебники делали на сыновней привязанности, как часть кампании по обучению сельских жителей городским чувствам, на которые у них не было времени и возможности, привитию чуждых им понятий, настаивая на их естественности и правильности.

Сказать об этом невозможно. Только (возможно, недостоверные) свидетельства буржуазных очевидцев - врачей, землевладельцев и т.п., потрясенных судьбой больных крестьян, которых уносят в могилу, потому что надо возвращаться к работе ("Он уже ни на что не годен, он стоит нам денег, когда же он кончится?"), и пожилых крестьян, обиженных тем, что они отнимают драгоценное время, когда уходят на покой с опозданием: "Члены семьи суровы к умирающим так же, как и к себе. [Они не стесняются сказать ему в слух, что он умирает и в любой момент наступит конец света. Его жена и дети бормочут горькие слова о потерянном времени. Он - обуза, и он это чувствует". Больной мужчина или больная женщина - это уже плохо. Старик, влачащий жалкое существование, - еще хуже, он существо или ничто, как ребенок женского пола, не имеющий даже надежды на будущую продуктивность - разве что, может быть, после смерти. Крестьянин, писал сочувствующий свидетель в 1913 г., не мог скрыть облегчения, которое он испытывал при виде конца тех, кого он называл отставшими (trainiaux) или отягощающими (embeurgnas): "Мы наследуем от старика, но наш старик - это сплошная потеря!". "Да ничего, это же старик!"* Старики, конечно, знали об этом и всячески старались уберечься от сомнительной милости своих детей. Множество пословиц почти в тех же выражениях предостерегают от глупости. "Раздеваться надо только для того, чтобы лечь в постель" (как мы видели, даже не так!). "Когда отец дает сыну деньги, оба смеются; когда сын дает отцу деньги, оба плачут". "Отец может прокормить 12 детей, но 12 детей не прокормят своего отца"?

)

Неясно, отражает ли такое постоянное обращение к отцам их сим-болическое превосходство над супругой как представителя обоих родителей, их главенствующую роль в формировании пословиц, глубокую неприязнь между отцом и детьми или более скромные ожидания матери. Старухи, конечно, еще могли оказать услуги там, где дряхлые мужчины не могли. Как бы то ни было, но достаточно свидетельств равнодушия к оставшимся в живых родителям; обиды, переходящей в ненависть и даже доходящей порой до отцеубийства; стариков, которых тасовали от одного ребенка к другому, брали под опеку, потому что их надо было приютить, но при этом они были "хуже, чем в богадельне" из-за постоянных перемен и потому что о них некому было позаботиться? - неловкие паразиты на коротком пайке и в тесном пространстве, проклятые как бесполезные рты сварливым сыном и, возможно, мстительной невесткой, которые желали им смерти и иногда доводили их до этого, жестоко обращались с ними, бросали на произвол судьбы в голоде и болезнях.

Итак, семью связывали нужда и жадность. Сначала - как свести концы с концами, затем - как добиться определенного уровня безопасности за счет приобретения капитала и земельных участков. Дети, их количество, большое или малое, и их права на наследство были решающим фактором в этом уравнении. Мы много слышим о контроле над рождаемостью, и, конечно, за 30 лет до 1914 года он распространился по всей стране. Но для бедняков и тех, кто придерживался старого способа обработки земли, дети по-прежнему были руками, а значит, и богатством. Машина по добыче земли, как ее называл Токвиль, - равное разделение наследства между всеми потомками, установленное законом 1794 г., - повсеместно обвиняется в том, что она препятствует увеличению численности семьи. Но это относилось только к владельцам недвижимости. Большинство крестьян не прибегали к контрацепции не только из-за отсутствия навыков и умений, но и из-за отсутствия необходимости. Доказательством служит тот факт, что в таких регионах, как Муэнн Гаронна, как установил Пьер Дефонтен, доступ к собственности в значительном количестве совпал с падением рождаемости (а также с миграцией) - именно тогда, когда забота о преемственности семейного хозяйства сделала ограничение семьи соответствующим потребностям. Пока этого не произошло, последнее слово должно было остаться за Филиппом Жюля Ренара: "Я пришел в мир с двумя руками, - говорит Филипп. Он женится и рожает четверых детей, и каждый ребенок добавляет еще две руки. "Если в семье нет ни одного калеки, она никогда не будет испытывать недостатка в руках и лишь рискует иметь слишком много ртов". Вопрос, видимо, в том, что важнее: ребенок как рот или ребенок как рука. Для тех, у кого было мало или совсем не было земли, которую они могли бы обрабатывать или оставить после себя, и чьим главным товаром для продажи был труд,

Дети представляли собой дополнительный источник заработка, поэтому их стали массово производить. По словам Алена Корбена, размеры ферм, арендуемых арендаторами или находящихся в издольщине в Нижнем Марке или в горных районах Лимузена, были таковы, что они требовали труда от восьми до двенадцати человек, возможно, двух или трех семей, состоящих из фактически работающих людей. Там и во многих других частях Франции, где существовала подобная ситуация, большое значение, естественно, придавалось большим семьям и необходимости держаться вместе, чтобы выжить.

В одном из стихотворений лимузенских крестьян синица критикует голубя за то, что тот, будучи большим, красивым и богатым, приносит всего одно-два потомства, в то время как она сама, хоть и маленькая и слабая, производит 15-16 детей. "Глава семьи, который много работает и у которого много детей, - писал в 1888 году Эдуард Деку-Лагутт, - почти уверен, что в нашей деревне приобретет если не богатство, то хотя бы честный комфорт". А в 1894 г. Шарль Дюмон, проходя через Коссы, поразил трактирщика в Даржилау (Лозер) рассказами о бездетных людях. "Как же они тогда умудряются зарабатывать деньги?" - спросил хозяин. Дети, особенно мужского пола, спасали наемных работников, они были богатством труженика, богатством крестьянина. Поэтому, по крайней мере в Коррезе, рождение детей продолжалось настолько регулярно, насколько позволяла плодовитость. "Сколько великих праздников в году?" - спрашивает священник на катехизации. "Четыре", - отвечает ребенок. "Назови их!" "Ну, это день голосования, день карнавала, день, когда мы заколачиваем свинью, и день, когда моя мама рожает".

Там, где многочисленное потомство рассматривалось как источник комфорта, добрачная беременность была не позором, а доказательством будущей плодовитости. Издольщики Лораги были рады новым мальчикам, незаконнорожденным или нет: "Через десять лет мы будем богаты!". А в Луарской низменности официальное неодобрение было мягким и терпимым: "Этот случай очень частый". Мальчики и девочки часто женились еще до рождения ребенка. В любом случае девушка не была опозорена: "Это маленькое происшествие доказывает, что она не мул [т.е. бесплодна], что является серьезным недостатком". Замужние или нет, женщины, родившие ребенка, могли вносить свой вклад в доход семьи, занимаясь влажным уходом, если, как в случае с Ниевром, городской рынок младенцев был легко доступен. И, по крайней мере, плодовитость жены обеспечивала семье приданное, которое могло быть возвращено в случае ее бездетной смерти.** Поскольку бесплодие всегда приписывалось женщине, не приходится удивляться неистовым поискам божественной помощи для зачатия ребенка, которыми заполнены анналы народных суеверий. Что касается контрацепции - термин, который я использую не для обозначения использования каких-либо технических де-.

Если же речь идет не о пороках, а просто о намеренном ограничении потомства, то трудно проследить распространение этой идеи, а тем более практики, среди низших слоев общества. Однако имеющиеся свидетельства (точнее, ссылки без особых доказательств) указывают на то, что это развитие происходило параллельно со склонностью к экономии, большей географической и профессиональной мобильностью, отказом от религиозных обрядов, повсеместным распространением военной службы и опыта городской жизни, а также примером низших слоев среднего класса, для которых в конце XIX века идеалом семьи становится единственный ребенок.

Демографические особенности Франции XIX века хорошо изучены Этьеном Ван де Валле. К сожалению, даже в его богатых материалах многое остается неясным, в частности, различия в поведении сельских и городских жителей, бургов и отдаленных районов. Конечно, мы можем сделать определенные выводы из его работы, основываясь на том, что мы знаем о департаментах и их населении; и когда мы это делаем, мы видим, что в сельских департаментах наблюдается снижение рождаемости, по крайней мере, с начала века, а возможно, и раньше. К сожалению, мы не можем сказать, как наиболее сельские районы соотносятся с остальными департаментами, как изоляция или бедность влияют на рождаемость. Не можем мы сделать однозначных выводов и при сравнении темпов снижения рождаемости в тех районах, которые явно беднее, изолированнее, более сельские. (См. Карты 11-15, с. 180-82.)

Совершенно очевидно, что снижение рождаемости, увеличение доли вступающих в брак и снижение возраста вступления в первый брак находятся в прямой зависимости от эколого-номической активности, благосостояния и удобства коммуникаций. Бретонский полуостров, южно-центральные департаменты вокруг Лозера, горные районы А\пс и Пиренеи, западные внутренние районы к югу от Манша - все они дольше сохраняли высокую рождаемость, высокий уровень безбрачия и предпочтение поздних браков. С другой стороны (и здесь начинаются проблемы), более богатые департаменты Нор и Па-де-Кале разделяли эти тенденции, в то время как большая часть Лангедока, хотя и более отсталая, стала больше жениться и меньше размножаться в сроки, которые совпадают или даже превосходят эволюцию более богатых и современных регионов. Приведем еще один пример: в 1831 году девушки, родившиеся в Верхней Вьенне, выходили замуж в среднем на шесть лет раньше, чем девушки, родившиеся в Верхней Вилене (21,7 и 27,6 лет соответственно). Спустя 65 лет разница все еще составляла почти пять лет (22,3). При этом Верхний Лимузен был беднее Верхней Бретани, а Ренн находится несколько ближе к Парижу, чем Лимож. Тот факт, что средний возраст вступления в первый брак был стабильно и заметно выше на западе, чем в Лимузене, не делает нас мудрее, но свидетельствует о существовании региональных ориентаций, которые не успели пережить изменения в экономике или коммуникациях.

Опять же, обобщения по определению могут быть корректными только в целом, а корреляции между одной тенденцией или локальной особенностью и другой можно проводить только до бесконечности. Так, в своем фундаментальном докладе, прочитанном в 1972 году, Ван де Валле высказал предположение, что факультеты с наибольшим доходом на душу населения от земли имели те страны, где рождаемость снижалась в первую очередь. В подтверждение этого он отметил, что в 1836 г. земельный налог на душу населения в Сене и Кальвадосе (где рождаемость снизилась до 1800 г.) составлял соответственно 10 и 11,90 франка, а налог на двери и окна - 2,40 и 1,10 франка. В то же время жители Финистера (где рождаемость снизилась только после 1890 г.) платили всего 4 франка земельного налога и 50 франков налога на двери и окна. И действительно, бедность и высокая рождаемость, похоже, сочетаются, а департаменты, в которых рождаемость снизилась в конце века, как правило (хотя, как мы видели, не всегда), были самыми бедными. Однако попытка соотнести экономические условия и уровень рождаемости в период

1831-76 гг. в тех департаментах, которые платили самые низкие ставки налога на двери и окна, мало что дает для нашего понимания. В Бретани, западных Пиренеях и Лозере низкие налоги (мало окон) и высокая рождаемость совпадают. Однако в большем числе случаев мы наблюдаем снижение рождаемости при незначительном улучшении жилищных условий, а в некоторых из этих департаментов (Тарн-э-Гаронна и Жер) рождаемость изначально была очень низкой.

Так что можно было бы размножаться, как буржуазия, даже не стремясь жить, как она. И если цифры рождаемости иногда подтверждают уже известное нам - вбивают еще один гвоздь в укрепления непреходящей отсталости, - они не обязательно опровергают впечатление, что другие районы, где устойчивое снижение рождаемости подтверждается достоверной статистикой (например, Арьеж), были, по сути, менее отсталыми. Тем не менее, подобные расхождения заставляют задуматься о степени и значении того, что мы обычно называем отсталостью: о том, насколько эффективными были изоляция и бедность, которые всегда были относительными, и о том, как на самом деле действовало безразличие крестьян к внешнему миру, всегда весьма избирательное, редко игнорирующее то, что воспринималось как соответствующее местным потребностям и возможностям.

Конечно, существовали устоявшиеся способы ограничения численности населения. Действительно, императорский прокурор в Агене в 1863 г. назвал аборт средством контроля рождаемости или исправления неудач в контроле рождаемости и отметил, что число замужних женщин, убивающих нежеланных детей, растет, поскольку столько жен намерены ограничить число своих потомков. Мальтус отмечал, что правительству, желающему ограничить численность населения, достаточно увеличить число приютов для "потерянных" детей, а подкидыши (по три-четыре в месяц в некоторых небольших провинциальных городах) занимают значительное место в статистике младенческой смертности.

Кроме того, статистику пополнила распространившаяся практика отдавать младенцев на выхаживание, жертвами которой становились не только младенцы, доверенные мокрым кормилицам, но и дети кормилиц.* В течение 1860-х гг. смертность младенцев, отданных на выхаживание деревенским кормилицам, составляла от одного до двух из трех. Но от 27 до 33% младенцев, брошенных матерями, уехавшими в город продавать свое молоко, в частности в Париж, также умирали." Найдя место, кормилица отправляла своего ребенка домой с профессиональным шофером, который в пьяном виде

Неумение, некомпетентность или откровенная нечестность могли его потерять, обменять или бросить где-нибудь, чтобы он умер от истощения. Ребенок, избежавший этих опасностей, имел все шансы умереть по прибытии в результате поездки (в 1857 г. только в одной коммуне Ниевр за десять дней умерло восемь младенцев), либо подвергнуться большему числу несчастных случаев и болезней, чем его более удачливые собратья. Удача, однако, - понятие относительное, поскольку естественные дети в таких условиях, не будучи таким ценным имуществом, как пансионные дети, занимали второе место на шкале, главным показателем которой была потенциальная прибыль.

Доля законнорожденных и незаконнорожденных младенцев, составлявшая в городах 93%, в сельской местности, где от нерожденных матерей и их потомства отказывались гораздо охотнее, возросла до 133%. Правда, незаконнорожденность, видимо, снижается пропорционально аграрному характеру общин (Placide Rambaud and Monique Vincienne, Les Transformations d'une société rurale, p. 66), но заметим, что уже в 1950-51 гг. смертность среди незаконнорожденных детей была вдвое выше, чем среди остальных: 8,2% против 4,3%. Поскольку в стране не звонили в церковные колокола по поводу крещения незаконнорожденных, их иногда называли сансонами (H. Labou-rasse, Anciens us, p. 25). Тем не менее в некоторых деревнях при их рождении, особенно вдоль дорог, сажали фруктовые деревья, как и при рождении других детей.

Менее разрушительным средством ограничения численности населения, применявшимся в течение длительного времени, являлась непрерывность или, по крайней мере, безбрачие. Даже безбрачие без созерцания было достаточно эффективным, поскольку предполагало реальные усилия по предотвращению зачатия, а в случае неудачи, как мы видели, потомство чаще всего погибало. Однако после конца XVIII века и особенно (как утверждает Поль Гемаэлинг) после 1861 года безбрачие как основное средство контроля численности населения стало заметно снижаться. На тот момент только в 21 департаменте Франции коэффициент брачности среди женщин в возрасте от 15 до 49 лет превышал 600 на 1000 человек, причем эти департаменты были объединены в два блока: один - вокруг Парижа, другой - на юго-западе, между Де-Севром и Тарн-э-Гаронном. С другой стороны, в 24 департаментах - на западе, востоке, юге, в центре и в Пиренеях - менее половины женщин этой возрастной группы состояли в браке. Гемаэлинг не приводит сопоставимых данных по холостякам в 1861 году, хотя его карта распространенности холостяков в 1931 году позволяет предположить их соответствие. Однако мы знаем, что в эпоху Древнего режима безбрачие было широко распространено, и иногда мы слышим о семьях, в которых один или несколько братьев воздерживались от брака, часто для того, чтобы жить с женатым, который вел "хозяйство". Однако браки становились все более распространенными, а вместе с ними падала и рождаемость. За период с 1861 по 1931 год доля замужних женщин увеличилась на 12%, а их плодовитость снизилась на 43%. Самая высокая рождаемость наблюдалась в тех регионах, где уровень брачности был самым низким: чем больше человек вступал в брак, тем меньше он воспроизводился. Иными словами, там, где безбрачие переставало быть гарантией, приходилось прибегать к другим методам.

Одним из достаточно распространенных способов ограничения семьи была женитьба молодого человека на женщине более старшего возраста, что позволяло сознательно сократить период деторождения. В Шапоносте (Рона) в первой половине XIX века 27% невест при первом браке были старше тридцати лет, что заставило одного из исследователей отметить "удивительный выбор, который делают многие зажиточные крестьяне в пользу пожилой жены". Арман Депре, писавший в 1883 году, утверждал, что молодые мужчины в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет чаще женятся на вдовах и пожилых женщинах.

В провинциальных городах "обычным делом" было жениться на вдовах среднего возраста мужчинам в возрасте около 20 лет. По его мнению, в Нормандии и от Эро до Дофине около 10% браков заключались между людьми, не способными иметь детей. Депре не приводит никаких ссылок, которые могли бы подтвердить его слова. Однако исследование 1969 года показывает, что в 1890-92 годах в Сет-дю-Норде, где уровень брачности женщин был на 14% ниже среднего по стране, более 50% замужних женщин были старше 25 лет, тогда как в целом по Франции 61% были моложе 25 лет. В пользу этого утверждения говорят и народные пословицы, восхваляющие достоинства пожилых женщин и порицающие молодых: "Лучше зрелая голова, чем та, которая нуждается в созревании". "В старых кастрюлях варится лучший суп". "Молодая женщина и теплый хлеб - гибель для семьи". "Молодая женщина, зеленое дерево и новый хлеб скоро сделают дом продаваемым". Так же как и бретонская поговорка, согласно которой девушка может выйти замуж в тридцать лет, а мужчина - в двадцать. Поль Себильо, процитировавший эту поговорку в 1880-х годах, добавил, что молодые люди часто женятся на девушках на 15 лет старше, поскольку это означает меньшую вероятность иметь много детей, и утверждал, что по крайней мере в трети бретонских браков жена была на несколько лет старше мужа.

Однако в конечном итоге позитивные действия, если можно так выразиться, должны были возобладать над негативными. Уже в 1791 г. священник из далекой Дордони сообщал, что и крестьяне, и высшие классы ограничивают свое потомство, то ли по бедности, то ли по своей воле. В то время как скотоложство, по его словам, "почти исчезло", а содомия стала более редкой, чем раньше, мастурбация и сознательное целомудрие были в ходу, и, надо полагать, то, что в церковных руководствах называлось онанизмом - coitus interruptus.

В отсутствие других свидетельств привилегированного характера нам остается делать выводы из случайных данных. В 1866 г. в Верхней Гаронне, по данным сельскохозяйственного обследования, почти не осталось четырехдетных семей; даже семьи с тремя детьми считались многодетными. В 1869 г. Терон де Монтоже считал, что единственным способом улучшения положения бедняка является "волюнтаристское постоянство". Статистические данные, по словам Андре Арменго, свидетельствуют о тенденции к уменьшению семей после 1870 года. В 1875 г. летописец города Бланьяк (Верхняя Гаронна) обнаружил, что крестьяне там сетуют на любую беременность сверх первого ребенка и, очевидно, стараются прервать такие "случайности" всеми возможными способами. Как выразился местный мэр, после рождения ребенка нужно оставлять инструменты в сарае ("il faut déposer les outils au galetas")". Прошло немного времени, и медики стали связывать непрерывность и прерывание коитуса с заметным ростом нервных и психических расстройств. По мере снижения рождаемости росла частота психических расстройств.

Трудно сказать, но в конечном итоге такая практика расшатывала нервы сильнее, чем нежеланные дети. В одной из вендских песен, несомненно, говорится о том, что многодетность была большей бедой, нежели непрерывность.

Сельские учителя 1880-1890-х гг. постоянно выступали против эгоизма тех, кто отказывался от французского размножения, сожалели о сокращении размеров семей, снижении рождаемости, стремлении к единственному наследнику. Они также отмечали сопутствующее явление: при сокращении численности населения увеличивалось число домохозяйств. В городе Домпталь (Вогезы), расположенном на богатой равнине между Мертой и Мозелем, население сократилось с 1056 человек в 1865 году до 849 в 1880 году, но число семейных домохозяйств выросло с 315 до 325. Расширенная семья вымирала. В Пюи-де-Деме, в Иронде и в Буроне, в Лимани, средняя семья к 1899 году состояла из отца, матери и двух детей. Если в живых оставались бабушки и дедушки, то, по словам школьного учителя, они обычно жили отдельно, "в старом доме".

Крестьяне открывали для себя волю и выбор. В 1911 году Эммануэль Лабат рассказывал, что они научились контролю рождаемости у буржуазии и теперь ограничивают свои семьи, чтобы сэкономить деньги и избежать раздела имущества. Он также отмечал, что все большее число крестьян переходит от издольщины к владению собственной землей. Это означало более тяжелый труд, чтобы заплатить за землю или получить ее больше, и тем более тяжелый, что приходилось обходиться без рук, которыми обзаводилась более обеспеченная семья. Но менталитет снова менялся: люди стремились не столько подняться в мире, сколько получить удовольствие. Теперь, по словам Лабата, мужчины и женщины стремились "жить ради себя", пользоваться теми ресурсами и временем, которые им доступны, тратить меньше усилий и меньше рисковать.

С появлением промышленных товаров, химикатов и современных инструментов нагрузка на крестьянина стала уменьшаться, и там, где раньше практически не было мысли об облегчении труда или альтернативе, теперь появились другие варианты. По мере того как крестьяне начинали понимать и использовать возможности более легкой жизни, отдыха или даже побега, появлялись специальные моралисты, осуждавшие то, что, по их мнению, свидетельствовало об ослаблении характера и воли. На самом же деле изменение уклада жизни в деревне свидетельствовало лишь о расширении возможностей выбора и о растущем желании, когда это было возможно, сделать выбор.

И одной из вещей, которые неизбежно затрагивались, был традиционный уклад семьи. Экзогамия росла, хотя и мучительно медленно. В Альбиезе в Маурьенне темпы роста экзогамных союзов в XVIII-XIX веках, когда примерно 84 брака из каждых 100 заключались дома, были практически незаметны. С 16,1% в XVIII веке этот показатель поднялся лишь до 16,8% в XIX веке, а в первой половине XX века составил всего 21,1%. Но за тот же 250-летний период значительно изменилась доля супругов в таких союзах, приехавших из других мест кантона: с 6,7% в начале XIII века и 9,9% в XIX веке она выросла до 35,8% к середине XX века. В то же время в менее изолированной общине Враивиль (департамент Эвр) число браков, заключенных, по-видимому, за пределами деревенской группы, во второй половине XIX века увеличилось более чем в два раза".

С ослаблением эндогамии снижалась и эффективная, а возможно, и аффективная сплоченность семьи. В одной из деревень Эвре на рубеже веков произошел явный отказ от обычая заключать браки на основе контракта. Если в 1883-92 гг. 26 браков были оформлены по контракту и только шесть - без него, то в 1903-12 гг. только шесть браков были оформлены по контракту и двадцать - без него. Такое изменение пропорций говорит о том, что теперь брак в меньшей степени основывался на семейном имуществе, а в большей - на самих супругах и их усилиях.* Во Врай-Виле без контракта раньше заключались только браки в семьях ремесленников, в данном случае ткачей, где брак объединял не имущество, а работников. Теперь же старая эпоха земельно-клановых союзов уступала место новой эпохе, когда брак связывал партнеров по работе как личностей, а не как членов клана. Семья как центр производства сохранялась в силу необходимости, присущей тому способу производства, к которому она была привязана. Она распадалась, когда и где менялись требования производства, когда центр производства перемещался на фабрику, в магазин или офис, и тогда семейная сплоченность становилась менее важной.

Семейная солидарность, едва ли основанная на привязанности или равенстве, укреплялась необходимостью, трудом, сосуществованием в самодостаточном хозяйстве и изоляцией от общества. Ферма, крофт, холдинг превращали их обитателей в рабов прошлого и средств к существованию. В таких условиях дом становился средоточием всех напряжений в семье, но напряжений, в значительной степени подавляемых. Сплоченность сохранялась до тех пор, пока вопросы оставались незаданными, а альтернативы - неосознанными, поэтому больше очевидны для сторонних наблюдателей, чем реальны для самих людей. Напряжение жизни выражалось и в скуке, и в агрессивности, причем и то, и другое принималось как неизбежность. Но конфликты между желаниями индивида и требованиями группы, подрывающие согласие в семье, компенсировались взаимозависимостью, которая делала ее единым целым по отношению ко всем остальным, сохраняла равновесие и позволяла выжить. Только новые возможности, новые средства, принципиально новые условия могли нарушить этот светский порядок и освободить от подчинения традиции, природе, потребностям общего труда, безденежья, скудости выбора. Эти новые условия появились только в конце XIX века.

Постепенно семья утрачивала свою защитную роль в вопросах общественной безопасности, здоровья, одежды, образования и социальной подготовки. Воспитательные функции семьи перешли к школам. Медицинская помощь, лечение, которые когда-то предоставлялись на месте или изготавливались в домашних условиях, как одежда, все чаще приходили извне. Кроме того, увеличилось количество способов вырваться из тесных тисков клана, причем для того, чтобы уйти из дома, а затем и выжить, требовалась лишь небольшая инициатива.

Как только появились возможности и мобильность, старая власть начала распадаться. Во Второй империи раздавались жалобы не только на то, что крестьяне перестали проявлять должное послушание и почтение к своим ставленникам, но и на то, что дети перестали отдавать должное своим родителям. Как бы ни были преувеличены эти сообщения, они свидетельствуют о новизне исторических пропорций: иго необходимости только начинало разрушаться, и родители, и работодатели это остро чувствовали. Пронзительные жалобы на ослабление родительского авторитета иногда сопровождались объяснениями: дети пайщиков, отмечалось в агрономическом обозрении, уходили от родителей "как только могли", чтобы улучшить свое положение. "Их старое уважение к отцовскому авторитету", которое, несомненно, заставляло их оставаться дома, пало жертвой их желания заработать себе на независимость. Но желание не возникло бы без возможности, которая его предоставила!

"Дети перестали уважать родителей, крестьяне - свое слово", - сетовал Лабат. Причина в обоих случаях была одна: альтернативность, мобильность, выбор, возможность уйти. Один поддерживал немощных старейшин, потому что они символизировали преемственность. Когда вера в преемственность стала ослабевать, человек стал действовать из чувства долга, привязанности или, что еще более маловероятно, из чистой человечности. То, что именно в этот момент отцовский авторитет был подорван целым рядом законодательных мер, посягавших на то, что раньше считалось естественной сферой деятельности отца: защита работающих детей, обязательное посещение ими школы, так или иначе игнорировавших волю или интересы отцов. В 1889 г. был принят закон, определявший условия, при которых нерадивые отцы могли быть лишены отцовских прав. Другие меры регулировали или запрещали детский труд (1874, 1892 гг.), наказывали родителей, жестоко обращавшихся с детьми (1898 г.), ввели возможность судебного управления имуществом ребенка (1910 г.), ограничили право отца давать согласие на брак своих детей (1896 г. и позже), защитили незаконнорожденных детей (1896 г. и позже). Кроме того, школы служили мощным источником конкурирующих авторитетов и ценностей, максимально приближенных к домашним. А в тех частях Франции, где, как в Бретани, решительная борьба с местной речью отделила франкоязычную молодежь от бретонских старших, местная традиция осталась в тени, и молодежь стала презирать старших как невежд, когда те игнорировали только французский язык. Неудивительно, что кризис авторитета стал важным предметом общественных дебатов, настолько, что в 1914 г. католические Semaines Sociales, столь представительные в отношении доброжелательного мнения, выбрали его темой своего ежегодного собрания.

Естественно, что тенденции, обусловленные социально-экономическими изменениями, ускоряются под влиянием внешних факторов. Семейные разногласия становились более явными и, возможно, более раскольническими. Молодежь охотнее задавала вопросы, выражала несогласие, бунтовала и даже занимала политические позиции, отличные от семейных или клановых. Одним из результатов этого, по общему мнению, стало сокращение числа семейных встреч: "Chacun chez soi, chacun pour soi", - писал учитель из Могевиля (Мёз) в 1889 году. Молодые, особенно молодые пары, измученные подчинением, ограничениями и трениями в больших семьях, где старшие доминировали, а иногда и издевались над ними, ухватились за первую возможность получить некоторую степень независимости. В 1880-х годах сыновья стали ожидать и требовать заработной платы, причем такой, как у наемных рабочих. В Лимузене брак по правилам совместного владения имуществом победил более старый режим "доталь". Все меньше молодых пар продолжали жить с родителями, что иногда оговаривалось в брачных контрактах. Меньше неженатых сыновей и дочерей оставалось дома? В Лорагаи и Монтань Нуар хороший наблюдатель связал это развитие со школами. По словам Паризе, как только молодые люди научились считать, они стали требовать свою долю в семейном имуществе, а если их требования отклонялись, они уходили. В Тарн-и-Гаронне, движимые "духом независимости и инсуборди-нации", дети уходили из семьи, как только становились достаточно взрослыми, чтобы наниматься на работу, "оставляя родителей в затруднительном положении для ведения хозяйства". Это произошло в основном после 1900 г., когда сокращение численности сельского населения открыло возможности для такой занятости".

В центре Франции, где для обработки относительно крупных хозяйств требовались большие семьи, изоляция долгое время помогала сохранять семейные общины, в которых несколько супружеских пар жили и работали как единое производственное целое. Эти замкнутые или полузамкнутые домашние хозяйства, основанные на крепких семейных узах, продержались долгое время, но уже в 1897 г. мы слышим, что даже там "отец не имеет права удерживать своих детей". Особенно в Крезе, где возможности эмиграции были хорошо известны, молодежь уже в шестнадцать-семнадцать лет отправлялась в самостоятельное плавание. Те, кто не отправлялся в город в поисках более высокой зарплаты или просто в поисках приключений, нанимались в батраки, чтобы заработать деньги. Овернские "семейные республики", некоторые из которых, по некоторым данным, существовали еще в VIII веке, постепенно распадались. Последняя, близ Тьера, распалась в 1925 г.

Теперь начинают появляться упоминания о влиянии молодых на старых и о том, что старые следуют примеру молодых. В 1830-х гг. отказ от ремня в пользу подтяжек считался самым дерзким актом независимости и новаторства со стороны молодого крестьянина. К 1889 г. в Брое жена мужчины уже не называла его "наш господин", дети не обращались к нему в третьем лице.* В Аллье, отмечал местный ученый в 1911 г., главенство отца, бывшее правилом 20 лет назад, теперь стало исключением. Дети больше не мирились с подчинением, особенно когда возвращались с военной службы, и абсолютно настаивали на равных правах. Примерно в то же время Лабат отмечал "преждевременный, интенсивный, довольно свирепый инди-видуализм молодежи". Интересно, не сыграло ли это определенную роль в тенденции к уменьшению семей. Бедняки отставали в ограничении семей, отчасти потому, что у них не было имущества, а значит, и забот о его разделе между многочисленными наследниками, но прежде всего потому, что (как мы уже видели) дети означали доход. В бокаже Вандеи, как и во многих других местах, от детей можно было ожидать, что они начнут работать в возрасте десяти лет или около того и будут отчислять весь свой заработок отцу. "Бедный крестьянин заинтересован в том, чтобы иметь большую семью". Но если от потомства можно ожидать, что оно скорее будет забивать болт, чем вносить вклад в семейный бюджет, то какой интерес у бедного крестьянина воспитывать большой выводок? Да и вообще, в чем интерес сохранения семьи в долгосрочной перспективе?

Новые веяния создали парадоксальную ситуацию. Сочетание тенденций к мелкому землевладению и контролю рождаемости изменило облик сельского населения, обусловив преобладание пожилых людей, владевших домом, землей и деньгами и привыкших отдавать распоряжения своим детям, которые были меньше, чем они, экономически зависимы и, по возможности, приучены почитать и слушаться стариков. Главы семей теперь, как правило, жили дольше, и постепенное старение этой группы (а также ограниченность ее средств) обусловило экономическую отсталость и нежелание модернизироваться. Это, в свою очередь, способствовало отъезду наиболее предприимчивых молодых людей, жаждущих ответственности и независимости, - эмиграции, связанной не с технологическими усовершенствованиями на земле, а, напротив, с сопротивлением этим усовершенствованиям со стороны хозяев земли и с препятствием, которое их присутствие создавало для вертикальной мобильности. Таким образом, с одной стороны, закрепощение старых вытесняло молодых. С другой стороны, та же ситуация (разумеется, в более широком контексте) также позволило эмансипировать молодежь, независимо от того, осталась она или уехала. Сокращение численности населения и нехватка молодых рук были решающими факторами для повышения заработной платы и возможностей трудоустройства, которые позволяли, более того, предлагали вырваться из, возможно, в некотором смысле ухудшающейся ситуации.

Все эти тенденции усиливали друг друга. Преемственность была фактором выживания, а значит, и укрепления семьи. Во времена слабости других социальных структур семья имела большее значение, и ее авторитет было легче сохранить или обеспечить. Кроме того, чем сложнее земля и чем менее совершенны способы ее обработки, тем важнее было ее расчистить и обрабатывать, соблюдая преемственность. Поднятие вопроса о преемственности в каждом поколении могло поставить под серьезную угрозу семейное предприятие и, в конечном счете, общество, в котором оно функционировало. Кодекс Наполеона, отражая абстрактные городские идеи и интересы, демонстрировал готовность отказаться от потребностей.

В связи с этим в некоторых регионах Кодекс на некоторое время перестали принимать во внимание, либо игнорировали, что было совершенно чуждо реалиям сельской местности. Поэтому в некоторых местах Кодекс некоторое время игнорировался, и находились способы приспособить его понятия к местным потребностям. С другой стороны, когда условия труда и жизни достаточно изменились, мясорубка наполеоновского кодекса стала менее опасной, а в чем-то и удобной. Непрерывность теперь имела меньшее значение, а мобильность - большее. Механизм для внесения изменений казался гораздо более подходящим теперь, когда изменения стали частью жизни. И чем меньше преемственности ощущали люди вокруг себя, тем меньшее значение они придавали преемственности.

Если в теперь уже малочисленных семьях жило меньше бабушек и дедушек или старших родственников, значит, меньше детей воспитывалось под их влиянием, а значит, они были более открыты к эмансипации и свободнее адаптировались к школьной культуре. Если эндогамия разрушалась, пусть и медленно, то это означало, что домашняя и соседская среда была более разнообразной и менее жесткой в плане культурных предложений. Дети, как сказал Фердинанд де Соссюр, более свободны по сравнению с предыдущими поколениями "в той мере, в какой нормы менее точно установлены и единство менее полное в сообществах, где они учатся говорить".*° Начало века было, в частности, временем, когда статус местной речи стал неопределенным, и это развитие усилилось с экзогамными браками, которые собрали под одной крышей людей с разной речью, укладом и ценностями и оставили ребенку свободу выбора с самого первого раза.

Стабильные и однородные общества, существовавшие на протяжении столетий, подвергаются сразу нескольким стрессам. В стабильных обществах изменения - а они никогда не происходят, - затрагивают лишь детали, а не общую структуру. Но сельское общество Франции конца XIX века уже не было стабильным, оно постепенно становилось все менее однородным. Каждый удар по деталям его организации все больше отдавал его общую систему на милость современности.

ЧАСТЬ II. АГЕНТЫ ПЕРЕМЕН

Глава 12. ДОРОГИ, ДОРОГИ И ЕЩЕ РАЗ ДОРОГИ

"Дороги, БОЛЬШИЕ дороги и всегда дороги, - писал префект Луара в сентябре 1867 г., - вот что можно сказать о политической экономии сельской местности". Пока дороги не распространились, многие сельские общины оставались заключенными в полуизоляции, ограниченными участниками экономики и политики страны: Франция.

Историческая география - это в значительной степени история борьбы человека с пространством и его попыток приручить пространство путем создания все более эффективных и надежных средств связи. Вначале пространство - хозяин, его расстояния неистово разбегаются, подавляя человека. Постепенно пространство завоевывается, расстояния усмиряются, приводятся в движение или, вернее, все чаще становятся колесами. Пространство становится управляемым. Этот процесс продолжался на протяжении большей части XIX века. Многие из тех, кто жил на исходе столетия, помнили времена, когда знакомые места были еще дальше, еще обширнее и еще более пугающими. Вот что отмечал Эжен Леруа в 1899 году: "Сейчас все эти земли полны дорог и шоссе... но в те времена, о которых я говорю [а они были не так уж далеки], лес был гораздо больше, чем сейчас... и можно было различить только две плохие дороги, которые его обходили". В этом отрывке есть все: новизна 1899 г., когда земля была пересечена новыми магистралями, старый, еще не тронутый порядок вчерашнего дня и его более леденящие душу масштабы, скудость старых дорог и их удручающее состояние.

Однако Франция не испытывала недостатка в дорогах. Артур Юнг находил причины восхищаться этими памятниками предприимчивости центрального правительства, но он также находил их пустыми, безмолвными, "совершенной пустыней" даже у ворот Парижа. Юнг объяснял это абсурдностью и деспотизмом правительства. Но дело было скорее в устройстве дорог. Система, созданная для обслуживания правительства и городов и не имеющая вспомогательной сети второстепенных дорог, имела мало общего с привычками и потребностями населения. Административные магистрали, как их называл один из историков центра, обеспечивали поход войск и поступление налогов в казну. Люсьен Гашон отмечал отсутствие между сельской местностью и шоссе, между местными и основными дорогами. Это подтверждают и Роже Табо, пишущий о Мазьере, и Эрнест Лависс, вспоминающий о Тьераше. Дома не зависели от дорог, располагались без оглядки на них или даже так, чтобы их не было видно: сельская местность, как и прежде, жила веками, повернутая внутрь себя.

Дорожно-строительная политика первой половины века мало что изменила. Дороги Наполеона строились с учетом стратегических преимуществ; Реставрация пыталась восстановить и достроить доставшуюся ей разрушенную сеть; министры Луи Филиппа делали то же самое, но не очень много, пока злополучное восстание герцогини де Берри в 1832 г. не убедило их в необходимости изменить свои взгляды. Программа строительства восьми департаментов обеспечила как атлантический запад системой стратегических дорог, так и Департамент дорог и мостов подготовкой к более инициативной роли, которую он должен был взять на себя после 1837 г.* Главной задачей департамента было не столько строительство новых дорог, сколько ремонт, грейдирование и обслуживание существующих магистралей, а также строительство прочных мостов, чтобы сделать возможным передвижение войск в любую погоду. Это означало, что, хотя сеть дорог не была значительно расширена, ее жизнеспособность значительно повысилась. В 1824 г. из 33 536 км национальных дорог только около 42-44% нуждались в регулярном ремонте. К концу 1830-х гг. из 34 512 км было приведено в рабочее состояние около 70%, а к 1845 г. практически вся система, около 36 000 км, была готова к эксплуатации. Эта цифра заметно изменится только после Первой мировой войны (когда протяженность сети составила около 38 тыс. км).

Не следует, однако, забывать, что система шоссейных дорог была лишь скелетом. Главные дороги, о которых говорит большинство наших статистических данных, до 1860-х годов находились по отношению к Франции в том же положении, что и Нил по отношению к Египту: оплодотворяя лишь узкую полосу вдоль своего русла, они приобретали государственное значение только в связи с их притоками и тем, что на них можно было орошать. До 1860-х годов такое расширение было незначительным, а строительство далеко идущей сети дорог, охватывающей всю страну, было начато только при Третьей республике.

То же самое можно сказать и о первых железнодорожных линиях, которые в 1840-х и особенно в 1850-х годах распространялись веером, оставляя нетронутыми огромные территории, где сохранялся старый уклад жизни. Железным дорогам потребовалось некоторое время, чтобы заявить о себе; так, в промышленном северном городе Дуэ, где в 1846 г. была открыта железнодорожная станция, движение в течение первых нескольких лет было настолько незначительным, что наиболее предприимчивые представители буржуазии устраивали на ней игры в мяч.

По мере распространения железных дорог их сеть, как и система автомобильных дорог, стала восприниматься (немногими) как созданная для удовлетворения особых интересов, а не потребностей обычных людей. Железные дороги, созданные городским капиталом, шли туда, куда их вели интересы капитала и городской промышленности, а не туда, где жили люди. Действительно, железные дороги сыграли не последнюю роль в отсталости провинциальных городов. Их большие капитальные затраты, а также затраты на городское благоустройство, которым славилась Вторая империя, истощали бюджет сельских дорог. Если в 1853 г. бюджет отдела сельских дорог Департамента общественных работ составлял 2,2 млн. франков, то в течение последующих семи лет он сократился в среднем до 1,6 млн. франков. В 1855 г. префект Канталя жаловался, что важный участок дороги между Ориллаком и Мауриаком разрушается из-за отсутствия ремонта, "это объект ужаса для путешественников, заброшенный транспортом, уже не нашего времени". Ремонт был начат только в 1864 г., в 1867 г. дорога была вновь открыта для движения, но окончательно все встало на свои места только в 1874 г. Вспомним, как в 1861 г. депутат Норд, подводя итоги, сказал: "Вы выделили миллионы на украшение городов, вы выделили прекрасные памятники, а мы, мы все еще в грязи по колено". А в 1865 году Мари-Тереза Ромье отметила то, о чем мало кто из горожан сожалел: поезд проскочил мимо ее деревни, но сделал это без остановки. В любом случае, сетка железнодорожной сети была слишком широкой, чтобы охватить всю землю: "Сколько деревень, расположенных всего в нескольких милях от железнодорожной линии, сегодня действительно более изолированы, чем в те времена, когда почтовый фаэтон и дилижанс пересекали их или проходили рядом!".

Не то чтобы трафика не хватало. Наоборот, для старого общества было характерно большое количество транспорта и слабая коммуникационная сеть. Циркуляция была интенсивной. Тропы, тропинки, дорожки, переулки, просеки покрывали сельскую местность: неровные дороги, по которым, как говорили крестьяне, не часто проезжал добрый господин. Они служили частным нуждам, шли от деревни к деревне, от хутора к полю, саду, пастбищу или бургу. Они служили профессиональным занятиям, как, например, специальные тропы, по которым ходили стеклодувы, разносчики или продавцы соли, горшечники; или те, которые вели к кузницам, шахтам, каменоломням, конопляным полям. По ним возили на рынок лен, коноплю, полотно, пряжу. Были маршруты паломничества и процессии (в основном по гребням), ведущие к чудодейственному фонтану или к часовне святого-целителя; были традиционные дорожки для бракосочетаний и похорон; были дорожки, демаркирующие поля, фермы, коммуны и даже проводящие границу между диалектами".

По ним, а также по дорогам перемещались люди и товары - прежде всего, местное население. Сельское хозяйство называют непроизвольным транспортом.® Крестьянин - перевозчик и водитель. В промышленности машина устойчива, сырье подвижно. Здесь же земля неподвижна: плуги, бороны, скот надо везти на землю и потом увозить. В результате возникает множество перемещений, даже если не учитывать других приезжающих и уезжающих: местных жителей, выезжающих к родственникам или в паломничество; мигранты, отправляющиеся в город или топающие туда-сюда на сенокос или уборку урожая; подмастерья-ремесленники, совершающие "тур де Франс"; корзинщики, точильщики ножей, лудильщики, носильщики и стивидоры, бродяги, бродяжки, богема, новобранцы, направляющиеся в свои части, ветеринары, возвращающиеся домой, войска, переходящие из одного гарнизона в другой, торговцы тряпьем и костями, савойские трубочисты, странствующие балаганщики и конные банщики, лоточники и торговцы со всех концов Франции.

Однако при такой колоссальной активности большая часть товарооборота была ограничена. Товары и продукты по возможности обменивались между соседними взаимодополняющими регионами, скажем, скот и каштаны обменивались на вино и зерно, а большая часть грузов перемещалась лишь на небольшие расстояния? Мир крестьянина был расчленен на небольшие области, определяемые его интересами. Он не ощущал общего пространства вокруг себя, ограничиваясь определенными рамками и коридорами, как, например, между деревней и рынком.

Видение пространства и масштаба было структурировано в терминах потенциального движения и рутины; он игнорировал близлежащие места, которые обходил по пути туда и обратно, даже забывал об их существовании, если изменение рутины выбивало их из привычной колеи. Что касается путешествий вне знакомых троп, то они не были легкими. На возвышенностях Нижнего Вивараиса даже в 1890-е годы многие не выходили за пределы нескольких миль, на которых они следовали за своими пасущимися овцами: "Идти дальше означало бы оставить заработок - большое и трудное дело".

Молодой Жорж Хаусманн, отправленный в 1830-х годах из Пуатье в Иссинго (Верхняя Луара), потратил шесть полных дней, чтобы преодолеть 340 км до Ле-Пюи, а затем седьмой день, чтобы преодолеть оставшиеся 28 км до Иссинго через ужасный Col de Pertuis. Его сложный и дорогостоящий маршрут был типичным для проблем, возникающих при съезде с основных магистралей. Но даже прямые поездки были долгими до Второй империи, а иногда и после нее. На междугороднем автобусе путь от Грея до Безангона (44 км) занимал от рассвета до заката, а путь от Бар-сюр-Сен до Парижа (191 км) - три дня. Пароход, на котором Фредерик Моро добирался из Руана в Париж (137 км), шел два дня, а бато-пост Канала дю Миди - пять, чтобы преодолеть 224 км от Тулузы до Кетте. Стоимость такого путешествия в пересчете на средний крестьянский бюджет должна была быть ужасающей. Да и с какой целью его совершать? Неудивительно, что в условиях, когда даже короткие поездки "представляли собой настоящую экспедицию", люди редко покидали свои деревни, разве что на рынки и ярмарки. Тех немногих, кто хотя бы раз в жизни побывал в Париже, называли парижанами, подобно тому как паломник, вернувшийся из Мекки, с гордостью носит свой титул до конца жизни. А когда человек куда-то ехал, он, как правило, шел пешком. Это могло означать 66 км (или около 40 миль за один день) от Бурга до Труа и обратно, чтобы сэкономить на ночлеге".

В 1880 г. коллеж Сен-Флур не представил ни одного кандидата на участие в Генеральном конкурсе, поскольку, по словам директора, расходы на поездку в Орильяк (74 км) были не по карману родителям. В большинстве мест призывников и других путешественников, которым предстояло отправиться в путь, местные жители провожали за пределы деревни, что свидетельствовало о том, что подобные путешествия все еще были редкими событиями. Франция 1880-1870-х годов оставалась огромной. Уравнение пространства-времени позволяло ей оставаться такой. Когда Мопассан и другие парижские воскресные рыболовы добирались на дилижансе из Курбевуа до Асньера, расположенного в 9 км, эта деревня была так же далека от столицы по времени, как сегодня Руан (137 км) на поезде или Ницца (933 км) на самолете: два часа. "Поездка в Тулузу - это опыт, который имеет значение в жизни", - писал в 1886 г. учитель из деревни, расположенной в 56 км. А когда в 1887 г. инспектор начальных школ попросил школьного учителя из Леже посетить его в Нанте, расположенном в 40 км, он добавил: "Это если погода позволит такую экспедицию: ведь в обычную погоду вы должны ожидать более четырех часов езды в плохом общественном автобусе, чтобы приехать сюда, и столько же, чтобы вернуться"!?

Даже под Парижем, в Курженте, в Мантуа, в последний год XIX века "путешествуют только по необходимости". Те, кто ходил на рынок, знали Мант (13 км) или Удан (12 км), но даже среди более обеспеченных людей было много тех, кто видел Париж (60 км) один раз или вообще не видел. Три четверти детей никогда не видели поезда, а некоторые не ездили даже дальше

соседней деревни. Что касается колониальных дебрей Корсики того времени, то призывные комиссии должны были проводить свои заседания там, где пересекались немногочисленные дороги, чтобы призывники трех-четырех кантонов могли присутствовать на них со средним трудом".

Большая часть XIX века прошла в постоянных стенаниях по поводу состояния местных дорог: они представляли собой сплошные колеи, глубиной в четыре, пять и шесть футов, сырые и грязные. Крестьяне пускали по ним траву, складывали на них камни, осушали в них свои поля, частично перепахивали их, выгребали из них грязь, чтобы использовать на своих землях, так что путешественники были вынуждены пробираться по соседним полям, повреждая посевы. Ремонт, - сетовал полицейский начальник в Пиренеях в 1895 г., - оставил их в том же состоянии, что и раньше, выбоины почти не заделаны: "Крестьяне заделывают их или перепахивают всю дорогу, оставляя только одну борозду "**. В хорошую погоду сельские дороги были достаточно плохи, но зимой они становились совершенно невозможными. С первыми дождями скот разбивал их, и так они оставались до лета; жители прокладывали колеи через прилегающие поля, но эти грубые заменители не позволяли передвигаться на колесах. В Сен-Морис-ла-Сутер-Рен (департамент Крез) дороги были настолько плохими, что жители деревни с трудом доставляли своих покойников на кладбище; даже скот с трудом пробирался по ним, не говоря уже о людях.

Наводнения или просто плохая погода размывали дороги, изолировали деревни. Не могли пройти даже мулы, только пешие люди (Ардеш, 1857 г.). Даже пешеходы не могли пользоваться дорогами (Пюи-де-Дем, 1896 г.), и это в течение четырех лет! "Ужасное бедствие", - сообщали власти. Во многих сельских коммунах, например, в Велае, Виваре, Жеводане и Альпах, было по пять или полгода зимней изоляции. Но и провинциальные города, маленькие и не очень - Мориак, Орильяк, Мёлан - тоже были отрезаны на несколько дней, и когда на рынке перестали появляться продукты, возникли серьезные проблемы, особенно для бедняков, которые изо дня в день покупали свои гроши. Как отмечает Марсель Лашивер в своем исследовании, посвященном Меулану: "Не железные дороги в наибольшей степени изменили сельскую местность во второй половине XIX века, а создание дорог, которые можно было использовать в любое время года".

И, можно сказать, создание мостов тоже. Старый священный трепет перед реками и страх перед их убийственным гневом сохранялся на протяжении всей Второй империи. Но рекам не обязательно было бушевать и бушевать. Даже в самом спокойном состоянии многие из них были труднопроходимы. В долине Гаронны, протянувшейся почти на 300 км от Тулузы до Бордо, до середины XIX века не было ни одного моста. Броды были редки, опасны и возможны только при низкой воде. Когда мосты пытались построить (например, в Агене), их смывало, и неудивительно, что возникало много сомнений по поводу их восстановления.

Наиболее красноречивые свидетельства о состоянии дорог дают школьные инспекторы, которым еще в 1870-х гг. часто приходилось преодолевать большие расстояния на лошадях или пешком, чтобы проверить сельские школы. Их испытания, по-видимому, сократились после середины века, или, по крайней мере, записи об этих испытаниях к тому времени иссякли. Но в ряде мест отсутствие дорог или их недостаточное состояние еще долгое время не позволяло колесному транспорту передвигаться. В большом округе Прад (Пиренеи-Ориенталь) во времена Второй империи, кроме одной дороги, открытой для колесного транспорта, территорию приходилось преодолевать "по козьим тропам". Многие бурги в Форезе и Виваре не имели настоящей дороги вплоть до 1870-х годов. В Рош-ан-Форезе (Луара) первая дорога, по которой могла проехать телега или карета, была построена в 1875 году. В Сен-Пьервиле (Ардеш) первые повозки появились в 1880 году. В Арьеже некоторые кантоны оставались бездорожными вплоть до Первой мировой войны. Никаких телег, только мулы и носильщики, сообщала в 1840-х годах рекогносцировочная группа, обследовавшая окрестности Олета в Пиренеях. При этом мулы с трудом преодолевали узкую тропинку, а узкий пешеходный мостик, по которому приходилось переходить, часто размывало".

В конце века жители этих районов помнят первое появление колесных средств передвижения в местных бургах, которые целыми деревнями из кружным путем оказались: Бурзе после Июльской революции; Ларжантьер во времена Второй империи; Сент-Этьен-де-Серр и Сен-Пьервиль в высокогорной местности к северо-западу от Приваса только при Макмаоне и Греви. Когда Луи Наполеон был президентом, большая часть транспорта в Привасе перевозилась мулами, а не повозками или каретами. То же самое происходило и в изолированных горных районах Лозера, где, по словам Патриса Хигон-нета, колесный транспорт оставался практически неизвестным до середины века. Там, как и в Пиренеях, и в Альпах, основным средством передвижения оставалась повозка - на мулах, ослах, лошадях, на спинах мужчин и головах женщин".

Даже на равнинах, расположенных ниже, существовавшие дороги обслуживали только ближайшие окрестности, поэтому для доставки многих товаров в эти районы приходилось полагаться на животный транспорт. "Для низины, - гласит виварийская пословица, - вьючное седло. Для высокогорья - сакколь". Сакколь, использовавшийся для переноски тяжестей в Ардеше, представлял собой нечто вроде мешка, который свисал с головы и был выстлан соломой, чтобы смягчить нагрузку на голову и плечи. В Пиренсе существовал целый ряд приспособлений для переноски грузов: от наголовных подушек из скрученной соломы или тряпок, на которых женщины Беарна носили все, включая детскую колыбель, до мешков с капюшоном, похожих на сакколь (долина Кампан), ремней или ремешков, надеваемых спереди (верхний Арьеж), шеста или ярма, балансирующего на плечах (Сер-дань), карманов кенгуру для переноски детей (Гаварни, Бигорр, Кампан). Даже понятие "использовать все" или "не оставлять камня на камне", которое французы выражают как faire fléche de tout bois, местные жители перевели как de tout perrac cabadére ("из каждой тряпки - подушку для головы")?°.

Примерно до 1860 г. крестьяне Маларса или Лафигера (Ардеш) носили свои каштаны на спине на рынок в Ле Ван, что составляет четыре-пять часов ходьбы по трудным горным тропам - от 5 до 60 кг для мужчин и вдвое меньше для женщин. Позже, пока филлоксера не погубила виноградники, столовый виноград из Навеса и Гравьера на юго-западе Ардеша продавался на рынке Вильфор в соседнем Лозере, расположенном в 20 милях: четырехчасовой поход с грузом в 50 кг. В Арьеже угольщики, снабжавшие железные кузницы в Аксе, "несли 100-фунтовые мешки по четыре-пять часов, босиком по трудным каменистым тропам", а по прибытии "едва ли получали немного некачественного хлеба". В муравейники за Ниццей предметы первой необходимости приходилось доставлять на рюкзаках, а местные лесорубы выходили длинными "процессиями", где каждый человек нес на себе огромный груз (140 кг - более 300 фунтов, как сказано в официальном отчете, но это звучит невероятно). Не менее легкой была участь гвоздильщиков Верхней Луары, которым приходилось получать железо для гвоздей в таких крупных центрах, как Фирмини, и раз в неделю привозить его обратно на спине в брусьях, по 50 фунтов за раз".

Как долго это продолжалось? Трудно сказать. Предположительно, до появления хороших дорог, позволяющих использовать колесный транспорт. Но в 1890-х годах Анри Бодриллар обнаружил, что мужчины в Севеннах по-прежнему носят сакколь, а женщины - его женский родственник, шапсаль или шассон, который, как он объяснил, представляет собой круглую форму. На голове носили подушечку для переноски грузов весом от 60 до 80 фунтов - очевидно, менее тяжелых, чем те, что мужчины носили на своих сакколах. "Все женщины этого региона с юности приучены к такому способу переноски и работают с ним так же легко, как если бы они просто носили шапку". Приходилось приносить и уносить. По возможности на муле или осле, а если нет - пешком.

В таких районах, как эти, мулеры оставались заметными и во времена Второй Империи, сплоченная группа, придерживающаяся традиционных взглядов, носила косички вплоть до 1830-х годов, красный шерстяной чепец (который они не снимали даже в церкви) под большой шляпой, золотые серьги, красный жилет и шейный платок, белую саржевую куртку, усыпанную медными пуговицами, и зеленые саржевые рукава. Украшенные помпонами, звенящие колокольчиками, вьючные мулы были столь же ослепительны, как и их погонщики; во многих деревнях и маленьких городках, в том числе в Севеннах, проходящий поезд мулов был одним из немногих развлечений того времени. Кроме того, он доставлял неудобства, поскольку муловоды, как известно, пускали своих животных пастись на чужие поля. Кроме того, они отличались грубостью и нецензурщиной, а любой буйный ребенок или взрослый был "настоящим вьючным возчиком" или мулетером". И все же их нельзя было жалеть: их караваны перевозили самое необходимое. Мул мог нести три мешка угля (240 фунтов), что в два раза больше, чем любой семейный осел, а пять-шесть мулов обеспечивали провиантом целую долину. Можно предположить, что потребление было небольшим: несколько козьих шкур вина, несколько мешков пшеницы, масло, небольшие пакеты с товарами, железные прутья". Мулы также перевозили Аубе.

шелка в Сент-Этьен, или вина из Роанны и Нижнего Виваре на плоскогорье О-вернь, вплоть до Менде или Ле-Пюи. С развитием автомобильных и железных дорог в 1860-х годах их количество сократилось, и на смену им пришли извозчики - знак нового порядка в транспортном деле.

Другой признак - неуклонное сокращение поголовья мулов (почти все они были сосредоточены на юге страны): 1840-373,800; 1862-331,000; 1882-250,700; 1887-237,400. Даже количество животных, вывозимых в страны с худшими, чем во Франции, дорогами - Испанию, Италию, Португалию, Грецию, - сократилось с 27,5 тыс. в год в 1850-1860-е годы до 15 тыс. в десятилетие 1877-86 гг. Несколько уменьшилось и количество ослов: 1840 год - 413 500 голов; 1862 год - 396 200 голов; 1886 год - 382 100 голов. С другой стороны, количество лошадей росло, как и количество карет и машин, которые они тянули. Так, в Авейроне, в то время как количество ослов сократилось с 3 265 в 1893 г. до 2 155 в 1907 г., количество лошадей увеличилось с 11 473 до 14 500.

Суть всего этого заключалась в местных дорогах, особенно тех, которые правительство отнесло к вицинальным, то есть признало необходимыми для жителей одной или нескольких коммун, чтобы обеспечить им доступ к рынку, железнодорожной станции или другому районному центру. Улучшение этих дорог, которые в начале Третьей республики по протяженности в десять раз превышали национальные магистрали, было признано целесообразным еще в период Июльской монархии. Но к моменту окончания монархии было больше запланировано, чем сделано. Точнее сказать трудно, так как достоверные цифры найти сложно. Еще во времена Второй империи Ж.Б. Прудон отмечал, что из статистики исключались целые категории, а современные статистики находят те же недостатки в более поздних данных, когда статистика движения относится в основном к сети автомагистралей, полностью игнорируя местные дороги, а долгое время и все второстепенные дороги. Таким образом, имеющиеся у нас данные не заполнят и страницы. Терон де Монтоже, восхваляя улучшения, достигнутые в Верхней Гаронне при Луи Филиппе, сообщает, что в 1866 г. из 6 800 км запланированных пригородных дорог 5 000 оставались не построенными; из сельскохозяйственного обзора того же года мы узнаем, что из 354 000 км пригородных дорог в то время использовалась только треть, что работы начались еще на 68 000 км, а 168 000 км оставались в стадии планирования. Возможно, именно эти данные, наконец-то получившие официальную огласку, привели к принятию указа от 17 августа 1867 г., направленного на ускоренное завершение строительства вицинальных дорог, который был с радостью встречен местными властями - еще одно свидетельство того, как много еще предстоит сделать".

Это то, чего часто не показывает статистика: как говорилось в официальном отчете о дорогах в Ниевре в 1858 г., большинство из них были "проектами или надеждами". По доброй воле, по политическим обещаниям, по реальной заинтересованности в том, чтобы дать работу бедным, чтобы уберечь их от неприятностей, каждую весну появлялись десятки дорожных проектов, которые были анархически разбросаны и не приводили ни к чему хорошему. Более того, инженеры работали как Пенелопа. Например, в Ардеше дороги, начатые в 1861 г., в 1880-х гг. имели длину всего несколько километров. То же самое в Эйгуранде (Коррез), где в 1890-х гг. многие из дорог, запланированных в 1836 г., все еще не были построены, а те, что были открыты, находились "в плачевном состоянии". Как пишет Жак Лови о Савойе, второстепенные дороги оставались посредственными. В большинстве сельских приходов тиски бедности, сопровождавшие изоляцию, оставались нерушимыми".

Реальные изменения, по-видимому, произошли после принятия закона 1881 г., который поощрял строительство сельских дорог, "признанных отвечающими общественным интересам". Принятый в свое время, этот закон, скорее всего, действительно отвечал интересам общества, наконец-то осознавшего свои возможности. Когда в 1848 г. Муниципальный совет Шавиньоля в Кальвадосе, стремясь обеспечить безработных работой, построил ветку дороги к замку местного дворянина* . После 1876 г. такие дороги стали прокладывать к небольшим деревушкам и отдаленным фермам. В Кантале, хотя дороги стали множиться после 1860 года, движение ускорилось в 1880-1900 годах, когда местные дороги стали более многочисленными и качественными: 16 вицинальных дорог в 1850 году, 103 в 1870 году, 130 в 1899 году. В 1929 году 76% местных дорог в Вандее были построены после 1881 года. В Финистере изоляция сельской местности была нарушена после 1870 г., а сеть вицинальных дорог была завершена в де-каде до 1900 г."

Как тупик, Бретонский полуостров создавал свои собственные проблемы. Первая военная сеть, строительство которой завершилось в XVIII веке, была построена по прямым линиям, не обращая внимания ни на местные условия, ни на рельеф местности. По окончании строительства континентальная часть полуострова "осталась столь же закрытой для циркуляции товаров, людей и идей". Старые дороги пришлось восстанавливать во второй половине XIX века, даже в то время, когда строилась сеть вицинальных дорог, а также железные дороги.

Две основные железнодорожные линии достигли Бреста и Ландерно в 1865 и 1867 гг. соответственно, но до 1881 г. они не имели ответвлений. До тех пор, пока эти ветки не были построены и пока узкоколейные железные дороги не проложили пути через внутренние районы страны (с 1891 по 1914 гг.), доставляя известь и химикаты, вывозя мясо, масло и свежие продукты, сельское хозяйство в большинстве своем оставалось примитивным. Даже когда все было сделано, в трех департаментах Нижней Бретани было меньше дорог, чем во всей остальной Франции: в Морбиане - всего на пять шестых больше, чем в среднем по стране, в Финистере - менее чем в два раза меньше, что способствовало сохранению их отсталости. То, что было заявлено Генеральным советом Луар-Инферьер в 1841 году, оставалось актуальным еще долгое время: "Первое из всех удобрений - это камень, которым вымощены наши дороги!" Плохие дороги делали стоимость удобрений недоступной, удваивали цену каждой телеги навоза и превращали в бессмыслицу современные представления о сельскохозяйственном прогрессе.t В то же время во многих регионах местные материалы были непригодны для дорожных работ: сланцы или щебень, легко крошащийся песчаник, мягкий известняк и даже граниты с высокой концентрацией полевого шпата, которые быстро выветривались, превращаясь в мелкую глину и песок.

В регионах материалы для дорожного полотна или саму брусчатку, вполне возможно, придется везти издалека. Поэтому, как правило, кроме Парижа, севера, Бордо и Мёза, все или некоторые материалы для строительства дорог должны были импортироваться. Этому могли способствовать только рельсы, особенно в таких совершенно бесперспективных районах, как Ланды, где вообще не было дорог, только тропы. После неудачной попытки использовать верблюдов в 1830-х гг. проблема Ландов упорно сопротивлялась решению до тех пор, пока здесь не появились железные дороги (линия Бордо-Бей-Онн, 1855 г., но все остальные линии внутри страны - 1875-1900 гг.), которые, в свою очередь, способствовали и позволили построить настоящие дороги.

Рельсы принесли новую жизнь, и все об этом знали, по крайней мере, в таких маленьких городах, как Сен-Жирон (Арьеж), где, когда в 1861 г. пришло известие о том, что линия утверждена в Париже, весь город праздновал это событие звоном колоколов, пушечной пальбой и импровизированными парадами. Но если в Сен-Жироне станция появилась к 1866 году, то в Тарасконе, расположенном дальше к востоку, она простояла до 1877 года, а ветка до бездорожных пустошей Акса заняла до 1888 года. Когда железная дорога дошла до Аха, большую часть транспорта вокруг него все еще перевозили ослы и люди. Так что долгое время железные дороги были (по выражению Эмиля Куорнаэрта) "позвоночником, лишенным сочленений в сельской местности". Если сказанное им справедливо для оживленной Фландрии, расположенной к востоку и северо-востоку от Лилля, то это еще более справедливо для районов, расположенных более изо-лированно или более сложно. Овернь и Лимузен до 1880 г. оставались мало затронутыми одинокими железными дорогами, которые пересекали их, а не орошали. Главные города были связаны с Парижем, но не друг с другом, так что Клермон был соединен с Лионом и Тюлем только после 1877 года.

В любом случае магистрали, как и дороги, нуждались в ответвлениях. Железнодорожный инспектор, писавший в 1890-х годах, отмечал, что районы, расположенные на расстоянии десяти миль от железной дороги или даже меньше, дают ей примерно одну десятую того объема перевозок, который они могли бы дать, если бы находились ближе: "Они замыкаются в себе, чтобы жить за счет собственных продуктов, вместо того чтобы подчиниться великому закону обмена". Закон 1865 г., направленный на создание дешевых железнодорожных линий "местного значения", дал результаты только после того, как другой закон, 1880 г., создал экономические условия, сделавшие возможными подобные предприятия. Протяженность железных дорог, составлявшая в конце 1879 г. 19 746 км, к 1882 г. возросла до 26 327 км. В 1910 г. она составила бы 64 898 км, если учесть почти 12 000 км линий "местного значения" и около 10 000 км tortillards - электричек и узкоколейных железных дорог, обеспечивающих сельским жителям легкий доступ к рынкам, где они могли покупать и продавать.

На некоторых участках национальных дорог выросла трава, поскольку железные дороги стали перевозить больше грузов на дальние расстояния (пока велосипеды и автомобили не помогли их возродить), но местные дороги, которые теперь рассматривались как ведущие к железной дороге и от нее.

Процветали и населенные пункты с железнодорожной станцией. В период с 1866 по 1936 г. сельские коммуны без железнодорожной станции в зоне 15 км по обе стороны от линии Париж - Лион - Медитерране потеряли почти четверть своего населения, в то время как коммуны со станцией (за исключением Парижа) увеличились на 1 645 373 человека. Более наглядно это можно увидеть на примере небольшого городка Аманлис (Иль-и-Вилен), совет которого отклонил проект строительства узкоколейной железной дороги в 1885 г. и изменил свое решение только в 1899 г., а сама линия была построена только в 1903 г. К тому времени более оживленные соседние городки уже не имели железнодорожных путей. К тому времени более оживленные соседние городки, такие как Шатожирон и Жанзе, с их станциями, магазинами, врачами и нотариусами, привлекли жителей окрестных деревень от бурга, который был не намного ближе своих конкурентов и который к тому же стал более доступным благодаря улучшению пригородных дорог. Если в 1880-х гг. от 15% до 20% населения общины посещали по солнечным дням церковь в соседних приходах, то к 1925 г. настоятель Аманлиса потерял более трети своих прихожан.

Железная дорога была не просто полюсом притяжения, она была, по крайней мере на какое-то время, смещающимся полюсом. Дорога обслуживала железную дорогу, но прежде всего она обслуживала тех, кто хотел добраться до железной дороги или до того, что могли предложить железнодорожные центры. Это означало крайнюю нестабильность автомобильного движения, которое при разворачивании рельсов все время смещалось к все более близким железнодорожным узлам, в каком бы направлении они ни располагались. Так, на Индре Эгуранд обратил внимание сначала на Шато-ру, расположенный в 48 км к северу, где в 1847 г. появилась железнодорожная станция; затем на Арген-тон, расположенный в 30 км к западу-северо-западу, куда в 1864 г. была проведена линия; далее на Ла-Шатр, расположенный в 26 км к востоку-северо-востоку и соединенный с ним в 1882 г.; и затем снова на север, в Клуи, расположенный в 10 км от него, в 1903 г., за три года до появления там собственной станции. Подобные действия, которые наверняка повторялись и в других местах, означали отказ от традиционных ориентиров, от традиционной вражды или привычек в пользу новых или, по крайней мере, по-новому воспринимаемых возможностей. Так называемая инертность крестьянства в основном сводилась к отказу реагировать на вызовы или условия, которые бросались в глаза.

их как неуместные или неактуальные. Как только новинки стали говорить об их собственной ситуации, крестьяне поспешили откликнуться.

Таким образом, автомобильные и железные дороги, которые были вторичны по названию, но первичны по сути, вывели изолированные участки сельской местности из состояния автаркии - как культурной, так и экономической - в рыночную экономику и современный мир. Эпоха их строительства и период их завершения были настолько близки к появлению автотранспорта, который постепенно заменил их в 1920-х годах, что их последствия не получили должного внимания. Но соединение вторичных линий и дорог, построенных для их обслуживания, привело к беспрецедентной по масштабу и эффективности программе национальной интеграции, которая могла действовать в таких масштабах только потому, что впервые экономические и технологические условия открыли возможность для радикальных культурных изменений. Прежде чем существенно изменилась культура, должны были измениться материальные условия, и роль автомобильного и железнодорожного транспорта в этих изменениях была основополагающей. Там, где и пока отсутствуют местные дороги, местничество неизбежно будет оставаться "узким, невежественным, апатичным, мелкотравчатым", как его охарактеризовал один из кантальцев при Луи Филиппе. Отсутствие местных дорог, - продолжал он, - "заставляет крестьянина потреблять всю свою продукцию, побуждает его к инертности, к лени, к расточительству". После 1870-1880-х годов концерт жалоб сменяется радостью: долины Центрального массива теперь были открыты для ярмарок и хозяйственной деятельности. В Дофине, Савойе, Брессе и Франш-Конте болотистые или заросшие муссоном районы - Ойзан, Домб, Веркор - наконец-то были присоединены к Франции автомобильными и железнодорожными ветками. Суровый Веркор, который незадолго до этого был отдельным миром, "настоящей крепостью... лишенным коммуникаций с окружающими странами... любой обмен почти невозможен", а значит, нищим и невежественным, быстро освоил новые ресурсы (особенно скот) и стал одним из богатейших плато Французских Альп. После 1880 г. изменилась в радиальном отношении и территория вокруг Ди. Регион оставался практически самодостаточным. Пока единственным средством передвижения были мулы, не было смысла выращивать товарные культуры на экспорт, например, фрукты, для которых климат здесь был вполне подходящим. Как только автомобильные и железные дороги пробили брешь в горах и соединили "эту ячейку французских Альп" с жизнью, которая текла всего в нескольких милях от нее, за ущельями Дрдме на равнинах долины реки Рен, появились покупатели на скот, лаванду, а со временем и на фрукты из новых садов; химические удобрения и суперфосфаты смогли добраться до узких долин и удовлетворить новые потребности; рожь уступила место пшенице; комфорт сменился тоскливой бедностью. Глубокие преобразования можно связать с появлением железной дороги в 1894 году и последующими годами, когда крестьяне привыкли к ней и научились справляться с формальностями, связанными с отправкой и получением товаров. Внешний мир, который до этого мало влиял на их жизнь, теперь нахлынул с новой силой: навыки составления счетов и накладных, счета и вообще обучения приобрели конкретный смысл, поскольку поводов для их применения становилось все больше. Эта история повторилась и в других местах.

Пока деревни оставались бездорожными, крестьяне игнорировали общую конъюнктуру рынка. Фрукты и другие продукты не могли быть отправлены на продажу, поэтому их возможности не использовались. В Варе инжир шел на корм местным свиньям, сливы в Бриньоле или Ажене оставались для местного потребления. Крестьянин продавал то, что мог, когда мог, по той цене, которую мог получить. У него не было хранилищ, и ему нужны были деньги. Если, как и большинство крестьян, он вез свои товары на рынок, то во многом зависел от покупателя. После того как он четыре-пять часов тащил на спине груз каштанов или древесного угля по труднопроходимым мунистым тропам, он не мог долго торговаться о цене, и торговцы это знали. В Ардеше кантон Вальгорж и долина реки Дроби были почти полностью изолированы из-за отсутствия дорог и мостов. Мулы могли проехать до Де-Айга, но дальше даже люди пробирались через долину с трудом. Строительство дороги планировалось с 1854 года. В 1875 году он все еще не был построен. В результате многие становились жертвами плеврита, и, как показывают официальные реестры, после больших ежегодных ярмарок смертность резко возрастала. Уже в 1900 г. крестьянин Бомона в Ардеше все еще делал 25 км пешком в одну сторону, а не десять, как позже, по дороге. В результате многие заболевали плевритом, и, как свидетельствуют официальные реестры, после больших ежегодных ярмарок смертность резко возрастала. Уже в 1900 г. крестьянин Бомона в Ардеше все еще делал два пучка вереска, нес один на две мили, затем возвращался за другим и делал это до Жуазе, расположенного в восьми или десяти милях. От Бомона до Жуазе, от Женестеля до Антрагеса, от Интра до Сент-Агрева свиней везли на рынок привязанными к носилкам или лестнице, их несли четверо мужчин, которые вряд ли могли позволить себе не продавать их по любой цене, как только они появлялись на рынке. Дороги, позволявшие перевозить повозки, дороги, замененные железными дорогами, были бы эмансипацией не менее важной, чем политическая рево-люция, возможно, более важной.

Школьные учителя в Лоте, писали в 1881 г., ликовали по поводу появления дорог, которые принесли с собой процветание и "цивилизацию". Склоны холмов расчищались, застойные воды осушались, а пашня распахивалась и засеивалась; новые виноградники давали вино, и местные жители испытывали "особое удовлетворение... видя, как купцы приезжают к ним, чтобы купить их разнообразные товары". Так было и в Кабреспине в Лораге, где каштаны и оливки росли в изобилии, но отсутствие дорог позволяло перевозить их только на мулах, что вдвое снижало прибыль продавца. Затем в 1870 г. была построена новая дорога, и "сегодня [в 1882 г.] покупатели приезжают за каштанами в Кабреспин и платят за них столько, сколько в прежние времена можно было продать в Каркассоне" - не так уж и давно. После открытия дороги мы слышим, что дома выглядят чистыми и удобными, что крестьянин может позволить себе смешивать рожь с пшеницей, что он пьет вино и каждый год покупает мешок или два проса, либо для себя, либо для откорма свиней, которые, в свою очередь, получают больше мяса. Это были радикальные перемены?

Еще оставалось много возможностей для совершенствования. 1880-е годы были только началом пути. В долине реки Тарн, где в то время еще не было дорог, такие деревни, как Брусс в Рурге, никогда не видели телег. Чтобы поднять бочку с вином по крутому пандусу на плато Сегала, на котором стояла деревня, требовалось три пары волов. Серьезное предприятие. В Бруссе не могли выпить много вина. Как и белого хлеба. К 1904 году Брусс по-прежнему оставался изолированным, но к нему была проложена дорога. Туда можно было добраться на колесном транспорте. Произошло то, что в 1902 г. по второстепенной линии Родез - Кармо в сланцевые и пластинчатые породы плато были доставлены известь и удобрения, что позволило за несколько лет увеличить сельскохозяйственное производство в десять раз.

То же самое происходило и в других регионах: в долине Роны, где развивалось товарное сельское хозяйство. В долине Лота и на плато Обрак, где скот и сыр стали производиться только после 1908 г., в Коррезе, где с 1866 по 1908 г. потребление удобрений выросло в 13 раз, а производство сельскохозяйственных культур - в 65 раз, в Бретани, где весь облик сельского хозяйства изменился.В долине Лота и на плато Обрак, где скот и сыр стали выращивать только после 1908 г.; в Коррезе, где с 1866 по 1906 г. потребление удобрений увеличилось в 13 раз, а производство сельскохозяйственных культур - в 65 раз; в Бретани, где весь облик сельского хозяйства изменился благодаря прокладке узкоколейных линий в период с 1890 по 1914 г.; в большей части Изера и Дофине, изолированные районы которых постепенно включались в общее плавание в течение трех десятков лет после 1870 г.4 Ардуэн-Дюмазе в 1904 г. был еще достаточно близок к этому недавнему прошлому, чтобы считать его захватывающим: "Железная дорога вливает жизнь", - восклицает он. И он был прав, добавляя, что там, где проходил локомотив (надо добавить, и там, где он останавливался), экономическая активность возрастала в десять раз.

Вряд ли все это могло произойти, да еще так, как произошло, если бы не политическая конъюнктура, в которой интересы капитала и политиков, искавших пути его ублажения, совпали с политической ситуацией, придавшей новый вес голосам (а значит, и мнениям) сельского населения. "Я бы проголосовал за дьявола, если бы он построил нам дорогу Боме", - заявил один из избирателей в пустынной долине Дроби. Он сказал это в конце 1870-х годов, как раз тогда, когда обстоятельства давали ему шанс сделать именно это; и те, кто добивался его голоса, знали, что он может достаться им или дьяволам другой стороны, в зависимости от того, кто сможет построить нужный мост или получить, наконец, столь необходимый участок дорожного полотна.

Отсюда вытекает важнейшее значение "Плана Фрейсине", названного так по имени его изобретателя, государственного деятеля Шарля де Сольса де Фрейсине, который разработал его как способ поддержать ослабевшую французскую экономику конца 1870-х годов. Его план связывают со строительством школ как политическое решение, призванное привнести "прогрессивные" идеи в отсталые районы Франции и донести республиканское писание до непримиримых территорий или районов, еще не тронутых его идеями. Это значит рассуждать от следствия к причине.

В политическом плане "План Фрейсине" был экономическим предприятием и преследовал экономические цели: оживить вялую экономику, влив в нее средства. Консервативный историк финансовой политики Марсель Марион назвал его "отбросившим все соображения благоразумия и меры": шесть миллиардов франков, которые должны были быть потрачены за десять лет, более половины из которых предназначались для строительства новых железнодорожных линий. Такова была программа 1879 года. Однако все вышло не совсем так, как планировалось. Вместо запланированных 8000 км путей было построено более 16000 км, а под давлением избирателей было потрачено более девяти миллиардов франков. Впервые миллионы потекли в сельскую местность, особенно в те обездоленные регионы, о которых идет речь в данном исследовании. Значительные средства были направлены на благоустройство рек, каналов, портовых сооружений; наконец, значительные суммы были потрачены на покрытие и строительство пригородных дорог".

План Фрейсине, писал современник, был "запущен, как фейерверк, чтобы прославить республику". И хотя это не было (или, похоже, не было) его целью, именно так все и получилось. После кризиса 16 мая 1877 г. и отставки президента Макмагона в 1879 г. план подтвердил, что новый режим ни в коем случае не означает депрессии, перенес влияние режима в сельскую местность и закрепил его через патронаж, связанный со строительными программами и управлением железнодорожными линиями. В этой связи наиболее показателен необычайный рост численности железнодорожных служащих: 86 300 человек в 1861 году, 113 000 в 1866 году, 172 000 в 1876 году и 222 800 в 1881 году, в 1907 году их было 308 000, в 1913 году - 355 600, в 1922 году - 511 000. Армия постоянных рабочих, стремящихся к постоянным должностям, была более эффективна, чем строительные бригады, в деле приобщения крестьян к современному миру, ведь дорожные бригады и железнодорожники приезжали и уезжали - шумное иностранное присутствие, чье влияние, как бы оно ни разрушало деревенскую молодежь, было лишь мимолетным и вряд ли могло оставить неизгладимый след в крепкой общине. Но железнодорожная станция предлагала постоянную работу для постоянных людей, а в перспективе - влияние, более разрушительное для традиционных институтов.

Железные дороги нанесли смертельный удар двум профессиональным группам - извозчикам и баржевикам, занимавшимся перевозками на дальние расстояния, и их упадок неизбежно отразился на многих устоявшихся жизненных укладах. Пострадали магазины, конюшни, трактиры, кузницы, извозчики, которые их обслуживали. Пострадали и многие крестьяне, проживавшие в непосредственной близости от трассы, которые рассчитывали на конский навоз, сбрасываемый на шоссе, и ориентировали свое производство на извозчиков, особенно кормов и овса, а также овощей, птицы и вин.

И все же, несмотря на многочисленные локальные и индивидуальные трагедии, автомобильный транспорт в целом сумел адаптироваться. Речной транспорт - нет.

Водные пути широко использовались в XIX веке, но они были медленными и неопределенными, подверженными сильным течениям, а также маловодью, которое могло затруднить или прекратить проход. Некоторые из них могут быть открыты от 300 дней в году до нескольких недель. Неудивительно, что более надежный альтернативный вид транспорта, не зависящий ни от времени года, ни от специальных и ограниченных навыков, с готовностью занял бы их место. Таким образом, продолжительность существования речного транспорта зависела только от скорости, с которой конкурирующие железнодорожные линии вытесняли его. Долины Роны и Луары были первыми, на которые, по выражению директора рейнской пароходной компании, покушались министры императора и даже министры Луи Филиппа. За ними последовал Алье. В 1815 году по реке курсировало около 2500 судов, в основном перевозивших уголь в Париж. Но к 1854 г. парижская железная дорога достигла Арванта в северо-западной части Верхней Луары, и через несколько лет речная торговля пришла в упадок. Тем временем стоимость недвижимости в округе Бриуд (к которому относится Арван) выросла с небывалой скоростью, так как местное вино и древесина стали продаваться с большей выгодой. Сплав бревен по Йонне и затем по Сене в Париж обеспечивал столицу Франции дровами с XVI века, а Морван - важным источником дохода. Затем появились железные дороги - особенно второстепенные линии на север Ниевра - и, наконец, канал Ниверне был открыт для тяжелых барж, что позволило перевозить оцилиндрованное бревно. В 1880 году флотатор перестал существовать.

Дольше всего сопротивлялся юго-запад. Он был хорошо обеспечен сетью рек и каналов - системой, которую железные дороги могли заменить, но не дополнить. Но за исключением Гаронны, альтернативой которой после 1856 г. стала линия Тулуза - Бордо, реки уступали железным дорогам лишь постепенно: Тарн между Монтобаном и Гайаком - в 1884 г., Везер между Нижним Лимузеном и Борделе - примерно в то же время, Дропт между Бордо и Эйме - в 1899 году. Через десять лет на Тарне осталась лишь десятая часть судов, которые ходили по нему в 1860-х годах. Но плоты и бревна все еще плыли по Ауде в 1895 году, доставляя пиренейскую древесину в Лиму и Каркассон. В 1900 г. по Дор-дони все еще курсировало 94 судна, перевозивших из Перигора в Бордель 16 049 т сыров, угля, дров и древесины для бочек и штевней. Однако и здесь движение, некогда заполнявшее реку после осенних дождей, подходило к концу. Как заявил в 1900 г. один старый луарский мореплаватель, мастерство речного штурмана так же умерло, как и мастерство тех, кто делал витражи для окон старых соборов: "Наши потомки не догадаются, что на реке когда-то было судоходство".

Они и предположить не могли, что здесь было так много промышленности. То, что принято называть промышленной революцией, во Франции происходило очень медленно, по крайней мере, по сравнению с тем, как это происходило в других индустриальных странах Запада. Ее прогресс, т.е. замена ремесленного производства машинным, наиболее ярко проявился в упадке и исчезновении региональной и сельской промышленности.

Эти небольшие местные предприятия, созданные для повышения доходов семей, неспособных сводить концы с концами только за счет ведения сельского хозяйства, называют дочерьми беды. По мере повышения производительности труда в сельском хозяйстве, расчистки или освобождения земель от залежей, внедрения корнеплодов, и крестьяне стали уделять больше внимания, и у них стало меньше времени на эти занятия. Домашнее производство, особенно в сфере производства продуктов питания и одежды, упало с примерно 6-7% от общего объема промышленного производства при Июльской монархии до 3,7% при Второй империи и продолжало падать. Дополнительный доход теперь можно было искать в "современной промышленности", а продукция промышленного производства становилась относительно более доступной, что выводило домашнюю и местную промышленность на все более широкие просторы.

Первыми жертвами этого процесса стали старейшие кустарные производства - прядильное и ткацкое. К 1847 и 1848 гг. в тех районах Франции, куда проникла продукция новых текстильных фабрик, хлопок вытеснил лен. Там, где раньше пряли лен десятки тысяч женщин и детей, теперь оставалась лишь голодная мелочь, а ручные ткачи были вынуждены просить милостыню. Но в более отдаленных регионах надомное ткачество сохранилось как деревенское ремесло, и в семьях продолжали обрабатывать коноплю, лен или шерсть для изготовления грубой прочной ткани для собственного потребления. Так, в Вогезах ручные ткацкие станки продолжали процветать, когда началась франко-прусская война. Но приток эльзасских иммигрантов для работы на фабриках ускорил этот процесс. В противном случае процесс мог бы затянуться, как, например, в Оверни и Бретани, где перемены ждали прихода железной дороги.

В 1860 г. французы засеяли 105 тыс. га льна и 180 тыс. га конопли. К 1938 г. сохранилось только 6 тыс. га льна, а конопля практически не выращивалась.°* Конечно, фабричные товары были дешевле и элегантнее. Но прежде чем крестьянин возьмет их в руки, он должен был получить деньги на их покупку. На другом уровне он должен был научиться различать относительную стоимость товаров домашнего производства и купленных в магазине, а также понять, что вещи, сделанные дома или проданные в деревне, тоже имеют свою цену. Наконец, ему нужна была доступная альтернатива такому необходимому побочному продукту льняных полей, как льняное масло, которое использовалось для освещения лампы, заправки супа и приготовления салата.

Переменных, пожалуй, больше, чем в случае с шерстью. Там принятие фабричной продукции зависело только от средств, под которыми подразумевались (как минимум, в числе прочего) транспортные средства, не удорожающие товары, доставляемые из городов. В Савойе, например, существовала старинная текстильная промышленность, полностью основанная на местной продукции и местных ремеслах. Семейные стада давали шерсть, которую пряли вручную, валяли на местных мельницах, вращаемых местными ручьями, и ткали на семейных станках. Строительство железных дорог позволило ввозить в страну большое количество шерсти по низким ценам, которую крестьяне считали лучшего качества и не дороже старой ткани. Они были экономны и нетребовательны. Новые возможности изменили их мнение. Савойское сукно - драп де Савойя - было приговорено к смерти".

Но производство текстиля может легко сочетаться с промышленной отсталостью. Транспортные трудности защищают прошлое. Там, где и когда эти трудности сохранялись и экономическое измерение фиксировалось пешей жизнью, сохранялась и множественность производственных центров. И то, что крестьянский труд был дешевым или довольствовался небольшими прибылями, позволяло отдельным местным мануфактурам долгое время успешно конкурировать. Решающим фактором всегда оставалось наличие и доступность альтернатив. Так, с развитием виноградарства в Нижнем Лангедоке небольшие центры драпировки в Эро, Гарде и Ауде пришли в упадок. Ткачи стали покидать маленькие городки, чтобы работать на виноградниках, где зарплаты были выше, а текстильные фабрики закрывались одна за другой, пока в 1884 г. драпировочная мануфактура юго-запада практически не умерла.

Не было четкого разделения между сельским и промышленным трудом. Если в Орлеане работали каменщики или кровельщики, то они отправлялись на уборку урожая. Небольшие промышленные предприятия, разбросанные по всей стране, опирались на сезонный или неполный рабочий день. Рабочие этих небольших кирпичных, черепичных, кожевенных заводов, каменоломен и мельниц, как правило, имели свой сад, иногда держали поле или виноградник. На черепичном заводе работали четыре человека и одна лошадь для замешивания глины. На орехово-масляном заводе работали десять-пятнадцать женщин и корова. Заводы по переработке сахарной свеклы в Норде требовали все больше рабочих рук после того, как тяжелый урожай был собран, а после зимы снова отправляли их на поля. На некоторых фарфоровых заводах Лимузена вплоть до XX века продолжали использовать дровяные печи, а их работники трудились и как фарфористы, и как дровосеки, переходя с одной работы на другую в зависимости от сезона."

Ги Тюлье рассказывает, что в Ниевре после 1870 г. шахтеры уже не нанимались в полевые работники* ; но в Верхней Луаре, в районе Бриуда, две трети шахтеров по-прежнему были фермерами-собственниками, что, возможно, имело "преимущества с точки зрения общественного спокойствия", но также создавало трудности для владельцев шахт, которые "никогда не могли контролировать свое предприятие". Там и в соседних районах Пюи-де-Дема вплоть до начала века шахтеры в любое свободное время, особенно по понедельникам, отправлялись на работу на свои участки. То же самое происходило и в таких старых промышленных районах, как окрестности Тьера, знаменитого своими столовыми приборами, где в 1894 году рабочие предпочитали "свои свободы" (обрабатывать свои поля) на более высокую зарплату, и начальство вынуждено было смириться с таким отношением. "Эта примитивная промышленная жизнь, - вздыхал субпрефект, - имеет свои традиции, которые надо уважать".

Необычайно широкое распространение получили железодобывающая, железоплавильная и смежные с ними отрасли, такие как угледобыча и лесозаготовки. Древесина означала древесный уголь, древесный уголь означал железоделательные заводы. Как и бренди, древесный уголь вырос из транспортных трудностей. В Арденнах, в Гранд-Шартрезе, в Перигоре и Пиренеях целые леса вырубались для получения древесного угля, который заготавливался на месте и отправлялся в кузницы или в города. Небольшие шахты и кузницы усеивали сельскую местность. В некоторых деревнях Перигора "у каждого была своя шахта!". Наличие руды вблизи песчаной поверхности, которую можно было поцарапать мотыгой или легко выкопать, позволяло иметь кузницу через каждые две-три мили вдоль тенистых долин*. Для изготовления 1000 кирпичей требовалось около 2 000 фунтов древесины, а для производства 1,3 кубических ярдов извести - около 1 600 фунтов. Для отливки 200 фунтов железа требовалось 700 фунтов древесного угля, или около 2 куб. ярдов древесины лиственных пород. Одна из таких кузниц могла производить 150 тонн в год, но для такого объема производства требовалось от 25 до 40 гектаров леса.

Неудивительно, что эти небольшие предприятия по сжиганию древесного угля сильно пострадали, когда благодаря совершенствованию транспорта кокс стал конкурентоспособным. Договоры о свободной торговле времен Второй империи довершили их разорение. В 1859 г. в Верхней Вьенне было 42 печи, в 1861 г. - всего восемь или десять. В 1830-х годах в Дордони было 37 доменных печей и 88 металлургических заводов. Только в долине реки Кремпсе было много небольших металлургических заводов, машины которых приводились в движение водами реки. К 1864 г. из этих предприятий сохранилось только 31, 33 были закрыты. В 1865 г. официальный отчет показал, что почти во всех кузницах Дордони потушены пожары. К 1900 г. департамент стал чисто сельскохозяйственным. Промышленность, основанная на использовании водной энергии, древесного угля местных лесов и неглубоких железных шахт, не могла конкурировать с более удачно расположенными предприятиями, как только стал доступен уголь".

Аналогичная история была и в других местах. После 1870 г. железные рудники Приваса пришли в упадок. Производство упало со 144 тыс. т в 1853 г. до 41 тыс. т в 1893 г. и всего лишь 3 тыс. т в 1гто. В Арьеже в 1870-х годах угасли последние печи. Они приходили в упадок в течение десяти-двадцати лет, как и печи Перигора, и по тем же причинам. Вместе с ними исчез целый промышленный, политический и социальный мир. В Майенне пять металлургических заводов, на которых работало менее 1000 человек и которые использовали местный уголь для плавки местной руды, добываемой 100 или 200 человек (в 1848 г.), выдавали 2 300 т в год на протяжении всей Второй империи. Завершение строительства железных дорог покончило с ними в начале Третьей республики, как и с теми, кто еще держался в Верхней Бретани, когда на смену древесному углю пришел кокс.

Взлеты и падения промышленности, процветавшей в изоляции и угасавшей вместе с ней, иллюстрирует история железоделательных заводов долины Семус в Вогезах. В начале XIX века их было много: они использовали реку Семуз, когда она была полноводной, и прекращали работу, когда ее течение иссякало. Они торговали благодаря близости Франш-Конте и потребностям окружающего региона, где в середине века процветали проволочные фабрики. В 1859 и 1860 гг. были установлены паровые машины, в том числе "гигантская машина... с каменной трубой высотой почти 30 м". Затем возникли трудности из-за конкуренции с иностранным импортом и более податливым пудлинговым железом, усугубленные после войны в Пруссии появлением новых мягких сталей Бессемера и Сименса. Металлургические заводы сдались. К 1899 г. сохранилось только два железоделательных завода, работавших на мягкой стали на крупных фабриках Лотарингии, "где руда в изобилии, уголь дешев, а транспорт удобен".

Гвоздильщики, которых мы встречали, когда они несли с рынка свои железные прутья, тоже оказались под условным сроком. Их инструменты и материалы мало изменились с тех пор, как Дидро (сын столяра) описал их на пяти страницах "Энциклопедии". Хороший человек, работающий по 18 часов в день шесть дней в неделю (на седьмой он отвозил свой товар на рынок), мог изготовить 24 000 гвоздей в неделю. Затем появились машины, а вместе с ними и поговорка "ca tombe comme des clous" - удивленное замечание по поводу того, как много они производят. Торговые точки сократились до узких локальных пределов. Тем не менее, там, где суровый рельеф не позволял конкурировать, в Савойе, Форезе и Бурбонне гвозди, изготовленные вручную, смогли выдержать наступление машинного производства. В окрестностях Ойзана, в Изере, гвоздильное производство умерло к 1875 году. Но в Альпах, например, в Боге, последняя кузница гвоздей закрылась только в 1901 году, когда открылась железнодорожная ветка Анси-Альбервиль. Примерно тогда же прекратила свое существование и кузница Морвандьё, питавшаяся от колеса, вращаемого собакой. В Форе потребовалась Первая мировая война, чтобы во многих деревнях исчезли гвозди ручной работы.

Дорога, подобная той, что в 1872 году соединила Ле-Пре-ин-Дрем с внешним миром, оттеснила вьючных мулов, позволила доставлять тяжелые материалы на телегах и изменила структуру домостроения. Каменная кладка и шифер заменили брус и солому, а стандартные гвозди - местные гвозди особой формы, гнутые индивидуально под каждую местную конструкцию. Это был типичный, не бросающийся в глаза процесс диверсии: не один, а несколько факторов, приводящих к появлению нового и разрушению старого.

В последние десять-двадцать лет века мелкие производства, основанные на использовании местных материалов и сбыте продукции непосредственной клиентуре, исчезли, потеряли значение или просто застопорились. Сообщения о регрессе поступают отовсюду. В Лимузене кузнецы, бумагоделатели, использующие тряпки или ржаную солому, шляпники, ткачи - все они бросали губку. В Лиманье в одной из общин (процветающей) за несколько лет исчезли местная гончарная мастерская, цех чесания шерсти и одна из двух известковых печей. В Пиренеях производство эспадрилий постепенно разрушалось конкуренцией Тулузы, и местные кожевенные заводы оказались бессильны перед лицом более дешевой иностранной кожи. В Кантале сабо, медеплавильное дело, производство тканей из местной шерсти едва держались на плаву, и даже рыболовные сети теперь ткались машинами. Все эти отрасли были основаны на слабых коммуникациях. Когда связь улучшилась, они не смогли удержаться на плаву. Как только это произошло или происходило, крестьяне не могли найти ничего, что могло бы заменить их в качестве источника дополнительного дохода. Подработка, которая помогала поддерживать "патриархальный быт" и его архаичные институты, больше не существовала. Закрытие подсобных промыслов способствовало миграции в города, особенно молодежи, оставляло в деревне стареющее население, вело к запустению наиболее бедных земель, а затем и менее бедных. С другой стороны, такая ситуация отражала проникновение современных рыночных товаров и способствовала этому.

Одним из важнейших таких товаров было вино, которое, как мы видели, имело лишь ограниченный рынок сбыта в сельской местности в первой половине XIX века. Железные дороги изменили ситуацию. Но дело не только в том, что они открыли новые рынки для торговли вином. Они также позволили винодельческим регионам войти в эту торговлю. До их появления, например, в Ажене и Арманьяке, чем дальше от реки находилась деревня, тем больше у нее было виноделен. Брендированное вино было более компактным грузом, чем чистый сок винограда. Таким образом, производство и потребление бренди на местах зависело от доступа к водным путям, а значит, и от возможности сбыта продукции, которую нужно было везти в ближайший порт на Гаронне, расположенный в 10-15 лье от деревни: три-четыре дня пути по суше на телеге с волами. В 1830 г. стоимость перевозки такого груза была выше, чем стоимость отправки сопоставимого количества груза из портов Гаронны в Париж. К 1862 году муниципальный совет Нарбонны радовался тому, что "вино, прошедшее через медь, теперь, с появлением железной дороги, может быть выставлено на продажу". То же самое относилось и к вину таких регионов, как О-вернь, где в свое время оно было настолько обильным и дешевым из-за отсутствия средств экспорта, что его даже использовали для замешивания строительного раствора".

Они продавались в Лионе за пятую часть того, что стоили при Луи Фи-липпе, и тянулись к парижскому рынку. Вскоре, предсказывал в 1863 г. один из железнодорожных инженеров, свиные головы, которые "мучительно перевозились в индийских тележках, запряженных маленькими волами в горах Тарн, будут без особых затрат перевозиться по железной дороге" в Канталь и Лимузен. Он был прав: и на юго-востоке, когда в 1864 г. открылась новая линия от Гренобля до Валанса, крестьяне Моретта (Изер) отказались от своих бедных местных сортов в пользу лучших и более дешевых вин Миди и стали выращивать грецкий орех, который они могли выгодно экспортировать по новым рельсам.Подобные вещи происходили более постепенно в центре - в Лимани, где в середине века от половины до двух третей богатых сельскохозяйственных угодий было засажено виноградом и где колесо поворачивалось только с веком; и в Виваре, где даже проселочные дороги были покрыты шпалерами, пока вина из долины реки Рен и регионов южнее не стали доставляться по железным и автомобильным дорогам примерно в 1890-х годах.В целом эти места продержались до тех пор, пока филлоксера не уничтожила их виноградники в 1880-х или, еще севернее, в 18годах. Но после катастрофы лишь немногие виноградники к северу от Перигора или к западу от Йонны были засажены в прежних масштабах. Нижний Лангедок, превращенный в результате рельсов в огромную виноградную фабрику, разрушившую прежний баланс между агрокультурой и местным производством, прошел через несколько маниакально-депрессивных фаз, в которых бедствие сменялось процветанием, прежде чем прийти к тому промышленному производству вина, которое мы знаем сегодня.

Моей целью является не хроника развития винодельческой промышленности или какой-либо другой, а предположение о том, как наличие жизнеспособных и доступных дорог и рельсов повлияло на людей и их образ жизни. Оно радикально изменило их. Оно открыло возможности, о которых иногда мечтали, но которые никогда не были доступны. Поворотные колеса автомобильных и железных дорог, даже тачек, означали значительно большую грузоподъемность, большую скорость передвижения, большую производительность и больше ресурсов, больший выбор или, по крайней мере, большую свободу выбора. Крестьянин, привыкший к плохим дорогам, начинал возмущаться и избегать их, как только мог сравнить их с более хорошими. Человек, который, по словам географа, всегда игнорировал труднопроходимую местность и шел по ней напролом, перестал это делать, узнав, что можно обойтись без таких усилий. Дороги были оставлены умирать не потому, что они были непригодны для использования, а потому, что их наконец-то признали трудными. Но и дороги, бывшие когда-то роскошью, стали необходимостью. Дороги и рельсы привели людей на рынок, позволили им пить вино или выгодно продавать его, выращивать культуры, которые раньше не могли найти сбыта, и отказываться от выращивания других, которые теперь можно было купить дешевле. Они также привели к разорению местных предприятий, уже не защищенных прежней изоляцией, устаревших профессиональных групп, таких как речные лодочники, и производителей посредственных местных товаров или культур, которым не суждено было уступать специализированным. Они заставляли людей перемещаться - потому что им было легче уехать или потому что они были вынуждены уехать, потому что дела шли лучше или хуже, потому что перемещение происходило не только в пространстве, но и во времени и сознании: дороги и железные дороги вводили в рацион новые продукты питания, новые материалы для строительства дома, новые предметы интерьера, новые орудия труда на прилегающих к нему полях, новые занятия в праздники, новые виды одежды. Они открывали возможности для предпринимательства и, следовательно, для социальной мобильности, которых раньше не было; одна только работа, связанная с дорогами и железными дорогами, была соблазном, который заставлял многих отправляться в путь.

Великие двигатели цивилизации - так назвал дороги и железные дороги имперский прокурор Агена в 1867 г.t Но для того, чтобы цивилизация проникла в сельские массы, нужны были более скромные двигатели, которые план Фрейсине установил в пределах их досягаемости.

Не только цивилизация, но и национальное единство. Национальное единство не могло существовать до того, как возникла национальная циркуляция. Пиренеи, Бретань, Фландрия, Центральный массив были либо самодостаточными, либо частью образований, к которым более крупное образование - Франция - не имело никакого отношения. Железные дороги закрыли перевалы для мулов в Пиренеях и в конечном итоге (по мере развития экономики и менталитета, который они распространяли) превратили эти вершины в стену для Франции. С другой стороны, железные дороги пробили китайскую стену, ограждавшую Нижнюю Бретань, и способствовали гомогенизации земель вдоль их маршрутов. То, что старые бретонские менестрели сначала исчезли вдоль новых железных дорог, было не просто совпадением. Или то, что строительство местной железной дороги от Фурна до Поперинге повернуло древнюю торговлю фламандских крестьян с севера на юг через франко-бельгийский бордер на более чисто французское направление.

Дороги, каменные или стальные, скрепляли несколько частей в единое целое. Не последнюю роль в этом сыграла и почтовая служба. Из исключительной и дорогостоящей услуги она тоже превратилась в обыденное явление. В 1840-х годах, когда умер отец Бенуа Малона и его дядя прислал письмо с просьбой забрать мальчика, появление почтальона в плаще с красной подкладкой и поясом, украшенным блестящим бронзовым щитом, привело в восторг всю семью. "Это было первое письмо, которое получила мать; в деревне на шесть домов не было двух писем в год; оно стоило двенадцать свиноматок. Почтальон зачитал его".

В 1848 г. была введена английская система предоплаты писем почтовыми марками (фактически с 1849 г.). Отныне отправка писем обходилась всего в четыре су, что на треть меньше стоимости письма дяди Малона, и почтовый оборот постепенно увеличивался. Мы уже видели, что в 1850-х гг. использование марок оставалось для некоторых непривычным, да и общий объем почтовых отправлений оставался незначительным: 3,64 штуки на душу населения в 1834 году, 4,86 в 1844 году, 9,06 в 1854 году, 19,75 в 1874 году, 37,49 в 1884 году. В эти цифры включены периодические издания, пересылаемые по почте, которые в те годы мало что значили для крестьян (в отличие от сельской знати). Только по почтовым отправлениям цифра, округленная с одного письма в 1789 году на каждого француза - мужчину, женщину и ребенка - выросла до двух в 1830 году. Не такой уж большой скачок. В 1860 г. этот показатель составлял пять, в 1869 г. - девять, в 1869 г. - 14.

В 1880 г. - 20, в 1890 г. - вдвое больше, чем накануне войны, и там он достиг точки насыщения. Таким образом, наиболее резкие изменения в ритме роста ожидаемо произошли в период Третьей республики, особенно, как представляется, за четверть века до войны".

В более отдаленных районах, которые нас больше всего интересуют, картина примерно такая же, хотя и с устойчивым отставанием от Франции в целом. Так, в департаментах Коррез и Крез, которые изучал Ален Корбин, в 1888 году было куплено в два с половиной раза больше марок, чем в 1845 году. Но это все равно оставляло эти департаменты на уровне примерно трети от среднего по стране. Частично проблема может заключаться в отсутствии почтовых отделений, которые реже всего появлялись в бедных и труднодоступных странах, но были очень нужны для того, чтобы добраться до этих районов или распространить там почту. В крупном департаменте Авейрон, 305 коммун которого отрезаны друг от друга многочисленными оврагами, затрудняющими доставку почты, в 1860 г. было 27 почтовых отделений, в 1872 г. - 43, в 1886 г. - 78, в 1900 г. - 110, в 1908 г. - 145. А такие деревни, как Моссе в Пиренеях-Ориенталях (где до 1882 г. не было нормальной дороги до Прадеса, расположенного в 10 км), получили свои почтовые отделения в XX веке". Я полагаю, что в таких районах реальное ускорение почтового движения произошло после 1880 г. или даже позже, и что, когда в 1910 г. Эммануэль Лабат обнаружил гасконскую деревню, в которой появился третий почтальон, потому что два имеющихся были "перегружены газетами и открытками, которые юноши и девушки взяли в привычку посылать друг другу", описанная им ситуация была одновременно и редкой, и недавней."

Тем не менее, все виды почтовой деятельности росли. Почтовые переводы (спасение молодого парня в 1866 г., который с их помощью отправлял домой каждые пять франков, заработанные им как разносчиком, чтобы его не ограбили в дороге) резко возросли после того, как в 1879 г. они были освобождены от гербового сбора: 14,5 млн франков было доставлено в 1881 году, 789 млн - в 1898 году. Оптический телеграф (семафор Шаппа) вышел из употребления в 1852 г., оставив после себя описание для жестикулирующих людей: у них телеграф в желудке. В 1851-1855 гг. все префектуры были соединены телеграфными линиями с Парижем, причем Менде и Бастия оказались в хвосте. Но более мелкие населенные пункты были подключены только в 1870-х годах, так что, например, субпрефекты в Тарне и Арьеже узнавали, как шли итальянские войны курьерами, которых опережали обычные путешественники. С распространением железных дорог в период с 1880-х годов до конца века количество телеграфных бюро увеличилось в три раза и более. В результате к 1897 г. в довольно типичном юго-западном департаменте Тарн, где в 1859 г. единственное бюро в Альби обработало всего 663 телеграммы, в основном официальные сообщения, объем перевозок достиг современной цифры - более 140 000. Все больше и больше связей, которые помогали убедить людей в том, что земля едина".

Многие французы говорят о дорогах как о цементирующих национальное единство"° Если это так, а я думаю, что это так, то последствия плана Фрейсине способствовали этому больше, чем великие магистрали монархии и империи, которые скрепили не больше (хотя и очень много), чем административная структура.

Чувствительность Франции и, прежде всего, ее патриотические чувства", то именно в конце XIX века с помощью щебня и стальных рельсов эти чувства были выбиты".

Коммуникации носят кумулятивный характер. Именно Роберт Луис Стивенсон уговорил вождей племен Самоа проложить через дикую местность дорогу, которая впоследствии, в память о нем, была названа Дорогой Благодарности. Когда она была открыта в октябре 1894 года - очень удачная дата с нашей точки зрения, - вот что сказал Стивен-сон: "Наша дорога построена не для того, чтобы прослужить тысячу лет, но в каком-то смысле она таковой и является. Когда дорога однажды построена, удивительно, как она собирает движение, как с каждым годом, по мере того как она продолжается, находится все больше и больше людей, желающих ходить по ней, и поднимаются другие люди, чтобы ремонтировать и увековечивать ее, поддерживать ее жизнь".

Глава 13. В НОГУ СО ВЧЕРАШНИМ ДНЕМ

Перед продажей вишневого сада все волновались и расстраивались, но как только все решилось окончательно и бесповоротно, все успокоились и даже повеселели.

-АНТОН ЧЕХОВ

История вступления Франции в индустриальную эпоху обычно описывается количеством двигателей, приводимых в движение паром. С практической точки зрения более точным показателем было бы распространение автомобильных и железных дорог, поскольку именно они, особенно местные дороги и линии конца века, создали подлинно национальный рынок, на котором можно было продавать и покупать продукцию, производимую машинами. Более того, они сыграли решающую роль в распространении относительного благосостояния, которое поддерживало этот рынок. Пока этого не произошло, а точнее, пока не сказалось влияние широкой коммуникационной сети, "промышленность" для большинства французов была домашней и локальной. Ее представителем был ремесленник. В кустарном производстве было занято больше людей, чем в крупной промышленности. Так было в 1860-х годах, когда их число превышало число занятых в промышленности - и рабочих, и управляющих, и владельцев - почти в три раза. Так было и десять лет спустя, когда их число по-прежнему вдвое превышало число промышленных рабочих.

По статистике, ремесленные предприятия Франции состояли из небольших мастерских, в которых соотношение работника и мастера было практически равным: примерно 1:1 в 1865 году, примерно 1,5:1 в 1876 году, что весьма далеко от современной ситуации". Франция была и оставалась страной мужчин, а иногда и женщин, которые были сами себе хозяевами.

Они были не более чем собственными хозяевами: мелкими, независимыми ремесленниками, владеющими своими орудиями производства и не использующими никакой помощи. Именно эти люди и их квалифицированные помощники, или компаньоны, составляли заинтересованную публику для политических дебатов в городах, и именно такие люди, как они, поддерживали автаркию деревни и выводили из нее сельских жителей.

Ремесленники, более грамотные, чем их собратья, более информированные, а также имеющие возможность достойно зарабатывать на жизнь, были важными носителями, капиллярными сосудами, через которые национальные интересы и национальная культура проникали в сельскую местность? Полиция это знала, она видела, как кузнецы, сапожники, хотельеры и трактирщики обеспечивали изрядную долю противников различных правящих режимов. В то же время само существование сельских ремесленников свидетельствовало о самодостаточности, пусть и относительной. Чем многочисленнее сельские ремесленники, тем менее глубока национальная экономическая интеграция, а значит, тем меньше забота о национальной политике, которая, действуя в городском мире, не имела очевидного отношения к замкнутой сельской жизни. Чем меньше влияние национальной политики, тем меньше шансов на организованное противодействие городским интересам и, соответственно, власти.

Таким образом, роль сельского ремесленника была весьма неоднозначной. Его присутствие помогало оградить общину от национального движения. Но оно же помогало прояснить, т.е. научить общину, как она связана с нацией, постепенно вырабатывая формулы политических, т.е. враждебных, отношений. Сопернические отношения в политике предполагают наличие ощущаемой связи, как, например, между капиталом и трудом в промышленности. Там взаимозависимость вскоре породила напряженность, острота которой свидетельствует о продвинутой степени интеграции. На сельском уровне подобные трения со всеми их интеграционными подтекстами возникли лишь после Первой мировой войны, когда значительно сократились масштабы использования и численность ремесленников. К тому времени их работа была уже закончена.

К политической эволюции мы еще вернемся. Сейчас моя цель - увидеть ремесленников за работой в их сельской среде и проследить, как сокращались их функции по мере того, как современные рыночные товары вытесняли то, что они производили.

Ремесленники были многочисленны в традиционном обществе. В 1836 году, по подсчетам Анри Польжа, в Герсе насчитывалось 18 833 ремесленника (плюс 3 591 подмастерье) при населении 312 882 человека (см. табл. 3). Даже если предположить, что каждый человек, отнесенный к этой категории, по возможности уделял некоторое время работе на земле, сколько из них работали полный рабочий день? Предположительно, отнесение к той или иной категории основано на основном источнике дохода человека. Однако, если не считать кузнецов, немногие деревенские ремесленники могли зарабатывать на жизнь только одним ремеслом. Мясник, вероятно, содержал также таверну или занимался чем-то еще на стороне. Мельник или кузнец вполне могли заниматься парикмахерским делом; действительно, любой человек, обладавший достаточной уверенностью в себе и достаточным капиталом для покупки бритвы, мог таким образом обслужить или покалечить своих товарищей. А отжим масла был явно сезонной работой. Поразительно, но на шесть профессий приходилось более половины ремесленников Герса (а также людей, изготавливавших ткани и превращавших их в одежду). "Из семи портных, семи сапожников, семи мельников и семи студентов получается двадцать один вор и семь обжор".

И все же такие люди, хотя и вызывали подозрение, потому что пользовались преимуществами или должны были ими пользоваться, вызывали зависть. Это были люди дела, у них было призвание и должность. Девушки предпочитали их. В Луаре их "очень ценили": "Девушка чувствует, что она поднялась в мире, когда вместо скромного крестьянина она получает возницу". В деревне часто важны именно люди с положением (les hommes d'état). У них есть время читать газету, и они знают каждого нового приезжего".

По мере роста экономической активности увеличивалось количество дорог, расширялась торговля, увеличивался товарооборот,

В связи с ростом потребления и сокращением времени на изготовление некоторых вещей, которые крестьяне делали дома, местные ремесленники оказались в выигрыше. Число ремесленников стало расти, а вместе с ними и число лавочников. В Мазьер-ан-Гатине минимальный набор ремесленников (плотник, каменщик, плиточник, саботье, кузнец, пекарь, плотник, пильщик) увеличился с 1841 по 1881 г. К этому времени число саботье увеличилось до двух, к ним добавился сапожник, который также играл на скрипке на деревенских танцах: доказательство того, что люди стали чаще пользоваться обувью и даже ботинками. В 1841 г. у каменщика работало три подмастерья. В 1881 году в деревне было пять каменщиков и три подмастерья. Больше дорог, больше повозок: один кузнец превратился в трех, у одного из которых было три помощника, в том числе слесарь. В 1886 г. появились извозчики и упряжник, а также три плотника, что свидетельствует о том, что обустройству дома стали уделять внимание. Появилось больше денег, которые можно было потратить: на середину века приходилось шесть кофеен и трактиров. Даже в сфере торговли два "купца" 1841 г. превратились в трех бакалейщиков и галантерейщиков, двое из которых в 1878-80 гг. начали торговать готовой рабочей одеждой.

По-видимому, в конце концов, это стало общепринятым, так что старуха Раготте в Ниевре и ей подобные начали понимать, что не стоит вязать шерстяные чулки, потому что шерсть стоит 30 су, а такая же пара, купленная в магазине, - всего 39".

В другой деревне, расположенной в Виваре, в 1880-х гг. было два кузнеца, два мастера по изготовлению упряжи (это была страна мулов), три сапожника, два портных, один красильщик (в Мазьересе тоже была такая мастерская, недавно созданная для окраски местных тканей), четыре плотника и десять каменщиков. Рыночная экономика, обрекавшая ремесленников на упадок и гибель в долгосрочной перспективе, начиналась с увеличения их числа. В Норде около Дюнкерка, на востоке около Лангра или в Комминже на юго-западе каждая третья или четвертая семья получала часть своего дохода от мелкой промышленности или торговли. Даже в маленькой деревушке Бигорр, где в 1896 г. родился Жак Дюкло, было три мельницы, две таверны, один кузнец, один колесный мастер, один гвоздильщик, продававший свои гвозди крестьянам в горах, и один домостроитель (отец Дюкло), который подрабатывал трактирщиком, а его жена работала швеей.

Были, кажется, населенные пункты, где даже 1890-е годы не привели к росту. В таких населенных пунктах, как и в некоторых других, к услугам местных кузнецов и ремесленников добавлялись магазины. Такие общины по-прежнему зависели от бродячих сапожников, лудильщиков, жестянщиков и других торговцев, которые, как и в части Маконне, дополняли услуги местных кузнецов, ткачей и гвоздильщиков. Однако и в этом случае в каждом вил-лаже имелись те менее значимые специальности, которые давали беднякам возможность участвовать в жизни прихода и обеспечивали им средства к существованию: ловцы молекул, змей и конопли; rebil-hous, которые ночью выкрикивали часы, а в полночь шли на кладбище, чтобы сообщить время умершим; mataires, которые убивали свинью на своем участке; cendrousos, буквально золушки, которые собирали пепел и продавали его на рынке для прачечной; носильщики, которые по ночам носили ублюдков в ближайшую богадельню; чтецы покаянных псалмов (их боялись, как колдунов); профессиональные скорбящие. А еще были диковинные породы, встречающиеся по крайней мере от Лимузена до Лангедока, - дицамон-даир, который сосал переполненную грудь матерей, потерявших или отнявших ребенка.

и молокоотсосы, которые присасывались к соску только что родившей женщины, чтобы запустить поток молока, если ей было трудно кормить грудью, и покидали дом только после того, как она успешно сосала ребенка (их селили в доме, кормили и платили им солидное вознаграждение в размере пяти франков). Эти способы интеграции неимущих в общество, позволявшие им выполнять социальную функцию, исчезали вместе с более почетными ремеслами. В 1922 году Рене Фаге отмечал, говоря о своем Лиможе: "Эти мелкие промыслы исчезли".

Многое другое к тому времени уже исчезло. Грубая местная глиняная посуда, ставшая источником гасконской поговорки: "Глупый, как фаянсовый кувшин", прошла путь большинства кухонных предметов, изготовленных вручную. В Басе (Верхняя Луара), где гончарные изделия изготавливались по крайней мере с римских времен, последний местный гончар умер в 1912 году. К 1929 г. последний гончар Луары закрыл мастерскую в Пон-де-Вабре. Бретонские портные - брачные посредники, разносчики новостей, рассказчики историй, полицейский вестник Нижней Бретани - начали исчезать после 1875 г., когда распространилась готовая одежда, а владельцы магазинов в бургах стали продавать ткани и швейные изделия. Это тоже происходило медленно, подъемы сменялись спадами. Рост благосостояния означал богатство костюмов, и конец XIX века стал самым пышным веком Бретани. Но все большее количество новейших швов было делом рук швей, которые сопротивлялись или приспосабливались лучше, чем портные-мужчины, у которых отнимали многие социальные функции. Швейная машина, впервые отмеченная в Бретани в 1892 году, после 1900 года стала частью стандартного сельскохозяйственного оборудования. Еще один подарок нового режима: это хорошо знали женщины, которые слушали, как Жюль Ренар, баллотирующийся на пост мэра в своей деревне Ниевр, восхвалял XIX век и Третью республику, подарившую им швейные машинки.

Два важных института пришли в упадок: кузница и деревенская мельница. Как общественная прачечная была центром общения деревенских женщин, так и кузница была местом встреч деревенских мужчин, особенно в дождливые дни. Люсьен Фебвр назвал кузницу умывальником для мужчин и отметил, что эти два института пришли в упадок более или менее вместе.

Смит был заметной фигурой. Он довольно часто совершал свой "Тур де Франс" в качестве компаньона. Он был в центре всех приходов и уходов. Нечто вроде фокусника, он был и лекарем, и дантистом, и ветеринаром, а на стороне часто продавал вино или немного продуктов. Интересно, что когда очевидец из западной части города говорил об упадке кузнецов в 1930-е годы, он ссылался не столько на их ремесло (ведь многие из них перестроились, когда тракторы и автомобили заменили лошадь), сколько на другие их функции, а также на огромный престиж, которым они пользовались в результате этого."

Если кузница была общественным центром деревни, то мельница была общественным центром деревни - деревенским, мучным салоном, как выразился один бретонец, а мельник - крестьянской газетой, потому что, как и кузнецы, он видел очень много людей. В винодельческих районах люди собирались у мельницы даже тогда, когда у них не было никаких дел, "чтобы поболтать у бочки" (au cul des barriques), попивая вино этого года, забегая узнать, как поживает урожай у их соседей, спросить час отправления поезда или просто послушать последние сплетни. Там и в других местах жена мельника содержала для своих клиентов что-то вроде кафе и ресторана, а сын мог подрабатывать парикмахером".

Постепенно вымирали сначала ветряные, а затем и водяные мельницы, оставляя за городом живописные дома для приезжих, равнодушных к комарам. Сабо тоже были обречены стать сувенирами для туристов. Когда обувь была роскошью, жители деревни жили в сабо, то есть когда носили их. Первую пару сабо юноша получал при первом причастии. Значение сабо в повседневной жизни отражено в пословицах и поговорках: сабо и ремень - вместе; старые сабо и угли - вместе; карнавал приходит с сабо без ремней; у болтуна рот как сабо (широко раскрыт).

больше сабо для всех, затем постепенная эволюция, когда изящные тяжелые сабо стали раскрашивать и придавать им изящную форму, "пытаясь сделать их похожими на обувь". Конкуренция с ботинками и даже сапогами вытесняла сабо, которые все реже использовались для любой, кроме грязной, работы. В Мазьере в 1886 г. сабо делали пять человек, а 20 лет спустя - только двое, причем эти двое продавали также готовые туфли, тапочки и шляпы. Тем временем один сапожник превратился в трех, и двое из них даже нанимали рабочих. Вскоре им предстояло отступить перед производимой обувью, которую к кануну войны покупали все - или почти все.

К тому времени магазины далеко ушли от своего робкого начала. С 1836 по 1936 год доля владельцев магазинов в общей численности населения трех сельских кантонов Пикардии удвоилась, что не так уж и много, но большинство изменений произошло после середины века и до войны: 1 : 62 жителя в 1836 году; 1 : 42 в 1872 году; 1 : 37 в 1911 году; 1 : 34 в 1936 году. Наибольший рост произошел в торговле продуктами питания: соотношение бакалейщиков, мясников и пекарей составило 1 : 138 в 1836 г.; 1 : 73 в 1872 г.; 1 : 53 в 1911 г.3 1 :51 в 1936 г. Очевидно, что к 1911 году великие перемены закончились. В последующие годы мало что можно было изменить. В Вандее денежная экономика также меняла образ жизни: Табо сообщает, что в 1896 г. в Мазьере появился торговец сухими товарами, после 1898 г. - один, затем два скобяных магазина, в 1911 г. - даже мельничиха. Но, как и в Пикардии, наибольшие изменения произошли в торговле продуктами питания. В 1886 году в городе был один пекарь, в 1906 году - пять. Местная железнодорожная станция, на которую в 1885 году было отправлено 9,4 т бакалейных и продовольственных товаров, в 1890 году - 99,9 т, а в 1900 году - 150 т".

В магазинах продавалась посуда - сначала только праздничная и воскресная, а затем и повседневная - и столовые приборы, так что к 1900 г. во многих мазьерских домах люди стали пользоваться столовыми ножами и даже менять тарелки для отдельных блюд. В магазинах продавалось вино, которое поначалу было исключительной роскошью, а также кофе, сахар, шоколад и макароны. Продавались зонтики, некогда свидетельствовавшие о солидном комфорте, а теперь ставшие всеобщим правом и даже атрибутом некоторых публичных демонстраций*. Продавался табак - долгое время в виде нюхательного табака, роскошь, вошедшая в "брачные обряды нашей сельской местности", где будущие невесты ожидали подарка в виде серебряной табакерки. Это говорит о том, что табак, как и все рыночные товары, был редкостью. Еще в 1893 г. в Сет-дю-Норд был "недавний обычай" жертвовать несколько пачек табака при закладке фундамента крестьянского дома. Жозеф Крессо вспоминал, что в его деревне в Верхней Марне в 1880-х годах почти не курили. "Кто бы мог быть настолько безумен, чтобы превращать су в дым?" Крестьяне Верхней Бретонии называли бесплатную щепотку нюхательного табака tabac de diot - "табак дурака". Именно солдаты после семи, пяти или трех лет службы возвращались в свои деревни, покоренные сигаретой. Отец Крессо, двадцатилетний новобранец 1870 года, зажег свою первую сигарету в качестве противоядия тифу и продолжал курить до конца жизни. Война 1870 года, в результате которой в ряды вооруженных сил было призвано гораздо большее число людей, чем когда-либо до или после 1889 года, наверняка сыграла важную роль в распространении привычки к курению. И действительно, капорал, продававшийся в армейских столовых, вскоре стал синонимом самого табака.

Прежде всего, пожалуй, магазин продавал одежду, и все больше людей ее покупали. Жюль Мишле прославил революцию бязи, когда дешевые хлопчатобумажные ткани позволили женщинам из рабочего класса перейти от унылой темной одежды, которую они носили по десять и более лет, к "платью из цветов". Для такого рода вещей требовалось время.

В 1845 году, когда Мишле писал "Народ", имея в виду почти исключительно городских жителей, крестьяне все еще носили брюки до колен и шапки с петухом, унаследованные от высших слоев общества. В 1845 году, когда Мишле писал "Народ", имея в виду почти исключительно городских жителей, которых он видел вокруг себя, крестьяне все еще носили брюки до колен и шапки с кокардой, унаследованные от высшего общества.

Само понятие "наряжаться" было чуждо повседневному опыту, термин (во Франш-Конте) также означало переодевание - надевание воскресной одежды, чего-то необычного и, так или иначе, нарядного. Белье и одежда, которые не были самодельными, не передавались по наследству, не покупались в секонд-хенде, не носились, не латались и не изнашивались до дыр, были странными и удивительными вещами". Толпы, заполнявшие бульвар дю Тампль, прозванный бульваром Преступлений не из-за шлюх и карманников, а из-за представлений, которые давали его театры, похоже, были очарованы костюмами, а одежда актеров особо отмечалась в зазывалах. "Господин Помпей сыграет сегодня весь свой гардероб.... Смотрите наряды первого акта.... Заходите, заходите, спешите взять билеты, господин Помпей сменит костюм 12 раз. Он унесет дочь полководца, одетую в лягушачью куртку, и будет сражен в костюме с пайетками". Если публика и восхищалась вульгарными костюмами, то только потому, что они были большой редкостью.

Каждый, кто мог себе это позволить, имел платье или костюм для торжественных случаев или для похорон. Один из друзей Шарля Пеги заметил, что прекрасная одежда женщин этого народа всегда была траурной. (Мужчин почти всегда хоронили в свадебных костюмах.) Городское влияние наиболее ярко проявилось в эволюции женского свадебного наряда. Долгое время девушки выходили замуж в ярких платьях, цвет которых иногда определялся местным обычаем: зеленый, цвет надежды, отделанный серебром, в Брессе и Лангедоке; синий, украшенный звезды, цвет Девы, или, как в Морване, любой яркий цвет. В более экономичных регионах невеста надевала черное платье с накинутым на плечи разноцветным платком и (в Арьеже) короной из цветов и позолоченных листьев или (в Шаатильоне, Сет-д'Ор) брачной шалью, отражающей богатство семьи, которая использовалась как ковер на столе или покрывало на кровати, пока не разваливалась.

Белые платья и белые вуали привозили из городов. Первыми появились вуали (например, в горах Арьежа около 1890 г.), поскольку они были относительно дешевы и их можно было удобно носить с любым платьем. Белые свадебные платья, которые невозможно было изготовить из местных материалов и которые были более явным признаком демонстративного потребления, чем другая церемониальная одежда, появились не сразу, как показывает тщательное исследование, проведенное в северо-западной части Луары, в районе Роанна. Впервые белые платья упоминаются в 1890 г. в Сен-Жермен-л'Эспинассе, важном перекрестке на главной дороге из Роанны в Мулен. Но в Сен-Форжо-л'Эспинассе, расположенном немного дальше, первое белое платье появилось лишь пять лет спустя, а мода на него распространилась только после Первой мировой войны. В Виллересте, расположенном на берегу Луары, недалеко от Роанны, многие девушки носили белое с 1900 года. Но в Сейл-ле-Бен, изо-ляционной деревне на крайнем северо-западе, белый цвет был "очень редким в 1899 году". То же самое можно сказать о Сент-Оне и Сент-Альбане, расположенных на окраине лесов Аллье, где белый цвет, по мнению специалистов, появился "в основном после войны", а до войны, когда был очень популярен "бисмарковский коричневый", он был малоизвестен. Темные, пригодные для использования цвета - синий или черный, как в Мабли, расположенном недалеко от Роанна, но довольно изолированном, где семьи иногда раскошеливались на белый цвет. Фата для дочерей, но никогда - на платье, вплоть до 1914 года, и особенно после 1922 года, когда белые платья, которые теперь можно было купить в готовом виде, стали нормой; или в Villerest, где до 1890-1900 годов платья были из черного кашемира или атласа, а затем их можно было надевать по всем подходящим случаям - на свадьбы, причастия, процессии и в собственную могилу".

Предположительно, первым шагом на этом пути были готовые деньги, вторым - готовая одежда. Однако даже в далеком Авейроне, по одним данным, в 1880-х годах в сельскую местность пришла готовая одежда (вполне уместная задержка, хотя и недолгая после Мазьера), и мы слышим, что к 1909 году в скромной деревне можно было неплохо зарабатывать на жизнь, а молодая деревенская девушка, по крайней мере по воскресеньям, одевалась как ее городские сестры: шляпка с перьями, корсет, платье ярких цветов, панталоны, черные шорты, желтые сапоги и зонтик. Крестьяне стали выглядеть как все.

;

Мы знаем, что долгое время они выглядели по-разному - даже друг от друга. Они носили свои грубые, грубо скроенные наряды, окрашенные традиционными красками, отличавшимися в разных районах, с традиционными фасонами, отражавшими окаменевшую фантазию местного портного, образ пестрого общества, иллюстрируемый одеждой и головными уборами, подчеркивающими восприятие крестьянином географических различий". У паев была своя униформа - разные платья для торжественных случаев, разные шляпы и чепцы. Так же как и ремесла: мельники были одеты во все белое, вплоть до шляпы. Даже дорожных и строительных рабочих можно было узнать по вельветовым или молескиновым брюкам, цветным фланелевым поясам, сюртукам и фетровым шляпам. Затем, примерно в 1850-1860-х годах, появился один из первых предметов одежды, который мужчины стали покупать на рынке, - блуза, которую поначалу носили только в дни отдыха. А вместе с ней появились и первые ропоты по поводу растущего единообразия в одежде. Но под плащом домотканое сукно, ворсистое и жесткое, как картон, продолжало жить".

В конце 1880-х годов, когда Дьедонне Дерньи опубликовал свою "Книгу любопытных вещей", он открыл ее замечанием о том, что современная мода, проникшая в сельскую местность с середины века, вытеснила местные костюмы и головные уборы. Но Дергни жил в Эвре, а в долину нижней Сены городская мода проникает легче, чем в другие регионы Франции. В Лораге, Маконне и Бурбонне старый местный костюм сохранялся до Второй империи, традиционные головные уборы - до 1880-х гг. В Оверни одежда местного производства сохранялась до конца века, костюм служил 20-30 лет. 30 лет. Отец часто вырезал семейные сабо, женщины вязали пеньковые чулки, которые никогда не изнашивались, но не согревали. В городе покупалась только кофта. Такая ситуация сохранялась вплоть до войны, когда готовая обувь и одежда полностью вытеснили домашние изделия. Однако в путеводителе 1886 года утверждалось, что овернцев можно встретить повсюду, и что овернские нравы и манеры "теперь такие же, как во всей нашей прекрасной Франции". Что бы ни говорили, овернцы "воспитаны, говорят и ведут себя как все французы". Очевидно, возникла необходимость успокоить или предупредить потенциального посетителя.

Мы не должны сильно оплакивать уход этих буколических укладов. Мартин Надо без особой любви вспоминал свою домашнюю одежду, грубую, жесткую ткань, которая делала ее обладателя "неловким и тяжелым, неуклюжим, с трудом поворачивающимся". Лучшим свидетельством точности его воспоминаний является то, что от этой одежды он отказался при первой же возможности. И фелибуржец Фре-дерик Мистраль, и бретонский поэт Теодор Ботрель настаивали на том, чтобы их жены носили местную одежду. Как только мужчины умерли, соответственно в 1914 и 1925 годах, вдовы отказались от того, что, по всей видимости, считали навязанным". К тому времени местный костюм стал костюмом для всех. Но если это и произошло, то только потому, что повсеместно молодежь перешла на современную городскую одежду.

Во всех местах, где к концу века сохранялась местная одежда - в Лимузене, Оверни, Велайе, Бретани, - молодежь пыталась от нее уйти. Парни носили, по крайней мере, плавки, пиджаки из широкой ткани, костюмы из твида или саржи; девушки надевали купленные в магазине платья и носили "броские солнцезащитные тени, которые делали их вид совершенно испуганным". Даже шляпы с цветами и перьями делали успехи. Новинкой стали и городские украшения. Традиционно женщины носили свое богатство на себе - в цепочках, брелоках, серьгах; чем более отсталым был регион (например, Велай), тем дольше сохранялась эта практика. После 1885 или 1890 года, после 1900 и 1914 годов тяжелые золотые цепи ушли в прошлое. С другой стороны, появились обручальные кольца, как у представителей среднего класса, особенно после войны, когда стало легче добираться до города на машине или автобусе, чтобы их купить. Как сказал в 1936 году информатор из Понсина (Луара): "Раньше у людей были часы и цепочка [для обозначения помолвки]. Сегодня люди делают то же самое, что и в городе, - покупают обручальное кольцо".

Поступать так, как поступали в городе, особенно одеваться так же, означало явно продвигаться по служебной лестнице. Крестьянский костюм часто презирали как признак неполноценности, не в последнюю очередь потому, что многие буржуа заставляли носить его своих слуг. Выглядеть как Бекассин не способствовало самоуважению. Но и традиционный костюм был плохо приспособлен к современной жизни: высокие прически, длинные, тяжелые, объемные юбки, грубые материалы, менее интересные, чем те, что можно было купить, и, наконец, слишком долгий срок носки, когда даже дешевые готовые модели стали выходить из моды довольно быстро. В любом случае, крестьянский костюм, как и одежда горожан, всегда развивался и продолжал развиваться на протяжении большей части XIX века. По мере того как местная промышленность приходила в упадок, а национальная мода проникала в последние бастионы изоляции и бедности, костюм терял связь с жизнью людей. В нем больше не было смысла. А конкуренция была слишком сильной. В докладе, прочитанном на провансальском конгрессе в 1906 г., автор указывал, что арлезианский костюм насчитывает менее ста лет, а его современная форма существует всего ро или 15 лет. Истинный костюм для церемоний и танцев, он все больше укладывался в узкие рамки, был жестким, сильно орнаментированным и неуклюжим. К несчастью, все большее распространение получало "французское платье", столь удобное по контрасту, столь легко надеваемое. "В некоторых деревнях, даже по воскресеньям, надевают это [французское] платье на танцы или прогулку. Лиф так удобно надевать! Только шляпки не хватает, чтобы костюм был дамским: шаг легкий". Все это было связано, по словам докладчика, с "более активным образом жизни, более непринужденными отношениями, со всем протоколом старой жизни Арля, который исчезает"?

Окончательно исчезли фалды и костюмы, поскольку они были слишком дороги. Пришли в упадок обслуживавшие их местные чепчики и кружева, один за другим закрывались портные, вышивальщицы, исчезли местные штрихи на блузках, поскольку образцом для всех провинциальных покупателей стал уникальный парижский образец, исчезли сабо, особенно роскошные, а вслед за ними и кожаная обувь местного производства, ненужная теперь, когда можно было приобрести парижскую одежду, изготовленную вручную. Справедливый наблюдатель заметил, что изменения сделали одежду "более банальной, несомненно, но и более приятной, легкой, часто стильной". Об этом стоит помнить, выражая сожаление по поводу исчезновения традиционных костюмов".

Инновации, накопление разрозненных новинок, постепенный процесс, более или менее ощутимый: готовое заменяет самодельное; свернутые сигареты заменяют табак, с изменением жестов и терминологии; кольца заменяют цепи; шкаф и зеркало, которые нужно было покупать в магазине, заменяют деревянный шкаф, который мог сделать местный житель. Все это напрягало колыбель общинных отношений и связей, напрягало и изменяло ее. Ведь старая структура, по сути, не ломалась, она растягивалась, вкручивала новые витки в старые формы, вписывала новомодное и современное в привычные узоры. Так было с велосипедами, которые позволили фермерам, обычно питавшимся в поле, возвращаться домой на велосипеде и тем самым увеличили сходство между жизнью на ферме и жизнью в городе - правда, в основном после Первой мировой войны. Так было и с фотографией, которая очень скоро была привлечена для сопровождения великих церемоний и праздников жизни, чтобы зафиксировать их навечно и придать торжественность событию. Сначала для свадьбы, главного семейного праздника, в конце концов (хотя много позже) на крестины и первое причастие, фотография, формальная и величественная, вошла в контур ритуальных даров и жестов: новый обряд, как новый костюм или речевой оборот, примыкающий к старым или заменяющий их.

Глава 14. РУСЬ В УРБЕ

О крестьянстве я пока ничего не буду говорить, потому что оно живет в своем мире, со своими обычаями и традициями, которые надо изучать отдельно.

-P.G.HAMERTON

"Это не деревня, здесь были дома; это не город, улицы были изрыты колеями, как рельсы, и на них росла трава; это не деревня, дома были слишком высоки". Описание Фобур-Сен-Марсель, сделанное Виктором Гюго в эпоху Июльской монархии, вполне может быть применено ко многим провинциальным городкам и через поколение, и даже через два! Деревня и город пересекались в таких маленьких, сонных центрах, как Серилли (Аллье), Мийо (Авейрон), Бриуд и Иссинго (Верхняя Луара), Флорак и Марвежоль (Лозер), Сен-Флур (Кан-таль). Эти города, выступавшие в роли "маленьких столиц" для полудюжины коммун, были спящими не совсем красотами, которые периодически пробуждались, когда кратковременная суета еженедельного рынка или сезонной ярмарки нарушала их покой. Однако именно через эти города национальная культура и те изменения, которые она предполагала, передавались в сельскую местность. "Лаборатории, - называл их Адольф Бланки, - где предприимчивый дух буржуазии готовит эксперименты, от которых выигрывает сельский народ".

Во время написания Бланки и в течение долгого времени после него эти небольшие сельские центры действительно были ближе к сельским, чем к городским стандартам. Крупные в большинстве своем бурги или деревни, они казались городским жителям примитивными, унылыми местами, "мрачными и изолированными", как Парфеней (Де-Севр) в 1882 г., из которого "изгнана вся интеллектуальная жизнь", или как Вик-ле-Комт (Пюи-де-Дем), затянувшийся в 1903 г. в анахроническую неживописность. В 1904 г. Менде (Лозер), столица дикого Жеводана, был "мрачным и зловещим" местом ссылки для учителей, офицеров и государственных служащих, которые были вынуждены там жить. Число таких зарвавшихся изгнанников иногда было необычайно велико: например, в самом Менде они и их семьи составляли 1234 человека из 5261 жителя, а там, где это происходило, торговля и жизнь города вращались вокруг их деятельности. Немало было и таких городов, как Турнон (Ардеш) с населением 5 тыс. человек, который "живет только своей субпрефектурой, своим трибуналом и чужаками". Отнимите их - и вы обречете половину населения на страдания"?

Присутствие в таких маленьких городках сообщества чужаков, не связанных с их обычной жизнью, создавало нечто очень похожее на колониальную ситуацию. Тэн почувствовал это, когда в 1864 г. описал провинции как находящиеся под опекой Парижа, который издалека цивилизует их, посылая туда своих торговых путешественников, государственных служащих и гарнизоны. Ситуация мало изменилась два десятка лет спустя. Профессиональный путешественник Ардуэн-Дюмазе отмечал, что город Беллак (Верхняя Вьенна) без своего гарнизона и чиновников был бы не очень большим. Промышленности в нем было мало. На рынке "крестьянки стоят в два ряда со своим скудным товаром: сыром, несколькими вишнями, клубникой, кроликом или курицей. Между ними идут и идут дамы, жены государственных служащих в сопровождении горничной, жены офицеров в сопровождении ор-дерли". Вот типичный колониальный рынок с его жалкими кучками продуктов, с его бесконечными терпеливыми продавцами, получающими крошечные, но значительные прибыли от обслуживания креолов или колонистов.

Там, где города не были островами для брошенных представителей центральной власти, они были (как сказал М.Ф. Паризе о Лангедоке) зависимыми продолжениями сельской местности. В целом условия жизни в таких городах были удивительно похожи на крестьянские, тем более что значительная часть их жителей зачастую была активно занята в сельском хозяйстве. Многие врачи и путешественники с чувством рассказывали об отсутствии канализации в этих фермерских городах, о совершенно грязных улицах, переулках и дворах, используемых в качестве общественных выгребных ям, что делало ходьбу опасной в любое время суток, а в темное время суток - героической. Существовала "первобытная привычка" справлять нужду на улице - единственное средство, когда в большинстве домов не было ни одной выгребной ямы. А вездесущие домашние животные - лошади, волы, куры, утки, гуси и лучший друг человека - свинья - усугубляли грязь и запахи. В 1851 г. в городе Флорак (Лозер) насчитывалось 185 свиней, т.е. примерно по одной на каждые десять жителей, и почти столько же свинарников, пристроенных, разумеется, к домам. Как отметил доктор Алло в Памье (Арьеж) в 1866 г., общий беспорядок значительно усиливался за счет крови и субпродуктов свиней, забитых на дому. Но, несмотря на многочисленные жалобы санитарных советов, "упрямая инертность" владельцев свиней, вероятно, сохранялась там до конца 1890-х годов, как и в Привасе и Тюле. Трудно было, как отмечал сам доктор, требовать, чтобы люди перестали разводить в своих домах "свиней, гусей, уток и т.д.": слишком много семей жило за их счет. Было и другое соображение: в таких районах, как Прованс, бедные почвы. Навоза было мало, а отсутствие средств на покупку искусственных удобрений делало его ценным. Улицы городов и деревень были усеяны ветками и листьями ароматных растений (самшита, лаванды, розмарина, шалфея), принесенных с гор и оставленных гнить на улицах и в переулках, смешиваясь с любыми пожертвованиями людей и животных. Таким образом, на каждой улице и в каждом переулке образовывались постоянные навозные кучи, а вместе с ними и крысы, которые процветали в таких необычайно благоприятных условиях. Вековая борьба муниципальных и санитарных властей за изменение такого положения вещей проходила с трудом, наталкиваясь на сопротивление маленького человека, у которого не было ни одного другого источника навоза для своего участка земли, даже туалета. Прошло немало времени, прежде чем канализационное законодательство 1894 г. оказало свое влияние. Но ликвидация семейной навозной кучи вместе с исчезновением семейной свиньи коренным образом изменили ландшафт сельских городов.

Тем временем были предприняты другие важные шаги по изменению облика малых и средних городов, где снос живописных домов и улиц, о которых мы сегодня сожалеем, происходил как освобождение. Век увял, годы осудили. Старые города были уродливы и мрачны. Исключения из этого правила требуют особого комментария. "Пезенас (Эро) весьма красив, несмотря на свой возраст", - удивлялся один офицер. "Несмотря на свою древность, Дакс - красивый город", - заметил другой. И Привас был бы вполне симпатичным, если бы не его неровности и варварская архитектура площадей и домов, слишком напоминающая феодальные времена для современного глаза.

К 1876 г. архитектор признал Привас вполне пригодным для жизни, если не выходить на новые бульвары, проложенные за пределами старого центра. В некоторых городах, например в Орлеане, как и в Париже, в самом центре были проложены новые улицы; в большинстве же окружающие стены были снесены и заменены широкими бульварами, чтобы "дать городу воздух" и освободить его от стеснений, связанных с замкнутым прошлым, консерватизмом и узостью как духовного, так и физического пространства. Не было ни одного авторитетного человека, который не приветствовал бы уничтожение темных извилистых переулков, чтобы впустить воздух и свет; разрушение валов, чтобы освободить место для "великолепных набережных"; выравнивание сырых, ветхих, нездоровых зданий, чтобы построить "элегантные новые", лучшие для здоровья и комфорта. "Задушенные" города, некогда скованные своими парапетами, продвигались к свободе, прогрессу и гражданской красоте. Одна из газет города Вар выразила общую гордость и ощущение того, что новые улицы и здания не только лучше старых, но и красивее. "Если бы наши отцы, так гордившиеся своими задушенными, извилистыми улицами, своими крошечными площадями с банальными фонтанами... своими тяжелыми каменными плащами... вернулись к жизни", то представьте себе их изумление при виде "просторных проспектов, княжеских резиденций, очаровательных домов... открытых солнцу и свету,... площадей и аллей, тенистых, как господские парки, ... приятных садов, которыми мог бы гордиться самый богатый сквайр".

К концу века появилось даже искусственное освещение. И если городской служащий ходил тушить мерцающие газовые фонари в 11 часов вечера, когда честные люди уже давно легли спать. Каждая четвертая лампа зажигалась в те ночи, когда альманах предсказывал лунный свет (даже при наличии облаков); по крайней мере, эти чудеса современности смягчали наступление темноты, ослабляли хватку бесконечных зимних вечеров и горели, как обещания нового мира.

Став центром внимания окрестных деревень, маленький городок, как правило, был смертельно скучен. Скука, уныние, похоже, были главным занятием буржуазии маленького городка. Многие люди в традиционных обществах вполне могли проводить большую часть своего досуга в скуке. Но, как и у всех тех, кто зарабатывал на жизнь трудом, у них было мало свободных часов. Те, кто не работал, были в основном сосредоточены в небольших городах, и там скука стала практически образом жизни. Мы слышим одни и те же горькие жалобы и от рабочих, и от учителей, и от дворян, вынужденных переехать на жительство по делам, и от чиновников, которые отчаялись найти, что сказать в своих отчетах: "В таком районе, - извинялся субпрефект Серета (Пиренеи-Ориенталь), - очень редко случаются важные происшествия... и я с большой тревогой спрашиваю себя, что я могу найти интересного для отчета на следующей неделе".

"

Были карты и трубы. Были ритуальные променады. Там, где было здание суда, иногда проходили захватывающие судебные процессы, на которые публика стекалась в таком количестве, что рушился пол, как в Вик-Фезенсаке (Жер) в 1874 году. Был (в конце концов) и железнодорожный вокзал, где праздные гуляки собирались, чтобы постоять и посмотреть на проходящие поезда. Ардуэн-Дюма-зет прибывает в Сен-Фуа-ла-Грандон (Дордонь) в один из воскресных дней. Год 1901 или 1902. Вокруг вокзала огромная толпа. Они приехали, объясняет он, "посмотреть на проходящие поезда [следовало бы сказать /e train? ], занятие правильное и господствующее над многими жителями маленького городка".

,

Иногда здесь устраивали погребения, от которых не отказывались. А иногда и зал, где странствующие актеры могли давать представления. Цензура бдительно следила за такими труппами в период Июльской монархии и Второй империи, но после середины века в небольших городах их становилось все меньше и меньше. Затем, в 1860-е годы, начинают появляться кафе-концерты, кафе-шантаны, алькасары, казино, все более многочисленные, посещаемые не только праздными людьми, но и семьями рабочего класса (много детей), которых привлекала умеренная цена кон-церта, за которую можно было услышать оркестр, певцов, возможно, посмотреть пантомиму. К 1870-м годам, по словам путешественника по Миди, "в самом маленьком городке есть такой театр".

d

Были, конечно, и сплетни. Невежественное и пакостное человеколюбие ...выступающее на сцене театра, расположенного на территории города или района... ужасное зрелище". Прежде всего, это клуб и кафе.

Сонливость, вялость, безделье, - сообщал в 1863 г. полицейский комендант небольшого городка в Ардеше, - отсталая цивилизация, апатичный дух, население, которое не заглядывает дальше приходского насоса. "Три четверти наших низкорослых граждан" (то есть мужчин) проводили свою жизнь в кафе. В кафе не столько пили, сколько сидели и смотрели. Были кафе для разных клик и политических групп, но всегда оставалось одно главное кафе, где формировалось общественное мнение, откуда оно распространялось за границу, где писалась местная газета, где можно было обменяться всеми сплетнями и новостями маленького королевства, которым управляли праздные, скучающие и любопытные постоянные посетители. Интересно, что в Драгиньяне (Вар) господство главного кафе (и его двойника - кружка) стало ослабевать со Второй империей и в 1870-е годы, их преобладание было подорвано распространением изобилия, которое до того времени было доступно лишь немногим. "Теперь, - писал в 1890-х годах историк Фредерик Мирер, - бездельники повсюду и нигде". Прежние бездельники обнищали, безделье само по себе слишком распространилось, чтобы доказывать свою состоятельность, и "буржуазия уступила место мерчантам" с их совершенно иным тоном".

Таким образом, к 1890-м годам буржуазный класс, если можно так выразиться, стал рассматриваться как дифференцированный: купцы и оптовики, сидевшие в кафе Драгиньяна, были не буржуа, старой городской аристократией, а выскочками, чем-то другим. Они не были буржуа, во-первых, потому что не были бездельниками, и безделье было одним из важных элементов старого определения буржуазии. Однако они были буржуа, потому что жили в городах, и их растущая популярность свидетельствовала о том, что общество и социальные классификации за последние десятилетия стали шире и сложнее. Бланки в 1851 г. не находил оснований для выделения буржуа среди жителей небольших городов. Для него буржуа по-прежнему определялись просто как те, кто не работает на земле, а не как одна часть городского населения по сравнению с другой, не говоря уже о том, что сегодня это промышленный рабочий класс.

Традиционный буржуа - это человек, привязанный прежде всего к бургу, агломерации, имеющей городской стиль и призвание на фоне разрозненных ферм и деревень сельской местности. Но мы уже видели, что это была очень широкая категория. В нее могли входить и совсем скромные ремесленники, чья база находилась в бургах, с одной стороны, и дворяне - с другой. Отчасти потому, что дворяне тоже жили в городе и их городские связи казались крестьянам столь значимыми, отчасти потому, что земельные аристократы отставали по численности, богатству и власти от растущих предпринимательских классов, дворян легко было отнести к буржуазии. В народную речь вошло традиционное ощущение зависимости: хозяин крестьянина по определению был буржуа. Как сказал Х.-Ф. Бюффе о землевладельцах Верхней Бретани: "Хотя они часто были дворянами, их арендаторы называли их "nor'bourgeots". Они также говорили "not'maitre" - наш хозяин". В Гаскони Эммануэля Лабата тоже были только крестьяне и буржуа, причем последние включали дворян, которые жили и получали доходы примерно так же, как и их нетитулованные сверстники, так что "между ними не делалось никакого различия".

Возможно, это был вопрос восприятия: "В Монлюконе, - объяснял субпрефект, писавший из Аллье, - каждый, кто не получает средства к существованию своим трудом или доходами, приобретенными своим трудом, называется буржуа. Буржуа - это человек, который ничего не делает и никогда ничего не делал". Хотя по любому определению буржуа составляют небольшую часть населения - около 10%, многие мужчины явно подпадают под эту классификацию, и, судя по всему, еще больше. Мадам Лафарг, звезда знаменитого убийства при Луи Филиппе, вспоминала, как мужчины Тюля (то есть мужчины единственной социальной группы, которая имела значение) проводили свою жизнь в кафе или около судебных инстанций: "Они почти все адвокаты, солиситоры, врачи и республиканцы". Значительную часть доходов профессионалов составляли частные отчисления.

ность, полученную по наследству или в результате брака, и они не могли долго и упорно трудиться. Многие должности, как, например, должность отца Мориса Барреса в Шарме, были в любом случае номинальными, обеспечивающими выполнение функций или титулов в соответствии с социальным положением человека, но не требующими от него больших затрат сил и времени.

Но были и те, кто жил только на ренту - от акций, облигаций, займов или аренды земли, - их было более 6% населения. Таких рантье было особенно много в небольших провинциальных городах. По данным переписи 1872 года, в Кагоре около 10% мужского населения жили исключительно за счет частных доходов. В 1874 году в Ренне и его окрестностях таких мужчин было более 8%, а еще 20% имели некоторый доход, который дополнялся "профессиональной деятельностью". Но в действительно небольшом городке, таком как Флорак в Лозере, где в 1851 г. почти ровно 10% жителей принадлежали к буржуазии, 17 из 100 глав буржуазных семей указали свою профессию как рантье или как живущих за счет доходов от своей собственности. Таким образом, вместе с пятью пенсионерами в городе мы видим значительную долю мужчин, у которых есть свободное время. Влияние таких людей, пока они существовали, и последствия их исчезновения как значимой силы в малых городах никогда не получали должного внимания. И это несмотря на проницательное замечание Анри Фебвра о том, что с 1880 по 1940 год он, как и все люди его возраста, воочию наблюдал "падение человека, который ничего не делает, человека, который не работает".

Пока они существовали и пока существовал тот образ жизни, который они представляли, такие люди должны были быть в самом центре жизни маленького городка. Их средства были ограничены, но время - нет: они могли позволить себе немало его для пустопорожних разговоров. Если они не все были республиканцами, как утверждала мадам Ла-Фарж, то, во всяком случае, были политизированы, поскольку политика - местная и национальная - давала поводы для беспокойства и дискуссий там, где других поводов для размышлений было сравнительно мало. Во всяком случае, их к этому приучили.

Сын буржуа был воспитан на классической науке. Идеалы, заложенные в нем, какими бы смутными они ни были, соответствовали доступным ему занятиям и усиливали их действие: следить за управлением имением (пусть и на расстоянии), выполнять какую-нибудь общественную работу, не отнимающую много времени, изредка появляться "на форуме" и отводить много времени для "наслаждений духа и дружбы" - все это было достойно учения римских текстов".

Римская или нет, эта буржуазия была сельской. Часто она жила в поместье или в пределах досягаемости от него. Земельная собственность означала сначала избирательные права, а затем экономический престиж вплоть до 1870 года. Буржуа "измерял свое влияние размерами своих земель". Даже если должность, профессия или ремесло требовали от него поселиться в городе, земля оставалась рядом, и он оставался рядом с ней, потому что это был истинный источник его состояния, а значит, его влияния и статуса.

Излишне говорить, что не все буржуи ничего не делали. И очевидно, что буржуа был (и остается) запутанным термином, который скрывает еще больше различий, чем показывает. Согласно Эмилю Гийомену, в первые 20 лет Республики население Серильи делилось на четыре основные группы: большие помещичьи семьи, отгороженные от всех остальных групп и прочно связанные со своей кастой; более доступная группа - врачи, аптекари, нотариусы, богатейшие купцы и немногочисленные государственные служащие; третья группа - бизнесмены (торговцы, скототорговцы, лавочники), управляющие и другие агенты по продаже недвижимости, а также зажиточные фермеры, обеспечивавшие связь с четвертой группой - "маленькими людьми", мелкими лавочниками и ремесленниками. Именно представители последней группы подчеркивали противопоставление города и деревни, надевая костюмные пиджаки и выставляя собаку, чтобы отличить себя от "крестьян в синих плащах, чья речь была грубой, безлюдной и жаргонной". Но, видимо, именно эти люди, наиболее близкие к крестьянам, которых они презирали, которые в свою очередь возмущались и завидовали им, были великими носителями тех укладов и нравов, которые они сами так старались перенять.

Именно здесь термин "буржуа" может легко нас обмануть. Где закончилась буржуазия и начался "народ" или "маленькие люди", зависит от точки зрения. Для большинства чиновников - после второй группы Гийона. Для низших сословий - где-то в четвертой. Где проходит граница, не так уж важно, если мы помним, насколько гибким был термин "буржуа", и что он имел значение для людей того времени, которые проводили достаточно тонкие различия (хотя и довольно путаные). Крестьяне очень хорошо понимали то, что в свое время дофинуа Барнав осуждал как важность, причем на всех уровнях.

Мистраль, который относился к роду босяков, рассказывает, что в его семье, состоявшей из очень зажиточных фермеров (своего рода "переходный период между крестьянством и буржуазией"), родители были угодливы перед месье, которые говорили не так, как они, и что его отец, который обычно называл свою жену "госпожой", в присутствии своих социальных начальников называл ее ma mousé (женщина или жена)".

Еще важнее было то, что можно было довольно легко перейти из одного класса в другой, подняться из дряхлой буржуазии в менее дряхлую. И что социальная иерархия маленьких городков была выстроена таким образом, что те, кто поднимался на ступеньку выше, оставались рядом друг с другом и с теми, кто стоял позади"°. Это еще один аспект буржуазии: с одной стороны, праздность и время для общения с другими, с другой - активность и возможность влиять на других не только аргументами, но и примером. Это хорошо выразил в 1853 г. субпрефект Обюссона в Крезе, объясняя, что буржуазия в его районе появилась недавно, а ее народные корни еще очень заметны. "Это все тот же народ, но более богатый и образованный. Его ум и активность поразительны, его гордость и честолюбие безмерны. ...Такая буржуазия держит народ в своих руках, как я в данный момент держу свою ручку. Она ведет их дела, ссужает их деньгами, льстит им бесчисленными семейными связями". Вот он, начинающий буржуа, вытесняющий старого.

Издержки и заработная плата росли, а цены на урожай - нет, поскольку железные дороги заранее предупреждали дефицит, перевозя зерно по всей стране. Тем не менее, земельный голод поддерживал рост цен на землю. К концу Второй империи земля стоила так дорого, что даже при самом лучшем управлении она приносила не более 2-3% дохода, в то время как надежные облигации или акции могли приносить доход в 5% и более}. К началу века помещичье хозяйство превратилось в обузу, нехватка рабочих рук еще больше снизила его доходы, а престиж сельских буржуа, сфера деятельности которых сокращалась вместе с их доходами, заметно упал. Все более обособляясь, старая буржуазия вытеснялась новыми людьми, навязывавшими себя богатством и услугами, которые приводили их в широкий контакт с крестьянами, с которыми они имели дело профессионально - в конторе, магазине, магазине.

В то время как крупное землевладение становилось все более убыточным, крестьяне зарабатывали больше на тех акрах, которые они могли обрабатывать сами с помощью семьи и, самое большее, нескольких наемных рабочих под строгим надзором. Между тем, по мере того как крупное землевладение становилось все более убыточным, крестьяне лучше зарабатывали на тех акрах, которые они могли обрабатывать сами с помощью своей семьи и, в крайнем случае, нескольких наемных рабочих под строгим надзором".

Жить по-буржуазному стало дороже. Комфорт, еда, светская жизнь - все это становилось дороже. Небольшие доходы от земельных владений не успевали за ними. Мужчины, от которых зависел их социальный и экономический статус, реагировали на это тремя способами: экономили и упирались рогом, продавались, планировали семью или вступали в добровольное безбрачие. Первый способ ограничивал их повседневное влияние на общество, второй - устранял основу их влияния и престижа, третий, в результате которого семья нередко оставалась без прямого наследника, затрагивал связи, которые были неотъемлемой частью регионального влияния собственнического класса. Чужой наследник угасшей местной семьи уже не командовал престиж и интерес, которым пользовались его предшественники. В любом случае, он часто продавался.

Нигде эти процессы не проявлялись так ярко, как на юго-западе, где после 1860-х годов крупные поместья стали уступать место более мелким владениям, земельным пассам.

В результате крестьяне могли больше экономить, поскольку использовали семейную рабочую силу и не беспокоились о высоких зарплатах; обрабатывали землю больше, чем наемные рабочие крупных хозяйств; диверсифицировали свое хозяйство и поэтому меньше страдали от колебаний цен на зерно. В любом случае увеличение спроса, вызванное ростом уровня жизни, в сочетании с улучшением транспортной системы означало, что теперь на рынке можно было купить и продать больше урожая, причем по более выгодным ценам, по крайней мере, с точки зрения мелкого производителя, который в итоге получал больше денег, даже если рыночная цена была не очень высокой. Больше денег означало больше земли, а также большие, лучше построенные дома, лучшее питание, лучшую одежду и лучшие инструменты для производства большего количества продукции.

производство. Это также означало повышение уровня образования - для крестьянина за счет расширения социальных связей, для его детей - за счет школы. Лучше усваивая уроки, которые преподавала сельская буржуазия, крестьянин со временем брал на себя ее функции. Накануне Первой мировой войны Лабат обнаружил, что зажиточный крестьянин из Жерса заменил своих бывших беттеров не только в загородном доме или небольшом замке, который он купил у их наследников, но и на своих местах в муниципальном совете и мэрии, в качестве заместителя мирового судьи, в жюри присяжных и школьных советах, в составе администрации префектуры. Крестьяне становились "хозяевами деревни и сельской местности"?

Глава 15. КРЕСТЬЯНЕ И ПОЛИТИКА

Серьезным для этого режима и для его злорадства является то, что он рискует не быть рассказанным только после публикаций в Journal Officiel.

-ЛУИ ШЕВАЛЬЕ

Политизация французского крестьянства по-разному связывается с Французской революцией и ее последствиями или с лихорадочными днями 1848 года и шумной пропагандой тех лет, которые увенчались восстанием в декабре 1851 года. Морис Агульон написал фундаментальную работу, в которой показал, как сельское и мелкопоместное население провинциального города Вар пробудилось к национальной политике, как политика буржуазии стала политикой крестьянства; а Филипп Вижье проследил аналогичные события немного севернее, в альпийских регионах. Несмотря на предупреждение Агульона о том, что предыстория современной демократии во Франции уходит далеко в 1860-е годы, до сих пор принято считать, что политические тенденции, приостановленные во время имперского перерыва, каким-то образом ожили и выразились, когда наконец-то получили свободу после 1871 и 1877 годов. Стабильность политической ориентации, тщательно нанесенная на карты Франсуа Гогюэлем и его последователями, а также эволюции, объясненные Андре Зигфридом и другими, как представляется, подтверждают это мнение.

Моя цель здесь, как и во всей этой книге, состоит в том, чтобы предположить, что на значительной части территории Франции процесс политизации шел медленнее, чем мы думаем; что, хотя многие регионы действительно двигались в том темпе, который указывают историки, другим потребовалось больше времени. Конечно, в этих регионах революция, террор, 1848 год и переворот Луи Наполеона 2 декабря в какой-то мере заложили основы политических взглядов, но они вписывались в более ранние структуры, основанные на других воспоминаниях, например, о Реформации, и служили другим интересам, прежде всего местным. Политика в тех частях сельской Франции, которые я рассматривал, оставалась на архаичной стадии - локальной и личной - по крайней мере, до 1880-х годов. Эволюция к современности, то есть к осознанию и озабоченности проблемами национального или международного масштаба, в этих регионах, по-видимому, началась после 1870'х. Это произошло в ходе интеграции этих районов во Францию - в рамках того же медленного и сложного процесса, который мы наблюдали до сих пор: перетекания городского уклада и ценностей в сельскую местность, колонизации страны городом.

Вопрос не в том, существовала ли политика в деревне. Каждая община в определенном смысле была полисом. Вопрос в том, можно ли интерпретировать локальные, sui generic интересы, которые там вырабатывались, в привычных терминах национальной политики. Этот вопрос не мог не волновать многих французов того времени. Жюль Валлес, знавший кое-что о слаборазвитой Франции благодаря тому, что родился в Ле-Пюи, в Велае, отражал господствующую точку зрения, которая в лучшем случае была взглядом из провинциального городка. Летом 1880 г. он опубликовал рассказ, который можно назвать историческим вымыслом, о зерновом бунте, потрясшем важный рыночный город Бузанже в Индре в 1847 голодном году". В этом рассказе Валлес усложняет небольшую жаккарду, вводя в нее атрибутику современной политики: революционные идеи, тайные общества, полицейских, все сценические свойства городской политической сцены, на фоне которой неизбежно возникала сельская, даже у сочувствующих наблюдателей.

Но крестьянская политика не была похожа на политику Ле-Пюи, Нанта или Кана, которую знал Валлес, не говоря уже о политике "Справедливости" Клемансо, в которой появился рассказ Валлеса. И если трудно сказать, чем была крестьянская политика, то не так уж трудно показать, чем она не была. Это я и попытаюсь сделать.

Переход от традиционной локальной политики к современной национальной произошел тогда, когда индивиды и группы перешли от безразличия к участию, поскольку почувствовали свою причастность к нации. Это означало не только интеллектуальную эволюцию - осознание себя частью более широкой структуры. Это означало, что мужчины и женщины, как частные лица и как члены определенных групп, должны быть убеждены в том, что происходящее в этом широком образовании имеет для них значение и должно приниматься во внимание. Другими словами, национальная политика становится актуальной, когда видно, что национальные дела влияют на людей и местность. Но прежде чем это можно было увидеть, это должно было произойти. Пока этого не произошло, т.е. пока дороги, рынки, товары и рабочие места не стали частью национального целого и не зависели от национальных событий, архаичная политика, как мы ее вполне можем назвать, имела вполне здравый смысл. И мы увидим, что такая политика эффективно существовала до тех пор, пока существовали условия, которые она отражала и обслуживала; и что, когда она разрушилась, она оставила свой след в современной политике, какой мы ее знаем.

Мы уже говорили, что правительство и государство в первой половине XIX в. смутно представлялись как органы взимания налогов, изредка вмешивающиеся в поддержание общественного порядка (не обязательно тождественного местному) и отправление правосудия (не обязательно тождественного справедливости). Как и альпийские крестьяне, описанные Адольфом Бланки в 1848 г., как и бретонцы, о которых писал Эмиль Сувестр в 1843 г., деревенские люди того времени знали только "la douane et le fisc". Правительство, его форма, его название, имена его лидеров и его институты оставались неизвестными или почти неизвестными. А те партии, которые существовали, были политическими только потому, что представляли что-то другое, например религию. Автор путеводителя по Аулу в Пиренеях хорошо выразился. Для местного крестьянина, писал он в 1873 г., правительство - это существо, "склонное к злоупотреблениям, жестокое к маленьким людям, требующее налогов, препятствующее контрабанде и живущее в Париже". Оно не было частью жизни крестьянина, он не имел в ней никакого участия; то, что оно могло бы его представлять, казалось бы бессмыслицей".

Тысячи чиновников - полицейские и жандармы, судьи и прокуроры, префекты и субпрефекты, - которые внимательно следили за "общественным духом" в деревне, жили в городах. Их отчеты отражали сложившееся там мнение. Это важно помнить, потому что даже низшие чины в провинциальных городах в той или иной степени участвовали в национальной политике, о которой их собратья в сельской местности не имели представления. Чиновники знали, что разница есть, и говорили об этом, когда их могли побеспокоить. Политика - для дворян и для буржуа, - объяснял в 1848 г. мэр-республиканец из Сент-Эньяна (Луар-и-Шер). Что касается бедных крестьян, то они делились на две категории: "заблуждающиеся и одурманенные".

В 1864 г. императорский прокурор в Бордо писал: "Различие между сельским населением и горожанами не существует. Сельские жители были равнодушны к политическим дебатам и вопросам, которые их непосредственно не касались, в то время как "в просвещенных классах и среди рабочего населения городов" политическая жизнь, "дух критики и дискуссии" приобрели новое измерение". Банальности, конечно, отсюда настолько привычные, что мы склонны их не замечать, но вот две темы, которые будут повторяться до конца века. Первая: политическая деятельность или, по крайней мере, дискуссия ограничивается городами, а страна, равнодушная к политике, интересуется только своим трудом. Во-вторых, за его пределами существовали некие "просвещенные классы", численность которых была явно ограничена, что еще больше сокращало политически значимое меньшинство.

"Только самая просвещенная часть общества" (Иссуар, Пюи-де-Дем, 1841 г.). "Классы, читающие газеты" (Арьеж, 1866 г.). "Высший и просвещенный класс, формирующий мнение масс" (Ломбез, Жер, 1867 г.). "Грамотный класс" и "ограниченный круг людей, интересующихся политикой".

(Мюрат, Канталь, 1867 г.), те немногие, кто "немного грамотнее массы населения" (Мауриак, Канталь, 1866 г.). "Часть населения с буквами" и "другая часть... которая не интересуется политикой" (Эпиналь, Вогезы, 1869 г.). Только горожане интересуются политическими вопросами (Анже, 1866 г.). "Только те, кто находится в комфортных условиях" (Лимож, 1867 г.). В то же время "деревенские жители, ... в огромном большинстве, заняты исключительно своим сельскохозяйственным трудом и равнодушны к событиям, волнующим мнение в крупных центрах" (Анже, 1866). "Непросвещенное рабочее население не интересуется принципиальными вопросами" (Лимож, 1867 г.). "Крестьянин поглощен своими делами" (Мориак, 1866 г.). Лесное население "не проявляет никакого интереса к политическим вопросам. В городах, где читают и обсуждают газеты, с большим интересом следят за дебатами в палате" (Mauriac,

1867). Крестьяне прислушивались, когда дело касалось их собственной жизни, например, как планируемая реорганизация армии и стоимость освобождения от военной службы. Стоило затронуть "частные интересы, которые только и господствуют над их стремлениями" (Cantal, 1866), и чиновники с некоторым удивлением отмечали, что "даже" деревенские люди начинали волноваться. Однако в большинстве случаев царило безразличие, и Третья республика поначалу, похоже, не принесла особых изменений. "Лишь немногие грамотные люди" обращали внимание на политику, писал в 1875 г. полицейский из Плезанса (Жер). Конституционные законы, - сообщал в 1875 г. командир жандармов в Бордо, - "вызывают восторг в городах, но почти не замечаются в деревне, озабоченной только тем, как продается вино". Даже политические кризисы 1876-1877 гг. не оказали влияния на людей, интересующихся филлоксерой, а не политикой.

Некогда пламенно революционный Жерс почти не вызывает отклика за пределами таких крупных центров, как Лектур.

В дальнейшем я покажу, как все это изменилось. Но, по крайней мере, в Пиренеях, судя по официальным отчетам, процесс шел мучительно медленно. Общественное мнение "остается мнением городов и буржуазии". Общественность, по-видимому, определяется как те немногие избиратели, которые читают газеты, а население - как та ничтожная часть людей, которые "умны и грамотны". Наконец, в 1898 году полицейский суперинтендант в Пертусе подобрал правильную описательную фразу, выделив "политическое население" в противовес "населению в целом", которое равнодушно к политике. Политическое население оставалось небольшим - возможно, четыре-пять человек в каждой деревне, которые, по мнению субпрефекта Памье, писавшего в 1905 г., обращают внимание на национальные или международные новости". Даже такой животрепещущий вопрос, как "дело Дрейфуса", чьи интриги "завораживали общественное мнение" в Лиможе, оставил сельских жителей равнодушными и не вызвал особого интереса за пределами провинциальных столиц с политическим классом*.

Но политическое сознание может существовать и вне тех людей, которые в любой эпохе проявляют интерес к политическим новостям и политическим дебатам. Если вводить в заблуждение, что взгляды нескольких человек составляют общественное мнение, то, конечно, столь же ошибочно говорить, что большинство не имеет своего мнения. Однако это мнение вряд ли было столь последовательным, как хотелось бы некоторым. В частности, марксистские исследователи стремились показать, что политическая напряженность вполне современного характера затрагивала крестьянство, что его борьба с помещиками, и чиновники имели политическое видение и вид протеста, которые вписывались в узнаваемую схему классовой борьбы. Маркс знал об этом лучше. Для Маркса французские крестьяне не были классом, поскольку "тождество интересов" не порождало в них "ни общности, ни национальной связи, ни политической организации". Придя к такому выводу в 1850 г. в "Восемнадцатом брюмера Лутса Бонапарта", Маркс не видел причин изменять или уточнять это утверждение сноской во втором издании 1869 г., так же как и Энгельс в третьем издании 1885 г. Оба они совершенно правильно заметили, что изоляция, способ производства и бедность, "усиленная плохими средствами сообщения Франции", обусловливают жизнь, мало связанную с обществом, то есть с политическим обществом с узнаваемой классовой структурой, которая их интересовала. Из этого оба сделали вывод, что крестьянство, не способное видеть себя и функционировать как класс, представляет собой некое "сложение гомологичных величин, подобно тому как картофель в мешке образует мешок с картошкой". О неспособности даже самых проницательных увидеть структуру крестьянского мира свидетельствует знаменитая фраза: "Маленькое хозяйство, крестьянин и его семья; рядом с ними еще одно маленькое хозяйство, еще один крестьянин и еще одна семья. Несколько десятков таких крестьян составляют деревню".* Ничего, кроме картошки, потому что формы организации, солидарности и ценности крестьянского мира не сводились к городским понятиям - пока не сводились.

На мой взгляд, скорее, крестьяне видели (и видят) себя не столько классом, сколько состоянием, образом жизни со своими иерархиями старого образца (богатые и бедные, более или менее доблестные и т.д.), которые долгое время их вполне устраивали. Социальные различия были заметны: между теми, кто имел, и теми, кто не имел, между теми, кто владел землей, и теми, кто ее арендовал (но среди этих последних крупный арендатор вполне мог быть и месье, и буржуа), между подмастерьями-мещанами и безземельными батраками. Подобные группы не вступали в браки - так же, как вступали в брак лесорубы и крестьянские дочери*. Они держались особняком, на танцах и праздниках держались отдельно. Например, в Лораге в 1860-х гг. издольщики и домашние хозяйки танцевали под волынку и придерживались старых традиций, таких как ригадон, а мелкие землевладельцы наслаждались танцами из трех частей.

Оркестр из трубы, кларнета и барабана, и закружились в вальсах, польках и кадрилях "как в городах".

Конечно, богатство было решающим фактором, тем более что богатые и бедные, как правило, были родственниками. В деревенском обществе различались "богатый Бреле" и "бедный Бреле", домен, где разводили скот, и холдинг, где были только коровы, обычный коттедж и замок с верхним этажом и флюгером на руфе, миетта, которой достаточно фамилии, ла Кулод, носящая фамилию мужа, буржуа. В этом доме жили мадам Лепо, сбросившая крестьянскую одежду, и мадам Лепо, торговавшая бакалеей. Социальная иерархия проявлялась и в отношениях между полами. На танцах младший сын среднего фермера не мог танцевать с дочерью богатого фермера, не вызывая восторженных комментариев. Между "большим домом" и остальными существовала пропасть, которую легко можно было узнать по второму этажу, монументальным воротам или другим дорогим украшениям. По сей день, говорит Пьер Бурдье о своем Бигорре, девушки больше смотрят на ворота, чем на мужчину".

Богатство неизбежно влияло на политические расстановки. "Крестьянин Норда - буржуа, - заявляла в мае 1849 г. демократическо-социалистическая ("красная") газета Тюля, - рядом с ним крестьянин Коррезе - почти нищий". Вывод, который можно было сделать, был очевиден. В 1849 г. в окрестностях Тюля крестьяне окрестили консервативный избирательный список Ja liste des riches. Консерваторы крупно проиграли. Во всем Лимузене, по сообщению прокурора Лиможа, крестьяне голосовали за "красных", ожидая "раздела имущества буржуа". Радикальные идеи проникали в деревню, одетую в старую одежду и еще более старые надежды. В этом не было ничего удивительного. Но это следует иметь в виду, интерпретируя их успех.

Однако богатство было далеко не единственным фактором. Прекрасный портрет Оливье Перрена, посвященный Квимперуа, подчеркивает разнообразие классов и рангов (не в марксистском смысле), которые можно найти в бретонских деревнях, особенно различия между теми, кто владел, кто арендовал и кто делил обрабатываемую землю, и внутри каждой группы дальнейшее ранжирование, основанное на древности. "Тщеславие, - писал Перрен, - руководит браками не меньше, чем арифметика", и деревенские аристократы считали унижением жениться не на представительницах своей "касты". Более плебейский остаток столь же осторожно относился к тому, с кем вступал в брак и с кем вообще вступал в связь. Люди смотрели вниз, а не вверх. В 1909 г. лидеры крестьянских союзов в Аллье осуждали крестьянскую иерархию, прежде всего издольщиков, которые эксплуатировали и презирали своих якобы "низших", проявляя "презрение", "гордость" и "высокомерие" к слугам и наемным рабочим, образ жизни которых они часто разделяли. Презрение кажется лейтмотивом классовых отношений: от одной группы к другой, в каждом обществе - небольшой каскад презрения, объясняемого или рационализируемого по самым разным основаниям. Однако столь архаичные установки трудно вписать в современную модель. Сравнительно высокий уровень эндогамных браков во Врайвиле (департамент Эвр) наиболее ярко проявлялся на профессиональной основе: фермеры и ткачи держались в стороне друг от друга, а браки отражали скорее семейные традиции, чем чисто экономические соображения. В Шабли (Йонна) двумя "классами" были мелкие землевладельцы и виноградари, которые разделялись как в политике, так и в интересах. В Лимузене крестьяне презирали простое чесальщики шерсти. В альпийских регионах Филипп Вижье не смог обнаружить четких социальных классов, только различные группы, отличающиеся профессией, состоянием и местным влиянием". Это объясняет случаи "вертикальной" солидарности, особенно многочисленные в 1848 году (и ранее), когда местные власти (мэры, священники, богачи) выступали на стороне крестьян против национальных властей и их представителей, а также против представителей "злых богачей", таких как ростовщики и землевладельцы-затворник*.

Однако само слово "класс" может ввести в заблуждение, поскольку оно намекает на реальные социальные противоположности и солидарности, выходящие за рамки конкретных случаев. На самом деле, как показал Роже Брюне на примере Комминга середины 1880-х годов, распри возникали в основном между группами, занимавшимися разными видами деятельности, или между соперничавшими деревнями, или между соперничавшими секциями одной деревни. До тех пор, пока социальный горизонт оставался ограниченным, политические категории также оставались ограниченными. Должно было пройти некоторое время, прежде чем дидактические утверждения и опыт, составляющие класс, перешагнули бы границы местного сообщества; прежде чем доступные, видимые, локальные иерархии и напряжения уступили место более абстрактным национальным; и прежде чем произошел переход "от системы социальных порядков, основанных на местностях, к национальной системе социальных классов".

Именно в этом контексте мы должны кратко рассмотреть основной аргумент в пользу политизации крестьянства до Третьей республики, прежде всего, события 1848-51 гг. Было бы несправедливо, хотя и заманчиво, процитировать Ричарда Кобба о Великой революции как о "великолепной неуместности" - несправедливо, потому что не соответствует контексту, поскольку Кобб пишет о маргинальных группах, какими бы многочисленными они ни были. Однако в важных отношениях слова Кобба применимы в более широком смысле: ведь революция мало изменила условия труда и оплаты, а также обычаи и традиции, связывавшие жителей деревни между собой, а издольщиков или домохозяев с их господами. Как отмечал Эммануэль Лабат в Гаскони, революция "прошла над деревнями, хуторами, фермами, не затронув социальную и экономическую жизнь, повседневную рутину жизни". Новые договоры аренды просто повторяли старые с добавлением новых налогов. Так, хозяин-республиканец, сменивший имя Пьер на Скаэвола и поклявшийся следовать "священным принципам Горы", записал в своем журнале новый договор аренды для своего издольщика (не удостоенного в описании звания гражданина), включающий традиционные условия и обязательства - цыплят на праздник Святого Иоанна, каплунов на праздник Всех Душ, кур на Рождество. При Июльской монархии налоги, которые платили издольщики Верхней Вьенны, все еще назывались опросным налогом, а в Жерсе и Ландах контракты некоторых издольщиков включали десятину вплоть до Первой мировой войны".

b

Официальные и полуофициальные комментаторы того времени утверждали, что низшие классы политизированы. Но даже они признавали, что дальше заботы о материальных интересах дело не пошло. В любом случае, кто же были эти низшие классы? Факты свидетельствуют о том, что это были городские жители. Корбин обнаружил, что городское население на всех уровнях было открыто для политических идей, в то время как в сельской местности массовые реакции отражали более древнюю и глубокую крестьянскую революционную традицию. Когда сельские волнения не были вызваны нехваткой продовольствия, они возникали на почве традиционной вражды, как в Саурате (Арьеж), где в 1834 г. "сотни" деревенских детей, вооруженных деревянным оружием, устроили столкновение на лужайке; или на почве беспокойства и гнева из-за нарушения традиционных прав на леса, что наиболее ярко проявилось в Провансе и Пиренеях; или иногда под влиянием близлежащего города. Но в конечном итоге, как говорится в отчете о продовольственных беспорядках, вспыхнувших зимой 1847 г. в окрестностях Беллака, "это была война тех, у кого ничего нет, против тех, кто владеет". Не политика, а нужда создавала проблемы. И когда возникли проблемы, общины "действовали как единое целое", как они всегда делали и как они будут делать и впредь, голосуя блоком как за правительство, так и за оппозицию, традиционная солидарность выражалась даже в электоральных терминах.

Традиционные идеи тоже. Идеологический арсенал крестьянина, как и его лексикон, оставался анахронизмом. В 1848 г. идея республики казалась трудноприемлемой не только в Бретани, но и в Лимузене, и на юго-западе страны. "Если нет короля, то нет и правительства", - говорили крестьяне сборщику налогов в Ажене в Крезе. Когда будет назначен новый король, спрашивали в Жиронде. "Ле Дюк Роллин (Ледру-Роллен), который управлял страной, не был королем". Что касается Ламар-тина, то кто была эта женщина Мартина? (Qu'és aquette Martine?) Смена правительства мало что значила на этом уровне, а другая система правления мало чем отличалась от той, что была в глазах крестьян. Дюшателье обнаружил, что для бретонских крестьян в 1863 г. император и король были одним и тем же; а короткая Вторая республика была связана со смутными воспоминаниями о 1793 г., но была персонифицирована, в результате чего многие заметили, что "к сегодняшнему дню дама должна быть уже довольно старой"".

Только ли это небылицы? Склонен сомневаться в этом, тем более что для сменяющих друг друга режимов, сменяющих друг друга правительств мало что значило. Но воспоминания и ассоциации идей кое-что значили. Опасения по поводу того, что Древний режим может быть восстановлен, сохранялись очень и очень долго. Во многих случаях они поддерживались местными или семейными традициями: во время революции кто-то процветал или страдал, иногда по чистой случайности. Но были и более общие народные воспоминания. В течение десятилетия после 1848 г. пропаганда "красной" партии Горы обличала ее врагов как белых. В 1858 г. префект ДРДМ объяснял, что красные все еще находили поддержку в народе, когда называли "партию порядка" "дворянами, роялистами, представителями реакции 1815 г.", которая оставила после себя плохие воспоминания".

"На выборах 1849 г. "красные" демократы-социалисты особенно преуспели в бедных и отдаленных сельских районах, где их большинство было зачастую выше, чем в районах проживания рабочего класса. В Коррезе и Верхней Вьене 39 из 56 сельских кантонов дали им абсолютное большинство, а в 17 из них они получили 70-80% голосов" (Jacques Bouillon, "Les Démocrates socialistes", p. 88). Такое единодушие можно объяснить только архаичным подходом к политическому действию. О выборах 1857 года см. также Alain Corbin, "Limousins migrants", p. 1269.

Во многих деревнях помнили мелкие местные тирании, которые часто увеличивались и разрастались: законы о дичи, запрещавшие свободную охоту и рыбалку; запреты на организацию танцев без разрешения лорда; мо-нополия сквайра на продажу вина или содержание голубятни. Введение разрешения на охоту в 1844 г. было непопулярно не только потому, что нанесло удар по крестьянству со стороны джентльменов, но и потому, что наводило на мысль о том, что свободы и привилегии, достигнутые в течение жизни, могут быть легко утрачены вновь.* Особенно это касалось десятины и корветной службы, которые наверняка были в памяти крестьян. В 1848 г. некоторые опрометчивые легитимисты (в Лот-и-Гаронне) заявили, что в скором времени десятина и феодальная рента будут восстановлены. В мае 1849 г. крестьяне Дордони массово проголосовали за "республиканских социалистов", так как (по словам генерального прокурора Бордо) опасались, что "старые дворяне и буржуа восстановят десятину и корве".

В Перигоре, Маконне, Морване и других местах дворяне оставили о себе плохие воспоминания. В народных преданиях они представали жестокими, кровожадными и алчными: готовыми ради забавы сбить с крыши каменщика или замучить арендатора, отказавшего ему в дочери; лицемерно утверждающими, что хорошо относятся к своим подданным, и пораженными за лжесвидетельство Божьим гневом; превращающимися в хищных зверей, похожих на них, волков, диких собак или других ночных странников. В крестьянском языке также сохранился образ механтов Чдтидов и их зэу-з-убьетов (злых замков и их подземелий), не забыты и баттеры Кюрней, которые всю ночь били в рвы и пруды, чтобы лягушки не квакали. А там, где местные железистые пески имели красный оттенок, крестьяне вплоть до ХХ века настаивали на том, что замки (и церкви) строились из mortier de sang - раствора, замешанного на крови принесенных в жертву жертв. В Перигоре горечь затянулась: старые песни 1793 г., в которых крестьяне выражали недовольство богатыми фермерами и месье, возродились в 1848 г. и продолжали звучать в 1909 г.; в 1830 г. были разграблены замки; в 1848 г. местное дворянство готовилось защищать свои залы; в 1849 г. распространился слух, что умеренный кандидат на выборах весной того года запасся 100 и более ярмами.

О том, как долго продолжалась эта ненависть и подозрительность, свидетельствует успех романа Эжена Леруа "Жак ле Кро", опубликованного в последнем году века. Жак - наследник старой революционной традиции. Накануне революции 1830 года он мстит своему злобному местному барону, мстит не только за свои обиды, но и за обиды, нанесенные его отцу и его роду. Под его руководством крестьяне поджигают замок угнетателя и, что еще важнее, отстаивают свое право на землю, ту самую землю, о которой гасконский поэт Жасмин воспел, что "только из нее может исходить бальзам, который положит конец чуме страданий". Четыре акра и корова, если можно так выразиться, были едва ли вдохновением для современной политики.

И в этом как раз все дело. Ведь вплоть до 1870-х гг. страх перед реставрацией старого режима и его кабалы витал в умах многих крестьян. В 1871 г. республиканская газета в Жерсе вела кампанию против монархистов, утверждая, что они восстановят десятину. В 1873 г. генерал-командор в Бордо сообщил об облегчении в сельской местности, когда граф Шамбор исключил возможность королевской реставрации, поскольку "правильно или нет, но они считали, что десятина и принудительный труд будут восстановлены". В том же году субпрефект в Лоте заметил, что крестьяне примут монархию, если только их убедят, что им не нужно бояться десятины и феодальных повинностей".

Именно эти настроения лежали в основе диковинной жакерии, прокатившейся по Дордони и Шаранте поздней весной 1868 г., которая, судя по всему, началась с того, что аристократическая семья де Лестранж из Ше-Вансо (Шаранта-Инферьер) поместила свой герб на витраж местной церкви. Это убедило жителей деревни в том, что дворянские привилегии вот-вот будут восстановлены. Вскоре по всей округе поползли тревожные слухи о том, что скоро священники будут требовать каждый тринадцатый колос кукурузы, а дворяне вернутся к сосанию крестьянской крови. Официальные отчеты отмечали сильное беспокойство в регионе, которое усугублялось тем, что местное население было "невежественным, нерелигиозным [и] привязанным исключительно к своим материальным интересам". Риберак (Дордонь) был полон "абсурдных историй". В Сен-Поль-де-Лиссонне одна старушка спросила мэра, правда ли, что императрица Евгения вышла замуж за Папу Римского. В Серку (департамент Шаранта-Инферьер) начались волнения, которые перекинулись на Сен-Пьер-дю-Пале, расположенный неподалеку. Большинство проблем было связано с церквями. В Сен-Мишель-Лепоу (sic), близ Барбезьё (Шаранта), около 20 крестьян, вооруженных палками, пытались убрать с алтаря церкви гроздья цветов и зерна (очевидно, лилий), поскольку, по их мнению, они означают грядущее восстановление десятины. В другую церковь, расположенную недалеко от Коньяка, ворвались несколько сотен человек с целью убрать (несуществующую) картину с изображением святого Иосифа, несущего букет лилий и топор, который возвещал о возвращении феодализма. Священники были избиты (как в Гигони, Шаранта), оскорбляли, угрожали; всех обвиняли в намерении восстановить феодальные повинности.

Всего два года спустя эта и подобные ей ненависти нашли выход в страшном убийстве местного дворянина на рынке Офэ (Дор-донь). Схваченный крестьянами и обвиненный в прусских симпатиях, хозяин поместья был жестоко избит, его таскали по улицам, пытали и, наконец, еще дышащего, бросили на костер, чтобы сжечь заживо. Андре Арменго предположил, что ненависть к недоступным иностранным врагам переносилась на более доступных (дворян, богачей, духовенство, протестантов), которых считали предателями или близкими к ним людьми. Но не проще ли признать вместо этого старую ненависть, которой в моменты обострения давали выход, а официальной вражде - удобный ярлык? Именно поэтому, как рассказывает Филипп Хамертон, во время войны 1870-71 гг. бургундское крестьянство с такой готовностью поверило, что все священники - агенты Пруссии, а все деньги, которые они собирают, идут на нужды Германии. Прежде чем приписывать дурные мотивы той или иной группе, необходимо предположить, что она способна на зло. Если этот потенциал приписывался дворянам или священникам, то на них легко было возложить ответственность за всевозможные проступки. Слабые слухи" и "клеветнические обвинения", о которых сообщал имперский прокурор в Тулузе, отражали лишь то, что крестьяне думали о тех, кого они обвиняли, и чего они от них боялись. Историческая память и простой интерес заставляли крестьян ненавидеть эти группы больше, чем иностранных врагов. Пока еще не произошло ничего, что могло бы указать на неправильность таких приоритетов.

Более простой, внутренний мир реагировал на политические события, приходящие извне, в понятных ему терминах, которые городские наблюдатели презирали как невежественные и мелочные: потеряет ли он свободы, удерживаемые неопределенно, вернет ли утраченные права на лес или охоту, заставят ли его платить больше налогов или освободят от них? В Драгиньяне процессия, праздновавшая в 1848 г. провозглашение Второй республики, вначале разграбила кассы по сбору пошлин, позволив мистралю разнести их бумаги, а затем - главное налоговое управление, где были сожжены записи. В Авиньоне комитет, провозгласивший приход республики, одновременно отменил пошлины и налог на вино. В других местах крестьяне захватывали бывшие коммуны и леса, которые были утрачены, или разоряли новые плантации, которые посягали на их пастбища. В Йонне и других местах февральский энтузиазм сменился отвращением в марте, когда свобода обернулась дополнительными налогами. В Лоте полицейский чиновник заявил, что беспорядки, вспыхнувшие в июне 1848 г., имели лишь самое смутное отношение к парижскому восстанию, просто люди были полны решимости воспользоваться первой возможностью избавиться от сборщиков налогов. Если государство - это прежде всего сбор налогов, то республика мало кому нравилась. Крестьяне и ремесленники поступали логично, подозревая ее, тем более что "принцип равенства в грубом понимании распространился в невежественных и легковерных массах". Воспоминания о прежней традиции были склонны к нивелированию, и для разжигания их не требовалось политической пропаганды. Но они выражались в стремлении есть и пить за счет богатых (если надо - за их столом) и в срывании самого заметного признака их богатства - флюгера на крыше.

В условиях голода, нужды и политической неразберихи, в сочетании с разобщенностью сверху, традиционные боевые действия порождали страхи, мифы, надежды и достаточно мобилизующие образы. Все вспоминали уроки прошлого. Дворяне и волостели боялись своих крестьянских врагов.t Крестьяне ненавидели "буржуев" и помышляли о походе на них. Много приходится слышать о тайных обществах и эффекте их пропаганды в малых городах и сельской местности в 1849-1851 гг. Безусловно, их организации были достаточно эффективны, чтобы вызвать локальные восстания во многих районах после переворота 2 декабря. Но очень сомнительно, что кто-либо из соотечественников поднялся на защиту республики, конституции или против переворота Луи Наполеона. Поражает политическая неосведомленность крестьян, записавшихся в такие общества. "Меня записали в клуб; я всегда думал, что это общество благодетелей", - сказал один из них, и хотя он, как и добрый солдат Швейк, возможно, лгал, факты свидетельствуют о том, что так часто и было. Безусловно, существовала путаница в понимании того, что представляют собой как клубы, так и восстания. В Ардеше несколько повстанцев свидетельствовали, что им сказали, будто префект ждет их в Привасе, чтобы собрать их голоса. Даже прокурор признал, что многие повстанцы не знали, что они делают: кто-то думал, что борется за отмену налогов или за получение работы; кто-то считал, что отвечает на призыв президента о помощи или на его призыв выйти на шествие в провинциальные города; многих просто заставили пойти с толпой.

В ответ на вопрос о том, что делать, он мог только заикаться: "Я из Пужоля". Для него этого было достаточно; а деревенская солидарность (красные или белые, люди маршировали под звон церковных колоколов) или престиж местного знатного лица (например, нотариуса, который повел 100 человек из своей деревни в поход на Миранду (Жер)) или ненависть к городам, к ростовщикам, к богачам - все это объясняло большую часть происходившего.?"

Власти обвинили восставших в социальной революции. Так оно и было, но в ограниченных масштабах: "Мы хотели сохранить права народа", - пояснил один из заключенных из Бур-Сен-Андеоля. "Что вы имеете в виду под правами народа?" "Я не знаю". Мы слышим призывы "пять часов грабежа", а если нужен стимул, то "разве вам не надоело быть бедными?". Антуан Сулье из Сен-Прива (Дордонь) был взят под стражу за заявление о том, что он наточил косу, чтобы прополоть дома в Сент-Оле. Городские агитаторы пытались привлечь крестьян, играя на их ненависти к городам: обещали, что они будут снесены или подожжены, а еще лучше - что они уже горят (Лимож) или сгорели. А язык революции обращался к традиционным источникам. В Ардеше пели куплет о нечистой крови, пропитавшей их борозды, возвышаясь над скандированием: "Пойдем на Привас, подожжем ипотечный регистр и налоговую инспекцию". В Тьере пароль был "Марат и революция", боевой клич "Смерть богатым!". Две тысячи соотечественников, шедших на Аген, ревели "Да здравствует гильотина!". А в Нарбонне хорошо продавалась частушка: "Песня гильотины". В Каркассоне Леон Вралье из Му был услышан крик: "Мы должны играть в кегли головами богачей". В Сейше (Лот-и-Гаронна) один из лидеров толпы уверял своих слушателей, что бедняки не будут счастливы, пока каждый месье и каждый священник не будут разрублены надвое.

Образы были однозначно революционными: Я хочу выпить пинту крови и унести голову на своем посохе....1 хочу пояс из их кишок. ... Я брошу их печень собакам. ... Пусть кровь течет по улицам, как вода в бурный день". Но настроение было праздничным, ведь восстание - это перерыв в повседневной рутине, выпуск пара, как карнавал. "Завтра, - кричал агитатор, обращаясь к деревенской толпе Лимузена, - завтра нас будет 50 тысяч в Лиможе. Это будет самый лучший праздник в нашей жизни". Водкорезчики не решаются присоединиться; им обещают курицу, индейку, шампань и бордоское вино. "Не сегодня, так завтра мы обязательно отпразднуем le grand carnaval. Крестьянская республика здесь, завтра мы устроим праздник урожая". Даже в случае неудачи, когда прибыл курьер с сообщением о том, что дело проиграно и повстанцы должны разойтись, язык оставался соответствующим настроению: Поздно расходиться, - отвечали ему, - "вино разлито, надо пить!".

Показательная сцена развернулась в Безье, где к рассвету 4 декабря окрестные деревни массово поднялись и заполнили город вооруженными и разъяренными людьми. Группа этих людей, выслеживая врагов, столкнулась с местным адвокатом и его тестем, которые были республиканцами. Французы сказали, что они республиканцы и друзья. Крестьяне закричали на языке патуа: "Давайте их возьмем!". Они убили одного и тяжело ранили другого. Для этих повстанцев "из самой бедной и невежественной части народа Безье" врагом был просто буржуа, причем буржуа, говорящий по-французски!

Когда нам говорят, что в 1849 г. республиканская политика проникла в те сферы и слои общества, которые до этого времени были неполитизированными, возникает вопрос, насколько это могло быть новым. Альтернатива традиционной покорности была встречена с восторгом, но формы выражения бунта были традиционными - фарандолы, песни, угрозы, и объекты, против которых было направлено это бунтарство, тоже были традиционными. Как мастерски подчеркивает Филипп Вижье, темы того времени были старыми, заезженными, и напряжение, взорвавшееся после 2 декабря, было знакомым: город против деревни, бедные против богатых и против ростовщиков, народ против знати, а не рабочие против работодателей. "Социалистическая зараза", которая так прискорбно быстро распространялась среди бедных крестьян в Альпах и, несомненно, в других местах, привлекло внимание потому, что имело знакомое звучание. "Страшно представить, как они позволяют поймать себя в силки богатства, приходящего к ним во сне", - комментировал один из бонапартистских агентов. Почему бы и нет, ведь это традиционная тема крестьянских сказок и, в любом случае, только чудо могло принести крестьянину богатство? "Удивительная преемственность крестьянских реакций, - комментирует Альбер Собуль. А чему удивляться, если мало что изменилось?"

С этой точки зрения Вторая империя была не периодом репрессий для вновь политизированного крестьянского "класса", а периодом относительного благополучия, когда после восстановления порядка и экономической активности возможности городского или управляемого городом экономического роста просачивались в деревню, чтобы дать людям удовлетворение на их собственных условиях. По словам мэра города Курги (Йонна), жители его города были вполне довольны новой конституцией 1852 г., тем более что их вина продавались довольно хорошо.®° Крестьяне часто отождествляли противников империи с реакционными силами, настроенными на восстановление старого угнетения, а не с теми, кто стремился сохранить или вернуть новые неопределенные свободы.* А конкретные свидетельства того, что дела у них шли хорошо, заставляли крестьян отождествлять империю с процветанием. "Крестьяне голосуют за императора не потому, что они несвободные люди, - писал Эжен Тено в 1865 г., - а потому, что они довольны, и потому, что они смотрят на вещи иначе, чем горожане". По мнению крестьян, никто не может сравниться с Наполеоном III в поддержании цен на свинину. А субпрефект города Брив сообщал об успехе большой ярмарки 1853 года: "Крестьяне возвращаются домой с горячими криками "Да здравствует император!"

Пожилой Мартин Надо, назначенный Гамбеттой в 1870 г. префектом родного Креза, обнаружил, что люди уже не говорят, как в 1849 г., о храбрости, самоотверженности, самопожертвовании. Их взгляды переместились с абстрактных формул, которые они едва понимали, на конкретные предметы, оказавшиеся в пределах их досягаемости. Политика была связана с тем, как жить, и в целом жить стало лучше, поэтому разговоры велись о том, как вырастить больше урожая (теперь, когда коммуникации и торговля сделали повышение производительности возможным и актуальным), и о цене на скот.

Подобное отношение, как правило, вызывало уничижительные комментарии даже у сентиментальных и сочувствующих наблюдателей. Поль Буа, обсуждая выборы 1790 и 1979 гг. в Сарте, показывает, что в выборах 1790 г., касавшихся департаментских должностей, приняли участие те же самые крестьяне, которые на следующий год пришли в невероятно низком количестве голосовать за представителей в Законодательное собрание. В 1790 г. на кону стояло местное самоуправление и местные интересы, в r7g1 г. решался вопрос о правительстве Франции. Для соотечественников, "прожорливых и эгоистичных, политические рассуждения были практически лишены смысла"; национальные вопросы не двигали ими, только "чувства их интересов". Безразличные к известиям о бегстве короля в Варенн, его пленении, падении и казни, крестьяне проявляли беспокойство по поводу нехватки зерна, его расхищения или реквизиции, роста цен на хлеб и падения стоимости ассигната, а также неприятностей, связанных с местными священниками и церквями. Так ли это странно, прискорбно, неразумно? Вопросы национального интереса должны мало волновать тех, кто не видит, что они могут для них значить. Живой интерес к вопросам, которые их действительно волнуют, которые можно считать важными, потому что они близки к дому, и которые можно надеяться как-то решить, представляется вполне разумным. Но если отбросить подобные оценочные суждения, то можно сказать, что безразличие к вопросам, представляющим не только местный интерес, отражает ментальную и практическую изоляцию: условия, делающие внешний мир неважным, заставляют человека чувствовать себя бессильным повлиять на него. К концу Второй империи большая материальная вовлеченность переходит в более широкий политический масштаб. Но лишь едва-едва.

Крестьяне переходили в современный мир, но этот переход был амбивалентным и неизбежно неспокойным. Политика продолжала оставаться персонифицированной, и поэтому были программы и политика. В ХХ веке мы не вправе осуждать персонификацию политических вопросов как свидетельство примитивного менталитета. Возможно, это просто отражает реалистичное понимание того, как работает политика. Однако преобладание персоналий над проблемами остается индикатором (пусть и слабым) более ранней стадии развития политики и того времени, когда роль посредников, лидеров и интерпретаторов признавалась с большей готовностью, чем в современной популярной политике. Отчасти потому, что эта роль была объективно выше, а отчасти потому, что менталитет не был приспособлен к абстракции, которая является высшей характеристикой современного мира и сознания.

Персонифицированная политика - это начальный этап современной политики, и выборы февраля 1871 г. очень быстро превратились в символический плебисцит: борьба между Тьером и Гамбеттой, возглавлявшими свои списки во многих департаментах, воплощала главную проблему мира против продолжения войны, но в то же время обеспечивала персонификацию конфликта. Неудивительно, что в этих условиях бонапартизм сохранился как миф, как модель или как движущая сила местных супремаций. Политика, проблемы, правительства были абстракциями. Большинство людей "голосуют за человека", - сообщал полицейский чиновник в Жерсе в 1876 г., - "не обязательно против правительства". Неудивительно, что в 1878 г. одна из республиканских газет с горечью писала, что крестьяне по-прежнему считают Наполеона II ответственным за прекрасные урожаи императорских лет, по-прежнему считают, что во главе страны должен стоять человек, "который должен быть в какой-то степени тауматургом" - целителем и колдуном в трудные времена. Когда крестьяне в Шаранте говорили: "Нам нужен мужчина" и голосовали за Буланже, они, возможно, имели в виду сильного человека, но также и просто узнаваемую символическую фигуру - "человека на коне", не обязательно образ реакции, но нечто конкретное.

Персонификация политики особенно ярко проявилась на местном уровне, где те национальные проблемы, которые все же возникали, становились точками сплочения местных группировок, вражды и интересов. Соперничество кланов и партий соединяло национальную политику с не связанными с ней местными проблемами и навешивало ярлыки, которые легко могут ввести в заблуждение. В восточном Перигоре, где происходило ожесточенное соперничество между двумя великими речными торговыми домами Барбе из Ауриака и Шамфей из Эспонтура, никто не мог не встать на ту или иную сторону. "Надо быть либо за Барбе, либо за Шамфер", - гласила народная поговорка, и национальная политика здесь была мало при чем.

Дело не в том, что национальная политика не имела никакого значения, а в том, что, будучи поставленной на службу местному делу, она становилась частью местной политики. Воспоминания о 1793 или 1815 гг. влияли на ориентацию местного клана, а социально-политические интересы выражали себя, тяготея к тому или иному человеку или семье. Согласно одному из анализов выборов 1869 г., голоса избирателей в разных районах Вандеи, как правило, делились не по экономическому признаку, а отражали местный исторический опыт. Консервативный путешественник, писавший о монархистах Карпентраса в 1873 г., заметил, что они ненавидят не столько республику, сколько республиканцев. В верхней Маурьенне "человек наследственно принадлежит к красным или белым, и многие затруднились бы объяснить свои политические убеждения". В Виваре тоже "человек - красный или белый". Революция переосмыслила борьбу между протестантами и католиками; правые и левые продолжали враждовать.

Опыт вовлекал человека в традиционные группировки, но почти не менял самих группировок. Белым или красным человек становился потому, что был извозчиком, или потому, что его родственник подвергся жестокому обращению со стороны правительства, а также, возможно, в силу "индивидуального и семейного темперамента". Национальные темы, принятые для местного потребления, позволяли одной властной группе противостоять другой, зачастую очень схожей по богатству и социальному положению. "Не то чтобы человек не пользовался любым случаем, чтобы скрыть за маской политики вопросы личного интереса". Но все знали, что именно это и делается. Так, в 1848 г. маленькая община Мартель (Лот) "с незапамятных времен разделилась на два лагеря", во главе которых стояли "почтенные семьи", один лагерь выступал за "прогресс", другой - обязательно за "сопротивление" ему. Но, как заметил один судья, когда начались волнения в Ле Вигане, расположенном неподалеку, хотя лидеры двух партий могли быть вовлечены в политику, "в рядах это выбор личностей". А в 1853 г. субпрефект Аваллона говорил не только за свой округ, когда язвительно описывал "всю эту внутреннюю борьбу, совершенно лишенную политической окраски, вращающуюся в узком кругу личностей".

Богатый массив официальных отчетов, собранных в период Второй империи и Третьей республики, свидетельствует о том, что политика по-прежнему оставалась местной, а местная политика - личной. "Собственно говоря, политических партий не существует, - сообщал в 1869 г. субпрефект Мирекура (Вогезы), - есть только местные партии". Как и крестьянство Сарты, описанное Полем Буа, крестьяне во всех исследованных мною регионах, от Вогезов до Бретани, оставались равнодушными к национальной политике, их интересовали местные проблемы и местные личности. Префект Вогезов в 1870 г. находил повод для удовлетворения: "Нрав сельской местности превосходен: политические мнения почти совершенно неизвестны". А из Агена: "Общая политика оставляет массы равнодушными". Местные знатные люди оказывали политическое влияние не только потому, что обладали властью, но и потому, что политические вопросы имели для них большее значение, чем для крестьянства; своим простым супротив

В 1720 году они были разрушены, и те, кто принял новую приходскую церковь, посвященную Сен-Жаку. Каждая из сторон отказывалась праздновать святого другой стороны, каждая посещала свои кабаре и избегала браков с членами другой группы (Marcelle Bouteiller, Médecine populaire, p. 99).

Физическая и экономическая изоляция, в которой они находились, ограничивала альтернативные варианты или доступ к ним, а также навязывала иерархию приоритетов. Чужаки несли странные идеи на странном языке, часто буквально непонятном. Важны были работа, урожай и земля, доступ к ним, к деньгам, к помощи в нужде, и все это было связано с личными отношениями. Как и общее благосостояние общества, судьба которого зависела от строго ограниченного круга лиц - семьи или двух человек. Личная гордость и минимальные средства могли утверждать независимость, но и она была личной, а общее дело, нечетко сформулированное и неясно понимаемое, принималось для того, чтобы подчеркнуть личную позицию, а не идеологическую приверженность. Разумная забота о личных и общественных интересах делала соответствие интересам знати едва ли не жертвой, а возможно, и весьма выгодной. Ухаживание со стороны вышестоящих в обществе - редкий случай, повышающий самоуважение. Но в любом случае продажа своего голоса или передача его господину рассматривалась как обмен эрнптпвного права на конкретную выгоду. Это признавали все стороны на выборах, причем республиканцы стремились к бесплатной выпивке не меньше, чем их противники, и выбивали голоса крестьян в своих поместьях и поместьях своих родственников.

Интерпретации поневоле остаются условными, но меня поражает отсутствие понимания в высказываниях, подобных тому, которое сделал комиссар Плайсанса (Жер), отметивший, что люди "не пытаются понять последствия своих голосов: они голосуют за этих господ, и все". Конечно, они голосовали за господ. За кого же еще голосовать, да и почему бы и нет, если учесть все сказанное выше? Но в этих пределах они также голосовали, надеясь, как и современные избиратели, добиться снижения налогов; и хотя, как и современные избиратели, они слишком часто разочаровывались, это было разумным основанием для выбора места голосования. Так же как и заинтересованность в личной защите, которая могла преодолевать идеологические разногласия. Также как и забота о том, чтобы представители, независимо от их взглядов, были в хороших отношениях с национальной администрацией, раз уж она была признана мощным источником щедрости. Именно это заставило второй округ Риома отклонить кандидатуру Александра Варенна в Генеральном совете в 1907 г., как пояснил префект, поскольку, ценя его "передовые взгляды", избиратели, "в сущности, проправительственные", не хотели, чтобы их представители были в плохих отношениях с властью.

Не возражая против избрания социалиста, они хотели, чтобы он оставался в дружеских отношениях с людьми, стоящими у власти.

Помимо (или около) этих соображений, национальная политика на местном уровне, как и прежде, оставалась пародией на местную политику. Местное соперничество и семейные ссоры разделяли жителей (Обенас, Ардеш, 1874 г.). Политических партий, по сути, не существовало, подавляющее большинство не обращало на них внимания; значение имели только местные, а не политические вопросы (Бур-Мадам, Пиренеи-Ориен-таль, 1876, 1882). Крестьяне были слишком заняты уборкой картофеля и прополкой, чтобы обратить внимание на манифест графа де Пари, широко растиражированный монархистами (Rambervillers, Vosges, 1887). Политика сводилась к борьбе одного человека с другим; политического духа в этих краях не было (Сен-Флур, Канталь, 1889 г.). Партии занимались политикой только во время выборов (Биллом, Пюи-де-Дем, 1890 г.). Полное безразличие к политическим вопросам (Риом, Пюи-де-Дем, 1892 г.). Местные дела и местная вражда (префект Пире-Неи-Ориенталь, 1892 г.). В этом округе не было политических разногласий, только личные (Тьер, Пюи-де-Дем, 1896 г.). Политические идеи играли лишь незначительную роль, но повсюду было много личных ссор и вражды (Issoire, Puy-de-Déme, 1897). Выборы строились на имени человека, а не на принципах и идеях, которые он представлял (Гурдон, Лот, 1897 г.). Настоящих партий не существовало, заключил Раймон Бельбезе в 1911 году: "Типичные

Крестьянин выбирает кандидата в соответствии с семейной традицией или тем, в чем он видит свой непосредственный интерес".

Я не хочу этим сказать, что подобные мотивы сегодня в политику не проникают. Это далеко не так. Просто сейчас они взвешиваются с другими соображениями, тогда как в свое время они были доминирующими. Личные связи уместны и необходимы в аристократических или олигархических обществах, где они служат действенной заменой более сложных институтов обществ, построенных в более широком масштабе. Угасание личной преданности в политике французской деревни было следствием масштаба, растущего числа участников, а также усовершенствованных методов коммуникации, того, что мы называем современной политикой. Однако, безусловно, есть места, где личные и местные связи продолжают оставаться важным и даже самым важным политическим фактором.

Жак Бугникур, изучая кантон Сантерр в период между войнами, показал, как личная и клановая вражда по-прежнему определяла местную политику. "Используя определенный словарь, мы устанавливаем связь между местными тенденциями и тем, что мы считаем национальными тенденциями". В конечном счете, однако, "выборы - это лишь один из эпизодов соперничества кланов... кон-венциональное средство подчеркнуть старую вражду".

Морис Агульон считает, что такая адаптация чужих тем была важна в переходный период, когда сельское население, мало затронутое внешним миром, можно было увлечь идеологическими лозунгами, соответствующими местным ненавистям или чаяниям, и что взаимодействие этих тем с местным фольклором было частью процесса аккультурации. Но не следует забывать, что то, что Агульон говорит о деревенском обществе до 1848 г., вполне применимо и полвека спустя во многих регионах Франции, где аккультурация была еще очень неполной, и что эта уловка использовалась по крайней мере в течение 100 лет.

К тому времени деревня в Пикардии, которую изучал Бугникур, была полностью интегрирована в современную экономику, так что сохранение личной политики должно означать нечто большее. Чтобы сохранялась старая вражда, ее нужно помнить; чтобы сохранялись кланы, должна быть преемственность. Чем менее мобильно общество, тем выше устойчивость его тем и категоризаций. Хотя ни одно сельское общество никогда не было фиксированным по своему составу, доля приезжих всегда была достаточно мала, чтобы обеспечить ассимиляцию и индоктринацию в местных преданиях. Темы могли сохраняться, как и семьи, что в городской политике, по крайней мере начиная с XIX века, не требовалось учитывать. Степень влияния этого фактора на политическую активность и язык в сельской местности может служить одним из показателей модернизации.

Другое объяснение сохранения личной политики принадлежит Анри Мендрасу, который рассматривает сельское общество как основанное на путанице ролей. То есть каждый участник не столько функционально, сколько тотально воспринимает каждого другого: почтальон - это и сосед, и кузен, и кредитор; лавочник продает, но и сам покупает, пьет с вами, является политическим союзником и т.д. Функции и институты воплощены в людях (как в валлийском выражении "Jones the chapel"), так что церковь - это священник, школа - учитель, ратуша - мэр или его заместитель. Социальная жизнь мыслится как взаимодействие индивидов, и все события приписываются воле какого-то человека. Отсюда следует, что действие институтов, абстрактных функций, тенденций или сил не является реальностью в опыте сельских жителей, которым трудно понять, как устроена политика и экономика за пределами их непосредственного понимания. Эта трудность может уменьшаться по мере знакомства с работой незнакомых институтов. Но она никогда не исчезнет окончательно. Не исчезла она и в городском сознании. Разница опять-таки в степени, но водораздел наступает в тот момент, когда крестьянин по модели Мендраса признает, пусть и нехотя, что политика - это косвенный способ решения вопросов, имеющих непосредственное отношение к нему.

В этом случае, в памяти действующих лиц, как правило, остаются неясные понятия. Ici les concepts de bourgeois, de prolétaire... se révélent sans pouvoir sur les faits." ("La démocratie impossible", Etudes rurales, 1973, p. 34). ("La démocratie impossible", Etudes rurales, 1973, p. 34.) Любопытный комментарий ко всему этому мы находим в статье Маргарет Пейл, рецензирующей две книги о нигерийской политике: "Фракции, возникающие на почве конфликта личностей между отдельными лидерами, часто продолжаются еще долго после того, как эти лидеры уходят со сцены, потому что политика основана в гораздо большей степени на личных отношениях и борьбе за личные преимущества, чем на идеологии" (Times Literary Supplement, Oct. 17, 1975, P- 1241).

Еще одна тенденция, сохранившаяся до сих пор, хотя и в ослабленном виде, отражала непреходящий архаизм политики. Префект Пиренеев-Ориенталей очень хорошо объяснил ситуацию на выборах 1889 года. Не партийные ярлыки, а регионализм определял результаты голосования: "Местное соперничество... вновь пробудится с такой же силой, как и в прошлом; достаточно, чтобы один приход проголосовал за г-на Б, чтобы соседний приход отдал свои голоса А." И снова, и снова, поскольку ярлыки были масками для местной политики и местных настроений, корни кандидата имели большее значение, чем его политический ярлык. Так, в ряде случаев левые приходы голосовали за кандидата от правых, потому что он "их человек", а правые - за левых, потому что кандидат был местным врачом или просто чтобы насолить ненавистному сопернику с вершины холма или ниже.

Здесь также можно говорить о постоянстве. Вековые противопоставления просто переосмысливались, когда равнины уходили влево, а горы оставались упрямо правыми и католическими. Пастушеская экономика, сохранившаяся на верхних склонах, отразилась в цеплянии за старые устои, которые быстро разрушались внизу. Процесс ускорялся, когда, как в Маурьенне, промышленное развитие превращало крестьян в пролетариев и приводило рабочих-иммигрантов извне. Все это создавало иерархии, соперничающие со старыми привычными, классовое деление современного типа, отчуждение от традиционных обычаев и лояльности - напряженность, открывавшую дорогу современной политике. Можно лишь с уверенностью сказать, что изоляция и самодостаточность способствовали политической (или, скорее, аполитичной) стабильности, или, иначе говоря, отказу от новых идей, и что они совпадали с политической ориентацией на личности, а не на правых или левых.

С другой стороны, близость к городам и их рынкам, со всеми связанными с этим перемещениями туда-сюда, ускоряла тенденцию к движению и эволюции. Каким бы маленьким ни был город, в нем есть несколько государственных служащих, владельцев магазинов, врачей, ветеринаров, юристов; клубы или общества, возможно, масонская ложа; "пресса", собираемая в кафе и выходящая раз или два в неделю, - все они могут быть носителями внешних идей. Напряжение между маленьким городом - субпрефектурой или районным центром и окружающей сельской местностью усиливалось и осложнялось городскими новинками. В свою очередь, малый город часто привносил в сельскую местность новую политическую напряженность. Так, в Аллье политическая эмансипация сельских районов от господства крупных землевладельцев, по-видимому, была обусловлена жизнеспособностью отдельных бургов, "ядер оппозиции", которые давали сельским районам альтернативную политическую линию поведения. От того, была ли деревня или поселок таким лидером или нет, зависело, насколько сам город был частью более широкого мира. В Ардеше, например, Ле Шейлар, остававшийся до 1880-х годов вне экономических течений, был политически тихим, как и окружающий его регион. Но на юге Ларжентьер, важный центр торговли между соседними областями, и его окрестности были политически живыми.

Другие противоречия с политическими возможностями развивались на самой земле. Появились и углублялись трещины в устоях сельского общества - в той "покорности и уважении к законам и правилам и почтительном отношении к представителям власти", о которых сообщал довольный полицейский начальник Серета. Но это было в 1876 г., а Серет лежит в пиренейской долине. В других местах семена перемен проросли задолго до этого. Они пришли с альтернативами: возможностью выбора и бегства от власти. Бодрийяр, путешествуя по югу, заметил, что в местной речи нет термина "уважение", и поэтому используется "страх". Действительно, уважение (respe) фигурирует, по крайней мере, в словарях. Но есть и crainto, которое охватывает и уважение, и страх. Благоговение и почтение не так уж далеки друг от друга. Ребенка учили, что он должен бояться своего отца, подчинённого - своего начальника. Внешние проявления почтения символизировали покорность: целование руки отца, преклонение колен перед господином, как это еще делали крестьяне Бретани в 1840-е годы. Почтение, основанное на страхе, зависимости и покорности, не избавляло от злобы, а, наоборот, способствовало ее росту. Народные пословицы отражали злобу подчиненных, которые радовались, когда начальство оказывалось в затруднительном положении: "А в Лораге, где в крупных владениях выращивали пшеницу, а в мелких - кукурузу, бедняки встречали летние дожди, угрожавшие одним и помогавшие другим, словами: "Дождь наглости". Если у сквайра пропадал урожай, а у мелкого человека было много кукурузы, он мог позволить себе отбросить страх и быть таким "наглым", как ему заблагорассудится.

Возможность для наглости появлялась медленно, хотя уже в 1830-х годах в источниках отмечалось ослабление уважения к авторитетам любого рода, особенно к хозяевам. В "Сельскохозяйственном обзоре" 1867 г. говорилось о том, что, хотя условия сельского труда улучшились, отношения между работниками и работодателями ухудшились. Эти две вещи, конечно, были связаны между собой: возможность покинуть землю, истончение сельского населения, однако ограниченные в то время, тем не менее, повышали заработную плату. Десятилетие спустя, в 1870-х годах, врач из Тарна удивлялся исчезновению прежнего издольщика, "полного почтения к своему хозяину". Теперь издольщики были "менее рабами рутины, более компетентными, более трудолюбивыми, но очень независимыми, относящимися к хозяину как к равному, очень эгоистичными... менее услужливыми, чем раньше, и склонными жертвовать всем ради собственных интересов". Вот и все: перемены, и наблюдатель, не удивляющийся тому, что низшие группы начинают ставить свои интересы выше интересов хозяев, да и вообще не замечающий разницы в интересах.

Само наличие альтернатив способствовало росту ожиданий и в определенной степени принесло свои плоды. Но беспрецедентно быстро выросшая пропасть между реальными достижениями и ожиданиями (какими бы скромными они ни казались сегодня) усилила существующие трения и вызвала высказывания о недоброжелательности и враждебности низших классов по отношению к высшим. В связи с этим произошло еще одно событие, отмеченное Тероном де Монтоже в 1869 году: "Узы покровительства, столь мощные в прошлом, ... сегодня не имеют силы". Таким образом, высшие классы "больше не являются опорой для государства". Высшие классы диверсифицировались настолько, что обеспечили целый ряд альтернативных властей. Для того чтобы отпала необходимость в уважении, не нужно было умирать, а достаточно было просто переместиться с одного объекта на другой. Однако множественность авторитетов и их соперничество подтачивали само понятие авторитета.

С самого начала XIX века сельское общество и его иерархия становились все более сложными. Приобретение буржуа национальной собственности, увеличение числа дворян, живущих на своих землях, особенно после 1830 г., рост числа профессионалов и чиновников в небольших провинциальных городах привели к разрушению некогда довольно простой социальной структуры. Это произошло в то время, когда зажиточные крестьяне, обогатившиеся благодаря пресечению феодальных пережитков и возможности приобрести собственность, начали утверждать свое новое социальное положение. По-прежнему близкие к крестьянам, они, тем не менее, стремились обозначить свою дистанцию от них, подражая более высоким социальным группам. Совместная тяжкая жизнь давно установила примерное равенство между крестьянином и его соседями, еще более яркое - между крестьянином и его помощниками, которые делили с ним кров и, если спали в коровнике, чувствовали себя не намного хуже его. Кого объединила бедность, того разделил достаток. До-местик (часть домашнего хозяйства) становился оувьером. В некоторых семьях стали готовить два сорта хлеба: более качественный - для хозяев, которые научились есть из посуды и пить вино, обычный черный хлеб - для наемных рабочих, которые запивали его водой или разбавленным вином. Разница становилась еще более резкой, если зажиточный крестьянин переходил от земли к лошадям или скоту, ибо тогда прекращался общий труд. Работники и их работодатели больше не имели общего расписания. Крестьянин уходил на рынок, где пил и сплетничал. Оставшийся работник возмущался этим, тем более что это нарушало традиционный уклад. Здесь была привилегия. Досуг стал проводиться отдельно, как и работа. Рабочие уходили от общего стола и ели отдельно в конюшне или, в праздник, в кабаре. Повседневные отношения отражали новую напряженность, новые трения, так что к 1884 году на деревенских помещиков, которых раньше сердечно приветствовали их товарищи, теперь смотрели с опаской".

Эта тенденция, свидетельствующая о новом разделении всего крестьянского общества, со временем вывела успешных фермеров в число местной знати. Фермеры тоже могли стать буржуа, особенно когда они начали скупать имущество городских заочных землевладельцев. Они включались в борьбу за политические места (отныне символы статуса и доказательства влияния), соперничали между собой и с другими в муниципальной политике и в борьбе за почести.

Вся эта конкуренция на все более открытом политическом рынке создавала пер- сложности и некоторую путаницу, но в то же время предоставляла меньшим людям возможности.

ния для маневра или, по крайней мере, чувства осторожности и возможности выбора. Это также способствовало повышению их самоуважения. Гюг Лапер, писавший о Берри в 1913 году, отмечал, что крестьянин оставил в прошлом раболепие. Он больше не кланялся городскому хлыщу, любому джентльмену. Правда, в разговоре с вами он по-прежнему использовал вежливые формулы, но когда вы отворачивались, он называл своих свиней "господами" или "дворянами". Возможно, он делал это и раньше, не слыша хозяина (хотя вряд ли бы он осмелился). Новизна заключалась в самоуверенном тоне, в отбрасывании "раболепия", в отказе от отношения к городу.

Просто у крестьянина дела шли лучше, да и городских людей он видел больше. Но возможность выбирать среди своих ставленников, видимо, способствовала росту его самоуважения. И дело не в том, что зависимость не сохранялась: на маленького человека по-прежнему давили кредиторы, люди, нанимавшие его на работу или дававшие ему свою упряжку лошадей для вспашки земли, и прежде всего местный землевладелец, дворянин или буржуа - "хозяин земли, жизни, души". Еще на рубеже веков оруженосец из Шанзо в Вандее требовал от своих арендаторов собираться в его замке перед воскресной мессой, шествовать в церковь за его каретой, а затем возвращаться в замок для участия в викторине по дневной проповеди". Интересно то, что такие типы сохраняли свое влияние не столько за счет прямых экономических связей, сколько за счет устойчивых отношений и внимания, как только у сельского избирателя появлялась возможность выбора.

Ощутимое присутствие, как в случае с бароном Роштайе, который открыл счет у мясника и булочника для всех бедняков своей деревни близ Сент-Этьена, подкрепляло традиционную лояльность благодарностью. Если у большой семьи хватало богатства и влияния, чтобы построить для общины церковь, дороги, мост, школы, городские часы и телеграф, как это сделали Дампьерры в Казере на Адуре, "это знали, оценивали, ценили все семьи, даже те, кто не был склонен к благодарности". Но в большинстве случаев крупные землевладельцы не жили на своей земле. Они посещали поместье от случая к случаю, передавали свои распоряжения через управляющих и теряли связь с электоратом, который становился все более разборчивым и восприимчивым к уговорам. Местные семьи, нотариусы, солиситоры, ветеринары и особенно врачи, некоторые из которых служили региону на протяжении нескольких поколений, представляли собой альтернативную элиту, которая более усердно занималась культивированием избирателей.

Когда в 1871 г. Леонс де Вогийе, хотя и был избран в Национальное собрание сразу после Тьера по консервативному списку, уступил свое место в Генеральном совете Шера сельскому врачу, он объяснил это возможностями, которые "возбудили все честолюбивые посредственности (нотариусы, врачи, мировые судьи)". Такие люди, по его мнению, "живут ближе к всеобщему избирательному праву и пользуются им для агитации". В глазах Вогтье, как и в его терминах, это было как-то унизительно. Он также не упомянул, как это сделал бы его внук, что врач, о котором идет речь, хотя и был бездарным специалистом в своем деле, но пользовался в своем кантоне большим уважением за многочисленные услуги, которые он оказывал своим согражданам.

Через поколение мы видим, как Мельхиор де Вогийе в 1880-1890-х гг. выигрывал выборы в совет Шера у "маленького деревенского доктора", который в 1904 г. все-таки одержал над ним победу. Друг в письме утешил Вогийе по поводу его неудачи, заверив, что не может быть честного соревнования "между шарлатанами, которые обещают, что государство изменит положение рабочих... и повторяют это 365 дней в году в местной пивной, и частным лицом, которое раз в четыре года говорит им об усилиях, которые они могут предпринять". Дело было не в содержании пропаганды, а в ее интенсивности и постоянстве. Один человек постоянно присутствовал, говорил и с ним разговаривали, другой был доступен лишь периодически. Присутствие создавало узы взаимной доброжелательности, социальные встречи укрепляли эти узы, небольшие знаки внимания и заинтересованная забота льстили самоуважению людей, которые по обычаям, манерам, одежде, воспитанию, а иногда и языку были отдельным классом. Французский язык был языком церемоний, но важно было уметь обращаться к представителям низших классов на их языке.

"Одна вещь мучает их больше, чем вопросы заработной платы, - писал Аудиганн о рабочих Руана. "Это потребность в каком-то внимании". Внимание такого рода "возвышает их в собственных глазах и сокращает социальные расстояния, не нанося ущерба иерархии". Наступит момент (и Мельхиор де Вогийе предсказал его в 1886 г.), когда "низшие сословия" будут сами выбирать своих представителей ("Что же тогда будет с нашей прекрасной Францией!"). Но до этого было еще далеко, а пока те, кому удавалось сочетать традиционные добродетели щедрости и некоего общественного благодеяния с новой "фамильярностью", радовали толпу. Социальные расстояния были еще так велики, что "не гордиться" было высшей похвалой, которую крестьяне и ремесленники могли воздать буржуа.

Более чувствительные к символам статуса, чем к предполагаемому классовому антагонизму, польщенные справедливыми словами, которые усиливали чувство собственного достоинства, представители низших сословий с особой готовностью откликались на знаки внимания знати. Политизация была одним из аспектов аккультурации, прислушивания к языку своих ставленников и подражания ему, как подражали одежде, когда могли себе это позволить. Политические манеры были частью городских манер, медленно и неуклюже ассимилируемых другим миром, но все более предрасположенным к обучению.

Как был усвоен новый язык политики? Иначе говоря, как неполитизированные многие стали вести себя так, как будто политика не является интересом и уделом очень немногих?

Можно с уверенностью сказать, что они не научились этому через чтение. "Крестьяне не читают избирательной литературы, - сообщал в 1857 г. субпрефект Рошешуара (Верхняя Вьенна). Они вообще мало что читают. Мнение в традиционных общинах было консенсусом, а не выработанным в частном порядке взглядом на вещи. Мнение, основанное на личных отношениях, формировалось на основе устного, а не письменного слова. Как в 1850-е годы, когда газеты бесплатно распространялись по деревням, так и в течение 40 лет до 1914 г. политическая пропаганда оставалась преимущественно устной.*° Действительно, речь была актом, выходящим за рамки слов.t Слова, в любом случае, были склонны к обобщениям, которые оставляли людей, озабоченных насущными проблемами, без внимания или приводили их в движение неожиданными способами. Идеалы легко могли показаться угрозой крестьянам, для которых патриотизм означал войну и военную службу, порядок - господство в замке, а прогресс - тревожные новинки, непонятные законы и увеличение числа жандармов. Только будучи интерпретированным и переведенным в привычные термины, политический язык городов мог нести в себе позитивную привлекательность.

Поэтому роль переводчиков была крайне важна, как и их количество, разнообразие и проникновение в глубины сельского общества".

На низовом уровне мы видим политический "класс", состоящий из нескольких человек, чьи функции обеспечивали им устойчивый контакт с внешним миром: трактирщик или мытарь, лавочник, если таковой имелся, мэр, учитель, священник, дорожный инспектор, инспектор шоссейных дорог, таможенный или акцизный агент, капрал лесной стражи или командир жандармерии. К ним можно добавить их подчиненных: почтальона, сельского констебля, кантониров или дорожных инспекторов.

В их состав входили бригады и их надсмотрщики, возможно, и пономарь. Все они, кроме первых двух, были наделены официальными функциями. Они были слугами не общества, а государства, которое им платило и которое они представляли. Они были олицетворением власти, а точнее, того или иного режима. Именно потому, что политика не была абстрактной, режимы и правительства отождествлялись с функционерами, которые их представляли; это подчеркивается во многих сельских отчетах, а увольнение, назначение или изгнание судей, мировых судей, сборщиков налогов, получателей налогов, табачных агентов, учителей, почтальонов и констеблей свидетельствует о том, что к отчетам относились серьезно.

Но авторитет таких мелких государственных служащих был обусловлен не только их служебным положением. В неграмотной культуре эти люди умели читать и писать, пусть и неуклюже; в партикуляристской культуре они владели официальным языком - французским. Почтальон мог зачитывать письма и туманно объяснять официальные документы. Констебль мог составить записку, рапорт, полицейскую квитанцию. Они первыми узнавали новости извне, от таких известных людей, как мэр, который действительно читал газеты, и передавали их в относительно искаженном виде жителям деревни и других населенных пунктов. Вероятно, новости из внешнего мира распространялись так же, как в детских играх, где слово, передаваемое шепотом от уха к уху, достигает конца человеческой цепи, преобразуясь до неузнаваемости.

ность. Тем не менее, это была новость, связь с цивилизацией. И таких связей становилось все больше по мере того, как более легкие путешествия приводили городских отдыхающих в сельскую местность. Парижский аптекарь каждое лето приезжает в Куэрс, расположенный на холмах за Тулоном, привозит оттуда новые идеи и в течение всего года ведет переписку, благодаря которой люди узнают, что происходит в столице. Нельзя игнорировать влияние носителей и интерпретаторов цивилизации, причем самых скромных из них, скорее всего, и самых эффективных.

С годами количество таких носителей росло. Росло и количество новостей, которые они разносили. Стало больше писем, больше почтальонов, просто больше информации. Войны пробудили сельскую глубинку к существованию далекого мира. Что начали кампании 1792-1814 годов, то и закончили кампании Второй империи. Непрерывный поток сообщений, слухов, сплетен и небылиц о Востоке, Крыме, Италии, Китае, Африке, Мексике орошал Францию любопытными анекдотами и сведениями. События, более или менее актуальные, проникали в закрытый от посторонних глаз деревенский мир. Они были желанными, потому что давали возможность говорить о чем-то новом и красочном: победы - это весело. Неудивительно, что жители деревни "жаждали новостей об итальянских подвигах и славе" и с удовольствием слушали об удалой смелости Гарибальди, которая, должно быть, вписывалась в привычные рассказы о дерзких поступках. Но все большее значение приобретали и иностранные новости. Было признано, что отношения с чужими странами влияют на местное благосостояние, даже в таких маловероятных местах, как Ардеш, который получал яйца шелкопряда из Италии. Призыв на военную службу сильно отразился на крестьянах, хотя бы в связи с ростом расходов на замену призывников. Налоги, которыми оплачивалась война, были еще ближе к дому, особенно когда, как в 1862 г., они грозили повышением цен на соль.

Третья республика, как и Вторая империя, стремилась повысить свой престиж за счет международных успехов. Республиканские политики, стремясь убедить общественность в том, как хорошо они управляют интересами Франции, стали еще больше рассказывать крестьянам о широком мире. Эти уроки всегда читались в определенном контексте - угроза со стороны Пруссии, трения с Италией или дружба с Россией, - но в очередной раз они вводили в народное сознание новые области. Война 1914-18 гг. завершила этот процесс. Влияние всего этого не стоит преувеличивать: знания о широком мире оставались смутными, интерес к его деталям - слабым и в лучшем случае анекдотичным.°* Но растущее понимание того, что международные дела способны влиять на жизнь человека и его окружения, несло в себе и растущее понимание нации. Волей-неволей замкнутые в себе сельские острова, самодостаточные, по крайней мере, с их собственной точки зрения, вынуждены были обращать внимание на более широкие проблемы.

Трактиры - самые оживленные центры общественной жизни сельских жителей - были площадками для политических разговоров, как и для любых других. Трактир - это и сознательное место взаимопомощи, и центр общения постоянных клиентов, и возможность для рабочих пообщаться с торговцами и ремесленниками, и возможность для молодежи, бездельничающей у барной стойки, побаловаться оппозицией ради самого удовольствия.°? В таверне, трактире, кафе или рядом с ними возникали разнообразные клубы, кружки, объединения. Изначально созданные для выделения, уединения, особого комфорта, доступа к газетам, взаимопомощи, совместных развлечений или просто более дешевой выпивки, они легко превращались в политические кружки. В них, конечно, можно было говорить о политике. Но клубы и кружки, как правило, были городскими и набирали своих членов скорее по социальному статусу, чем по политическим настроениям. По понятным причинам те объединения, которые должны были опираться на относительно многочисленную рекрутинговую базу, также были городскими: пожарные компании, певческие общества, оркестры, религиозные братства, ассоциации взаимопомощи. Мы не ожидали, что они окажутся ниже, чем шеф-повар.

К 1870 г. многие из этих социальных групп действительно стали политизированными, по крайней мере, в тех регионах, где политика уже была частью обычной общественной жизни; так, в Провансе "многочисленные" республиканские кружки были на уровне субпрефектуры (Бонневиль, Верхняя Савойя) или выше. К 1870 г. многие из этих социальных групп действительно стали политизированными, по крайней мере, в тех регионах, где политика уже была частью обычной общественной жизни; так, в Провансе процветали "бесчисленные" республиканские кружки, а монархисты пытались противопоставить им свои кружки.

Вот описание одного из них - "Серкль де ла Конкорд", расположившегося в одном из переулков Карпентраса: "Вокруг стола сидит дюжина крестьян, рядом с ними их посохи, они пьют кофе. Красивый молодой человек, похоже, из города, читает вслух статью из [монархической газеты]. Он останавливается почти на каждом предложении, чтобы объяснить его на провансальском языке. Это встречается возгласами одобрения". Вот он, городской клуб, в действии: приезжие крестьяне, газета, которую они никогда не видели и все равно не знали, как читать, потому что она была написана по-французски, молодой человек из города в роли переводчика, предположительно проповедующий реакционные идеи, но помогающий оторвать этих людей от старого мира и облегчающий их переход в новый, французский. Невозможно судить о распространенности клубов даже на городском уровне. Власти, по-видимому, рассматривали большинство таверн как потенциальные прибежища политической пропаганды и строго следили за всеми ними, но популярность клуба как такового, по-видимому, сильно различалась. Север, юг и юго-запад, например, явно были более склонны к организованному общению, чем центральные районы и, возможно, запад. Отчасти это зависело от доступных средств, отчасти, возможно, от склонности жить в разрозненных или концентрированных приходах (хотя в Лотарингии, где деревни были довольно большими, клубов было гораздо меньше, чем в Провансе).

Мы знаем, что в Лангедоке, Гаскони и Провансе старая городская ориентация в сельской местности сделала клубы популярными. Но в Лимузене Корбин не находит ничего похожего на агульонский Прованс; а в Вогезах в 1901 г. мы находим только 287 клубов в 138 населенных пунктах департамента с 531 коммуной и населением 421 412 человек"° В Пиренеях-Ориенталях, как показывает изучение досье на ассоциации, их было очень мало за пределами Перпиньяна. В шести кантонах (113 коммунах) избирательного округа Прад к концу века насчитывалось, по-видимому, менее 40 ассоциаций. Официальное досье не является исчерпывающим, но оно позволяет предположить, что там, где объединение не было социальным клубом для высших классов, в который входили судья, отставной офицер и мэр (Cercle de France, Винга); или обществом ремесленников и владельцев магазинов, "созданным для того, чтобы мешать друг другу работать" (Cercle des Ouvriers, Иль-сюр-Тет); или "приспособлением для владельца кафе, чтобы держать свое заведение открытым в нерабочее время" (Моссе), объединения имели политическую основу. Вполне возможно, что это была политика местного масштаба, как в случае, когда после муниципальных выборов 1896 г. в небольшом городке Корбер был основан кружок, оппозиционный существующему. Тем не менее, к этому времени, а в некоторых местах и значительно раньше, местная и национальная политика стали неразрывно смешиваться". В дальнейшем партийная преданность отражалась в клубах, танцах, различных праздниках и других "общественных развлечениях", связанных с политической ориентацией их участников.

На ступеньку ниже относительно официальных клубов стояли более узкоспециальные заведения - chambrées, chambrettes, которые изучали Морис Агульон и Лю-Сьен Рубен. Они могли быть ответвлениями местных собраний, как, например, в долине Сены между Верноном и Мантом до 1870 г.; там после ужина, пока женщины собирались в вуали, мужчины шли курить и разговаривать у печки какого-нибудь задержавшегося портного, ткача или саботье, создавая несколько так называемых клубов по десять-пятнадцать человек на деревню. Они могли возникнуть по инициативе отдельного человека или группы друзей, стремившихся к уединению, которым пользовались их буржуазные хозяева. Они также могли быть ответом на потребность во взаимопомощи и поддержке, дидактическими институтами, созданными для неформальной передачи информации, облегчения обрядов перехода, выполнения определенных местных работ (например, особая роль в Карниве).

l

"

Снятая комната, желательно рядом с таверной, откуда можно было принести вино, несколько стульев, стол - и квази-клуб был готов. Он давал возможность отдохнуть от тесноты, которая загоняла мужчин в таверны, физически вырваться из дома. Здесь можно было дешевле выпить, поиграть в карты ("азартные игры" не одобрялись властями), пообщаться. В больших поселках, где таких "комнат" могло быть несколько, членство основывалось на соседстве и родстве. Группа, уже делившая минимальную арендную плату и расходы на выпивку, могла также оценить себя как подписчика на регулярные газеты. Даже ограниченные социальные цели могли привести к вовлечению в эколого-номические, а значит, и политические проблемы, как, например, когда власти попытались обложить налогом напитки группы. В любом случае, солидарность, объединявшая членов группы, была подкреплена регулярным объединением. Мы слышали, что члены группы получали одинаковые бюллетени для голосования и вместе ходили в избирательную кабинку. К 1905 году в Тораме-Оте, маленькой деревушке в долине Вердона, было четыре таких объединения, состоявших из глав семейств, молодежи, радикальных республиканцев и жителей Риу, деревушки на склоне над деревней.

Но наиболее эффективным политизирующим агентом оказалась сама политика, т.е. электоральная практика. Воздержание от голосования становится более распространенным и более рутинным, отмечает Ален Лансело, в той мере, в какой избиратели принадлежат к категориям или сообществам, плохо интегрированным в "глобальное общество". В нашем контексте изоляция, как правило, приводит к неучастию и воздержанию. Но речь идет не только о физической изоляции: избиратели, живущие вдали от всего этого, на самом деле могут радоваться возможности совершить небольшую поездку в город, чтобы выполнить свой гражданский долг. Существует такая изоляция, которая делает "глобальные" дела неважными, а усилия по голосованию - бессмысленными". Именно такую экономическую и культурную изоляцию мы и фиксировали. В конце концов, пойти голосовать означало отвлечься от работы, плюс, возможно, расходы на необычную поездку. Проблема добраться до избирательного участка оставалась реальной, особенно до 1871 г., когда голосование проходило в главном городе кантона. Известно, что проселочные дороги были плохими и немногочисленными. Облегчение передвижения в связи с развитием коммуникаций во второй половине века, а также расширение избирательных участков, которые теперь находились не дальше приходского бурга, способствовали участию в голосовании." Но интеллектуальные условия также имели значение. Существует прямая зависимость между грамотностью и участием в выборах, так же как и между бедностью, изоляцией и грамотностью или, скорее, неграмотностью. Жорж Дюпе показал эту связь в Луар-и-Шер, а Серж Бонне обнаружил аналогичную зависимость в Лотарингии, где в первые годы Третьей республики в деревнях с самой низкой явкой избирателей также отмечалась плохая посещаемость школы и церкви".

Незнание облегчало политикам и местным руководителям манипулирование и запутывание своих избирателей: Утверждать, что отмена закона Фаллу об образовании равносильна отмене налогов; говорить о том, что избиратели-республиканцы будут высланы в Кайенну, как это было сделано в Аллье в 1873 году; запугивать жителей деревень, чтобы они воздержались, так что в одной из деревень Финистера в 1889 г. только 11 из 396 избирателей осмелились проголосовать; или, как в Изере в 1887 г., класть бюллетени республиканцев на стул у дверей избирательного участка, поскольку "большая часть населения неграмотна, избиратели берут то, что попадается им под руку"." Секретность бюллетеня не особенно соблюдалась до 1914 г., когда были введены кабины для голосования и конверты для вкладывания бюллетеней. И даже тогда подозрение, что их могут обнаружить, затрудняло отступление в небольших населенных пунктах".

Тем не менее, каждые выборы, предшествующие им кампании и разговоры, которые они вызывали, знакомили равнодушное население с новыми практиками и проблемами. Политические отходы расчищались и распахивались: как говорится, возделывались. В 1860 г. савойский крестьянин был совершенно уверен, что его местный оруженосец победит на выборах, ведь "мэр так думает, священник так думает, все так думают". Персональные отношения и ориентация на местность все еще оставались доминирующими. Но крестьянин мимоходом добавлял: "Я слышал, как говорят на рынке", и то, что он там слышал, со временем выявляло не предполагаемые альтернативы. К 1869 г. субпрефект Сен-Дье утверждал, что политические вопросы принесли политизацию и новый дух критики в район, где раньше царило политическое невежество и безразличие. Политические агенты вскоре заполонили сельскую местность. Их соперничающие споры и политические собрания (хорошо посещаемые, поскольку других источников развлечений было мало) привнесли новую терминологию и новые интересы. Чиновники высмеивали "банальный, вульгарный язык" и "демократический оптимизм", обращенный к народным массам. Но не в изысканных выражениях их можно было разбудить".

Пьер Барраль отмечает, что в 1870-х годах Республика завоевывала поддержку крестьянства на чисто политическом уровне, не касаясь социально-экономических мер и государственной помощи, которые получили развитие только в (поздние) 1880-е годы. Это вполне логично, особенно в тех регионах, где взаимосвязь между политикой и рынком была осознана поздно, поэтому политическое сознание развивалось в первую очередь. Политическая активность и частые перемены, характерные для 1870-х годов, делали политические темы более интригующими и одновременно более тревожными. На ярмарках и рынках теперь, в предвыборные периоды, больше говорили о политике, чем о бизнесе. А политика, по крайней мере, с 1877 года официально появилась в деревне, где мэр теперь не назначался сверху, а избирался муниципальным советом, в который избирались все мужчины старше двадцати одного года. Для Даниэля Халеви эта революция мэрий, затронувшая саму структуру общества, была гораздо более важным событием, чем революции 1830 и 1848 годов, затронувшие только государство. Да и для современных наблюдателей результат не вызывал сомнений, особенно если учесть, что эта мера сопровождалась решением о том, что сенаторы будут избираться в собрании, где подавляющее большинство составляли делегаты от сельских коммун. "C'est intro-duire la politique au village", - ликовал Гамбетта. И действительно, как писал в 1879 г. доктор Франкус: "В последние несколько лет политика была повсюду".° К 1880-м годам поляризация политических вопросов готовила "подмастерьев-граждан" к новому осознанию и независимости."

Даже в отдаленных уголках современная конкурентная политика вытеснила напряженность и расстановку сил традиционного мира. Мало кто сегодня остается равнодушным, вспоминал в 1888 г. полицейский суперинтендант в Герсе. "Все обращают внимание на политику, более или менее, говорят о текущих событиях, анализируют, обсуждают их". Отчеты Пюи-де-Дем отражают этот возросший интерес к 1890-м годам. Крестьяне осознали, что законы и национальная политика затрагивают их самих; они обсуждали и призывали к принятию законов о налогах, кредитах, защите и медицинском страховании, и власти отмечали это новшество. В отдаленном Арьеже тон официальных отчетов менялся по мере того, как местная политика уступала место политике национальных партий. Характер обсуждаемых вопросов стал "современным", а департамент - "цивилизованным".

Работа, посвященная городу Аулус-ле-Бен, расположенному недалеко от испанской границы, во втором и третьем изданиях отражает изменения, произошедшие в нем в период с 1873 по 1884 год. Во втором издании местные жители описываются как люди, интересующиеся только местными проблемами и абсолютно равнодушные к национальной политике. Избирательное право рассматривалось как рутинная работа, не имеющая ни смысла, ни пользы. Официальные списки поданных голосов регулярно заполнялись вымышленными цифрами, которые никого не волновали. Так, по словам писателя Адольфа д'Асье, поступали во всех приходах верхних долин и во многих других. К 1884 году д'Асье пришлось исправиться: в Аулусе к голосованию относились так же серьезно, как и везде. Если бы мужчины старшего поколения были предоставлены сами себе, то они были бы столь же скептичны и безразличны, как и в прошлом. Но молодые люди и деревенские ремесленники в день выборов были полны энтузиазма и рвения. Это заставило старших задуматься и побудило их тоже принять участие в голосовании.

К началу века сила инерции, которая ранее способствовала безразличию, теперь способствовала знакомству, пусть и смутному. Большинство французов выросли в зрелом возрасте в условиях новой системы и были не склонны подвергать ее принципиальным сомнениям. Они научились сочетать современную политику и местные традиции, политические кампании и традиционные фарандолы. Они вступили в мир, социальные механизмы которого были им чужды, политические и экономические механизмы которого они понимали плохо или не понимали вовсе.

Они не понимали, как работают экономика, политика, право и наука, но знали, что подвержены их влиянию. Их все возрастающее, все более значимое число создавало публику для чудотворных панацей измов, торгующих невежеством и тревогой - буланжизма, антисемитизма, национализма, социализма, - прежде чем происходила дальнейшая интеграция и адаптация. Даже агрессия переместилась из деревенского общества, где она отрабатывалась, в более широкий контекст. Мы уже знаем, что политические претензии, которые, казалось бы, должны преследовать.

Почти повстанческое движение, всколыхнувшее Миди в 1907 году, продемонстрировало огромный прогресс в политической изощренности по сравнению с временами Второго декабря, когда пленный крестьянин мог только пробормотать в свое оправдание: "Я из Пужоля".

Южные виноградари восстали не вслепую, а руководствуясь вполне понятными интересами. Их лидер был местным жителем, а не мещанином, но он тоже был воспитанником сельских школ. Повстанцы провели удивительно эффективную и изощренную кампанию, включавшую в себя перевозку большого количества демонстрантов специальными поездами, которые по их заказу пускали железнодорожные компании, привлечение к сотрудничеству муниципальных властей на обширной территории и организацию налоговой забастовки, направленной против правительства страны. Партикуляризм и исторические ссылки (последнему способствовала скорее школьная история, чем народная память) были случайными для современного проекта оказания политического и экономического давления на правительство того времени. Не важно, что проект не удался. Важно, что те, кто взялся за его реализацию, увидели прямую связь между своими проблемами и проблемами всего общества и попытались действовать в соответствии с этим новым восприятием. Они сделали политический выбор, определили конкретные цели и способы использования ресурсов, мобилизовались для достижения своих целей. Они перешли из сферы локального консенсуса в сферу общенациональных споров и дискуссий. Их коллективизм больше не ограничивался границами маленькой страны: он был признан частью большой.

Политические споры и даже мятежи на национальном уровне привели к снижению значимости локальных солидарностей и появлению новых, конкурирующих с ними, например, новомодной идеи класса. В середине столетия местная солидарность господствовала. К концу века она утратила свою исключительную актуальность. Разрушались автаркии, характерные для большей части XIX века. Большие местные вопросы уже не находили своего зарождения и решения в деревне, а решались за ее пределами и вдали от нее. Крестьянство постепенно пробуждалось к городским (т.е. общим) идеям, абстрактным (т.е. не местным) проблемам.

Осознание "социальных" или "экономических" конфликтов способствовало укреплению национального единства, отчасти потому, что отражало распад традиционной гомогенности и консенсуса, проникновение привнесенных извне идеологий, отчасти потому, что подстегивало процесс распада и искало его разрешения на более широкой сцене. Доктрины бунтарства и социальной войны, играющие столь большую роль в современной политике, не могли бы закрепиться там и тогда, где и когда социальная структура продолжала считаться абсолютной и неизменной. В обществе, где нет разрыва между группой и индивидом, существующий социальный порядок является единственно возможным. Индивид не может ему противостоять, он может только преступить его. Конечно, в прошлом были восстания и бунты: спорадические, стихийные, взрывные, направленные на то, чтобы погрозить кулаком судьбе, а не изменить ее. Но это не основа для политики, которая требует анализа и дискуссии о выборе. Только тогда и по мере того, как это, казалось бы, монолитное традиционное общество начинало распадаться, индивиды начинали видеть себя отдельными или отделяемыми от группы.

Общественная чувствительность росла по мере повышения уровня жизни. В мире, где богатство и бедность казались предопределенными и неизменными, главным вопросом для большинства было выживание, и экономическая несправедливость в современном понимании не затрагивала коллективного сознания. Как только стали удовлетворяться элементарные потребности, появилось время претендовать на большее: лучшие условия труда, лучшие условия в целом. Время, прежде всего, для осмысления доселе невиданных возможностей, которые начинали подсказывать города, школьное образование и, да, политические партии. Идеи, которые уже давно проникли в города, теперь предъявляли новые требования к сельским массам. А политика подстегивала их и давала им идеологическое облачение. Находили применение доктрины, утверждавшие, что судьба - это всего лишь концепция, а общество - нечто иное, и обе они могут быть подвергнуты сомнению, оспорены и в конечном итоге изменены. И с учетом этого урока вопросы, вызовы и изменения, которые, казалось бы, являются неотъемлемой частью современной политики, начали действовать в стране, доселе остававшейся беззащитной.

Глава 16. МИГРАЦИЯ: ИНДУСТРИЯ БЕДНЫХ

Один малоизвестный французский писатель конца XIX века сказал, что уехать - значит немного умереть. Для многих жителей Франции оставаться на месте означало скорее угрозу для жизни: уход из дома был ценой за выживание. В труднодоступных районах, где дорог было мало, а железные дороги появились поздно, единственным доступным товаром были люди. Бедняки стремились в более богатые регионы, горцы спускались на равнины. Их заработки восполняли скудные ресурсы, их отсутствие ослабляло давление слишком многочисленного населения, которое не могла прокормить земля. Если изучить структуру временной и сезонной миграции за 100 лет, начиная с конца XVII века, например, в Оверни, то можно обнаружить вполне ожидаемую тесную связь между бедностью и поиском ресурсов, между высокой ценой на хлеб и количеством паспортов, выданных в тот или иной год. Точно так же в Морване именно давление нужды, бесконечные поиски денег, чтобы свести концы с концами, заплатить долг, купить заманчивое поле, перестроить крышу или построить дом, заставляли крестьян работать возчиками, пастухами, сборщиками урожая, мясниками и домашней прислугой, уходя из дома, потому что это был единственный способ поддержать домашний очаг.

В высоких Альпах зима блокирует семьи на шесть месяцев в году. До конца XIX века большинство мужчин, женщин, детей и животных вынуждены были жить эти полгода, теснясь в хлеву: стол, лавки, угольная печь, возможно, три или четыре кровати, на каждой по два-три человека; между кроватями козы и овцы, телята посередине, а сзади - лошади, коровы и волы. Свиньям отводился угол, ближайший к двери и самый дальний от кроватей. С наступлением зимы воздух становился все более шумным, а мусор под ногами превращался в навоз. Если семья занималась еще и торговлей. В таких условиях один человек, продающий вино или продукты, клиенты, приходящие и остающиеся, чтобы перекинуться парой слов, усугубляли тесноту, а также расходовали дефицитный воздух. В таких условиях на одного человека меньше, чем если бы он дышал воздухом, занимал место в кровати или потреблял скудную пищу, - это уже вклад в благосостояние семьи, даже если мигрант не привез с собой никаких денег?

В прежние века численность населения ограничивалась чумой и голодом. В той мере, в какой они были освоены, незанятые руки оставались в живых и находили работу только в те моменты, когда спрос на труд требовал участия каждого члена общины - во время сева, сенокоса, сбора урожая. Чтобы заработать на жизнь, они вынуждены были уходить, даже больше, чем в прошлом. Так было с незапамятных времен. Банды сборщиков урожая регулярно покидали места, где урожай созревал поздно, и собирали чужой, а затем возвращались домой, чтобы работать на своих полях. Виноградари и работники виноградников искали работу вдали от дома в середине лета, а иногда и зимой, чтобы собрать немного денег для уплаты налогов и долгов. Такие города, как Арль, ежегодно отправляли курьеров, чтобы набрать рабочую силу для будущего урожая. Число занятых было велико. По данным сельскохозяйственного обследования 1852 г., только на уборку урожая было мобилизовано около 900 тыс. сезонных рабочих.

Такие миграции часто проходили по традиционным маршрутам, обусловленным взаимной потребностью. В южном Лимузене долгое время наблюдалась "естественная" миграция из Корреза на болота Миллеваш, из Сегала Руерга в Маржерид, из долин Коссе на плато Коссе - мужчины, нуждающиеся в работе, отправлялись в районы, где не хватало рук для уборки ржи серпом. Эти миграции сошли на нет в последней трети XIX века по мере того, как уменьшалась бедность (людей и рабочей силы), которая их вызывала. Подобные миграции продолжались и дальше на север, в Верхний Лимузен, который был еще беднее, вплоть до кануна Первой мировой войны. С другой стороны, сенокосные бригады продолжали обслуживать Верхний Канталь и район Мезенк, поскольку хозяйства там были процветающими и могли платить более высокую зарплату.

Другие периодические миграции использовали местные специальности и навыки. Во Франш-Конте, где пильщики и лесорубы были выходцами из Канталя и Пюи-де-Дема, длинная пила была "знаменем Оверни". Бедный Канталь (поставлявший большое количество рабочих на самые тяжелые и плохо оплачиваемые городские работы) имел столетнюю традицию отправлять мужчин из многих деревень в Кастилию в качестве пекарей, суконщиков и железоделателей. И так по всей Франции. Известно, что маленькие банды трубочистов и нищих детей приходили из Савойи. В 1628 году, когда кардинал Ришелье строил большую дамбу, блокирующую Ла-Рошель, он обратился к добрым католикам с просьбой помочь ему. Среди тех, кто откликнулся, были жители Марша - ныне примерно департамента Крез. Они обнаружили, что на этом можно заработать, что положило начало традиции периодической миграции мужчин из этого региона для продажи своего мастерства в городах в качестве строительных рабочих.

В некоторых бедных районах торговля уже давно была важным занятием, но с появлением некоторых товаров и дорог между промышленными городами и изолированными населенными пунктами эта деятельность получила широкое распространение.

деревушки. Некоторые торговцы, например, из бокажа Нор-Манди - конца света, как многие называли этот самый бедный и дождливый район на юге Манша и западе Кальвадоса, - продавали товары, произведенные их собственными сельскими хозяйствами: железоделательным, бондарным, тканевым, бумажным. Другие занимались продажей лошадей, особенно на бретонских ярмарках, специализируясь на покупке и продаже больных, изношенных, жалких кляч, годных только для клеевой фабрики. Но большинство мужчин, выезжавших на дороги, были просто лоточниками, продававшими безделушки и побрякушки, очки, булавки и иголки, нитки, ваниль, предметы религиозного культа, косы и жернова - все, что мог вынести рынок и их спины.

Все мигранты приурочивали свои отъезды к временам года. Большинство уезжало зимой, когда на родине было мало работы. Некоторые уезжали весной и летом, потому что лучше ехали по трудным проселочным дорогам или "потому что, как в случае со строителями, перспективы работы были более радужными". Но миграция не была бессистемной. В этом процессе преобладала не столько частная предприимчивость, сколько общая заинтересованность семьи в поиске дополнительных ресурсов. В Альпах девушки мигрировали из тех районов, где для мужчин был возможен зимний труд, а мужчины - из тех районов, где долгая суровая зима не позволяла заниматься никакой работой, кроме той, которую могли выполнять женщины в помещении".

Местные экономические изменения заставили некоторые слои населения, не имевшие привычки к миграции, начать ее. Когда в 1840-х годах местная промышленность Арьежа (шахты, железоделательные заводы, выжигание угля) пострадала от общего экономического кризиса, крестьянам ничего не оставалось, как разойтись по домам. Большинство из них попрошайничали, некоторые работали, некоторые торговали. В любом случае сезонный отъезд стал частью годового ритма. Позднее, в 1860-х годах, когда новые дороги позволили использовать телеги, повозки и, в конце концов, кареты, открыв горы для путешественников, жители нижних долин занялись торговлей, как с соседями, так и издалека. Интересно, что по мере опустошения территории и оттока избыточного населения с помощью таких предприятий (а также постоянной эмиграции) временная миграция сокращалась и в большинстве мест полностью исчезла в период с 1880-х по 1914 год. Слишком много рабочих рук вытесняло потенциальную рабочую силу. Слишком мало рабочих рук привели к росту заработной платы в сельском хозяйстве для тех, кто остался. Процесс демографической декомпрессии помог тем, кто остался, но и модернизация тоже. Дороги, сделавшие возможным предприятие лоточников, также устранили необходимость в нем. На плато Уазан в Дофине, где бедность и изоляция заставили каждого третьего главу семьи заняться торговлей около 1880 г., дороги и процветание к 1 гти сократили этот показатель до одного из 18. К 1921 г. только один из 37 человек по-прежнему занимался сезонной торговлей.

Важно отметить, что традиционная сезонная миграция мало способствовала культурным изменениям. Перемещаясь, как правило, по традиционным маршрутам, часто с участием банд или групп из одной деревни, эти миграции не разрушали солидарность деревни, а, наоборот, укрепляли ее, предотвращая деградацию, которая в противном случае могла бы наступить раньше. Такие переходы от стабильности к движению, а затем к новой стабильности говорят о том, что суть традиционного общества заключается не в неподвижности, а в непробиваемой мобильности. Как бы далеко ни уезжали каменщики Креза, сборщики урожая Тарна, дровосеки Ливрадуа или торговцы Савойи и Пиренеев, мысленно они почти не покидали дома.

Значительная часть сельской миграции происходила в сельские регионы: это был круговорот отсталых мужчин и женщин, посещающих отсталые регионы, в котором каждая сторона сохраняла свою целостность. Тем более что большинство трудовых бригад мигрантов разбивали лагерь вместе, причем женщины иногда брались с собой для приготовления пищи, а желание или необходимость делиться укладом или изучать речь другого народа была минимальной. Культурная стена в определенной степени нарушалась там, где сезонные мигранты подвергались более высокой степени "цивилизованности": не только обществам регионов, похожих на их, но и соблазнам городского мира, чужого и превосходящего. Но и тогда мигрантские банды сохраняли достаточно эффективную изоляцию. Будучи по совместительству крестьянами, имея дома жену, мать и семью, они отличались от городских рабочих: их главной целью было сохранение или увеличение семейного хозяйства, а также уважение и почтение, на которые их роль кормильца семьи давала им право. Культурная интеграция на столь разных условиях вряд ли была возможна.

По всем источникам, в Париже каменщики, каменотесы и плиточники из Марша или Креза держались особняком, жили в общежитиях или в голых меблированных комнатах, снятых кем-то из них или предоставленных подрядчиком. За питанием и стиркой следил подрядчик или жена одного из членов бригады. Само количество участников способствовало сохранению традиционного солидарного поведения. Во многих коммунах почти все трудоспособные мужчины уходили на трудовой сезон и несли с собой большинство обычных ограничений группы."? Читая воспоминания Мартена Надо, задаешься вопросом, какое влияние мог оказать Париж на таких мужчин. Они шли сезонными тысячами, разбивали лагерь в собственных кварталах, переходили оттуда на место работы и обратно дважды в день в своих больших группах, разговаривая на своем языке, чужие в чужой стране.

В книге середины века, посвященной парижским рабочим, удивляются тому, что каменщики-мигранты (около половины столичных строителей) остались совершенно незатронутыми окружающей средой. Равнодушные к тому, что происходило вокруг, они упорно продолжали ничего не брать, ничему не учиться из того, что предлагал им Париж: "невозможно разрушить [их] апатию"? Ален Корбен обнаружил, что ситуация мало изменилась 20 лет спустя, на закате империи. По его мнению, слабая интеграция мигрантов из Лимузена в городскую среду объясняет их неспособность разделить враждебность к режиму, нараставшую среди городских групп в 1868 и 1869 годах. Накануне Первой мировой войны подобный партикуляризм все еще проявляли такие рабочие-мигранты, как стекольщики из Валь-Соана в Савойе, которые жили все вместе в "тесных и однородных" общинах, говоря на особом жаргоне, который не понимали даже савойцы. Такие "тесные однородные" сообщества приводили к появлению парижских гетто, состоящих из иммигрантов из определенных регионов: Оверньяты сгруппировались вокруг улицы де Жа Рокетт в одиннадцатом округе, бретонцы - вокруг железнодорожного терминала западной страны на Монпарнасе в четырнадцатом и пятнадцатом округах, эльзасцы вокруг Ла-Виллет на северо-востоке, в девятнадцатом округе. Даже на таких изолированных заставах, как ферма отца Жана Ажальбера в Леваллуа-Перре у ворот Парижа, можно было услышать в основном кантальский говор, "потому что мои родители приехали прямо с гор с коровниками и слугами из тех же деревень".

Хотя такие люди приезжали в город на месяцы и даже годы, их взгляд оставался прикованным к родному обществу. Их работа не вводила их в городское пространство, позволявшее им реализовать свои цели, а еще прочнее ввинчивала их в ограниченный мир прихода, семьи и родной культуры". Вскоре мы увидим, что их непроницаемость была относительной, и, несмотря на то, что их взгляд был устремлен на родину, такие мигранты не могли не выступать в качестве носителей модернизации. Временные миграции, как мы уже говорили, сохраняют традиционные общества, обеспечивая их ресурсами, позволяющими противостоять кризисам сельской жизни; они также создают почву для последующего оттока и последующих изменений. Дорога была не только средством передвижения и возвращения, но и возможностью сравнить условия и образ жизни. Она влияла на крестьян, отправлявшихся в путь, приучая их к незнакомым местам, показывая дорогу, позволяя прорастать в них или в тех, кто слушал их рассказы, чужим представлениям и чувству иных перспектив. Подобный эффект легче всего заметить на примере одного из типов мигрантов, не имевших поддержки со стороны окружающих: мокрых кормилиц из Йонны и Ниевра. По крайней мере с конца XVIII века из Морвана в Париж отправлялись "мокрые медсестры" - дойные коровы, как их называли в Ниверне. Одна из них ухаживала за наследником Наполеона, королем Рима, другие - за сыновьями и внуками Луи Филиппа. Но лишь немногие совершали этот нелегкий путь, пока железная дорога, которая одновременно разрушила традиционный для региона лесозаготовительный промысел, не открыла доступ к Парижу. Когда в 1840-х годах лесозаготовки, бывшие главным источником дохода Морвана, сократились, а мужчины стали каждую весну искать работу на парижских пристанях или строительных объектах, уход за больными превратился в крупную местную промышленность. То, что раньше было исключительным развлечением богатых или больных горожан, стало обычным явлением в буржуазных семьях, а иногда и в рабочих парах, когда женщине приходилось обеспечивать второй доход; спрос рос. Накануне 1848 г. третий куплет популярной "Песни о чужих" Пьера Дюпона был посвящен женщинам, которые сдавали свою грудь внаем чужим отпрыскам. К 1853 г. субпрефект Аваллона сообщал, что доходы от "влажного ухода" распространяют определенный комфорт в районах, где бедность всегда была нормой; после трех кормлений у женщины появляются средства для строительства дома. В некоторых районах две из трех кормящих матерей уезжали в Париж, большинство остальных брали городских детей к себе домой.

Многие морвандайки становились кормилицами, просто чтобы соответствовать, или под давлением мужа или семьи. Одна молодая женщина покончила жизнь самоубийством, когда молоко иссякло и она не могла вносить свою долю в семейный бюджет. К середине 1860-х гг. один из врачей осудил эту важнейшую отрасль морванской промышленности за смертоносное воздействие на младенцев. Некоторые видели и другие, не менее тревожные последствия. Женщины, жаловался один правительственный чиновник, возвращались из Парижа с тревожными мыслями о непозволительной роскоши. Они привыкли к комфорту: ни гречневой каши, ни вареной картошки, ни соломенных крыш. В отдаленных районах расцвели новые дома с окнами-бойницами, несколькими комнатами и мебелью для их наполнения - масонами де лайт. Стали есть более свежий хлеб, свинина стала основным продуктом питания, в рацион вошло "мясо", т.е. говядина, некогда совершенно неизвестная, а также маленькие напитки большой изысканности, такие, какие можно было попробовать в винных лавках Парижа". В Бретани в 1890-х годах мы тоже слышали, что половина женщин в некоторых приходах уезжала на один, два или три года, возвращалась с новыми вкусами, осуждала свое традиционное состояние как рабство и была настроена только на рождение ребенка, чтобы снова уехать. Хуже того, их рассказы вызывали такое недовольство у местной молодежи, что она тоже думала только о том, чтобы уехать.

Если неудовлетворенность росла, а не уменьшалась, то это объяснялось не только тем, что знакомство с другой жизнью порождало ожидания, которые не могли быть реализованы за пределами города, но и тем, что теперь существовал не существовавший ранее путь к бегству. Индустрия ухода за больными никогда бы не развилась без железных дорог. И железные дороги, как и многое другое, лежали в основе роста миграции.

Когда в марте 1830 г. четырнадцатилетний Мартен Надо в своем домотканом костюме уезжал в Париж, стенания его сожительниц не были бы более жалкими, если бы они хоронили его. Это было неудивительно. Три других юноши, покинувшие деревню одновременно с ним, вскоре должны были умереть. Путь в 200 с лишним миль от Креза до Парижа занял четыре дня, три из них - пешком, четвертый - в плохой и дорогой карете из Орлеана. Надауд говорит о "золотом веке", начавшемся в 1856 г., когда железнодорожная станция в Ла-Сутеррене позволила его соотечественникам совершать путешествие с комфортом. В новых условиях больше мужчин могли ходить на работу и больше выживать. Далекое путешествие, которое так многих отталкивало, стало соблазном, перед которым трудно устоять. Почтовая служба облегчила связь. Письма, которые разносили почтальоны, подсказывали возможность отъезда тем, кто еще не решился на это. Железнодорожная линия, - жаловался политик, - стала магнитом, притягивающим опилки человечества".

a

Новые железные дороги значительно увеличили сезонные миграции из некоторых бедных районов, таких как Уазан и Сет-дю-Норд, которые, по-видимому, достигли своего пика в 1880-1890-х гг." С появлением в 1860 г. железнодорожной ветки до Родеза все большее число мигрантов устремилось из некогда изолированных районов Руэрге, куда первые переселенцы прибыли только в 1840-х гг. Война и Коммуна приостановили этот поток, но лишь на время. Так, в течение 20 лет после 1890 г. около двух третей молодых людей из Сен-Шели (Авейрон) постоянно находились в Париже, а в 1908 г. половина призывников округа Эспалион явилась на призывную комиссию в Париже. Железные дороги облегчили и стимулировали великие миграции 1880-х годов с юго-запада и запада, сильно пострадавших от филлоксеры, а затем, со временем, иммиграцию в эти же регионы (Пуату, Сентонж, позднее - средняя часть долины Гаронны) западных жителей из бедных, перенаселенных Бретани и Вандеи, которые превратили заброшенные виноградники в фермы и пастбища".

Рельсы также стали глубже менять характер миграции. Они нанесли сильный удар по таким вспомогательным занятиям, как торговля, но еще больше - по местному производству того, чем торговали торговцы. Как только гвозди перестали привозить специально из Фореса или с Пиренеев, как только очки можно было легко приобрести за пределами Юры, местная база торговца стала неактуальной. Саботажникам в Бретани и других регионах больше не нужно было кочевать от одного леса к другому за сырьем, которое теперь доставляли им железные дороги, или скитаться по городу, продавая товары, которые теперь собирали у них дистрибьюторы. Распространение магазинов в рыночных городах и бургах привело к сокращению торговли для лоточников, которые постепенно отказывались от привычного образа жизни и оседали, либо возвращаясь к земле в качестве постоянных фермеров, либо обустраивая новый дом с магазином и, возможно, повозкой, чтобы совершать поездки по стране в пределах небольшой территории. В то же время многие из тех, кто раньше совершал сезонные миграции, стали оседать в городах, где они работали, особенно в строительном бизнесе. Внедрение нового оборудования в эпоху Второй империи - фонарей, позволявших работать в темное время суток, паровых машин, быстрее откачивавших затопленный грунт, водонепроницаемого полотна, укрывавшего рабочих, и строительных лесов - позволило вести строительство почти всю зиму, сократить период безработицы, когда из-за непогоды люди уходили с работы, и нарушить ритм морских миграций. Теперь рабочие дольше задерживались на работе и могли не возвращаться домой годами".

К 1885 году женщины стали сопровождать своих мужей в город. К началу века половина супружеских пар из забытых богом северо-восточных районов Авейрона уезжала в Париж, а к 1911 г. четыре из каждых пяти новобрачных покидали Сен-Шели. В качестве примера Эмиль Гийомэн приводит судьбу пяти крестьян, найденных в жаркий летний день 1902 г. на поле свеклы недалеко от Мулена. К 1910 г. один из них стал дворником, другой работал в концессионной компании в Виши, третий устроился на мебельную фабрику, четвертый стал лакеем, и только пятый остался обрабатывать землю. В Сент-Альбане на Луаре одна пожилая женщина вспоминала, что "около 1900 года вся молодежь уехала, ушла в город". Миграция постепенно превращалась в эмиграцию. Если раньше миграция предпринималась для сохранения крестьянской общины, то теперь она становилась самоцелью: возможностью порвать с общиной, ее укладом, ее тяжелым давлением, освободиться от обременений и ограничений семьи, а также от рабства сельскохозяйственного труда".

Миграция, сезонная или иная, всегда включала в себя элемент приключения. Покинуть дом - это тревожный поступок, но в то же время насыщенное событиями предприятие и освобождение. Поиск работы, дополнительного заработка, прибыльной деятельности, когда дома нет ничего интересного, давал социально приемлемые объяснения мотивам, которые труднее выразить. Конечно, в городе можно было получить более высокую зарплату. Можно было быстро заработать деньги, так говорили. Но это было и бегство от условий жизни в деревне. Жизнь в городе была легче и приятнее, работа была не такой тяжелой, а рабочий день - более легким, легче было получить медицинскую помощь, благотворительность, организованную помощь нуждающимся. А главное, в городах было весело. В деревне "увеселений было мало, церковных служб - мало", в городе - "грубые, развратные удовольствия", к тому же "в толпе никто тебя не знает". Не обязательно было стремиться к разврату, чтобы оценить определенную анонимность, доступность развлечений, готовность к общению. Для бретонских крестьян Париж был похож на заколдованный сказочный город Йс. "С тех пор как Йс погрузился под воду, нет города, который мог бы сравниться с Парижем", - гласила расхожая поговорка. Город с его непрерывной суетой, фонарями, магазинами, дешевыми зрелищами и легкими женщинами представлял собой бесконечную ярмарку или праздник. "Привлеченные городским великолепием, как мотылек светом", - писал Жюль Мелин в метком выражении (ведь в мрачных деревнях, обреченных на долгие темные ночи, свет был важен, даже необходим), крестьяне мечтают о "великолепных театрах, сверкающих кафе, блестящих праздниках, роскоши, удовольствиях" и отказываются от своих убогих домиков. Жизнь в домиках, как мы видели, действительно была унылой. При всех ужасах жизни в промышленных городах крестьяне голосовали за город ногами. Он предлагал больше (и постояннее) развлечений, чем дом, и лучшие средства для их использования. Один школьный инспектор, пытаясь опровергнуть обвинения в том, что образование приучает детей бежать из деревни в город (конечно, приучает!), выдвинул свой список определяющих факторов: человек получает регулярную зарплату, конечно, более высокую, но, прежде всего, безработицу; одевается как леди и джентльмены; может увидеть гораздо больше людей и больше интересных вещей; прилагает меньше усилий или, по крайней мере, не тратит их.

был лучше вознагражден, и ему не пришлось терпеть дождь, ветер, солнце и холод. И все это всего в нескольких часах езды!

Нельзя упускать из виду, что городская безработица, особенно во второй половине века, выглядела гораздо менее резкой, чем сезонная безработица в деревне. Кроме того, городской рабочий работал меньше и получал регулярную зарплату независимо от погоды. А главное, если он мог найти постоянную работу, которая в конце концов обеспечивала бы ему пенсию, то постоянный кошмар неуверенности в себе был бы снят.

Это было очень соблазнительно. Больше всего искушение испытывали молодые люди и женщины. Жюль Вальес отмечал, что крестьянские парни меньше возражали против военной службы, чем городские, потому что казармы находились в городах. А военная служба, как мы вскоре увидим, была большим рекрутом для городской жизни. Что касается женщин, то все свидетели подчеркивали их роль в убеждении мужчин оставить землю и деревню, жизнь, которая в их понимании сводилась к страху, неуверенности, скуке и непосильному труду. Если не удавалось уговорить молодых людей, девушки уходили одни. В одной из деревень Эвр в 1900 г. из 100 сыновей сельскохозяйственных рабочих на земле остались 42, а из 100 девушек - только 15.

Наконец, жить в городе означало возвыситься в мире. Крестьянин чувствовал себя неполноценным, потому что он был крестьянином, привязанным к презираемому им состоянию. Презирая свое положение, он разделял презрение мещан, которые одновременно и обижались, и завидовали тому, что им удалось вырваться из земли. И по мере того как уезжали все новые и новые люди, самооценка тех, кто оставался, падала еще больше. Многие согласились бы с лидером социалистов, который на партийном съезде 1909 года заявил, что "те, кто остается на ферме, - это бедные люди, не способные к интеллектуальному опыту, пропитанные невежеством и алкоголем, обреченные на перебежки от церкви к кабаку и от кабака к церкви". Родители гордились тем, что их дети "хорошо одеты, ходят в городском обществе, модничают", и использовали возможности, которые позволяли продвигать их в этом направлении. В 1900 г. один из исследователей "сельского исхода" поставил "родительское тщеславие" на первое место среди факторов, способствовавших этому оттоку. Среди них можно назвать следующие: получение школьного аттестата, который облегчал побег; служба в армии, которая отрывала молодых людей от домашней обстановки и приобщала их к удобствам городской жизни; презрение к земледелию как к непрестижному и не приносящему дохода занятию; боязнь скуки; боязнь скуки, тяга к неизведанным удовольствиям, надежда на легкую жизнь и готовое богатство и, наконец, заразительный пример других, тем более сильный, что транспорт позволял им по возвращении демонстрировать свою новую одежду, богатство и положение и создавал впечатление, что городские люди редко, а то и вовсе не работают?"

Какими бы ложными ни были эти образы, зависть, которую испытывали "сидящие дома", и "тщеславие" родителей, призывавших своих детей покинуть родные места, были все же объективной оценкой ситуации. Да и сам образ города, сформировавшийся у деревенских жителей - место большей занятости и личной безопасности, комфорта, отдыха и развлечений, образования и благополучия, - отражал пересмотренную шкалу ценностей и новое ощущение альтернативы.

Однако если мотивы эмиграции все чаще признаются личными, то ее последствия были и остаются социальными. Одним из первых эффектов стало влияние миграции на уровень оплаты труда. По мере того как работники постепенно покидали регионы с низкой оплатой труда, истощая предложение рабочей силы, конкуренция за рабочие руки подталкивала заработную плату вверх. Чиновники и работодатели были обеспокоены "непомерными притязаниями" остающихся на родине людей, поскольку некогда густонаселенные районы стали редеть. Сельскохозяйственное обследование 1866 г. дало богатый урожай ворчания по поводу того, что рабочие обходятся дороже, выполняют меньше работы и более неказисты, чем в прежние времена. Но наиболее заметные улучшения произошли в 1890-х годах и позже, когда нехватка рабочей силы и повышение производительности труда в сочетании с распространением приобретенных вкусов привели к улучшению оплаты труда, жилья, питания и возможностей сбережения почти повсеместно, особенно в тех регионах, которые были и остаются наиболее отсталыми. Фермеры, привыкшие спать вместе со скотом, стали получать собственные небольшие комнаты. Издольщики, жившие в лачугах, получили более просторные, светлые, "современные" жилища". Домохозяйки, вынужденные работать в поле по утрам в воскресенье и мочить свои церковные наряды от росы, оговаривали в качестве условия найма, что в воскресенье они могут весь день "гулять, смеяться и пить" на свое усмотрение*.

Эмиграция способствовала этим достижениям двумя способами: первый - это декомпрессия, которую она принесла на рынок труда, второй, который, возможно, имеет большее значение, - это идеи, которые она выдвинула.

В 1866 г. землевладелец из Пюи-де-Дема жаловался, что рабочие настаивают на сокращении рабочего дня (теперь они начинают работать не в 4, а в 5 утра, и на обед отводится целый час, а не половина), и эти требования, по его мнению, были продиктованы подрывными принципами, которые привезли с собой эмигранты. Как только строитель возвращался домой, он "распространял деморализацию по деревне". Эмигранты привыкли к более высокой зарплате и другим условиям. "Их присутствие проявляется в том, что они сразу же начинают беспокоить местных рабочих". Свидетель из Креза соглашался: "При контакте с эмигрантами растет неподчинение рабочих". Дело не в том, что не было причин для недовольства, а в том, что не было причин надеяться на перемены. Рабочий, вернувшийся домой, фактически учил своих товарищей, что в других местах все по-другому, что перемены не совсем невозможны.

Несмотря на удивительную изолированность эмигрантов от городской среды, в которой они работали, они, тем не менее, распространяли ее микробы среди своих товарищей на родине. Один из овернцев, писавший накануне Великой войны, отмечал, как быстро мигранты возвращались к местным обычаям, как только оказывались на родине. Однако, почти невосприимчивые к чужим идеям, они приносили с собой иные нравы, "становились проще и вежливее". Они присылали письма, трактаты и газеты, предлагали новые обычаи и вкусы, отправляли домой посылки со всевозможными диковинными сладостями, пряностями и тканями, приезжали домой на праздники и уходили оттуда, принося с собой понятия и моды города. Они первыми использовали посуду за столом, демонстрировали велосипед, красили свои дома или устанавливали освещение. Во многих местах они также первыми заговорили по-французски, что стало частью их "городского костюма". Мы слышим, как они возвращаются в деревню, демонстрируют свои модные наряды и описывают городские чудеса "французскими словами, которые они не слишком хорошо знают".

Если они не знали их, то, по крайней мере, их дети знали. Миграция способствовала распространению грамотности по двум направлениям: мигранты обнаружили, что чтение, письмо и арифметика полезны в их работе и для поддержания связи с семьей по почте, и они хотели, чтобы их дети научились тому, что они сами во многих случаях знали лишь в общих чертах. В 1881 г. отмечалось, что в районе Амбер в Пюи-де-Деме, несмотря на плохое оснащение школами, оказалось необычайно мало неграмотных призывников, поскольку, по словам школьного инспектора, переселившиеся мужчины ценили письменность в переписке и хотели, чтобы их дети читали и писали лучше, чем они. Но это уже детали. Учеба в школе была билетом на выезд из стесненной деревенской жизни и пропуском к городским возможностям. Как пояснил школьный инспектор из Мурата (Канталь): "Не только родители... хотят дать своим детям образование, но и сами дети, похоже, ценят практические преимущества, которые могут вытекать из того, что они узнают в школе". Если не считать жирного бассейна Брив, уровень грамотности был неизменно высокими там, где мигрантов было больше всего в списках. И хотя в целом по Верхней Вьенне в 1872 году только один ребенок из трех был зачислен в школу, "почти все мальчики" учились в районе Беллак, где миграция была заметным и постоянным явлением"?

Мы можем наблюдать влияние этих установок на крестьянские общины, в которых крестьяне как группа всегда были менее грамотны, чем другие сельские категрии (ремесленники, каменщики, торговцы). В тех регионах Верхней Вьенны, где наблюдался самый высокий уровень миграции, разница в грамотности между крестьянами и другими группами была наименьшей, поскольку к третьей четверти XIX в. крестьяне тоже осознали преимущества школьного образования. Иными словами, мигранты распространяли грамотность по концентрическим кругам, сначала в своих семьях, затем среди соседей.

Неизбежно, что грамотность со временем привела бы к росту политической сознательности. Я сомневаюсь, что рабочие-мигранты из Лимузена, Марша и Савойи очень скоро "пролетаризировались", как это предполагают Абель Шателен и другие исследователи данной темы. Я же утверждаю, что подавляющее большинство переселенцев на протяжении большей части столетия оставались крестьянами с крестьянскими ценностями, и до большого взрыва перемен после 1880 г. то, что они привносили из города, было незначительным и легко усваивалось. Тем не менее, как сетовали власти, они были носителями городских идей и городских представлений об эмансипации.

Безусловно, мигранты были более политизированы. Когда на выборах 1857 г. нормандец был выдвинут кандидатом в правительство в Гере, нормандские рабочие в Париже насмехались над своими товарищами из Креза за то, что те не смогли найти своего кандидата. Какой нормандский крестьянин, оставшийся в Нормандии, мог об этом знать? В 1870 г. отдаленные деревни Канталя услышали об Анри Рошфоре, "защитнике народа": "Это эмигранты, возвращающиеся домой, сообщают о том, что они слышали в городах, где они работают". В Пюи-де-Деме в 1871 г. новые "лионцы" вернулись, чтобы научить своих односельчан политике, которую они переняли в этом мятежном городе. Такие деревни, как Сорнак (Крез) и Сен-Сетье (Коррез), посылали в Париж извозчиков, которые возвращались "одетыми как джентльмены", ослепляя соотечественников даром речи и проповедуя радикальные и социалистические доктрины. В 1908 г. епархиальный съезд Орильяка заявил, что мигранты, утратившие религиозные принципы (а на их долю приходится "почти все гражданские захоронения в наших приходах"), заражают своих собратьев.

Здесь имеет значение род занятий. У трубочистов было мало возможностей завязать те отношения, которые изменили бы их менталитет. Носильщики и стивидоры, работавшие на рынках, верфях и вокзалах Парижа, рабочие, трудившиеся на южных виноградниках, прежде всего мелкие государственные служащие, которые, как бы ни были низки их должности, обладали большим престижем, могли вернуться домой с радикальными и антиклерикальными идеями, которые они подхватили в городе, и заразить ими свою деревню.

В отдельных деревнях Лимузена и Савойи создавались библиотеки из книг, которые присылали эмигранты, играя свою роль в развитии радикализма. Голосами и влиянием эмигрантов, вернувшихся на пенсию, можно было изменить политический облик деревни. Но существуют и более тонкие, чем политические, диверсии. Изменения в одежде, манерах, питании, постепенный рост ожиданий (особенно среди женщин), само разрушение изоляции - все это, возможно, имело большее значение, чем радикальная политика. Но, возможно, и без них политика была бы радикализирована.

Все более легкая и практичная миграция (и эмиграция) привела к тому, что чужаки стали входить в некогда изолированные сообщества в таком количестве, что это повлияло на их сплоченность и уклад жизни. Например, в ранее однородном департаменте Эро, где в 1851 г. чужаки составляли всего половину 1% населения, к 1896 г. доля иностранцев выросла до 2,46, к 1901 г. - до 3,5, а к 1921 г. - до 10,7. В целом по Франции доля населения, родившегося в одном департаменте и проживающего в другом, составляя 11,3 в 1861 году и 15 в 1881 году, выросла до 19,6 в 1901 году. К концу Первой мировой войны четверть французов проживала за пределами департамента, в котором они родились". Было бы интересно сфокусироваться более узко и посмотреть, как это отразилось на отдельных регионах. Я же вынужден был ограничиться более общим взглядом. Однако ясно одно. Массовый приток "чужеземцев" в города разрушил устои местной речи и говора в городских центрах. Арнольд Ван Геннеп отмечал исчезновение местного фольклора Пасси, Монружа, Монмартра и других парижских кварталов по мере того, как чужеземные "колонисты" вытесняли местное население. Таким образом, масштабная иммиграция в города и особенно в Париж не только расширяла сферу их влияния на территории Франции, но и оказывала на них гомогенизирующее воздействие.

Деревня продержалась дольше, чем город. Но и там "цивилизация", "роскошь" и выпивка проникали все глубже - там, где этому способствовали миграция и эмиграция, в частности в Центральном массиве, Сет-дю-Норде, Арьеже и некоторых юго-восточных районах. Знакомство с городской экономикой облегчало отход от местных традиций самообеспечения.

Уменьшение заботы о пропитании по мере расширения возможностей трудоустройства способствовало "разрушению социальных связей", поощряя "неподчинение" всем авторитетам, в том числе и старшим в семье. Нежелание подчиняться естественным обстоятельствам выражалось, в частности, в более ранней практике контроля рождаемости. Растущая вера в возможность социального прогресса способствовала развитию личных амбиций и своеобразного индивидуального предпринимательства, разрушающего старые семейные и общинные узы. Грамотность, доступ к книгам, газетам и другим источникам информации формировали новое отношение к политике, что, в свою очередь, приводило к появлению новых лидеров, отличных от тех, кого формировала местная иерархия, и конкурирующих с ними. Все это было не совсем ново, даже в изолированных районах в середине века. Но только улучшение коммуникаций превратило крошечную струйку в мейнстрим. Как выразился Агульхон в другом контексте, принципиальным моментом является не появление новых идей, а возникновение условий, которые сделали эти идеи актуальными.

Глава 17. МИГРАЦИЯ ДРУГОГО РОДА: ВОЕННАЯ СЛУЖБА

Систематическая конскрипция во Франции берет свое начало в 1798 году. Ее общие черты на первые четыре года были заданы в период империи, когда Наполеон ввел призывную лотерею (tirage au sort) и определил основания для освобождения от службы. Каждый кантон Франции отвечал за определенное количество рекрутов. Жеребьевка проводилась ежегодно, и юноши, чье число превышало требуемый контингент, освобождались от службы. От службы освобождались женатые мужчины, священники, а также те, кто мог позволить себе оплатить услуги заменяющего их лица. Как только закон был введен в действие, появилось множество религиозных призваний, значительно увеличилось количество браков среди восемнадцатилетних. Появилось и новое занятие: наниматься в качестве заместителя к тем, кто мог позволить себе заплатить колеблющуюся цену, которая избавляла их от тяжелой и опасной службы.

В 1818 году рекрутская политика XIX века была определена новым законом, который носил имя военного министра Людовика XVIII Лорана Гувион-Сен-Сира". По своей сути новый закон ничем не отличался от прежней системы, хотя и освобождал от дальнейших призывов на службу тех, кто набрал "хорошее число" или заплатил за его замену, как это делал Наполеон, когда у него не хватало людей. Длительный срок службы (шесть лет после 1818 г., восемь лет после 1824 г., семь лет с 1855 по 1868 г., пять лет до 1889 г.) означал, что ежегодно на службу принималось сравнительно небольшое количество мужчин: 10 и менее процентов от возрастной группы, подлежащей призыву. Из них до конца 1850-х годов не менее четверти или даже больше составляли запасные - бедные парни, искавшие способ заработать деньги, или ветераны, намеревавшиеся в любом случае вновь поступить на военную службу и, таким образом, зарабатывавшие на своем решении.

в

Поиск заменителей происходил бессистемно примерно до 1820 г., когда в сельской местности появились агенты вновь созданных страховых компаний. Затем, в 1830-х годах, правительство Луи Филиппа поощряло организацию "взаимных" и "семейных" ассоциаций, которые давали более надежные гарантии от индукции, чем сомнительные обещания специальных купеческих компаний, чья деятельность зачастую была весьма несерьезной. За 1500-1800 франков "случайный" или "жертва" призыва (как выражались в коммерческих кругах) мог купить себе увольнение, и, судя по всему, около 20 тыс. человек в год так и поступали, пуская в оборот огромные деньги.

Инвестиции имели смысл. На протяжении большей части XIX века основным капиталом крестьянина и главным фактором, определяющим его производительность, была его работоспособность и количество рабочих рук в его распоряжении. Потеря рабочих рук могла иметь серьезные последствия для судьбы семьи или прихода, как это видно на примере Плозеве (Финистер), где в 1860 г. староста просил о восстановлении сына крестьянина, "так как если ему придется вернуться на службу... его отец будет вынужден бросить свое хозяйство"; и где статистика 1873 г. отражает потерю рабочей силы во время войны 1870-71 гг. в сокращении обрабатываемых земель. "Крестьяне идут на самые тяжелые жертвы, чтобы сохранить своих сыновей, - писал имперский прокурор из Анжера в 1866 г., - не из привязанности к ним, а потому, что труд скуден и дорог". Крестьянину было выгодно выкупить своего сына, но он ворчал и вспоминал то время, когда это стоило ему всего 1000 франков, т.е. вдвое меньше, чем сейчас. В Вандее даже наемные рабочие предпочитали влезать в долги, чем уходить на семилетнюю военную службу, хотя это означало, что все их жалованье уходило на выплату денег, собранных для найма замены".

Замещение было отменено 1 января 1873 г. в ходе первой военной реформы Третьей республики, которая также подтвердила пятилетний срок службы. Одновременно правительство ввело множество льгот, в основном для образованных слоев населения, - от полного освобождения от службы до "добровольного" прохождения службы в течение одного года при уплате сбора в размере 1500 франков. К тому времени часть общественного мнения выступала за всеобщую службу, отчасти потому, что от военной дисциплины можно было ожидать восстановления уважения к власти, отчасти потому, что в военной службе видели средство сделать обучение всеобщим. Но им пришлось подождать. Более короткая и общая служба, за которую первоначально выступали военный министр генерал Буланже и радикалы, в итоге была принята как антибуланжистская мера, принятая в надежде, что она выбьет почву из-под ног опасного генерала. Наконец, в 1889 г. срок службы был сокращен до трех лет, отменена льгота в 1500 франков, и все, кто ранее был освобожден от службы (в частности, студенты, учителя, священники, полунищие, старшие сыновья вдов и многодетных семей), должны были отслужить один год под флагом. Эта мера пользовалась популярностью. Она стала решающим моментом, когда все физически здоровые французы стали проходить службу под национальными знаменами. В 1905 г. срок службы для всех был увеличен до двух лет, в 1913 г. он вновь стал равняться трем годам. Но институционализированная миграция и замешивание, воплотившиеся во всеобщей воинской повинности, заработали еще в 1890-е годы.

Важно отметить, что в своем ограниченном виде воинская повинность мало влияла на деревенское сознание, однако ее влияние было достаточным, чтобы окрасить реакцию крестьянства на национальную и международную политику. Так, например, Крымская война 1854 г. оставалась популярной до тех пор, пока она не повлекла за собой "никаких действительных и прямых жертв". Итальянская война 1859 г. была встречена с явным недовольством и пониманием того, что она может привести к удорожанию заменителей. Середина 1860-х годов принесла "живой спрос на мир и экономию", тем более что снижение деревенских повинностей уменьшило бы стоимость увольнения, а в 1867 г. известие о снижении официальной стоимости увольнения (высокая цена которого была воспринята как признак подготовки к войне) принесло успокоение в деревню, беспокоившуюся о своих карманах и сыновьях. В 1867 г. началось обсуждение нового армейского закона. На юго-западе, где "военный дух развит очень слабо", людям не нравилась неопределенность, которую вносили предлагаемые изменения (в частности, срок службы в резерве, подлежащий отзыву). Стандартный срок службы мог бы быть короче, но люди не знали бы, когда их могут призвать на более длительную службу, и, в любом случае, - сообщал имперский прокурор в Ренне, - "хороших номеров больше не будет" - все будет одинаково для всех °.

Не нравилась высшим классам и идея "видеть своих сыновей призванными на службу бок о бок с крестьянскими сыновьями". В итоге между двумя группами не сложилось смешения. Но мы слышим, и это поучительно, что "из различных мер, представленных на рассмотрение законодательного собрания, военная реформа - единственная, которая попала в самое сердце страны; массы мало обращают внимания на вопрос об общественных свободах". Возможно, это и правильно: общественные свободы вряд ли могли их затронуть. Как, собственно, и воинская повинность. По крайней мере, в их образе жизни. В любой год в период между войнами конца Первой империи и 1870 г. один, два, три или ни один из молодых людей коммуны не был призван в армию. Вскоре мы увидим, что мало кто из тех, кто пошел, вернулся после окончания срока службы. И это было вполне справедливо, поскольку призыв в армию считался не как долг перед каким-то большим сообществом или нацией, а как тяжелая дань, взимаемая деспотичным и чуждым государством".

Наиболее заметной реакцией на призыв в армию являются непрекращающиеся рассказы об уклонении от призыва или дезертирстве, где бы и как бы оно ни было организовано. История, которую Ричард Кобб рисует для 1790-х годов и которую Ладюри подтверждает через поколение, сохранялась и во времена Второй империи, и в начале Третьей республики. Начальные школы 1830-х годов, ученики которых, как и четверть века назад, оттарабанили под барабан, вызывали подозрение как рекрутский пункт и по этой причине избегались. Куда бы ни обратились, везде можно найти свидетельства отсутствия тяги к военному делу. "Мало склонности к военной службе" (Hérault, 1825). "Ярко выраженная антипатия к военной службе" (Канталь, 1832 г.). "Очень неохотно идут в армию; все крестьяне, имеющие хоть какие-то средства, покупают мужчину, чтобы заменить своих сыновей" (Луарэ, 1839 г.). Баски стремятся дезертировать в Испанию, чтобы избежать военной службы, которая им не нравится, так же как они дезертировали из имперских армий (Пиренеи, 1840 г.). Большая склонность к уклонению от службы путем членовредительства, ухода из лагеря или попыток подкупа (Арьеж, 1856 и 1857 гг.). Низкий вкус к военной службе и постоянная практика членовредительства, чтобы избежать ее (Луар-и-Шер, 1859 г.); та же заметка годом позже, настаивающая на многочисленных членовредительствах во время призыва. Солдатами становятся только те, кого к этому принуждают, - профессия, которая пользуется очень низким уважением (Eure-et-Loir, 1860). На военную службу смотрят как на налог, взимаемый государством, своего рода кражу; из этого следует, что армия будет встречена плохо, поскольку она напоминает о воинской повинности (Ille-et-Vilaine, 1860). Глубокий ужас перед военной службой (Сена-Инферьер, 1860 г.). В Вандее "до 1850 года их было трудно сдвинуть с места, они прятались или убегали. После 1850 года они искупили свою вину".

Стендаль отмечал тревогу и страшные истории, связанные с военной службой. Ходили слухи, что ни один призывник не выдерживал более четырех лет. Полковые казармы приобрели вид замка Синей Бороды. Спустя почти два десятка лет, в 1869 году, книга Бруно "Франсинет" (ее тираж составил полтора миллиона экземпляров) утверждала, что избегание военной службы - естественное желание, а побег от службы - награда за добродетель.

Овернь и Пиренеи специализировались на дезертирстве. В 1844 г. офицер был потрясен, услышав, как "один из самых богатых и цивилизованных крестьян" Жеводана хвастался, что в 1813 г. он дезертировал вместе с пятью другими мужчинами: "Что значили для нас раздоры императора и других правителей!". Эти дикие люди, по словам офицера, были настолько лишены всякого чувства чести, что "не делали различия между соотечественниками и иностранцами и относились ко всем как к врагам". Судебные архивы Пиренеев полны материалами против дезертиров, уклонистов от призыва, непокорных новобранцев, мошенников, продающих поддельные страховки от призыва, людей, которые, как известно, калечили себя, чтобы избежать службы, и мошенников, которые пытались проскочить, предлагая замену уже признанным негодными к военной службе. В Савойе миграция была излюбленным способом уклонения от армии. В конце 1872 г., после принятия нового закона о пятилетней службе, из 50 молодых людей, подавших заявления на получение паспортов, треть принадлежала к призывной возрастной группе. Среди молодых людей от 15 до 20 лет 95 будущих рекрутов ушли официально, а многие другие скрылись без всяких документов. В 1875 году деревня Мери смогла представить только одного призывника из 18, внесенных в список.

Иными словами, война 1870 г. мало что изменила. По традиции, в одной маленькой бурбонской деревушке близ Лавуана, в Аллье, "почти все мальчики при рождении объявлялись девочками", и это тонкое уклонение от воинской повинности все еще практиковалось в 1870-х годах. Пять лет службы отрывали незаменимую рабочую силу от ферм и полей, повышали заработную плату, задерживали браки, не давали молодым остепениться. Военные сводки продолжали отражать антипатию со стороны местных жителей. Неприязнь (Страна Басков, 1873 г.) или, в лучшем случае, безразличие (Ланды, 1874 г., Иль-и-Вилен, 1876 г.). Отсутствие чувства общего блага (Верхняя Гаронна и Герс, 1876 г.). Неразвитый военный дух и частое стремление избежать службы (Верхняя Гаронна, 1877 г.). Беспокойство и попытки избежать военной службы (Сарта, 1878 г.). Официальное облегчение по поводу того, что новобранцы проходят службу без проблем в департаменте, где "набор всегда был немного затруднен" (Пиренеи-Ориенталь, 1879 г.). Как отмечает Франсис Перо в своем исследовании фольклора бурбонцев, не было конца всем приемам, которые использовались для того, чтобы избежать призыва. Например, аренда обручальных колец вдов безупречной добродетели, которые, как известно, способствовали получению хорошего призывного номера и за которые можно было получить цену, свидетельствующую как о редкости, так и о спросе. В Бретани призыв в армию также был окружен ритуалами и колдовством, направленными на получение хорошего номера и избавление от страшной службы.

Народная молва настолько впитала в себя призывную тематику, что традиционные кокарды призывников, изначально принятые для более наглядной демонстрации выпавшего им номера, оставались частью их атрибутики даже после отмены лотереи в 1889 году. Для защиты призывника привлекались колдуны, святые, даже чудотворные фонтаны. Проводились мессы, в шапку или мундир зашивались кости, кольца, монеты. Уже в 1913 г., когда срок службы в два года был увеличен до трех, власти опасались, что ответом будет массовое дезертирство. Ничего подобного не произошло, но тревога и последующее облегчение в большей степени свидетельствовали о рефлексах, присущих нескольким поколениям.

Антимилитаризм принято считать порождением красной пропаганды рубежа веков. Логичнее рассматривать эту пропаганду как игру на предрассудках, до сих пор живущих во многих умах.

До 1889 г. армия была одной из самых страшных страшилок для местных жителей, и солдат боялись и подозревали даже в их собственных общинах. Вернувшиеся домой мужчины перенимали чужой уклад и, возможно, дурные привычки. "Ушел в армию на лошади, а вернулся на муле", - говорили в деревне. Прозвища, под которыми в деревне знали своих ветеранов, показывали их странность и отличали от других: Карабинер, Меченосец, Мечник, Военный, Дракон, Усач. Уйти в солдаты было унизительно, вспоминал один старик из Перигора. "Только бедные, безземельные и лишенные крыши могли пойти на это"? А поскольку из всех приходов уходило так мало людей, их влияние на перенаселенные общины IX-XIX вв. было незначительным. Те немногие, кто решил вернуться, были вынуждены подчиниться давлению общины. Многие из них едва научились говорить на национальном языке. Писатели вплоть до 1870-х годов отмечали присутствие в Бретани старых солдат - ветеранов революционной и имперской армий, которые так и не научились говорить по-французски или не выучили его "из уважения к предрассудкам, препятствующим его использованию".

Одним словом, чувство национальной идентичности не могло смягчить враждебности и страха, которые испытывало к солдатам большинство сельского населения. Судя по записям, к солдатам (за исключением гарнизонных городов, где средние классы высоко ценили их присутствие как источник доходов) относились как к оккупационной армии, практически не ощущая, что они представляют какое-либо общее благо. "Войска должны быть осторожны, чтобы избежать ссор и неприятностей", - предупреждает ранний отчет из Эро: "Даже в городах [курсив мой] гарнизоны иногда подвергаются провокациям со стороны жителей всех классов, которые проявляют явное недоброжелательство к военным. Солдат и офицеров не уважают... больше, чем во вражеской стране". По всей Ланде, как мы слышим в 1843 г., местные жители воспринимали солдат как "чужаков, которых они вынуждены принимать в своей среде". Сложные отношения (Рона, 1859 г.). Мы можем встретить сопротивление (Allier, 1860). Мы ожидаем помощи только в том случае, если они получат от нее выгоду (Сед-дю-Норд, 1860 г.).

Неприязнь и презрение были взаимными, солдаты и гражданские относились друг к другу с одинаковым отсутствием симпатии и доверия. Военные архивы Второй империи свидетельствуют о многочисленных случаях нападения на солдат или забрасывания их камнями, камнями, брошенными в отряды на марше, о драках между солдатами и рабочими даже в небольших городских центрах. Конечно, насилие было обычным явлением, трения между местными жителями и чужаками естественны, пьяные драки - обыденность. Однако справедливо предположить, что непредставительная армия, почти профессиональная по срокам службы, воспринималась простыми людьми как творение других - "своих" - и потому легче отвергалась.

В 1889 г. один английский писатель заметил, что после 1870 г. армия стала признаваться как национальная, и что солдаты и военная служба стали восприниматься, чего не было до этого времени". Мы только что убедились, что сопротивление военной службе сохранялось, по крайней мере, до того времени, когда было сделано это замечание. Но, скорее всего, война с Пруссией, мобилизовавшая необычайно большое количество людей и приковавшая внимание к их судьбе, война, в которой связь между местными и национальными интересами стала более очевидной для большого количества людей, ознаменовала начало перемен. Старые предрассудки не спешили умирать, и в 1870-х гг. можно найти разрозненные примеры стойкой антипатии. Но роль войны в развитии национального самосознания была усилена просветительской пропагандой, развитием торговых и коммерческих связей и, наконец, приближением к всеобщей воинской повинности. К 1890-м годам появились убедительные свидетельства того, что армия была уже не "их", а "наша". Чувствам неполноценности между военнослужащими и гражданским населением противостояло чувство национальности, которое воспитывалось в школе, да и в казармах тоже. По крайней мере, на какое-то время армия могла стать тем, на что рассчитывали ее энтузиасты: школой Отечества.

Школа в нескольких смыслах. Во-первых, в буквальном смысле: закон 1818 г. связывал продвижение по службе с грамотностью и привел к созданию полковых школ, где солдаты учились читать, писать, считать, а также тому, что значит быть гражданином Франции. В 1870-х годах стали проводиться полковые праздники, посвященные ратным подвигам, полковые цвета стали центральным элементом специальных церемоний, в каждой казарме была выделена специальная комната, служившая полковым табернаклем, вручение знамени новобранцам и присяга на знамени стали квазирелигиозными церемониями. В течение двух десятков лет результатом таких церемоний могло быть лишь то, что местный патриотизм сменился полковой верностью, что привязанность переместилась с волостного насоса на полковой флаг. Но они подготовили почву и для национальной верности.

Являясь школой французского языка, армия часто имела дело с новобранцами, не знающими французского языка, и опять-таки прогресс в этой области происходил медленно. В 1849 г. мы слышали, как бретонские призывники отказывались понимать приказы на французском языке, а полвека спустя они все еще пользовались своей родной речью. Призыв был региональным. Мужчины служили в местных подразделениях. Сменявшие друг друга режимы выражали озабоченность чрезмерным регионализмом и замкнутостью, которые не позволяли армии стать "истинно французской", но само повторение мер, призванных исправить это положение, свидетельствует о том, что оно сохранялось".

Уже в 1907 г., когда юго-восточные департаменты, казалось, готовы были вспыхнуть вокруг Агды, Нарбонны и Безье, набранные из местных жителей армейские части показали свою лояльность. Ротный пехотный полк поднял мятеж, поддержав толпу. Взбунтовался и 17-й пехотный полк, недовольство которого вызвали слухи о том, что его собираются отправить далеко от дома - в Вогезы, Альпы или, по крайней мере, в Родез. 139-я кантальская часть, переброшенная из Ауриллака, поначалу была настроена дружелюбно, но под градом камней и других снарядов, которыми ее встретили, потеряла симпатию. В материалах комиссии по расследованию событий тех дней именно об этом говорится: о первоначальном дружелюбии толпы к пехотинцам, которые были либо местными, либо говорили на узнаваемом диалекте; о враждебности к частям, прибывшим из других регионов, и к офицерам полка, тоже "иностранцам" в полном составе.

Последнее говорит о том, что армия, видимо, была последним официальным учреждением, сохранившим существовавшую в Древнем Режиме практику двуязычия, когда офицеры обращались к строю на французском языке, а унтер-офицеры при необходимости переводили. Тем не менее, в этом процессе даже самые неохотные солдаты не могли не нахвататься крох французского языка, научиться хотя бы понимать его, а скорее всего, и больше. Военная служба оказала "неоценимые услуги", - отмечалось в отчете из Ренна в 1880 году. "Молодые бретонцы, не умеющие ни читать, ни писать, ни говорить по-французски, попадая в свои части, быстро цивилизуются [dégrossis], ... теряют предрассудки своей страны, отказываются от туземных подозрений и отсталых взглядов; и когда они возвращаются в деревню, они уже достаточно французились, чтобы своим влиянием французить своих друзей".

Как только домашние условия становились подходящими, то есть владение французским языком признавалось преимуществом и принималось обществом, те самые силы, которые раньше побуждали людей сопротивляться его приобретению, заставляли их охотно им овладевать. К последней четверти века мы слышим, что вернувшиеся в Бурбоннэ ветераны демонстрируют свои новые знания в смешных, но значительных формах. К 1893 году кантальский диалект, едва пробивавшийся до конца века, заметно вымирает, потому что "теперь все уходят" в армию. Такие разрозненные свидетельства наводят на размышления и не более того. С одной стороны, местная речь сохранялась вплоть до ХХ века, с другой - она разрушалась еще до 1889 г.7" Но если она разрушалась так быстро, как это происходило, и если на смену ей пришел искаженный французский язык, то роль армии в этом нельзя игнорировать.

В 1827 г. военный офицер с недоумением констатировал, что с таким трудом удалось выбить годовой контингент из Пюи-де-Дема, когда новобранцу было бы "гораздо лучше, чем в его жалкой лачуге". Двадцать лет спустя в Верхней Вьенне молодые люди, вернувшиеся с военной службы, отличались от своих сверстников меньшей привычной грязью и немного владели французским языком, в остальном совершенно неизвестным в сельской местности ("как и более мужественная осанка северян"). Могло ли "мужественное телосложение" быть следствием лучшего питания? Конечно, армейский рацион, каким бы спартанским он ни был, значительно превосходил домашний. "Армия хороша, лучше быть не может. И суп хорош, лучше не бывает". Звучит песня фламандских призывников:""

Каждый день - мясо и суп,

Не работая, не работая. Каждый день - мясо и суп,

Без работы в армии.

По питанию, жилью, постельным принадлежностям, гигиене, одежде благосостояние солдата значительно превышало уровень сельского рабочего класса. Так, в 1860-х годах среднесуточный рацион солдата, составлявший 1,4 кг, превышал средний по стране показатель в 1,2 кг, и это с учетом огромных количеств, потребляемых богатыми людьми. Смертность молодых мужчин в возрасте от 20 до 27 лет составляла II на 1000 человек среди гражданского населения и 10 на 1000 человек среди военнослужащих; заболеваемость - 43 на 1000 человек среди гражданского населения против 41 на 1000 человек среди военнослужащих. Отмечая эти различия, следует иметь в виду, что подавляющее большинство солдат были выходцами из бедных слоев населения, потребление продуктов питания которых было значительно ниже, а уровень заболеваемости и смертности - значительно выше, чем в среднем по стране".

Не менее показательны отчеты комиссариата, согласно которым в 1870-х гг. солдаты съедали в день более полуфунта мяса, а также около полуфунта хлеба и около двух фунтов овощей, включая картофель. Хлеб часто был белым (потому что солдаты отказывались от нормальной еды), а в исключительных случаях им выдавали кофе, вино и сахар. Рабочий график в казармах был сравнительно легким по сравнению с фермерскими буднями. Так, в Ле-Мане в 1872 году мы видим, как войска с 6 до 9 часов утра сменяют друг друга, едят в 9, отдыхают в 11:30, работают до 16:30, а затем возвращаются в казармы к вечерней трапезе. "Это было лучшее время в моей жизни", - вспоминал один пастух из Шейлада (Канталь). "Мы выходили каждый вечер в половине пятого, нас хорошо кормили, мы ели мясо два раза в день, свежее мясо, вы понимаете, и какой бульон! В нем были капельки жира, можно было сказать, что это масло! Белый хлеб к каждому приему пищи и кофе по утрам!".

Тем не менее, когда Юбер Лётей, тогда еще майор, принял командование кавалерийским отрядом. В 1887 г., когда он служил в Сен-Жерменском эскадроне, о котором говорит пастух, в его подразделении не было ни столовой, ни тем более буфета или общей комнаты. Воспоминания Ляутея о ситуации свидетельствуют о пропасти между ожиданиями простых людей и более обеспеченных. Суп был всегда один и тот же - немного мяса, плавающего в жирной жидкости; овощи и хлеб подавались дважды в день в столовой получали по столовой ложке и поглощали ее, сидя на койке или у топчана в казарменной комнате. "Никто и не думал жаловаться", и не только потому, что так было всегда в эскадрилье, но и потому, что по тем условиям, которые были дома, нынешние казались очень даже неплохими. Ляути, потрясенный таким примитивным стилем, ввел столовую, где люди сидели на скамьях за правильными столами, ели из тарелок и пили из стаканов, им подавали жареное мясо, рыбу и правильно приготовленный картофель, а также игровую комнату, где они могли играть в бильярд и отдыхать в комфортных условиях, неслыханных за пределами настоящих кафе.

К началу века они достигли значительного прогресса, как и его идеи о социальной роли офицера, занимавшего, по его словам, стратегически выгодное положение в единственном месте, "где вся нация находится в руках". Само по себе привыкание к радикально иному образу жизни оказывало огромное влияние. Один из исследователей бретонской эмиграции объясняет этот феномен законом о трехлетней службе и пишет, что бретонский призывник "отмечает, что... каждый день ест белый хлеб и мясо, что лучше, чем ржаной хлеб и каша. Он отмечает, что усталость не так тяжела, как молотьба". Это был отток, который ускорился и расширился благодаря привычкам, сформировавшимся за четыре долгих года войны, когда массы мужчин ели и пили лучше, чем когда-либо прежде.

Неудивительно, что в таких условиях, зная, каковы условия жизни на родине, значительная часть крестьянских солдат предпочитала не возвращаться в свои деревни. Более бодрые духом шли служить санитарами, а оттуда устраивались лакеями, кучерами, прислугой в буржуазные дома. Большинство из тех, кто заслужил какие-то знаки отличия, либо вновь поступали на службу, либо искали работу, соответствующую их званию, в другой ветви власти - жандармерии, водно-лесной службе, на железных дорогах, в управлении общественных работ или на почте. Армия, как мы слышим с середины века, необученная труду и приученная к безделью, стала рассадником мелких государственных служащих, рекрутирующим центром для городских рабочих мест. В полках создавались собственные агентства по трудоустройству, которые в дальнейшем поощряли эту тенденцию, предлагая мужчинам, которые были фермерами, должности слуг, кондукторов автобусов, курьеров или ремонтников". Результат оказался поразительным: за десятилетний период, закончившийся в 1896 г., сообщает корреспондент из одного сельского округа, каждый третий призывник не вернулся после окончания службы. По данным одной из деревень Дуба, лишь немногим лучше, чем каждый второй, решил вернуться обратно. В общем, армия оказалась агентством эмиграции, аккультурации и, в конечном счете, цивилизации, агентством не менее мощным, чем школа, о которой мы склонны говорить гораздо больше. Но ее вклад во все эти сферы не столько важен сам по себе, сколько как один из многих факторов. Именно соединение множества факторов, подобно связанным прутьям в связке ликторов, обусловило их силу, именно их совпадение во времени обусловило их эффективность и взаимную значимость.

Глава 18. ЦИВИЛИЗАЦИЯ ВСЕРЬЕЗ: ШКОЛЫ И ШКОЛЬНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

Школе, особенно сельской, обязательной и бесплатной, приписывается окончательный процесс аккультурации, сделавший французов французами, окончательно цивилизовавший их, как любили говорить многие просветители XIX века. Школьные учителя в поношенных темных костюмах предстают как милиция нового времени, предвестники просвещения и республиканского послания, примиряющего заблудшие массы с новым миром, превосходящим их по уровню благосостояния и демократии. Наблюдатели отмечают, что школы существовали и до 1880-х годов, и спорят с неявными предположениями или явными утверждениями о том, что при старом режиме не было народного образования. Но мы увидим, что ставший уже классическим образ глубокого изменения темпа, тона и влияния Третьей республики примерно верен, если его поместить в соответствующий контекст.

Контекст имеет значение, поскольку школы действительно существовали до Жюля Ферри, и их было много, как и бесплатного образования. Эффективность законов Республики заключалась не только в том, что они обязывали всех детей посещать школу и предоставляли им право делать это бесплатно. Это были сопутствующие обстоятельства, которые сделали более доступными соответствующие помещения и учителей; которые обеспечили дороги, по которым дети могли добираться до школы; которые, прежде всего, сделали школу осмысленной и выгодной, как только то, что школа предлагала, приобрело смысл с точки зрения изменившихся ценностей и представлений.

В этой главе я хочу обрисовать развитие школьного образования в данном конкретном контексте, показать, как оно вписывается в указанные выше изменения, и показать, что его успех был неотъемлемой частью общего процесса. Только когда то, чему учили школы, имело смысл, они становились важными для тех, кого они должны были учить. Только когда то, что говорили школы, становилось актуальным для недавно возникших нужд и потребностей, люди прислушивались к ним; а прислушавшись, прислушивались и к остальным их предложениям. Люди ходили в школу не потому, что ее предлагали или навязывали, а потому, что она была полезна. Прежде чем это произошло, мир должен был измениться.

В школах, которые до последней четверти XIX века организовывали священники или миряне для бедных слоев населения, на первом месте, как правило, стояла учеба. На первое место ставились те вещи, которые хозяева считали важными: умение зубрить катехизис или часть латинской службы. До революции обучение даже элементарному чтению, письму и арифметике было редкостью, писал префект Йонны в 1810 г., и учителя мало интересовались "широким народным образованием, то есть тем, что касается наибольшего числа людей"? Как бы то ни было, многие учителя преподавали то, что преподавали, с ограниченной компетенцией. До 1816 г. от учителя не требовалось ни звания, ни подтверждения компетентности. И хотя в городах и крупных населенных пунктах это можно было исправить, народное образование страдало. Оно продолжало страдать в этом отношении еще долгое время под гнетом таких людей, как доминик средней школы города Нуайер (Йонна), чья школьная комната была так плохо выметена и так полна пауков, "что сквозь паутину можно было с трудом различить гражданина Колибо", особенно когда он давал урок, как обычно, в ночном колпаке, халате и сабо".

Школьные помещения, как правило, были ветхими. В Мулле (Па-де-Кале) в 1828 г. во время дружеской потасовки между учителем и учениками обрушилась целая стена. В 1850 г. школа в Сова (Канталь) представляла собой заброшенную пекарню, крыша которой была отделена от стен, так что снег попадал внутрь. На протяжении 1870-х годов мы слышим о том, что потолки рушатся, полы проваливаются, окна без стекол, а иногда и вовсе без окон, единственной вентиляцией служит дымоход. Жилые и учебные помещения трудно было отличить друг от друга: в Эвр-и-Луар учителя или их жены занимались домашними делами, готовили еду и пекли хлеб во время занятий, а некоторые спали в классе на раскладной кровати. Возможно, это и хорошо, поскольку в противном случае школьный класс мог быть оборудован еще хуже: во многих из них не было столов, а в некоторых вплоть до 1880-х гг. не было ни сидений, ни печей. Помогало тепло тела, и один мэр (в 1837 г.) утверждал, что дыхание детей обеспечивало приемлемую температуру. Темные, сырые, тесные, непроветриваемые, без мебели, без освещения, без отопления или вонючие и дымные, если не горел огонь или печь, со сквозняками, неприветливые и некрасивые - таково было подавляющее большинство школ вплоть до конца 1870-х годов. В большинстве из них не было ни двора, ни тем более уборной. В 1864 г. школьный инспектор, сообщая об отсутствии выгребных ям и других санитарных сооружений, отметил, что в некоторых школах в углу заднего двора имеется огороженная площадка. Навоз, скапливавшийся там, время от времени вывозился и использовался в качестве удобрения - "начало прогресса,... неизвестное еще дюжину лет назад".

В 1850-х гг. в Нувион-ан-Тиераш (Эсн) "не было ни карт, ни досок, ни столов, ни парт". У каждого ученика была деревянная доска, которую он клал на колени для письма; мастер точил ученические перья, а когда его отлучали петь в церковь, сестра поддерживала порядок в классе, пока чистила салат. В сельском зале в угловом шкафу, скорее всего, хранятся документы общины, куда в любой момент могут заглянуть взрослые, чтобы проверить документ или пригласить учителя для выполнения других функций; нередки случаи, когда там проводились свадебные торжества, иногда даже во время занятий.

Еще одной проблемой был сам учитель. В первой половине XIX в. он вполне мог быть отставным солдатом, сельским констеблем, местным цирюльником, трактирщиком, бакалейщиком или просто полуграмотным крестьянским сыном. Семь из 15 учителей в Ренне в 1815 г. были бывшими заключенными. Бальзаковский образ деревенского учителя Фуршона, который в конце концов стал браконьером, частично шнуровщиком, частично нищим и постоянно пьяницей, был, очевидно, приемлемым стереотипом в условиях Июльской монархии. В любом случае, большинство учителей занимались другой работой, начиная от обработки своей или чужой земли, ткачества (в Эвр-и-Луар ткацкий станок хранился в школьном кабинете), починки обуви, рытья могил и заканчивая работой в качестве деревенского хормейстера или сельского регистратора. Даже в 1872 г., когда учителя поднялись на ступеньку выше, чем в 1830-х годах, мы видим, что большинство, если не все, из 395 государственных учителей Эвр-и-Луара занимались чем-то еще: 359 работали регистраторами, 273 - хормейстерами или церковными органистами, 14 - дьячками, бисерами или звонарями; двое были дворниками и уборщиками, один - могильщиком, десять - табачниками; двое управляли местным телеграфом, а 36 продавали страховки.

Преподавание было таким же ремеслом, как и любое другое, и мужчина или парень мог наняться на работу - иногда на ярмарку, как "наемники", которые "учили тому, чего не знали" от Верхних Альп до Ардеша в 1850-е годы. Они носили одно перо в шляпе, если учили читать, два, если учили арифметике, три, если в их умственный арсенал входила латынь. На осенней ярмарке крестьяне собирались вместе, чтобы нанять на зиму такого учителя - себя самого, но более образованного крестьянина. Если они его еще не знали, то устраивали ему неофициальный экзамен на постоялом дворе, а на время его пребывания по очереди предоставляли ему ночлег, место в хлеву для занятий, свет и чернила для детей, которых он учил. Весной учитель возвращался на свою ферму с ярким золотым лутсом, став на 20 франков богаче".

Нравственные достоинства таких учителей часто были столь же шаткими, как и их просвещение. Физическая и интеллектуальная изоляция позволяла им разыгрывать странные трюки со своими слабыми способностями. В Йонне мы слышали, как в 1853 г. был уволен деревенский учитель за то, что он использовал кабалистические формулы для лечения больных, рассказывал о жабах как о средстве от рака, продавал дешевый бренди и "возбуждал своих учеников к пьянству". Найденные школьные учебники были древними. Власти осудили их как готические, анахроничные и абсурдные. По всей видимости, они были таковыми. Мы слышим об азбуке на латыни, о труде "Христианская вежливость", напечатанном готическим шрифтом, о жизни Христа, датируемой XV веком, "полный чудес, суеверий и страха перед чертями"; текста о том, как Дева Мария провела свою юность в храме, изучая псалтырь и молитвенник, как и положено хорошей святой. Усвоив самое необходимое, дети упражнялись в чтении старых семейных бумаг, юридических документов, брачных контрактов. Они учились читать по старым буквам, знать и помнить о прошлом, не сильно отличавшемся от того мира, в котором они жили при Луи Филиппе. Это "порочное использование" начало исчезать в 1840-х годах, когда все большее число школ стали оснащаться стандартными текстами. Но большинство этих текстов были по-своему бесполезны, и стандарты преподавания оказались печально низкими.

Приходится слышать о сельских школах, где давали неплохой багаж знаний, о земляках, которые умели читать и действительно читали. Но это были исключения. Большинство сельских школ, скорее всего, были похожи на школу в Селине (Канталь) в 1840-х годах, которую возглавляла сестра Гандильон, умевшая преподавать только молитвы, катехизис и первые два правила арифметики ("о третьем она слышала, но так и не выучила"). Поэтому если бедняки и читали, то только потому, что учились сами. А это давалось нелегко. Когда в 1849 г. Мартин Надо был избран в парламент, он не мог написать ни одного письма, хотя занимался самообразованием более десяти лет. Там, где французский язык не был родным для региона, некоторые учителя не знали его так же, как и их подопечные, а другие подгоняли его под свои нужды, создавая особый пиджин, как в Серданье, где школьный идиом представлял собой странную смесь латыни, каталанского и французского. В 1840-х гг. в Олетте (Пиренеи-Ориенталь), где учитель не знал французского языка, но наизусть знал латинскую грамматику Ломонда, дети, продвинувшиеся дальше простого правописания, читали "Подражание Иисусу Христу" и "Телемаха". Но, как вспоминает выживший, читали они только в манере говорить: никто не мог прочитать книгу, написанную по-французски, по той простой причине, что учитель тоже не мог ее прочитать.

Сегодня нужно очень постараться, чтобы представить себе такую систему образования, в которой и учитель, и ученик не знали материала, с которым имели дело, и в которой способность рисовать буквы или произносить их полностью перевешивала способность к пониманию. Буквы, слова и предложения превращались в формулы и заклинания. "Ни один ребенок не понимает того, что он читает", - сообщал школьный инспектор из Вара в 1864 году. А в Бретани инспекторы отмечали, что, хотя дети читают достаточно бегло, "ни один ребенок не может дать отчет о прочитанном или перевести его на бретонский язык; следовательно, нет никаких доказательств того, что он что-то понял". В таких условиях латынь была не сложнее и не понятнее французского, и многие смышленые деревенские дети "выучили" латынь таким образом и вышли из школы, набив руку на Священном Писании, статьях и катехизисе, "дребезжа на латыни, как фонограф, не понимая ни слова", и умея писать четырьмя разными руками, чем произвели большое впечатление на своих неграмотных родителей.

Большинство из них просто заучивали наизусть. В 1864 г. в Соинь (Воклюз) школьная администрация сообщила, что ежегодно до 40 девочек принимались в школу на несколько месяцев - ровно настолько, чтобы выучить катехизис, повторяя его наизусть, и принять первое причастие. Тринадцать лет спустя в Привасе (Ар-деш) почти половина детей была зачислена в школу только с этой целью. От Людовика XVI до Людовика Наполеона слова одного из корреспондентов Грегуара продолжали звучать, хотя и все реже и реже: "Образование в сельской местности сводится к тому, чтобы ученики могли помогать своим пасторам по воскресеньям и праздникам петь хвалу Богу на непонятном им языке".

Неудивительно, что в таких условиях внеклассное чтение продолжало оставаться редкостью. В 1864 г. опрос показал: "очень мало" (Воклюз); "местная газета, письмо, молитвенник" (Дуб); "никто не думает читать в сельской местности" (Ланды); "вкуса к чтению нет" (Лот-и-Гаронна); то же самое в Басс-Пиренеях. Что касается письма, то оно встречалось еще реже. "Чтобы написать несколько страниц, нужна натренированная рука", - писал Грегуару в 1791 г. священник из Дордони". Через два поколения мало кто мог написать хотя бы несколько слов. Дети выходили из школы, умея мучительно продираться сквозь заросли букв, но лишь немногие были обучены письму. Письменность была той ступенью обучения, к которой стремились немногие, тем более что за нее требовалась более высокая плата.

Я процитировал отчеты школьных инспекторов. Они появились в 1833 году в рамках закона, введенного Франсуа Гизо, тогдашним министром народного просвещения. Этот закон заложил основы народного школьного образования. Он обязывал каждую коммуну или группу соседних коммун создать и содержать как минимум одну начальную школу; подтверждал нормы компетентности преподавателей, установленные королевским указом 1816 г., и запрещал работу школы без официального свидетельства о соблюдении этих норм; предписывал каждому департаменту создать самостоятельно или совместно с соседними департаментами нормальную школу для подготовки учителей начальной школы; и это дало быстрые результаты. Если в 1833 г. во Франции было 31 420 школ, в которых обучалось 1,2 млн. детей, то к 1847 г. количество школ удвоилось, а число учеников увеличилось почти в три раза. За тот же период число норманнских школ увеличилось с 38 до 47. Последнее обстоятельство имело свое значение. Мы должны понимать, что основная масса учителей государственных начальных школ середины 1880-х годов, скорее всего, вышла из этих нормальных школ Июльской монархии, и что, пусть медленно, но их подготовка и качество образования в результате этого улучшились.

Мы видим, что мера Гизо была важной. Однако не стоит переоценивать ее эффективность. Обычные школы продолжали давать лишь элементарную подготовку. Школы", как мы видели, различались по грандиозности и оснащенности, но в основном в сторону уменьшения. К ним (я говорю о сельской местности) добавлялись еще специальные учреждения религиозных орденов, например, беатов из Верхней Луары и Ардеша, которые не могли научить своих подопечных читать, но были очень эффективными няньками и радушными хозяйками на женских посиделках, где вышивали, сплетничали и молились. Кроме того, существовали неофициальные, или "подпольные", заведения. В 1850-х годах в зимние ночи местный житель собирал группу платных учениц. В 1880 г. школьный инспектор Ванна (Морбиан) сообщил об обнаруженной им подпольной школе, в которой более 40 девочек от трех до тринадцати лет теснились в крошечной комнате, уже заставленной шкафом, кроватью и сундуком. Женщина, содержавшая школу, не учила их "ни чтению, ни письму, ни французскому языку. Только катехизис и молитвы на бретонском языке, да песни на латыни для девочек побольше". В 1881 г. беаты все еще процветали в Велае и Виваре, к большому возмущению местных властей. Хотя в 1882 г. они были официально ликвидированы, Ардуэн-Дюмазе обнаружил, что на рубеже веков они продолжают действовать, и заявил, что без приюта, который они предоставляли женщинам для работы, а детям для занятий катехизисом, долгие зимы были бы невыносимо тоскливыми".

Что касается государственных школ, то официальные данные о посещаемости вряд ли заслуживают доверия. Во-первых, утверждения, сделанные в 1840-х годах, равны более достоверным данным, появившимся в 1860-х годах. А во-вторых, при составлении статистики никто не задумывался о девочках. Если девочки не получали домашнего образования - что было не так уж часто в широких массах, - их оставляли на произвол судьбы, что часто означало отсутствие школы. В 1867 году был принят закон, обязывающий каждую коммуну с населением 500 душ и более иметь школу для девочек, но он предусматривал определенные исключения, в результате чего к концу 1870-х годов половина коммун во Франции все еще не имела таких учреждений.

Несмотря на все эти недостатки, начиная с 1833 г. правительство, опираясь на постоянно растущие корыстные интересы, стремилось к развитию и снижению уровня народного образования. В целом по стране призывники, попавшие под действие закона 1833 г., показали гораздо меньший уровень неграмотности, чем их предшественники. И в таком неграмотном департаменте, как Коррез, изменения были столь же очевидны. Доля призывников, владеющих навыками чтения, выросла с 14,3% в 1829 г. до 31,9% в 1855 г., 34,8% в 1860 г., 41% в 1865 г., 50% в 1868 г. и 62% в 1875 г.'* К 1863 г. только пятая часть детей в возрасте от семи до тринадцати лет не получала никакого образования. Мы хотим знать, какого рода обучение проводилось и кто его получал. Факты свидетельствуют, да и здравый смысл тоже, что в городах было больше школ, чем в сельской местности, что эти школы регулярно посещало больше местных детей и что качество обучения в них было выше. К 1876 г. из 4,5 млн. детей школьного возраста около 800 тыс. не были записаны ни в одну школу. Большинство из них принадлежали к сельским коммунам, а многие из тех, кто был зарегистрирован, практически не посещали занятия". В этом и заключалась главная проблема.

Следующие большие перемены произошли в 1880-х годах. Они могли бы произойти и раньше, если бы министр образования Виктор Дюрюи успел развить планы, разработанные им в 1867 году. Но он этого не сделал, и большинство его инициатив так и остались в стадии проектов. В 1881 году все сборы и плата за обучение в государственных начальных школах были отменены. В 1882 г. было введено обязательное посещение государственной или частной школы. В 1883 г. каждая деревня или село, в которых проживало более 20 детей школьного возраста, должны были содержать государственную начальную школу. В 1885 г. были выделены субсидии на строительство и содержание школ, а также на оплату труда учителей. В 1886 г. была введена программа преподавания начальных дисциплин, а также подробно разработаны положения об инспекции и контроле.

Заметим, что принятие этой политики совпало с огромными расходами по плану Фрейсине. К миллионам, потраченным на строительство дорог, добавились огромные суммы на школы: 17 320 школ должны были быть построены, 5 428 расширены, 8 381 отремонтированы. Созданный в 1878 г. школьный фонд за семь лет выделил 311 млн. франков в виде субсидий и еще 231 млн. франков в виде займов. При этом бюджет на народное образование вырос с 53 640 714 франков в 1878 г. до 133 671 671 франка в 1885 г., что было достаточно для того, чтобы деньги потекли по стране и убедили нерешительных людей в достоинствах новой политики.

В некоторых регионах Франции педагогам пришлось потрудиться. К югу от линии, обозначавшей лучшие и худшие районы в области начального образования, - диагонали, идущей от Сен-Мало до Женевы, - в 1881 г. в 16 департаментах с населением 6,5 млн. душ уровень неграмотности среди призывников превышал 20%; в девяти из них он колебался от 26,1% (Коррез) до 41,3% (Морбиан)"° Даже эти цифры на несколько процентных пунктов занижали степень неграмотности. В них не учитывались мужчины, не являвшиеся призывниками. В них не учтены женщины, уровень неграмотности которых был гораздо выше, чем у мужчин. При этом не делалось различий между городской и сельской местностью, чтобы показать, что даже в самых отсталых регионах - Нижней Бретани, центре от Шера до Дордони и Ардеша, Пир-не - сельская местность была неизменно хуже. В том же 1881 году учителя в Лоте сообщали, что в их коммунах семь человек из десяти были неграмотны, и только один из трех, умевших читать, мог также писать, и то "очень плохо". К началу века грамотность призывников в Финистере была не намного ниже средней по стране. Но при обследовании группы в Шатолене призывная комиссия обнаружила, что примерно каждый третий мужчина из Плейбена, Шатонефа, Уэльгоата и Карха неграмотен".

В обществе, недавно пришедшем к массовому образованию, уровень грамотности среди призывников этот показатель обязательно должен был быть выше, чем среди взрослых. Это означает, что в 1880-х годах уровень неграмотности среди мужчин в возрасте 50 лет (среди женщин этот показатель еще хуже) соответствовал бы уровню призывников конца 1840-х годов, а уровень неграмотности среди пожилых людей - уровню призывников начала 1830-х годов, который составлял от 60 до 80 процентов по всем 54 департаментам Франции.

Именно потому, что цифры и статистика, как правило, вводят в заблуждение, ближе к истине может оказаться рассказ, основанный на впечатлениях. Школьные инспекторы 1870-х годов, очевидно, понимали это, выражая определенный скептицизм в отношении списков грамотных и неграмотных детей, которые они сами передавали по наследству. "Реальность не имеет ничего общего с административными цифрами или статистикой", - жаловался Феликс Пеко в 1879 г. Число тех, кто не умел читать и писать, опровергало официальные утверждения. Промежуточные замечания дают нам некоторые полезные подсказки. Жан-Поль Гире в своем исследовании, посвященном народному образованию в Эвр-и-Луар, отмечает, что если люди говорят, что они умеют читать или писать, это не означает, что они действительно умеют это делать, а говорит лишь о том, что их этому научили. Один учитель из Вогезов заметил, что между умением подписать свое имя и умением читать, не говоря уже о письме, существует огромная разница (1889 г.). В 1871 г. Генеральный совет Верхней Луары нашел повод указать на то, что большинство людей, по статистике способных читать и писать, были совершенно неграмотны. Годом позже местный чиновник подтвердил, что посещение школы часто приводило лишь к умению нацарапать сомнительную подпись и начертать вывеску магазина (1872 г.). И таких сообщений можно приводить бесконечно. Многие призывники посещали школу, но ничего из нее не вынесли (Allier, 1864). Они учатся подписывать свои имена и думают, что знают все (Шаранта-Инферьер, 1861 г.). В любом случае, парни, покинувшие школу в 12 лет, возвращались в нее на один день, чтобы перед призывной комиссией получить минимальную видимость грамотности (Cantal, 1880). И наоборот, другие мужчины заявляли о своей неграмотности, чтобы избежать службы, и в списках неграмотных в Арьеже в 1865 г. было немало семинаристов, студентов и учителей". К этой статистике явно следует относиться более чем с долей соли.

Одной из причин медленного прогресса в ликвидации неграмотности, которую, как ни странно, игнорируют даже лучшие обзоры образования во Франции, было то, что очень многие взрослые и, соответственно, дети не знали французского языка. Как мы видели, в 1863 г., по официальным данным (приведенным в Приложении, с. 498-501, ниже), около 7,5 млн. человек, т.е. пятая часть населения, не знали языка". И, как мы видели, даже эта цифра вызывает сомнения. Скорее всего, реальная цифра была гораздо больше, особенно если учесть тех, чьи представления о языке были крайне расплывчатыми.

Самая большая проблема, с которой столкнулись государственные школы в 8 381 нефранкоязычной коммуне, а также во многих других 29 129 коммунах, где, как утверждалось, французский язык использовался повсеместно, заключалась в том, как научить языку детей, которые никогда или почти никогда его не слышали. Часто повторяемое утверждение о том, что они учат родной язык, вряд ли могло быть правдой для тех, чьи матери не понимали ни слова на нем. "Дети [Лаурага] должны учиться не только читать и писать", - заметил М.Ф. Паризе в 1867 году. "Они должны научиться делать это по-французски, то есть на другом языке, нежели тот, который они знают". В результате для многих из них обучение, полученное в школе, "оставляет не больше следов, чем латынь для большинства тех, кто оканчивает среднюю школу. Ребенок... возвращается к patois, когда возвращается домой. Французский для него - эрудированный язык, который он быстро забывает, официально проблема решалась путем отрицания его существования и принуждения даже тех, кто с трудом овладевал несколькими словами, к тому, чтобы, как в катехизисе, утверждать, что то, что должно быть истинным, является истинным, а то, что они знают как истинное, - нет: "1) Родным языком мы называем язык, на котором говорят наши родители, в частности, наши матери; на нем говорят также наши сограждане и люди, живущие с нами на одной территории. (2) Наш родной язык - французский". Так гласило руководство по сдаче экзаменов в армии в 1875 году. Неофициально школы продолжали бороться за воплощение этого лозунга в жизнь. Преподавание французского языка, "нашего прекрасного и благородного родного языка, - утверждал Фердинанд Буиссон, лидер республиканского образования 1880-х годов, - является главной работой начальной школы - работой патриотического характера". Труд оказался долгим и тяжелым".

Печатные формы, которыми пользовались школьные инспекторы в 1870-х годах при обходе школ, содержали раздел "Необходимость преподавания исключительно на французском языке. Правила должны быть пересмотрены в тех местностях, где говорят на баскском, бретонском, фламандском, немецком патуа и т.д.". Раздел был принят к использованию, и можно предположить, что правила пересматривались с определенной периодичностью, по крайней мере, в течение нескольких десятилетий. Однако результаты оказались разрозненными. "Мы уже 30 лет регулярно преподаем французский язык почти во всех коммунах Империи", - восклицал в 1861 г. школьный учитель из Шато-неф-дю-Рен, расположенной неподалеку от Монтелимара. И каковы же были результаты? "Посмотрите, с каким трудом молодым крестьянам удается пробормотать несколько слов по-французски!" В Воклюзе ситуация была не хуже: "Они выходят из сельских школ, не имея почти никакого представления о французском языке". Да и как можно требовать от них большего, особенно когда "только высшее общество привыкло говорить по-французски"? В Дордони в отчетах за 1875 г. говорится, что французский язык изучается "без особого результата", а молодежь читает без понимания. В Басс-Пиренеях французский язык знали немногие, и детям было трудно справиться с языком, которого они никогда не слышали. Когда два юных героя "Тур де Франс" Бруно (1877) останавливаются в сельской гостинице к югу от Валанса, они не могут общаться ни с милой старушкой-хозяйкой, ни с другими постояльцами, которые говорят только на патуа, то есть на франко-провенгальском диалекте Дрема. Маленький Жюльен спрашивает своего старшего брата: "Почему все жители этой местности не говорят по-французски?" "Потому что они не все ходили в школу", - отвечает Андре. "Но через несколько лет все изменится, и повсюду во Франции люди будут говорить на языке родины". Символично, что в этот момент дети хозяйки дома приходят из школы. Они умеют говорить по-французски: Жюльен и Андре больше не изолированы".

Здесь было обещание грядущих великих перемен. И сцена Бруно подтверждается со всех сторон. К 1875 г. в школах Эро французский язык "стремится вытеснить идиому патуа". К 1878 г. в Севеннах "вся современная молодежь умеет говорить по-французски". А в 1873 г. в Тарн-и-Гаронне "даже деревенские жители хотят, чтобы их дети умели читать, писать и считать". К сожалению, желаемое оказалось не так просто осуществить. То, что занятия велись на иностранном языке, сыграло свою роль в сохранении высокого уровня неграмотности, затрудняя усвоение дважды незнакомых предметов. Это объясняет жалобы на то, что при всем количестве школ так мало выпускников, умеющих читать и писать. Это также объясняет, почему священники продолжали читать проповеди и преподавать катехизис на единственном языке, который большинство их прихожан действительно понимали". Даже там, где знакомство с французским языком распространялось, пострадавшие дети долгие годы оставались в меньшинстве. Только не ранее 1880-х годов, а скорее всего, к концу века, можно было ожидать, что усилия 1860-1870-х годов приведут к появлению большинства взрослых, владеющих национальным языком.

"В деревнях любой, кто пытался говорить по-французски, не избежал бы насмешек соседей, - рассказывал в 1864 г. один из педагогов Луары. "Он становился объектом насмешек "*° Необходимо учитывать этот и другие виды давления. Уважение к большинству или просто к старшим, наличие в семье или общине родственников, не говорящих по-французски, поддерживало использование местной речи. Жак Дюкло родился в 1896 году. Его родители знали французский язык (дата соответствует действительности), но не использовали его дома, возможно, потому, что его бабушка и мать не понимали его. Маленький мальчик выучил французский только в школе.

Поэтому переход должен был быть медленным. В то время как население уже успело сместить баланс в пользу французского языка, давление среды, то есть общей практики, работало на защиту и принуждение к использованию местной речи, и школьные учителя чувствовали, что ведут одинокую борьбу. Даже когда родители стали желать, чтобы их дети учились в школе, война не была выиграна: "преподавание французского языка не дает никакого прогресса, ... все говорят на гасконском" (Тарн-и-Гаронна, 1873 г.); "преподавание везде ведется на французском языке, но вне школы говорят на патуа" (Тарн-и-Гаронна, 1877 г.); "ученики плохо выражают себя в письме....Трудно в платах, где постоянно говорят на патуа" (Пюи-де-Дем, 1877 г.); "необходимо учить студентов французскому языку" (Воклюз, 1883 г.). Лучшее, что можно было сказать о Коррезе в 1893 г., - это то, что "все достаточно хорошо говорят и понимают по-французски, но обычным языком остается patois". Тем не менее, к концу века равновесие здесь перевесило в сторону французского языка; свидетельство тому - местный священник, прекративший произнесение проповеди и катехизиса в Лимузене.

Но усилия, которые привели к такому результату, пришлось приложить в 1870-х годах. Статья 24 официальных правил для государственных школ в Басс-Пиренеях, опубликованных в 1874 г., "категорически" запрещала использование patois в беарнских школах, где французский язык достиг успехов, и рекомендовала "упражнения в переводе и другие методы" для того, чтобы баскские дети "овладели французским языком". Уже в 1876 г. в одном из отчетов подчеркивалось, что учителя баскских школ, не владеющие баскским языком, испытывают большие трудности, поскольку никто из детей не может говорить ни слова по-французски. К 1881 г., хотя дети басков и беарнцев не говорили по-французски, кроме как в школе, последние, по крайней мере, начали "присоединяться к общему движению", в то время как баски упорно избегали "освобождающего действия французского гения". Многие пиренейцы, по-видимому, упорно сопротивлялись этому "освобождению" от местной речи. От одного конца горной цепи до другого преобладали баскский, беарнский, каталонский, гасконский или другие диалекты Oc, и учителя конца 1880-х гг. считали французский язык самым трудным из всех, которые им приходилось преподавать. В 1897 г. Поль Болейг, директор школы в Арьеже, отмечал, что в педагогических работах предполагается, что дети говорят по-французски, в то время как "на самом деле все обстоит совсем иначе. В подавляющем большинстве наших сельских школ дети приходят... зная лишь немного французского языка и слыша только патуа, на котором говорят дома. Это есть и еще долго будет оставаться общим правилом".

Возможно, Бюлайг слишком много обобщил из своего опыта в Арьеже, но, конечно, не слишком много, когда речь шла о Бретани. Инспекционные отчеты 1870-х гг. свидетельствуют о незначительном влиянии школ в регионах, где тринадцати- и четырнадцатилетние мальчики в школе с трудом понимали прочитанное или выученное на французском языке - "а число тех, кто посещает школу до тех пор, пока она существует, очень ограничено", - добавил один из инспекторов. Ректор Бодуэн из Ренна в своем большом докладе за 1880 г. говорил о необходимости "франкофикации" полуострова, особенно трех департаментов Нижней Бретани, путем распространения школ, что только и могло "действительно объединить полуостров с остальной Францией и завершить историческую аннексию, всегда готовую распасться". Столь высокие цели оправдывали любые средства. Бретонский язык был изгнан из школ. Детей, уличенных в его употреблении, систематически наказывали - сажали на сухой хлеб и воду или отправляли чистить школьную уборную. Ректор Бодуэн приводил в пример методы германизации Эльзас-Лотарингии; в 1895 г. бретонский патриот из Сен-Брие сравнил школьную политику Франции с политикой немцев".

Излюбленным наказанием, унаследованным от иезуитов (которые, по иронии судьбы, использовали его для навязывания латыни своим франкоязычным подопечным), был знак стыда, который должен был показать ребенок, пойманный на родном языке. Жетон мог быть разным. Это мог быть картонный билет (Доррес, Пиренеи-Ориентали), деревянная доска (Эрр и Палау, Пиренеи-Ориентали), прут или палка (Ангустрин, Пиренеи-Ориентали), колышек (Канталь), бумажная лента или металлический предмет (Фландрия), кирпич, который держали на расстоянии вытянутой руки (Коррез). Ребенок, получивший такой "символ", хранил его до тех пор, пока не заставал другого ребенка, не говорящего по-французски, не произносил его и не передавал дальше. Ученик, оставшийся с "символом" в конце дня, получал наказание. В сельских школах Бретани символом позора было сабо. Морван Лебеск, учившийся в этих школах в годы после Первой мировой войны, вспоминал об этом наказании с горечью, что говорит о том, что бретонец не умирал легкомысленно. И все же к 1895 г. наш анонимный бретонский патриот мог заявить о "систематическом исключении бретонского языка", что способствовало его дискредитации в глазах говорящих на нем людей, которые видели в нем знак невежества и позора.

a

Наш друг из Сен-Брие был и прав, и не прав. Французский язык набирал силу. Но не столько благодаря гонениям, сколько благодаря тому, что крестьяне все больше понимали полезность менее церковного языка и навыков, полученных в школах. Всеобщая воинская повинность способствовала распространению французского языка и сделала его знание хотя бы в общих чертах важным для большего числа людей. Введение и распространение детских садов -alles d'astle, освобождавших учителей от заботы о трех- и четырехлетних детях, отданных на их попечение, приобщало маленьких детей к авторитетам, говорящим на французском, а не на родном языке.

Самое важное, пожалуй, то, что все больше девочек получали образование, все больше девушек и женщин изучали французский язык, все больше матерей могли говорить по-французски со своими детьми, если они этого хотели. Женщины волей-неволей увековечивали местную речь. Девочки оставались необучаемыми в деревнях гораздо дольше, чем в бургах и городах, и этот факт почти не отражается в имеющейся статистике. Лишь в 1867 г. коммуны с населением более 500 душ были обязаны открывать школы для девочек (школы для мальчиков были введены в 1833 г.), и прошло некоторое время, прежде чем результаты этого закона стали ощутимыми. В любом случае, школы для девочек, как правило, содержались членами религиозных орденов, и их уровень оставался довольно низким вплоть до 1880-х годов. Не помогала девочкам и служба в армии, которая позволяла подтянуть французский язык и "цивилизацию". Отсюда следует, что школьные законы 1880-х гг. оказали самое широкое влияние на грамотность и школьное образование девочек, которые до этого сильно отставали**, а когда в 1890-х гг. результаты стали ощутимы, культурная роль женщины в семье неожиданно изменилась, а вместе с ней и отношение к школьному образованию и к использованию французского языка.

Прежде чем сделать французский язык национальным, необходимо было решить еще одну серьезную проблему: плохое знание учителем языка, на котором ему приходится преподавать. "Большинство учителей не знают французского языка", - говорилось в отчете за 1803 г. в Ардеше. Спустя полвека ситуация почти не улучшилась. Специальный летний курс повышения квалификации для учителей, проведенный в 1839 г. в Привасе, имел большой успех: по его окончании те, кто начинал с 60-80 ошибок на странице диктанта, при повторении упражнения делали всего 25-4о ошибок". На протяжении 1840-1850-х годов многие учителя по-прежнему испытывали трудности с правописанием и правильным построением предложений.

В течение первых двух третей века нормальные школы, расположенные к югу от линии Сен-Мало-Женева, сообщали о серьезных трудностях в обучении французскому языку начинающих учителей. В Салерсе (Канталь) "с большим трудом удавалось заставить учеников ... говорить по-французски вне класса". Даже некоторым преподавателям нормальной школы национальный язык казался неудобным, а ученики смеялись над ним.

Это было в 1836 году. К 1875 г., спустя примерно 4 года, нормальная школа переехала из Салерса в Орильяк, но "изучение французского языка по-прежнему оставалось самой большой проблемой из-за патуа". Через два года директор провел дополнительную проверку и обнаружил, что "для большинства наших учеников французский язык является почти иностранным". В Гарде инспектор сообщал из Нима в 1872 г.: "Использование языка патуа, происхождение учеников и относительно короткое время, которое они проводят в [нормальной] школе, делают преподавание на французском языке довольно трудным". В нормальной школе в Менде (Лозер) в 1872 г. студенты-учителя слабо владели французским языком, "в основном из-за недостаточных знаний по ad-mission". Десятилетие спустя каждый ученик школы по-прежнему говорил дома на лозерском наречии. Французский язык "сводится к чисто грамматическим упражнениям".

Ни студенты, ни преподаватели не читали достаточно, чтобы быть знакомыми с французской литературой, не говоря уже о ее преподавании. В Басс-Пиренеях мы слышим, что культурные люди знают французский язык (1874 г.). Но какой именно французский? Через год обычная школа в Лескаре сообщила о проблемах с языком, поскольку "даже те культурные люди, которые говорят на нем, говорят не очень хорошо, и это все, что слышали ученики, когда они его слышали". В Дордони в том же 1875 г. экзаменаторов на получение диплома учителя предупредили, чтобы каждый преподаватель "знал, по крайней мере, как правильно писать на своем языке". (В Ландах в 1876 г. студенты-учителя и их наставники овладевали языком лишь в общих чертах. "Многие мастера читают не лучше своих учеников", а при объяснении чтения обе стороны предлагали откровенные нелепости. В Авиньонской нормальной школе, также в 1876 г., "сам учитель плохо знает французский язык". В Перпиньяне в 1878 г. студенты-преподаватели плохо читали и понимали по-французски; они привыкли к каталонскому языку, и только большие усилия могли "познакомить их с французским". Примерно то же самое было в Пюи-де-Деме в 1877 году: "отвратительный местный акцент" и мешающий всем патуа. Отчеты за 1881 год содержат аналогичную критику. Учителя не очень хорошо владеют французским языком, потому что их недостаточно подготовили к работе с ним (Лот-и-Гаронна). Учителя неуверенно владеют французским языком, им не хватает основательной подготовки, чтобы использовать его самостоятельно (Басс-Пиренеи). Даже многие учителя обычных школ - местные жители, никогда не покидавшие пределов департамента; они сохраняют местный акцент и привычки и передают их своим ученикам. Словом, за редким исключением учителями становились простые крестьяне, надеявшиеся улучшить свое положение или же же желавшие избежать военной службы. Только в чрезвычайных обстоятельствах человек, рассчитывавший получить наследство, мог тратить свое время на занятие, которое до 1880-х годов не приносило ни прибыли, ни престижа. Отчеты, собранные в ходе правительственного обследования состояния начального образования в 1864 г., показывают, что ученики-учителя происходили из "рабочего класса" и семей мелких фермеров, заинтересованных в освобождении своих сыновей от военной службы (Дордонь, Эвр, Савойя); что они набирались из бедных семей сельской местности (Лот-и-Гаронна); что у них были дефекты произношения. В решении совета директоров нормальной школы Монпелье проблема сформулирована следующим образом: "В то время как богатство департамента... предлагает молодым людям, обладающим умом и небольшими деньгами, карьеру, гораздо более выгодную, чем начальное преподавание, которую они, собственно, и предпочитают; в то время как ученики нормальной школы набираются только среди бедных жителей горных районов на севере и западе департамента...". Уже в 1881 г. мы слышим, что в бедных районах набор проходил легко, а в богатых, где в семьях было мало детей, в нормальные школы отправляли только тех, кто был бесполезен в поле. Многие, наверное, с большой неохотой отправлялись в те места, которые мы можем с большой натяжкой назвать жалкими дырами, гораздо хуже казарм. "Жалкая, убогая и обшарпанная в материальном и моральном отношении дыра" - так в одном из отчетов в 1882 г. характеризовалась нормальная школа в Парфене (де-Севр). "Интеллектуально не существующая, удручающая по всем пунктам, она формирует или деформирует бедных молодых крестьян, чтобы они стали бедными старыми учителями".

А также, добавим мы, аколиты священника. "Начальное образование в правильном понимании - это братский союз пресвитерии и школы", - заявил ректор Денен на церемонии награждения в 1862 году. Насколько братский, могли узнать читатели романа Флобера "Бувар и Пекюше". "Учитель - не более чем мнемотехнический помощник священника", - жаловался Феликс Пеко, менее медоточивый, чем ректор. Однако к тому времени ситуация улучшилась с тех пор, когда первой обязанностью учителя было помогать священнику, петь все службы, раз в неделю подметать церковь, вытирать пыль и полировать украшения, следить за тем, чтобы звонили колокола и заводили часы, и, наконец, вести школу и наставлять детей в истинной вере. Но и во времена маршала Мак-Магона инспекторы все еще проверяли, чтобы "учителя показывали себя полезными помощниками священников". Крестьяне очень ценили учителей, когда речь шла о практических делах, таких, как межевание земли и измерение имущества, вспоминал новичок тех времен; но их подчинение священникам было ужасным. Не приходится удивляться последовательной преданности учителей после 16 мая республике, освободившей их от унизительного рабства. Не приходится удивляться и тому, что для того, чтобы сельский школьный учитель превратился в энергичного миссионера, о котором рассказывается в наших книгах, потребовалась революция в подготовке и, следовательно, в мировоззрении.

Но прежде чем учителя смогут взять на себя роль миссионеров, они должны научиться жить в этой роли. Слишком много учителей "одеваются как крестьяне, думают как крестьяне. Они и есть крестьяне, у которых немного другая профессия". Они смешивались с деревенскими жителями, ездили с ними на ярмарки; здесь не было дистанции и уж тем более уважения. "Нужно очень постараться, чтобы заставить их отказаться от таких привычек". В 1880-е годы началась кампания по превращению этих забитых крестьян в образцы для подражания.

Прежде всего, они не должны были "ходить в плащах, фуражках и сабо, прикрывая голову на уроках, как их ученики... такие же нецивилизованные, как и население, среди которого они живут". От преподавателей ожидалось, что в их облике и действиях будут присутствовать стандарты, отражающие их возвышенные функции и представительскую роль. Хотя оплата труда несколько повысилась, поддерживать такие стандарты было трудно. В 1881 г. начинающие учителя получали 700 франков в год, через десять лет - 800, а в период с 1897 по 1905 г., когда начальная зарплата была повышена до 1100 франков, она была еще выше.

франков. Самая высокая зарплата за тот же период удвоилась. К началу века, после удержаний из пенсий и прочего, сельские учителя наконец-то зарабатывали столько же, сколько шахтер, и больше, чем парижская прачка или текстильщица. Но они должны были "одеваться подобающим образом" и хотя бы внешне поддерживать стиль жизни, соответствующий их положению государственных деятелей (1889 г.) и претендующих на известность. То, что они были готовы и способны сделать эту попытку, объяснялось воспитанием, которое прививали им реформированные нормальные школы.

Монография о нормальной школе в Пюи-де-Деме показывает, насколько неполноценным был учебный план таких школ до конца века. Предлагалось лишь несколько предметов: религиозное воспитание; грамматика - колыбель формальных правил, далеких от повседневной речи; письмо, то есть каллиграфия; рисование; музыка - курс, на котором будущий учитель разучивал напевы для масс, которые ему предстояло обслуживать, а затем получал некоторую инструментальную подготовку, поскольку большинство учителей пели плохо; садоводство - предмет, который преподавался в первую очередь для помощи собственному саду; арифметика и землемерие - единственные практические навыки, которыми действительно овладевали большинство учителей, понимая, как и сельские жители и школьники, что они связаны с практическими нуждами. Только в 1880-е годы появились новшества - обогащение преподавания французского языка, введение истории и географии, попытка связать пыльные формальности с живым опытом. Изменился весь характер обычной школы. Студенты создавали клубы, занимались пешим туризмом и альпинизмом. Школа перестала быть зловещим учреждением, каким она была раньше; ...она живет, она действует". Несомненно, нам это покажется жестким и скованным. Но тон явно изменился, и новые учителя, подготовленные в Клермонте или Менде - как орлеанцы у Пеги, - действительно станут той победоносной армией, которую воспевал Шарль Пеги.

Основой престижа для них уже служили их грамотность и знание французского языка, которым они владели в равной степени с очень немногими другими людьми, что ставило их если не совсем в разряд знатных особ, то уж точно не в зависимость от священника.

Учителя были регистраторами и переписчиками, часто секретарями мэра и муниципального совета. Во многих местах члены деревенского совета вели свои дела на местном языке, а учитель вел протокол на французском. В качестве секретаря мэрии учитель готовил необходимые мэру документы, а зачастую и писал все его письма. Многие мэры, многие члены муниципальных советов были неграмотны или не более того. На протяжении всей Июльской монархии и Второй империи в некоторых документах можно встретить странное замечание о том, что большинство мэров "почти не умеют писать", что, не имея образования, они не понимают бланков, которые должны подписывать, что муниципальные советы и мэры "практически неграмотны". В департаменте, где треть мэров не знали французского языка, а пять шестых не умели писать, - рассуждал в 1853 г. префект департамента Бас-Рин, - учитель был незаменим. Такие условия сохранялись и позднее в изолированных районах, так что в Пиренеях в 1896 г. "большинство наших мэров почти не умеют ни читать, ни писать" (что вполне естественно для людей, выросших без образования примерно в середине века). Они не умели читать, не знали официальных правил и предоставляли все своим секретарям".

Уже в 1865 году растущее влияние учителей стало поводом для официального предупреждения. Учителя управляли делами нерадивых, зачастую неграмотных мэров. Они становились юридическими советниками сельских жителей, ссужали крестьян деньгами, писали им письма, обследовали их поля, "обретали оккультные силы". Их престиж был велик, а статус в обществе - почти "сакральным". Самое тревожное, предупреждал субпрефект Жоиньи (Йонна), что учителя даже начинают заниматься политикой".

Эти предчувствия стали серьезным фактом, когда сельские учителя, получившие более высокую квалификацию и новое самоуважение, превратились в лицензированных представителей республики. К 1890-м годам они не только руководили администрацией почти всех коммун, но и в некоторых случаях работали корреспондентами местных газет, получая полезную прибавку к зарплате и престижу. В политических отчетах часто встречается высказывание о том, что местный школьный учитель "своим влиянием на молодежь перевернул политическую жизнь коммуны". Учитель был муниципальным фонарным столбом, bec de gaz municipal - полудружелюбное, но наводящее на размышления прозвище. "Приписываемое ему политическое влияние, вероятно, было отражением сдвигов, которые, как мы видели, имели более сложные корни. Но даже если эти сведения преувеличены, они свидетельствуют о растущей роли человека, чей свет, пусть и тусклый, сильно освещал его приход.

Этого не могло произойти до тех пор, пока школа оставалась неважной для многих людей, что и происходило до последней четверти века. Большинство крестьян хотели, чтобы их дети работали и приносили пользу семье. Если ребенка вообще отдавали в школу, то, как правило, только для того, чтобы он прошел первый обряд причастия - важнейший обряд посвящения. После этого ребенка забирали из школы. Родители отправляют детей в школу на несколько зимних месяцев до причастия, - ворчал бретонский учитель в 1861 г., - и это короткое время почти полностью посвящено изучению катехизиса, что было нелегким делом, поскольку дети не умели читать. По этой причине причащение проводилось как можно раньше, в возрасте от десяти до двенадцати лет. В результате набор детей в школы после этого возраста резко сократился, а дети быстро забывали то немногое, что успели выучить, в основном заучивая, и снова впадали в "состояние полного неведения".

В любом случае сельская школа не давала ученикам практически никаких стимулов к обучению, даже не ставила перед ними задачу общения с более мотивированными учениками. Родители, находящиеся в комфортных условиях и имеющие желание и возможность оставить своих детей на какое-то время в школе, предпочитали отправлять их в бург или в интернат. Что еще более важно, дети более состоятельных родителей, понимая, что обучение в школе сыграет определенную роль в их дальнейшей деятельности, лучше усваивали и сохраняли в памяти все, что узнавали. Родители проявляли больший интерес к их работе. Таким образом, дети бедняков имели доступ к более бедным школам, меньше времени для их посещения и гораздо меньше причин использовать эту возможность, чем их более обеспеченные товарищи.

Некоторые бедные семьи не пускали своих детей в школу под давлением местных землевладельцев, которые не хотели, чтобы их будущая рабочая сила была перегружена или ослаблена даже незначительной книжной подготовкой. Еще большее число детей отталкивало расстояние, которое им приходилось преодолевать, чтобы добраться до школы, и состояние дорог. Там, где крестьяне жили в небольших разрозненных поселениях или в изолированных домах, проблема была вдвойне сложнее. В одной из деревень Финистера отказались от строительства школы, поскольку "расстояние от деревни до центра не позволяет крестьянам отправлять туда своих детей. Летом они нужны для присмотра за скотом, а зимой они не могут добраться до школы из-за плохого состояния дорог". Другой житель Илль-и-Вилен отметил, что, хотя нынешняя школа кажется тесной, места в ней достаточно, поскольку ни один ребенок не может добраться до школы раньше восьми-девяти лет, что сокращает потенциальную посещаемость в два раза. В Сарте сельские дороги были слишком плохими, чтобы дети могли передвигаться по ним в зимние месяцы; в Маурьенне, Тарентезе и Савойе вообще только двенадцати- или тринадцатилетние дети были достаточно выносливы, чтобы регулярно добираться до школы. В этот момент они уходили!

Учитывая, что им приходилось преодолевать от трех до пяти миль пешком или добираться на лодке. В округе Ланнион в департаменте Сет-дю-Норд, где в 1877 г. каждый третий ребенок не был зачислен в школу, хотя почти в каждом приходе она имелась, цифры показывают, что удаленность от изолированных ферм и деревень имела существенное значение: в самых отдаленных кантонах число учащихся было в среднем вдвое меньше, чем в остальных.

Эта проблема отнюдь не была редкостью. Во многих горных коммунах в волостном центре проживало менее десятой части населения. В Вандее, где в 1881 г. треть двадцатилетних не могла выговорить ни слова, население также было широко рассеяно. В такой коммуне, как Сент-Илер-де-Тальмон, только 224 жителя проживали в бурге; остальные 2515 человек были разбросаны на 83 км. В коммуне Ла Гарнаш с населением 3 617 человек было три больших деревни (а также множество ферм и хуторов), каждая из которых находилась в 8 км от бурга, где проживало менее 500 человек. Сообщения из Бретани звенят отчаянием. Никто не мог понять, кто не был там и не видел условий и местности, - сообщал в 1880 г. один из чиновников. В качестве примера он привел коммуну Лануэ, раскинувшуюся на 22 500 акрах земли, разделенных большим лесом. В бургах проживало 250 человек, еще более 3 200 человек ютились на одиночных фермах. Здесь, как и везде, школы, созданные в бургах, обслуживали ничтожное меньшинство, оставляя огромное рассеянное большинство неграмотным и не охваченным обучением. Дороги были невозможны с ноября по март, т.е. как раз в то время, когда большинство детей могли свободно посещать школы.

Эта проблема не давала покоя вплоть до 1880-х годов, когда улучшилось состояние местных дорог, а благодаря программе строительства школ даже в деревнях появились свои школы. Однако давление со стороны землевладельцев и затрудненное сообщение были незначительными препятствиями по сравнению с равнодушием и бедностью. В бедных, изолированных друг от друга отделениях сохранялся ожидаемо низкий уровень посещаемости. В 1867 г., когда средний показатель по стране составлял 69,1%, в Коррезе он был равен 40,7%, а в Верхней Вьенне - 39,2%. В 1847 г. при среднем по стране показателе 73,6% департаменты Лимузен отправили в школы 60,3% и 55% детей школьного возраста. В Перше в 1888 г. посещаемость была ниже, чем в остальных департаментах Эвр-и-Луар. В бретонских департаментах дела обстоят еще хуже. Общий отчет за 1880 год показывает, что более трети детей в возрасте 6-13 лет не ходили в школу.

Приходская школа, которую мы имеем, достаточна для бедных", - сообщал в 1839 г. мэр Канталя, потому что, по его словам, дети покидали ее в самом раннем возрасте, чтобы работать. Когда они шли на работу, об учебе не могло быть и речи: они занимались своим делом "зимой при свечах, а летом от одного фонаря до другого". На все остальное не оставалось ни времени, ни сил. В долине Ниве в Пиренеях в 1844 г. офицер обнаружил мало следов посещения школы. "Земля настолько бедна, что ее жители не могут приносить никаких жертв. Дети охраняют скот в горах, а родители работают без остановки". Эти слова можно было бы с тем же успехом произнести четверть века спустя, когда многие деревенские дети все еще ходили в школу, как говорят во Франш-Конте, за коровьей задницей.

Там, где были мельницы, как, например, в Ардеше или Франш-Конте, дети могли найти работу уже в восемь-девять лет. К 1867 г. лишь "очень немногие" дети до восьми лет все еще работали по 15-17 часов в день на мельницах Приваса или Аннонэ, но было много детей в возрасте от восьми до двенадцати лет, которые продолжали это делать. Те же, кто нас интересует, в основном оставались рядом с домом, где они были нужны для охраны птиц и скота. В Рурге и Лораге на протяжении 1860-х годов всех детей с шести-семи лет приучали к труду, а мальчиков, как только они становились достаточно сильными, отправляли пахать или возглавлять пахотную бригаду - тяжелая работа, замедлявшая их рост, как утверждали призывные комиссии. В 1875 г. мы имеем полицейский отчет из Сейсана (Жер) о семилетней девочке, которая подожгла рик, охраняя индюков. В 1899 г. в Билли (Мёз) детей все еще брали на работу в возрасте около восьми лет. К сожалению, говорит учительница, те, кто должен был следить за посещаемостью, сами были заинтересованы в их найме. Другой учитель из Сент-Алози (Лот) возлагает вину на родителей, сетуя на то, как легко они жертвуют школьным образованием своих детей ради выгоды, которую можно получить от их работы. Дело в том, что жертвовать было легко, потому что это была почти не жертва. Прибыль была важна, потому что вклад детей, каким бы скудным он ни был, имел решающее значение для бюджета домов, находящихся на грани нищеты. Неудивительно, что "Социалистическое равенство" выступило против обязательного школьного образования, которое грозило "заставить ребенка бедняка идти в школу" и "вырвать у работающей семьи ресурс, который она не может сохранить". Соус для сельской, как и для городской бедноты. Тем более для сельских родителей, которые зависели от услуг своих детей в удовлетворении насущных потребностей семьи.

Будучи реальными или потенциальными работниками, дети могли посещать школу только тогда, когда не было работы. В Лимузене говорили не о том, что ребенок ходил в школу три года, а о том, что он провел в школе три зимы. Он поступал в нее в декабре, после того как были собраны каштаны и мигранты, которых он помогал заменить, вернулись домой, и покидал ее в конце марта - начале апреля, когда мигранты снова отправлялись в путь. Аналогичным образом, в Сет-д'Ор и Юре, где начальных школ для отдаленных деревень и хуторов было больше, чем в большинстве департаментов, дети обычно работали большую часть года, а зимой посещали занятия лишь несколько месяцев, забывая за это время все, чему их учили. Школьное образование получали только сыновья тех, кто имел достаточно средств, чтобы обойтись без их помощи. В Дубе, напротив, зима суровая и долгая. Это заставляло детей дольше оставаться в школе, и они успевали больше. Однако даже те дети, которые не помогали своим родителям, покидали школу в марте-апреле. В Лозере дети ходили в школу не более четырех месяцев в году. После Пасхи оставались только младенцы; школы либо закрывались, либо превращались в ясли (1877 г.). В Манше родители с удовольствием оставляли детей в школе в те годы, когда они только путались под ногами по дому, но хотели забрать их, как только они станут дееспособными, именно тогда, когда они будут наиболее способны к обучению (1892). Ален Корбин приходит к выводу, что детский труд исчезал медленно, с 1870-х до конца 1880-х годов. Во всяком случае, к концу века инспекторы могли отметить большую регулярность посещения школ в зимнее время. Постоянные жалобы на нерегулярность теперь относились к остальному времени года. Ворчание было горьким, но стандарты были повышены.

Важно понимать, как региональные условия повлияли на эти успехи. В Дубе, о котором мы уже слышали, некоторое объяснение несколько большей грамотности в этом департаменте вполне можно найти в протестантском влиянии, исходившем из Монбельяра. Более важным фактором могло быть преобладание скотоводства в горной местности вокруг Понтарлье. В условиях низкого уровня земледелия детей меньше привлекали к работе в поле или к другим видам деятельности, поэтому зимой их чаще, чем в других местах, отправляли в школу - "хотя бы для того, чтобы они не мешали". В Бансате (Пюи-де-Дем), напротив, проблемы с посещаемостью усугублялись сезонными миграциями, которые требовали дополнительного привлечения детей для замещения отсутствующих отцов или старших братьев. В Сарте, несмотря на мучительные дороги, "дети неимущих посещают школу более регулярно [чем другие], поскольку у их родителей нет земли, на которой бы требовался их труд".

В связи с тем, что в Ниевре, где подобная практика не применялась, дети были заняты на полях, а овцы содержались в отдельных отарах по половому и возрастному признаку, к ним предъявлялись более высокие требования, чем в соседнем Ниевре. В результате уровень прогулов среди детей школьного возраста в Ниевре составил около 22% по сравнению с 30% в Шере и 45% в Индре.

В Вандее, где сельское хозяйство достигло больших успехов, дети были востребованы для вырывания сорняков, к которым влажный климат относился особенно благосклонно. В Луаре возможность трудоустройства заметно повлияла на посещаемость школы представителями обоих полов. Тысячи мальчиков поступали на фабрики и заводы Луары сразу после первого причастия, но у девочек не было никакой надежды найти работу до четырнадцати лет. В результате в 1878 г. только шесть из десяти мальчиков школьного возраста посещали школу, в то время как девочек было почти восемь из девяти. В пределах одного департамента, такого как Садн-и-Луар, существовали значительные различия между регионом Макон, где виноградники не требовали детского труда, а плотное население обеспечивало относительно легкую доступность школ, и регионом Аутун, гористым, суровым, менее густонаселенным, где крестьяне не могли позволить себе нанимать работников и использовали собственных детей; Шароль, малонаселенные пастбища, где летом дети пасли тучный белый скот, а зимой одинокие дороги в школу были слишком длинными; и низменные равнины Лухана, легко затопляемые, изобилующие лугами и прудами, где высокий уровень лихорадки еще больше снижает посещаемость школы".

Такие региональные различия могут объяснить, почему Ардуэн-Дюмазе, пересекая плато Миллеваш на рубеже веков, все еще находил мальчиков десяти-двенадцати лет, "довольно диких по манере поведения", ухаживающих за скотом с апреля по ноябрь, несмотря на школьные законы, действовавшие уже почти 20 лет. Неужели потребности родителей все еще превышали те обещания, которые давали школы? Неужели их восприятие еще не пробудилось к новым возможностям? Или они просто ждали, когда пастбища будут огорожены проволокой или деревом, чтобы отдать маленьких пастухов на милость школ?

После 1880-х годов заметное региональное неравенство, отразившееся в успеваемости в школах, стало уменьшаться. Свою роль в этом сыграли законы. Также как и улучшения, облегчающие доступ к школе или делающие экономические и физические усилия по ее посещению целесообразными. В Сарте, где неравенство между школами восточной и западной частей департамента было очень велико, Поль Буа обнаружил, что "после 1885-1890 гг. эти региональные неравенства в народном обучении практически исчезли".

Этому способствовал закон 1881 года, сделавший школьное образование бесплатным. Бесплатное обучение для бедных или некоторых из них уже давно стало фактом. Церковные школы, по крайней мере теоретически, всегда открывали свои двери для тех, кто не мог заплатить. Первая республика установила квоту, по которой четверть детей могла быть принята бесплатно; закон Гизо, как и ордонанс 1816 года, вновь подтвердил эту практику. К 1837 году каждый третий ученик посещал государственные начальные школы бесплатно. Великий реформатор Виктор Дюруа поддержал принцип бесплатного обучения для всех. Его закон об образовании 1867 года предоставил муниципальным советам возможность отменить плату за обучение за счет местных налогов. Результаты в масштабах страны были поразительными: доля бесплатных учеников в школьном контингенте, составлявшая в 1861 году 38%, в 1872 году выросла до 54%, а в 1877 году - до 57%. С этой точки зрения закон 1881 года стал логическим завершением длительного процесса.

Однако процесс становления свободного школьного образования шел не так гладко, как можно было бы предположить. Национальные цифры вновь дают лишь общее представление. В Эвр-и-Луар доля бесплатных учеников в 1862 году составляла 26%, в 1878 году - 36%, что значительно ниже средних показателей по стране, составлявших в эти годы 38% и 57%. В Герсе доля свободных студентов за десять лет выросла почти вдвое - с 26% в 1861 году до 46% в 1872 году, но все равно оставалась ниже среднего показателя по стране. С другой стороны, к 1872 году 68% школьников в Эро и целых 86% в Лозере были свободными учениками. Очевидно, что курс, выбранный муниципальными советами, был различным.

значительно. Как мы уже видели, люди с достатком обычно предпочитали отдавать своих сыновей в городскую школу. В Улине (Eure-et-Loir) "безразличие или несчастье большинства", - сообщал учитель в 1873 г., который остался с такими учениками, потому что "более обеспеченные люди легко отправляли своих детей в хорошие соседние школы" - предположительно в Анет, или даже в Дрё или Мант, расположенные не так далеко. Точно так же в Финистере те, кто мог себе это позволить, предпочитали отправлять своих детей в Квимпер, Морле, Квимперле или Пон-Круа. В конце концов, не так уж удивительно, что знатные люди не желали субсидировать школы, в которых их дети не нуждались и которые могли бы создать франкоязычных конкурентов их детям среди низших слоев населения".

Право освобождать учеников от платы за обучение принадлежало муниципальным чиновникам, и это давало повод для злоупотреблений. В Кантале, где отчеты о проверке школ свидетельствуют о росте числа бесплатных учеников, в 1852 г. один из мэров признал три четверти учеников школы нуждающимися. Многие местные мэры играли в любимчиков, решая, кого признать нуждающимся. В 1853 году было установлено, что один из них включил в список нуждающихся собственного внука и сына своего заместителя - мальчиков из двух самых богатых семей в коммуне. В 1859 г. и в 1862 г. официальные циркуляры предлагали префектам требовать от местных магистратов соблюдения буквы закона.

Некоторые школы, особенно те, которыми руководили монахини, нарушали как минимум дух закона, проводя различие между платными и бесплатными учениками, причем не только в обращении с ними, но и в качестве образования. В Луаре-Инферьере многие церковные школы в 1875 г. имели отдельные классы для бедных детей и пренебрегали ими. И там, и там неимущего школьника заставляли чувствовать свою неполноценность. В школе в Даммартен-ан-Серве в 1875 г. таких детей было довольно много, но было больно быть принятым на этом основании. "Тогда это было практически позором", - вспоминал один из учителей, которому самому пришлось пережить эту боль. Бедняки не хотели отдавать своих детей в школу, объяснял в 1852 г. приходской врач города Пуль-дергат (Финистер), потому что они были плохо одеты. В любом случае им приходилось добывать хлеб и дрова. Последнее говорит о том, что безвозмездная помощь была лишь частичным решением проблемы, когда нужда была очень велика.

Мы слышали о крупной деревне в Перигоре с квотой в 20 стипендий, школу которой в середине века посещали только три платных и три неплатных ученика. Этого было недостаточно для бесплатного приема нуждающихся. В 1884 г. Жорж Клемансо встретил в поле крестьянина с сыном и спросил его, почему ребенок не ходит в школу. "Может быть, вы дадите ему частный заработок?" - ответил крестьянин. Ребенок, который ходил в школу, должен был приносить с собой полено для костра или несколько су. Чернила, перо и бумагу для письма он должен был приносить сам, и хотя можно было пользоваться грифельной доской, результаты были не слишком удовлетворительными. "Огромное число детей, поступающих в бесплатные школы, не получают никакой пользы, так как не могут приобрести необходимые книги и учебные пособия", - говорилось в отчете за 1875 год. "Зажиточные отправляют своих детей в школу", - сообщал учитель из Тарна в 1860-х годах. "Бедные не посылают их в начальные школы, потому что обучение стоит 18-24 франка в год плюс книги, бумага и т.д., что может довести стоимость обучения до 30 франков". Таким образом, даже если обучение было бесплатным, ребенок, посещающий школу, бесполезный рот у домашнего очага, - это расходы. Необъяснимая инертность", "безразличие", вызывавшие недоумение и раздражение апостолов школы, в значительной степени объяснялись бедностью - нехваткой денег, настолько большой, что, как объяснял в 1861 году один пастор в Пиренеях, "даже если бы плата за обучение составляла всего 50 центов, она все равно была бы для крестьянина предметом мучительного беспокойства и тревоги". Мы должны заключить, как и корреспондент из Жиронды, что "недостаточно, чтобы обучение было бесплатным; работа ребенка должна приносить доход, чтобы покрыть его содержание или просто потому, что семья нуждается в этом".

Но в том же отчете содержалась надежда на перемены: "Исправление такого положения вещей лежит в общественном мнении. Даже самая невежественная часть масс начинает понимать, что образование полезно для всех [а не только для своих ставленников]. Теперь деревенские жители знают, что чтение, письмо и арифметика - это средство подняться в мире". Скажем хотя бы, что они начали это понимать. Бесплатное образование было безвозмездным, т.е., казалось бы, бесполезным для детей бедняков, поскольку не удовлетворяло никаких потребностей их родителей. Отмена платы за обучение не стала решающим фактором, повлиявшим на посещаемость сельских школ. Нет веских доказательств того, что дети из бедных семей, получавшие бесплатное образование, стали более прилежно посещать школу; более того, зачастую они посещали ее менее регулярно, чем платные ученики.

Мы подошли к основной причине того "безразличия" к книжному образованию, которое Филипп Арье, как и Дестют де Траси до него, считает исконно деревенским. Городская беднота имела возможность использовать навыки, полученные в приходских школах, и наблюдать возможности улучшения своего положения с помощью этого обучения. В сельской местности такие навыки приносили мало пользы, их отсутствие - мало вреда, а в броне несчастья было меньше щелей, через которые любопытство и предприимчивость могли бы вырваться наружу. Статистика Вандеи, выражавшая в 1844 г. сожаление по поводу того, что жители департамента "не проявляют особой склонности к изучению наук и вежливой литературы, а также к культуре изящных искусств", звучит нелепо, пока не покажет, что это не так.

объясняет, почему это неудивительно: "Вдали от источников вдохновения и вкуса они редко могли узнать их ценность или [найти] какой-либо объект для подражания". Объектов для подражания в деревне было мало, источников вдохновения - еще меньше.

Школа воспринималась как бесполезная, а то, чему в ней учили, имело мало общего с местной жизнью и потребностями. Учитель преподавал метрическую систему, когда в ходу были toises, cordes и pouces; считал деньги во франках, когда цены были в louis и écus. Французский язык был малопригоден, когда все говорили на патуа, а официальные объявления делались глашатаем на местном наречии. В любом случае, в школе учили не французскому языку, а сухим правилам грамматики. Короче говоря, школа не имела никакого практического применения. В лучшем случае это была роскошь, форма более или менее показного потребления. Корбин отмечает, что все это сыграло значительную роль в отсутствии интереса к школе со стороны родителей и детей. Когда отец Мартина Надо хотел отдать его в школу, соседи и родственники утверждали, что для деревенского ребенка школьное обучение бесполезно, он может лишь сделать несколько писем и носить книги в массы. Учителя и школьные инспекторы не смогли убедить крестьян в том, что чтение и письмо сами по себе имеют какую-то ценность. А родители считали, что их сдержанность оправдывается незначительной разницей в положении тех, кто посещал школу, и тех, кто ее не посещал. Когда Фердинанд Буассон связал низкую посещаемость школы

В отношении отсутствия заботы о моральной пользе, которую могут извлечь дети, он придерживался великой (абстрактной) традиции. Но покажите людям практическую пользу, которую они могли бы понять, и проблема сократится до приемлемых размеров. Сельские жители, - объяснял один из сельских мэров, - "лишь очень смутно представляют себе интеллектуальную или нравственную культуру, которая не имеет непосредственного или ощутимого отношения к материальной выгоде". Казалось бы, в этом есть смысл. Прежде чем человек захочет, чтобы его ребенок пошел в школу, он должен будет отказаться от "грубых материальных интересов", которые были ему понятны. Но это не так. Именно тогда, когда школа мобилизовала эти интересы, мужчинам стало все равно".

В мрачном Финистере, в то время как другие местные советы неловко ерзали перед требованиями, навязанными законом Гизо об образовании 1833 г., один только совет Одьерна высказался положительно. Поскольку большинство детей в этом маленьком порту "принадлежат к семьям моряков и солдат и призваны, как и их отцы, защищать отечество [на] море или на суше, где они не могут рассчитывать на продвижение, если не имеют элементарного образования, не умеют читать, писать и считать суммы", совет решил, что "школа необходима". Не во всех муниципалитетах было такое просвещенное большинство, и многие, как мы видели, ставили личные интересы людей, которые могли оплатить обучение своих детей, выше обучения потенциальных конкурентов или социальных бунтарей. Но связь между практическими интересами и школой, когда она становилась очевидной, оказывалась мощной силой.

Некоторые люди преодолевали неграмотность путем самообразования. Другие, столкнувшись с необходимостью вести учет, придумывали частные системы записей. По своей природе такие записи вряд ли могли сохраниться;

Но мы знаем об одном луарском мореплавателе, который около 1830 г. вел учет своих расходов, рисуя предметы своих трат или фигурки человечков, сопровождаемые шифрами для обозначения франков и су. Очевидно, что мореплаватели были вовлечены в торговлю и коммерческие операции задолго до того, как крестьяне изо-лированных деревень стали заниматься подобной деятельностью. Однако к 1870-м годам даже издольщики в Бретани были вынуждены вести бухгалтерский учет. Сохранились манускрипты счетов, которые вели два неграмотных издольщика в Финистере, что свидетельствует о новой потребности в учете. Каждый из них в отдельности, по-видимому, разработал систему образных обозначений для обозначения покупок (веревка, подкова, хомут для лошади), наемной помощи (человек с лопатой для вскапывания поля или дорогой пильщик), количества проданных лошадей или скота, а также монет (sol, réal, écu). Эти грубые записи с грубыми, причудливыми формами, напоминающими детские рисунки, сохранялись потомками, которые ходили в школу. Само их хранение в качестве артефактов наводит на мысль о причинах, приведших к такому решению".

Я хочу сказать, что для того, чтобы убедить людей в пользе образования, нужен был личный опыт. Некоторые мигранты научились этому, и мы видим, как они и их дети рано осознали "ценность обучения и пользу, которую можно извлечь из него в крупных центрах". Во второй половине века посещаемость школ в переселенческом Крезе была гораздо выше, чем в соседних Верхней Вьенне и Коррезе - соответственно на 7% и 12% в 1876 г." Еще одним толчком к развитию школьного образования стал военный закон 1872 г., не только отменивший покупку запасных, но и предоставивший преимущества мужчинам, умеющим читать и писать, и грозивший неграмотным призывникам дополнительным годом службы.

Школьная администрация поспешила сослаться на эти аспекты закона, чтобы убедить родителей отдать детей в школу. В Изере плакат был даже вывешен в каждом школьном кабинете, и учителя должны были читать и обсуждать его не реже одного раза в две недели, видимо, аргументируя это тем, что выполнение одного патриотического долга может облегчить бремя другого".

Но росла и другая армия, не менее важная, чем обычная, - армия государственных и частных служащих, доступ к которой открывал школьный аттестат, свидетельство о начальном образовании. Маленькая школа в Мазьере Роже Табо направляла своих выпускников на многочисленные рабочие места, которые открывались там (и в других местах) по мере экономического, социального и политического развития: 15 государственных служащих города в 1876 г. превратились в 25 в 1886 г., кроме того, было семь железнодорожных служащих. Честолюбие поощрялось пропагандой. "Хорошее начальное образование позволяет получить должность в нескольких государственных службах", - говорилось студентам в учебнике гражданственности для первого курса, изданном в 1880 году. "Правительственный служащий имеет надежное положение. Поэтому государственные должности пользуются большим спросом". Они и были востребованы. Многие крестьяне, получив такую возможность, хотели перестать быть крестьянами, переквалифицироваться во что-то другое. В 1899 году 40 бывших уроженцев маленькой деревушки Сое в Дубе с населением 444 человека работали в других местах, а 14 жителей работали в городе в качестве домашней прислуги. Префектура Сены получила 50 тыс. заявлений на 4oo вакансий в своих департаментах".

В другие времена рост государственной бюрократии приводил к расширению образования для замещения имеющихся должностей. Однако такие образовательные бумы распространялись только на относительно высокие социальные группы. При Третьей республике средства для тех, кто был слишком скромен, чтобы получить свою долю образовательного пирога, стали доступны как раз тогда, когда появились цели (т.е. рабочие места), которые подкрепили и оправдали их использование. Примерно с 1880-х годов даже сельские рабочие стали уделять внимание школам. По мере того как количество рабочих мест увеличивалось, а получение работы становилось не просто пустой мечтой, образование, позволяющее получить такую престижную работу, становилось все более важным. Еще большее значение приобретал диплом, к которому он приводил. Разрозненные хвалебные отзывы о его практическом применении появляются уже в конце 1870-х годов. К 1880 г. Пеко мог сообщить, что школьный аттестат "постепенно становится общепринятым". Семьи понимают, что этот маленький диплом может пригодиться для нескольких видов работ; поэтому они все чаще соглашаются оставлять своих детей в школе на более длительное время". Школы по-прежнему были плохо оборудованы, по-прежнему находились далеко от дома, но теперь детей заставляли посещать их, даже если они жили за шесть километров, поскольку "идея полезности и необходимости начального образования" получила широкое распространение.

Осознание новых возможностей и школы как ключа к их использованию в полной мере проявилось к 1890-м годам. К 1894 г. в деревне Нижнего Прованса, которая еще несколько поколений назад была почти полностью неграмотной, школу посещал практически каждый ребенок, даже тот, кто жил в полутора часах ходьбы. На юго-западе образ мальчишек, делающих уроки вечером при свете умирающих углей, стал реальностью. Советы голосовали за поощрение учителей, чьи ученики получили заветный сертификат. Семьи стали жаждать его, праздновали получение ребенком аттестата, а слишком частые неудачи могли стать предметом обсуждения на заседаниях совета". В ходе естественной эволюции школьный аттестат, значимый благодаря материальным преимуществам, которые он мог обеспечить, стал самоцелью. "Получить его - большая честь", - писала маленькая девочка (и писала очень плохо: "étre ademise s'est un honneur davoir son certificat d'étude") о том, что в народе называли "Santifi-cat". Сдача экзамена стала знаменательным событием, соперничающим по значимости с первым причастием. Люди, сдававшие его в 1880-е годы, помнили вопросы, на которые им приходилось отвечать, в памяти отложились все детали экзаменационного дня. Вот один из многих примеров: член Академии медицины, профессор Коллеж де Франс Шарль Муреу, выступая в 1911 году на церемонии вручения дипломов в своей родной деревне в Пиренеях, сказал: "Я мог бы, если бы захотел, наизусть пересказать точные детали проблемы, в которую превратились вещи, которые покупали и продавали Петр и Николай".

Конечно, были и более непосредственные выгоды: отпала необходимость ехать в ближайший город к адвокату или нотариусу, когда нужно было составить простой вексель, оформить расписку, погасить задолженность по счету или просто написать письмо, объяснял тринадцатилетний школьник на Аубе. Грамотному человеку не нужно было раскрывать перед третьими лицами свои дружеские связи, свои тайны, свои дела. И он мог улучшить себя - заняться местной политикой, преподаванием, армией (откуда он возвращался с пенсией и наградами, добившись положения, "которое ставит его выше пошлой толпы".

Вульгарная толпа была полна крестьян, стереотипный образ которых заполнил современную литературу: они говорили неграмматично, использовали характерные местоимения, плохо обращались с небольшим словарным запасом, которым владели, и "выглядели не умнее окружающих их крестьян". Единственным спасением от этого было образование, которое приучало к порядку, чистоте, работоспособности, успеху, цивилизованности. В официальных отчетах низкий уровень образования связывался с грубыми, жестокими нравами. Там, где не прижилось школьное образование, "нравы грубые, характеры буйные, возбудимые, вспыльчивые, часто случаются ссоры и драки". Предполагалось, что школа должна улучшать нравы и обычаи, успокаивать дикую природу. Прививаемые вежливые формы "смягчали дикость и грубость, свойственные крестьянам". Улучшение поведения и нравственности приписывалось к последствиям школьного образования. Школы ставили перед собой задачу "изменить привычки к телесной гигиене и чистоте, социальным и бытовым манерам, взгляду на вещи и их оценке". Диких детей учили новым манерам: как приветствовать незнакомцев, как стучать в дверь, как вести себя в приличной компании. "Буржуа пукает, когда у него пустой живот; бретонец (крестьянин) отрыгивает, когда у него полный живот", - гласит пословица, в которой, видимо, городские и сельские различия путаются с расовыми. Детей учили, что приличия не допускают ни тех, ни других проявлений, а также тому, что чистота - неотъемлемая часть мудрости.

Школы сыграли решающую роль в принуждении детей к чистоте, но прическа, ногти, уши подлежали регулярному осмотру, водокачка - частому использованию, состояние одежды, как и нормы поведения ребенка вне школы, - критическому вниманию и постоянным упрекам. Учеба, говорилось в тексте одного из упражнений, "наполняет ум, исправляет ложные предрассудки, помогает упорядочить речь и письмо".

ния, прививает любовь к труду и повышает потенциал для бизнеса и рабочих мест". Что же говорят нам исследования? Среди прочего: холодные ванны опасны; соблюдение праздников - религиозный долг; труд изнуряет тело меньше, чем удовольствие; справедливость защищает добрых и наказывает злых; табак - яд, бесполезная трата, разрушающая память, и те, кто употребляет его в избытке, живут в каком-то сне, их глаза мертвы, они не способны ни на что обращать внимание, равнодушны и эгоистичны. И еще урок Жюля и Жюли, которые богаты и поэтому не работают в школе, и которые, ничему не научившись, впоследствии стыдятся своего невежества, краснея от стыда, когда люди смеются над ними за ошибки, которые они допускают в речи. Только школа могла "изменить первобытные условия", - заявлял Ардуэн-Дюмазе. Сами первобытные условия менялись, а школа помогала своим подопечным приспособиться к ним.

Конечно, они делали больше - или делали это более широко. Если мы готовы установить категории с четко очерченными границами, то общество обучает, а школа воспитывает. Школа дает определенные знания, общество прививает выводы из опыта, усвоенного за определенный период времени. Но такая точка зрения, применимая к конкретным навыкам и предметам, должна быть изменена, если обучение в школе направлено на сферы, которые расходятся с общественным воспитанием (как в случае с языком или мерой) или которые общественное воспитание игнорирует (как в случае с патриотизмом). Иными словами, школа дает дополнительное, даже встречное образование, поскольку образование местного общества не совпадает с тем, которое необходимо для создания общенационального. Именно здесь школьное образование становится основным агентом аккультурации:

формирование индивидуумов для вписывания в общества и культуры, более широкие, чем их собственные, и убеждение их в том, что эти более широкие сферы являются их собственными, такими же, как и те, которые они действительно знают, и даже больше.

Великая проблема современных обществ, так считал Франсуа Гизо в своих "Мемуарах", - это управление умами. Гизо сделал все возможное, чтобы начальное образование стало "гарантией порядка и социальной стабильности". В первой статье его закона от 1833 г. определены задачи обучения: обучение чтению, письму и арифметике должно дать необходимые навыки; обучение французскому языку и метрической системе должно заложить или усилить чувство единства французской нации; нравственное и религиозное обучение должно служить удовлетворению социальных и духовных потребностей.

О том, каковы были эти общественные потребности, четко сказано в различных официальных и неофициальных документах. "Инструктаж народа, - объяснял анонимный автор 1861 г., - состоит в том, чтобы заставить его понять и оценить благодеяния правительства". Восемь лет спустя инспектор Академии Монтобана согласился с этим мнением: "Народ должен узнать из образования все причины, по которым он может оценить свое положение". Учебник по гражданскому воспитанию для первого класса ставил перед собой эту задачу:

Общество (краткое содержание): (1) Французское общество управляется справедливыми законами, поскольку это демократическое общество. (2) Все французы равны в своих правах; но между нами существует неравенство, обусловленное природой или богатством. (3) Это неравенство не может исчезнуть. (4) Человек работает для того, чтобы стать богатым; если бы у него не было этой надежды, работа прекратилась бы и Франция пришла бы в упадок. Поэтому необходимо, чтобы каждый из нас мог оставить себе заработанные деньги.

Идеалы просветителей должны были быть реализованы хотя бы частично.

В школах преподавались мощные уроки нравственности, в которых главное внимание уделялось долгу, труду, целеустремленности. Упорный и добросовестный труд должен был принести улучшения, как внутренние, так и внешние. Нужно быть справедливым и честным. Римлянин Ca-millus отказывается брать город вероломством: жители города становятся союзниками Рима. Никогда не забывайте, что никакая цель, какой бы полезной она ни была, не может оправдать вред. Прогресс - это хорошо, рутина - плохо. "Рутина заключается в отказе от каких-либо улучшений и в следовании методам наших предков". Прогресс - это новые школы, пожарные общества, муниципальные оркестры. Именно месье Тардье, мэр города Брив, построил мост, который позволил людям продавать свои товары на рынке на другом берегу реки, и тем самым повысил благосостояние своего города: "Бривуа поняли возможности выгоды, и чем больше они работали, тем богаче становились". Отчет учителя из вогезской деревни за 1889 г. повторяет то, чему он учил и чему учились его ученики: "Крестьяне стали более образованными и понимают, что им необходимо отказаться от рутины, если они хотят зарабатывать больше. В 1870 году они делали только то, что видели у своих предшественников".

"Верьте в прогресс с искренней и пламенной верой.... Никогда не забывайте, что история всей цивилизации - это вечное прославление труда". Возможно, это правда, что люди редко бывают так безобидно заняты, как когда их энергия направлена на зарабатывание денег. "Работа объединяет людей и готовит мирное царствование". "Работа - орудие всякого прогресса". Франсине и его друзьям джитлам рассказывают историю о дереве саго, которое кормит человека в течение целого года за несколько часов работы, но при этом разрушает его моральные ценности. Вывод: "Труд морализует и наставляет par excel-lence. Но к постоянному и регулярному труду человек прибегает только под давлением нужды". Человек поднимается в мире трудом, порядком, бережливостью: "Не все сразу, конечно. У моего отца не было ничего, у меня есть кое-что; мои дети, если они будут похожи на меня, удвоят, утроят то, что я оставлю после себя. Мои внуки будут джентльменами. Вот как надо подниматься в мире". Речь идет о сапожнике Грегуаре, герое нескольких маленьких нравоучительных рассказов, вошедших в сборник, изданный Эрнестом Лависсом в 1887 году. Они предостерегают от безделья, праздности и бережливости, причем с большим количеством подробностей ("его очаровательная жена принесла приданое в 5 тыс. франков, а у него было 3 тыс..."), с полезными объяснениями таких вещей, как закон о банкротстве и мошенничестве, и, что немаловажно, с глубоко реалистичным пониманием ценностей.

Такова история Пьера, который, призванный на службу в 1870 г., спасается от смерти, когда немецкая пуля отражается от двух пятифранковых монет, присланных ему отцом и братом в знак их любви. Украшенный военной медалью, которую гордый отец оправляет в рамку и украшает цветами, Пьер "до самой смерти будет каждый год ходить за 100 франками, которые ему полагаются по медали, и класть деньги в сберегательную кассу". И семейная привязанность, и героизм выражаются и вознаграждаются не только в возвышенных чувствах, но и в конкретике: вполне здравый взгляд. Неудивительно, что и патриотизм пропагандировался в аналогичных терминах. Отечество было источником средств для ремонта дорог, субсидий, школьных стипендий, милицейской защиты от воров - "одна большая семья, частью которой мы все являемся и которую мы должны всегда защищать".

Здесь мы подходим к величайшей функции современной школы: прививать не столько полезные навыки, сколько новый патриотизм, выходящий за рамки, естественно, признанные ее подопечными. Революционеры 1789 года заменили старые термины "школьный учитель", "регент", "ректор" на "имститутор", поскольку учитель должен был стать институтом нации. Но желаемого эффекта, этого неуловимого единства духа, в 1860-1870-е годы, как и за четыре десятка лет до этого, не наблюдалось.

Школа была великим средством социализации, писал сельский учитель из Гарда в 1861 году. Она должна была воспитывать в детях национальные и патриотические чувства, объяснять, что государство делает для них и почему оно требует налогов и военной службы, показывать им их истинную заинтересованность в отечестве. Думается, что сделать это было очень непросто. Эта тема не переставала волновать выдающихся педагогов. Спустя 20 лет после этого студентам-педагогам "прежде всего надо сказать... что их первая обязанность - заставить своих подопечных любить и понимать Родину". Прошло еще десять лет, и вновь повторяется высокая цель: "народная педагогика" может стать душой народного образования. Школа - "инструмент единения", "ответ на опасные центробежные тенденции" и, конечно, "краеугольный камень национальной обороны".

Во-первых, национальная педагогика. "Отечество - это не твоя деревня, не твоя провинция, это вся Франция. Отечество - это как большая семья". Это усваивалось не без некоторого телескопирования. "Отечество - это ты", - послушно писал тринадцатилетний школьник в 1878 году. "Это твоя семья, это твой народ [les tiens], одним словом, это Франция, твоя страна". "Отечество - это страна, где мы родились, - писал другой, - где родились наши родители и лежат наши самые дорогие мысли; это не только страна, в которой мы живем, но и область, которую мы населяем; наше отечество - Франция". Это упражнение было своего рода катехизисом, призванным научить ребенка защищать отечество, проливать свою кровь или умирать за общее благо ("Когда Франции угрожает опасность, твой долг - взять оружие и лететь ей на помощь"), подчиняться правительству, нести военную службу, работать, учиться, платить налоги и т.д.

С самого начала обучения в школе детям внушали, что их первейший долг - защищать свою страну в качестве солдат. Армия - и это было важно, учитывая прошлое и устойчивую враждебность к солдатам и военным - "состоит из наших братьев, родителей, родственников". В речах при поступлении в вуз этот священный долг назывался в ритуальных терминах - наши мальчики будут защищать землю отечества. Вся школьная программа была направлена на развитие этой темы. Гимнастика должна была "развить в ребенке идею дисциплины и подготовить его ... к тому, чтобы быть хорошим солдатом и хорошим французом". Дети пели зажигательные песни, как "Флаг Франции", "Потерянный часовой", "Марсельеза". Композиции на эту тему были упорядочены, с указанием названия и содержания: "Письмо молодого солдата родителям. Он рассказывает им о том, что сражался с врагами Родины, был ранен... и гордится (как, наверное, и они) тем, что пролил свою кровь за Родину". А учителя с удовлетворением рассказывали, как они прививали любовь к родине, вызывая из своей истории "те воспоминания, которые привязывают наши сердца к родине", а затем "развивали это чувство, показывая Францию сильной и могущественной, когда она объединена".

Лучших инструментов внушения и формирования патриотизма, чем французская история и география, не было, особенно история, которая "при правильном преподавании [является] единственным средством поддержания патриотизма в поколениях, которые мы воспитываем". Может быть, другие общественные силы мало способствовали его развитию и воспитанию? К сожалению, большинство учителей плохо знали историю, с географией все еще хуже. Когда в 1870-х годах стали преподавать историю Франции - или начали ее преподавать, - то, как правило, ограничивались только царствованиями и датами, и, похоже, дальше Средних веков дело не шло. История игнорировалась, а гражданские науки отсутствовали в программе обучения, жаловался Феликс Пеко в 1871 году. Вполне возможно было "использовать французскую историю для формирования французских граждан, заставить знать и любить свободное отечество; но до сих пор не было сделано ни одной элементарной попытки такого рода". Это неудивительно. "Учителя, получившие аттестат 1850-1868 годов", более половины тех, кто преподавал в 1879 году, "никогда не изучали французскую историю и не знают ее", - ворчал школьный инспектор в Вандее. А "учителя начинают, это еще ново и редко, излагать главные события французской истории", - сообщал другой инспектор из Верхней Садны."? Эта работа должна была проводиться в учебниках, подобных "Первому году французской истории" Лависса, книге, тщательно продуманной с целью показать и обосновать рост французского патриотизма и единства от малой родины к большой. Читая ее, детям говорили: "Вы узнаете, чем вы обязаны своим отцам и почему ваш первейший долг - любить прежде всего свою родину, то есть землю своих отцов".

Как родной язык не был языком их матерей, так и отечество было где-то больше (действительно, чем-то другим), чем то место, где, очевидно, жили их отцы. Очевидно, что требовалась обширная программа индоктринации, чтобы убедить людей в том, что отечество выходит за свои очевидные пределы и представляет собой нечто огромное и неосязаемое под названием Франция. Взрослые были слишком глубоко укоренены в своей отсталости. Но даже детей, при всей их податливости, было трудно убедить в этом, не имея в своем арсенале материалов, которые стали доступны только в 1870-е годы. Во времена Второй империи "дети не знали географии, не видели карт, ничего не знали ни о своем департаменте, ни о своем отечестве" (Лот-и-Гаронна). Дети "совершенно не знали о существовании своего департамента или Франции" (Дордонь). "Понятия о геогра-фии стали общей потребностью" (Дубс).

Карты Франции начали поступать в продажу вскоре после франко-прусской войны и распространялись государством. Сначала городские, а затем и сельские школы были обеспечены настенными картами. К 1881 году мало какая классная комната, какой бы маленькой она ни была, не имела карты. Конечно, некоторые из них служили "только для украшения"® , но они прививали всем образ национального шестиугольника и напоминали, что восточная граница должна проходить не по Вогезам, а по Рейну. Они также являлись мощными символами не только утверждаемого отечества, но и к абстракциям молодые умы должны были привыкнуть. Насколько трудным оставалось это последнее упражнение, можно судить по циркуляру 1899 г., в котором объявлялось о распространении гравюр с "видами различных областей Франции, которые придадут конкретность представлению об отечестве".

К 1880-м годам решительное наступление на провинциализм стало давать результаты. "Франция перестала быть королевством и стала отечеством". Мальчики в сельских школах были увлечены рассказами о былой славе Франции. До подготовки к экзамену на получение школьного аттестата в своей затерянной долине Канталь, Пьер Бессон купил толстый учебник истории для продвинутого курса и проводил перерывы в занятиях, заучивая наизусть кампании Наполеона. Возвращаясь вечером домой, мальчики кричали друг другу отрывки из Гюго или Дероделя, и долина гудела отголосками Ватерлоо". Молодые овернцы присоединялись к остальной Франции, когда некогда абстрактное понятие приобретало конкретные и эпические формы.

Захватывающие подвиги сами по себе были частью трансцендентной темы. К 1884 году книга Бруно "Тур де Франс", опубликованная в 1877 году, разошлась 108 тиражами, а к 1900 году ее продажи превысили восемь миллионов экземпляров. Каждый ребенок знал, читал и перечитывал историю двух эльзасских мальчиков, которые после смерти отца покинули свой дом, чтобы исполнить его желание жить как французы. В этой книге с большой простотой удалось познакомить читателей практически со всеми регионами Франции, их укладом, пейзажами, историей и людьми. Ее и сегодня можно читать с удовольствием, и она по-прежнему оставляет ощущение очаровательного мира - не простого, но полезного и достойного, где при правильном подходе можно найти себе применение. Прочтение вызывает желание повторить путь Жюльена и Андре, формирует прочные связи симпатии к Франции и людям, живущим в ней. Миллионы людей, прочитавших книгу и иллюстрации к ней, поняли, что французский патриотизм является естественным дополнением к их собственному: "Франция - это сад, а провинции - цветы в нем". И хотя каждый из детей, встретившихся на пути, поет хвалу своей родине, все согласны с тем, что Франция включает их всех: Vive la patrie francaise! Любовь к Франции - лейтмотив, который становится все более настойчивым по ходу книги, и то, что она подразумевает, становится очевидным. Баярд "умирает за свою страну"; Дю Гес-Клен представлен как французский патриот, сражающийся с англичанами (когда он воевал в основном с бретонцами). Когда дети устают, они напоминают друг другу, что хотят "любой ценой остаться французами". И последние слова книги - "Долг и Отечество!"

Хотя "Тур де Франс" был написан на волне войны с Пруссией, он не проповедует месть. Дети не встречают солдат на своем пути, и среди их знакомых нет разговоров о войне, только о том, как спастись от нее и восстановить жизнь. Эльзас и Лотарингию оплакивают, но горе от их утраты нужно заглушать работой, а не войной. Эрнест Лависс, который был моложе Бруно, а в 1870 г. ему было еще двадцать лет, в своих назидательных сказках и историях закладывал более язвительные ноты: долг сыновей - отомстить за отцов, долг детей - отомстить за прошлые поражения. Его книги и подобные им также широко читались. Но мне кажется, что патриотизм, который они пропагандировали, ставил на первое место национальную интеграцию. Разграничить их трудно, темы часто смешиваются. Но просто сделать военную службу приемлемой - это уже было огромной задачей. Постоянно повторяющаяся тема долга добропорядочного гражданина служить своей стране и защищать Отечество легко может быть принята за милитаризм, если не помнить, что она была направлена на привитие чувств, полное отсутствие которых разрушает современное государство".

Проблема национальной интеграции выходила далеко за рамки армии. Целые поколения должны были пройти базовую подготовку, просто стать способными к радикально новому обучению. Все усилия школы были не слишком велики, чтобы цивилизовать гражданство или хотя бы его половину: "хорошо обученные дети станут мудрыми гражданами. Из них также получатся хорошие солдаты". Обратите внимание на порядок. Четыре основные обязанности гражданина: получить образование в молодости и впоследствии позаботиться о том, чтобы его дети получили образование; ревностно исполнять свой воинский долг и всегда быть готовым к защите отечества; регулярно платить налоги; голосовать и избирать наиболее честных и способных кандидатов. Мы видели, как много предстояло сделать по всем пунктам, и хорошо рассматривать учителей и учебники в этом контексте.

Учителя преподавали или должны были преподавать "не только из любви к искусству или науке... но и из любви к Франции" - Франции, вероучение которой должно было быть привито всем неверующим. Католический Бог, партикуляристский и отождествляемый с отечеством только ревизионистами на рубеже веков, был заменен светским Богом: отечеством и его живыми символами - армией и флагом. Катехизис был заменен уроками обществоведения. Библейская история, запрещенная в светских школах, была заменена святой историей Франции. Французский язык стал не просто достоянием образованных людей: он стал достоянием, которым могли владеть все, что, как показала война 1914 года, существенно сказалось на сплоченности нации.

Но влияние школы шло дальше. Во-первых, литературный или письменный язык, который дети изучали в школах, был настолько же чужд разговорному языку, насколько сам разговорный французский язык был чужд их родному диалекту. Другими словами, школы начинали свою работу с пропаганды искусственного языка, причем это касалось даже франкоговорящих людей. В основном это происходило через диктанты - "инструмент изученного и универсального языка", выходящего за рамки местных знаний. В результате многие студенты научились свободно и легко выражать свои мысли в устной речи, но испытывали трудности с письмом или выражением мыслей в идиоме, близкой к письменной речи. Лучше всего это видно на примере сохранившихся жандармских рапортов, которые зачастую составлены в скованном административном стиле и неловко и запутанно описывают даже простые события.

Поразительным результатом этого (гораздо хуже в районах, отделенных диалектом) стало то, что "в течение нескольких месяцев или лет [дети] не подают никаких признаков интеллекта, а лишь подражают тому, что видят". Подобно тому, как законодательство может порождать преступность по своему произволу, так и образование порождало тупость, устанавливая стандарты общения, которые многим было трудно достичь. "Наши дети не могут найти, да и не имеют возможности найти, достаточно французских слов, чтобы выразить свои мысли", - рассказывал один из учителей Канталя. В результате возникло разделение между школьным обучением, которое часто приобреталось путем заучивания, и ассимиляцией, что замедлило прогресс школ. Заучивание избавляло от необходимости "переводить свои мысли на правильный французский". Оно также отрывало слово от реальности. Многие дети "умеют писать, но слоги не имеют для них никакого значения; умеют читать, но не понимают прочитанного, не могут распознать в письменном виде некоторые слова, которые они знают, но орфография которых им чужда", не могут идентифицировать слова, выученные на французском языке, с окружающими их предметами. "Вы выучите его, этот язык воспитанных людей, и когда-нибудь будете на нем говорить", - обещал в 1897 г. в Дордони один из лауреатов премии. Употребление будущего времени в столь невероятных обстоятельствах позволяет предположить возможную причину того, что к 1907 году число неграмотных призывников, по-видимому, было несколько выше, чем в ближайшем прошлом. Абсолютное запрещение на-тивного языка, которое было полезно при обучении французскому как второму, тормозило изучение идиоматического французского и препятствовало его полному усвоению.

Это не значит, что французский язык не добился больших успехов. Это так. Но письмо оставалось социально привилегированной формой выражения, а французский язык школ и диктантов был как отчуждающей, так и интегрирующей силой. Возможно, именно это имел в виду школьный инспектор, когда, оглядываясь на 1897 год, заявлял: "Раньше невежество предшествовало школе, сегодня, наоборот, оно следует за школой".

Конечно, были и положительные (с точки зрения школы) результаты, и они тоже выходили за рамки очевидного. Символизм образов, изучаемых в школе, создавал совершенно новый язык и обеспечивал общие точки отсчета, преодолевающие региональные границы, как и должен был делать национальный патриотизм. Там, где местные диалекты и обороты изолировали и сохраняли, уроки школы, стандартизированные по всей Франции, учили объединяющему идиому. В Эне, Арденнах, Вандее все дети знакомились с обозначениями или идентичностями, которые впоследствии могли быть использованы властями, прессой и политиками для обращения к ним как к единому организму. Уроки, подчеркивающие определенные ассоциации, связывали поколения. Короли Франции - старшие сыновья Церкви, время - река, несущая в своих водах все, поэт - любимец муз, Турень - сад Франции, Жанна д'Арк - пастушка Лотарингии. Местные пилы и пословицы заменялись общенациональными, региональные выражения – книжными.

Замки в Испании возвышались над местными руинами, а золотые телята блеяли громче, чем конюшни. Сама мифология честолюбия теперь иллюстрировалась пейзажами, которые подсказывало образование, более захватывающими, чем более скромные, но к тому времени не менее знакомые. Это лишь отдельные аспекты широкомасштабного процесса стандартизации, который способствовал созданию и укреплению французского единства и одновременно распаду соперничающих альянсов.

Культурные основы сельского общества, и без того изрядно потрепанные материальными изменениями, были еще более ослаблены сменой ценностей. Прежде всего, обесценился ручной труд - или, что еще лучше, было вытеснено естественное отвращение к нему. Начальные школы, призванные формировать граждан, пренебрегали производителями. Школа прославляла труд как нравственную ценность, но игнорировала труд как повседневную форму культуры. Устоявшийся контраст между смелым, выносливым духом мужественного человека и праздным фанатиком: один трудится, особенно или только руками, другой избегает ручного труда - был переведен в схоластическую плоскость.

В этом случае на тяжелый физический труд вынужден был пойти самый смелый мальчик, а на предприимчивость - тот, кто больше всего занимался книгами. Это имело смысл, поскольку вознаграждение за труд теперь получали те, кто не занимался тем, что раньше считалось работой. Но это открывало трещину - еще одну - в вековой солидарности.

Во многих домах неграмотные взрослые зависели от маленьких детей, которые выполняли ставшие необходимыми задания - вели бухгалтерию, переписку, делали записи, читали вслух нужные документы или газетные публикации. А новая грамотность на любом уровне делала новые идеи доступными, особенно для молодежи, которой теперь приписывались некоторые глубокие изменения в политическом климате провинциальных районов. Как бы то ни было, связь между школой и общественными требованиями не осталась без внимания и в их время: "Республика основала школы, - пел революционный шансонье Монтехус, - чтобы теперь народ научился считать. Народу надоела лепта паяца; он хочет отчета, а не благотворительности!". Еще важнее то, что там, где, как в Бретани, благодаря решительной кампании новые поколения обучались французскому языку, "дети и родители образуют два мира, настолько разделенные по духу, настолько отчужденные друг от друга по речи, что нет больше общности мыслей и чувств, а значит, нет и близости". Зачастую, по сути, любые отношения становятся невозможными." Это одновременно и преувеличение, и свидетельство того, что разрыв поколений в современных обществах заметнее, чем в традиционных. Но даже если допустить преувеличение, разрушительное воздействие одного типа образования на общество, основанное на другом типе, неоспоримо.

Подобно миграции, политике и экономическому развитию, школы предлагали альтернативные ценности и иерархии, а также обязательства перед другими структурами, отличными от местной группы. Они освобождали индивидов из тисков последней и разрушали власть неоспоримых культурных и политических верований - но лишь для того, чтобы подготовить их приверженцев к другой вере.

Глава

19.

DIEU EST-IL FRANCAIS?

Есть добро и зло, Бог и дьявол. Бог добр, мы молимся ему в церкви, воздаем ему должное - это и есть религия. Но религия не позволяет нам просить у Бога земных благ - максимум, что можно сделать, это помолиться за всех. А то, что хорошо для одного, нехорошо для других; ведь если землю моего соседа побил град, то на его земле будет гораздо меньше [зерна], а моя пшеница, если я ее спасу, будет стоить вдвое больше. Таким образом, религия - это спасение наших душ от вечного огня путем соблюдения молитв и богослужений в дни солнца и праздники. Но религия не имеет никакого отношения к нашим частным интересам. Точно так же священник проповедует, что наше счастье не от мира сего и что мы поставлены здесь, чтобы страдать. Это хорошо сказано, но слишком много - это перебор!

-ГЕОРГИЙ СЭНД

В середине 1870-х годов из 36 000 000 жителей Франции 35 387 703 человека были зарегистрированы в официальной переписи как католики. Остальные объявили себя протестантами (менее 600 тыс.), евреями (50 тыс.) или вольнодумцами (80 тыс.). Только светское духовенство католической церкви насчитывало 55 369 священников, т.е. по одному на каждые 639 жителей. Римский католицизм оставался, как и в 1801 г., "религией большинства французов".

Что бы это ни значило, но Церковь была неотъемлемой частью жизни. Она председательствовала на всех важных событиях в жизни человека - рождении, браке, смерти, а также следила за благополучием общества и поведением его членов. Он помогал расти урожаю и процветать скоту. Он исцелял, учил, оберегал от бед. Его всепроникающая сила проявилась в том, что благочестивая терминология перешла в более вульгарный обиход: kyrielle (litany) - длинный ряд слов или нудный рассказ; gloria - сбивчивый шум голосов; glose - карканье; peromnia или faire des dominus - пустая болтовня; brimborion (из бревиария) - пустые безделушки или безразмерные вещи. Большинство терминов обозначают бесполезность или путаницу, например, rapronobis или orapronobis, используемые для описания чего-то несочетаемого или глупого, или, во всяком случае, сложного, выраженного непонятными словами, взятыми из самого очевидного места, где люди могли бы их услышать, - языка церкви?

Диалектные имитации вечерни, гимнов и песнопений были в изобилии. Еще большее распространение получили шутливые благопожелания, в которых благодарили Бога за налитый суп и молили небо, чтобы больше не появлялось ртов, желающих поглотить то, чего и так не хватало. Такая шутливая фамильярность мало что говорит о чувствах людей, только то, что религиозные практики были частью повседневного опыта. Они предлагали формулы, которые повторялись в качестве заклинаний и благословений, хотя их смысл был неизбежно неясен. Вот, например, эта "латинская" благодать, произносимая после sup-per без малейшего намерения быть легкомысленной. Религия давала заклинания и заговоры, которые часто записывались и передавались по наследству, как амулеты. Они, как и обряды, были действенными и защищающими. Крестьянин, отмечал отец Горс в 1895 г., с гордостью читал свои молитвы. "У него есть молитвы от грозы, от болезни, от ночного сна. Они хороши, очень хороши, эти молитвы, говорит он, хотя он не очень хорошо понимает их, так как они на французском языке" или на латыни. Ритуал придавал торжественность частным и общественным событиям, о чем свидетельствует термин solemnization, применяемый к таким церемониям, как бракосочетание. Это было особенно важно для обрядов перехода. Первое причастие, когда человек впервые принимает Евхаристию, имело решающее значение - "великое дело для деревенских детей; многие не могут найти работу, прежде чем не сделают этого". Первое причастие и подготовка к нему, катехизис, знаменовали вступление в мир трудящихся и зарабатывающих - почти взрослый мир, - и служили основой приобщения к нравственным тайнам жизни. "Дети не умели читать, и священник учил их наизусть катехизису, который был полон необычных слов, над которыми они смеялись", - писал Шарль Пеги. Они должны были понимать, что к непонятным силам следует обращаться с непонятными заклинаниями. Только, если говорить более четко, заимствованные термины выражали чувства, на которые христианское послание, по-видимому, не оказывало особого влияния.

Было ли личное послание Христа донесено до многих деревенских церквей? Мы не можем сказать. Те проповеди, которые можно найти, касаются приличий и проступков повседневного поведения. Полицейских меньше волновала имманентная справедливость, чем нарушения мелких человеческих законов, да и сельские священники, похоже, придерживались аналогичной точки зрения. В этом заключалась их цивилизующая функция. Наряду с этим они обязаны были следить за тем, чтобы их паства соблюдала все формальные и обычные религиозные обряды. Именно по исполнению этих обрядов обычно оценивается приверженность религии. Если в них мало кто участвует, даже по большим праздникам, или они снижаются, то говорят, что религия пришла в упадок. Однако что означало посещение церкви для прихожан?

"В воскресенье крестьяне идут в церковь, - писала мадам Ромье в конце Второй империи, - некоторые из них движимы религиозным чувством, большинство - привычкой или страхом перед тем, что скажут люди". В церковь ходили потому, что это было принято делать в воскресенье, потому что это был один из немногих светских приемов на неделе, потому что это была возможность поговорить о делах или встретиться с друзьями, знакомыми, родственниками. Это было - особенно для женщин, после того как мужчины ухватились за возможности ярмарок, - единственной возможностью выйти из изоляции, в которой жили многие, главным развлечением в ограниченной жизни.

Бизнес и удовольствие сочетались. На мессу ходили в лучшей одежде, а учитывая грязные тележные колеи, это часто означало наличие специальных тропинок - массовых дорог, chemins de messe. Когда прихожане покидали службу, деревенский глашатай делал объявления, публичные распродажи часто приурочивались к ее окончанию, можно было забежать попозже к нотариусу или врачу, заглянуть в таверну, кружок или кафе. Даже если большинство не посещало службу, а занималось своими делами, как в любой другой день, "множество крестьян собиралось перед церковью, обсуждало политику, заключало сделки, заполняло кабаки".

В мире, где не хватало развлечений, церковь давала определенную возможность развлечься. Присутствующим вполне могли "нравиться высокая месса, богатые орнаменты, видение множества статуй святых в своих церквях". Шарль Пеги, писавший о своей бабушке, представлял посещение церкви как удовольствие для одинокого ребенка, выросшего в хижине дровосека в Бурбоннэ в начале 1800-х годов: "Когда она хорошо себя вела, ей разрешали ходить в воскресенье на мессу в деревне - она надевала свои сабо, потому что босиком в церковь не ходят, и она была счастлива, потому что там все встречались, обменивались новостями, узнавали о смертях, браках, рождениях, сплетничали о том, что было.

Очевидно, что соблюдение этого правила варьировалось в зависимости от местных тенденций. Андре Зигфрид в своем классическом исследовании указал на связь между гранитным рельефом и изоляцией, консерватизмом и священническими призваниями, которые порождает скалистая почва. Совсем недавно Серж Бонне наметил иерархию соблюдения законов, которая идет от зерновых земель через виноградники к лесу, где они наименее распространены". Но вера и поведение крестьян не переставали колебаться между соблюдением и нарушением. До революции посещение церкви было обязательным, и за пропуск пасхальных праздников грозили религиозные санкции, которые могли привести к серьезному социальному позору. Устранение запретов нарушило это декретированное единодушие. Те, кто до этого тихо не принимал веру (как, например, в Аунис-Сантонже, где насильственное обращение протестантов сделало из них холодных католиков), могли свободно отпасть". Политические разногласия и внутренний раскол 1790-х годов привели в замешательство еще большее число людей, лишили приходы пасторов или отрезали часть общины от единственного священника. В течение десятилетия, по крайней мере до Конкордата 1801 г., многие молодые люди росли без катехизации, целые общины не посещали церковь, другие перестали отмечать традиционные праздники. Декади создали привычку работать по воскресеньям. Отсутствие священников оставляло заключение браков на усмотрение гражданского общества.

Это приводило к длительным задержкам перед крещением, если обряд вообще проводился.

Некоторые общины стали полагаться на услуги мирян, которые брали на себя функции отсутствующих священников, совершая крещение, бракосочетание и погребение. В архивах сохранилось немало жалоб на этот счет, особенно на сельских учителей, которых крестьяне обычно выбирали вместо отсутствующего священника. Подобные временные договоренности могли оказаться долговечными. Уже в 1837 г. мы слышим, что Рувр в Луаре отказался принять священника и, что еще хуже, процветает в своем беззаконии: "Крещения и погребения совершаются направо и налево по моде; нет ни мессы, ни исповеди; церковный староста звонит в "Ангелус", школьный учитель читает молитвы за больных, и все идет хорошо".

Каноник Фернан Булар сомневается в том, что революция действительно сильно повлияла на религиозную практику в сельской местности и что в этой сфере многое изменилось до последнего десятилетия или двух десятилетий XIX века. Возможно, он прав. Но там, где раньше было хотя бы внешнее единство, возникли разногласия. Люди, приобретшие церковную собственность и не желающие подчиняться, люди, вступившие в гражданский брак и не желающие получить отпущение грехов, становились центрами местной оппозиции. В общинах, сохранивших сплоченность, таких случаев было немного, но они возникали там, где, как в Бургундии, сохранялась память о жестокости и эксплуатации клерикалов, а также страх перед восстановлением их больших владений. В Маконне, где говорили, что лучше встретить в лесу черного волка, чем белого (цистерцианского) монаха - коварного, мстительного и хищного, - дьявол в некоторых местных легендах выступает в роли героя и торжествует над Христом, опозоренным людьми, которые ему служат. Крестьяне сжигали здесь церкви в средние века и снова в 1789 г., а после этого не заходили. Но даже там, где дорога не была так подготовлена, тяжелые времена подорвали авторитет духовенства. Священники были вынуждены обращаться за помощью к своим прихожанам. Конкурирующие священники обвиняли друг друга в самых страшных проступках, что еще больше снижало влияние церкви.

Но религия была своим министром, так же как государство - судебным приставом и жандармом. И когда после 1830 г. либерально настроенные местные мэры стали противостоять влиянию священников, верных старому порядку, они попытались подорвать их авторитет, поощряя отход людей от таинств.

Мы видим, что в церквях, как и в школах, непосещаемость является способом оценки неэффективности. Растущее число трудовых мигрантов, уезжающих в города, усугубляло эту тенденцию. Городские рабочие работали по воскресеньям и праздникам или делали это очень часто. Чем более ответственным был человек, тем больше он работал. Чем менее ответственным был человек, тем чаще он напивался в свободное от работы время. Церковь не замечала их ни в том, ни в другом случае. Как и революция, знакомство с городом не уничтожило религиозные чувства. Оно просто сделало возможным нонконформизм или создало другой вид конформизма. Люди, посещавшие церковь дома, потому что так делали их сверстники, переставали ходить в церковь там, где такое посещение было исключительным. Город лишь предоставил возможность для разрушения практик, "неглубоко укоренившихся в личности". Вернувшиеся мигранты вполне могли утратить тот импульс к религиозному конформизму, с которым они уехали. Они не обязательно разбрасывались этим, пока священник сохранял свое влияние в общине. Но они были готовы приветствовать эмансипацию, когда она наступала".

Во всяком случае, все наблюдатели, по-видимому, чувствовали, что за небрежностью в соблюдении религиозных обрядов стоит мелкость веры. В Босе респектабельные крестьяне, "занятые заботой о приумножении своего состояния, работают с этой целью даже в воскресенье во время богослужений, так что церкви безлюдны". Не то чтобы они не уважали религию, "но они считают, что время, которое они провели бы в церкви, было бы потеряно для их работы и их состояния"? Не вызов, а равнодушие и твердолобость. Один крестьянин заявил, что предпочел бы попасть в ад, так как рай находится слишком высоко и далеко. Спасение его не интересовало ("это не в моем понимании; ... это не делается"). Рай, к которому он стремился, находился здесь, на земле. "Отсутствие религиозных чувств [в деревне, особенно] таково, что есть коммуны, где едва ли один брак из шести благословляется в церкви" (Йонна, 1862 г.).

В 1874 г. епископ Лиможа сетовал на "эту тягостную инертность масс". Ален Корбин, который не нашел свидетельств значительного роста религиозного безразличия в Лимузене до 1870 г., отмечает "жестокое падение религиозной практики" как раз в это время - еще не безбожие, о котором епископ Лиможа говорил в 1875 г., "но безразличие, неизлечимая апатия, полный отказ от религиозных обязанностей, [и] всеобщее недовольство". В Лимузене отождествление церкви с моральным порядком привело к антиклерикализму. Но даже там, как и почти везде, наиболее отстраненные или враждебные сохраняли верность обрядам и местным праздникам. В целом же, как и в Пюи-де-Деме, "религиозный вопрос оставляет наших соотечественников равнодушными", хотя они "по привычке продолжают ходить в церковь по воскресеньям". А по другую сторону Центрального массива, "к сожалению", сельские жители "часто еще не обращены в христианство".

Необращенные или недовольные, люди теряли уважение к церковным правилам и церковным запретам. Росла доля гражданских браков, увеличивались сроки между рождением и крещением. Когда-то установленный срок в 24 часа с момента рождения ребенка, в 1830 году он был увеличен до трех дней, в 1887 году - до восьми дней, а в ХХ веке - до "как можно более раннего времени". В одном из приходов Сольна средняя задержка между рождением и крещением, составлявшая в 1854 году 2,73 дня, к 1901 году увеличилась до 15,12 дня, а в 1950 году она превысила три месяца. Меньше опасений за жизнь новорожденного, меньше эпидемий, больше близости между мужем и женой, от которой все чаще ожидали, что она будет играть

участие в церемонии, но и безразличие к значению таинства крещения и к авторитету священника. До 1902 г. в деревнях Эвр, изученных Мартином Сегаленом, браки во время Великого поста и Адвента заключались крайне редко. Но и это изменилось. Без священника можно было обойтись, если человек хотел вступить в брак, когда он не мог или не хотел совершать обряд.

С точки зрения церкви, все нововведения только усугубляли ситуацию. Велосипед обвиняли в том, что он позволяет молодым людям избегать мессы. Туристы, приезжие и вернувшиеся эмигранты все свободнее говорили о своем безразличии к религиозной практике или даже о своем презрении к ней. Служба в армии бок о бок с "языческими" городскими рабочими заставляла некоторых крестьян стыдиться демонстрации набожности как признака отсталости. Наконец, с войной 1914 года наступила кульминация стремления к отстраненности. Однако как далеко и быстро сработали бы все эти факторы, если бы религия была прочно привязана к личности.

Религия, как и образование, была городским импортом, и, как и образование, она отражала научность Контрреформации и Просвещения - по крайней мере, в том, что они были чужды сельской местности. Тридентские и посттридентские миссионеры, где могли, заменяли привычные обряды и практики новыми, чуждыми. Они не успели укорениться в традиции до революции и последовавшего за ней каскада изменений. Религиозные обычаи оставались поверхностными, хотя условность и потребность в ритуале поддерживали их существование. В этом отношении якобы благочестивые районы выглядят немногим лучше недоверчивых. Для внешне набожного Сологнота религия была "искусственной системой, которую он переносил без понимания, не имеющей действенности и стоящей гораздо выше его забот". Студент, изучающий Нормандию, пишет о регионе Ко, где пасхальные службы были более посещаемы, чем в соседнем регионе Брей. Здесь, в окрестностях Дудевиля-ан-Ко, мы находимся в pays églisier. Но даже в этом церковном районе "люди не более осведомлены в религиозных вопросах; ...они просто больше практикуют".

a

Подобные замечания могут объяснить частое сочетание безразличия с той или иной формой практики, как, например, в Бурбонне, где крестьяне "прибегают к религии в любых серьезных обстоятельствах, но скорее следуя традициям предков, чем какой-либо реальной вере". Религия имела и дидактическое назначение: "Она наполняет молодых страхом", и это хорошо и необходимо, "но когда мы умрем, мы умрем", и это был здравый смысл. Даже те крестьяне, которые сторонились религиозных обрядов, хотели иметь священника, во-первых, потому что он учил детей уважать родителей и власть, а во-вторых, "для обрядов, необходимых в общественной жизни и для обеспечения хорошего урожая, для праздников, часто связанных с исцеляющим святым". Короче говоря, ритуал и церемонии, которые составляли основу народной религии, были в основе своей утилитарны. Соответственно, можно ожидать, что такой прагматический формализм будет сходить на нет, когда его полезность перестанет быть очевидной, или когда появятся конкурирующие авторитеты и формальности.

Разумеется, это лишь предположение. Однако на видимом уровне ее влияние основывалось на практических услугах и зависело от ее способности их оказывать: освящение (в официально принятом смысле), исцеление, защита, исполнение желаний и, не в последнюю очередь, создание центра традиционных практик. Во всем этом официальная религия щедро опиралась на народный культ святых, целителей и прочие полезные "суеверия". Суеверия иногда называют религиями, которые не удались. Возможно, в нашем случае именно их следует назвать успешными, поскольку от них зависело очень многое в официальной религии, и она выжила во многом за счет потакания народным верованиям. Жители Балесты в Коммингах, - отмечал сельский учитель в 1886 г., - тем более религиозны, чем более суеверны". Учитель может оказаться предвзятым, враждебным свидетелем. Но было бы неправильно сомневаться в том, что эта связь занимала важное место в общественном сознании.

Мы знаем о широком распространении креста - о том, как пахарь расписывался перед тем, как провести первую борозду, и еще раз перед тем, как посеять первую горсть зерна; о том, что он не отрезал ни кусочка от буханки, не начертив на ней крест. Но насколько это, или молитвы, или коленопреклонение в поле при звоне Ангела, выходило за рамки умилостивления сил, которых боялись, но мало понимали? Религиозная практика не пострадала от революции, сообщал корреспондент аббата Грегуара в 1790 г., а что касается принципов религии, то они так и остались непонятыми: "люди больше верят в ад, чем в Бога; они боятся священника больше, чем дьявола "t. Если это было верно при Старом режиме, то сохранилось и в его период.

Один крестьянин из Аллье, рассказывая Даниэлю Халеви о своей молодости в 1860-1870-е годы, считал священников просто колдунами, которые всегда прописывали мессы наряду с другими своими заклинаниями - один вид магии подкреплял другой. В Ларко (Верхняя Гаронна) священника называли "самой главной деревенской ведьмой".

Многое, что ожидалось от священника, действительно относилось к категории магии - конечно, белой, как, например, когда священник читал мессы, чтобы вылечить животных, на которых было наложено заклятие, или когда во время традиционных процессий, проходивших по территории общины в Рогатое воскресенье, он бросал в поле камни, покрытые маленьким восковым крестом (священническим навозом во Франш-Конте), чтобы уберечься от бури и града. Мы уже видели, как священникам приписывалась власть над природными явлениями, и как логически обосновывалась вера в то, что одни священнослужители обладают большей силой, чем другие. Один деревенский священник сожалел о том, что морвандийцы возлагают вину за неурожай, ржавчину или эпидемию на своих богов. Вполне естественно, что когда в начале 1890-х годов епископ Менде посетил деревню Сент-Эними (Лозер), его паства обнаружила, что его благословение их долины сделало урожай миндаля более обильным. В Бурбоннэ "благословлялось все: семена, поля, стада". В Мёз несколько священников сидели на тучах, помогая их разгонять; а аббат Шевин из Бар-ле-Дюка, умерший в 1900 г., был обвинен в том, что заставил разразиться сильную бурю над своим приходом".

Для тех, кто связывал католицизм и колдовство, священники, очевидно, могли быть зловещими фигурами, владеющими в том числе и силами черной магии. В результате естественных ассоциаций лимузинцы ХХ века все еще боялись, что "священники принесут смерть" в дома, которые они посещают*. Когда проповеди не касались общественной дисциплины, они часто разжигали огонь серы и ада. Это был единственный способ "привести в движение такое почти дикое население", - заметил один бретонец. "Голос, подобный грому, страшные угрозы, кулаки, бьющие по кафедре, пот, стекающий по щекам, - красноречивый пастор вселяет в слушателей восхитительный ужас".

Бенуа Малон (еще один враждебный свидетель) осудил навязчивое воздействие, которое подобные вещи могут оказывать на людей, особенно на детей, преследуя их на протяжении...

ность, страх перед адским огнем, мучениями, возмездием и околоземными извергами. Но угрозы священников не могли не пугать самых трезвых, когда угроза была уделом повседневной жизни. Жизнь была предельной, беда - необъяснимой и неконтролируемой. Это усугубляло синдром Винни-Пуха, когда деревенский житель видел следы фантастических чудовищ в следах, которые сам же и прокладывал. Там, где беда и несчастье настигали быстро, не было ничего проще, чем заявить, что это кара небесная.

Века попыток умиротворить и уговорить сильных мира сего породили религию, в которой страх почти исключал любовь, веру, склоняющую к тому, чтобы льстить и оказывать почести небесным владыкам, чтобы получить их защиту или избежать их гнева. Власть и невозмутимость - вот что впечатляло. Крестьяне не пахали скот в праздники самых злых святых, которые, скорее всего, обидятся и отомстят за непочтение; они стремились узнать, какой "проклятый святой" стоит за их болезнями. К добрым святым можно было обратиться, когда это было нужно, в более мрачном настроении они вызывали покорность".

Бог был далеко. Святые были рядом. И те и другие были антропоморфны. Святые были заступниками. Человек не обращался к Богу напрямую, а молился святым, прося их о милости, награждал их, если урожай был хорошим или погода благоприятной, даже наказывал их, как в Ходимоне (Мёз), где святого Урбана, обвиненного в том, что он позволил виноградникам замерзнуть 25 мая, в день его собственного праздника, протащили в чучеле через крапиву вокруг его церкви. Самой великой святой, конечно, была Богородица, беспримерный источник избавления от бед. В гверце (балладе), составленном в 1894 г. в Плунеур-Менезе, когда началось новое паломничество к ней, рассказывалось только о недавних и конкретных чудесах: спасении людей от падения, утопления, тюрьмы и т.д. Это функции святой. Это были функции святой".

Но главной функцией святых на земле было исцеление, и каждый недуг был уделом конкретного святого. В разных регионах атрибуция могла варьироваться, местный святой мог замещать другого святого, действующего в другом месте, но это было творением народного замысла. Связь между святым и болезнью определялась ассоциациями, одни из которых были наивно очевидны, другие затерялись в тумане времени. Так, святой Евтропий лечил водянку (Eutrope = eau en trop); святой Клауд лечил фурункулы (furoncles также известны как clous); святой Диетрин справлялся с лишаем и шрамами (dartres = diétres в Морване); святой Эньян справлялся с стригущим лишаем и цингой (teigne). Святая Клэр (Claire) помогала глазам видеть яснее, а святой Луп (Loup), в тонком противопоставлении, исцелял испуг. В Ягоде было свое множество святых, которым аллитерация или неясное предписание предписывали исцелять. Для глухих - святой Уэн, для подагриков - святой Гену, для ворчливых и раздражительных женщин - святой Акайр (в значении "женщины с бородавками"). В Финистере Богоматерь Беноде исцеляла от болей, депрессий, безумия или простодушия - расстройств, связанных с головой. Benodet буквально означает "голова Одета", то есть устье реки Одет".

s

Вероятно, самым известным святым, рожденным народной прихотью и нуждой, был святой Грелишон или Грелюшон (от grelicher, что означает "царапать" или "щекотать"). Святой Грелюшон начинал свою жизнь как погребальная статуя местного сеньора Бурбон-л'Аршамбо Гийома де Найлака, но мы заново открыли его фигуру в укромном уголке улиц этого города. Бездетные женщины приходили издалека, чтобы соскрести немного пыли с гениталий статуи и выпить ее в бокале белого вина. К 1880 году, когда нижние части тела сэра Гийома были исцарапаны. В конце концов, из-под подбородка статуи была извлечена пыль. Наконец, статуя, превратившаяся в бюст, была передана на хранение в музей.

Я не знаю, какую народную молву вызвало в Бурбонне решение об удалении святой Грелюшон. Возможно, это никого не волновало, поскольку век заканчивался и к плодовитому материнству стали относиться более прохладно. Но чудотворные средства вызывали сильную лояльность населения. Так же как и традиции, которые требовали скрупулезного исполнения обрядов, а в противном случае - неисполнения задуманного. В Мейзее (Мёз) мощи святого Николая проносили в мае крестным ходом по улицам, а в следующее воскресенье службу приходилось совершать в сельской часовне, расположенной примерно в миле от города. В 1889 г. священник попытался избежать этой обязанности и совершать богослужения в своей собственной церкви. Это возмутило его паству, и большинство мужчин из его общины, облачившись в праздничные одежды, отправились в указанную часовню. С другой стороны, к смене святого покровителя, как и к замене самого якобы священного образа, часто относились спокойно. В Вильнев-де-Берге (Ардеш) у кузнецов не было статуи их покровителя, святого Элоя, для парада в день его праздника. Они решили эту проблему обычным способом: позаимствовали у корпорации виноградарей святого Винсента, убрали у статуи секатор и заменили его маленьким окороком. Точно так же в Альпах на праздник святого Бессе почитатели святого покупали медали "с его изображением" с легендой "St.Pancrace". Когда им указали на это несоответствие, их это нисколько не обеспокоило. Дело в том, что, по их словам, сходство было близким, а воздействие - одинаковым. Для традиционного сознания святой покровитель был вторичен по отношению к обряду, да и к месту его проведения?"

Это видно на примере культа "добрых" [т.е. целебных] фонтанов, которому, как правило, потворствовало духовенство, полагая, что святые, покровительствующие фонтанам, получат долю заслуг в их восстановительной силе. Однако народные обычаи, связанные с целебными фонтанами, были, как говорит один из студентов, "часто чисто светскими", и некоторые курорты сохраняли свою привлекательность как с благословения церкви, так и без него. В окрестностях Арейша (Жер) со времен революции до 1880 г. не прекращалось давнее паломничество к святилищу и источнику Богоматери Пибекской. Но источник сохранил свой престиж и магическую силу на протяжении всего периода. На острове Батц у бретонского побережья старая часовня, посвященная святому Полю (де Леону), была передана под покровительство святой Анны, когда в конце XIX века она была официально объявлена святой покровительницей полуострова. Паломничество продолжалось, как и прежде. Важно было место!

Привычные места, привычные обряды и действия не могли быть безнаказанно нарушены. Когда же возникали препятствия на пути устоявшегося уклада, начинался бунт. Так, в Нурар-ле-Франк, расположенном недалеко от Сен-Жюст-ан-Шоссе в Уазе, в кладбищенской часовне были установлены статуи святого Вааста и его медведя. Медведь был сделан из дерева и стоял на роликах. Часовня была популярным местом паломничества матерей, которые брали с собой маленьких детей в надежде, что святой Вааст поможет им научиться ходить. Согласно ритуалу, пономарь должен был посадить детей на широкую спину медведя и протащить их три оборота вокруг крипты часовни. В конце XIX века действующий священник, надеясь отучить детей от этой суеверной практики, приказал сжечь медведя. Это вызвало восстание в приходе, и делегации, обратившиеся к епископу Бове, получили нового медведя, который, видимо, служил Брею, Вексену и Пикардии до тех пор, пока война не положила конец паломничествам".

Альфонс Дюпрон писал, что все паломничества совершаются к источнику исцеления. Но следует добавить, что паломники также часто ищут защиты и благосклонности. В Брессе ходили молиться святому Антонию, чтобы его свиньи "набрали" в течение года. В Бурбонне пастушки ежегодно совершали паломничество к святилищу святой Агаты в Сен-Дезире "прежде всего для того, чтобы отвлечь и заручиться благословенным орешником", с помощью которого можно управлять своими стадами и не бояться волков.

Условия, конечно, менялись в зависимости от позиции местного священника, но решения священников трактовались без иллюзий. В Карнаке (Мор-биан) очень выгодным было паломничество к святилищу святого Корнелия (Корнели), покровителя рогатых зверей. Ему приносили в жертву быков и телят, заставляли преклонять колени перед его статуей, стоявшей над порталом церкви, затем благословляли священника и продавали с аукциона под знаменем святого. Затем, в 1906 году, священники отказались благословлять собранных зверей. "Им мало платят", - объяснил лоточник, продававший свои игрушки на местной ярмарке. "Церковь не дает благословения просто так - по крайней мере, в наши дни. Но там, смею надеяться, и без него прекрасно обойдутся". 1906 год был годом потрясений. Но священники, слишком раздраженные или слишком строгие, чтобы придерживаться традиционных обрядов, были в меньшинстве. Как правило, они мирились с существующими верованиями в целебные фонтаны, камни и мегалиты. К тому же, как поспешили заметить все наблюдатели, дары, приносимые святым покровителям, способствовали увеличению доходов духовенства. Святому Антонию приносили свиные ноги, святому Элою - лошадиные хвосты, святому Герботу - коровьи хвосты. Что еще более важно, многим святым предлагали самих животных: телят, ягнят, цыплят и другие дары в натуральном виде. После церемонии они продавались вержером, и выручка могла достигать 1500-2000 франков - богатство для людей, чей годовой доход был лишь вдвое меньше.

Для одних священников открытие нового места паломничества означало большой бизнес, как, например, для святилища в Пикардии с рекламой, указателями, общежитиями и закусочными, которое пришлось пресечь в 1882 г. по решению епископа Бове. Другие довольствовались скромным, но регулярным доходом от продажи какой-нибудь мелочи, например, святого вина в Миремоне в Комбрайе, смеси из 10 литров воды и одного литра вина, которая освящалась священником и продавалась пономарем по очень умеренным ценам и, как утверждалось, излечивала все недуги скота. Другие священники вмешивались в жизнь паломнических мест, когда у людей уже не было веских причин их посещать. В Морбиане церковь в Форж-де-Лануэ была посвящена святому Элою как покровителю металлургов. Когда в 1886 г. закрылась местная кузница, паломничество сократилось, а вместе с ним и доходы церкви, пока в 1908 г. местный настоятель не ввел благословение лошадей.

(Святой Элой был покровителем кузнецов и, следовательно, скота в целом), что вскоре оживило его ремесло.

То, что священники и их приходы извлекали прибыль из таких религиозных начинаний, не делает эти начинания менее правильными, а их участников - менее искренними. Польза лежит в основе большинства человеческих начинаний и ни в коем случае не принижает их. Мать, которая шла с ребенком на руках, чтобы придать ему сил или исцелить, достойна восхищения. Священник, изыскивающий средства для прославления источника, из которого исходит исцеление, а возможно, и его хранителя, - человек и, возможно, даже святой.

Но вернемся к паломничествам: они, пожалуй, важны прежде всего как форма доступа к необычному, столь редкому в той жизни, о которой мы говорили. Паломничество давало повод покинуть деревню, а вместе с ней, по крайней мере на время, и неизбежную судьбу. Паломничества были праздничными мероприятиями с едой и питьем, покупками и танцами. Древнейшие паломничества совпадали с большими ярмарками; рынки и святилища шли вместе; связь между торговлей и набожностью, по-видимому, прослеживается еще у Геродота. Пекари и мясники, торговцы и разносчики выставляли свои прилавки, люди угощались сладостями, вином или лимонадом, покупали образки, традиционные лепешки и другие ритуальные экскременты, чтобы положить их в святилище или привязать к ветке ближайшего дерева. К исцеляющей статуе Святого Стефана в Люссак-ле-Эглиз (Верхняя Вьенна), как и ко многим другим, обращались, повязав на руку статуи ленточку. Ленты покупались у торговцев тканями или в лавках, которые местные женщины устанавливали на деревенских улицах. Так же, как и восковые конечности, которые несли в процессии Святого Аматера в Ламбалле (Сет-дю-Норд); "пирожные со вкусом шафрана в форме курицы", продаваемые почитателям Святого Симфориана в Вернеге (Буш-дю-Рен); желтые восковые груди, которые женщины подносили к фонтану Святого Антония в Бриве (Коррез); амулеты или приапические фигурки из пирога или воска, продаваемые из Нормандии в Вар по крайней мере с XVII века. Неудивительно, что крестьяне считали священников необходимыми, так как благодаря им бизнес шел в гору. И легко останавливаться на коммерческих аспектах религии. Но дело в том, что торговля существовала, потому что были люди, а люди собирались, потому что это был единственный вид празднества, который они знали.

"Это скорее увеселительная поездка, чем благочестивое действо", - рассуждал один восточный учитель в 1888 году. А что плохого в том, что это и то, и другое? На этом невозвышенном уровне паломничество и путешествие были одним и тем же. Действительно, в Домбе "вояж" был синонимом паломничества. Родственники и друзья регулярно встречались в местах паломничества каждый год, и такие предсказуемые встречи были удобны в те времена, когда связь была редка и затруднена. Кроме того, они были желанным отдыхом, особенно для женщин. Паломничество было преимущественно женским занятием, возможно, потому, что это был единственный социально значимый для женщины вид деятельности.

Мужчины имели возможность посещать ярмарки, ездить в дальние края. Их жизнь была гораздо разнообразнее, чем у женщин. Они находили свою возможность в паломнических путешествиях, которые часто совершали в одиночку на большие расстояния. Примерно в середине века женщина средних лет совершила пеший переход из Поммара (департамент Сет-д'Ор) к святилищу Святой Рейн в Верхней Сене, что для любого человека было очень тяжело. Та же крестьянка отправилась к святому куратору из Арса, расположенного гораздо южнее, в Эне. Не было ни исцелений, ни особых обетов. Смеем ли мы отнести ее предприятие на счет стремления к личному удовлетворению и любопытства? Вот на такую жаждущую публику и ориентировались ассумпционисты, когда в середине 1870-х годов привлекли железнодорожные компании к перевозке организуемых ими массовых паломничеств, патронируемых в основном женами скромных мужчин.

Но рискнем пойти дальше. Даже совсем скромные поездки, совершаемые в светских или благочестивых целях, вырывали человека из привычной среды и открывали ему незнакомые сферы. Тогда необычное начиналось гораздо ближе к дому, чем сегодня, и путешествие любого рода было понятным стремлением для тех, чья обыденная жизнь предлагала так мало изменений.

Что может быть необычнее чуда? Возможно, именно этому радовались смиренные люди, получая известия о великих чудесах того времени. Чудеса обещают избавление от рутинного разворачивания предсказуемых событий, они вызывают чувство ожидания и воодушевления, тем более сильное, что оно еще неясно. Милленаризм, воплощающий все это в самой крайней форме, обычно объясняется недоумением - чувством приватности и сдержанности, когда не видно никакого возможного облегчения. Обещание, которое несут в себе свидетельства о сверхъестественных силах, снимает недоумение и разочарование и укрепляет надежду. Оно также дает возможность вырваться из обыденности в сферу невероятного, удивиться чудесам и возможностям, выходящим за рамки привычных представлений. Слухи о новом чуде, подобно сенсациям, которыми так увлекались жители деревни, давали возможность отвлечься.

Как бы то ни было, сельский мир жаждал чудес. Он эксплуатировал обычные источники благоговения и тауматургии и стекался к ним, когда появлялись новые. Чаще всего слухи о местных чудесах не выходили за пределы ограниченного радиуса. В 1840 году в нескольких местах Вандеи будто бы явилась Богородица. Но к этому отнеслись как к местному суеверию. В начале 1860-х годов монахини-урсулинки из Шарру в Пуату обнаружили то, что, по их утверждению, является Священной препуцией, снятой с младенца Иисуса при обрезании и, по словам монсеньора Пи, епископа Пуатье, "единственной частью тела Христа, оставшейся после его вознесения на небо". Имя Шарру ассоциировалось с румяным стулом (красным мясом отрезанного препуция!), а тщательно продуманный фестиваль в 1862 году привлек внимание общественности к этому удачному монастырю. Примерно в то же время, осенью 1862 г., шестнадцатилетняя дочь сельского почтальона из Сен-Марсель-д'Ардеша начала проповедовать, предсказывать будущее и обещать чудеса. Люди массово съезжались со всех окрестных коммун, пока через несколько дней ажиотаж не утих.

b

В других случаях лихорадочное возбуждение проходило не так быстро. Когда в сентябре 1846 г. двое детей-пастухов, охранявших свои стада на пустынном склоне горы Ла Салетт, увидели неестественный свет и заплаканную женщину, возвещавшую на их родном языке о гневе Христовом, туда сразу же поспешили любопытные паломники. Правдивость рассказа о детях оспаривалась, особенно церковными властями, но энтузиазм был слишком велик, чтобы его подавить. Факты свидетельствуют о том, что чудеса утверждались и навязывались народным мнением, с которым власти - гражданские и церковные - соглашались лишь неохотно и под давлением. В нашумевшем судебном процессе 1857 г., посвященном реальности чуда в Ла-Салетт, адвокаты постоянно ссылались на сверхъестественные потребности низших классов (объясняемые, видимо, их невежеством). По их словам, совершенно понятно, что простые люди должны верить в такие вещи, но они выразили некоторое удивление тем, что представители высших классов разделяют эти взгляды*".

Такое же разделение и такое же давление народной потребности проявляются на самых ранних этапах создания первого и, пожалуй, самого большого современного места паломничества - Лурда. В феврале 1858 года одиннадцатилетняя Бернадетта Субиру встретила у ручья "Прекрасную Даму". Местные монахини, священники и гражданские власти, опасаясь осложнений, отказались поверить рассказу Бернадетты. Местный жандарм пытался объяснить "народу... что не в XIX веке позволять себе увлекаться подобной верой". Однако вера оказалась сильнее скептицизма. Она распространилась как лесной пожар. Уже через несколько дней у грота Маса-Бьель стали собираться большие толпы людей, в основном женщин и детей. К началу марта их число достигло 20 000 человек (население Лурда составляло менее четверти от этого числа). "Беспорядки, вызванные именем Бога, - это не менее недопустимые беспорядки", - предупреждал жандарм. Все его начальники, очевидно, думали так же. Протоколы полны этого: "беспорядки", "прискорбное возбуждение", "охранять порядок", "не вводить в заблуждение население", "факты, приведенные в сожаление". Но население не хотело быть обманутым. Для него беспорядок был надеждой и праздником. "Население ... хочет верить. Когда нет чудес, оно их придумывает; оно настаивает на обнажении головы, преклонении колен и т.д.".

В собравшихся толпах было мало священников, а иногда и вовсе их не было. Духовенство, как сообщал императорский прокурор, "держалось с чрезмерной сдержанностью". Но ритуальные паломничества развивались и без их вмешательства, и вопреки вмешательству гражданских властей. Прошло несколько лет, прежде чем в 1862 году епископ Тарбский подтвердил чудеса, провозгласив подлинность явлений Богородицы. Но голос народа явно опередил голос Бога. В 1867 году к городу была проведена железная дорога. К 1871 году паломничество стало международным, и в 1876 году великая базилика была освящена перед 100 000 паломников - новый поток в делах человеческих, хлынувший вслед за железными дорогами.

Люди хотели верить, а когда чудес не было, они их придумывали. Они также придумали подходящий конец для некоторых официальных актеров ранней драмы, проклятых в их глазах за свой скептицизм. Когда в 1873 г. умер полицейский суперинтендант 1858 г., полный профессиональных почестей и похороненный по церковным обрядам, народная молва придумала сказки о небесном возвращении. Говорили, что он ослеп, что сначала зарубил топором свою жену, а потом покончил с собой; что лошади отказались тянуть катафалк с его останками. Аналогичные истории рассказывались и о местном префекте, который якобы был сражен кубком в руках в разгар банкета, когда хулил Лурд. Фантазия возмездия дошла до того, что он убил свою жену, сломавшую шею при падении, и свою дочь, которая задохнулась, поедая холодную курицу. Люди так любили свои чудеса, что с непримиримой ненавистью преследовали тех, кто хотел лишить их этих чудес. Как сказал в 1874 году один великий прелат: "Сегодня со всех сторон... только и слышно, что чудеса и пророчества".

Что все это говорит нам о религии? Выводы делать нелегко. О том, что она была локальной и специфической. Что крестьянин, не верящий ни в Церковь, ни в ее юродивых, ни в ее святых, по выражению сельского священника, мог разделять местное почитание и поклоняться святому Евтропию. Что люди, не ходившие на мессу, совершали длительные паломничества, чтобы исцелиться или исцелить свой скот. Религиозные обряды, так или иначе, вплетены во все сферы жизни, но вряд ли их можно назвать специфически христианскими. Если оставить в стороне развлечения, которые давали эти практики, то ди-винити ассоциировалось с огромными неведомыми пространствами. Бог и святые, подобно феям, обладали знаниями, запретными для людей. Их нужно было умилостивить и убедить выполнить задачи, которые люди решали лишь несовершенно (например, исцеление) или не решали вовсе (например, управление погодой). Чем больше люди овладевали такими задачами, постигали неизведанное, трясли древо познания, тем меньше они нуждались в заступниках.

Продажи святого виноградника в Миремоне сократились, к отчаянию пономаря. В Сольне добрый святой Виатр, много сделавший для лечения местных лихорадок (малярии), сильно пострадал от распространения хинина и проектов по осушению и санитарии, начавших приносить результаты в 1880-х годах. В Эвиллере (Мёз) священник ежедневно с мая по сентябрь читал Страсти Господни, "чтобы принести благословение небес на блага земли"; затем, перед Рождеством, казначей церкви ходил от двери к двери и собирал зерно в оплату этой службы. В 1850-х годах казначей получал по 800 фунтов и более. К 1888 г., несмотря на то, что ситуация улучшилась, он собрал всего 330 фунтов. Еще хуже обстояло дело в Перигоре, где популярность святого Иоанна Крестителя, сопровождавшего ягненка и ставшего покровителем местных овчарен, с течением времени падала. В Ла-Кокиле, на северо-востоке Дордони, куда на dal-lade 24 июня ежегодно прибывало около 5 тыс. паломников, священник получал за свои труды 40 или 50 ягнят. К 1900 г. он получил только трех. К 1920 г., в связи с ростом цен на шерсть, он получал едва ли фунт шерсти.

В 1886 г. в Лигарде (Жер) молодежная группа проголосовала за перенос местного праздника с 14 января, праздника святого покровителя, на последнее воскресенье сентября, что было удобнее с точки зрения работы и погоды. Соблюдение Рогационной недели сократилось даже в Бретани. На рубеже веков стало меньше процессий по деревенским полям с крестом,

знаменами и колоколами, чтобы отогнать злых духов и благословить урожай. В Лиму-сине, где в 1876 г. многие крестьяне все еще считали свой возраст по оштинам - великим септенным процессиям с десятками деревень в полном составе, шествующих за реликвиями, барабанами и знаменами, - эмоциональное содержание постепенно улетучивалось, кающиеся в красочных костюмах исчезали, а новые религиозные группы, ничего не заимствовавшие из старых традиций, мало что значили для народной массы. Политически мотивированные запреты на проведение религиозных шествий на улицах разделили фольклор и благочестивые праздники, ускорив упадок и того, и другого.

Местные паломничества народного типа сгладились или сошли на нет. Некоторые из них были одомашнены в рамках марианского культа. Другие были пресечены, поскольку порождали скандальную практику, как, например, морванские женщины, искавшие в соседних лесах лекарство от барского беснования, или потому, что всегда приводили к беспорядкам, как, например, борцовское помилование святого Каду в Гуэснаке (Финистер), которое неизменно заканчивалось драками и потасовками. Меркантильная деятельность, выросшая вокруг традиционных богослужений, убила их, как деревья, задушенные плющом. От воскресных пасхальных шествий в некоторых местах пришлось отказаться, так как улицы и площади были слишком переполнены ларьками и каруселями. Туристы и экскурсанты помогали сохранять чистоту праздника, но в конце концов, "когда все хотят смотреть на шествие, некому в нем участвовать". В период между войнами автомобили закрыли дороги для тех паломников, которые традиционно совершали поездки на лошадях, а огораживание полей препятствовало их проведению. В 1939 г. газета Courier du Finistére отметила, что традиционная процессия остановилась у проволоки, преграждающей доступ к старинной часовне Сен-Рош в Ландело. "Какой смысл уничтожать траву на поле, чтобы войти в здание, лежащее в руинах и без крыши?" Подобные рассуждения не могли быть приняты полвека назад.

Однако фосфаты, химические удобрения и школьное образование стали началом конца. В 1893 г., когда в Бурбоннэ была засуха и многие мужчины отслужили мессу по своему истощенному скоту (который все равно погиб), священник упрекнул Генри Норре, самоучку, занимавшегося фермерством недалеко от Серилли, в том, что тот не посещает церковь. "У меня нет времени", - ответил он. Я не очень доверяю вашим средствам против зверей. Мои средства лучше; можете проверить". Даниэль Халеви приводит еще одну историю о Норре. На этот раз фермер возвращался с железнодорожной станции с телегой фер- тилизатора и встретил священника. "Что это вы везете?" "Химикаты". "Но это очень плохо, они сжигают почву!" "Месье куре, - сказал Норре, - я уже все перепробовал. Я говорил о массах и не получал от них никакой пользы. Я покупал химикаты, и они работали. Я буду придерживаться лучших товаров". Это был реквием религии XIX века.

Глава 20. СВЯЩЕННИКИ И НАРОД

Труп печально уходил на покой под суглинок. Священник шел с радостью

Чтобы побыстрее закопать его и вернуться домой.

Так пел ЛА ФОНТАН со свойственным ему чувством народных реалий. Мы не можем точно сказать, какая именно религия пришла в упадок. Но мы можем сказать, что упадок ее представителей был довольно широким и желанным. Симпатия к служителям культа была либо теплой, либо откровенно горькой. "Добрый священник", милосердный и добродушный, которого мы изредка встречаем в романах XIX века, не нашел места в народной молве, которая не дает ни одной пословицы, восхваляющей духовенство, но зато десятки критикующих его представителей. Если твой сын умен, советует одна из пословиц Коррезе, сделай его каменщиком, а если он противен, сделай его священником". Во многих баскских пословицах говорится о жадных до денег священниках; есть история о том, что Аварис, убив человека, нашла прибежище в церкви и с тех пор оттуда не выходит.

Большинство трений в деревне возникало и разворачивалось вокруг денежных проблем. Первое сословие не было исключением из общего правила. Священники находились в безвыходном положении. До отделения церкви от государства их жалованье начиналось от 450 франков и удваивалось в течение жизни. Вместе с другими выплатами и платой за облачение священник зарабатывал, возможно, 1000 или 1200 франков в год. Если он хотел питаться, одеваться и жить в соответствии со своим положением, ему приходилось отчаянно бороться за каждую копейку". Это создавало сложные ситуации, поскольку крестьяне считали представителей немирской веры виновными в явно мирском рапсовом сознании, а священники считали, что они оказывают необходимые услуги, за которые нужно платить. Обе стороны были правы, но их отношения слишком часто носили унизительный характер. В сельских деревнях, - докладывал префект Йонны в консульство, - "нет денег... нет крещения, нет брака, нет даже крайнего отлучения", тем более похоронный гимн; торгуются, как на рынке: или за эту цену, или вообще не торгуются". Неудивительно, что в Сентонже (да и, наверное, в других местах) народ придерживался мнения, что большой колокол церкви звонит "Doune! Дунэ! Doune!" (Дайте! Дайте! Дайте!).

.

°

Священник часто предстает в роли тирана или эксплуататора, манипулирующего своей монополией на важнейшие обряды перехода. Так, в Буане (Арьеж) жандармы заявили, что священник ждет подарков, отказывается от святых таинств и не будет посещать умирающих, какими бы бедными они ни были, если ему предварительно не заплатят девять франков. Девять франков в 1862 г. были огромными деньгами! Тот небольшой успех, который имел протестантизм в сельской местности в середине века, отражал попытки крестьян уйти от высокой платы, которую требовали некоторые священники. В Йонне, Арьеже, Лимузене мы слышим, что "народные классы" были отвергнуты требованием денег со стороны священников. Протестантизм был дешев. В романе о сельской местности Лимузена (написанном священником) часто встречается недовольство стоимостью месс, погребений и других услуг. Один из сторонников протестантизма замечает, что протестантский священник предоставляет своим прихожанам скамейку для сидения и печь для обогрева часовни - преимущества, которых нет в католической церкви.

Священник во многих - возможно, в большинстве - сельских общин получал пожертвования в натуральной форме, которые люди отождествляли с десятиной, якобы отмененной революцией. По-видимому, так было на большей части западной Франции, а в некоторых районах Анжу, Пуату и Гаатины это продолжало практиковаться и в 1888 году. На юго-востоке катехизис, использовавшийся в епархии Анси в 1876 г., включал обязанность платить десятину в качестве седьмой заповеди, что не преминули использовать республиканцы в антиклерикальной пропаганде. Но даже без таких платежей плата за услуги священнослужителей вызывала недовольство. Мессы, призванные отгонять призраков или снимать заклятия, наложенные на животных, стоили недешево. Так же как и случайные разрешения, которые требовались, например, для женитьбы на двоюродной сестре. К тому же теперь существовала альтернативная власть, которая могла санкционировать те случаи, которые раньше были подвластны только церкви. Сельские жители не спешили этим воспользоваться, но теперь трения с церковной властью могли привести к разрыву и обращению к гражданской власти. Ссоры из-за платы и других разногласий могли привести к неприятным инцидентам, как, например, в Массате (Арьеж), где священник просто отказался венчать местного жителя, когда вся свадебная компания находилась в церкви, а жених и невеста ушли, сказав, что обойдутся без него. Подобный спор, который может привести к гражданскому браку, а значит, и к отказу в христианском погребении, может перерасти в деревенскую проблему. Один из случаев отказа в погребении жителя деревни Бурганеф (Крез) вызвал серьезное недовольство местных жителей.

В стране проходили демонстрации против священников, которых обвиняли в дискриминации между богатыми и бедными. Возмущение вызывали священники, взимавшие плату за использование палласа (три франка в Сутэне, Арьеж), в результате чего бедным приходилось обходиться без него. В Перигорде секстоны и священники взимали пошлину с трупов.

В Сен-Андре-ле-Газ (Изер) мы слышим, что чрезмерная плата за погребение привела к "открытой войне", а к 1880 г. к повсеместному отказу от религии. В Сент-Андре-ле-Газ (Изер) мы слышим, что чрезмерные похоронные сборы привели к "открытой войне", а к 1880-м годам - к повсеместному отказу от религии, олицетворяемой жестоким и обиженным священником. В небольших общинах до 1880-х годов вражда вряд ли проявлялась так явно, но при удобном случае она выливалась во взрывы, как, например, в 1850 г. в Ламбеске, довольно крупном городе в Буш-дю-Рен".

Места в церкви стоили денег, за места и лавки нужно было платить, и часто возникали конфликты между пономарем и священником, с одной стороны, и местными жителями, пытавшимися попасть в церковь бесплатно или принести свои стулья. Я убежден, что одно это вызвало огромное недовольство. Право нести статуи и знамена святых на ежегодных процессиях обычно продавалось с аукциона: 40-50 франков за святую Радегунду, 15-20 франков за святую Мариен, один франк за знамя. Овладение ребенком катехизисом оценивалось (или предполагалось, что оценивалось) по подаркам, которые он приносил священнику, и количеству свечей, которые вносили его родители. Ребенок, который был первым в катехизисе и, соответственно, должен был быть в первой шеренге на параде единения, опускался на четвертое или пятое место, что предсказуемо сказывалось на его отношении к себе и родителям. Росли обиды, тлела злость и вражда, которые в нужный момент способствовали отчуждению мужчин и их семей.

Какова была роль политики во всем этом? В прямом смысле - сравнительно небольшая, в косвенном - огромная. В пастырском послании 1875 г. епископ Лиможский объясняет общее ослабление веры (или, лучше сказать, открытое проявление истинных чувств людей) прямыми политическими причинами: "общественные события 1870 и 1871 годов, сентябрьская революция, ...Коммуна, тайные общества, все более широкое чтение газет, волнения, вызванные частыми выборами". Что бы это ни значило, но это был знак того, что Церковь глубоко вовлечена в политику. Как утверждают все историки и как убедились современники, именно Церковь была ядром и вдохновителем оргнаизованного сопротивления Республике, возникшего после 16 мая 1877 года. Особенно на провинциальном уровне церковное влияние привело к тому, что бонапартистская или роялистская оппозиция превратилась, по сути, в клерикальную партию, к которой со временем присоединились и консервативные республиканцы. В этих условиях республиканизм и антиклерикализм были едины, отсюда и фраза Гамбетты "Клерикализм - вот враг!". Религия, - утверждает консервативный биограф консервативного и роялистского провинциального поэта Арсена Верменуза, - "религия была узами, которые связывали консерваторов". И Луи де Вогийе подтверждает это: Если вы ходили на мессу, вы не могли быть настоящим республиканцем. Если ты был республиканцем, ты боролся против священников, монахинь и суеверий".

Правда, определенные экономические или классовые противоречия находили свое выражение в религиоведческих терминах, как и в политических: активная приверженность конфессии, как к политической фракции, из-за мирских трений или, как в Гарде или Верхней Луаре, просто из-за исторических воспоминаний, восходящих к Религиозным войнам"° Также верно, что в некоторых местах священники были агентами или сторонниками революционных социальных изменений. Левый священник - это не только феномен двадцатого века. Социальная добыча, христианская доктрина или просто человеческие симпатии людей, особенно близких к человеческим бедам, породили немало враждебных критиков существующего строя, которых легко обвинить в социализме. Священников осуждали за то, что они подстрекают слуг не подчиняться хозяевам и не работать в праздники, чтобы посещать церковные службы; за то, что они поют кантики на мотив "Марсельезы"; за то, что они плохо отзываются о богатых и работодателях; за то, что они "разжигают огонь вражды между бедными и более обеспеченными". Но это только поощряло антиклерикализм среди респектабельных собственников, таких как нотариус из романа Золя "Жерминаль", который "на десерт... занял решительную свободомыслящую позицию", потому что местный священник встал на сторону несчастных бастующих шахтеров. Нотариус, во всяком случае, по его собственному мнению, был человеком левых, выступавшим против Церкви, предавшей его и дело собственности".

Закон от 12 июля 1880 г. отменил действие закона 1814 г., запрещавшего работать по воскресеньям и в некоторые праздничные дни. Прежний закон в основном соблюдался, а новый, отчасти назло священникам, был принят объединением антиклерикалов и работодателей. До отмены закона в 1906 г. он способствовал возникновению бесконечных трений между добросовестными священнослужителями и теми социальными группами, которые могли бы оказать им поддержку. Но если деятельность благочестивых или социально настроенных священников, даже их политика после 1890-х годов настроила против них некоторых консерваторов или роялистов, то республиканцев она не укрепила. Слишком велика была пропасть. К 1899 г., по признанию журнала "Revue du clergé frangats", в глазах общественности духовенство олицетворяло отсталость, реакцию и консерватизм".

Пока сохранялась вера в сверхъестественную миссию Церкви, она не отождествлялась слишком тесно с какой-либо определенной частью верующих. Но в XIX веке скептицизм усилился, как раз в то время, когда тесная связь Церкви с высшими классами и их взглядами стала более очевидной. Церковь уже не символизировала всеобщее единство, а означала господство одной определенной фракции. Вера в угасающую Церковь была связана с политической позицией, которая также угасала; оба теряли от этой связи.

Затянувшаяся борьба между клерикальной партией и республиканским режимом заставляла людей постоянно принимать ту или иную сторону в самых очевидных формах.

После 1879 г. в официальных отчетах тенденция к отказу от религиозной практики приветствовалась как показатель растущей поддержки режима. В декабре 1879 г. префект Канталя приветствовал неутешительный уровень посещаемости праздника Непорочного Зачатия: "Общественность увидела в этом враждебное правительству начинание и в целом отказалась присоединиться к нему". Старое единодушие, и без того расшатанное, еще больше разрушалось под давлением официальных властей. Страх и почтение, которые раньше работали в пользу религиозной конвенции, стали работать против нее. Те, кто хотел быть на хорошем счету у властей, держались в стороне. Тем, кто хотел соответствовать, теперь приходилось выбирать между разными видами соответствия. И голос авторитета, столь мощно воздействующий на определенные сообщества, "привыкшие к пассивному повиновению, привыкшие к указаниям сверху", с небывалой злобой выступил против "деградации" и "растлевающего характера" "абсурдных" религиозных убеждений.

"Абсурдные" убеждения могли быть приняты на вооружение любой стороной. В 1885 г. в Сен-Лоран-сюр-Горр (Верхняя Вьенна) священник выполнил предписание, запрещающее звонить в колокола во время грозы. Жители деревни возмутились его решением. Радикальный муниципальный совет распространил информацию о том, что новое постановление - дело рук священников, епископов и дворян, которые надеются разорить бедных людей из-за штормов, от которых теперь не спасают колокола. В конце концов антиклерикальный муниципальный совет отменил решение префекта, приказал звонить в церковные колокола во время бури, чем снискал расположение жителей.

Подобные вещи напоминают нам о том, что собой представляла сельская политика, и подчеркивают уровень, на котором велись дебаты. Важно помнить об этой простой истине при оценке антиклерикальных аргументов, чтобы не допустить неправильного толкования их сути. Они были рациональны, но подавались в терминах, рассчитанных на людей с интересами и состоянием души, далекими от интеллектуального городского кругозора. Так, упоминание о папском вмешательстве в политику Франции, как утверждают, способствовало успеху республиканцев в 1877 году. Гамбетта спросил крестьян, хотят ли они, чтобы их сыновья были посланы на смерть, чтобы вернуть Папу на его трон. Было ли это аргументом в пользу того, что клерикализм зашел слишком далеко, как это делают Андре Латрейль и Рене Ремон, или просто апелляцией к известной нежелательности французских крестьян отдавать своих сыновей ради чего-либо, кроме выгоды?

Пресловутая борьба между священником и учителем попадает в ту же категорию.

Братья-враги, их разногласия были вызваны не столько неоспоримыми идеологическими разногласиями, сколько борьбой за авторитет. Жрец и учитель были известными людьми, их положение определялось не материальным достатком, а наличием эзотерических знаний и ключевой ролью в делах общины. Их социальное происхождение было примерно одинаковым: более яркие (или физически слабые) сыновья мелких ремесленников и крестьян, получившие школьное образование. "Qui langue a, A Rome va", - говорили в Тарн-и-Гаронне. И те, и другие представляли официальную культуру, особенно в знании и использовании французского языка. Конечно, мы видели, что священники часто преподавали или проповедовали на patois, чтобы привлечь и удержать членов своих общин. Тем не менее, на протяжении веков они были единственными образованными людьми в своем приходе, и именно они сыграли важную роль в перобразовании французского языка".

Языком молитвы, если это не была латынь, был французский. По-французски говорили с господами из высших сословий, на нем же обращались к Богу или святым. В Лангедоке, например, католическая церковь начала использовать французский язык в XV в., на нем произносилось большинство гомилий, на французском языке проповедовали миссионеры. К XIX веку эти тенденции усилились. Большинство епископов, как и префектов, были выходцами из других епархий. Они не понимали и не сочувствовали народным религиозным обрядам, которые церковь обычно связывала с язычеством, фольклором или их смешением. В семинариях, как и в обычных школах, ученикам запрещалось говорить на языке патуа. Известно, что преподавательские ордена были настроены против местных диалектов, и прежде всего иезуиты, создатели печально известных "символов", свидетельствующих о языковых пробелах. Неудивительно, что бретонский националист критикует их как благонамеренных чужаков, заинтересованных лишь в распространении французского языка".

Озадаченный появлением учителя, к которому он привык относиться как к недоучке, и его товарами, священник стал смотреть на вещи по-другому. Если раньше священники покровительствовали тому образованию, которое было доступно в деревне, то теперь многие относились к нему с подозрением, поскольку оно могло привести к "плохим книгам". Упор на изучение катехизиса вступал в противоречие с интересом учителя к другим предметам, которые постепенно признавались более соответствующими современным потребностям. Катехизис столкнулся со школьным аттестатом, и последний победил. Крестьянин, которого цитирует Гастон Мери в 1907 году, объясняет: "Мы сравниваем то, что дает нам учитель, с тем, что может дать священник. Так вот, он дает нам больше. Именно учитель научил нас читать, а это полезно в жизни. Он научил нас считать, и это еще более полезно... и это еще не все. Если нам нужен совет по налогам, по бизнесу, мы просто идем к нему. У него есть книги и статьи о земледелии, об удобрениях". То, что можно было увидеть, то, что можно было потрогать, брало верх, и школа неслась вперед на их волне. Потребность крестьянина перешла от утешения к советам по конкретным вопросам, и на этом уровне, во всяком случае, в это время, пресвитерианство не могло угнаться за школой.

В условиях, когда школа становилась все более опасным конкурентом, язык приобретал новую роль в борьбе священника с учителем. Священник стал выступать в роли защитника местной речи, прежде всего для того, чтобы противостоять французскому языку преподавателя, а также потому, что это помогало уберечь верующих от подрывной деятельности. И хотя в этой борьбе священник выступал в роли реакционера и его часто обвиняли в "злоупотреблении" использованием баскского, бретонского или других диалектов в религиозном обучении, катехизации и проповеди, по имеющимся сведениям, большинство священников подчинялись официальным требованиям, а значит, и исторической традиции своей Церкви'.

Таким образом, борьба между церковью и школой на уровне села была культурологической только в подчиненном смысле. Учреждения, действовавшие совместно и в одном направлении, стали соперниками и вынуждены были брать на вооружение то оружие, которое было под рукой. Что касается политической борьбы, то она, как мы видели на примере других видов политики, была конкретной и персонифицированной. Создание светских школ привело к инцидентам, которые неизбежно переросли в снежный ком. В Пиренеях-Ориенталях священники не пускали детей из светских школ на церковные мероприятия, мэры в ответ запрещали церковные шествия. В Верхней Вьенне мэры предложили запретить шествия, поскольку священники использовали их для давления на родителей, чтобы те не отдавали своих детей в светские школы. В Арьеже одни мэры запрещали процессии "исключительно во избежание столкновений", другие - потому что могли возникнуть проблемы со стороны "отцов, уязвленных в своей гордости из-за предпочтения, оказываемого детям из церковных школ". Мы слышим о священниках, которые использовали свое влияние, чтобы добиться изменения или отмены договора аренды; которые следили за тем, чтобы работа давалась или отнималась; которые делали оружие из заказов на хлеб для нуждающихся; которые нагло дискриминировали детей некрещеных родителей на катехизации или в церкви. Мы слышим о смертном звоне для тех, кто отдавал своих детей в мирскую школу, о священнике, отказавшем в причастии матери школьного учителя"®. Все это не так уж ново, и смеем думать, что антиклерикальная сторона не гнушалась подобными методами. Важно то, какое недовольство вызвала эта борьба и какие длительные разногласия она породила.

В первую очередь страдали религиозные праздники и шествия - те редкие события, которые скрашивали унылые дни. Учителя, вероятно, с особой беспощадностью преследовали традиционные обряды, стремясь "искоренить суеверия". Республиканские чиновники запрещали или препятствовали их проведению в рамках своих антиклерикальных кампаний. Сами священники, лишь в малой степени сочувствующие им, отвергали их как "средневековые" или защищали их только как политические вопросы. В то же время на смену традиционным песням, исполнявшимся на богослужебных праздниках, пришли воинственные кантики, созданные с учетом сложившихся обстоятельств. Это означало, что даже там, где традиционные церемонии сохранялись, часть традиции была утрачена - на этот раз изнутри".

Таким образом, клерикальная или антиклерикальная политика влияла на народное сознание опосредованно. Она способствовала разрушению традиций и дезинтеграции практик, которые были частью жизни на протяжении веков. Но политические аргументы в том виде, в котором они были известны городам, не могли и не могли привлечь сельскую местность до тех пор, пока сельское сознание не перейдет на волну городского. На это уйдет много времени. А пока существование, распространенность, бдительность политико-религиозных конфликтов дискредитировали то, что долгое время было бесспорным, и выдвигали альтернативные установки. К концу века часть духовенства осознала контрпродуктивность участия в политической жизни. Я считаю, что более мелкие факторы, тесно связанные с личностью священника и его отношениями с обществом, не в меньшей степени способствовали тому, чтобы поставить его под сомнение.

Мы уже видели, что стесненные обстоятельства обрекали жрецов на хитрость. Авторитаризму было меньше оправданий. Лучший историк французского священства XIX века отец Жозеф Брюгеретт объясняет непопулярность священников их "абсолютистскими и ретроградными идеями", которые, по его мнению, шли вразрез с набиравшими силу идеалами большей социальной и политической независимости". Я же считаю, что тенденция к независимости, сама по себе являющаяся продуктом новых возможностей, не предполагала бунта против священника или полного разрыва с ним; она просто делала это возможным. Авторитарный священник, как и строгий школьный учитель, был порождением авторитарной семьи в авторитарном обществе. Все они со временем, когда представится возможность, будут поставлены под сомнение. Непосредственная проблема священника заключалась не в том, что он был слишком абсолютен, а в том, что он был менее ретроградным, чем жители деревни, которыми он стремился руководить. Венализм потерял друзей, но попытка реформы потеряла еще больше.

Обсуждается вопрос о том, не способствовал ли "янсенизм" многих выпускников семинарий XIX века тому, что называют дехристианизацией, - этот термин вводит в заблуждение, если он подразумевает нечто большее, чем отказ от церковных ритуалов. Еще в 1828 г. старый ионнский священник, получивший образование еще до революции, критиковал своих молодых коллег: "Молодые реформаторы человечества наотрез отказывают в отпущении грехов всем, кроме девушек, которые не танцуют, и парней, которые никогда не ходят в кабаки... и таким образом они избегают неприятностей...

f

исповеди". Сомневаясь в этом, Латрейль и Ремон отмечают, что в конечном счете это был не более чем "определенный моральный ригоризм или суровость, ... частые в том поколении духовенства". Однако моральный ригоризм не следует недооценивать, когда его последствия затрагивают все аспекты народного поведения и превращают священника в "убийцу" - живую и мешающую миссис Грюнди.

Утешающий священник, несомненно, существовал, но когда мы встречаем священника, он всегда говорит "нет". Нельзя пить в субботу, во время мессы, во время крестных ходов. Никаких воскресных рынков. Слишком много свиней - отвратительных животных; люди пируют на них, когда должны поститься. Рыбаки работают по воскресеньям, священники уговаривают торговцев рыбой не покупать ее в этот день. Реакция была ожидаемой. В Ускладах (Ар-деш) священник зашел в местную таверну, чтобы заглушить "некоторые песни", но был вынужден отступить под шквалом оскорблений, а затем и снежками! В соседней деревне священник выбежал из церкви, чтобы прекратить шумный фарандоль, мешавший вечерней молитве, разбил кулаком барабан и едва избежал самосуда. Мужчины все менее охотно мирились с подобным вмешательством и еще менее охотно признавали право священника вмешиваться в их личную жизнь".

Практика coitus interruptus, которая, очевидно, распространялась, приводила к недовольству и ожесточению. Известно, что в 1840 г. епископ Ле-Мана был обеспокоен количеством молодых мужей, проявляющих желание избежать зачатия, но не полового акта. Подвергаясь сомнению и осуждению со стороны своих исповедников, все большее их число, устав от церковных предписаний, уклонялось от причастия или вовсе отказывалось от религиозной практики. Мы не можем знать, отражали ли опасения епископа сельскую практику или только городскую. Однако картина проясняется к 1867 г., когда миссионеры редемптористов на Сомме сообщают, что приход за приходом "опустошаются онанизмом". Мужчины, обличенные в этом пороке, отказывались исправляться и "жили вдали от таинств". Там и сям мужья проявляли растущее недовольство конферансье, выпытывающими у жен все подробности интимной практики. Всегда существовало возражение, и оно росло с течением столетия, против того, чтобы исповедники лезли в частные дела - в прибыль купцов, в мелкие делишки торговцев, в нескромные разговоры или чтение. Теперь исповедь подвергалась нападкам как вмешательство в супружеские отношения, "зондирование супружеского ложа", вторжение в частную жизнь, возбуждающее несовершеннолетних к разврату, внушая им мысли, о которых они сами бы не подумали. Можно понять, почему случайное преступление или отклонение от нормы, совершенное представителем духовенства, было встречено с горячим восторгом, хотя, как правило, растраты, сексуальные нападения, непристойное обнажение, посещение публичных домов и другие проступки были в последнее время скрыты от глаз. "Священник - это закон, запрет, запрещение", - писал аббат Ларишес из Канталя в 1865 г. в своем исследовании, посвященном исповеди. Знакомый с утверждениями о том, что люди избегают церкви, потому что ее доктрины игнорируют человеческие страсти, он не считал распущенность действенным средством защиты. Неудивительно, что в 1883 г. прокурор Гренобля отмечал, что сдержанность и недоверие, с которыми крестьяне Изера относились к своим священникам, были "формой самозащиты" от попыток духовенства посягнуть на их свободу познания в таких недавно зарезервированных областях, как семейные дела и политика. Статья в одном из клерикальных изданий, опубликованная в последнем году века, подводит итог: "Духовенство непопулярно. Для людей из народа священник по определению является враждебным существом". Именно в этом обличье многие священники прилагали все усилия, чтобы спилить ветвь, на которой они сидели.

"Современная" религия превозносила новые культы (Богородицы, Пресвятого Сердца Иисуса, Святых Таинств) над привычными и стремилась очистить практику. Духовенство всегда проявляло определенную враждебность к народному ликованию, считая его по сути языческим: пиршества были грубыми, распутными, вели к насилию и отвращали крестьян от церковных служб". Не имея возможности искоренить такие праздники, Церковь включила их в свою практику, но не перестала относиться к ним с подозрением. Примерно в середине века иерархия приступила к очищению. В Балазуке, в Ар-деше, существовало братство Сент-Антуан (более известное как братство коровы, поскольку его члены ежегодно убивали одну корову и раздавали ее мясо бедным). В 1845 г. священник обнаружил, что братские застолья слишком обильно поливаются вином, и пресек деятельность братства. Его действия вызвали бунт, но в Балазуке он был окончательным и отражал более широкую тенденцию. Религиозные конгрегации и братства, особенно кающихся, потеряли из виду свое первоначальное предназначение - помогать бедным, хоронить неимущих, почитать своих членов в смерти. Они превратились в светские и питейные общества - blancs le matin et gris le soir, говорили в Велае, или в политические клубы, главная общественная функция которых сводилась к шествиям в разноцветных, потрясающих одеждах и капюшонах. "Такая форма набожности уже не соответствовала менталитету населения, - комментирует один из каноников. И уж точно не соответствовала менталитету священнослужителей-реформаторов. Далеко ушедшие в мирской жизни кающиеся были до смерти исправлены и в первые два десятилетия Третьей республики оставлены на произвол судьбы. На смену им пришли объединения, специально посвященные молитве и благочестивым делам. В результате пострадали обе стороны: новые объединения, спонсируемые духовенством, иногда увядали или умирали; в то же время старые объединения, оставленные духовенством, также сильно увядали. "Через несколько лет, - писал Эдвард Харрисон Баркер в 1893 г., - в Фиджике не будет "Голубых покаянников". По мере того как умирают старые члены братства, не находится аспирантов, которые могли бы занять их место. Уже сейчас, надевая свои "мешки", они чувствуют, что маскируются и что на них смотрят насмешливо"?

n

Ветви, рога, статуи, камни, пещеры, целебные источники последовательно удалялись как наросты. Ветви или камни, которыми женщины натирали или обтачивали бесплодие, удалялись везде, где это было возможно. В Алланше (Канталь) один из главных местных праздников - праздник Святого Иоанна, отмечаемый в середине лета, - сошел на нет в 1830-е годы, когда местные священники перестали участвовать в "церемониях, не относящихся к религиозному культу", и ограничились чисто религиозными обрядами. Примерно в то же время в Жерсе чудодейственный фонтан Святого Иоанна Крестителя в Нугароле был выведен из строя священником, который, стремясь искоренить суеверия, просто заполнил его резервуар. В 1845 г. настоятель деревни Пломер (Морбиан) приказал снести деревенский менгир - один из магических камней, которые крестьяне увенчивали цветами, помазывали маслом или подбрасывали деньги. По всей Бретани древние мегалиты стали "запретными" или "проклятыми" камнями".

Однако упрямые верования и обычаи сохранялись даже без участия и одобрения духовенства.

В 1865 г. сельский священник из Ниевра осуждал "множество суетных суеверий", распространенных среди его морвандийцев. Примерно в то же время другой священник из Сомюруа осуждал обряд вызывания дождя, заключавшийся в том, что крестный ход окунали в волшебный фонтан и подливали туда немного вина, обращаясь к святому покровителю фонтана: "Ты даешь нам воду, мы даем тебе вино!". Духовенство, по его мнению, должно стараться "пресекать это обыкновение как суеверное, и это несмотря на жалобы населения". В 1879 г. настоятель города Тредаржец (департамент Сет-дю-Норд) снес главную святыню святого Ива, центр местного культа, который церковь не одобряла, - святыню Сент-Ив-де-ла-Верите. Через несколько лет человек, которого, по преданию, осудил святой-мститель, был мертв, а его предполагаемый убийца оправдан. Новый священник, назначенный в Брейлауфе

I

(Верхняя Вьенна) в 1880 г. попытался положить конец традиционному звону в церковные колокола в канун Дня всех святых и утром Дня всех душ. Он запер двери церкви, но возмущенные крестьяне пригрозили выломать их, заявив, "что никто не может помешать им звонить по своим умершим". Через несколько лет другая деревня Лимузена поднялась на защиту своего права звонить в церковные колокола во время шторма. Другие народные обычаи встретили серьезный отпор. В Кантале перед Пасхой пастухи обходили местные фермы, распевая соответствующие случаю старинные песни и собирая кусочки еды, яиц и нескольких монет. "Духовенство враждебно отнеслось к этому "незапамятному обычаю", пишут ревельеры, возможно, потому, что "простота евангелистов [которых изображали пастухи] и их песен казалась недостойной религии". Тем не менее обычай сохранился, по крайней мере, до 1890-х годов. И менгирам продолжали поклоняться, несмотря на церковные порицания. В 1896 г. менгир в Плугерневеле (Сет-дю-Норд) был увенчан крестом, а прилагаемая к нему табличка обещала 4 дня индульгенции за каждый произнесенный верующими Pater и Ave. Церковь продолжала присоединять к себе то, что не могла слизать.

Одно, что она стремилась вылизать - и решительно, что стоило ей еще больших симпатий населения, - это праздник и сопровождающее его вульгарное веселье. В 1863 г. в Морбиане один из местных литераторов выразил сожаление, что священники, которые раньше не только не осуждали танцы, но и молчаливо одобряли их, приходя посмотреть и поаплодировать, стали строгими и осуждающими. Прежний попустительский священник ушел в прошлое. Для нового, сурового куратора поповские застолья продолжались слишком долго. Оно отвлекало человека от работы не только на время его проведения, но и на время болезненного восстановления после него. В любом случае, как говорится в частушке, "нет пира без заутрени", один пир мог перерасти в два или три, его участники были увлечены безотчетной передышкой. Гораздо хуже было само поведение: нецеломудренные наряды женщин и разврат мужчин, возвращение домой на рассвете, пьянство и разврат без меры. Цивилизация подразумевала меру, пределы, но сверхъестественная дикость все равно прорывалась наружу. Дикость была слишком близка к поверхности, слишком легко скована цепями, чтобы не сбросить их. В этом и заключалась опасность "развратных танцев" и мелодий, навевающих языческие порочные настроения.

Отец Лабрюн в своей лимузенской деревне проповедовал и агитировал против них. Порицаемые страсти, разнузданная свобода, непристойные выкрики, оскорбленное целомудрие, наложничество, незаконнорожденные дети - все это проистекало из безумной привязанности его паствы к танцам. В Бургундии в середине XIX в. также развернулось грандиозное клерикальное наступление на танцы и балы. Архиепископ Сенский выступал "против прискорбных злоупотреблений, царящих в сельской местности и проистекающих из танцев и публичных пирушек". Один деревенский священник в Йонне призвал ввести осадное положение в своей коммуне с населением 376 душ, где "вся молодежь... собравшаяся в одном зале (ночью!), страстно предается танцам отвратительной непристойности".

Священники часто отказывали в причастии, даже на Пасху, девушкам, ходившим на танцы, а иногда и их родителям; но когда в 1858 г. министр внутренних дел выразил беспокойство по поводу заявления епископа Тарбского об отлучении от церкви всех лиц, "предающихся удовольствиям танца", префект Верхних Пиреней успокоил его: это была часть кампании по борьбе с низким декольте, проводимой духовенством. Дамы должны были дать обещание не передавать декольтированные платья слугам и горничным, "чтобы те не соблазнялись одеваться выше своего положения и не развивали вкусы, ведущие ко многим порокам". Как и платья, танцы, допустимые на одном уровне социальной лестницы, были неуместны на более низких ступенях. Правда, при этом приличия подвергались большей опасности, но и моральный ригоризм проявлялся легче.

Танцы в любом случае конкурировали с созерцанием и молитвой, которые должны быть главными в воскресенье - день Господень. "Сегодня воскресенье принадлежит не Господу, а танцам", - вздыхала религиозная газета La Semaine religieuse из Монпелье в 1877 году. Но воскресенье для большинства было единственным перерывом в тяжелом труде. Они хотели насладиться им, как могли, и в обществе распространился обычай, согласно которому после мессы или вечерни люди танцевали. Священники осуждали это, а также выступали против рилов и джиг, которые присоединялись к праздникам святых и пил-гримов. На местных скрипачей они реагировали как на нечистых грешников. Так, в Вернажуле (Арьеж) один из них устроил скандал, когда менестрели, которые должны были играть во время послеобеденного празднования Дня императора 15 августа, провожали мэра на утреннюю церковную службу. В сообщении об этом инциденте говорится о "его известном неприятии музыки, танцев и т.п.". Мы слышали о другом священнике, в Сутейне (Арьеж), который вступил в конфликт с мэром за разрешение публичных танцев по случаю местного праздника в 1884. Куратор осудил его как безнравственный.

Один из фольклористов 1880-х годов выражал сожаление по поводу чрезмерной чувствительности священников и предупреждал, что когда эти развлечения, устраиваемые в дни паломничества, закончатся, закончатся и паломничества. Он не был в корне неправ. Паломничества продолжали существовать, но когда они перестали быть частью народных ликований, они представляли собой лишь религию, из которой вытекла жизнь. Более того, опасность для таких институтов Церкви была тем более велика, что Церковь становилась все более бесправной. Около 1900 г. священник города Мор-етт (Изер) отказал девушке в отпущении грехов, если она не пообещала отказаться от танцев. "Не хочешь танцевать - не танцуй!" - ответила девушка.

Устойчивая опора церкви на народные потребности разрушалась, рамки, которые она создавала для социальной активности, становились все менее значимыми, поскольку все больше мероприятий выходило за пределы ее компетенции, но она упорно продолжала ограничивать те, что были. Далеко не всегда священник поддерживал "ретроградные" идеи, но, похоже, сотрудничал со школьным учителем в их искоренении. Презрение учителей к деревенским суевериям часто разделяли и священники, которые все чаще не хотели принимать участие в магических обрядах, порицаемых официальной культурой. Крестьяне "очень заскорузлые и хотят, в сущности, сохранить свои старинные обычаи", что перекликается с осуждением рутины сельскими школьными учителями! Реформистские священники, напротив, стремились к обновлению. Даже привычные статуи приносились в жертву более красивой городской штукатурке.

Путешественник отметил такое количество старых святых, выставленных на продажу за несколько франков, что можно было бы обставить бретонский рай.

Таким образом, растущее разделение между Церковью и обществом принимало двоякий характер. Многие представители иерархии и духовенства, опасаясь современного мира, отрезали себя от культурных слоев, от рабочего класса, от того, что Брюгерет называл обществом, взявшим на вооружение независимость.Многие (иногда одни и те же) также не одобряли древние и полуязыческие формы народного благочестия и культа: красочные ритуалы городских братств, расхлябанность в общественных церемониях и праздниках, невоспитанные магические практики. Однако привязанность народных масс к древним вещам, которые Церковь хотела оставить, была даже больше, чем их привязанность к Церкви. Элиминирование этих практик способствовало отчуждению народа.

По представлениям архаических обществ, их существование и выживание зависело от обмена между миром живых и миром мертвых, причем последний способствовал плодородию и обновлению первого. Во Франции, как и в других странах, подобные обмены символизировались сезонными церемониями, перешедшими под контроль церкви, которая также проникла или переняла поддерживающие их социальные организации: родовые группы и братства. Великие удовлетворительные драмы, отмечавшие ритм времен года, подкреплялись религиозной обрядностью. По мере того как сверхъестественные интерпретации разрушались под воздействием материализма, а еще больше под влиянием пуританских экс-пургаций духовенства, разрушалась и сама основа веры, где простые умы создавали простые ассоциации. Устранение религиозного содержания природной магии привело и к тому, что из религии ушла значительная часть магии. Церковники не осознавали опасности таких реформ. Подавленные современной критикой суеверий, а также собственными давними оговорками, они считали, что дерево Церкви слишком сильно, чтобы его можно было повредить, срывая плющ. И все же, когда плющ был удален, дерево осталось в одиночестве и изоляции. Раз за разом борьба за неодобряемые ею практики оставляла Церковь хозяйкой опустевшего поля.

В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, как отмечал один священник, "в городах люди пробуждаются к нашим идеям, в то время как сельские крестьяне становятся все более язычниками". Кардинал де Кабриер также сокрушался по поводу "абсолютного и почти презрительного равнодушия" сельского населения. Католическое возрождение, о котором много говорят, "утешительный рост евхаристического движения", "ре-лигиозный и патриотический ренессанс католицизма" на рубеже веков.

Из слов ликующего священника следует, что ночное поклонение, братства Пресвятой Богородицы, общие причастия мужчин и молодежи были классовым явлением, поскольку во всех приведенных случаях речь идет о школьниках, для многих из которых, как предполагает Бодриллар, религия стала своего рода спортом.

Действительно, все меньше и меньше мужчин стремились к священству. Их число неуклонно сокращалось на протяжении последней четверти века, даже в условиях морального порядка 1870-х годов. Епископы жаловались на недостаток религиозных призваний еще с 1815 г., но их крики стали более резкими после 1871 г., когда семинарии стали выглядеть тревожно пустыми: 34 студента в Ниме в 1875 г. против 80 до войны, 53 студента в Реймсе в 1878 г. против прежнего количества, а в Вердене в 1874 г. против 150. "Привилегии уменьшаются пугающим образом", - сетовал епископ Тура в 1877 году. В 1876 г. в семинариях (grands séminaires) обучалось 12 166 студентов, в 1880 г. - только 8 400. Число рукоположений достигло своего пика XIX века - 1753 в 1868 г., затем быстро снижалось до 1877 г., когда оно стабилизировалось на уровне 1580. В 1904 году их число сократилось с 1 518 до 1 014 в 1909 году и 704 в 1914 году. В 1904 г. на 10 тыс. французов приходилось 13,5 светских священников - 1:739. В 1913 году их было уже 12 - 1:832. К 1929 г. это соотношение приблизилось к 1:1000. По общему мнению, эти люди, хорошо обученные благочестивым практикам, были плохо подготовлены к тому, чтобы ответить на вызовы растущего мира или на его критику. "Духовенство в целом не любит времени, в котором живет, и поэтому не может его исцелить". Один английский наблюдатель, хорошо знакомый с французами, был поражен невежеством сельских священников. Это подтверждают и впечатления таких выдающихся священников, как Альфред Луази и Жорж Фремон: умственная лень, сопровождаемая "невыносимым самодовольством"?

Катастрофическое падение численности семинаристов в определенной степени было обусловлено практическими соображениями, которые привели к сокращению набора. Военный закон 1889 г. обязал семинаристов проходить военную службу, в том числе и для того, чтобы препятствовать набору священнослужителей. Однако его влияние было относительно незначительным, так как наиболее вероятная альтернатива - обучение в обычной школе - была не намного лучше; в конце концов, ученики учителей тоже служили один год.t Отделение церкви от государства было более серьезным вопросом. Престиж священника был серьезно подорван. "Эти господа, должно быть, что-то натворили, раз правительство так с ними обращается", - таков был один вывод деревенских мужиков.

Первыми с этим согласились церковные власти. Некоторые ожидали, что треть священства останется голодать. Многие старые священники стремились уйти в отставку, которая уже не обеспечивала их средствами к существованию, а некоторые епископы, обеспокоенные пробелами, грозящими многим приходам, пытались заставить их остаться на своих постах. К 1908 г. в Версальской епархии на три четверти миллиона душ (а Версаль был очень привлекательным районом) приходилось всего 500 действующих приходских священников. Другие священники старались заработать хоть какие-то деньги. Был организован союз рабочих-священников, который издавал журнал Le Trait d'union, помогавший членам союза в выбранных ими профессиях - плотницком, переплетном, часовом, вышивальном, печатном, скотоводческом, коммерческом хозяйстве. В нем также рекламировались такие средства, как ароматные пастилки, "отлично помогающие при погребении". Союз поощрял других священников к занятиям, о чем свидетельствует название брошюры его секретаря "Возможные занятия для будущего" (Métiers possibles du prétre de demain). В 1901 г. было создано специальное обозрение "Recrutement sacer-dotal ".

Прежде всего, Священный сан перестал казаться почетной и надежной профессией. Родительская нежность, по мнению епископа Реймского, отвращает молодых людей от неопределенной профессии. "Это всего лишь человеческая мудрость". К началу года среднее число поступающих семинаристов сократилось на 50%. Обследование показало, что к rg1o году, через четыре года после разделения, число поступающих очень резко сократилось: с 85 до 20 в Аяччо, со 100 до 53 в Ангулеме, с 45 до 23 в Авиньоне, с 254 до 162 в Камбрэ, с 70 до 24 в Лангре, с 12 до 0 в Мутье, с 65 до 30 в Ницце, с 200 до 130 в Родезе, с 57 до 15 в Сенсе, с 40 до 16 в Тулле, с 69 до 39 в Валансе и т.д.

Бога не было, по крайней мере, Бога священника: "J'sons bin obligé d'an crére". И затаенные обиды, подпитываемые пропагандой просвещения, прорывались наружу: "Мы обижаемся на священника, потому что, когда мы были маленькими, он заставил нас поверить в ад, в дьявола, во все те вещи, которые вызывали у нас страх. А когда мы выросли, то поняли, что он нас взволновал по пустякам, и нам стало обидно". Прежде всего, интегративные функции, которые раньше выполняли исключительно религиозные институты, теперь стали выполнять многочисленные вторичные объединения (клубы, ассоциации, партии). Церковный ритуал, призванный контролировать ситуацию и изменять опыт, оттесняется новыми технологиями. Священник, некогда руководивший процессом, в лучшем случае был низведен до подтверждающей роли. Да и та утратила свое значение по мере того, как деревенское общество становилось все менее однородным.

Как ни парадоксально, но это развитие нашло отражение в том, что происходило с мертвыми. Мертвые, как мы видели, играли определенную роль в древней традиции; и хотя церковь дополнила старые формы своим собственным содержанием, она приспособилась к верованиям в оживляющую силу мертвых. В XIX веке на это должны были повлиять два обстоятельства. Трупы, одетые в простую рубаху или завернутые в тряпичную простыню, быстро разлагались, что позволило увеличить оборот участков для захоронения, который соответствовал потребностям прихода. Рост благосостояния и стремление не отстать от буржуа Джонсов привели к появлению гробов сложной конструкции; жители деревень уже не довольствовались несколькими грубо обработанными досками, грубо скрепленными гвоздями, а настаивали на полированных памятниках, желательно обитых и украшенных позолотой. Их обитатели жили в соответствии с обстановкой: лучший саван, лучшая одежда, подушка, молитвенник и четки, запас святых медалей. В 1913 г. вдова из Шато-Понсак (Верхняя Вьенна) описывает, с какой пышностью был похоронен ее муж: в свадебном пиджаке поверх новой рубашки, с тростью, табакеркой, полной свежего табака, в саване лучшего качества и новом шерстяном одеяле, шляпа рядом, под головой - пуховая подушка, хорошо набитая перьями.

Инвестиции такого порядка требовали долговечного места упокоения. Могилы стали покупать или арендовать на длительный срок. Бедного Йорика уже нельзя было выкопать через несколько лет, чтобы в его могилу попали чужие кости. Все более роскошные гробницы помогали выделять умерших и обозначать их социальное положение. Во второй половине века все больше кладбищ перемещалось из центра на окраины, и этот процесс не ограничивался классовым делением.

Пока кладбища не переместились за пределы деревни, прихожане останавливались и читали молитву над могилой родственника. По воскресеньям церковные дворы были главным местом встреч. До и после мессы собирались группы, чтобы поговорить и пожить вместе, но также и с умершими, перед могилой которых преклоняли колени. Теперь удаление мертвых отражало ускоренное избавление от прошлого, которое также становилось все более далеким. Это также отражало сомнения в выживании и существовании другого мира. Завещания, которые раньше частично касались будущего умершего, предписывая мессы, молитвы, реституции для спасения его души, теперь концентрировались на земном имуществе и его передаче".

Традиционные обряды угасали. На большей части Франции покойнику обычно давали монету - отголосок языческих времен, когда она предназначалась для оплаты проезда через реку Стикс: в 1871 г. мать умершей девочки на вопрос, почему она закрыла руку дочери над су, ответила: "Чтобы дать ей немного повеселиться в раю". Во многих местах солому или соломенный матрас смертного одра сжигали. Кровати с коробчатыми матрасами сделали это дорогостоящим делом, и старый обычай исчез. В Бурбонне до 1890-х годов местные женщины занимались тем, что за небольшую плату укладывали покойников и охраняли их, а также "все, что лежит на кровати в момент смерти".

Более сложные кровати и постельные принадлежности сделали расходы слишком высокими и отменили другую практику. Смерть перешла от публичного оплакивания к более частной скорби. Плач и причитания долгое время оставались общественными делами; профессиональные плакальщики, вопившие и рвавшие на себе волосы во время ритуальных оплакиваний, представляли собой общинную скорбь о борьбе со смертью, которая всегда была обречена на поражение, единственную возможность продемонстрировать более общее отчаяние от состояния, в котором никогда нельзя победить. Однако даже этот популярный ритуал исчезал по мере улучшения ситуации. Горе, которое демонстрировалось на публике, стало храниться в семье. Профессиональные скорбящие, по-видимому, сохранялись до начала века, но мы слышали, что в 1889 г. в Лотарингии этот обычай был встречен с насмешкой. Точно так же, как профессиональные ораторы над могилой ушли в прошлое, поскольку школьное образование давало более модные стереотипные фразы".

Умершие оставались важными, и День всех душ, их праздник, приводил в церковь даже тех, кто не ступал в нее ни в какое другое время. Но епископ Лиможа прекрасно понимал, к чему это приводит, когда в 1862 году упрекал свою паству: "Культ святых и мертвых все еще является выдающейся чертой вашего характера". Культ мертвых может быть отправной точкой организованной религии, но эта религия не обязательно должна быть христианской. Культ мертвых может даже заменить культ какого-либо бога. "Чем больше цивилизация устраняется от Бога, тем больше она практикует культ мертвых", - сказал один из исследователей этого вопроса. На самом деле, она может обойтись и без того, и без другого. И без их репрезентантов.

ЧАСТЬ III. ИЗМЕНЕНИЕ И АССИМИЛЯЦИЯ

Глава 21. ПУТЬ ВСЕХ ПРАЗДНИКОВ

Трудно отказаться от древних кутежей, но необходимо предоставить народу множество развлечений, которые в значительной степени сближают его с другими.

-LIEUTENANT DU ROI EN LANGUEDOC

Мы рассмотрели действующие агентства перемен. Теперь настало время рассмотреть некоторые прямые последствия их соединения. Поскольку мы только что покинули сферу религии, то начать следует со смежной сферы - праздников.

Не каждый день бывает праздник, гласит французская пословица, а ведь когда-то почти каждый второй день был праздником - fete, assemblée, ballade, frairte, vogue, apport, rapport, préveil или riotée - в каком-то месте или для какого-то ремесла. Разнообразие земель, урожаев, погоды и интересов обусловливало огромное разнообразие как в деталях, так и в датах. Так, в Савойе, где каждая долина жила в своих условиях, ритуалы и праздники, сходные по типу, отличались по характеру от деревни к деревне. С другой стороны, мы видели, что святые, почитаемые в разных общинах, могли выполнять разные функции. Святой Георгий, широко почитаемый по всей стране, имел особое значение в Лотарингии, где река Мозель подвергалась зимним заморозкам. Его шествиями отмечалось возобновление движения по реке. Однако повсеместно праздники носили религиозный оттенок: ducasse на севере (от dédicace), pardon в Бретани (от индульгенций, связанных с паломничеством), béndigon или bénichon в Юре и Вогезах (от benediction); roumavage, romerage или roumeyrage (от roumieu - паломник, отправившийся в Рим); voto или boto - праздники вотивных святых на юго-западе, kermesse - от фламандского kerk-misse.

Даже бранные термины относятся к святым праздникам, ибо ни одно ликование, ни один юбилей, ни одно веселье не возникли бы без сверхъестественной санкции. И везде великие праздники носили магический характер: пепел рождественского полена или летнего костра был профилактическим, уничтожал паразитов*, обеспечивал плодородие; тростник или папоротник, освященный в Вербное воскресенье, оберегал от огня и молнии.

Обряды, совершаемые по таким случаям, считались важнейшими для благополучия общины и ее членов. В Мазьер-ан-Гатине примерно в середине века пиршества и танцы во время карнавала продолжались три дня, вспоминал один из учителей, но они не были лишены цели: "Танцевали главным образом в пекарнях, перед дверью печи, чтобы получить коноплю". В Сольне танцевали на компостной куче, чтобы цыплята процвели. В нормандском бокаже до последней четверти века сохранился праздник огня, отмечавшийся с факелами и призванный избавить поля от кротов и полевых мышей. В нижнем Берри, в окрестностях Иссудуна, в первое воскресенье Великого поста по полям расстилались огненные полосы (брандоны), чтобы помочь озимой пшенице и спасти посевы от поражения болезнями и сорняками. Первоначально брандоны изготавливались из кукурузных рылец, чертополоха и мушмулы - вредных растений, которые они должны были уничтожать. Летние костры (помимо прочего) приносили браки и плодородие. Почти везде девушка, прыгающая через угли, рассчитывала найти себе мужа до конца года, а мужчины и женщины, которые это делали, стремились к плодородию для себя или своих детей.

Естественно, что, особенно когда речь шла о плодородии, праздники проходили в атмосфере всеобщего веселья. Еды было больше и лучше, чем обычно. Кроме того, как правило, проводилась ярмарка - традиция, которая сохранялась во многих местах даже в период революции, когда праздники святых покровителей и паломничества были запрещены. Бенуа Малон вспоминал, что сентябрьский праздник в Претье в Форе означал баранину, пирог и вино, су для детей, на которые можно было купить маленьких кукол из сахара, пьянящую музыку двух горнов и барабана, нарядных парней, проезжающих мимо на лошадях с девушками в бериббонах, скачки с богатыми призами и танцы до самой ночи.

Были регионы, например, Руэрге и Кверси, где праздники были крайне редки. "Однообразие жизни, полной трудов и лишений, нарушается только раз в году на празднике святого покровителя... который длится два дня", - сообщал в 1881 г. учитель из Лота. "Молодежь, лишенная развлечений в течение всего года... танцует даже больше, чем ест". То же самое происходило и в деревне Пьера Бессона в Кантале. У людей не было ни времени, ни средств для таких дел. Праздник святого покровителя был единственным настоящим праздником в году, с обильными угощениями и вином, хотя "с непривычки все сразу же напивались". Дальше к югу отношение было иным: цензоры считали, что нет ни одного дня.

"Нужно молиться или кричать, нужно петь или танцевать". В маленьких городках вдоль реки Рена пожарные роты по воскресеньям проводили учения и маршировали мимо под звуки военной музыки, "создавая новые праздники для жителей".

Прежде всего, ежегодный праздник с его парадом, лошадьми, костюмами, оркестром или оркестрами, звоном церковных колоколов, пушечными выстрелами, стрельбой, взрывами хлопушек и фейерверков был кульминацией года маленького городка - "средоточием личного самолюбования и почетным пунктом гражданской гордости" для богатых и бедных, как и на современном карнавале в Рио. Жители деревни стекались со всех сторон, чтобы увидеть шествие, великолепное, как армия со знаменами, чтобы присоединиться к богатой смеси религии и сквернословия, чтобы пить, есть и танцевать, совмещая бизнес с удовольствием. Даже приостановка церковных праздников во время революции не смогла этому помешать. В Осеже и во многих других местах танцы на деревенской площади продолжали проводиться в день Святого Петра без традиционной мессы: магические, социальные и экономические функции, заложенные в празднике, были слишком велики, чтобы от него отказаться.

Но Курьер ратовал за фестиваль, который был задушен. Его петиция была одиночным выстрелом в защиту невнятного. Тяжелая артиллерия была выставлена с другой стороны: фестивали (как мы видели в предыдущей главе) были источником беспорядка, моральной распущенности, потворства суевериям и языческому разврату; они нарушали производство, побуждая людей тратить время на выпивку и танцы, когда они должны были работать. С точки зрения доминирующей городской культуры, с этими развлечениями лучше было покончить. Этого пришлось добиваться, но в конце концов удалось.

Буржуазия отстранилась от участия в таких аномальных вульгарных развлечениях, ограничив их пышность и лишив того непререкаемого статуса, которым они когда-то обладали. Непростые политические времена привели к реальному или мнимому соединению традиционного веселья с политическим протестом или подрывной деятельностью. Правительственные и полицейские чиновники, чуждые управляемым ими местностям, находили шумные народные гуляния особенно опасными, отчасти потому, что они были незнакомы, отчасти потому, что они всегда могли перерасти в менее безобидные демонстрации. В любом случае, грань между ними была узкой и неопределенной. Как отмечает Морис Агульон, практически все мани-фестации включали в себя традиционный ритуал (грубую музыку или фарандолу), и это легко могло послужить политической демонстрацией или превратиться в нее. Силы порядка также не одобряли разряжание различного огнестрельного оружия при праздновании крестин, свадеб, шествий и фестивалей. Такое беспорядочное использование оружия, которое администрация предпочитала оставлять за собой, приходилось пресекать штрафами и тюремными заключениями.

a

При этом администрация и полиция вступали в конфликт не только с местными обычаями, но и с местными властями, для которых такие обычаи были обыденностью и ни в коем случае не шокировали. Типичным примером таких столкновений стала буря, разразившаяся в декабре 1853 г. в Везелее из-за местной традиции "гаргонады". "Каждый раз, когда празднуется бракосочетание городской девушки с иногородним молодым человеком, - пояснил местный мировой судья, - молодые люди из рабочего класса собираются, вооруженные винтовками, чтобы сделать жениху и невесте комплимент, который они сопровождают разряжанием своего оружия. Это и есть то, что они называют оказанием чести супружеской паре". На самом деле дело, скорее всего, обстояло сложнее.

Приветствие молодоженов было вполне стандартным и, как правило, предполагало выплату вознаграждения молодым людям, оказывавшим такое почтение. Но помимо этого, за присвоение одной из местных девушек с чужого супруга взимался "штраф". Нельзя сказать, насколько все это еще помнили в городском Везелее, "буржуазия" которого, по словам написанного за несколько месяцев до этого отчета, "сохранила, как и город, в котором она живет, характер и физиономию прежней эпохи". Во всяком случае, в отчете мирового судьи говорилось следующее:

Повинуясь этому давнему обычаю, 14 молодых людей Везелей собрались пятнадцатого числа по случаю бракосочетания мадемуазель Реух и, вооружившись ружьями, под барабаны, между 7 и 8 часами вечера, отправились к дому Реух, чтобы сопровождать намеченную гражданскую церемонию. Около 10 часов вечера явился жандармский капрал, чтобы сообщить о случившемся, так как это был ночной беспорядок, нарушающий спокойствие населения, и одновременно нарушение постановления городской полиции о запрете применения огнестрельного оружия в городе.

Я рассказал капралу о вышеупомянутом обычае, который если и не является оправданием, то, по крайней мере, смягчающим обстоятельством, и предложил ему проявить снисходительность. Но капрал сообщил мне, что все эти молодые люди одеты в форму Национальной гвардии, которую никто из них не имеет права носить, и что они утверждают, что получили разрешение от мэра, который якобы обсуждал этот вопрос с начальником полиции, но не сообщил ему [капралу], военному начальнику населенного пункта, на которого возложены обязанности по поддержанию общественного порядка и пресечению всех его нарушений.

На следующий день религиозная церемония состоялась утром, почетный караул по-прежнему присутствовал и действовал. Около полудня их можно было увидеть идущими по главной улице, как и прежде, с барабаном. Они сохранили форму, но отложили оружие, чтобы нести бочку с вином (один из них сидел на ней), пироги, хлеб и другие лакомства - "гротескное шествие", - заметил мировой судья, встретившийся на их пути. Но как местный житель он был готов проявить терпимость и, ссылаясь на древние обычаи и невинные намерения обвиняемых, просил императорского прокурора о снисхождении на их половину. Начальник полиции также просил о снисхождении: "Я спрашивал нескольких жителей, и все сказали, что так было всегда". В более поздней переписке мэр говорил префекту, что гарконнады существовали "от мэра к мэру до середины XVII века" и что, со своей стороны, он выдавал разрешения на подобные дела только в прошлом году, не задавая никаких вопросов.

Однако власти оказались неумолимы. Мэр был виноват в том, что жандарм оказался в неловком положении, а за ущемление его полномочий ответил субпрефект. "Никакие обычаи, никакие прецеденты не должны и не могут дать вам права разрешать молодым людям надевать, вопреки статье 259 Уголовного кодекса, униформу Национальной гвардии и в целях частного празднования устраивать на два дня шумные и вооруженные компании". Традиции не были оправданием, как и традиционная иерархия. Мэр жаловался, что жандарму отдается предпочтение перед ним. "Я не могу представить себе сравнения между капралом и собой. И все же, в чью пользу принимается решение... ?

[Это немецкая голова, не способная понять смысл полицейских предписаний, как и говорить по-французски или действовать как француз". Жандармского капрала звали Шёттель, и по фамилии можно предположить, что он был эльзасцем. Но он был представителем национальных властей против местных: железный горшок, бьющийся о старые глиняные черепки. Через несколько дней мэр и его помощники подали в отставку, как и доктор Реух, отец невесты, который был членом санитарного совета Йонны и ряда других департментальных органов. Префект принял их отставку. От ожесточенного спора не осталось ничего, кроме толстой папки с перепиской.

Милиция и техника безопасности шли вперед. Использование фейерверков было кодифицировано и ограничено. Появились пистолеты, стреляющие только холостыми патронами. Закон и порядок, поддерживаемый с особой тщательностью, вытравливали из веков праздничные беспорядки. Но 25 апреля 1905 г. мэр города Шени (департамент Йонна) все же счел необходимым опубликовать следующее постановление:

Поскольку обычай, который существует у молодых людей, стрелять из ружья, чтобы оказать честь по случаю бракосочетания или какой-либо другой церемонии (обычай, обычно называемый dillarde), может быть опасен для других и для них самих...; поскольку этот обычай, вполне похвальный и свидетельствующий о добрых намерениях, можно выгодно заменить подношением цветов, произнесением комплиментов и т.д., постановляем: ...Billardes запрещены в коммуне Шени"?

Публичные формы развлечений также все больше беспокоили гуманитариев. Не все мероприятия были столь безобидны, как популярное в Пратсе (Пиренеи-Ориенталь), где люди с завязанными глазами, вооруженные саблями, резали большие сосиски, развешанные вдоль деревенской улицы. Большинство праздников включало в себя "пытку", реальную или в виде чучела. "Нет хорошего праздника без пытки", - заметила Луиза Мишель о своей родной Верхней Марне.

Перечень позволяет предположить первоначальную символическую цель устранения зла (кошки или жабы, знакомые ведьм) или вредных существ (грызунов или хищных животных). Однако садистский азарт мог пережить и профилактический замысел. Закон 1850 года, запрещающий жестокое обращение с животными, положил конец подобным практикам, но, похоже, не кровавым и жестоким играм.

Все знают о петушиных боях, которые до сих пор не искоренены законодательством. Но привязанные птицы использовались в азартных и интеллектуальных играх: их привязывали к ветке или мачте, чтобы стрелять, убивали камнями или резали конными людьми или людьми с завязанными глазами. В XVIII веке в окрестностях Саси в Йонне мужчины покупали козу, привязывали ее, а затем бросали дубины или камни, пока не забивали ее до смерти. Туша зажаривалась и съедалась, причем удачливый убийца освобождался от участия в затратах. В XIX веке о подобной забаве уже не слышали, но гуси оставались популярной добычей для аналогичного спорта, который до сих пор используется в качестве части праздника 14 июля в целом ряде мест. В Сен-Флорентене (Йонна) праздник открывал мэр города в окружении членов муниципального совета, которые, как предполагается, помогали ему бросить первый камень. В Нижнем Виваре, несмотря на то, что до 1914 г. устраивались ружейные стрельбы с баранами в качестве мишеней, любимой игрой был tir au poulet. Несчастную курицу привязывали за одну ногу к яме в земле или подвешивали к дереву. Соревнующиеся, заплатив за каждый бросок, бросали в нее камни. Тот, чей камень попадал в птицу, выигрывал банк. Несмотря на запрет, в 1939 г. в Вансе и Маларсе (Ардеш) в эту игру все еще играли.

Наиболее оригинальная форма этого вида спорта, по-видимому, была придумана моряками из Алье, которые привязывали гуся за ноги к веревке через реку, а затем бросались на него с носа гребной лодки. Если человеку удавалось схватить гуся за шею, когда он падал в воду, то его команда, скорее всего, была облита кровью бедного гуся, но птица была выиграна. Подобные игры продолжались до конца века. Без сомнения, люди развлекались как могли.

Игры для крестьян не были играми, особенно если они носили соревновательный характер. Даже конные скачки, старинный атрибут многих праздников в Бретани и других регионах, вызывали неприятности и драки, которые приводили к их прекращению. Тем более это относится к различным играм с мячом, примерно напоминающим регби или херлинг, в которые широко играли команды деревень и поселков. От Бретани до Пикардии soule (choule) или ее разновидности просуществовали до конца века, а в некоторых местах и позже, несмотря на многочисленные попытки запретить ее. Популярность игры до сих пор отражается в многочисленных фамилиях от Бретани до Артуа (например, Chouleur, Chollet, Le Cholleux, Le Choulloux, Le Sol-leux), в географических названиях (например, долина Solle в лесу Фонтенбло), в языковых употреблениях (например, Игра носила сезонный характер и проводилась только в период карнавала и Великого поста, что говорит о том, что она не была простым развлечением (каким бы кровавым оно ни было). Конечно, она отражала соперничество общин и усугубляла его, создавая новые трения. Игра в суле продолжалась много часов и заканчивалась многочисленными травмами игроков, а нередко и смертью. Неудивительно, что власти не одобряли эту игру и делали все возможное, чтобы ее прекратить.

В целом они преуспели. На северо-западе Орны, в Беллу-ан-Ульме, где в ежегодной игре (в которую играли кожаным мячом, набитым отрубями, весом около 12 фунтов) участвовали несколько сотен игроков и до 6 тыс. зрителей, привлеченных кровавой репутацией этого зрелища, потребовалось четыре бригады жандармов, чтобы остановить игру на Марди Гра в 1851 году. В следующее воскресенье и еще несколько лет игра проводилась тайком, но необходимость соблюдения секретности лишила ее увлекательности. От нее, как и от ее аналога в Сен-Пьер-д'Антремоне, расположенном неподалеку, также отказались в 1850-х годах только после силовой демонстрации.

Так или иначе, пиры и беспорядки были единым целым. Примечательно, что в Аллье одним из терминов, обозначавших праздники, было "бунт" (riotée). Ведь в этом и заключалась их цель: изменить ровный ритм повседневной жизни и тем самым освежить ее. Но шумные скачки, разрядка сдерживаемой энергии, как осуждал префект Верхних Пиреней, приводили к "излишествам, часто вредным для здоровья и почти всегда к хорошему поведению", которое слишком часто становилось "поводом для общественных беспорядков". Вот в чем была загвоздка. И то, что было в Пиренеях в начале XIX века, оставалось актуальным во всей сельской Франции вплоть до начала XX века".

Ликование включало в себя и борьбу. Опьянение от короткой передышки, а иногда и от выпитого, поднимало настроение. Дразнилки переходили в драки, состязания - в ссоры. Те, кто привык к этому, воспринимали это как должное. В 1774 г. аргонский священник описал местную церемонию, после которой "идут веселиться, танцевать, драться и т.д.". Он ратовал за отмену этой церемонии, но не за отмену последующих форм веселья. Ведь бои между деревенской молодежью часто носили ритуальный, хотя и не менее кровавый характер. Драки на ярмарках и праздниках, как и обмен колкостями или спортивные состязания, вероятно, были выродившимися наследниками полузабытых общинных конфликтов, локальных войн или затянувшихся судебных тяжб за права на пастбища, лес, воду, луга. В 1862 г. Жюль Мишле вспоминал, что в деревнях принято воевать, не зная причин, но добавлял, что это все еще происходит в местах, находящихся в стороне от дороги. Это, по-видимому, подтверждает и мэр города Осежа в Серданье, который на каждом деревенском празднике тщательно следил за тем, чтобы потенциальные соперники не расходились, полагая, что "разделение, существующее между молодыми людьми этой коммуны, обязательно должно привести к дракам".

После середины столетия большинство упоминаний по этому вопросу радовались тому, что кровавые разборки ушли в прошлое, но при этом делали оговорки, чтобы показать, что они еще сохранились. Так было, например, в Басс-Пиренеях, где совместными усилиями церковных и юридических властей к 1858 г. традиционные драки были лишь частично подавлены. Или в Обраке, где популярное паломничество к озеру Сен-Андеоль было окончательно отменено в 1867 году после особенно кровавого поединка. Духовенство давно добивалось этой цели, и только действия полиции привели к ее достижению. Как обычно, клерикальная оппозиция сама по себе была неэффективна, когда на карту были поставлены народные интересы. Бретонское поминовение святого Эрве, проводившееся на границе Ваннета и Корнуайя, включало кровавую ритуальную борьбу за святое знамя, обладание которым обеспечивало в тот год богатый урожай гречихи. В битве всегда было много раненых, часто тяжело, а иногда и смертельно. Священник попытался приостановить шествие, чтобы избежать кровопролития, но обнаружил, что, по словам хрониста Финистера, "бретонцы слепо повинуются своим священникам только тогда, когда те показывают себя рабами древних верований". Ворвавшись в ризницу, крестьяне забрали знамя и заставили священника, привязанного к стулу, присутствовать на церемонии и последовавшей за ней битве.

Есть основания полагать, что, как и в случае с любой традицией, во многих деревнях старшее поколение играло немаловажную роль в поддержании традиционной вражды. Мы встречаем жалобы на то, что когда молодые "разночинцы" предлагали проводить совместные собрания для организации местных праздников, то противодействие исходило от старшего поколения: "Старость не смягчает агрессивных настроений, которые старшие возрастные группы сохраняют от своего прошлого". Это прошлое было для них революционным опытом и связанное с ним сведение счетов. Время помогло бы смягчить эти факторы, по крайней мере, уничтожив тех, кто был непосредственно причастен к ним. Но мы знаем, что на уровне деревни память была долгой и сильной, достаточно долгой, чтобы кандидат выиграл парламентские выборы в Юре в 1902 г., указав, что дядя его соперника приложил руку к суду над республиканцами после 2 декабря 1851 г.".

Возможно, коллективная память размылась, когда школа влила в нее новые идеи. Может быть, вражда между деревнями сошла на нет, поскольку военная служба создала связи или, по крайней мере, общие ориентиры, которые выходили за пределы прихода и сохранялись после того, как форма была отменена. Возможно даже, как предположил Чарльз Тилли, коллективное насилие было национализировано и, таким образом, перенесено в менее непосредственную плоскость.

В 1875 г. Морис Бастье вспоминал кровавые драки, которыми неизбежно сопровождались вотивные праздники в деревнях Тарна. Он радовался, что "варварские обычаи" к тому времени исчезли. Но это было не совсем так. Данные из Бретани и Пиренеев свидетельствуют о том, что произошел перенос, что серьезные столкновения продолжали происходить, но в рамках современных институтов - политического соперничества или призыва в армию. Но публичное насилие и групповые драки сегодня вряд ли могут быть приведены в качестве доказательства архаизма. Важен их контекст и причины: к концу века они носили отпечаток и использовали терминологию современного мира.

По словам военного обозревателя 1863 г., "безумное, шумное веселье" карнавала было одним из видов его использования: "В эти дни веселья и разгула дух сельских жителей взлетает; гротескные переодевания, шарманки, песни возбуждают веселье одних, законное раздражение других; поэтому они не только пробуждают воображение сельских поэтов, но часто служат поводом к ссорам и опасным потасовкам"?.

О том, что у карнавала, который в те времена проходил от Крещения до Пепельной среды, была какая-то особая функция, похоже, никто не задумывался. Оживляющие и очищающие цели ритуального обряда, игнорируемые высшими слоями общества, оказались в значительной степени забыты и его участниками. Связи, которые маски периодически восстанавливали между мертвыми и живыми, профилактическая магия костров и развеянного пепла, сочувственная магия переодевания и игры, символическое искупление самого Карнавала, несущего в пламя грехи общины, превратились в сезон розыгрышей, шуток и дурачеств. Однако даже они могли быть чреваты

Беспристрастный рассказ военного наблюдателя дает все необходимые подсказки, чтобы понять, почему все, что имело хотя бы малейший оттенок традиционного ритуала и ликования, вызывало беспокойство официальных властей".

Маскировка, грубая музыка, сатирические песни и стихи, потенциально подрывные и критикующие деревенских знатных особ, несли в себе семена проблем. Процессии и контрпроцессии могли легко столкнуться, как это произошло в Пуйи-сюр-Луар, где в Пепельную среду группа молодых людей устроила шествие, высмеивая и издеваясь над кающимися; молодые люди в белых рубашках и хлопковых чепцах с торчащей соломой, почти скрывавшей лицо, несли цепи и горшки, наполненные вином, и хлестали друг друга по городу, вызывая негодование более набожных. Даже в маленьких деревушках враждующие группировки устраивали танцы, надевая красные или белые чепцы для обозначения своей принадлежности, а мужчины в масках, подстрекаемые своими женщинами, вступали в драку. В качестве альтернативы, но не менее серьезной, можно услышать о "переодеваниях, направленных на оскорбление чести и репутации мэра и священника". Виновные подвергались суровому наказанию".

Особый страх у властей вызывала возможность политического содержания. За этим тщательно следили, а намеки на политические и социальные темы, высказывания критики и оппозиции быстро пресекались. Окончательный приговор раздутому Карнавалу, обреченному на смерть с наступлением Великого поста, давал возможность осудить богачей, "живых оскорбителей крестьянской трезвости", если не приводил к более явным политическим заявлениям. В Бри Карнавал включал в себя "суд над маркизом и маркизой". В Варе мы слышим о политических сенсациях, которые он мог вызвать.t Политическая напряженность 1850-х годов принесла властям богатый урожай подобных нарушений.

В Волонне (Бассес-Альпы) священник стал объектом "морального и нерелигиозного" маскарада, организаторы которого попали под суд. В Волонне (Бассес-Альпы) священник стал объектом "аморального и нерелигиозного" маскарада, организаторы которого попали под суд. В нескольких местах военные, помешанные на тайных обществах, посылающих друг другу сигналы на манер могикан Джеймса Фенимора Купера, тушили костры, зажженные в честь праздника. В Брее (Сомма) мэр запретил носить маски после заката, а жандармерия вмешивалась, когда собиралась недисциплинированная молодежь, "чтобы петь и устраивать беспорядки". Население, казалось, было готово не подчиняться правилам, пока его не заставили замолчать. Две бригады жандармов и одна рота пехоты, присланные из соседней Перонны, "произвели очень хороший эффект"?

Империя исчезла, но подозрительность к народным гуляниям не исчезла. В феврале 1877 г. мы узнаем, что во время фарандола в Арль-сюр-Те (Пиренеи-Ориенталь) драка между республиканцами и легитимистами была едва предотвращена благодаря вмешательству жандармерии. Та же напряженность угрожала и карнавалу 1878 г.: противоборствующие стороны стремились провести отдельные танцы. Политика нарушала единство великих сезонных церемоний. Национальные проблемы и национальные разногласия осложняли местные и способствовали их акцентированию.

Вмешались они в них и другим способом. Со времен революции фестивали были признаны полезными дидактическими инструментами для формирования желательных установок. Конституция 1791 г. предписывала учреждать национальные фестивали "для сохранения памяти о Французской революции, поддержания братства

между гражданами и связывать их конституцией, отечеством и законами". Выражение энтузиазма, пусть даже искусственное, должно было создать энтузиазм - побудить или укрепить приверженность режиму или вероисповеданию. С этой целью официальные праздники конкурировали с традиционными, которые в итоге и были подавлены. Преемники Революции последовали ее примеру: 25 августа при Людовике XVIII, 4 ноября при Карле X и 1 мая при Луи Филиппе были посвящены королю.

Архивы свидетельствуют об очень серьезной работе по созданию праздников там, где их еще не было. Мэры и муниципальные советы должны были организовывать праздники и отчитываться об их успехах. Работать было запрещено. Предусматривались праздничная иллюминация, колокола, фейерверки, танцы, религиозные службы, раздача милостыни. Документы переполнены почти безграмотными отчетами, свидетельствующими о скромных усилиях, большой бедности и незначительном успехе - отчасти потому, что в условиях нехватки средств сельские жители берегли то, что у них было, для традиционных праздников.

Субсидии, выделяемые префектом или богатыми горожанами, обычно позволяли создать капральскую гвардию из нищих, чтобы прославить имя короля после того, как раздача хлеба или бочки вина привлекла внимание публики, но чем беднее был приход, тем меньше было шансов получить такие средства. В Аспре в Пиренеях-Ориенталях "помощь не была столь многочисленной, как вдохновение праздника, чтобы мы могли ее оказать, несмотря на то, что мы старались возбудить". В то время как в Сент-Иполите (Ste): "Jai fait publié par le Crieur public la veille dans toute la Commune que personne ne pouvait travaillé messieurs les avitans de la commune ont violé la loi une grande partie."

Крестьяне вообще неохотно отказывались от работы ради этих новых праздников, и особенно их раздражала ноябрьская дата, выбранная Карлом X, когда холод и дожди ограничивали возможности для развлечений, а ведь предстоял озимый сев или другие обязанности, которые нельзя было откладывать". Это еще более верно в отношении 6 октября, дня национального траура по казни Людовика XVI, когда даже обещание танцев не могло смягчить неприятные последствия вынужденного безделья. Этот праздник ушел вместе с Бурбонами, а Луи Фи-липпу посчастливилось, что день его святого пришелся на первое мая, которое уже давно ассоциировалось с народным праздником. Благодаря совпадению с Первомаем, майские столбы могли быть представлены как символ верности и чести королю. Но и в этом случае праздник иногда переносили на ближайшее воскресенье, зная, что в будний день на него никто не придет. Так было в Пиренеях-Ориенталях в 1841 году. В том же году субпрефект Сен-Флура в Кантале, сообщая о торжествах и ликованиях в своем городе, добавил: "Что касается сельских коммун, то там невозможно ничего сделать, особенно в будний день".

Тем не менее, в результате постоянного давления со стороны префекта сельские коммуны Канталя к концу царствования стали принимать первое мая, особенно когда в этот день также раздавали милостыню бедным, которые не переставали выражать должную благодарность. Однако ни один из этих придуманных праздников не успел войти в местный обиход: девять лет для Людовика XVIII, пять для Карла X и семнадцать для Луи Филиппа оказались слишком малым сроком. Затем последовали торжества по случаю установления Второй республики в 1848 году. Ален Корбен считает их последними случаями в Лимузене, когда фольклор и политическая жизнь взаимодействовали действительно спонтанно. В Форезе Бенуа Малон заново назвал мартовское воскресенье, когда в деревне сажали дерево свободы, на деревенской площади ставили две бесплатные кадки с вином, а для всех детей бесплатно раздавали белый хлеб и сыр. Малон и его младший брат выпили по полстакана вина и, "сильно возбужденные, последовали за двумя барабанщиками, которые маршировали взад и вперед".

Однако старые привычки сохранялись. В ноябре 1848 г. для провозглашения новой конституции недостаточно было неофициальных докладов, нужны были официальные протоколы. Конституция требовала своего праздника, и законом 1849 г. были установлены торжественные церемонии в честь Революции в феврале и праздник Республики 4 мая. Времени на празднование было мало, пока Вторая империя не заменила их новым праздником 15 августа. Преимущество этого праздника заключалось в том, что он выпал на праздник Успения Пресвятой Богородицы и был введен с привычной для режима эффективностью. К тому времени более трудоемкие государственные служащие, а также создание школ, в которых можно было привлекать детей к участию в празднике, обеспечили более активное участие в нем. Так, в 1852 г. в Сент-Ипполите (Пиренеи-Ориенталь), где за поколение до этого мэр едва успевал набрасывать отчеты, а деревня не могла провести службу из-за отсутствия священника, мы находим школу, флаг, деревенского полицейского, который мог его нести, кантоньера и мэра, риторика которого имела явно поэтический оттенок.

Но расцвет гражданского церемониала наступил только в 1880-х годах. В 1879 году была открыта республика республиканцев. Президентом стал Жюль Греви. Государственная власть вернулась из Версаля в Париж. "Марсельеза" стала национальным гимном. В 1880 году 14 июля стало национальным праздником, но и этот день не сразу получил признание. Отчасти это было делом рук противников республики, например, многочисленных священников, отказывавшихся звонить в колокола и пускать трехцветный флаг с башен своих церквей. Но главная проблема, как и в других случаях, заключалась в неудобстве времени года, когда крестьяне особенно много работали и уставали. Доказательство, если оно вообще нужно, незнания (или безразличия) политиков к тому, что уместно в период сбора урожая. В некоторых случаях праздник переносился на ближайшее воскресенье, во многих других на это требовалось разрешение*. Успех зависел от местной политической ориентации, особенно в тех случаях, когда речь шла о знатных особах, а праздник оставался, как и при его создании, "праздником буржуа".

Представляется вполне вероятным, что, несмотря на усилия целого столетия, многие небольшие коммуны 1880-х годов (например, Оркинес в Пюи-де-Деме) никогда не знали подобных публичных торжеств. Большинство из них, по-видимому, сочли это событие неважным, а то и откровенно неприятным, а небольшие расходы - нецелесообразными. Префект располагал небольшим фондом для субсидий, но этого было недостаточно. Большую часть расходов должен был нести приход, т.е. его жители. Это неизбежно вызвало борьбу между традиционным местным праздником и новым национальным. Политические соображения усложняли ситуацию: враги Республики поддерживали старый праздник, а ее друзья выступали против него, хотя бы косвенно. Что касается школьного учителя, то враждебность к устаревшим устоям и приверженцам суеверий очень часто казалась ему вполне совместимой с его патриотической привязанностью к Республике, Отечеству и Четырнадцатому июля.

К 1889 г., когда республика отмечала столетнюю годовщину революции, официально организованные празднества стали более масштабными и содержательными. Банкеты стали неотъемлемой частью празднеств, иллюминация была уже не исключением, а правилом, и народная инициатива могла даже вмешаться в процесс импровизированных танцев. В 1890-х годах появилось "Ралли", и "réacs", долгое время воздерживавшиеся от участия в правительственных праздниках, решили присоединиться к ним. Да и само 14 июля "все больше входит в обычай", так что, как с удовлетворением отмечал субпрефект Риома, "многие небольшие сельские общины празднуют в этот день, а не переносят его на следующее воскресенье".

Одной из жертв соревнования между праздниками, в котором 14 июля стало безусловным победителем, стало церковное шествие. Существует прямая связь между официальной отменой таких шествий и официальным спонсированием конкурирующих праздников: один республиканский муниципалитет за другим запрещал религиозные торжества, а правительство удерживало солдат, которые придавали празднику колорит и часто привлекали значительное число зрителей.

по своему усмотрению. Гюстав Эрве, выросший в Бресте, вспоминал, что после 1881 г. "уже не процессия Corpus Christi привлекала всеобщее внимание... а четырнадцатое июля с его тщательно продуманным парадом". К середине 1890-х годов этот эффект дошел до небольших рыночных городов, таких как Биллом (Пюи-де-Дем), где в 1896 г. некогда важные летние процессии прошли почти незамеченными. На их место пришло 14 июля, "теперь уже принятое всеми, даже реакционерами".

Но если сокращались великие церковные церемонии, то сокращались и более скромные местные праздники и обряды. Об этом мы узнаем уже при Июльской монархии.

Разногласия между властями и церковью, большие хранители традиционных обрядов, иногда бунт пожарных или национальной гвардии, отказывающихся внести боевую или музыкальную составляющую в парады в небольших городах, раскол общества, которое ходило на праздники вместе и стало разделяться на фракции, - все это делало общие праздники менее популярными и менее привлекательными. Неравной была и борьба с официальными праздниками. Во многих случаях местные школы закрывались по случаю того или иного праздника (как это делалось на праздник Святого Николая в Лотарингии и Бурбонне). В 1855 г. это перестало поощряться, так что официальные праздники должны были иметь все преимущества. Успешные лидеры провансальских дравад нажили слишком большой политический капитал, чтобы власти смотрели на них благосклонно. В любом случае, осталось немного людей, готовых погубить себя, чтобы получить местную славу. Последняя бравада в Драгиньяне была отпразднована в 1860 году. Майские обряды, как и карнавальные, были чреваты клеветническими измышлениями, которые должны были пресекаться судами. Другие местные обычаи заканчивались попойками с последующими королевскими битвами. В 1869 г. были окончательно запрещены монлугонские "шевау-фуг". Костры, зажженные в канун дня Святого Иоанна (23 июня) или Святого Петра (29 июня), несли в себе опасность пожара, а также часто становились причиной беспорядков. Кроме того, они отражали политические разногласия: одна партия принимала их, другая выступала против.

Арль-сюр-Тех (Пиренеи-Ориенталь) в 1878 году на празднике Святого Иоанна танцевали одни только легитимисты. Республиканцы держались в стороне. Деревенский костер просуществовал недолго.

Причин упадка было много, сам упадок был очевиден. Угасала вера в благотворное действие народных обрядов. Контроль над окружающей средой с помощью технических средств постепенно улучшался. Убеждения в обратном уступали место конкурирующей конформности, которую несли учебники для начальной школы и грошовая пресса. 14 июля стало символом прогресса и новой надежды. Дело было не столько в том, что технический прогресс решил многие проблемы прошлого или что в результате не возникло новых проблем. Скорее, люди, приученные искать мистические причины и магические решения своих проблем, теперь научились решать их другими способами или, что не менее важно, доверились прогрессу и обещаниям грядущей лучшей жизни. Наука и техника, сделавшие магию ненужной

Кроме того, стираются воспоминания о том, почему те или иные обряды имеют смысл. Морские сональные обряды сохранились, но без ощутимой пользы, а значит, и без смысла. Они превратились в детские игры, и к ним относились терпимо - когда они не слишком беспокоили взрослых, - в основном как к развлечению.

В 1860 г. армейский офицер, увидев в Изере майских королев, собирающих деньги, заметил: "В прошлые времена взрослые таким образом выставляли себя на всеобщее обозрение. ... Сегодня эту традицию продолжают только маленькие девочки". Когда-то майские королевы были девчонками, собирающими подарки и деньги на приданое. Но теперь это стало абсурдным и перешло к детям. Пятнадцатью годами ранее в этом же отделе другой сотрудник отмечал, что многие горные приходы избирали короля и королеву мая, которые, сидя на троне, руководили ритуалами дня. Затем, с течением времени, короли, или аббаты юности, исчезли. К 1860 году их почти не осталось. Дети, которых теперь выбирали на роль Майской королевы и ее приближенных, продолжали расточительный обряд, собирая деньги на "покупку лакомств".

Вскоре она опустится еще ниже и достанется детям бедняков. То же самое можно сказать и о многочисленных случаях, когда на Новый год или Крещение, или во время карнавала, в зависимости от местности, по всей Франции молодые люди обходили деревни, часто переодетые, пели традиционные частушки и собирали подарки - копчености, сухофрукты, яйца, деньги, чтобы в конце концов устроить пир в местном трактире. Сначала маскировка становилась все проще. Затем подарки становились все более символичными. Андре Вараньяк предполагает, что с улучшением рациона питания, когда мясо стало считаться основным продуктом питания, такие подарки уже не сулили исключительного пира, и от них отказались как от предмета народного суждения и гордости получателей. Во всяком случае, к началу века мы слышим, что такие обходы по домам оставались за детьми. В Верхнем Виваре, где маски и маскарады были обычным делом для взрослых и "молодежи", после 1870 г. от этого обычая все больше отказывались, пока в 1914 г. "он не был полностью дискредитирован и рассматривался как развлечение для детей". Во Франш-Конте, "за редким исключением, только дети, особенно бедные, ходят сегодня за подарками". Точно так же в Клебуре (Нижняя Рейнская область) только дети бедняков собирали то, что в 1930-е годы стало рассматриваться как милостыня.

Деревья, ветви, столбы, которые устанавливались на деревенской площади, перед домом недавно поженившейся пары или перед домами всех деревенских девушек, утратили свое древнее значение как символы фертильности или авторитета деревни, а со временем - и значение знака общественного одобрения или неодобрения. К концу века мы слышим, что во Франш-Конте деревенская молодежь, вместо того чтобы ставить ветку перед домом каждой девушки, теперь "находит коллективный знак более простым и менее затратным" и устанавливает на деревенской площади один майский столб с пустой бутылкой на вершине. Правда, добавляет обозреватель, администрация лесничества категорически протестовала против огромного ущерба, наносимого лесам в результате старой практики. Но нельзя не думать о том, что такая оппозиция существовала и раньше. Теперь же оно послужило рационализацией отказа от практики, который отражает исчерпанность убеждений. Осталась лишь освященная память о веселье и, возможно, выгоде, так что во многих местах молодежь даже не предлагала жетоны девицам. Они выбирали, но отдавали их "вульгарно муниципальным властям или офицерам пожарной компании... с расчетом на последующие гастрономические радости".

Таким образом, первомайская символика сохранилась, но память о ее значении потускнела. Различные упоминания о них свидетельствуют об упадке. В Мёзе в 1890 г. они "еще существуют в нескольких местах"; в Вогезах они "исчезают к концу века"; в Ниверне они были "общими до 1914 г., затем встречались спорадически"; во Франш-Конте они были "дискриминационными до 1914 г., после стали обычными".

Так происходило со многими обычаями. Пастушеский праздник Маконне, который когда-то отмечали "подростки от пятнадцати до двадцати лет", превратился в детскую забаву, а терпимость к детским шалостям сама по себе отступала. В 1880 г. в Аббевиле дети все еще ходили по улицам во время Пасхи, стуча маленькими молоточками, которыми они пользовались в церкви в Великий четверг, и распевая старинный припев в честь святого Стефана. К 1885 году этот обычай был упразднен "в соответствии с муниципальным постановлением". Летние костры, великие обряды плодородия, их достоинства помнят в первоначальном смысле английского слова "костер", питались дровами, собранными деревенской молодежью со всех жителей. Затем обязанность по сбору была переложена на детей. Домовладельцы стали отказываться вносить свой вклад. Необходимые дрова иногда добывались путем поджога. Ритуальное воровство, хорошо принятое в первой половине века, стало восприниматься как нарушение границ и растрата. Возникали жалобы и драки. В Креси-ан-Бри (Сена-и-Марна) в 1860-70 гг. кража детьми дров для костра стала причиной "многочисленных судебных разбирательств". Вмешались муниципальные власти, запретив сбор дров.

В 1880-х гг. остался лишь обычай, согласно которому дети в этот день преподносили цветы своим родителям. На рубеже веков в Верхней Луаре продолжали зажигать летние костры, но теперь вокруг пламени танцевали только дети. В Морване, где около 18го-1900 г. дети разводили костер для "огня и танца факелов" в первое воскресенье Великого поста, старушка лет семидесяти, пришедшая за огненной палочкой для защиты от бури, объяснила, что в ее время этим занимались не дети, а мужчины и женщины - серьезный обряд со словами, шагами и целью.

По всей Франции костры, похоже, угасали вместе с веком. В Арденнах они, по-видимому, сошли на нет во времена Второй империи, и попытки возродить их в 1890-х годах не увенчались успехом. В Шато-Тьерри они исчезли в 1870-х годах. К 1885 г. в Эвр-и-Луар, где за несколько лет до этого широко пылали костры, "обычай утрачивается". Точно так же к середине 1870-х гг. их почти не осталось в Сентонже, хотя в 1870-х гг. в каждой деревне был свой "новый огонь". Костры, некогда распространенные по всей Дофине, к середине 1870-х гг.

В 1880-е гг. костры зажигались, по-видимому, в основном в горных деревнях. В Шаранте-Мари к концу века они стали "довольно редкими". Престиж, связанный с зажиганием костров, снизился, исчез или стал предметом политических разногласий. Однажды король зажег костер на площади де Грив. В 1854 г. субпрефект Сен-Флура был удостоен чести быть представителем императора и получить приоритет в зажжении костра 15 августа.

Сквайр, священник, мэр, старейший житель или президент молодежной группы - тот, кто первым зажег местный костер, отражал ценности, царящие в его общине. К 1880-м годам мы слышим, что в Уазе духовенство стало держаться в стороне, и костры теперь зажигают дети - как известно, плохой знак. В Крезе и В Крезе и Коррезе, где костры встречались все реже, их раньше зажигали местные знатные особы, а теперь - "местные жители" - расплывчатый термин, который, по-видимому, указывает на более низкий престиж. В Лозере священники больше не зажигали деревенские костры и теперь рекомендовали своим прихожанам избегать церемоний, лишенных религиозного характера. Примерно с 1885 г. церемонию стали проводить мэры, которые зажигали костер под звуки "Да здравствует Республика! Да здравствует мэр!". Вокруг костра танцевали под песни на языке патуа и "Марсельезу". В Клессе (Верхняя Саена) "раньше костер [dordes, в первое воскресенье Великого поста] организовывали мужчины, потом молодые люди, потом дети, которым оставалось только собирать хворост и колючки; в конце концов старый обычай исчез примерно в 1885 году.

Свидетельств того, что костры, первомайские гуляния и другие праздники сохранились и в нашем веке, предостаточно. Важно, что их первоначальные ассоциации давно забыты. Предписания и обряды, имевшие свою легитимность, стали ненужными, а значит, их можно было перетолковать, отбросить или отменить по своему усмотрению. Яркой иллюстрацией этого процесса является судьба ритуала, который долгое время существовал в деревне Месниль-ан-Урлюс, расположенной на северо-востоке Марны, чуть западнее Аргоннского леса. В первое воскресенье Великого поста, в день факельных праздников, мужчина, недавно женившийся в деревне, должен был принести в дар тележное колесо (в хорошем состоянии). Его везли на вершину холма и катили вниз, пока не разбивали, а осколки раздавали на счастье. Это был обряд плодородия, возможно, еще дохристианский, направленный на поколение, плодородие и изобилие. В виноградниках Мозеля такие колеса (часто подожженные) нередко врезались в лозы и наносили серьезный ущерб, но владельцы виноградников мирились с разрушением, мотивируя это общественной (т.е. магической) пользой.

Еще во времена Второй империи один из местных землевладельцев, возмущенный тем, что колесо наносит ущерб его посевам и живым изгородям, попытался предотвратить его проезд. Вопрос был передан на рассмотрение мировому судье близлежащего города Виль-сюр-Турб, который принял решение в пользу жителей деревни, и практика была продолжена. Затем началась франко-прусская война, и просеки, которые она отрезала, по-видимому, не способствовали проведению свадеб. Во всяком случае, в период с 1869 по 1876 год не было заключено ни одного брака. Это означало, что мужчина, женившийся последним, в 1869 году, был вынужден семь лет подряд каждый год предоставлять новое колесо. На восьмой год он, наконец, отказался это делать, и обычай прекратился". То, что было немыслимо в середине века, к 1876 году уже можно было принять. Война нарушила устоявшуюся преемственность, и в это время часто встречаются упоминания об отмене других обычаев. Но могла ли война привести к таким необратимым изменениям, если бы обычай не был уже на излете и не рушились бы его убеждения, о чем свидетельствует предыдущий протест?

Коммунальное хозяйство перешло в другую плоскость. Молодые бретонцы, которые раньше брали пепел из праздничных костров для улучшения своих полей, стали прибегать к удобрениям. В Вогезах, где летние костры были тесно связаны с коровьими стадами и выпасом скота, в конце 1880-х гг. костров стало меньше. Пастбища уступали место обрабатываемым землям, скота стало меньше, а пастухов - меньше, и полицейские запреты 1850-х годов, основанные на угрозе пожара, наконец-то можно было приводить в исполнение. В Лангедоке к 1891 г. только дети еще верили, что в полночь в канун праздника Святого Иоанна вода местного ручья превращается в вино, а галька - в хлеб. В Ла-Кокиле (Дордонь) святого Иоанна издавна особо почитали пастухи как своего покровителя. Каждый год 24 июня они приносили в дар церкви, посвященной ему, овчины, шерсть и до 40-50 ягнят. Но примерно в 1900 г. "верующие перестали дарить священнику овечек, перестали дарить ему шерсть, когда она достигла выгодной цены". Их вера ослабевала по мере расширения возможностей сбыта, что, по-видимому, было вызвано двойным развитием местных коммуникаций.

Утратив объединяющий магический смысл, такие обряды, как карнавал и костры середины лета, на короткое время обрели новый смысл благодаря политике. Но сила политики расшатала их, а силы "просвещенного" критицизма оказались не в силах их восстановить. Священники уже били по суевериям, теперь учителя тоже атаковали беспорядок и иррациональные аспекты карнавала, йольских поленьев, зажженных петард и костров и радовались, когда они уменьшались или исчезали. В Виваре карнавал исчез в больших центрах и сохранился только на верхних высотах. В Лораге в 1891 г. карнавал пришел в упадок, от былого великолепия остались лишь следы. "Карнавал идет на убыль", - сообщал один из учителей в 1899 году. "Люди считают смешным наряжаться в отставные одежды и напяливать на себя фальшивые лица".

Но в конце концов те же городские силы, которые подавляли карнавал и другие народные культы, возродили их, когда из них вытекла кровь. Сельские учителя радовались исчезновению абсурдных практик, но они вновь появлялись в качестве городских развлечений. Историк народных праздников в Париже отмечает, что шествия карнавала и среднепостного воскресенья заменялись рекламными плавсредствами и искусственными отвлекающими элементами. Шествие откормленного быка, подавленное в Марселе в 1853 г. и в самом Париже после Прусской войны, было восстановлено "к удовольствию каучуконосов" в 1891 г. В Ницце старые общинные обряды плодородия превратились в фестивали цветов, а майские королевы были возрождены в качестве королев роз и стали центрами местных торжеств. В 1895 г. в Пессаке (Жи-ронде) на вечные пожертвования был учрежден праздник королевы роз, который и в 1970 г. оставался главным праздником города. В Ардеше "только вотивный праздник сохраняет свою привлекательность, но лишь благодаря подражанию городским праздникам". На ромераже в Сен-Жанне (Альпы-Маритимы) в 1909 г. традиционный костер был заменен купленными в магазине фейерверками, самодельные палатки - лучшими шатрами, купленными в Ницце; фифа и барабаны уступили место оркестру из восьми человек; интерес к традиционным играм явно угас. Даже карнавальные переодевания, оставленные детям, вновь стали использоваться в подражание новой страсти горожан к маскарадам. Успев подавить народные ритуалы, городская культура усваивала их и выдавала за свои, казалось бы, оригинальные продукты. К тому времени это были уже не фестивали, а шоу. Остались только суггестивно искаженные воспоминания. К 1957 г. Лоуренс Уайли в своей деревне в Воклюзе слышал о празднике Середины лета: "Была игра, которая заключалась в прыжках через костер, потому что говорили, что того, кто переберется, не будут беспокоить блохи"?

Эта эволюция была совершенно естественной. Традиции, как правило, незапамятны, потому что память коротка. Есть все основания полагать, что традиции, как и все остальное, подвержены изменениям и, конечно, внешним воздействиям. К праздникам, как правило, относились достаточно практично. В Бри большинство паломнических праздников были сезонными и делились на два периода: весной перед сенокосом и в конце лета после сбора урожая и перед наступлением зимы. В Марке, напротив, одним из самых популярных святых для пиршеств был святой Антоний, поскольку его день приходился на январь, когда каменщики возвращались из Парижа. Если день святого покровителя совпадал с неудобным периодом, праздник рано или поздно переносился на более удобный день, например, на ближайшее воскресенье или на годовщину другого святого. В Верхней Марне, между реками Мёз и Садн, приходы, покровителем которых был святой Стефан, долгое время избегали неудобной проблемы, связанной с датой 26 декабря, которая приходится на период между Рождеством и Новым годом, празднуя своего покровителя в середине сентября, после сбора урожая и до созревания винограда. Точно так же и в Бруенне (Мёз) вотивный праздник святого Илария (13 января), следующий за Новым годом и Богоявлением, удостоился лишь беглого внимания. Настоящим праздником был la petite féte - праздник святого Мартина 11 ноября, который продолжался три дня. Жаркие летние месяцы, как правило, не оставляли времени для пиршеств. В этом и заключалась проблема национального праздника Людовика 25 августа, как и 14 июля. А один из великих морванских праздников, féte du Beuvray, проводившийся на бесплодной горе в первую среду мая, угас, когда в последней половине века его перенесли на июль.

Карнавал и Великий пост хорошо вписывались в календарь. В первое время растения лежали в спящем состоянии, "и молодежь могла посвятить много дней удовольствиям", как мы слышали в Пиренеях; в другое время запасы были на исходе, и из зимних запасов оставалось лишь несколько овощей. Как отмечал Жозеф Крессо, экономность постного питания была продиктована ситуацией. Вспоминая свою юность в 1880-х годах в юго-восточной Шампани, он пишет: "Ничего... кроме последней капусты, вытащенной из мерзлой соломы, лука-порея, репы, картофеля. Это был расцвет селедки" - одна в день для взрослого, половина для ребенка. Итак, посты, как и пиры, как правило, сохранялись в традиционных условиях до тех пор, пока эти условия сохранялись. Когда же они изживали себя, то это происходило в новом смысле - "без религиозного духа, но по традиции, которая близка к нему", как выразился информант, описывая праздник Святого Винсента в Гуа (Сена-и-Марна). Святые дни превратились в досуг.

Конечно, условия становились все менее значимыми, поскольку они становились все менее локальными и все более гомогенными. Одним из аспектов этого стало распространение некоторых местных традиций на новые территории: День Святого Николая, родом с севера и северо-востока, был самым важным из декабрьских праздников в Лотарингии и Юре, но в большинстве других регионов Франции его не принимали как повод для народного празднования. Распространение этого праздника с помощью литературы и рекламы приходится на конец XIX века, когда он становится достаточно массовым. Примерно в это же время 6 декабря вытесняется из родной среды обитания интервентом - эльзасской елкой, несущей с собой Рождество. Йольское полено, являвшееся частью большинства рождественских праздников, постепенно уступило место ели, а местные обычаи остались забытыми.

Протестанты и государственные школы, признанные проводники современности, стали главными распространителями рождественской елки. В Лантенне (департамент Дуб) елка, неизвестная до этого, была установлена школьным учителем, затем заброшена, а после Первой мировой войны снова установлена в школе, вероятно, как повод для ежегодного праздника и раздачи игрушек. В Ардеше первыми были протестанты: в 1891 г. в церкви Салавас появилась елка, а несколько лет спустя мы узнали о другой елке на принадлежащей протестантам фабрике в Вивье. За ними последовали средние школы в Вансе и других местах. К 1903 г. католики стали подражать своим противникам. Французская католическая женская лига начала организовывать рождественские елки во всех приходах Виваре, в полном составе с раздачей игрушек, которые были одним из главных развлечений. После 1918 года, когда каждая начальная школа стремилась иметь свою елку, приход Деда Мороза стал последним штрихом в типичной сказке о проникновении в город".

Общинные и исторические праздники сходили на нет, а некогда публичные торжества становились все более частными. Вечера превращались в семейные дела. Так же как и священные события жизни: крещение, первое причастие, бракосочетание стали частными церемониями, в конечном счете, больше всего - большими застольями. Еда и питье были важным аспектом застолья; теперь они поглотили весь смысл этого понятия". Не осталось святых дней для празднования, остались только праздники, свободное время, которым можно наслаждаться не как коллективным общением, а как уклонением от него. Традиционные праздники закрепляли людей в их среде, современные праздники рассеивают их, позволяют вырваться из повседневной жизни и традиционных рамок. Отпала необходимость в церемониях обновления, прославляющих время (времена года), труд (урожай), общину в лице ее святого покровителя. Перераспределение благ, осуществляемое через ритуальные сборы, стало более эффективно (и более жестко) регулироваться государством. Возможности ухаживания уже не ограничивались несколькими деревенскими танцами в год. Компенсирующие праздничные иерархии, параллельные сложившейся социальной структуре, теперь можно было найти в спорте, профсоюзах, политических партиях. Свобода и изменение норм, которые давали праздники, стали бессмысленными, когда свобода стала нормой. Обучение и передача традиций стали функцией школы. Городское общество могло обходиться без праздников, даже официальных. В контексте традиционной деревенской жизни это был праздник.

Глава 22. CHARIVARIS

Таким образом, шарвары, которые в первобытные времена были чатиментом, спонтанно создаваемым народом и теми, кто не знал, что брак - это обычное явление и наносит ущерб общественной морали, стали развлечением для жителей деревень.

-HENRI LALOU

Многие в мае скорбят об уходе традиционных праздников, таких как карнавал. Но мало кто сегодня, да и, возможно, мало кто в то время, захочет пролить слезу по более мрачному аспекту карнавала, на который мы пока только намекнули: высмеивание и наказание тех, кто нарушал правила деревенского общества. Социальная цензура такого порядка - это то, без чего современное общество может и хочет обойтись. В государстве есть законы, полиция, жандармы, мировые судьи. Нет необходимости и, в конечном счете, нет места для неофициальных судей, насылающих гнев общества на тех, кто "согрешил" против него. Тем не менее, эта форма грубого правосудия сохранилась и в ХХ веке.

В небольших бургах Шаранты незадолго до 1914 г. провинившегося все еще судили и сжигали чучело на карнавале, или выгуливали с ослиным хвостом, как это, видимо, еще происходило в Шампани и Арденнах на рубеже веков. В Бурбоннэ "ему мазали лицо медом и перьями, надевали на голову старую корзину или ночной колпак, давали в руки вату и возили по городу или деревне, сидя на осле, с лицом, обращенным назад". Происходил публичный суд, пелись сатирические песни, и, наконец, манекен казнили. Если виновный уходил в пятки, то вместо него схватывали ближайшего соседа за то, что тот не вмешался и не исправил ситуацию. Память об этой практике сохранилась в замечании лотарингцев о домашнем хозяйстве, в котором доминирует жена: "Le voisin ira sur |'ane!"? Это кажется несправедливым с современной точки зрения, для которой, во всяком случае, подобные вопросы представляются сугубо частными. Но в деревенских сообществах, где все было известно всем, а общественное мнение было главным (или единственным) органом социальной дисциплины, проступки рассматривались как рассасывающие силы (подобно тому, как огласка доклада Кинси привела к тому, что многие тайные практики стали разрешенными). Поскольку на всех влияло поведение каждого, каждый отвечал за всех остальных. Возможно, несправедливо, но вполне логично, что ближайший сосед становился первым судьей. Если он не справлялся, то могли быть наказаны теми, кто, в первую очередь юношами, нес карательную функцию в деревне.

Чаще всего эти обязанности исполнялись с помощью чарвари - коллиурари в Арьеже, калибари в Лоте, токсин в Вогезах, тракассин в Эне, карибари в Кор-резе и Авейроне, каровиу в Варе - грубая музыка, шуточная серенада (по словарю), шумная возня, звон кастрюль и сковородок, звон колокольчиков, треск трещоток, дудение в рожки, выкрикивание насмешек и издевок или собственно пение песен, сочиненных по случаю праздника. Как правило, хотя и не всегда, представление происходило ночью, темнота добавляла к пугающему грохоту присущую ей угрозу, и преследование могло продолжаться иногда месяцами, изматывая не только самых сильных жертв, но и их соседей.

Наиболее частым побуждением к хариваризации были браки, выходящие за рамки принятых норм: вдова или вдовец вступали в брак слишком рано после смерти супруга, пожилой мужчина или женщина женились на слишком молодой партнерше, пресловутые супруги вступали в брак после смерти супруга, или в общину вступал мужчина из чужой деревни, который таким образом переманивал к себе молодежь деревни. Это неудивительно, поскольку имущественные вопросы имели большое значение, и брак или повторный брак играли в них большую роль. Повторные браки вдов и вдовцов были обычным явлением, особенно при высокой смертности: 18,7% всех браков, заключенных во Врайвиле (Эвр) в период с 1850 по 1950 год". Важнее всего было защитить детей от первого брака и интересы законных наследников. Также важно было соблюдение общепринятых норм приличия, уважительное и благопристойное отношение к умершим, недопустимая поспешность в отношении вдов. Выбор брачных партнеров в эндогамных обществах, как правило, был ограничен. Чужак, вступающий в брак в таком обществе, лишал местного молодого человека, равно как и пожилой мужчина, который мог получить несправедливое преимущество, будучи более обеспеченным, чем его молодые соперники.

Намеки на безнравственность или нелепость (как в случае с разницей в возрасте) усугубляли ситуацию, поскольку затрагивали честь деревни. Те, чье поведение вызывало насмешки в общине, должны были платить позором. И зачастую грубое правосудие хариварисов было направлено не столько на мораль, сколько на честь: наказывали рогоносцев, а не прелюбодеев. Публичному осмеянию подвергались мужчины, которые не соблюдали правила чести, позволяя бить себя или рогоносцев, девушки с сомнительной репутацией, а также прелюбодейные пары, о которых стало известно.

Молодой, совершавший хариварство, определял и размер штрафа, который мог предотвратить грубую музыку или обеспечить ее прекращение. В деревнях Верхней Пиренеи чужаки, приезжавшие жениться или поселиться в общине, должны были заплатить "право на въезд", без которого они получали харивари? Но почти повсеместно, как мы видели, соседи и особенно деревенская молодежь устраивали по дороге в церковь "засады", которые задерживали свадебные торжества и легко перерастали в обиженное буйство, если не поступали ожидаемые чаевые или штраф. В Сен-Жанне (Альпы-Маритимы) все брачующиеся должны были платить налог настоятелю местного молодежного монастыря. Налог зависел от предполагаемого состояния супругов и взимался по более высокой ставке в случае повторного брака. Отказ от уплаты налога приводил к "харивари" - щедрой оплате костров, залпов выстрелов и серенад в честь супругов.

Так что все могло быть просто и вполне приятно, если заплатить. Альтернативой было унижение на карнавале или в чарривари, организованном для того, чтобы нанести удар по обидчику, пока огонь горячий. Публичные насмешки на карнавале были, несомненно, болезненными, но, судя по всему, чарвари были скорее пугающими, и уж во всяком случае, нетерпимыми с точки зрения государственных органов, начинающих самоутверждаться за счет более древних структур. В Варе один из деревенских бургомистров еще в 1821 году возмущался: "Беспорядкам, достойным времен невежества и варварства", должен быть положен конец. Нужно было доказать "тем, кто, несмотря на усилия властей, думает, что может безнаказанно делать все, что хочет, под предлогом установившегося обычая, что нельзя держать людей, вступающих в повторный брак, за выкуп".

То есть появились люди, не желающие принимать те посылки, на которых базировалось "харивари". И, видимо, эта точка зрения в сочетании с враждебным отношением полиции к нарушителям спокойствия оттеснила грубую музыку назад, особенно в крупных городских центрах.° J~A. Дельпон отмечал, что в 1831 г. в городах Лота чаривари начали исчезать. В Сен-Жанне, находившемся тогда в Вар, она была запрещена в 1838 году. Однако, как и в Везелее, чем более локальными были местные власти и чем меньше их сдерживало присутствие ограничителей закона, тем больше вероятность того, что они поддержат эту практику или, по крайней мере, приблизятся к ней.

Так, в Даумазане (Арьеж) брак сер-вантки нотариуса, якобы подстроенный ее хозяином, привел в 1844 г. к харивари, участники которого оказались в полицейском суде. Однако и в этом случае "неприятности" продолжались, но и жандармы, и местные власти относились к ним с пониманием и минимизировали все нарушения закона. При империи село стало управляться более жестко, и в декабре 1861 г. новый градоначальник запретил все песни и сатирические шумы после 8 часов вечера как нарушение спокойствия: провокации песен и считалок, каждая из которых становилась оскорбительнее предыдущей, приводили к беспорядкам и насилию".

Стоит вспомнить, что далеко не все объекты хариваризации принимали их близко к сердцу. Многие из них отвечали добром на добро или даже стреляли в своих буйных наставников. Конечно, природа хариваризации заключалась в том, чтобы изолировать жертву и сделать ее беспомощной перед ответными действиями. Но даже изолированные люди, вооруженные решимостью и хорошим ружьем, могли нанести ущерб. Это тем более верно, когда в дело вмешивается политика.

Харивари были очень жесткой формой критики: они могли быть направлены как против знатного человека, так и против местного пьяницы или хронического должника. Неудивительно, что они были связаны и с политикой. В октябре 1819 г. харивари, организованное антиклерикальными буржуа Бреста, вынудило епископа Кимперского прекратить миссию, которую там проповедовали иезуиты. Аналогичные волнения вызвало возвращение другой миссии в 1826 году. В Мас-д'Азиль (Арьеж) в ноябре 1830 г. было устроено политическое шарвари, чтобы отплатить человеку, обвиненному в том, что он сам использовал подобные методы в 1815 г. В Мулене (Аллье) в 1832 г. мы слышим о двух: один против епископа, другой против местного депутата, месье де Шонена, "считавшегося слишком преданным королю Луи Филиппу". Примерно в это же время "буржуа" небольшого городка Монпезат (Ар-деш) организовывали легитимистские благотворительные акции, которые беспокоили жандармов. В 1833 г. министр внутренних дел обратился к префекту Арьежа с письмом, в котором предостерегал его от предполагаемого "возмущения против нашей цивилизации", гротескной пародии на те беспорядки, которые правительство недавно подавляло. Республиканское общество (Aide-toi), по всей видимости, замышляло харивари всех депутатов. Префекты должны были быть начеку и использовать все средства для предотвращения этого. Я не нашел никаких дальнейших следов предполагаемого заговора, но он наводит на мысль о пропагандистских возможностях хари-вари, о которых правительству было хорошо известно, и о том, как они могут быть превращены в политические демонстрации.

В феврале 1834 г. республиканцы из Осера устроили такую хариваризацию мэра, что в дело пришлось вмешаться вооруженным силам. В феврале следующего года (опять карнавал!) из другого города Йонны, Тоннерра, поступило сообщение об аналогичных проблемах. Супрефект жаловался, что в сельских коммунах Масленица используется как повод для песен, переходящих в политику.

Что касается самого Тоннерре, то здесь можно услышать много песен, как личных, так и политических (ведь они были практически идентичны), которые звучали в период с 18 по 23 февраля, а также плакаты с политическими мотивами. 24 февраля мэр запретил использование барабанов с 18 до 20 часов, надеясь тем самым воспрепятствовать шумным демонстрациям, которые прошли под их марш. Но толпа маршировала без барабанов и плавучих средств, и, что еще хуже, распевая "Марсельезу". Полицейский комендант не смог их разогнать, национальная гвардия отказалась вмешиваться, так как все жители знали друг друга. Вместо того чтобы послать войска, власти решили переждать карнавал и дождаться его окончания".

Февральская революция 1848 г. и последовавшие за ней выборы также не обошлись без участия "харивари", хотя в каком количестве - сказать невозможно. Мы слышим об одном из них в Страсбурге, направленном против непопулярного консервативного депутата Ренуара де Бюссьера; о другом - в Беллее (Айн) против Адольфа д'Анжевиля, автора новаторского труда "Essai sur la statistique de la population frangaise", осужденного в городе и деревне как мальтузианец, "худшее из оскорблений в Юре 1848 г." Скудность свидетельств может отражать редкость использования. Но, возможно, и то, что такие традиционные формы нападок не заслуживали упоминания.

Примечательно, что политические харивари в значительной степени ограничивались городами с политической общественностью. В более мелких населенных пунктах даже "политические" волнения оставались на привычной почве. В 1828 г. в Арфёйе (департамент Аллье) был поднят харивар против начальника маленькой семинарии, уволившего понравившегося ученикам преподавателя; в 1832 г. в Кюссе (департамент Кюссе) харивар напал на нового мирового судью. В Кунлате (Пюи-де-Дем) большой шарварий был направлен против сборщика налогов и местного врача, обвиненных в том, что они использовали свое влияние в пользу непопулярного кандидата в депутаты Генерального совета департамента. Только в Бретену, небольшом городке на северо-востоке Лота, мы слышим о действительно политическом случае, когда "представитель народа", месье де Сен-Прист, был обманут, а местные власти ничего не предприняли. Но это был 1849 год, а Бретену находится всего в паре миль от замка Кастельно. Политические настроения должны были быть сильны и односторонни".

Это почти последнее политическое харивари, которое мне удалось найти. Если не считать одной, которая так и не состоялась. Речь идет о Жюле Фавре, адвокате-республиканце, который, находясь в Морле для дачи показаний по делу в августе 1866 г., был избавлен от этого испытания, когда местный магистрат предотвратил организацию харивари против него. Религиозная борьба рубежа веков вызвала оживление, в частности, в Аллье, где был силен антиклерикализм и где в годы после 1877 г. часто ломали придорожные кресты и публично оскорбляли священников. Песни, направленные против священников, пользовались большим успехом, а перед деревенскими церквями устраивались харивари, как это произошло в Доммерате, недалеко от Комметри, во время

Великий пост 1884 года. С другой стороны, продолжались и откровенно социальные харивари. В январе 1853 г. капрал жандармов в Бельи (Айн) сообщил о значительном харивари в одной из деревень, в котором участвовало около 100 человек обоего пола, чтобы преследовать вдову Готье. Жандармы вмешались, чтобы разогнать толпу, арестовали одного человека, затем возникли проблемы, когда остальные попытались его освободить, но "сила осталась [sic] за законом". В марте того же года командующий армией в Лионе писал о шарваре в Сен-Мартене (Луара), недалеко от Монбризона, "по случаю женитьбы вдовца на молодой девушке", причем шарварщики продолжали свои шутки даже после того, как им заплатили 20 франков. Хуже того, мэр поддержал их против беспомощных жандармов. Дело дошло до министра внутренних дел, и мэр заявил, что жандармы создают лишние проблемы".

Но Империя не терпела незаконных сборищ, которые нередко заканчивались трагически, как, например, в Герсе, где в августе 1853 г. под Ломбезом женатый мужчина, обвиненный в том, что оставил девушку на семейном пути, был заколот шилом и умер после того, как чаривари переросло в драку. Тем более, надо полагать, государство не стало бы мириться с теми, кто не просто бросает вызов служителям закона, а направляет свои колючки прямо на них. Так, в Лиможе в 1857 г. попытки задержать местных проституток провалились из-за того, что женщины убегали из больницы, где их содержали, а при дальнейших домогательствах устраивали хари-вари, которые получали сочувственную поддержку из близлежащих казарм.

Можно предположить, что в ряде мест этот обычай был пресечен усилиями полиции. В Фуа и Сен-Жироне в 1840-х годах действовал суд корнуэло, приговаривавший провинившиеся пары к публичному осмеянию. Фольклорист из Лимузена полагает, что последняя харивари в Тюле произошла в 1850-х годах, но добавляет (после Первой мировой войны), что "в сельской местности они все более редки", что говорит о том, что там, где полиция была удалена, а местная автономия сильна, эта традиция сохранилась. В Стране Басков, писал наблюдатель в 1857 г., полиция пыталась подавить "эти традиционные игры, которые стали слишком развратными" в течение 15 или 20 лет. Но безуспешно. Традиционная игра просуществовала до Великой войны, получив одобрение населения. В Агос-Видалосе (Верхние Пиренеи) жених, отказавшийся от предложенных на свадьбе "почестей" и, что еще хуже, не захотевший за них платить, стал объектом харивари в 1858 году. Другие случаи произошли в Аржелесе - против вдовцов, вступивших в повторный брак, и против мужчины, избивавшего жену (1861 г.); в Лау, где возражения не уточнялись, и в Тильхаузе, недалеко от Ланнемезана.

Местные баскские поэты (Roblakart) часто импровизировали серенады для чаривари на какую-нибудь традиционную мелодию, которую подхватывала собравшаяся толпа или пела по деревне. Но особой особенностью харивари были песни на местном диалекте, специально сочиненные для этого случая: мы слышим о них в Ардеше и Лораге, где имена наиболее известных исполнителей песен сохранились далеко за пределами их жизни. Они, несомненно, были такими же развратными, как и фарсы харивари, исполнявшиеся на карнавале и вызывавшие крики о непристойности, непристойности, грубой неподобаемости. Изнасилования, роды, кастрация разыгрывались на сцене и комментировались.

Этого делать было нельзя. Оскорбительные пьесы запрещались. Молодые вынуждены были маскировать свои фарсы под приемлемые пьесы-мистерии или трагикомедии, которые могли пройти мимо цензоров далеко в префектуре. Таким образом, власти могли заявить, что такие грубые фарсы мертвы (субпрефект Молеон, 1903 г.), а сами они продолжали существовать sub rosa. Тем не менее, по мере истончения свидетельств или изменения их тона, создается впечатление, что обычай сползал в шалость, а суть улетучивалась. К 1891 году песни-чаривари Лорагэ "утратили свой первобытный колорит для нас, не понимающих их специфического смысла". И на их месте не появилось ни новых песен, ни новых поэтов".

В 1860-х гг. в Бауме (Ардеш) во время шарвары, организаторы которой были приговорены к штрафу и тюремному заключению, объект их внимания мог выкупить их за сетье вина (21 л). Человек, вспоминавший об этом в 1880-х годах, радовался, что "такие странные и непростительные обычаи исчезают со дня на день; огни обучения ... учат всех уважать свободу своих товарищей." И, верно, в школах учили, что харивари - это неприлично. Принятый в 1880-х годах учебник по гражданскому праву для первого класса предупреждал: "Те, кто устраивает у чужих дверей харивари (шум кастрюль, котлов, свист и крики) с оскорбительной целью, наказываются штрафом до 15 франков и даже тюремным заключением". В основном к этому времени можно встретить уцелевшие, укрывшиеся в сельской местности харивари. В Нантейе (Сена-и-Марна) последний харивари состоялся в 1870 году, в Вилье-сюр-Морен - примерно десять лет спустя. В Праде (Пиренеи-Ориенталь) в 1896 году мы слышим: "харивари у вдовы, собиравшейся выйти замуж во второй раз. Сам мэр следил за порядком". В Шатолене в 1896 г. местный священник, "очень непопулярный в религиозном городе", запланировал шествие, которое должно было помешать веселью Марди Гра. Местная молодежь решила проследовать за религиозной процессией, переодевшись, и устроила харивари. Полиция и мэр города уговорили священника отказаться от своего плана. В 1908 г. на возвышенности Бурбоннэ самодельный бычий рог "сурлуар", сделанный из местного букового дерева, все еще использовался для харивари; а в 1943 г. в Вараньяке, в нескольких милях от Монтобана, состоялось харивари против вдовы, которая снова вышла замуж".

В сущности, как и костры, как и карнавалы, частью которых они так часто были, харивари сохранились то тут, то там, всплывая время от времени. В Ангу-муа, где, как и в Кверси, о харивари можно было слышать вплоть до Второй мировой войны, были места, где большие промежутки между спорадическими возрождениями заставляли всех считать, что харивари умерло. Были и такие места, где от нее отказались в начале х годов и где память о ней умирала или уже умерла, поскольку мало кто из детей слышал о ней от своих родителей. В Луаре во многих деревнях в 1930-е годы еще сохранялись харивари, но многие другие сообщили об их исчезновении с началом века или Первой мировой войны.

Так, в Арденнах, Пуату, некоторых районах долины реки Мёз в 1880-е годы ещё знали асоаду (или что-то в этом роде). Некоторые из последних конкретных упоминаний об избитых мужьях, подвергшихся таким образом презрению, происходят из небольших, отдаленных мест: Гран-Брассак (Дор-Дон) в 1880 году, деревушка близ Аумани (Шаранта) в 1901 году. В Сольне к последней четверти XIX века корнары уже не подвергались публичному унижению в таких крупных бургах, как Суэсм или Меннету-сюр-Шер. В более изобильных общинах, таких как Сен-Виатр и Селле-Сен-Дени, ослы продолжали работать до 1914 г., но, как и в Виллени, "только для развлечения". Спонтанное народное наказание за неуместные нарушения правил поведения и морали превратилось для жителей деревни просто в спорт. Туша харивариса осталась. Но она была расчленена.

Глава 23. РЫНКИ И ЯРМАРКИ

Благодать дается от Бога, а знание покупается на рынке". - АРТУР ХЬЮ КЛАФ

Эволюция общительности в деревне может - и должна - изучаться, поскольку здесь мы можем позволить себе лишь мимолетное внимание к двум другим сферам: общественному рынку и полуприватной, но очень общинной велеречивости.

Рынки и ярмарки были основными винтиками в колесах старой экономики, поворотными столами необходимых обменов, в основном в ограниченном локальном контексте. Рынки были частыми, как минимум еженедельными, на них продавались и покупались товары повседневной необходимости, в основном продукты питания. Ярмарки проводились периодически и предлагали более широкий выбор товаров - одежду, скот, инструменты, домашнюю утварь, а также развлечения. Во всех сельских обществах было достаточно много безземельных крестьян и разное количество ремесленников, лесных жителей или тех и других, которые вынуждены были частично или полностью покупать продукты питания, хотя и у соседей.

Как и традиционные сезонные миграции, рынки играли свою роль в сохранении архаичных институтов, позволяя клиентам сводить концы с концами. Бедняки покупали и продавали небольшие партии товаров и поэтому были вынуждены часто посещать рынки. В обществе античной модели рынок заменяет несуществующие магазины и предоставляет то, что жители городов привыкли считать само собой разумеющимся: возможность приобрести то, что нужно или хочется.

Однако частота появления рынков увеличилась, когда после 1830-х гг. мещане стали покупать масло, сыр, молоко и яйца свежими, чтобы улучшить свой повседневный рацион. Крестьянки стали продавать птицу и молочные продукты на рынке еженедельно, а не пять-шесть раз в год, а новые денежные доходы постепенно превратили их в покупателей предметов роскоши, которые раньше делали сами или обходились без них: обуви, платков, зонтиков, платьев, соленой рыбы и мяса мясника. Промышленные товары проникали в сельский мир, и сельская промышленность, как мы видели, приходила в упадок. Но денег на покупку одежды или металлических лемехов, лезвий косы или хлеба у пекарей не было.

t

Ярмарка имела свое значение и до того, как это произошло или стало происходить. Если промышленность была локализована, а средства связи редки и посредственны, то ярмарки, проводимые в маленьких городках, были незаменимыми центрами обмена. Они могли быть очень маленькими, как, например, ярмарка в Сонги на Марне, которая, тем не менее, выделяла город из ряда окрестных деревень, делала его важным бургом и оживляла местный бизнес. Ведь ближайший крупный город, субпрефектура Витри, находился в шести лье от него, что по плохим дорогам середины XIX века было весьма затруднительно. Но там, где ярмарок было мало или они отсутствовали из-за изолированности, как в Морване, жители без колебаний отправлялись в дальний путь на знаменитую ярмарку и праздник, как, например, на ежегодную ярмарку в первую среду мая, которая покрывала бесплодную гору Боврей (на крайней границе Садн-э-Луар и Ньевр) палатками, стойлами, зверями и импровизированными театральными представлениями, привлекая тысячи людей. Не менее популярны были и ярмарки в низинах, где морвандийцы могли обменять свой скот на одежду, кожу, инструменты, свечи - все, что им могло понадобиться, а горцы Арьежа - свою шерсть на зерно". Улучшение дорог после середины века привело бы к бурному развитию торговли - по крайней мере, в сравнительном плане, если вспомнить прежние условия. Торговля шла вместе с цивилизацией и явно так воспринималась; вот что говорят в Тарн-и-Гаронне о бедной юго-западной деревне Монбеки, расположенной недалеко от Гаронны: "A Mountbéqui, soun mau civilisats. N'au pas ni fiéro ni mercat" (В Монбеки они не цивилизованы. У них нет ни ярмарки, ни рынка).

Каждый небольшой город, понимая, какую активность и прибыль может принести ярмарка, хотел иметь свою собственную, а императорские указы 1852 и 1864 гг. упростили процедуру получения разрешения на создание или дополнение уже существующих ярмарок. Однако, судя по всему, в период Второй империи не было большого взрыва новых ярмарок в глубинке, а, напротив, наблюдался весьма умеренный рост по сравнению с ростом, происходившим с 1820-х годов, и бумом, последовавшим в середине 1870-х годов. В 1903 г. из 172 ежегодных ярмарок в Пюи-де-Деме 44, как утверждалось, существовали с незапамятных времен, 21 была организована до 1850 г., а 14 датировались периодом между 1851 и 1870 гг. Затем начался наплыв: 39 новых ярмарок в 1871-80 годах, еще 21 - в 1881-99 годах и еще 33 - в 1891-1903 годах.

Однако, хотя больше дорог означало больше торговли, а больше торговли - больше ярмарок, больше ярмарок означало и меньше торговли для каждого из них.

Тем не менее, к 1870-м годам наблюдатели, видевшие обратную зависимость популярности ярмарок от удобства коммуникаций, отмечали, что в низменных районах железные дороги привели ярмарки в упадок. В конце 1870-х и в 1880-х годах ярмарки продолжали оставаться региональными мероприятиями в горных районах Ар-деш. Но к 1889 г. Порт-Дьё (Коррез), важный торговый центр с момента строительства в 1845 г. моста через Дордонь, соединившего Коррез и Пюи-де-Дем, ощутил на себе его влияние. Торговля на 14 ежегодных ярмарках (вдвое больше, чем в начале XIII века) характеризовалась как "незначительная". А в Сере (Пиренеи-Ориенталь) и ярмарка, и фете 1896 г. показали неутешительные результаты.

Пока дороги были плохими, несколько километров могли иметь значение. Как только они были улучшены, более крупный центр, расположенный поблизости, мог уничтожить маленький. В Кантале бург Жюссак, ярмарки которого славились шерстью и скотом, не выдержал натиска Орильяка, расположенного всего в шести милях к югу. Другие центры ослабли из-за неудачного расположения по отношению к новым дорогам, как Рошегуд и Бессе, или к железным дорогам, как Майарг, оттесненный Алланшем, Кондат - Риом-э-Монтань, и даже, наконец, Муассак, когда новый бург Нейссарг стал железнодорожным узлом. В западной части Ардеша старые ярмарки, такие как Сент-Этьен-де-Люгдарес, расположенная в закрытой долине, и Лубаресс, некогда бывший перекрестком мулевых поездов, пришли в упадок, в то время как Лангонь выиграла от своего расположения на новой железнодорожной линии. В Арьеже, где поезда шли через Пиренеи как на восток, так и на запад, оживленная торговля мулами в середине века сошла на нет, а вместе с ней и ярмарки региона. Даже те ярмарки, которые процветали, столкнулись с тем, что розничная торговля начала разрушать их предназначение. К 1916 году Эдуард Эррио признал их экономическую функцию устаревшей и несовременной. К 1920-м годам с появлением автомобиля это стало еще более верным. Небольшие рыночные города превратились в торговые центры, и вещи, которые раньше покупались раз в год оптом, теперь можно было купить по мере необходимости, во время еженедельного посещения рынка".

Но все это не имело значения, поскольку одной из главных функций рынка и ярмарки была социальная. В Беарне, действительно, про неопрятного человека, которому нельзя доверять в компании, говорили: "Он не для ярмарки". И если экономические функции рынка менялись, то его социальная роль постоянно возрастала. Ни самодостаточность, ни наличие других торговых объектов не мешали людям посещать рынок, который собирался по соседству для обмена новостями даже больше, чем товарами. Внутренние бретонцы, которые почти никогда не путешествовали иным путем, не стеснялись проводить часть года в дороге из-за крайней нужды - "их болезни", которая заставляла их посещать ярмарки даже тогда, когда им нечего было покупать или продавать. В Финистере во времена Июльской монархии крестьянские слуги заключали контракты не только на оплату труда, но и на количество выходных дней в году для посещения рынков и ярмарок. То же самое говорит и Эли Рейнье о Виваре: "Рынок - это социальная и общественная жизнь сельских жителей, рассеянных по сельской местности". Ярмарки были праздниками (feriae). Большинство из них совпадало с религиозными праздниками.

Одним из элементов любого праздника было привлечение купцов. Эг-Мортес называл свой праздник Ja foire - ярмарка, а многие праздники назывались apport или rapport, т.е. место, куда привозят что-либо, то есть рынок. В наше время эти понятия неразрывно переплелись. "Ярмарки без пира не бывает", - цитирует крестьянин из Бри в 1939 г. Мотивы посещения ярмарки были самыми разными. Все-таки прилавки странствующих торговцев - это прежде всего зрелище, а рядом с ними - прилавки, палатки, домики или открытые площадки балаганщиков и бродячих артистов: "шарлатаны, фокусники, музыканты и певцы, богема и игроки", - писал в 1876 г. полицейский суперинтендант Миранды (Жер). Патентованные средства продавались наследниками великого Каботена под скороговорку, сопровождаемую цимбалами, кларнетами и трубами; вырывались зубы, натягивались неразрывные цепи.

ломались, мечи глотались, пламя выдыхалось. Были продавцы картинок, альманахов и газет. Были специалисты, которые перед продажей баллад давали им толкование и разъяснение. Было много выпивки и танцев. В Оверни и Руэрге и сегодня "старые ярмарки" - это те, где танцуют; а старомодная ярмарка, как старое паломничество, сочетала в себе религиозную церемонию и торговлю с брачным мартом".

Некоторые ярмарки были посвящены именно этой цели, в частности, брачные ярмарки в Перизе (Финистер), Шаллане (Вандея), Сен-Дидье-су-Рошфоре (Луара). Но существовало множество ярмарок молодых людей, куда приходили молодые люди, чтобы познакомиться, пообщаться, поухаживать, вырваться из узкой эндогамии деревенского общества. Действительно, некоторые поговорки предостерегают от того, чтобы девушки посещали слишком много рынков или ярмарок, ибо, как в Гаскони:

Hilhe qui galope lous marcats, Nou damoure goayre chens pecats.

В данном случае, как и в других, ярмарка предоставляла главную или единственную возможность контакта с внешним миром".

Именно это ценили крестьяне - возможность узнать что-то новое, получить информацию, встретить знакомых за пределами деревни, посмотреть на новинки, отдохнуть, напиться. В 1874 г. художники Эпиналя создавали цветные картинки, показывающие, что ярмарки - это весело. К 1882 г. в Монтань Нуар на юго-западе "ярмарки перестали быть... местом встречи тех, кто имеет товар для покупки или продажи. Они в равной степени являются собраниями для развлечения, а также для бизнеса и торговли". Большинство посетителей привлекала не перспектива заключения сделки, а любопытство, "желание провести день, гуляя по городу". Для овернцев ярмарки были праздником".

Во время войны, когда экономисты говорили о том, что экономическая функция ярмарок ослабевает или сходит на нет, они, похоже, были на пике популярности в доселе изолированных регионах. В Гаскони крестьяне, которым "наскучили монотонные и одинокие занятия", занялись куплей-продажей скота, потому что это давало им возможность отвлечься от рутинного труда и повод посещать ярмарки, знакомиться с людьми, получать удовольствие от торговли, которая была для них сродни азартной игре. В некоторых деревнях около трети населения было вовлечено в это новое занятие, хотя оно практически не приносило экономической выгоды. В Лимузене у крестьян тоже появилась страсть к ярмаркам, и для того, чтобы попасть на них, использовался любой предлог, даже перегон нескольких овец, которые вечером должны были вернуться домой. "Существует даже своего рода стыд за то, что не поехал".

Это была чистая правда, но не только. Крестьяне Юго-Запада не разводили скот до тех пор, пока буржуазные помещики, на которых они пахали, не распродали свои владения. Когда в последней трети века помещичьи имения стали дробиться и их земли перешли в руки крестьян, мелкие землевладельцы, ощутив новое чувство собственного достоинства, перешли от кукурузного хлеба к пшеничному, который был привилегией высших сословий. По тем же причинам они стали разводить и торговать скотом. Правда, с уходом хозяев все больше крестьян нуждалось в собственном тягловом скоте. Но, прежде всего, торговля скотом была излюбленной спекуляцией прежних хозяев"®. Воодушевленный своим новым достоинством хозяина, крестьянин брал на себя старые привилегии, что приносило определенный досуг, хотя и не доход, поскольку, судя по отзывам, гасконцы занимались разведением скота посредственно. Прибыль, к которой он стремился, была социальной.

Насколько это было воспринято? Моралисты 1880-х годов, такие как Анри Бодрийяр и Александр Лайе, комментировали и осуждали новое увлечение общением. Однако священник из Лимузена рассматривал это явление в более разумном свете. Ярмарки, писал в 1895 г. Пер Горс, стали новым фактором в жизни крестьянина. Они были тем предметом, который интересовал его больше всего, чем театры или скачки для городского населения. Крестьянин почитал все ярмарочные дни в радиусе около 30 верст и различал их особенности. Он искал любой предлог, чтобы пойти туда: продать кролика или десяток яиц, купить обувь, когда по соседству жил деревенский сапожник. На самом деле он просто хотел поговорить с людьми и узнать, как идут дела. Экономисты критиковали это: крестьяне должны тратить время Джесса, больше работать, меньше пить и гулять. Но Горс воспринимал ярмарку как заслуженную передышку и, кроме того, как источник для подражания".

Вполне возможно, что ярмарки побуждали к подражанию городским укладам и ролям как раз в то время, когда крестьяне были готовы следовать им.

В результате у людей возникло недоверие. Обмен ограничивался коммерческой плоскостью, а городской человек неизбежно оказывался хитрым, жадным и жестким. Теперь же появились признаки того, что это не просто так. Вот высказывание одного агронома в 1884 г., который считал, что крестьяне Лимузена гораздо лучше учатся обращаться с французским языком на ярмарках, чем в школе. Возникает мысль, что у крестьянина были материальные средства и физическая возможность относиться к этому немного проще. Сама выпивка, за которую многие упрекали крестьян, была городской роскошью. Как и сознательная или бессознательная трата времени, или наличие свободного времени, или болтовня в любой день, кроме воскресенья. Как и наличие романов, о которых можно поговорить: "Можно говорить о [ярмарке] неделю, а потом говорить о следующей", - заметил Ж.-М. Куассак в 1913 году. Но даже критики признавали, что крестьяне узнавали о ценах на товары и скот, учились на равных встречать бойких торговцев. Рынок был не только местом торговли, но и отношением, складом ума, а это было новым приобретением для большинства сельских жителей".

Глава 24. VEILLEES

В большинстве сельских районов Франции зимние вечера были долгими, холодными и одинокими. Приходилось беречь костры, свечи и фонари. Все стоило слишком дорого. О достаточном тепле и свете практически не приходилось мечтать. В холодные зимние месяцы в Маконне женщины, закончив работу по дому, отправлялись в конюшню за вейлами. Мужчины присоединялись к ним, и полуденный прием пищи часто проходил в конюшне, поскольку в доме было слишком холодно. Вечерняя трапеза требовала наличия огня, но в условиях нехватки топлива люди использовали его как можно реже. Поэтому после супа они спешили свернуться калачиком в темноте, делясь животным теплом с одним или несколькими соседями, которые, по всей видимости, спали; или укрывались в хлеву; или перебирались в любое другое место, где можно было найти немного тепла.

В таких местах, как Трееньи в Йонне, где гончарное производство было основным, большинство местных жителей зимой грелись теплом печей и "таким образом избавлялись от необходимости разводить дома костры". Мировой судья в 1852 г. сообщал, что каждый вечер "a la veillée" собирались значительные толпы. В некоторых районах Марны вечерние пиры проводились в винных погребах, которые, будучи сделанными из мела, сохраняли тепло. Ремесленники, работавшие до поздней ночи, возможно, из-за того, что днем у них были другие задачи, нуждались в свете, как, например, плотники и сапожники. Вокруг них мог образовываться круг общения, который иногда превращался в шамбре. Но чаще всего вечерние посиделки проходили в амбарах, овчарнях или конюшнях, где тепло животных было важнее резких запахов навоза.

В доме или в хлеву соседи и друзья собирались зимними вечерами, один-два раза в неделю, а то и каждый день. Собираясь поочередно то в одном, то в другом месте, три-шесть семей и более экономили таким образом на тепле и свете, используя одновременно ресурсы только одной семьи. При этом важны были не только дрова, но и освещение.

В Лангедоке, когда начиналась вуалетка, хозяйка дома тушила свою таловую свечу и зажигала общую, стоимость которой делилась на всех присутствующих.

Вейлеи начинались по мере сокращения осенних работ - иногда в день Всех Святых, чаще после дня Святого Мартина (11 ноября) - и заканчивались, как правило, в марте или на Пасху, когда наступал весенний сев. Их продолжительность отражала естественный порядок: с увеличением продолжительности дня вуали становились короче, и женщины меньше пользовались одним валиком при прядении. Отсюда пословица "К карнавальному дню веретено убирают" (A carmentrant, eune fusée sous le banc). Как видно, практическая сторона вечерних посиделок выходила за рамки потребностей, переходя в производство. В зависимости от региона женщины пряли, вязали, вышивали или татуировали, мужчины плели пеньку, плели корзины, ремонтировали орудия труда. Женщины, как правило, выполнявшие более кропотливую работу, требующую лучшего освещения, занимали лучшие места в veillées, поближе к огню или жюминьону, хотя часто ели стоя, прислуживая своим мужчинам. Мужчины обычно сидели вдали от костра, в полумраке. Фрукты укладывали на камни, орехи чистили или бланшировали, яблоки очищали от кожуры для приготовления местного вина или варенья. Только в Верхней Бретани Поль Себильо выделил в 1880 г. пять различных видов вейл: прядение (filouas или filan-deries), кручение пеньки (erusseries de chanvre), приготовление яблок (cuisseries de pommé), ночная стирка (lessives de nuit) и вейлы, особенно предназначенные для веселья и танцев.

Музыка и веселье были неотъемлемой чертой большинства вейле, как и, по всем данным, возможность ухаживания и флирта между парнями и девушками. Количество песен и игр, связанных именно с этими обычаями ухаживания, огромно. В Сайле-ле-Бен (Луара) чистка орехов начиналась на камышах около 5 часов дня, продолжалась до 10 или около того, после чего подавали соленый хлеб и гречневые лепешки, собирали пустые скорлупки, и молодые люди танцевали под аккомпанемент хурди-гурди, певца или (позднее) аккордеона. Эта схема примерно соблюдалась на большинстве подобных собраний; в другой луарской деревне, Сен-Мартен-д'Эс-Трео, расположенной неподалеку от Лапалисса, мы слышали, что в 1910 году четыре пятых всех браков были заключены в результате veillées.

Однако veillées выполняли и дидактическую функцию - как правило, неформальную. Традиционные навыки осваивались в процессе участия. Таким же образом постигалась и традиционная мудрость. В разговорах было много отсылок к прошлому: времена господ, революция, волки и их исчезновение. Устная культура увековечивала себя рассказами, благочестивыми легендами, учениями о сверхъестественном, объяснениями природы и жизни, наставлениями, применимыми к любой ситуации и содержащимися в формулах, песнях и пословицах, которые вновь и вновь повторялись в этих аморфных школах.

В Лотарингии, где, как утверждает Луи Марин, veillée имели своеобразное воспитательное назначение, зимние встречи разворачивались вокруг традиционных сказок и басен и комментариев, которые они неизбежно вызывали, - своего рода публичное осмысление опыта и традиций, общение с прошлым. В 1880-е годы эти старинные деревенские учреждения продолжали существовать. Рост промышленности, приток иногородних рабочих, поток материальных новинок в деревню и, конечно, школы - все это должно было их добить. К 1900 г. половина приходов Лотарингского плато отказалась от вуалей. Многие из оставшихся отказались от чтения традиционных сказок и, следовательно, утратили свою роль в передаче устных традиций.

Конкуренция школ была слишком сильной. В стране бретонского галло, где к 1880-м годам вейлеи, похоже, встречались реже, чем в прошлом, мы слышали, что старые сказки заменялись историями из школьных учебников, часто рассказанными детьми. Современная мудрость была уделом молодости, а не возраста. Но люди, занимающиеся образованием и имеющие отношение к образованию в сельской местности, никогда не любили велесы. Школьные учителя считали их влияние пагубным. В ход шла грубая лексика, непристойные истории, а иногда и еще более непристойные песни. В любом случае для молодежи есть занятия поинтереснее. "Вместо того чтобы шататься по улицам с криками, заставляющими сомневаться, люди они или дикие звери, - ворчал один из учителей Тарна в 1861 г., - они могли бы пойти и почитать книгу". А в опросе, проведенном в предыдущем году, учителя целого ряда департаментов - Авейрона, Ардеша, Эна, Садн-и-Луара, Ниевра, Бас-Рена - выразили надежду, что библиотеки смогут противостоять вреду, наносимому вейлеями.

Дело не столько в том, что вуали были грубыми, сколько в том, что они были непросвещенными. Правда, опасались нравственной распущенности в собраниях, "куда допускаются все полы и все возрасты". Священники горячо возражали против нравственной распущенности полов, собравшихся вместе в ночное время, и против того, что из этого вытекало: "отвратительные танцы, непристойные каламбуры и двусмысленности, опасные разговоры". В Арьеже их "клеймили и запрещали с кафедры", а местные реформаторы осуждали эти "крайне предосудительные сборища... с их развратом, непристойными шутками и песнями". К сожалению, "молодые деревенские девушки пользуются большой свободой", и следует опасаться, что "они воспользуются ею по дороге домой". В Бретани, отмечал Себильо, духовенство "путем проповедей заставило исчезнуть [вуали] так же, как оно подавило танцы".

Тем не менее, моральные возражения были не новы. Интеллектуальные возражения, поддержанные школами, имели большую силу. В отчете о состоянии школ в Арьеже в 1868 г. ясно сказано, что "смертельным злом" считалось забивание молодых голов "сказками, полными суеверных ужасов". Неудивительно, что священников и учителей не принимали в лотарингские вуали. Они рассматривались как критики старых обычаев и традиционных сказок, стремящиеся уничтожить их и искоренить менталитет, который они увековечивают.

Условия работали на критиков. К началу века вуали стали исчезать. Одна за другой страдали их производственные функции. Прядильное производство сократилось как вклад в домашний бюджет. Впервые мы слышим об этом во времена Второй империи, но, очевидно, упадок затронул отдельные регионы не сразу. Конопля перестала быть важной культурой, каштаны стали играть меньшую роль в питании, как и орехи в производстве масла. В ходе опроса 12 роанских деревень, в которых в свое время, по-видимому, каждый день в течение зимнего сезона проводились фаты, две из них сообщили, что к 1900 г. они были заброшены, другая - что к этому времени они сократились (ходили только старые девы), а четвертая - что мужчины перестали одевать коноплю примерно в 1907 г., а в 1914 г. прекратились даже танцы.

В семи деревнях, где уцелели вейле, они сохранились для танцев (о работе не упоминалось), или благодаря постоянному покровительству нескольких человек, которые не хотели их бросать, или как место, где можно было потанцевать. В семи деревнях, где сохранились вуали, они существовали ради танцев (ни о какой работе речи не шло), либо благодаря постоянному покровительству нескольких человек, которые от них не отказывались, либо как место встречи стариков. В большинстве случаев их прекращение объяснялось конкретными событиями: прекращением ручной вышивки, скорлупы орехов, выделки пеньки. То же самое можно сказать и о Савойе, где вуали перестали делать, как только исчез рынок орехового масла, а деревья стали рубить на ружейные приклады и мебель.

Судя по всему, в некоторых регионах вуаль пришла в упадок задолго до конца века. В Арденнах, судя по сообщениям школьных учителей, она уменьшилась в течение 1880-х годов. В Верхней Бретани к 1880 г. соображения безопасности, заставлявшие крестьян жить близко друг к другу, уже не были столь актуальны, а расстояния между более изолированными фермами препятствовали большим собраниям. В то же время улучшенные дороги открыли доступ к другим видам социальной активности в бургах. В любом случае, veillées страдали. В Брессе, где в 1870-х годах все жители некоторых деревень собирались на veillées, приплывая, если нужно, на лодках, к 1894 году только жители самых бедных районов, не тронутых процветанием, все еще сохраняли этот обычай"®. Там, как и в Маконне и Буш-дю-Роне, основной целью таких собраний, по-видимому, было найти тепло и компанию в хлеву. Когда дома стали более комфортабельными, а в деревнях появились трактиры или кафе, veillées утратили свое практическое назначение.

Теперь их формат мог быть адаптирован к более новаторским предприятиям, подрывающим мир, который они представляли. Когда в 1905 г. в Кюзери (Сена-и-Луара), крупном сельском городе, расположенном в нескольких милях к востоку от Турнюса, была создана учебная группа, вдохновленная социалистическими идеями, ее образцом стала вуаль. Здесь были и песни, и нравоучительные сказки, и сценки-пьесы, называемые "саи-нети", например, о влюбленном в Джейн бедном крестьянине Джоне, чьи богатые родители отказываются принять его предложение. Мы не знаем, как повлияли эти представления (очевидно, связанные с близостью гордого старого города, среди сыновей которого были Грёз и Альбер Тибоде). Но мы знаем, что с весны до осени все судебные разбирательства приостанавливались, как и в случае с вуалями, когда требовались полевые работы".

Тем временем там, где жизнь оставалась тяжелой, и особенно там, где местный урожай продолжал обеспечивать работу в зимние вечера, продолжали существовать вуали. В Кантале мы слышим о них, по крайней мере, до конца века. В Жерсе, к северу от Ауша, в бедной земледельческой стране, где рацион питания оставался скудным вплоть до Второй мировой войны, veillées - "где играли в белот или вязали, пока чистили и собирали кукурузу, ели картофель и каштаны, запеченные в золе" - стали исчезать только после 1945 года. Напротив, к 1890 г. для жителей деревень к югу от Седана "время длинных вуалей прошло", а в Вексине (где в деревнях появились велосипеды) вуали стали увядать: "всего около десяти человек", "апатичное общение", "редкие замечания". Были и женские сплетни, но даже их было немного, потому что их слушали мужчины; женщины предпочитали беречь язык до тех пор, пока не могли обменяться секретами между собой в рукомойнике".

Общие дела и нужды давали конкретный повод для общественных собраний, как и отсутствие альтернатив. Когда эти мотивы исчезли, исчезли и veillées. Молодые уходили в кафе, особенно с появлением велосипедов. Баланс возрастов нарушился. Без молодежи вечера стали скучнее, а старики, продолжавшие ходить в кружки, как правило, проводили большую часть времени за картами, особенно когда ремесленные занятия, такие как плетение веревок или корзин, стали менее выгодными из-за удешевления коммерческой продукции. В Майяне в середине XIX в. крестьяне собирались зимними вечерами, чтобы поработать и погреться в конюшне; к 1906 г. они ходили играть в бильярд или карты в кафе. Даже в Финистере, где из-за необходимости экономить топливо вуали были относительно короткими, к 1914 году мы видим, как слуги спешат в свои покои, пока хозяин просматривает местную газету или читает главу из жития бретонских святых. Похоже, что свет и тепло теперь позволяли это делать. Интересно, что многие традиционные собрания, как и некоторые обряды, продолжали существовать до тех пор, пока война не приводила к их прекращению либо в 1870-71, либо в 1914-18 годах".

По изменившемуся составу сохранившихся вуалей видно, что их интегрирующие функции уже не выполнялись. Классические veillée собирали разновозрастные группы, теперь же молодые и пожилые, как правило, расходились. Собрания были более многочисленными и зависели от местности, а не от социального класса. Это тоже изменилось. Уже в 1869 году мы слышим, что в Вогезах вейе разделяются по социальному признаку. По мере распространения "цивилизации", рассказывает Ксавье Тириат, на столах появились скатерти, вместо дешевого местного пива подавалось вино, а праздничные блюда из мяса, салата и пирогов заменили прежние ржаной хлеб и сыр. В результате семьи, не имевшие возможности соответствовать стандартам более богатых соседей, пили и играли в карты за отдельными veillées.

Вуалетки нового образца были просто посиделками, не стесненными условиями и необходимостью, которые владели старыми. В Бурбоннэ мужчины играли в карты, женщины вязали или шили. То же самое было в Руэрге. В Аллье, где мужчины занимались плетением корзин, которые они использовали в посевной (saneatux), деревянные или металлические корзины теперь покупались в магазинах, а вуаль посвящалась чтению, переписке и игре в карты. Во Франш-Конте мужья читали романы, а жены шили (женщины вновь займутся прядением во время Второй мировой войны). Эмиль Гийомэн, например, мало сожалел об уходе вуалеток и фольклора, который в них подавался. Он был лишь прикрытием, если не вдохновителем, хронической тревоги, подозрительности и беспокойства. Теперь, писал Гиль-лаумин в 1936 г., в мире было меньше насилия, меньше дикости". Суеверия, которые поддерживала и оживляла вуаль, были уже неуместны.

Глава 25. УСТНАЯ МУДРОСТЬ

В начале было Слово. -ИОАНН I

С уходом вейльев умер один из великих институтов передачи знаний из уст в уста. В вейлеях было много разговоров, озвучивания личных воспоминаний, пересказа сказок, пил, острот. Степень распространенности этих разговоров в разных регионах, по-видимому, была различной. Крестьяне в целом, по-видимому, не отличались членораздельной речью. Но независимо от того, были ли они неразговорчивыми и трезвыми, как в Ландах или Босе, или экспансивными и жизнерадостными, как в Лангедоке, крестьяне повсеместно опирались в своей повседневной речи на сложившийся фонд выражений, которые могли заменить собой общие идеи. Как старик Пер Мартен из широко распространенного учебника для начальной школы Эрнеста Лависса "Подготовительная неделя" (L'Année préparatoire).

В качестве моральной инструкции крестьяне говорили в основном пословицами, поговорками - готовыми выражениями мудрости или замечаний. Пословицы, - писал Пэр Горс, - это крестьянское вероучение, знания, которые он созрел и усвоил до самых сокровенных глубин своей души. Все его мысли - в них, и за их пределами он больше не думает".

e

Как и воспоминания, передаваемые из уст в уста, устная культура почти по определению подвержена изменениям и скоротечна. Выработанные ею формулы - почти единственное окно, через которое мы можем заглянуть в ее душу. На данном этапе наших наблюдений то, что они нам открывают, не будет очень новым, но если эти формулы являются достоверным свидетельством, то они еще яснее показывают тот мир, который мы оставили позади.

Философия жизни была стоической: "Когда человек не может перейти по мосту, он перейдет по воде"; "Когда у нас ничего не останется, нам нечего будет терять". Реализм был суров: "Ошпаренная кошка боится даже холодной воды"; "Слабый обманывает, сильный повелевает". В конце концов, кто-то должен был отдавать приказы: "Много хозяев - значит, нет хозяина". Песня вращающихся мельничных колес была "T'll do to you as you do to me". В любом случае, "кто-то чужая беда - сон". Иллюзий не было: "Нужно делать все, чтобы есть". И особенно когда речь шла о деньгах: "Чтобы завладеть кошельком, человек даже на медведице женится". Доверие было в дефиците: "Если бы знать, что творится по ночам, были бы железные двери"; "Напрасно сажаешь, если не огораживаешь"; "Кто пришел издалека, тому легче солгать"; "Легче поймать кролика, чем лжеца"; "Если ты платишь что-нибудь вперед, ты платишь своему мучителю". Но даже самые близкие родственники могут подвести, поэтому "Не раздевайся донага"; "Кто раздает свое добро перед смертью, тот заслуживает страданий". И в любом случае: "Кто жалуется, тот дольше всех живет".

19,

Один не выдавал секретов: "Не кричи слишком громко, потому что у кустов есть уши". Не доверяйте и мужскому благоразумию, ибо "Мужчина скорее проглотит

зубы, чем язык". Земля стоила столько, сколько стоил человек, но справедливости не было: "Кто работает, тот получает солому, кто не работает, тот получает пшеницу". А мирным в наследство доставались одни неприятности: "Прикинься овечкой - волк тебя съест". Не стоит слишком усердствовать: "Когда-нибудь тебе обязательно хватит земли". Но не было и сочувствия к бездельникам: "Крутись, Аделина, если хочешь иметь одежду на спине"; "Лентяй хотел бы поесть костного мозга, но сетует на то, что ему трудно расколоть кость". Нет места и для ностальгии: "Все прошлые годы хороши"; "У каждого дерева есть своя тень". И если "Для кого-то погода всегда хорошая", то большинство крестьян, скорее всего, добавляли к этому "но не для меня". Не было места и для умиления: "Умерла жена - новая шапка"; "Горе по умершей жене длится до самой двери". Что касается ребенка, то "лучше нагрузить его, чем наполнить".

Мудрость заключается в экономии: "Раздеть святого Петра, чтобы одеть святого Павла". И в благоразумии: "Не считай яйца в заднице у курицы"; "После ярмарки посчитаем коровьи шлепанцы"; "Всегда держи грушу на случай жажды". Мудрость заключалась также в знании своего места: "Свинопас в этом мире, свинопас в другом"; "Не притворяйся, что знаешь больше священника"; "Не пукай выше задницы"; "Не будь тщеславен, как блоха под бархатной шубой"; "Молодежь, не поднимай голову - это признак гордыни; поступай, как кукурузный колос: когда он созрел, то опускает голову". Держитесь подальше от глаз: "Человек счастлив только в своей норе". Прежде всего, держись подальше от сильных мира сего: "Кто суется между ног великих, рискует быть растоптанным". И от законников: "Верба - приют, пристав - друг, без друга и без приюта - быстро". Будьте осторожны с деньгами - "Вы задыхаетесь, если выплачиваете деньги, чтобы получить прибыль" - лучше обойтись без них.

В большинстве своем это отличные советы для выживания в мире, полном опасностей. Не зря баскская пословица гласит: "Старые слова - мудрые слова".

Итак, пословицы - это компактные идеологические высказывания - много материи, разложенной на несколько слов, согласно определению XVII века. Они раскрывают традиционный опыт, определяют правила и структуру, которые устанавливает общество для индивидов, формируют их менталитет, помогают им строить свою идентичность. Они очерчивают мировоззрение в доступных пределах. Буржуа в своем высказывании ссылается на великолепие Неаполитанского залива, но у соотечественника есть более доступные образы величия: "Кто не видел собора в Аухе и колокольни в Родезе, тот ничего не видел", - говорит юго-западный "пила". И еще ближе к дому: "Между Туде и Ла-Шапель (Тарн-и-Гаронна) денег больше, чем в Англии"; или: "В Маунтбеги у людей нет даже земли, чтобы сделать горшок". Наконец, пословицы регулируют элементарные отношения большинства людей не только с окружающими, но и с землей и работой.

Именно здесь проявляется английское представление о том, что в пословицах заключено остроумие одного человека и мудрость всех людей, придуманное городским умом. Мудрость, которую несут в себе пословицы, не является универсальной и не стремится к всеобщности. Мониторная пословица дает конкретный совет, вытекающий из местных условий. "Год ветра, год безделья", - говорит франко-комтуарец, имея в виду внезапные порывы сухого ветра с юга, предвещающие засуху. Франко-Комтуа также презирает северо-западный ветер, дующий весной, который он называет "колючим цветком" (air de pique-blanches), поскольку он вызывает поздние заморозки, убивающие цветение сливы до того, как плоды успеют завязаться. Отсюда и старая пословица, относящаяся к Парижу, который лежит в том же направлении.

o

n

Это не имеет смысла в центральной или западной Франции. С другой стороны, пословица Пуату о том, что орехи можно собирать в день Святой Магдалины (22 июля), не имеет смысла во Франш-Конте, где орехи созревают только в сентябре. В Морване рекомендации по весеннему севу очень точны: ячмень нужно сеять ко дню Святого Георгия (23 апреля), а к дню Святого Марка (25 апреля) будет уже поздно. Но это хорошо для ячменя и для широты (и высоты) северо-центрального плато. Дальше к югу это не применимо, как и другая диктовка Морвана: "Февральский дождь хорош как навоз, мартовский дождь не стоит и лисьей мочи". В Жерсе они, как правило, еще более дискриминационны: "Волу нужен дождь [для сена и соломы], свинье - сухость [для пшеницы, которую он получает]". В Лимузене свиньи едят желуди, а крупный рогатый скот пасется на траве. И мало кто за пределами соответствующей сельской местности не поймет "Год пчелиного ореха - год голода; год желудей - год нищеты", которая напоминает о трудных временах, когда на востоке люди ели пищу деревьев, которые они презирали, когда все шло хорошо.

Дующие с суровых возвышенностей Велая ветры, приносящие мелкий дождь и часто град, воспринимаются как приходящие из Прадельи в Верхней Луаре (прямо через границу), отсюда и низкий уровень pradellentcho. Аналогичным образом, в Жерсе, где преобладают ветры с запада и приносят дождь, сельские дома обращены на восток и повернутые глухими стенами в наветренную сторону. Для гасконских крестьян восток - это передний край (le devant), а запад - задний.

Практические советы фермерам Франко-Комтуа основывались на здравом смысле, который, возможно, не так уж и велик, как кажется на первый взгляд. Сеять пшеницу внизу, а виноградники сажать вверху. Сеять пшеницу во влажную землю, а ячмень - в сухую (об этом говорил еще Плутарх). Если вы хотите получить хорошую репу, сеяте ее в июле. С другой стороны, никогда не сеять озимую пшеницу после дня святого Климента (23 ноября); видимо, речь шла о чрезвычайных обстоятельствах, поскольку осенний сев был связан с праздником святого Дениса (9 октября). Все было изложено в рифму и связано со знакомыми ориентирами, что облегчало запоминание советов.

Так, поговорка гласит, что если в день Святого Медара (8 июня) идет дождь, то он будет идти 4о дней. Эта примета могла иметь смысл до реформы греческого календаря 1582 года, когда этот день приходился на середину июня, т.е. на время, когда погода мало меняется. В начале месяца, когда погода еще нестабильна, это имеет меньший смысл. Более яркий пример можно найти в целой серии поговорок о продолжительности дня, согласно которым к дню Святой Люсии (13 декабря) день начинает расти на крошечную величину - в большинстве случаев на блошиный шаг. Это было вполне корректно до 1582 года, когда праздник выпадал после зимнего солнцестояния, но не имеет смысла по современному календарю, поскольку 13 декабря дни все равно становятся короче. Тем не менее, эти поговорки продолжают повторяться - даже в Petit Larousse?

Подлинное крестьянское искусство было весьма ограниченным. Печатные изображения, наводнившие сельскую местность, с которыми мы вскоре познакомимся, были городским искусством, так же как устный рассказ - сельским. Но словесная образность крестьянства была очень богата - правда, выражалась языком, полным юмора и лиризма. Так, в Ливрадуа серпы называли волантами (летунами), потому что при использовании они летали и вращались в мгновение ока. Пастбища в бокаже Вандеи назывались mouchoirs a boeufs. Мелкие виноградари долины Марны к западу от Эперне называли абсентеистов из Реймса "горой", на которой они работали, "косстерами" - по названию бобов (cosses), которые росли между лозами и составляли основной рацион рабочих. Осенью банды сборщиков винограда, спускавшиеся, как орда, на виноградники, назывались les hordons. В Ниевре человек боялся чего-то не больше, чем адвокат - экю; а что-то делалось или делалось нарочно.

Так же как и собаки, созданные специально для того, чтобы кусать людей. В Иль-и-Вилене активным человеком считался тот, кто не ставил обе ноги в одно сабо, а отставшая от стада корова косила фиалки (faucher la violette). Популярная бретонская речь была (и остается) полна живописных метафор: жесткая вода, которая сильно изнашивает белье, "имеет зубы"; волны - это "крыша моря"; солнце - великий похититель масла, потому что оно его плавит; человек, раздувшийся от гордости, "растянут, как парус корабля"; тот, кто живет своим умом, "живет за счет ногтей". "Солнце переступило порог" означает, что человек умер или устарел. Человек бросается на что-то или на кого-то с жадностью, "как бедняки на бедняков". Что касается человека, который соглашается с кем угодно или подстраивает свою песню под что угодно, то он из того дерева, из которого делают флейты. Он может сыграть любую мелодию.

Во Франш-Конте похожей фразой называли тех, кто легко удовлетворяется: они из того дерева, из которого сделаны вилы. Вилы также используются для разбрасывания навоза в довольно больших количествах, поэтому, говоря о том, что легче потратить, чем сэкономить, говорили: "Что приходит с граблями, то уходит с вилами". Поскольку ткачи были, по пословице, бедны, то худой человек был худ, как собака ткача. А поскольку дорожники, как известно, не жалели сил, то и пот кантониста мог быть редкостью. Хлипкое или хлипкое строение - здание или брак - разваливалось, как замок, построенный из кукурузной шелухи. Кукурузные лепешки, известные как god или gaudes, нужно было долго размешивать, поэтому беспокойное ворочание в постели превратилось в "размешивать god". Аналогичным образом, термин farter, означающий растирание или изнашивание путем трения, как это делали комоды с пенькой, стал означать изнашивание простыней до ниток путем метания в постели.

Готовая образность языка привлекалась в музыкальных диалогах между группами девушек и парней на вечеринках, пирах и других мероприятиях, в чередовании куплетов (типа баскского коблака), которые придумывали и пели поэты (коблакари), стараясь перещеголять друг друга, или в почти ритуальном обмене шутками и шутливыми оскорблениями, которые распевали или выкрикивали пастухи, переходя с одного склона горы на другой. Все это, конечно же, способствовало дальнейшему пополнению арсенала локусов. Как и шутки, почерпнутые из местных преданий. Один из любимых старинных анекдотов рассказывает о людях, которых спускали в колодец на веревке. Человек сверху кричит, что больше не может держаться, а в ответ слышит полезный совет: "Поплюй на руки!". В другом случае хвалили мудрого старика, который один во всей деревне умудрился не поскользнуться и не расплескать воду, когда поднимался по грязному склону, ведущему от колодца. Почему? Только у него хватило ума поставить полные ведра, прежде чем он поскользнулся".

Рассказов было очень много. Некоторые из них были основаны на исторических событиях. В бургундском Шалонне сохранились воспоминания об имперских набегах XVII века; то же самое было в Брессе, где в начале 1900-х годов дети росли, молясь каждый вечер Богородице о защите от кайзерлигов капитана Лакузона. В других местах источником легенд были шведы времен Тридцатилетней войны.

Присутствие австрийских войск, по-видимому, оставило травмирующие воспоминания, так что в народных сказках австрийцы заменили даже сарацинов в качестве прототипов завоевателей прошлого, а остатки древних памятников часто приписывались австрийцам.'* Исторические воспоминания другого рода увековечивались в рассказах стариков, например, деда Леона Кете из Бурбонне, который "не знал имени господ, которые в течение своей долгой, почти столетней жизни управляли Францией; но мог без конца рассказывать о лютых зимах, когда черный хлеб... был редкостью, когда сугробы заваливали низкие двери, когда по несколько дней лежали в постели... чтобы спасти скудный провиант".

Исторический опыт и социальная напряженность также могли трансформироваться в басни и сказки. Тот факт, что лишь немногие из этих сказок доступны сегодня на родном языке, делает их анализ похожим на реконструкцию птеродактилей по нескольким костям: не хватает блеска в глазах. Во всяком случае, мы знаем, что старые сказки, как правило, адаптировались к крестьянскому миру. Золушка, которая в версии Перро является дочерью дворянина, в устных сказках предстает крестьянской девушкой: она прядет шерсть и охраняет овец. Именно занимаясь этим скромным делом, она встречает фей, которые дарят ей одежду и обувь - не для танцев, а для посещения мессы, и именно в церкви она встречает принца.т Точно так же в литературной версии "Красавицы и чудовища" Красавица - дочь купца, но во всех устных версиях она гораздо более низкого происхождения: ее отец - дровосек, садовник, виноградарь или подсобный рабочий, в зависимости от региона. Даже короли многих сказок больше похожи на зажиточных фермеров, чем на монархов: они сами нанимают слуг, выходят встречать пастуха или отправляются на ярмарку, спрашивая дочерей, не хотят ли они что-нибудь привезти. В одной бретонской сказке, более примитивной, чем большинство других, крестьянский парень с помощью феи завоевывает свою принцессу, несмотря на недобросовестность и интриги окружающих ее придворных. В конце концов, однако, пара возвращается жить в деревню юноши, где они счастливее, чем в королевском дворце, потому что "короли окружены толпой паразитов, все ленивые и лживые".

Каждая поразительная особенность природы объяснялась сказкой. Сойки когда-то были голубыми, но потеряли свое великолепное оперение, потому что одна из них показала место, где под снопом кукурузы прятался Иисус. Минеральные источники, как правило, были результатом вмешательства фей. Отдельные форты, скалы и пещеры имели свои легенды, в основном о страшных битвах, в которых все бойцы, похоже, погибали (память о крестьянах, выходивших после того, как воины делали свое кровавое дело), о злых лордах и изнасилованных невинных пастушках, о благородных охотниках и их банде, осужденной на смерть.

Гаргантюа и Пантагрюэль навеки остались в народных легендах, но не менее часто встречаются и местные герои, такие как морванский Джон из Медвежьего рода и два его спутника - Вринг-Оук и Тот, Кто Поворачивает Ветряные Мельницы, Дуя Сзади себя.

Крестьянский герой может быть очень сильным, но столь же часто он юмористичен и хитер. Насилие, похоже, оставлено специалистам: трактирщикам, убивающим путников (путешествия никогда не бывают безопасными), но в основном дворянам. Последних, как злодеев, в некоторых рассказах мог бы заменить Сатана, так же как и богатого фермера, крупного землевладельца или дворянина. Вымышленные опасности уступали место реальным угнетателям, угнетатели принимали символическую форму зла; фантазии крестьянина давали ему вожделенный шанс одержать победу над тем или другим. Во многих сказках дьявол пытается использовать в своих целях какого-нибудь деревенского клоуна, которого он принимает за глупца, заманивая "мужлана" в контракты, сделки или сельскохозяйственные эксперименты ради собственной выгоды - совсем как, должно быть, выглядел в глазах крестьянина чужой буржуа или хозяин поместья.

Бегство в миф или басню давало возможность заменить невозможное действие, проецировать ненависть и обиду, отбросить страхи, поместить страдания, труд и ужас в другой мир, где они могут быть преодолены магическими средствами или просто вымышленным исполнением. Так, средневековый роман о четырех братьях Аймон, переведенный на бретонский язык в XVI веке, стал уже не историей о четырех рыцарях, сопротивляющихся принцу (Карлу Великому), а историей о восставших пастухах, утверждающих свою независимость ("У нас нет хозяина, потому что мы самые сильные") и артикулирующих ненависть крестьян к дворянам.

Истинно бретонские истории, настаивает Ф.М. Дегинье, сам крестьянин, легко узнать по теме встречи крестьянина с господином или крестьянина с дьяволом, причем враг всегда в конце концов оказывается побежденным хитростью крестьянина или вмешательством священника. Последнее иногда приводило к плачевным результатам, как это видно из сказки, рассказанной в Нижней Бретани, чтобы объяснить происхождение картофельной болезни, поразившей регион Куимпер в конце 1840-х годов.

Волшебник Финистер отправился на дьявольскую ярмарку в Гурин (Морбиан) и купил черного кота, чтобы тот помогал ему в его затеях. Кошка, конечно же, была дьяволом, и только мощный экзорцизм мог избавить от нее землю.

В 1845 году кошку удалось изгнать, но перед исчезновением она испустила такой мощный пук, что сбила с ног экзорциста и заставила почернеть все листья картофеля в округе.

Голод и страдания голодных 1840-х годов надо было объяснить. Бедные обвиняли богатых, которые их поглощали, загоняли в леса и морили голодом; богатые обвиняли бедных, которые слагали песни против картошки, которую им приходилось есть слишком часто за неимением других вещей, и тем самым вызывали гнев Божий. Наконец, все сошлись на том, что во всем виноват дьявол, что, возможно, помогло смягчить социальный конфликт".

О том, как народное воображение работает в политической и экономической сфере, можно судить по некоторым историям, родившимся в период Третьей республики. В 1889 г. рассказывали, что генерал Буланже встретил в пещере Бальме в Дофине дона Карлоса (легитимиста) и Мандрина (бандита). В 1898 г., когда зерно было в дефиците, распространилась история о том, что евреи скупили большое количество зерна, погрузили его на корабли и приказали выбросить в море. В 1906 г. по Сет-дю-Норду распространилась информация о том, что умершие монахи и монахини пришли искать членов гонимых религиозных орденов и прятать их в пещерах до лучших времен. Во всех этих историях традиционные мотивы типично переплетаются с фактами. Но к этому времени популярная пресса дополняла народное воображение, и необыкновенные фантазии Лео Таксиля, написанные в стиле fin-de-siécle, свидетельствуют о том, что современный фольклор стал преимущественно городским.

К тому времени и традиционные рифмованные пословицы во многих местах были забыты. Теперь каждый, писал собиратель пословиц Франш-Конте в 1876 г., может позволить себе печатные календари, показывающие фазы луны и указывающие время посева, посадки и других работ. В других местах такое развитие шло медленнее, но даже в диком Морване мы слышим, что в 1911 г. во Флети (Ньевр) "нынешнее поколение не знает поговорок, которые раньше управляли всей жизнью". "Нынешнее поколение получило школьное образование, а в школе учат общепринятым поговоркам, предпочтительно выкованным в городских условиях. С появлением школ в 1880-х годах рухнули и исчезли своеобразные институты, призванные передавать нравы, предания и мудрость деревни, такие как лотарингские пиат-баны и куараи д'энфанс, где дети впитывали в себя предания местных ремесленников и других старших через традиционные сказки. Вместе с ними исчезла еще одна опора устной традиции.

Притчи по-прежнему использовались для привития взглядов на жизнь, на добро и зло, но это были уже совсем другие взгляды. Они учили отсроченному удовлетворению - "что откладывается, то не пропадает", - с чем ни один крестьянин не согласился бы, и правильно. Они учили, что каждый волен выбирать на свой вкус и цвет, что противоречило общинному мнению; что все профессии хороши ("нет глупой профессии"), в то время как каждый человек знал, что одни лучше других; что дни следуют один за другим, но все они разные. Они учили, что время - деньги, а кредит - ценность; что все новое - прекрасно; что просто захотеть чего-то - значит достичь этого (человек добивается успеха, если действительно этого хочет); и что ценности и образ жизни относительны: другие времена, другие пути. Крестьянин мог бы сказать "другие места, другие пути", но он знал бы, что только его собственные пути правильны.

Традиционная мудрость теперь уважала приличия. Господствующий класс по-прежнему считал, что только дурак может пытаться пукнуть выше своей задницы, но теперь подобный язык был отнесен только к сочинениям Монтеня, когда они не подвергались эксгумации. И ничто не могло быть принято иначе как на французском. Поэтому было много исключений. А память была короткой. В любом случае, старые люди уже не были мудрыми по определению, а старые слова уже не были мудрыми словами.

Глава 26. СГИНУЛ - ЭТО МУЗЫКА

В ТО ВРЕМЯ, когда свет был плохим, поводов для развлечений мало, публичные выступления вне церкви или ярмарки строго ограничены, музыка - домашняя и танец - играли важнейшую роль в жизни крестьянина.

Музыка была в основном песней: песней пастуха или пастушки, тружеников полей или прохожих, нищих у дверей, ткачей у станка или прядильщиц; мелодией, под которую рассказывалась сказка, баллада о памятном событии, бретонский гверц или баскская импровизация; вступительным вызовом в трактирных потасовках; основой и основой танца.

Певческие диалоги связывали крестьян или пастухов за много километров друг от друга. Жены по песням узнавали своих мужчин, возвращавшихся домой в вечернее время. Старики вспоминают, что "как только мы вдвоем выходили на дорогу, мы начинали петь". Во время эпидемии холеры 1833 г. бретонские крестьяне, на которых не обращали внимания официальные циркуляры и плакаты, прислушались к песне, в которой им рекомендовалось соблюдать меры предосторожности: есть мало фруктов и подмешивать уксус в воду для питья. Нищие разносили эти баллады из деревни в деревню, с фермы на ферму, а возможно, и с микробами холеры. В октябре 1870 г., когда префект Финистера рассылал приказы о мобилизации резервистов в ополчение, в его циркуляре была указана "деталь, имеющая важное значение: пусть те ополченцы, которые играют на musette или biniou [волынке], обязательно возьмут с собой свои инструменты. Они получат дополнительное жалованье".

Румынский исследователь доинде обнаружил множество народных песен, занимающихся с несчастьями, эксплуатацией, налогами, жандармами, воинской повинностью, голодом, ростовщичеством, угнетением и бесконечными страданиями крестьян, горечь которых едва ли можно сдержать.

А в Пиренеях мы слышим о женщинах, которых нанимали во время жатвы, чтобы они пели старые песни сегаиров. Они не работали, а просто шли за линией жнецов и пели, чтобы придать им ритм и сердце".

Песни об урожае могли быть связаны с местной легендой, например, о Жанне д'Ой-мет, соблазненной и оставленной сыном короля; или юмористическими, или полурелигиозными. Они также отсылали к самому произведению. В "Лоте" "соловей поет на моем позвоночнике" - это жесткость в спине и конечностях тех, кто проделывал свой путь, согнувшись почти вдвое, чтобы резать серпом "bas e round", низко и равномерно. Но, как и в данном случае, многие трудовые песни на самом деле были послерабочими. Один из респондентов фольклорного исследования отметил, что в Коррезе песни молотильщиков чаще появлялись в книгах, чем в амбарах, поскольку молотьба была тяжелой работой и поднимала достаточно пыли, чтобы отбить охоту даже у самых веселых работников. Поэтому флагель чаще звучал, когда мужчины пили или просеивали зерно.

Тяжелая работа, где требуется дыхание, не способствует пению". Возможно, поэтому мы слышим о женщинах, поющих дома для развлечения, где у них не было полевых работ, в то время как неподалеку, где они были "рабами земли", они молчали. Именно поэтому так много песен приписывается пастухам и ремесленникам. Бретонские ткачи, часто работавшие в домах своих заказчиков и перевозившие свои рамы с фермы на ферму, имели целый репертуар; их примитивные станки издавали "странный отрывистый звук", стаккато виолентных лязгов и столкновений, когда блоки прогоняли челнок через основу.

Но, опять же, кузнецу или кузнецу необходимо дыхание, и в любом случае его работа часто требовала полного внимания. Я склонен сомневаться в подлинности трудовых песен, связанных с греблей или забиванием свай, каким бы отточенным ни был их ритм. Именно более рутинные, повторяющиеся работы, такие как перетаскивание троса и подсчет улова соленого трески, располагают к пению и созданию песен. Поэтому великой бретонской фабрикой песен, "где поют столько же, сколько во всей Бретани", была льняная страна Трегорруа. Именно девушки и женщины, прядущие пряжу, пели во время работы и передавали песни. Точно так же в Арденнах именно прядильщицы вносили наибольший вклад в песенный фонд, исполняя "бесконечные, слезливые мелодии (купленные у торговца балладами) о жизни мужчин, ожидающих смерти в тюрьме, или о том, как мать вдруг узнает ребенка, украденного цыганами". Здесь, как и во многих других случаях, трудно сказать, сколько было привнесено извне, а сколько импровизировано.

Импровизация, в любом случае, является имитацией: существующих форм, моделей. заимствованные из знакомых баллад. А песни, которые традиционно импровизировались на свадебных пирах, будь то местным жителем с хорошей репутацией или всеми гостями, по очереди произносящими куплет, должны были держаться довольно близко к заурядным, успокаивающим ритмам"? Местные мастера песни как таковые, по-видимому, были довольно редки, о чем свидетельствует репутация тех, о ком мы иногда слышим, и редкость их отпечатка на песне. Крестьяне, часто ставившие свои имена или инициалы на плите или перемычке, каминной полке, кресте или палке, похоже, почти не оставляли следов на композиции. Один из двух случаев, с которыми мне довелось столкнуться, - это объявление лирика из Бурнезо (Вандея).

Поскольку многие импровизации были мимолетными, очень приятно оживить и сохранить эту сцену, а также дать Эклерси и доброй жене Шале, не забыв про тыкву, небольшую нишу в истории.

Такого рода произведений осталось немного. Зато есть, благодаря фольклористам XIX века, пасторали и колядки. Первые не следует смешивать с такими городскими патриотическими подражаниями, как "Песня для пастуха" лиможского поэта Жозефа Фуко.

Да здравствует французская молодежь! Они все делают хорошо. Неважно, дерутся они или танцуют, таких вы еще не видели!

В отличие от подобной чепухи, которую ни одна уважающая себя пастушка и не подумала бы произносить перед своими овцами, настоящие пастурельки, которые пели, охраняя стада или обмолачивая кукурузу вечером, представляли собой миниатюрные эклоги и обычно были посвящены встрече кавалера и пастушки. Как ни странно, встреча часто заканчивается неудачно для джентльмена, которого обманывает или выставляет дураком хитрая девица: инверсия ролей, обеспечивающая фантазийную месть за неудовлетворенную тоску и за презрение, которого деревенские девицы вполне могли ожидать от городского кавалера. Не менее показательно и то, что в форме диалога джентльмен почти всегда говорит по-французски, а девица отвечает на местном диалекте, как в данном примере "La Bargieira et lou monsur", где деревенская девушка говорит на лимузенском, а месье - на французском .

Такое же смешение языков наблюдается и в noéls. Ведь с начальством, когда была возможность, говорили по-французски. Естественно было использовать его при обращении к Богу или святым. Одевались также по случаю, о чем свидетельствует ноэль из Морвана.

В одной из ноэлей Нижнего Кверси пастухи, спешащие в Вифлеем, останавливаются, чтобы забрать Жана Франса, единственного человека в деревне, говорящего по-французски, потому что нельзя говорить с Богом на патуа. В остальном, однако, такие песни относятся к святым персонажам в привычном ключе. Один из пастухов в песне Noél из Аллье спрашивает, не ревновал ли святой Иосиф, узнав о беременности Марии. Другой, в песне Коррезе, опасается, что раз Мария девственница, то у нее не должно быть молока для Иисуса, и приносит его с собой. В Гаскони ангел, разбудивший пастухов, говорит по-французски, и они не понимают, что он им говорит. Он просит говорить так, чтобы его понимали, и обращается к гасконцам, чтобы сказать им, что им посчастливилось услышать новость, которую он принес. Слушатели сомневаются: "Счастливая судьба - не наш удел, она не предназначена для бедных пастухов", - но послушно отправляются в Вифлеем. Но когда они добираются до хлева, святой Иосиф не открывает дверь, так как боится незнакомцев. Они просят его заглянуть в мансардное окно и посмотреть на паспорт, который дал им ангел: "Вы пришли не по адресу", - говорит Святой Иосиф. "Я всего лишь бедный ремесленник, который не умеют читать".

Печаталось очень много ноэлей, но они имели городское происхождение, о чем свидетельствует воспроизведенная Женевьевой Боллеме колядка торговцев, в которой врачи, ювелиры и печатники предлагают подарки, а пекари призывают подчиняться полицейским правилам и давать честную меру. При изготовлении ноэлей использовалось то, что можно было приобрести на месте, и, скорее всего, это было связано с шуточным обращением к соседям, местной знати, а возможно, и к хозяевам постоялых дворов, которым не позволялось забывать, что они отказали в приюте нуждающимся путешественникам.

В Вифлеем приходят не только стада и крестьяне, но и ткачи и сержанты, приносящие в дар холст и камвольную ткань. Купцы предлагают капусту, репу, лук и цикорий для семейного рагу - более вероятные продукты, чем деликатесы городских колядок. Когда дары преподнесены, пастух (наделенный именем песнопевца - Перрин Мореа) возносит молитву Младенцу Иисусу.

Возможно, просто большее количество ноэлей сохранилось из-за их сезонного повторного использования и интереса к ним фольклористов. Во всяком случае, несмотря на то, что традиционные ансамбли, исполнявшие их, постепенно вытеснялись из городов (как, например, из Мулена в 1866 г.), ноэли продолжали исполняться в оригинальных вариантах по крайней мере до конца века."

Подобно ноэлям, но более осознанно, к ним обращались и некоторые популярные песни.

В них, как правило, затрагивались социальные, экономические и, наконец, политические проблемы. Если они не принадлежали семинаристам, священникам или балладистам среднего класса, то, как правило, были написаны городскими ремесленниками.

Мы также узнаем о местном песеннике из Нойзонвиля (Арденны), двадцатичетырехлетнем слесаре по фамилии Демулен, который собирался с другими кузнецами в одной таверне, где они пели и танцевали, а также (по словам представителей жандармерии) пели подрывные песни, написанные Демуленом. Это было в 1850 г., и когда маленькая банда прошла по Нейзонвилю в красных капотах (фригийских шапочках времен революции), распевая песни Демулена, они столкнулись с полицией и предстали перед судом". Но Нейзонвиль был большим рыночным городом, и у компаньонов - подмастерьев, состоящих в торговых гильдиях, - была традиция придумывать песни, которые редко перекликались в деревне.

После 1848 г. в сельскую местность хлынет поток подрывных песен, но даже в самой аутентичной из них, "Песне виньеронов" Клода Дюрана 1850 г., автор находился под влиянием стихов Виктора Гюго. Самое известное и наиболее часто цитируемое стихотворение революционной бухты было написано дрейфующим городским поэтом Пьером Дюпоном:

О! Когда придет время прекрасного, Когда пройдут миллионы и столетия, Когда Жан Гетре назовет Республику пайсанов?

Конечно, политическая агитация в условиях минимальной грамотности часто прибегала к песням и декламации. В списке агитаторов, арестованных в Жиронде после 2 декабря 1851 г., значились двое рабочих, которые, как и Демулен в Арденнах, сочиняли "плохие стихи": Пьер Вижье, который был бондарем, а теперь занимался сочинением политических песен и стихов, и Эли Буазак, булочник из Пьян-сюр-Гаронн, который "пишет плохие стихи и считает себя предназначенным к возвышенной судьбе. Отсюда и недовольство "**. Такие люди писали по-французски, и их продукция была так же верна народному сознанию, как донесение жандарма. Другие, более искушенные, надеялись достучаться до крестьянства, пишущего на местном наречии.

Но это относилось только к политической продукции городских шансонье, и даже их произведения еще можно было встретить на дорогах в 1854 г., когда полиция Йонны сообщила о конфискации нескольких подрывных газет, а в Морване "La Morvandelle" высмеивала двуличного цезаря, погубившего свободу. Можно скептически отнестись к сообщению о "патриотической песне спонтанного и народного происхождения" в Йонне, приветствовавшей увеличение призыва в Крым. Но вполне можно поверить, что сапожник из Гарда Исаак Маурин, осужденный на шесть дней тюрьмы, виновен в написании песни на языке патуа, "возбуждающей ненависть и презрение граждан друг к другу" и настраивающей бедных против богатых.

Третья республика имела свою долю спонтанных политических песен. В 1876 г. в Веслуде (департамент Эсна), когда крупные землевладельцы решили огородить свои земли проволокой и тем самым лишить односельчан общих пастбищ, последовавший за этим большой судебный процесс между пиктами и труандами вызвал сатирические песни. В Совета (Sauvetat), в Гайенне, 1885-1890 гг. были одним долгим сражением между приверженцами священника и мэра. Секуляристский клан использовал в качестве политического оружия песни на языке патуа, написанные или адаптированные к конкретным условиям и исполнявшиеся на деревенской площади. В Арьеже в Жестье политические песни сочинялись и исполнялись на карнавале в 1894 г., а два года спустя в Капуле мэра обвинили в том, что он подговорил молодежь готовить такие песни к местному празднику 2 августа. В 1904 г. во время забастовки рабочих виноградников в Бофоре в Минервуа один из владельцев вступил в конфликт с пикетчиками: "Они сочиняют ему песню, в которой называют его железной головой". Придумывание песен в качестве аргументов в конфликте продолжалось вплоть до Первой мировой войны. Хариваризаторы также хорошо знали, что нет более запоминающегося способа достать оппонента.

Как и Эжен Потье, Морис Агулхон считает, что народная традиция в песнях и других старых формах пострадала от брака политики и фольклора, который привел к тому, что правительство пошло против них. ® То, что мы называем фольклором, всегда отражало местную политику. Когда местная политика стала национальной, правительство начало вмешиваться; представители власти ополчились против деревенских песенников, фарандолов, карнавалов и т.п., вполне готовые потерять ребенка вместе с водой.

Но сам брак с политикой отразился на фольклоре. Песни одними из первых почувствовали влияние внешнего мира и, как кажется, в большинстве случаев приветствовали его. Народная музыка популярна не по своему происхождению, а по тому, кто что принимает. Мы уже видели, как ноэли и пасторали вбирали в себя более изящный французский язык, хотя бы для того, чтобы высмеять его. И, судя по всему, другие традиционные диалектные песни, такие как новогоднее гильоше Гаскони ("au gui lan neuf"), были изменены французами XVI-XVII вв. - гасконцами, которым приходилось объясняться с французскими чиновниками, чтобы получить чаевые.°° Однако важнее таких неустоек то, что песни путешествовали. Учитывая относительную скудость местных источников в сельской местности, необходимо было постоянно пополнять их запасы, и в этом плане охотно принимались материалы извне.

Их охотно разучивали и даже покупали на ярмарках или у странствующих разносчиков. Большинство из них заимствовано из водевилей и старых опер. И большинство из них были городскими творениями. Но были и другие. Жорж Санд рассказывала о менестреле из окрестностей Ла Шатра в Берри, который говорил ей, что каждый год отправляется искать новые танцевальные темы среди лесорубов Бурбоннэ, потому что они - самые лучшие композиторы в мире.

Многие баллады, которые пели ткачихи и прядильщицы, были на французском языке или, по крайней мере, приходили из-за пределов прихода. Это тоже не могло не привести к появлению странных тем и представлений. Даже в пределах Бретани портные и саботажники, странствующие нищие и оборванцы, которые выносили песни из Трегорруа, должны были переносить их в регионы, где речь была другой, а возможно, и ритм. Неудивительно, что французский язык мог появиться как lingua franca.

Наконец, несмотря на то, что большинство сельской музыки было песенным, лучшей (то есть самой дорогой) была инструментальная музыка. Инструментальные общества, созданные по образцу оркестров, сопровождавших армейские части до организации полковых оркестров в 1860 г., были основаны еще в XVIII в. для игры на духовых, деревянных и медных инструментах. К середине века в каждом небольшом городке, где была возможность, был свой оркестр для особых случаев; но такие выступления оставались, по словам субпрефекта Серета в 1894 г., "редким развлечением в сельских коммунах". Инструменты стоили дорого, учиться играть было трудно, а при отсутствии значительного числа жителей нельзя было рассчитывать на то, что удастся добиться чего-то большего, чем флейта и барабан. Тем не менее, оркестры (и кафе) небольших городов распространяли городские музыкальные вкусы далеко за их пределы. От местных и странствующих музыкантов ожидали соответствия, и при наличии выбора их нанимали и платили соответственно. Они старались следовать моде. А те, кто играл для собственного развлечения, старались следовать им. К 1880-1890-м годам козопасы в окрестностях Ла Гард-Френе (Вар) со своими самодельными флейтами "прекрасно подражали настоящим музыкантам, которых они звучали на деревенских праздниках. Они играли польку, мазурку, кадриль". Волынки и флейты, хурди-гурды сопровождались определенными мелодиями.

На смену им пришли более модные инструменты - аккордеоны и медные духовые, а песнопения и танцы, которыми они сопровождались (как в Вандее), также отошли на второй план. Возможно, они все равно бы ушли, ведь деревенские жители стремились к городской музыке еще до того, как к речи.

n

В сборнике песен, собранном им до 1848 г., хранились не родные предания, а песни и стихи, наиболее характерные для официальной культуры: "Noble espérance, De notre enfance"; "Un ange au radieux visage, Penché sur le bord d'un berceau".

Чем чужероднее язык, тем выше его престиж. Но когда они сочиняли стихи и песни, то откладывали это в сторону. "Это горожане, это mossteu noutr' mdétre, чьему языку они пытаются подражать". Как только крестьянин считал себя достаточно хорошим, он хотел петь по-французски. В его представлении хорошая музыка - это джинглы из мюзик-холла. Он пытался подражать им или ждал, что это сделают за него местные менестрели. Что касается песен на языке патуа, то в них искали вдохновения грамотные горожане. То, что Шарль Нисар называл la muse foraine, интересовалось только парижскими товарами. Стремление к новизне в сочетании с престижем городской жизни и деятельности сделало песни одним из главных путей проникновения национального языка в чужую сельскую местность.

Самый яркий пример - "Марсельеза". Родившись в Страсбурге как боевая песня Рейнской армии 25 апреля 1792 г., новая композиция получила первую официальную афишу в салоне мэра города вечером следующего дня, затем в воскресенье, 29 апреля, ее исполнил оркестр Национальной гвардии и спели лионские добровольцы из Первого рейнско-луарского батальона, которые прошли парадом по Страсбургской площади вооружений. Через несколько дней песня была напечатана, а 17 мая мы узнали, что ее поют в Монпелье. Через несколько дней делегат Конституционного (то есть жирондистского) общества Монпелье привез ее в Марсель, где 22 мая исполнил ее, вызвав большой энтузиазм, в конце банкета Конституции. Уже на следующий день песня была напечатана в местной прессе. Что еще важнее, она была напечатана на отдельном листе, несколько экземпляров которого были розданы каждому добровольцу Марсельского батальона, в то время поднимавшегося с некоторым трудом. Поскольку они постоянно пели эту песню и раздавали ее экземпляры во время похода на Париж, который занял весь июль, песня стала известна как гимн или воздух марсельцев.

В связи с этим возникает интригующий вопрос: кто пел "Марсельезу"? Или, точнее, как получилось, что эти молодые рекруты с такой готовностью исполнили песню на французском языке? В 1792 г., судя по всему, французский язык был так же чужд большинству провансальцев, как сегодня сенегальцам, а может быть, и больше. Простые жители Марселя понимали по-французски достаточно, чтобы вести дела и другие повседневные операции, но редко говорили на этом языке. Это позволяет предположить, что среди добровольцев, которые, как мы знаем, возглавлялись молодыми людьми из высших слоев общества, а значит, двуязычными, было немало тех, чья профессия тяготела к французскому языку: бывшие солдаты, журналисты, ремесленники, грузчики. Один из писателей 1840-х годов утверждал, что в корпусе добровольцев было всего несколько истинных марсельцев среди сбродного инородческого элемента; и хотя он является враждебным свидетелем, но один из них мог разумно предположить, что в большом порту будет много чужаков, что многие из них будут политически свободны, что некоторые будут рады найти работу, даже в армии, и что они хотя бы немного понимают по-французски. Как бы то ни было, эта смесь "грубых людей из народа" и молодых людей из высших классов, использующих "иностранную речь, смешанную с бранными словами", поразила воображение народа на всем пути следования. Они также пели гимн Руже де Лисла, к которому добавили припев на провансальском языке:

Марке, тру де Диу. Маркеу, петарда Диу. Leis émigras, noum de Diou. N'avouran ges de bouen Diou Qué leis curé monar et vieou.

Но, очевидно, что везде, где они проходили, запоминались и усваивались слова на французском языке.

К осени гимн, созданный на далеком северо-востоке и распространявшийся сначала с юга, а только потом из Парижа, распевался по всей Франции - "всеми войсками и детьми", уточнялось в донесении от 28 октября, тем самым называя главных проводников его проникновения. Уже через некоторое время мы узнаем о первом контр-использовании этой волнующей мелодии: версию на вендском диалекте запели повстанцы запада. За ней последовали другие. Парадокс заключался в том, что новый гимн был связан с городом, жители которого не говорили по-французски, а многие и вовсе не считали себя французами, но даже те, кто не говорил по-французски, могли его петь, и пение наделяло их даром языкознания. Мы слышали о политическом бунте в Тарасконе в 1850 г., где, как утверждают, красные яростно кричали, распевая "Марсельезу". Песня даже помогла певцам овладеть элементарными знаниями национального языка и, возможно, побудила их к дальнейшему его изучению. Во всяком случае, несмотря на запрет Второй империи, "Марсельеза" не исчезла. В одной из рабочих песен 1853 года, в которой подмастерья отправляются на понедельничную пьянку за город, они усаживаются за стол и поют, не переставая пить:

И если кто-то из нас это знает, пусть поет "Марсельезу"!

В 1858 г., после покушения Феликса Орсини на жизнь Наполеона III, мы узнаем, что песня вызвала инцидент в одной из рутальских коммун в Пиренеях.® Лишь немного позже молодой Арсен Верменуз научился играть на трубе ради этой мелодии. В 1879 году республиканцы восстановили ее в качестве национального гимна, и к 1890-м годам она полностью стала таковым. Военно-патриотическая песня одной из политических группировок в итоге стала песней всех, неся в себе не только язык ее текста, но и мощный национальный настрой. "Марсельезу поют, конечно, за ее слова, - говорил в 1902 году Морис Баррес, - но [особенно] за массу эмоций, которые она вызывает".

Могло ли что-то, кроме песни, произвести столь сильное впечатление? Конечно, кроме "La Marseil", было много других песен на французском языке.

laise", и некоторые из них были очень популярны, в частности, песни Пьера-Жана де Беранже в 1830-х годах. Франсуа Мазюи, писавший в 1854 г. в Марсель, подчеркивает влияние этих и других французских песен на распространение национального языка. Таким образом, национальная интеграция, помимо всего прочего, включала в себя и войну песен. Прежде чем образованные люди обратились к коллекционированию популярных песен, как мухи на булавках и так же мертвы, они преследовали их своим гневом. Песни сопровождали танцы, и их, как и танцы вуалеток, с которыми они часто ассоциировались, на протяжении всего столетия неуклонно осуждались как грубые, непристойные, развратные, подстегивающие нескромность девушек и похоть мужчин. Безусловно, некоторые из дошедших до нас текстов должны были заставить респектабельные уши гореть. Довольно мягкий пример - Шатонеф в Сентонже, где танцевали очень быстрый рил под названием "Le Bal de Suzon" или "Bal de Péte la Veille":

Suzon est encor'q'une enfant

Qui fait tout c'que sa mére lui défend. Как только она задумывается, она возвращается: Péte! Péte! Péte! Péte!

Как только она встает, она возвращается: Péte! Péte! Péte! Péte!

Péte, veille, en attendant.

Как и многие его единомышленники, Ксавье Тириат, писавший о Вогезах в конце 1860-х годов, подчеркивал вульгарный характер местных песен в противовес "песням, пришедшим из больших городов и написанным в наше время", которые он считал "вдохновенными и правдивыми выражениями благородных чувств"? Такие чувства были сильнее у профессиональных носителей цивилизации и грамотности - учителей.* Песни, как и другие формы народной культуры, лучше изживать, и чем скорее, тем лучше. "У нас в деревне, - ворчал один из потенциальных реформаторов в 1860 г., - только и слышно, что "грубые и нечистые песни... банальные мелодии... нецензурные и деморализующие тексты". Местная молодежь, собирающаяся на вейлы, - ворчал один священник в Пиренеях, - оглашает долины своими мощными дурными голосами, "напевая воинственные и эротические песни, которые, к счастью, они не всегда понимают". Их можно заменить назидательными гимнами Богу и природе; возможно, школы смогут отучить их от дурного образа жизни. Педагог соглашался: песни, которые бы улучшали нравственность, облагораживали чувства, облагораживали дух, развивали интеллект, были совершенно неизвестны. Школьные учителя (писал Поль Бордес) должны были понять, что их долг, даже миссия - пропагандировать такие песни.

В 1864 г. школьный инспектор департамента Ауд с гордостью сообщал, что "развратные песни, ранящие даже самый скромный слух, благодаря школам и инициативе учителей заменены религиозными и патриотическими хорами многочисленных орфеонов (хоровых обществ)". При Республике такие добродетельные, но единичные усилия превратились в общенациональные кампании. Жюль Симон, министр народного просвещения в 1872 г., был поражен вульгарными оборотами и глупыми текстами песен, которые пели рабочие и крестьяне, собираясь вместе. Он попытался исправить ситуацию, в частности, распространив сборники песен для использования в школах и сделав уроки пения важной частью программы начальной школы. В этих песенниках, составленных по немецким образцам, были собраны песни, которые явно были направлены на воспитание чувства родины, цивилизованности и нравственных идеалов. Эта программа оказалась настолько эффективной, что уже к середине 1880-х годов мы слышим на холмах эхо не развратных частушек, а песен Поля Дероуледа, выкрикиваемых восторженными школьниками. Песни, выученные в школе, отмечал в 1894 году довольный Феликс Пеко, начинают заменять среди взрослой молодежи "дурные песни, которые были слишком распространены в

Франция".

У школ был важный помощник - орфеон, которым часто фактически руководил учитель. По мнению Амедея Ройхселя, одного из великих апостолов певческого вероучения, не было более общественно полезной профессии, чем хормейстер. Совместное пение имело большую моральную и интеллектуальную ценность, "если только народное пение может быть поднято от простого музыкального заикания до уровня художественного выражения, отражающего утонченность и прогресс музыкального вкуса"'.

Орфеоны и более типичные для рабочего класса певческие общества начали появляться в Париже и на севере страны в период Реставрации и распространились по всей Франции после 1850-х годов. В течение XIX века было создано около 1 000 таких групп, но лишь немногие из них оказались действительно долговечными, и еще меньше тех, кто приблизился к сельскому уровню. В 1906 г. Ройхсель обнаружил всего 58 орфеонов, основанных до 1880 г.; 15 из них находились на севере, 8 - в Париже или его пригородах, 5 - в Лионе, 3 - в Тулузе, 17 - в других столицах департаментов, а остальные 10 - в довольно важных провинциальных городах. Аналогичное впечатление оставляет изучение картотеки ассоциаций департамента Пиренеи-Ориенталь, из которой следует, что все хоры департамента находились либо в кантональном, либо в окружном городе. Причем большинство из них датируются 1890-ми годами, а самый ранний из них был основан в 1886 году. Даже в Ниме, Марселе, Монпелье, где певческие коллективы являлись инструментом официальной культуры.

Рабочие имели отдельные общества, исполняли произведения на местном диалекте собственного сочинения, но избегали публичных выступлений с "песнями на вульгарном языке". Когда в 1852 г. Луи Наполеон посетил Экс-ан-Прованс, попытки организовать для него исполнение провансальских песен не увенчались успехом.

Тем не менее, орфеонисты соревновались с другими певческими обществами соседних городов, и когда они побеждали, в честь их триумфа звонил большой колокол города. Победители въезжали в свой город в триумфальном шествии, а открытые кареты, в которых они ехали под оркестр к ратуше, забрасывали цветами, где их чествовали за почетным вином. (Madame Camescasse, Souvenirs, pp. 83-85.) Это похоже на очень позитивную интеграцию в ритуалы официальной культуры.

Однако в сельской местности все это происходило гораздо дольше. Не то чтобы сопротивление было преднамеренным, оно зависело от коммуникаций, удобств, ограниченности средств. Традиционные песни уходили вместе с бедностью и изоляцией и во многом зависели от выживания традиционных носителей песни. По мере того как деятельность этих носителей сокращалась, деревенские песни, как и деревенские вейлы, уходили в прошлое. В 1873 г. мы слышим, что нищих в Форезе и Веле стало мало и что они больше не поют во время попрошайничества. В 1880-х годах в Бретани менестрели и барды были оттеснены "цивилизацией", которую несли с собой автомобильные и железные дороги, и традиционные песни отступали перед городскими. Скрипачи и волынщики добавляли в свой репертуар все больше мюзик-холльных композиций. На деревенских свадьбах, отмечал фольклорист в 1881 году, редко можно было услышать что-то кроме сентиментальных любовных песен, которые были модны в городах за несколько лет до этого. Не все, кто их пел, понимали смысл. Мы слышали о пятилетнем провансальце, который выучил наизусть французскую балладу, которую он пел снова и снова, к гордости своего отца, и в которой он был почти безупречен, хотя не понимал ни слова и не мог сказать, что она означает.

В конце 1880-х гг. торгаши, саботажники, оборванцы стремительно редели, а вместе с ними угасали родная поэзия и песня. Лен и домашнее белье уступили место фабричным изделиям, вместе со льном стало меньше песен, и к 1905 г. мы слышим, что последние бастионы бретонской песни - Трегье, Ланьон, Морле, Гингамп - пали перед французами. В 1880-х годах песни на местном диалекте Lot еще исполнялись во время сбора урожая и карнавала, но в остальном они угасали, возможно, как прямой результат большего материального комфорта.

Исчезли и старые песни призывников. Многие из них были на местном диалекте, другие, на французском языке, касались условий военной службы, изменившихся после 1889 года. Около 1900 г. наблюдатели отметили исчезновение этих традиционных мелодий и замену их песнями на более общие темы, например, о пьянстве, не имеющими местного колорита и собственного характера. Альберт Даузат считал, что к концу века в Оверни песни на языке патуа исчезли и были заменены французскими. Жюльен Тьерсо, работавший в это время в Альпах и Дофине, не смог найти в некогда изолированном Бур-д'Ойсане ни одной песни, которая была бы по-настоящему популярна. Примерно в тот же период Франсис Перо отметил быстрое исчезновение популярных и родных мелодий в Бурбоннэ.

Повсеместно создается впечатление, что странствующие певцы и музыканты, переходящие с праздника на праздник, забыли старые песни и стихи. Во всяком случае, молодежь, обученная в школе, презирала их. "Никто не знает старых деревенских песен и не видит старых местных танцев. .. . Вечная труба повсюду повторяет одни и те же мелодии, а городские туфельки крестьянок шаркают в одном и том же медленном вальсе".

Кафе-концерты, бывшие уделом богачей, стали появляться и в небольших городах. Крестьяне, имея средства, стали посещать их и приносить новые пилы домой. Более широкое знакомство с этим "высококлассным" пением, подкрепленным иногда граммофоном, стало сказываться на пении на пирах. Песни пахоты и застолья, отныне на французском языке (по крайней мере, в основном франкоязычных районах), отражали репертуар кафе-концерта. Уровень пения повышался, но голоса не улучшались, и страх перед насмешками сковывал тех, кто не решался завести мелодию.

Но хотя я считаю, что пение действительно пришло в упадок в общем и эволюционном смысле, и особенно с появлением радио в межвоенный период, процесс этот, безусловно, был медленным и неравномерным. Утверждения о том, что люди стали петь меньше, чем раньше, восходят, по крайней мере, к началу XIX века, и, похоже, являются просто способом сказать, что в молодости все было не так, как сейчас. Франция, как известно, отличалась своими уголками. Там, где песни и пение были привязаны к местным традициям, они сохранялись долгое время, как, например, в Бретани. Когда в 1894 г. был убит президент Карно, в честь этого события была написана баллада "Гверц ар президент Карно"; в другой, 1896 г., рассказывалось о пьяном убийстве в Локкеноле (Финистер). В 1961 г. анонимный бретонец сочинил гверц под названием "Emgann Montroulez" ("Битва при Морле"), повествующий о великой войне артишоков, в которой крестьяне столкнулись с субпрефектом.

Уже в 1883 г. в отчете миссии по сбору песен говорилось о том, что бретонские барды стареют и вымирают. Но Фрэнсис Гостлинг все еще встречала их в Финистере в 1906 году:

На прощание в Троицкое воскресенье в Руменгол съезжаются из дальних и ближних мест отъявленные барды. Помню, как один из них сидел с женой за прилавком, заваленным листовками с песнями. Они изо всех сил подпевали группе молодых крестьян, которые, купив слова, заучивали мелодии традиционно, так, как они, вероятно, передавались уже не одно поколение. ... Молодым людям нужны были мелодии. ...чтобы петь под эти песни, от которых уже оттопыривались карманы их голубых пиджаков.

Вот знакомые фигуры, продающие свои песни везде, где собираются толпы, часто с помощью печатных листков, подготовленных под их диктовку; и это правда, что они старые. Однако Ян Брекильен приводит целый ряд более молодых исполнителей песен, действовавших на рубеже веков и до Первой мировой войны. В школе, где бретонцев обучали французскому языку, их также учили читать и писать. После этого песенная традиция могла приносить плоды на бумаге, а поющая публика могла читать слова. Изменилась не столько склонность к пению, сколько тематика песен, а значит, и их культурный багаж. Нет никаких свидетельств того, что в других частях Франции по-прежнему создавались песни. Но само использование таких тем говорит о том, что некогда изолированный край влился в сообщество других французов.

Аналогичное развитие, когда национальные формы и темы проникали в национальные, произошло, по-видимому, и в танцах. Простые в освоении, ритмичные, порой до такой степени, что связывали участников общим заклинанием, традиционные танцы были в своей основе коллективным предприятием. Каждый танцор опирался на каждого другого, делал то же, что и все в беговом общении, где все были частью одной массы и переживали один и тот же опыт. В традиционных танцах каждый танцор, увлеченный общим делом, освобождается от личной инициативы, ответственности, даже самосознания, впадая в ту физическую и психическую эйфорию, которая делает танец особым удовольствием. Танец, который радует, возбуждает, стимулирует, очаровывает и вдохновляет, может выполнять множество функций: магическую, как на карнавале, чтобы обеспечить хороший урожай льна, или в канун мая, чтобы задобрить фей; религиозную, чтобы почтить святых и их праздники; церемониальную, как на свадьбе; утилитарную, как способ колотить суглинок на молотильном поле; и, пожалуй, прежде всего, развлекательную

Тяжелый физический труд требует разрядки, но не в виде отдыха, а в виде контрастного возбуждения, и танцы на протяжении всего XIX века имели репутацию такого рода разрядки. Танцы снимали усталость - "кассат ля фатиг", и большинство тяжелых работ, как правило, уравновешивались танцем. Промышленные рабочие расслаблялись, танцуя без устали по воскресеньям, а иногда и сразу после работы. В сельской местности это проявлялось еще ярче, отчасти, возможно, из-за разумной тенденции (которой следовали и в veillées) сочетать полезное с приятным, когда это возможно. Уборка урожая, молотьба, вырывание или вытаптывание посевов - все это давало повод для танцев и фете. Наиболее подробно они были изучены в Бретани Жаном-Мишелем Гильшером, и большинство примеров я почерпнул из его работы. Но хотя Бретань богаче традиционными танцами, чем большинство других регионов, примеры, которые можно найти там, кажутся достаточно репрезентативными для мира, где тяжелый труд и напряженная игра сочетались.

В тех районах Бретани, где несколько деревень собирались вместе в сентябре, чтобы тянуть друг у друга свеклу, по ночам два-три раза в неделю устраивались танцы. Эти осенние аррашаги, уже ушедшие в прошлое, до сих пор вспоминаются как сезон "ночных пиров". Возможно, простое скопление непривычно большого количества людей создавало праздничное настроение, сравнимое с ярмаркой или пиром. Наиболее ярко это проявлялось во время уборки зерновых, на которую выпадала самая тяжелая и напряженная работа.

Это предприятие также собирало непривычное количество работников. Кульминацией были не только праздники урожая, но и шумные танцы, которыми банды странствующих сборщиков урожая сопровождали каждый день работы. Мы даже слышим об отрядах женщин-рабочих, которые в конце Второй империи приезжали из Фландрии на уборку урожая в окрестностях Дюнкерка и, закончив работу, каждый вечер "предавались почти фантастическим и продолжительным танцам, несмотря на усталость дня; они категорически не допускали к своим развлечениям ни одного мужчину". Последняя черта, по выражению Ж.А. Барраля, действительно была "своеобразной" и предполагает терапевтический аспект такой игры.

В большинстве случаев танцы являлись неотъемлемой частью ритуала ухаживания, однако во многих случаях обрученные или женатые пары просто не участвовали в танцах. В большинстве случаев на вечеринках старшие смотрели, как танцуют молодые. Бретонские вечеринки с пряжей и спиннингом, похоже, были уделом одиноких молодых людей. В одной из деревень Лангедока мы слышали, что деревенский праздник рассматривался в основном как возможность вывести замужних парней и девушек, и именно на нем большинство пожилых жителей деревни находили себе супругов. "Помолвленные и молодые супружеские пары не танцуют. Они уже нашли".

Однако танцы - это еще и развлечение, и бретонцы нашли оригинальные способы соединить веселье и труд. После обмолота зерна следовали танцы, а процесс обмолота сам по себе был коллективным танцем - амблендадег, в котором участники, босиком или в нешипованных сабо, топтали саррасин (гречневую пшеницу), освобождая ее от последних кусочков кожуры, еще держащихся на ядре. Так же, как и на праздниках, на которых укладывали новую молотилку, и на подобных танцах, устраиваемых для выравнивания земляного пола в новом доме. Это была тяжелая работа, и выражение poania da zansal - трудиться на танцах - отражает это. Но у него было свое применение, и он будет существовать до тех пор, пока гречиха будет основным зерном, а голая земля - единственным покрытием для пола".

Люди с ограниченными средствами, которые много и часто спонтанно танцевали, должны были сами обеспечивать себе каденцию. Один пиренейский мэр в 1838 г. жаловался, что не может устроить танцы в годовщину Июльской рево-люции, потому что не может найти музыкантов. Похоже, что большинство людей еще долго обходились без музыкантов. В Лигарде (Жер) танцевальная песня (cansoun dansadero) во время Июльской монархии была заменена инструментами: сначала фифой и тамбурином, затем хурди-гурди или скрипкой. Но Лигард, хотя и не городской, был главным бургом кантона, а в более мелких местах, видимо, ждали дольше.

В Вандее скрипка начала звучать в маленьком городке Бо-вуар-сюр-Мер в 1868 г., но в окрестностях "крестьяне остались верны своей древней привычке танцевать ронды под пение".

В ХХ веке эта практика сошла на нет. В любом случае один, два или три странствующих музыканта обслуживали довольно обширную территорию и иногда были недоступны из-за совмещения нескольких функций. В некоторых регионах - Трегор, Леон - до появления аккордеона, похоже, вообще не было инструментов (за пределами городов). В других регионах владельцы таких инструментов, как багпипи, фифы, скрипки или деревянные духовые типа гобоя, например, бомбарда в Морбиане, выступали только за плату. Праздники с музыкантами были более престижными, но многие свадьбы обходились приглашенными или нанятыми певцами, и люди веселились не меньше. Трудно сказать, но я склонен считать, что вокальное сопровождение, начиная с простого тра-ля-ля, было практически обязательным для крестьянских танцев, кроме свадьбы и важных праздников, вплоть до конца века. Sonneurs и ménétriers оставались редкими вплоть до 1890-х годов, а их проезд через деревню по-прежнему был событием, собиравшим толпы людей".

Танцы были просты и легко осваивались. Сложные традиционные формы, как, например, в некоторых баскских танцах, требовали специального обучения. Но в большинстве случаев местный репертуар был ограничен, и одни и те же движения повторялись снова и снова. Дети, видя бесконечное повторение местных танцев, усваивали их, копировали и подражали движениям, и постепенно им разрешалось присоединяться к ним. Инициация была легкой, и новички ничем не выделялись, поскольку традиционные танцы были коллективными, танцевались по кругу (dranle или ronde) или в две встречные линии (ourrée). Танцоры держались за руки или прижимались к плечу или талии соседа, повторяя одни и те же движения и шаги, что вскоре стало почти автоматическим движением. Гильшер отмечает преобладание использования замкнутого круга, обращенного внутрь, способного впустить неограниченное количество танцоров, а также исключить остальных. Шаги и ритмы, используемые в круге, были, как правило, просты: общий жест одной локальной группы, укрепляющий ее единство не меньше или даже больше, чем посещение церкви, и отличающий ее от других групп. Как и круг, цепь могла принимать любое количество танцующих, вплоть до тысячи, как это иногда случалось на бретонских браках, где каждый гость, кроме обездоленного, платил за свою долю, и танец становился практически единым целым с общиной.

Все это сохранялось на протяжении почти всего XIX века (и в наше время в сельских районах Бретани и Ландов). Когда в конце 1880-х - начале 1890-х годов Требюк объезжал Вандею "на своем быстром велосипеде", он все еще находил парней и девушек, танцующих джигу в кругу, "поющих и жестикулирующих с неотразимым оживлением". Примерно в то же время английский путешественник описал громкие, топающие бурре, которые он наблюдал в трактире деревни Лозер, танцующие под аккомпанемент пения и свиста.

Традиционные коллективные джиги и шаффлы сталкивались с растущей конкуренцией со стороны современного стиля парных танцев. В Лилле и Нанси во времена Второй империи молодежь все еще объединялась в коллективные песенные танцы на улицах. Но постепенно взрослые уходили от них к подросткам, а те, в свою очередь, к детям. В Жерсе избитая земля, которая была достаточно хороша для старого хмеля, уступила место паркетным полам и относительным ограничениям танцев в помещении. На смену местным хороводам пришли "разгульные" вальсы, польки и шотландки. Танцоры учились танцам у солдат, вернувшихся с военной службы при Июльской монархии, и "почти все молодые люди сочли бы, что потеряли лицо, если бы не следовали своим урокам". В Морване именно молодые люди, вернувшиеся из Парижа в 1870-х годах, ввели новые танцы, которые со временем заменили квадратный танец и джигу. В Лоте к 1880 г. все знали только "бальные танцы", особенно квадрильи. В Дубе к 1889 г. даже "прелестные квадрильи" выходят из употребления, заменяясь вальсами, польками и мазурками. В Кор-резе в 1893 г. бурре было почти забыто, а монтаньярде было гораздо менее популярно, чем раньше. Люди предпочитали кадрили, польки, вальсы и шотландки. В 1880-х годах в Лотарингии "танцы горожан" взяли верх. Детей учили исполнять традиционные местные танцы за их причудливость, но если на какой-нибудь свадьбе или празднике группа начинала исполнять традиционный танец, люди толпились вокруг и смотрели как на диковинку.

В Лораге к 1891 г. "старые танцы постепенно исчезают, и большинство из них уже сохранилось только в виде воспоминаний". В Верхнем Лимузене бурре сохранились как диковинка; говорят, что все танцуют вальсы и польки. В деревнях долины Креза даже вальс пришел в упадок; на призывных танцах 1913 г. пары танцевали польки и шотландки под звуки аккордеонов. В баскских деревнях после начала века танцевальные коллективы пришли в упадок. Молодежь теряла интерес к традиционным танцам, а исполнение их становилось все менее престижным. В результате старые баскские маскарады пришли в упадок. Отдельные фрагменты исключались или сокращались, а бедные танцоры или даже не танцоры за неимением выбора записывались в порочный круг, который неизбежно приводил к увяданию".

По мере того как люди стали больше путешествовать, на закрытых общинных танцах все чаще можно было встретить незнакомых людей,* и это тоже повлияло на репертуар. В Дофине традиционный ригадун, танцуемый под скрипку или под простую песню, к концу века стал делиться почетом на местных танцах с более ситизированными формами, отчасти, как нам говорят, для того, чтобы чужаки тоже могли танцевать и участвовать в местных делах.

В Оверни и Лимузене в 1890-х годах "скрипки и духовые вытеснили волынку и простую песню". К концу века скрипку вытеснил аккордеон, "ставший отныне обязательным аккомпанементом на праздниках и танцах". Музыкальный репертуар неизбежно менялся, а дверь для городских влияний была открыта еще шире.

Под этим влиянием в 1880-х и последующих годах были созданы многочисленные сельские музыкальные общества, которые регулярно давали концерты и "семейные танцы", где молодежь знакомилась, ухаживала и танцевала, как когда-то на вечеринках. Для такой небольшой деревни, как Шанги в Роанне, не имевшей многих альтернатив, музыкальное общество, основанное в 1891 г. и просуществовавшее до 1930-х годов, было незаменимым помощником. Тем более что с уменьшением количества вейл, уменьшился и удобный обычай ухаживания парней и девушек в полях и на пастбищах, которые к 1900 г. все чаще огораживались. Одновременно с этим росло количество танцев. Официальные, организованные балы по случаю бракосочетания или пиршеств не могли сами по себе обеспечить достаточные социальные возможности после того, как исчезли вуали. Молодые люди стали устраивать неформальные танцы в каком-нибудь сарае или в задней комнате бистро. Они также организовывали танцевальные общества, которые, если судить по Пиренеям-Ориенталям, были главным занятием молодежи на многие километры вокруг. Там они играли настолько важную роль, что даже традиционная вражда отступала перед ними. В 1896 г. мэр города Байшас выразил свое восхищение тем, что молодежные группы, примирившиеся вокруг танцевального общества, отказались от потасовок, превративших общественные места в арену боевых действий. В 1900 г. молодежные группировки Серета подписали соглашение, которое было равносильно фор-мальному договору, регламентирующему деятельность танцевального общества (основанного в 1897 г.) и определяющему время выступления различных коллективов. Сере - районный город; Байшас, Туир и Бомпас - крупные рыночные города и административные центры своих кантонов. Но велосипед (и его предшественники) сделал их доступными для деревенских парней, и в течение десятилетия до 1914 года все больше и больше фермеров становились владельцами велосипедов.

В то же время появление новых танцев способствовало увеличению пропасти между поколениями. Накануне Первой мировой войны фольклорист из Лимузена отмечал, что бурре танцуют только зрелые люди, а молодежь относится к нему с пренебрежением. Это также способствовало увеличению пропасти между традиционными и урбанизированными элементами в сельской местности. Крестьяне, много танцевавшие на местных вечеринках и праздниках, чувствовали себя неловко, а зачастую и неуверенно перед новомодными (и все более многочисленными) городскими танцами.

В любом случае, к началу века многое из того, что было в танцах, исчезло. Когда-то танец примирял общественное и личное, обряд и рельеф, утверждение единства группы и выражение индивидуальности. Теперь же все публичные ритуальные аспекты танца стали терять свою силу, коллективный характер исчез, и спорт стал просто формой личного удовлетворения в компании.

Самое важное, пожалуй, то, что из танца исчезали функциональные аспекты. Люди танцевали во время определенных паломничеств, в определенных процессиях, в церкви или вне ее, как когда-то Давид танцевал перед Ковчегом. В 1890-х годах в Маноске все еще танцевали трипетты Прованса - своеобразную джигу, призванную изгнать падающую болезнь (mal caduc). Танцевали вокруг хлебной печи, вокруг очага, между виноградниками. Участники и наблюдатели понимали гомеопатические достоинства прыжков, направленных на то, чтобы урожай вырос высоким, мимики, имитирующей рабочие жесты: сев, жатву, давку винограда. В Сен-Марсель-д'Ардеш в день святого покровителя, в бесплодной середине января, жители деревни устанавливали мачту, увенчанную гроздью вечнозеленого дерева, и танцевали вокруг нее, припевая:.

Плантарен ла фригуло и джамай блан-бе арабара. Faren la farandoula et la mountagne flourira!

Потом появились удобрения, крысиный яд, агрономия, медицина и, конечно, школы, и эти танцы потеряли практический смысл: они стали просто шоу, развлечением. Местные танцы перестали выполнять какую-либо функцию, и от них стало легче отказаться, так как, лишившись своего функционального назначения или отказавшись от него, они стали плохо сравниваться со своими современными конкурентами. То, что было аксессуаром, просто танцем, сменилось первоначальной целью, которая постепенно забывалась. И на этом этапе городские танцы были явно лучше. Они всегда были "лучше" и желаннее, но при этом были относительно недоступны. Когда же все получили доступ к инструментам, играющим их музыку, и к паркетным полам, облегчающим шаги, все согласились, что это прогресс - особенно девушки!

С прекращением большинства праздников на четыре, а часто и на пять лет во время войны 1914 г. молодежь перестала изучать традиционные танцы, которые еще сохранялись. Ветераны возвращались в свои деревни, привозя новые "американские" танцы, которые вскоре становились новым увлечением молодежи. Среди пожилых людей традиционные танцы еще сохранялись, но они уже были старыми, как и польки и ма-зурки." Перестав быть общественным ритуалом, танцы превратились в простое развлечение.

Глава 27. БУМАГА, КОТОРАЯ ГОВОРИТ

Я люблю баллады в печати, в жизни, ибо тогда мы уверены, что они правдивы. -SHAKESPEARE

Мы переходим к очевидному вопросу, затрагивающему популярную культуру, и одному из

самый сложный, несмотря на все внимание к нему: когда и как читательская материя повлияла на простого человека. Печатный станок стоит у входа в современный мир, как драконы охраняют врата храма. Но кто во Франции XIX века имел доступ к храму печатного станка? Ответ: на удивление многим, ведь для того чтобы пользоваться его продукцией, не обязательно читать. Однако книгопечатание было искусством городского масштаба, оно распространяло тексты, образы, идеи, сформулированные городскими умами. Как и печатные песни, они часто становились популярными в смысле их признания. При этом они не обязательно были таковыми по рождению.

Книги - явные представители печатной культуры и самые очевидные обитатели города. В эпоху Реставрации книги можно было купить в универсальных магазинах, у бакалейщика, у торговцев старой одеждой и секонд-хендом.

Мебельщики, все они часто продавали буквари, календари, альманахи и молитвенники, а некоторые из них также давали их взаймы". Публичных библиотек было мало, и они мало использовались. Когда при Реставрации префект Ниевра взял ключи от библиотеки в Невере, он хранил их у себя в течение года, и даже после этого его попросили вернуть их только потому, что "появился второй желающий". Когда и где библиотеки стали посещаться, как, например, в Лилле, они оставались уделом культурных людей и местных ученых, своего рода святилищем, где на блузы и сабо смотрели с опаской". Читальные залы, работающие на прибыль, были еще более недоступны не только с точки зрения стоимости, но и чисто физически, поскольку, как и книжные магазины, все они располагались в лучших районах города. Начиная с 1820-х гг. стали появляться различные инициативы по выпуску "хороших" книг - христианских, нравоучительных, часто с приправами, и эти произведения широко распространялись благотворителями и духовенством. Серьезные усилия предпринимались для того, чтобы они попали в руки мужчин, а иногда и женщин, принадлежащих к рабочему классу. Однако скудные свидетельства позволяют предположить, что они попадали в основном к среднему классу и тем, кто стремился к нему. Более бедные жители городских центров, если они и умели читать, не имели возможности уединиться для чтения книги, света, при котором ее можно было бы читать, а также, скорее всего, времени и сил для этого.

Ситуация изменилась только в 1860-е годы, когда "народные библиотеки" в крупных промышленных городах стали бороться за возможность захватить народное сознание; когда конкурирующие библиотеки-кредиторы, одни "красные", другие католические, вступили в политическую борьбу, свидетельствующую о существовании читающей публики из рабочего класса; когда власти небольших провинциальных городов сообщили о спонтанном создании "сберегательных обществ" для коллективной подписки на газеты. Но, опять же, практически все свидетельства и все цифры, касающиеся этой плохо документированной области, относятся к городским центрам.* К 1890 г. в 758 коммунах Лимузена действовало 11 "народных библиотек". Школьные библиотеки, конечно, были гораздо многочисленнее - 333 в 1877 г. для 396 публичных школ, но даже они выдавали в среднем только 30 книг в год до 1880-х гг.

Во времена Второй империи произошла революция в полиграфическом производстве, позволившая выпускать книги на более тонкой бумаге и мелким шрифтом, что значительно уменьшило их объем, а следовательно, и стоимость, и способствовало конкуренции, позволявшей продавать их дешевле. Тем не менее, романы, детские книги и другие "респектабельные" произведения, продававшиеся по цене, равной одному-двум дням зарплаты, были ориентированы не на рабочий класс, а на мелкую буржуазию. Шарль Нисар, чья "История популярных книг", изданная в 1854 году и переизданная десять лет спустя, остается самым богатым источником, был впечатлен растущей жаждой печатной продукции, которая позволяла издателям избавляться от нераспроданных запасов. В 1853 году, по всей видимости, ежегодно распространялось около девяти миллионов книг. Но когда мы слышим о рабочих, покупавших книги, - Агриколе Пердигье или Пьере Жиллане, - мы видим, что они покупали уличные издания.

В качестве товара продавцы предлагали "маленькие брошюрки по 30 сантимов, расклеенные на стенах или на парапете мостов: сокращения "Робинзона Крузо", "Телемаха", "Павла и Виргинии", "Жизни Байяра" или басен Эзопа "*. Они читали практически те же книги, что и крестьяне, но меньше крестьян вообще читали какие-либо книги.

Императорский префект Ниевр как-то заметил, что если на дорогах разбросать книги, то их никто не будет подбирать. И при этом он, видимо, имел в виду не крестьян, а буржуазию". Может быть, дело было в том, что крестьяне не только не читали книг, но и просто не читали? В 1860-61 гг. в рамках конкурса, организованного Министерством народного просвещения, тысячи школьных учителей отвечали на вопросы, касающиеся читательских пристрастий на местах.

Изучение 1207 этих ответов, ставших "сливками", показывает (что вполне ожидаемо), что чтение было крайне редким (13 положительных наблюдений), а чтение романов практически отсутствовало. Те свидетельства интереса, которые имеются, приходят в основном с севера и северо-востока, из парижского региона, Сет-д'Ор и Буш-дю-Рен. Но сообщение из Эвр-и-Луар дает нам подсказку: "В сельской местности никто не читает, и плохих книг там больше, чем хороших". То есть, возможно, никто не читал, но книги были. Только они были плохими: "плохие книги кишат в сельской местности" (Арденны; "безнравственные сериалы" (Сомма; "альманахи - сборник рассказов, столь же абсурдных, сколь и незначительных" (Луара); "дешевые сериалы... отравляют нашу сельскую местность" (Сена-и-Уаз); "только "Альма-нак" (Эвр, Сена-Инферьер, Мозель); "легкомысленные и пагубные книги" (Йонна); "альманахи и сборники песен" (Авейрон); "те, кто умеет читать, владеют миссалом, альманахом, иногда сказкой о четырех братьях Аймон" (Дордонь)". И так далее.

)

;

)

Другие отрывочные сведения почерпнуты из обычных официальных источников. "В настоящее время, - сообщал в 1864 г. учитель из Сены-и-Луары, - в сельской местности совсем не читают, ни хороших, ни плохих книг". То же самое можно сказать и о Па-де-Кале, за исключением небольшого количества книг в зимний период veillées. В 1866 г. мэр города Сенеж (Басс-Альпы) ответил на запрос о читательских вкусах в его округе: "Имею честь сказать вам, что в коммуне не читают". Префект департамента Сена-и-Марна, столкнувшись с той же проблемой, пришел в недоумение: "Число любителей чтения в нашей стране настолько мало, что понять их вкус довольно трудно". Мы уже познакомились с этим вкусом, но он был явно не таким, каким должен был быть. То, что нравилось народу, и то, что он должен был получить, - это в целом разные вещи. Это видно на примере произведений, хранящихся в школьных библиотеках. Практически не использовавшиеся и практически не существовавшие на момент открытия в 1860-х годах, школьные библиотеки к 1866 году насчитывали 4 800 единиц, а к 1870 году - 14 395 единиц. За тот же пятилетний период их посещаемость выросла в пять раз. Однако значительная часть этого роста, а возможно, и большая, приходилась на городских читателей. В сельской местности, как говорилось в отчете из Морбиана за 1866 г., книги брали только школьники. В противном случае "книгам не хватает читателей еще больше, чем читателям - книг". Одно дело - отчеты из Финистера, Сет-дю-Норда и Корсики подтверждают это - большинство людей не знали французского языка, а из тех, кто знал, половина, по крайней мере, не умела читать. Но тогда зачем им было беспокоиться?

Инспектор начальной школы из города Экс в 1864 г. пояснил: "Сельские жители, которые обратились к учителю за этими книгами [из школьных библиотек], ... очень похожи на детей; поэтому книги, предназначенные для детей, прекрасно им подходят"?°

И детям, и взрослым школьные библиотеки давали основательные знания и приобщали к новому миру. Мэр Сенеза, сообщив, что в его районе никто не читает, высказал мысль, что если люди читают, то им нравятся книги с рассказами. Префект Сены-и-Марны указал на огромную популярность "маленькой прессы" - Journal de la Semaine, du Dimanche, du Jeudi- с ее рассказами и новостями, страшными и сентиментальными сериалами. Но все это было слишком опошлено. Списки книг, представленные преподавателями или кафедральными группами для своих библиотек, состояли, прежде всего, из сельскохозяйственной литературы. Может быть, именно поэтому книги не имеют читателей; почему в 1866 г., через два года после того, как школьная библиотека Оканьяно (Корсика) получила прекрасную коллекцию (французских) книг, их страницы все еще оставались неразрезанными; почему в 1878 г. инспектор по образованию докладывал из Аллье, что работа школьных библиотек "продвигается медленно", хотя приведенные им цифры показывают, что число читателей фактически упало?' Книги не представляли интереса для местного населения.

Мы увидим, что к этому времени все начало меняться, и именно это изменение нас интересует. Но от чего? Мы уже слышали, какое чтение нравилось крестьянам, а власти держались настороже.

Что касается тех, кто их распространял, то мы уже познакомились с одной из главных фигур - странствующим разносчиком с рюкзаком, иногда в сопровождении маленькой обезьянки, который выставлял свои товары на ярмарках, на пороге фермы или на деревенской площади. В его рюкзаке всегда лежали печатные издания, трактаты, сборники, иногда в ложементе коробки. Кроме того, существовали профессиональные певцы баллад, иногда подрабатывавшие нищими, со своим запасом листов; сборщики тряпья, занимавшиеся тем же ремеслом. Существовала особая порода святых, которые ходили по дорогам со своим "святым" в маленьком шкафу на спине. Некоторые из них были итальянцами, с восковой куклой в стеклянном футляре, одетой в изысканные одежды и окруженной искусственными цветами; а многие были шарлатаны, представлявшие свою фигурку каким-либо святым, почитаемым в той местности, где они останавливались, и продававшие цветные гравюры и благочестивые предметы-чаплеты, медали, которые становились святыми от простого соприкосновения с ними. Были люди из Шамани, лотарингской деревни, где родился художник Клод Желе. Шаманьонские семьи покидали свою деревню каждую осень, мужчина нес на спине небольшой сундучок, раскрывающийся в триптих. На центральной панели изображена Богородица или Распятие, на одной из фланговых панелей - изображение святого Юбера. Жена и дети несли товары. В случае, если семья не имела возможности купить медаль, часослов, трактат и образки, имевшиеся в ее фонде, она продавала их. Таких предпринимателей принято называть монтерами.

В Бургундии, где был широко распространен культ святой Рейн, по городу разъезжал le montrou de sainte Reine, который открывал панели своего реликвария готической формы, после чего пел длинную балладу о святой. Привлекая толпу, он переходил к своему настоящему делу - продаже маленьких картинок со святыми, битвами империи, Мальчиком-с-пальчиком, Золушкой и Красной Шапочкой".

В исследовании популярных изображений мы находим воспроизведенный паттерн, использованный монтером Сен-Юбера в 1866 году, который дает хорошее представление о подходе:

Видите здесь великого святого Филоменара, который был великим святым, что нет таких великих чудес, которых бы не совершил великий Филоменар. Видите здесь младенца Иисуса, родившегося в Вифсалеме, который был сыном великого всемогущего Бога, который вновь искупил нас от грехов наших, умер за нас на кресте, что нет таких великих чудес, которых бы не совершил младенец Иисус. Видите здесь великую святую Рейну, которую язычники истребили и которая была великой святой. Видите здесь великого святого Петра, имеющего ключи от рая, которые дал ему наш Господь, что нет таких великих чудес, которые не совершил бы великий святой Петр. Видите здесь доброго отца Мартенкура [Mattaincourt, in Vosges], который исцелял всевозможные недуги, что нет таких великих чудес, которые бы не совершил этот добрый отец. Вот, например, великий святой Губерт, который был величайшим из всех охотников. Он охотился в Арденском лесу, когда Господь явился ему в великий день Страстной пятницы, и поэтому каждый должен остерегаться чумы, несчастного случая, грома и бешеных собак. Отсюда следует, что каждый будет навеки сохранен и попадет прямо на небо, если будет носить на себе медаль великого святого Губерта, что нет таких великих чудес, которых бы не совершил великий святой Губерт".

Мы можем смеяться над уровнем такого подхода, но он продавал людей, и особенно, судя по всему, когда на продаваемых картинах изображались святые или библейские сюжеты. Три четверти сохранившихся до наших дней картин - религиозные. Возможно, это объясняется тем, что к ним относились с большим уважением, чем к другим. Многие из них прикреплялись или вклеивались в крышку сундука или дверцу шкафа, становясь центральным элементом небольшого личного алтаря; другие прикреплялись под крышки шкатулок с деньгами или другими редкими и ценными вещами, например, письмами. Однако такие изображения также часто прикалывали или пришивали к шапке или одежде (что вряд ли способствовало их сохранности), прибивали к стене, доске кровати, каминной полке, вывешивали в хлеву. Святые обеспечивали индивидуальную защиту - себя, дома, ценных вещей, скота. Образы-хранители, образы-обереги, были повсюду, как и Распятие, напоминающее о том, что тяжелая жизнь крестьянина - ничто по сравнению со страстями Христовыми". Был даже напечатанный в 1842 г. и переизданный в 1869 г. "Святой Наполеон", представлявший собой, по замечанию одного из официальных лиц, "в довольно неожиданном ракурсе" образ Наполеона, окруженного цветами и святыми женщинами, играющими на арфе.

Религиозные изображения были настолько популярны, что в народной речи все печатные картинки стали называться "святыми" или "святыми листами". Ребенок получал сантим за то, чтобы пойти и купить святого, даже если на картинке была изображена военная сцена или басня. "Какого святого ты хочешь?" - спрашивал торговец. "Мне нужны животные", - ответил ребенок. Он мог попросить сражения, или солдатскую форму, которая помогала набирать добровольцев в армию, или Бродячего еврея, или Лустукру, легендарного кузнеца, который отрезал женщинам головы и выковывал им новые, или Святого Фенеанта (Святого Бездельника), который должен был предупреждать о вреде безделья, но на самом деле рекламировал его удовольствия.'* Другими популярными товарами были "Гудмен Мизери", который заманил саму смерть в ловушку на своем волшебном грушевом дереве; "Великий Дьявол Денег", покровитель финансистов; "Мир, перевернутый вверх дном"; "Искусство хорошо умереть", где демоны толпились вокруг смертного одра, вожделея еще одной души; "Кредит мертв" с забавными иллюстрациями всех тех, кто его погубил. Вкус был эклектичным, и украшенный изображениями дом появляется во многих гравюрах, как и в современных романах. Бальзак, со свойственным ему вниманием к истине, рассказывает о мрачных стенах, единственным украшением которых были подсвеченные синим, красным и зеленым светом изображения, показывающие смерть кредита, страсти Иисуса Христа, гренадеры императорской гвардии.

Это было накануне большого прилива дешевых, популярных изображений, который должен был охватить Францию в период Июльской монархии и Второй империи и в целом ассоциировался с Эпиналем в Вогезах, где к 1842 г. только фирма Ж.-К. Пеллерена выпускала 875 тыс. оттисков в год. По оценкам, Пеллерен и еще одна эпинальская фирма изготовили в период Второй империи 17 000 000 таких изображений. В это время активно работали еще qo типографий, работы которых можно было найти на рынке и в начале ХХ века."° Но типографы и граверы были городскими профессионалами, их модели и темы были взяты из городов, даже фигуры крестьян и их жизненные аксессуары, когда они появлялись, по-видимому, были сделаны по городским образцам. Так было всегда, и большинство традиционных изображений, выходивших из печати, так или иначе отражали городские устои. Но образы прежних времен стали привычными, успели просочиться в сельский мир и быть принятыми им. Другое дело - современные различия в речи, одежде, ценностях. Подобно миссис Минивер, проецируемой на афганскую аудиторию, такие картины могли придать экзотику, но расстояние между двумя совершенно разными образами жизни ограничивало привлекательность многих изображений в сельской местности.

Некоторые из этих гравюр были навеяны мелодрамами или опереттами. Одна из любимых гравюр была посвящена "Фильке мадам Анго". Другие посвящены образцовой тематике, в конце которой грешников ожидает заслуженная кара.

Катастрофы и трагический конец ребенка, который все портит" (1863) и "Два подмастерья Пеллерина" (1864), вдохновленные "Промышленностью и праздностью" Хо-гарта, светской версией истории святого Идла. Как и другие серии конца 1860-х годов, все они весьма напоминают друг друга по костюмам и сценам.

В то время как детские романы графини Сегюр были рассчитаны прежде всего на детей средней и мелкой буржуазии. Другие гравюры политического характера, например, о гротескном горбуне месье Майе, были очень популярны даже среди рабочих, особенно парижских, но не прижились в сельской местности. Крестьяне держались за свои традиционные образы и мораль до тех пор, пока те и другие существовали. Даже в 1874 году Эпиналь выпустил две разные гравюры с изображением добродетели. В одной из них, городской, брошенная невеста обогащает свою семью торговлей. В другой, на тему кузнечика и муравья, аккуратная, трудолюбивая Марта получила предложение руки и сердца: "Мисс Марта, меня зовут Бигарро. У меня есть своя мельница, которая приносит мне 1 000 экю в год. Я предлагаю вам свою руку и свою мельницу". Добродетель заслужила и принесла награду, но устремления, ценности и возможности города и деревни продолжали различаться и в первое десятилетие Третьей республики"?

Каким бы ни был посыл или форма подачи, популярность и влияние самой формы не вызывает сомнений. Эти картинки были большой библией для маленьких людей. Долго и внимательно изучаемые мужчинами, женщинами и особенно детьми, которых мало что отвлекало и привлекало, они накладывали мощный отпечаток на сознание людей. Анатоль Франс свидетельствовал, как много он обязан изображениям д'Эпиналя. С ними переплетается творчество Шарля Пеги. В "Больших деньгах дьявола" показано то, что он описал в "Аргенте" (1913) как заражение народа капиталистической буржуазией: все сословия, особенно простолюдины, смиренно собирают золотые монеты, розданные дьяволом. Погребение в Марл-Боро дает начало длинной дискуссии об историческом анализе в Clio II. Образы Святой Жанны, столь популярные в Орлеане, вдохновляли Пеги на поклонение. В один из оптимистических моментов он даже сравнил свою жизнь с образом д'Эпиналя: "Он был маленьким, хорошо работал,... ходил в школу... и поднялся в мире". Если на Пеги эти картины произвели такое впечатление, то что же говорить о полуграмотных людях, которые были их основной аудиторией? Они усиливали ненависть простого человека к денежной власти, фигуре еврея.

Затем появились образы современного мира. Текущие события и пропаганда всех мастей стали занимать все большее место. Уже в 1848 году правительство десятками тысяч распространяло фотографии генерала Кавеньяка. Последующий режим делал то же самое в отношении Наполеона III и его семьи. Претенденты на престол при Третьей республике - принц Виктор Бонапарт, граф де Пари, генерал Буланже - последовали его примеру.

Часто такие "эпизодические" гравюры сопровождались балладой, объяснявшей изображенное сенсационное или страшное событие. В этот момент традиционный и современный сенсационизм слились в популярной литературе, особенно пристрастной к кровавым преступлениям, сказочным историям и прочим пугающим вещам, от которых мурашки бегут по коже, как от современных фильмов ужасов, - канарде.

Канарды и оккастонели (первые - листы фолианта, вторые - страницы меньшего размера) относятся к XV веку и изобретению книгопечатания. Как канарды получили свое название, точно неизвестно, возможно, от имперского орла на боевых бюллетенях Наполеона. Во всяком случае, вскоре этот термин стал обозначать абсурдную историю, адресованную легковерной публике. Возможно, поэтому Бальзак в 1840-х годах ошибочно полагал, что газета погубила канарды. Отчасти правый для Парижа, он был совершенно неправ в отношении сельской местности, где они распространялись десятками тысяч до конца века, а иногда и позже.

Не обязательно сенсационные, канарды иллюстрировали и обсуждали новости, давали полезные советы (как приготовить смородиновый сироп или вылечить судороги), предлагали календари. Но больше всего они запомнились своими рассказами о диковинных событиях и странных зверях, реальных или вымышленных: пираты, похищающие девиц; набеги великого африканского террорифа на берега Мономотапы; появление орангутанга в Саду растений; покушения на престол; воздвижение обелиска на площади Согласия; войны в разных частях света; большие пожары или катастрофы на шахтах; рождение или смерть принцев; Волки, пожирающие детей; собаки, до смерти преданные своим хозяевам; наводнения; чудеса; любовь или безумие, а нередко и их сочетание, когда влюбленные теряют рассудок и насильственно прекращают жизнь; новые железные дороги и их безудержная скорость, а еще лучше - паровоз под тяжелым паром, когда в багажнике пассажира обнаруживается труп. Прогресс, сенсационность и ханжество шли рука об руку так часто, как только могли - вполне удачно в случае с кометами, когда легенды газет могли радоваться тому, что никто до сих пор не верит во все эти древние бредни, и в то же время пересказывать большую их часть.

Прежде всего, балаган переносил события туда, где, казалось бы, ничего не должно было произойти, утверждая необычное там, где царила обыденность. Она обращалась к неграмотным или малограмотным, что видно по названиям, которые не только пестрят, но и написаны для того, чтобы их произносили, а не просто читали. Его сырье было вне времени: периодически возрождались сюжеты и темы, например, тема родителей, которые, сами того не зная, убивают своего ребенка, - тема, которую использовал Альбер Камю в своем "Малентенду" и которую канарды не исчерпали за несколько веков. Канарды не стремились быть актуальными, а довольствовались тем, что захватывали; писали не о фактах, а о сенсациях. Правда, они пытались придать новостям некоторое правдоподобие, приводя множество косвенных фактов. "Ужасное убийство, совершенное в понедельник, 16 июля, на улице Траверсин в отношении двух человек, один из которых был пронзен одиннадцатью ударами ножа для разделки мяса, а у другого была перерезана ножом артерия правой руки". Однако детали могут заглушать факты. Как отмечает Жан-Пьер Сеген, преданный изучению этого искусства, в агитках указывается месяц и даже час какого-либо события, но редко год, когда оно произошло. В качестве иллюстрации он приводит одну недатированную афишу, которая гласит: "Арест священника Ла Коллонжа, викария Сент-Мари, близ Боны, департамент Сет-д'Ор, обвиняемого в убийстве своей любовницы, отравившей молью нескольких его детей, в разрезании ее на куски и в том, что она убила его.

бросил их в приходской пруд, где их нашли женщины во время стирки". Под этим помещена большая гравюра, на которой изображены два жандарма, арестовывающие веселого священника, стоящего у водоема, в котором видны

голова и волосы женщины на плаву и, чуть дальше, одна из ее ног. Подробности и баллада следуют далее".

Священники, конечно, давали особенно сочную пищу, но внимательное прочтение канардов позволяет выявить многие проблемы, обиды и предрассудки их читателей: жадность к деньгам, которые носят или прячут жертвы преступлений из среднего класса; подозрительность ко всем незнакомцам и путешественникам, у которых есть основания опасаться за свою жизнь; нежелание вмешиваться в чужие дела (собаки лучше людей оказывают помощь); выплескивание коллективной ярости на какую-то жертву; убийство детей родителями и родителей детьми; групповые изнасилования; осуждение невинности, а иногда и ее спасение; неожиданность возвращения солдат со службы; ужас перед бешеными собаками, лисами и волками, от укусов которых до 1885 г. не было никакого лечения, кроме вмешательства святого Губерта; опасность одиноких мест. Большинство деревенских преступлений происходило в горах и лесах, но, судя по этим рассказам, дороги и трактиры были не безопаснее. Прежде всего, страх, страх, страх: разбойников, воров, изнасилований, пожаров, града, наводнений, бешенства, эпидемий, насилия всех видов.

виды. Были ли канарды фольгой для обычного течения жизни, желанным контрастом необычного; или мы читаем другую ноту в обсуждении кометы Галлея в канарде 1835 года? "Было бы довольно нелепо, если бы люди, спокойно живущие среди стольких бед, постоянно угрожающих им, беспокоились о столь невероятных событиях, как разрушение Земли кометой!"

Беспокойство или нет, но невероятные рассказы канардов принимались, может быть, и скептически, но в контексте всеобщего невежества. Как заметил один из канардов 1843 года: "То, что говорят в Париже, не идет ни в какое сравнение с тем, что говорят в провинции". Там жезл мошенника указывал на восхитительно пикантные подробности, балладу пели, газету покупали и прибивали к стене дома, "и этот простой листок за пять центов приводил в ужас всех, кто его читал".

Но, прежде всего, это были небольшие томики того, что принято называть Bibliothéque bleue: маленькие, плохо напечатанные и едва разборчивые на грубой бумаге, часто без страниц, грубо переплетенные в ту же голубоватую бумагу, в которую заворачивали сахарные лепешки. В середине века эти маленькие брошюрки с баснями, легендами, рассказами о рыцарской доблести и, главное, альманахами продавались в количестве около 9 000 000 штук в год. Сказки, часто взятые из фольклора и переработанные в печатном виде, подавались в новых формах с привычными аспектами. У рыцарских сказок была своя преданная публика". С 1818 по 1850 г. в сельской местности Нижней Бретани было продано около 10 000 экземпляров бретонской версии "Сказания братьев Аймон" объемом 527 страниц.

Но ядром книжной коллекции, особенно если она насчитывала всего одну книгу, был альманах. Жозеф Крессо перечислил книги своего крестьянского деда, собранные за десятилетия, прошедшие от Луи Филиппа до Сади Карно. Большинство из них - альманахи: большие - Almanac des familles, du péle-rin, Le Messager boiteux, Le Bon Laboureur; маленькие - Almanac du paysan, du vigneron, de la maison rustique; Bavard и Mathieu de la Dréme с их календарями, зодиаками, фазами луны, задачами на месяц, подборками пословиц и шуток, рецептами и случайными картинками. За сатирой скрывается реальность: альманах - это сокровищница знаний простого человека. Альманах предназначался для бедных, для тех, у кого было мало времени, для тех, у кого был пустой кошелек, для самого скромного класса, который мало читал, отмечает Женевьева Боллеме. Но на самом деле для того, чтобы постичь тайны таких книг, вовсе не обязательно было читать; можно было просто смотреть на них, сверяться с их знаками, код которых было легче выучить, чем алфавит, и не утруждать себя изучением последнего. Неудивительно, что жители Плозеве ходили в Кимпер и обратно - всего 50 км - только для того, чтобы купить альманах; что в некоторых местах это слово стало использоваться как синоним книги (или великой книги: "le bon Yeu inscrit tout sus soun arma-nat", - говорили в Сенонже) или в обличительных локусах. Лжецов в Сентонже называли "menteurs coume in'armanat", а овернцы высмеивали болтливого собеседника как "bougre d'almanach". Шутка, однако, не может скрывать определенного смысла.

В середине XIX века "15 миллионов французов изучали историю своей страны и ее законов, великие мировые события, прогресс своей науки, свои обязанности и права только через альманах". Эмиль де Жирарден мало преувеличивал, но как крупный магнат прессы он был в курсе дела. Так же как и Жюль Мишле, Эдгар Кинэ и Эмиль Литтре, которые пытались достучаться до народа через свои маленькие альманахи, но безрезультатно. Традиционные альманахи завоевали сердца крестьян. Они покупали их, как только они появлялись, даже если приходилось занимать деньги; они обменивались ими между собой или брали их по су за штуку у предприимчивого торговца, и таким образом могли прочесть до 10 штук в год. "Эти книжечки, - сообщал учитель из относительно просвещенных Вогезов, - так часто обмениваются, читаются и перечитываются, что уже невозможно разобрать название на обложке". Учитель добавил, что их больше не читали из-за предсказаний: в 1861 г. крестьяне уже не верили в них.t Так оно и есть. Для меня часть их притягательности можно найти в рассказе времен Второй мировой войны о судьбе старого экземпляра "Нью-Йорк Геральд Трибьюн" в нацистской Германии. Кто-то купил его за три бутылки коньяка у шведского моряка, чей корабль пришвартовался в Киле. "Газета прошла путь по меньшей мере через сто или более пар рук, которые не умели ни читать, ни писать, и почти не говорили по-английски. Но в глубине души они знали, что этот язык в конечном счете содержит секретное и мощное оружие".

a

Альманахи имели не только практическое применение, но и талисманное свойство: они открывали доступ к знаниям, традиционно являвшимся уделом привилегированных, городских, богатых. Лишенные книг, как и других материальных благ, а значит, и знаний, бедняки "самого скромного класса, который мало читает", были изолированы, отрезаны от полезных вещей. Альманах давал такую возможность. Насколько он воспринимался как мост к "культуре"? Поначалу в том нагромождении информации, которое он давал, наверное, было столько же смысла, сколько в кладезе пляжного туриста. Характерной чертой старой популярной культуры была путаница: категории не были разграничены, хронология не имела значения, факты и фантазии, чудеса и басни перемешались.

В 1903 г. Анри-Адольф Лаборанс повторяет, что альманах потерял свою достоверность (Anciens us, p. 184). Должно быть, доверие к альманаху было очень велико, если об этом приходится говорить и 40 лет спустя! Но постепенно урбанистические ценности укрепились. Современная наука - это прежде всего категории. Современная жизнь утверждала, что категории имеют смысл. Исследование альманахов, проведенное Боллемом, показывает, как в XIX веке уточняющие термины, используемые в их названиях, стали подчеркивать правдивость, истинность и подлинность, а также размер и количество. Как и в официальном мире, факт имел значение, по крайней мере, в утверждении; а количество рассматривалось как аспект качества. Такие термины, как "французский" (робко появившийся в XVIII веке) и "национальный", также получили распространение, и, как дань новому чувству современности и моды, ряд названий альманахов подражал газетам Le National, Le Temps, Le Nouvelliste, Le Courier. Время проникало в область вневременного, официальное знание стремительно проникало в школы. Школы, книги, распространяющийся навык чтения делали знания доступными, менее таинственными и менее редкими. Альманах продолжал существовать, но лишился магической силы и престижа. Кроме того,

Как и вуаль, она сочетала в себе пользу и удовольствие. Первое ушло в прошлое, когда на смену ему пришла наука и ее более надежные рекомендации. Удовольствие для некоторых осталось, но отдельно от пользы; как в современной жизни, где досуг и работа, игра и доходное занятие стали отдельными категориями. Дефункционализированный, десантированный, альманах стал бы такой же книгой, как и все остальные.

Образы и печатная продукция сельских жителей были такими же, как и у горожан. По мере того как предлагаемая городским жителям литература становилась все менее наивной и все более современной, между ними образовался разрыв. Именно этим отличалось сельское чтение на протяжении большей части XIX века, пока этот разрыв не сократился и, наконец, в XX веке не исчез. Всего через несколько лет после того, как девятьсот шестнадцатый век перевалил за половину, Нисард, отмечая живучесть деревенских преданий, уже выносил им смертный приговор. И официальные расследования 1860-х годов подтвердили его слова, показав, что они начинают исчезать вместе с теми, кто их распространял. В номере журнала Le Figaro от 28 июня 1884 г. была опубликована статья о китайских газетных листках, которые были названы любопытными образцами примитивной информации. Это пример и наглядное доказательство того, как мало знали городские грамотные люди о том, что происходило за их пределами. Не только в небольших городах и сельской местности, но и в самом Париже многие французы не знали другого источника информации, кроме новостных листков, подобных китайским. Но найти их становилось все труднее.

Досье из Вогезов 1870-х годов свидетельствует о заметном изменении материала в упаковке торговца. Он по-прежнему продавал жития святых и рассказы о подвигах разбойников, но от традиционных канардов перешел к интересным новостям о якобы имевших место преступлениях. Один из трактатов, правда, с портретом астролога на обложке, оказывается, предлагает "Семейные чтения" - атруистически "назидательный сборник" (как гласит название), восхваляющий храбрость, честь и преданность долгу.

К 1880-м годам официальные власти, которые до этого вмешивались в события в основном по политическим причинам, стали запрещать "ложные или преувеличенные" сообщения, а заголовки газет кричали о взрыве в парламенте, самоубийстве Сары Бернар или Луизы Мишель, катастрофе на шахте. Нравственность теперь подразумевала большую точность. К тому времени газеты уже взяли на себя функции газетных сенсаций. Petit Journal, великолепная по цене одного су, представляла собой своего рода "Новости мира": рождение четверни, невеста рожает через несколько часов после свадьбы, американец бросает невесту и уезжает с ее приданым, субпрефект падает с лошади. Освещение событий в Париже и провинции, доступное для понимания, располагало к комментариям и обсуждениям за кухонным столом, новости из-за рубежа, судебные хроники (побеги, хитрости доверия, вендетты, преступления на почве страсти), отчеты о представлениях, долгах, банкротствах, текущем рынке (ценына скот, зерно и т.д.). Большего и требовать было нельзя. Однако после 1890 г. иллюстрированное приложение к Petit Journal (восемь страниц, пять сантимов) предлагало огромные цветные иллюстрации на первой и последней полосах, причем каждая из них имела длинные экс-планы в печати, что было гораздо выгоднее, чем канарды или святой лист. Но долг "Дополнения" перед ними отразился в тематике иллюстраций - текущие события (война или размолвка), иногда общественные деятели, но особенно катастрофы, кораблекрушения, горные катастрофы, автомобиль, атакованный волками, кровавые бунты, дети, защищающие магазин от апачей, жена фермера, на которую напали цыгане, егерь, заживо похороненный браконьерами, - все, что только можно представить на современный лад.

Неудивительно, что индустрия изображений, некоторое время находившаяся в упадке, в 1890-х годах пришла в неостановимый упадок. Хотя еще в 1880-х гг. в Бурбонне многие женщины покупали эти картинки, после рубежа веков это уже никого не волновало, во всяком случае, в магазинах их раздавали бесплатно в качестве рекламного трюка. Выходили рекламные проспекты. Одним из последних их героев стал массовый убийца Тропманн, казненный в январе 1870 года. В 1888 году Поль Себильо отмечал, что в Нижней Бретани сохранились изображения и канарды (всегда, разумеется, с бретонскими подписями!). Но в Верхней Бретани они были дефицитом; широкие газеты, которые когда-то повсеместно встречались в Финистере или Сет-дю-Норде, теперь практически не существовали (можно было читать газеты). Когда в Ренне судили печально известную женщину-заключенную Элен Жегаду и местный печатник хотел заработать на выпуске широкой газеты, он достаточно хорошо знал свою публику, чтобы сократить расходы, использовав для ее изображения пластину из рекламы средства от зубной боли. В Бурбоннэ последней местной преступницей, вызвавшей широкую прессу, была мадам Аше в Шантелле, близ Му-лен, в 1891 году. Тропманн и убитый мировой судья Антуан Фуальдес продолжали торговать: на фотографии, сделанной между 1900 и 1914 годами, изображен мар-шан де жалоб, распевающий перед развернутым холстом подобные купюры. Фре-дерик Ле Гиадер уверяет, что и в 1914 г. этот тип по-прежнему присутствовал на бретонских ярмарках, где также продолжали продавать изображения. Однако когда в 1911 году нам говорят, что эти предметы стали объектом интереса художников и ама-.

Мы знаем, что их выживание было анахронизмом и исключением. Подобно благородным пастушкам в Версале, интеллектуалы брали в качестве источника вдохновения канарды и Bibliothéque bleue. "Народ", теперь уже практически весь, предпочитал газеты и их цветные приложения.

Содержимое сумки разносчика менялось, а затем исчезало, как и сам разносчик. Трудно сказать, ушли ли эти товары вместе с ним в небытие, но в целом улучшение дорог и средств передвижения, способствовавшее развитию торговли, вскоре привело и к увеличению числа магазинов, в том числе книжных, и к проникновению парижской печати в доселе непечатные регионы. Уже в 1866 г. в одном из докладов на эту тему был сделан вывод о том, что книготорговля исчезает "мало-помалу под влиянием тех удобств, которые книжная торговля успевает устроить в самых незначительных населенных пунктах". На карте, составленной Аленом Корбином, видно, что с 1851 по 1879 г. количество книжных магазинов в трех департаментах Лимузена увеличилось следующим образом: Крез - с 15 до 36, Верхняя Вьенна - с 20 до 47 и Коррез - с 13 до 19. В любом случае, для департаментов, население которых в 1863 г. составляло от 270 000 (Крез) до 320 000 (Верхняя Вьенна), это не так уж и много. Поскольку, как и следовало ожидать, книжные магазины были в основном сосредоточены в префектурах, в других частях департаментов их было действительно немного. В департаменте Коррез насчитывается 289 коммун и 30 кантонов. Половина книжных магазинов сосредоточена в Бриве и Тюле, а все остальные распределены между пятью другими населенными пунктами. В Верхней Вьенне, насчитывающей 205 коммун и 29 кантонов, из 20 книжных магазинов в 1851 г. 12 находились в Лиможе, а в 1879 г. - 21 из 47; число других обслуживаемых мест за 28 лет выросло с пяти до семи. Больше всего улучшилось положение в Крезе, где проживало большое количество мигрантов. Если в 1851 г. за пределами префектуры в Гере обслуживалось шесть населенных пунктов, то к 1879 г. их число возросло до 14. Но это все равно было лишь незначительно лучше.

Это лучше, чем каждый второй шеф-повар кантона, но лучше, чем Коррез и Верхняя Вьенна, где только каждый четвертый может похвастаться книгой. Мы должны помнить о подобной ситуации, когда читаем о влиянии оседлых книготорговцев на торговцев и их товары в сельской местности, поскольку, как мы видели, во многих частях Франции условия жизни не сильно отличались от тех, что были в Лимузене.

Однако все свидетельствует о том, что книжная торговля была угасающим ремеслом. Об этом свидетельствуют ответы префектов на запросы Министерства внутренних дел в 1866 году. В 1865 г. в департаменте Жерс было выдано 27 разрешений на торговлю книгами иногородним лоточникам, а за первые шесть месяцев 1866 г. - только девять. В Дордони, Ландах, Кантале, Изере, Аллье, Луаре, Пюи-де-Деме, Манше, Орне, Альпах, Сене-Инферьере, Индре, Садне-и-Луаре, Крезе, Вогезах и Сет-дю-Норде наблюдается та же картина. Разгадку этого явления мы находим в ответе из Сет-дю-Норда, где приводится отчет полицейского суперинтенданта Сен-Бриека о том, что в последние годы почти не продавались романы, в чем торговцы обвиняют большое количество маленьких газет, выпускающих сериалы. Значительную часть своего товара разносчики продавали в маленьких городах. С появлением в 1863 г. "Пти Журналь" они стали терять свою публику. В Луар-и-Шер мы слышим о пагубной конкуренции дешевых иллюстрированных газет: в Луаре крестьяне читали альманахи, городские читатели - "иллюстрированные издания по пять и десять сантимов".

Загородная публика для печатной продукции всегда была ограничена. Теперь, когда городские продажи не приносили прибыли, все меньше и меньше торговцев пытались использовать этот рынок. Примечательно, что в Кантале списки книг, разрешенных к продаже, сократились одновременно с расследованием 1866 г. (разрешения, выданные Третьей республикой, давали право только на продажу газет). Книготорговцы были вытеснены из городов в сельскую местность, где не было достаточного рынка сбыта, кроме альманахов.t Возможно, поэтому те, кто торговал традиционными товарами, потеряли интерес к сохранившейся клиентуре и, вместо того чтобы пытаться конкурировать с новыми, более привлекательными формами, предпочли распродать имеющиеся запасы и полностью перейти на проверенные прибыльные направления: альманахи, школьные учебники, книги для награждения. Получался замкнутый круг. "Покупатели книг у торговцев, - сообщал в 1866 г. префект города Эвр-и-Луар, - принадлежат к менее просвещенным и беднейшим классам; нередко они неграмотны или почти неграмотны". Они получали то, что могли себе позволить. Когда они могли позволить себе лучшее, они обращались в другие места. Например, коллекция, хранящаяся у католического фермера Даниэля Халеви, которого он посетил в Буре.

Боннэ в начале 2000-х годов. На его книжной полке (одной!) стояли "Завещание братьев Аймон", сочинение Эдуарда Друмона (вероятно, его избитый и язвительный антисемитский памфлет "La France juive"), Библия (купленная у протестантского торговца) и небольшая стопка трактатов либерального католического "Силлона". Он был, конечно, человеком с собственностью и определенным общественным положением, да и то "гораздо выше среднего" в своем роде. Но даже у среднего человека современные и привлекательные учебники и городские товары вызывали новые вкусы.

Конечно, все это отражалось только на продажах печатной продукции, да и то в зависимости от того, насколько изолированными были покупатели. Примерно в 1880-1890-е гг. торговля как таковая сократилась не только потому, что развитие местной торговли и магазинов сделало ее нерентабельной, но и потому, что все меньше мужчин нуждались во вспомогательном источнике дохода. Большинство смогли купить землю, многие нашли постоянную работу или источник дохода недалеко от дома, некоторые (как мы уже видели) стали владельцами магазинов, другие - мелкими фермерами. На дорогах еще оставались разносчики, но их стало меньше, и к 1890-м годам мы встречаем их с рюкзаками и неопределенным ремеслом только там, где еще упорно сохранялась изоляция: в Коссе, в Ауде, Арьеже и других частях Пиренеев, в Ландах, в долине Луары (откуда они исчезли около 1905 г.) К тому времени пресса полностью взяла на себя роль проводника социального электричества для всего народа. Это была перемена не только по сравнению с временами Шатобриана, придумавшего эту фразу, но и по сравнению с серединой века, когда, по словам прокурора города Экс, "жители сельской местности и даже городов мало читают газет, а если и читают, то не понимают их". Мнения и свидетельства, как правило, противоречивы, но я склонен с этим согласиться. Конечно, печатные издания просачивались или проплывали через сельскую местность, но именно устное слово оказывало влияние. Мы слышим о том, как агитаторы пытались донести свои речи до людей, оставляя брошюры в тавернах или разбрасывая их по дорогам. Это предприятие ничего им не дало, так как люди, которые охотно слушали аргументы, передаваемые viva voce, не могли читать и, следовательно, не имели представления о том, что было в подрывных трактатах".

К 1860-м годам грамотность населения повысилась, но в сельской местности газет по-прежнему не хватало. Во всей Арьеже с населением 252 тыс. человек в 1865 г. общий тираж ежедневных газет составлял 1200 экземпляров, а в Коррезе в 1867 г. "в деревнях нет ни одной газеты". Официальные или неофициальные комментарии и отчеты в значительной степени относятся к публике маленьких городов. Знатные люди могли получать газету по почте или, возможно, привозить ее домой из города, как, например, мэр Пульдергата (Финистер) в 1864 г., вернувшийся из Куимпера с газетой, которую обсуждали все члены муниципального совета. Газета, как и белый хлеб, привозимый с ярмарок, оставалась редким городским деликатесом, уделом привилегированных слоев населения.

Когда в 1863 году появился Petit Journal, во многих местах еще никто не знал, что такое газета. Вскоре ее можно было купить, как и любой другой товар на открытом рынке. Вскоре его продажи взлетели, тем более что правительство смотрело на него благосклонно, как на желанное развлечение от политических забот. В зажиточных крестьянских семьях "Petit Jour-nal" могли читать вслух на пороге дома летом или за столом в зимние вечера при свете лампы или чаши. Но, судя по всему, "широкие народные массы" она почти не затрагивала. За весь первый квартал 1876 г. в Коррезе, Крезе и Верхней Вьенне был продан всего 171 экземпляр. Как заметил в 1879 г. Феликс Пеко, "народ учится читать; он еще не читает, даже в тех департаментах, которые статистика называет просвещенными". Но газеты начали "искать [простого человека] даже в его деревне".

Но все равно это лишь малая толика. В Лимузене количество экземпляров газет в обращении выросло с 6154 в 1869 году до 8185 в 1876 году. Этот рост был обусловлен появлением местных газет, тираж которых после войны в Пруссии увеличился в три раза, а после 1880 г. еще больше. Их читали в основном ради местных новостей, и они оживали только в период выборов. Как видно из низких цифр тиражей, газеты продолжали читать в основном ремесленники и лавочники небольших городов, а также знатные люди и члены муниципальных советов в деревнях.

О том, что произошло в дальнейшем, свидетельствуют два отчета, датированные десятью годами разницы. В 1878 г. начальник полиции в Ривзальте (Пиренеи-Ориентали) заявил, что пресса не оказывает влияния на сознание местного населения. В 1888 г. летописец одной из деревень Корреза отмечал, что крестьяне покупали газеты на ярмарке и приносили их обратно, чтобы лучший чтец читал их вслух на вечеринке. Автор был обеспокоен тем, как это влияет на сознание крестьян. И он был не одинок. Полиция начала обращать на это внимание, о чем свидетельствуют доселе невиданные комментарии в ее отчетах. "Крестьяне много читают", - заметил в 1896 г. начальник полиции Орильяка о газете "L' Avenir du Cantal", которая, выходя три раза в неделю тиражом 2300 экземпляров, продавалась чаще, чем все остальные.

Канталь" в 1877 году. То же самое он мог бы сказать и о 4 300 экземплярах "La Croix du Cantal", которые священники и дьячки еженедельно распространяли по всей стране".

К 1903 г. в одном из сельских бургов Верхней Бретани - Гипеле (Иль-и-Вилен) - с населением около 1500 человек 15 человек покупали ежедневную газету, и еще больше тех, кто в воскресенье покупал одну из четырех местных газет или Petit Journal или Petit Parisien. К 1907 году в Эро почти все коммуны получали газеты. В некоторых коммунах их по-прежнему читали только священники, знатные люди и государственные служащие, а в большинстве крестьяне читали их лишь от случая к случаю. Но в 1907-1914 гг. эта привычка быстро распространилась. Так, в деревне Пероль (Pérols) с населением около 1000 человек, расположенной на прибрежной равнине Эро, в 1907 г. газеты читали 120 человек, в 1914 г. - 214. В сельской местности Пюи-де-Дем газеты практически не существовали в 1890-х годах, а к 1906 году они стали пользоваться значительным влиянием. Новости о текущих событиях проникали в самые отдаленные районы. В этих уголках гор обсуждались и удивлялись: взрыв, унесший жизни стольких людей на линкоре "Жена", парижская забастовка электриков и угроза забастовки работников пищевой промышленности, смерть химика Марселена Бертело и разоблачения личных бумаг папского нунция. Но заметьте, что теперь глаз уже был там, готовый к тому, чтобы его поймали, и что печать, которую он теперь довольно легко расшифровывал, делала его знакомым с событиями национального масштаба.

Такие новинки способствовали вытеснению традиционных тем для разговоров. Отпала необходимость в разносчиках новостей (нищих, портных), которые ходили от фермы к ферме, разнося сплетни региона и отрывочные сведения из внешнего мира. Стало меньше места и для народных сказок. По мнению Гипеля, высказанному в 1903 году, "вкус к газетам создает серьезную конкуренцию легендам и традиционным историям. Он изгоняет их из мыслей и из разговоров". В Гаскони (писал Эмман-Уэль Лабат в 1910 г.) крестьянские разговоры обычно сводились к местным событиям, сплетням и новостям. Конечно, крестьяне, как и прежде, говорили о погоде и урожае, но они также обсуждали политику и цены. Теперь их интересовали новости, которые газеты приносили издалека: события в Марокко, судебные процессы и скандалы, апачи и преступность, летательные аппараты. Деревенская хроника казалась ничтожной по сравнению с парижской; исчезли рассказчики, оживлявшие veillées; старые истории теперь приходилось искать в книгах. Когда исчезает подобная литература, добавляет Лабат, сам факт ее исчезновения, несомненно, что-то значит. Неубедительное, казалось бы, замечание, но все же не лишенное смысла.

Что это могло значить, если содержание в чем-то оставалось неизменным - та же сенсационность, очень похожая поверхностная логика, многие знакомые темы? Но изменился масштаб, расширилось место действия, а то и вовсе переместилось в город, и сама доступность новой городской культуры, теперь уже более доступной и понятной, делала ее более соблазнительной. Отчасти это означало, что от конкретных местных проблем крестьянский ум переходил к общим с другими французами. Газеты устанавливали единодушие читателей, в котором региональные особенности уже не имели значения. Как и школа, как и политика, пресса способствовала как процессу гомогенизации, так и повышению уровня абстрактного мышления. Культурная традиция, отраженная в прессе, склонялась к обобщениям, отдавала предпочтение национальным или универсальным темам перед местными, специфическими. Это, в свою очередь, отразилось на мышлении читателей. Это отразилось и на языке читателей. Газеты не только ускорили распространение французского языка, но и принесли с собой целый словарный запас, который не только дополнил, но и расширил школьную лексику. В целом же словарный запас французского языка низших слоев населения 1880-х годов был слишком ограничен для сколько-нибудь осмысленного обсуждения текущих событий и актуальной политики. В 1883 г. даже социалистическая пропаганда, "написанная в очень ясном стиле", рекомендовала пользоваться диктантом. Что касается жителей сельскохозяйственных районов, то "количество слов, которые они может быть очень ограничена." Газетный стиль был достаточно прост и доступен. Как и в альманахах, при необходимости можно было разобрать непонятные слова, обратившись к контексту или иллюстрациям. Постепенно словарный запас читателей газет увеличивался, и к середине 1860-х годов Пеко, который за 15 лет до этого сетовал на то, что люди не умеют читать, теперь был обеспокоен тем, что они читают не то (опять). "Новые и странные просветители" враждовали со школами, но на самом деле представляли одну и ту же партию - партию модерна. "Le Petit Parisien - это Священное Писание для сельской местности", - заявил один католик в 1913 году". Мы знаем, что версия короля Якова сформировала английский язык. А вот неавторизованные версии, порицаемые церковью и школой, сыграли неосознанную роль в формировании речи французов, а заодно и их сознания.

Глава 28. ВЫЖИМАТЬ ИЗ СТАРОГО

Звените старое, звените новое, Звените счастливые колокола, по снегу! Год уходит, пусть уходит; Звони в ложное, звони в истинное.

-TENNYSON

"Ты уже стар, отец Уильям, - сказал юноша, - и твои волосы стали совсем белыми; И все же вы постоянно стоите на голове... Как вы думаете, в вашем возрасте это правильно?"

-Л. КЭРРОЛЛ

"Непрерывность разрушилась", - писал Жюль Мелин о меняющемся мире вокруг него. "Это уже не эволюция, а настоящая революция, которая совершается и идет своим путем". Оглядываясь на те годы, фольклорист Андре Вараньяк утверждал, что Франция последней четверти XIX века пережила настоящий кризис цивилизации). Традиционные аттитюды и традиционные практики рухнули, но они рушились и раньше. После 1880 г. важно было, чтобы на их место не пришли новые, созданные на основе опыта местного сообщества. Распад и отказ от слов, обрядов и моделей поведения вряд ли были чем-то новым. Новым и поразительным, по словам Вараньяка, было отсутствие самодельных заменителей: смерть самой традиции.

Вараньяк был прав. Некоторые французские крестьяне и сегодня сеют в новолуние и обрезают деревья на убывающую луну, но общее утверждение должно быть верно только в общем случае. Конец века ознаменовался повальным разрушением традиционных укладов. Не случайно именно на этот период пришелся всплеск интереса к фольклористике. Серьезные исследования фольклора начались только в 1870 году, а один из великих французских фольклористов Поль Деларю назвал 1879-1914 годы своим золотым веком. Большинство крупных журналов, посвященных этим исследованиям, были основаны в этот период: "Revue celtique" и "Revue des langues romanes" в 1870 году, "Romania" в 1872 году, "Mélusine" в 1877 году. Другие значимые издания жили только в этот период: La Tradition (1887-1907), Revue du tradition-nisme francais et étranger (1898-1914), Revue des trad: tions populaires Поля Себильо (1888-1919), которые жили и умерли вместе с ним.

В 1880-х годах были созданы специальные фольклорные коллекции, которые со временем привели к появлению Музея этнографии и Музея народного искусства и ремесел". Исследования, проведенные Себильо, открыли возможности совершенно новой области. В 1895 году Общество национальной этнографии и народного искусства приступило к изучению не только литературного фольклора, который был, но и народное искусство, предметы и техники. Крестьяне изучались как исчезающая порода, их культура препарировалась, а сентиментальная ценность росла. От Жорж Санд до Мориса Барреса писатели воспевали благородного крестьянина, как в прошлом веке воспевали благородного дикаря. На наборах фотооткрыток появились сцены, которые незадолго до этого едва ли заслуживали внимания: соломенные домики, крестьяне, косящие сено, праздники урожая, крестьяне в национальных костюмах.

Но если все те, кто сожалел об утрате старых традиций и стремился запечатлеть и сохранить память о них, то многие другие радовались их уходу и делали все возможное, чтобы ускорить его. Выступая в Кагоре в 1894 г., сенатор Жан Маке, движущая сила престижной Лиги образования, энергично выразил господствующее мнение: "Пусть каждый умирающий день уносит с собой остатки, обломки умерших убеждений "*. И каждый день уносил, и уж точно каждый год. Уже не сеятель, начинающий работу на своем поле, сначала бросает горсть семян в воздух: "Voild pour Le Bon Dieu", другую - в изгородь: "Voila pour les rats, rates, et ravons", и только потом одну - на землю: "Voici pour moi!". Ни в Пьеркуре, ни в Бланжи-сюр-Бресле, между Дьеппом и Аббе-вилем, человек, чей виноград созрел первым, больше не отдавал гроздь в церковь, чтобы ее вложили в руку Богородицы; не сохранился этот обычай и для первой грозди конопли и льна в окрестностях Киберона. Ближайшие причины были разными - филлоксера в Пьеркуре, политический конфликт в Кибероне, - но глубинные причины были одинаковыми. Обычаи отжили свой век. В Одьерне (Бретань), где на рубеже веков были отменены жестокие, но красочные обряды посвящения в мальчики из хижин, винили "волну чужаков и туристов", но в той же фразе признавалось, что местность "потеряла свою былую сплоченность".

В Луаре исчезло множество обычаев ухаживания и заключения брака. Ухаживание в поле (bergerer, или aller a la bergére) прекратилось, поскольку все меньше девушек выходило пасти овец и скот, и особенно когда поля стали огораживать. От ритуала прятать будущую невесту, которую жених и его друзья должны были разыскать, похитить и красиво отвести в церковь, отказались в Ноайли, когда в 1885 г. девушка задохнулась в шкафу; но этот обычай уже давно прекратился в Сен-Жермен-л'Эспинассе, более крупной и менее изолированной деревне неподалеку, где он, похоже, был отменен еще в 1870 году. Точно так же обстояло дело и с петрадами (стрельбой из пушек), которые были прекращены на свадьбе в Сен-Жермене в 1870 г., но продолжались еще 15 лет в Ноайли. И в Ноайли, и в Сен-Жермене дольше сохранялся более простой и менее неприемлемый для общества свадебный куш: невесте дарили веник, моток или семена для посева как напоминание о ее обязанности трудиться. Эта практика сохранилась до начала ХХ века, когда невесты стали считать ее унизительной. В Босе, где невестам преподносили дистаф прямо в церкви, южная девушка, вышедшая замуж в 1896 г. в семью из Ауно (Эвр-и-Луар), первой отказалась принять его. Некоторые довольно грубые обычаи продержались на удивление долго. Например, сцены couvade, когда отцы ложатся в постель накануне родов, отмечались в Морване еще в 1905 г., но они все больше воспринимались как гротескные".

a

;

Изменение культур, орудий труда и условий также повлияло на обычаи. Вейлы, как мы знаем, исчезли отчасти потому, что люди могли позволить себе освещать и обогревать собственные дома. Наличные деньги и машины положили конец обычаям натуральной оплаты, как, например, одиннадцатый тюк каждому работнику, занятому сбором урожая. Примерно после 1900 г. мы слышим, что работодатели предпочитали платить за выполненную работу. В Эльзасе, Аубе и других частях Франции, где новобрачных привязывали к плугу в ритуале плодородия и труда, этот обычай исчез с появлением более тяжелых плугов нового образца. В Маконне, где до филлоксеры все возможные участки земли были засажены виноградом, зимой группы крестьян собирали отмершие листья и вереск для использования в качестве подстилки в хлевах; этот обычай, Ja feuillée, был оставлен на рубеже веков, поскольку более сбалансированное земледелие и улучшение транспортной системы сделали доступными более подходящие ма-териалы. Патентованные лекарства и аптекарские товары заменили традиционные травы и средства. Старики в Воклюзе рассказывали Лоуренсу Уайли в 1957 г., что они знали старые средства лечения, но теперь, "когда мы болеем, мы идем к врачу".

С прекращением масштабного выращивания льна и конопли перестали исполняться и связанные с ними песни, а вслед за ними и другие произведения. Пение, питье и танцы, сопровождавшие обмолот зерна, пережили появление механических молотилок (manéges), приводимых в движение волами или лошадьми (около 1880-х гг. в Верхней Бретани), но угасли с распространением в конце 1890-х гг. молотилок с механическим приводом (batteries 2 la mécanique).1° Праздники урожая, некогда повсеместные, исчезли. "Когда все было готово, наступало облегчение, и люди праздновали. Сегодня все делается быстро и с меньшей усталостью". Поэтому больше нет пиров, сопровождающих возвращение последней груженой телеги, нет ликования вокруг последнего снопа пшеницы, нет праздничного букета, преподносимого жене фермера, нет pare-scéye, parsote, gerbaude, raboule.

Вместе с ними были утрачены и навыки, связанные с подобной практикой: как связать сноп пшеницы, как заплести соломенную куклу, которую дарили хозяйке, или соломенный факел, используемый в некоторых церемониях ("заплести его было целым искусством, ни слишком податливым, ни слишком тугим"), как построить из сухого камня или саманной глины, как покрыть крышу соломой. Мужчины освоили незапамятные, привычные, повторяющиеся жесты: копать, сеять, рубить серпом или косой, точить, носить, складывать, молотить - работа, столь же инстинктивная и искусная в своем роде, как и мастеровой труд. Им приходилось осваивать новые жесты, соответствующие новым способам и новым орудиям труда, и отучаться от старых жестов, которые теперь считались неприличными, например, от сплевывания и жевания табака.

На их место пришли новые жесты, новые условности: катание на велосипеде, скручивание сигарет, завод часов или их консультирование. Одевание и раздевание с частотой - это очень недавняя привычка? Еще одна привычка - смотреться в зеркало. Как и умывание, особенно мытье волос. Искусству катания на лыжах горцы научились в 1890-х - начале 1900-х годов. В 1899 году офицер альпийского корпуса подарил священнику Валь д'Изера пару лыж. Вскоре жители окрестных деревень научились делать свои собственные из местной древесины: лиственницы, березы, ясеня. К 1913 году каждая семья, посещавшая воскресную мессу, имела определенный участок церковной стены, где складывала свои лыжи.

Менялись обычаи, вместе с ними менялись и традиции. Появлялись национальные обряды, повторяемость которых делала их традиционными. Некоторые из них, как, например, праздник императора, не успели устояться, другие, как, например, праздник Четырнадцатого июля, живы до сих пор. Менее чем через столетие после 1870 года все гражданские церемонии во Франции носили не местный, а национальный характер. На более частном уровне праздничные обычаи развивались аналогичным образом: белые платья при заключении брака, подарки на Пасху, рождественские елки очень быстро превратились в незапамятные обычаи, хотя в большинстве мест они датируются менее чем столетием назад.'* "Традиции" двадцатого века новее, чем многие думают.

Наиболее известным примером зарождения новой традиции являются церемонии призыва на военную службу. Начавшись, вероятно, с призывных лотерей для службы в ополчении в XVIII веке, призыв в армию приобрел все большее значение в период революционных и имперских войн и вошел в обычай наряду с долгосрочной службой в XIX веке. Термин "призывник" с младенчества использовался для обозначения мужчин, родившихся в один год и, следовательно, связанных между собой особым содружеством ("Он мой призывник" было равнозначно, но сильнее, чем буржуазное "Мы вместе ходили в школу"). Развивались церемонии: сначала, как мы видели, гаданиями, талисманами, деревенским колдовством добивались "хорошего числа", затем шествия, парады, сражения с бандами из других деревень. Когда призывная лотерея закончилась, церемонии продолжились. Призывники продолжали совершать обходы с подарками и тостами, устраивали танцы и застолья. Теперь они шли на медицинское освидетельствование в военкомат или на вокзал. Призыв стал не таким уж тяжким бременем, "хорошая цифра" - не таким уж благословением, но обряды призыва были устоявшимися. Более того, вместо того чтобы умереть вместе со всеобщей воинской повинностью, они дали новые ростки: в них влились консериты - подруги одного возраста.

"Раньше служба в армии длилась так долго, что никто не думал о браке", - заметил в конце века один из жителей Луары. "Теперь призывники ходят к своим призывницам". В старину, - пояснил другой, - в день призывной лотереи призывники выбирали таверну и веселились вместе со своими отцами, мэром и сельским старостой. На призывников никто не обращал внимания. С 1893 года они стали приглашать призывников на танцы". Потребовалось несколько лет, чтобы сознание людей изменилось или идеи распространились; но сокращение срока военной службы, позволившее молодым людям строить брачные планы, сделало новый обычай более естественным, чем старый. Изменение отношения к символам привело и к другим изменениям. Традиционно последние дни свободы призывников включали в себя посещение городского борделя. Они приезжали туда группой, с деревенским флагом в фургоне, и никто не видел ничего плохого в церемонии, приличествующей вступлению в ряды взрослых мужчин. Однако в 1891 г. призывники из Брей-сюр-Сен были остановлены у дверей публичного дома деревенским констеблем, который пригрозил конфисковать флаг, не позволив им это сделать.

его проносить в такое место. В споре победил констебль. Несмотря на сильное недовольство призывников тем, что им приходится, так сказать, срывать свои знамена, флаг и его носитель остались ждать на улице. Национальная символика к этому времени была сильна как никакая другая.

Следует ли в связи с сохранением призывных церемоний и особенно изобретением призывников уточнить утверждение Вараньяка об умирании традиций? Вряд ли, ведь эти обряды появились не далее начала века и сохранялись в основном как удобные поводы для общения. Их сохранение должно напоминать нам о том, что обряды носят функциональный характер. Они служат определенным интересам. Когда эти интересы исчезают или угасают, или люди видят лучший способ их удовлетворения, обряды могут сохраняться до тех пор, пока они не надоедают, особенно если они доставляют удовольствие. Но они уже не воспринимаются всерьез как ритуал, а потому легко сдаются перед даже скромным сопротивлением или исчезают навсегда, когда кризис приводит к их кажущейся временной приостановке.

Если не принимать во внимание личный опыт, то роль войн в том, что они совершают переворот в жизни сохранившихся обычаев, весьма примечательна. Современные наблюдатели отмечали это развитие без комментариев или просто приписывали его непосредственно катастрофе. Но война была не столько причиной перемен, сколько ускорителем уже начавшихся изменений". Эдгар Морен точно подмечает, что в приходе Плодемет "война 1914 года ускорила и усилила большинство процессов, начавшихся в 1880-1900 годах". Как и Великая революция в крестьянском языке, Великая война стала символической разделительной линией между тем, что было, и тем, что есть, так что информанты в ходе опроса использовали такие термины, как jadis и avant la guerre как взаимозаменяемые. Однако войны - это не водоразделы для обычаев, а трудные времена, когда люди вынуждены сосредоточиться на главном и посмотреть на вещи по-другому. Многие праздничные обычаи были вынужденно приостановлены Великой войной. В сельской местности траур был почти таким же всеобщим, как и трудности: два года по родителям, один - по братьям и сестрам. Не было ни свиней для забоя, ни праздничных семейных обедов, ни народных гуляний. А после войны разразилась эпидемия гриппа. К 1919 году старые обычаи перестали быть частью жизни людей. Некоторые из них были восстановлены в довоенном виде, но многие были тихо забыты". Даже война 1870-71 гг., как мы уже видели, внесла существенные коррективы в старый уклад жизни. Кампании были относительно короткими по меркам ХХ века, потери были гораздо меньше, но значительная часть севера - от Бельфора до Дубов и Юры, на запад от Верхней Садны до Оби и всех районов к северу от Арденн - оставалась под немецкой оккупацией как минимум до конца 1872 года, а в некоторых случаях и до августа 1873 года. Это вряд ли способствовало праздничному настроению. Во всяком случае, многие фольклористы видят здесь "1789 год наших народных традиций", и есть некоторые свидетельства в их пользу."° В винодельческой стране Марна праздник кошеле, на котором сборщики винограда приносили последнюю гроздь владельцу виноградника, заканчивались войны. В Делле, близ Бельфора, летние костры не пережили трех лет немецкой оккупации". В Орне, оккупированной до весны 1871 г., в некоторых деревнях так и не возобновились традиционные костры. В Сен-Жермен-л'Эспинассе (Луара), как мы уже видели, некоторые из наиболее бурных брачных обычаев были отменены в 1870 году. В долине Уазы, в Эсне, производство конопли и льна.

Он катастрофически пал во время оккупации и так и не восстановился, как и связанные с ним праздничные мероприятия, которые угасли в 1890 году. Мы слышали, как прусская война положила конец древнему обряду плодородия в Ле Месниль на Марне. Большинство из этих случаев произошло там, где война оказала свое влияние; в любом случае они не особенно многочисленны. Война 1914-18 гг. была иной. Как описал ее отец Гарнере для Франш-Конте, это был "кровавый перелом, нанесший нашим деревням такой удар: 20 убитых на 300 жителей, все обычаи разрушены"?

Именно те изолированные регионы, где обычаи сопротивлялись дольше всего, подтверждают слова Гарнере. В Виваре Великая война стала "подлинным разрывом в исторической паутине". В Луаре длинный список обычаев закончился с 1914 г.: харивари в ряде мест, вуали, ели, которые ставили у порога новобрачных. Даже приданое, как утверждается, утратило свое значение. В Авейроне после 1918 г. только дети зажигали "маленькие" летние костры; то же самое или совсем не делали в Гарде, Перигоре, Сарладе, Диуа, Кверси и, что весьма показательно, в Аргонне. В Эсне и Па-де-Кале обычаи сбора урожая прекратились вместе с войной; что еще более удивительно, то же самое произошло в Пюи-де-Деме. В Марне исчезли многие обычаи: feux de brandons, ноябрьский наем холопов на год (louée de Saint-Martin), различные торговые и диетические кушанья, многочисленные костры в середине лета. Однако в районе Пюи и в Бурбоннэ сохранялись примерно те же обычаи. Группы сборщиков урожая теперь были одеты в униформу. Приостановились сезонные наемные работы, а вместе с ними и праздники, песни, танцы. В Форезе не было трудоспособных мужчин, чтобы нести статуи святых в процессиях; их больше никогда не несли. Исчезли маскировочные костюмы, которые надевали на Марди Гра. Отказались от обычая звонить в колокола в течение всего кануна осени".

Карта угасших костров тянется от Арденн до Ланд и Канталя. Карнавал погиб там, где он сохранился - в Форезе, Оверни, Лимузене. Исчезли сохранившиеся в Провансе обряды вроде избрания аббата молодежи и короля клерков. Исчезли и шамбре, лишившись своего членства. Продолжать не стоит. Землетрясение было страшным, и старая одноконная телега развалилась на все части. "Теперь с фетом покончено, - заявили жители Лантенна, - мы больше не увидим фетов". Так и случилось. Через несколько лет феты действительно были проведены вновь, но уже по-другому - для развлечения." Ритуал умирал, а теперь его нет.

Для национальной интеграции война стала огромным шагом вперед. Разрушив сохранившиеся анахронизмы, она в то же время ускорила наступление всех тех трансформаций, которые мы наблюдаем в настоящее время. Способы речи, питания, мышления, и без того быстро менявшиеся, были брошены в блендер и стали меняться еще быстрее. Время сыграло свою роль: последствия были бы более поверхностными, если бы война была такой же короткой, как война 1870-71 гг. Беженцы из захваченных немцами районов, размещенные в деревнях в глубине страны, сначала жили отдельно, но в конце концов обстоятельства вынудили их общаться с жителями. Одни только языковые трудности должны были быть серьезными. Один северный шахтер в своих недавних воспоминаниях рассказывает, как ему пришлось "заново учить французский", когда его отправили на операцию на легком в клинику в Авейроне, где никто не мог понять, на каком языке он говорит. Особенно чуждыми были эвакуированные из городов или промышленных районов, но даже фермерские семьи были иностранцами за пределами своей доли. Тем не менее, у фермеров не хватало рабочих рук, перемещенные лица нуждались в средствах и услугах, а война продолжалась и продолжалась. Как бы люди ни относились друг к другу, культурная интеграция продолжалась.

Все это в еще большей степени относится к солдатам. Опасности войны пронесли их по всей стране, о которой они недавно узнали из книг, заставили "заново учить французский", чтобы общаться с товарищами и гражданским населением, открыли дверь в незнакомые миры, среды, образ жизни. Вместе с тяжелой фронтовой жизнью пришло непривычное изобилие; вино, кофе, мясо на каждом блюде приучили выживших к привычкам, от которых нелегко отвыкнуть. "Он оставался нищим человеком", - писал Мишель Оже-Ларибе о среднем крестьянине, пока война 1914 года не "заставила его посмотреть на страну". Основные экономические условия держали его в своих тисках даже после окончания войны, и только новая война действительно положила конец упрямому выживанию. Но французский крестьянин снова стал "нищим человеком", каким он был раньше. Для него, как сказал Жозеф Па-ке о Морване, сегодняшний день начался в 1914 году".

Многие скорбели о вчерашней смерти, но мало кто скорбел о крестьянах. Соломенные домики и бревенчатые хижины живописны снаружи, но жить в них - совсем другое дело. Старики в бретонской коммуне, которую исследовал Морин, не очень-то любили вспоминать о былых временах. Для них, как и для реформаторов-республиканцев Третьей республики, прошлое было временем страданий и варварства, а настоящее - временем беспрецедентного комфорта и безопасности, ма-шин, школ, услуг, всех тех чудес, которые принято называть цивилизацией. Морин приводит слова семидесятилетнего старика: "Сто лет назад это место, ах, да, оно было действительно диким, полным дикарей. Люди не были цивилизованными. Они дрались, многие были ворами. Люди пытались спать с женами своих соседей. Мы не были образованными людьми, мы не умели читать, не умели писать, не было школы. Сейчас мы цивилизованы, люди, по крайней мере, умеют читать и писать, все. Раньше была нищета, теперь мы живем в достатке". Роже Табо говорит примерно то же самое о жителях Мазьера в 1914 году: "У всех, даже у самых бедных, было живое ощущение... огромного материального прогресса. У них было не менее живое ощущение великого социального прогресса, безграничного развития в сторону большей свободы и большего равенства благодаря праву голоса".

Это позволяет объяснить необычайную разницу между интеллектуальным отчаянием и упадком элиты fin-de-siécle и оптимизмом, надеждой и ощущением прогресса, столь очевидными для масс. Конечно, элитные интеллектуалы и реформаторы видели, что новые панацеи - демократия, образование - не приносят того улучшения, которое они, казалось бы, обещали. Но на элитные классы также влияли и те сбои в старой системе, которые они видели или чувствовали, и которые они отчаянно пытались предотвратить вопреки воле тех, кого это непосредственно касалось. "Мир, который мы потеряли", не был потерей для тех, кто в нем жил, или, по крайней мере, об этом свидетельствуют факты.

Действительно, было ли то, что пропало, действительно потеряно или выброшено? Магазинные товары, городской стиль, пекарский хлеб считались более качественными, и, вероятно, так оно и было. Предпочтение отдавалось городской музыке, песням и танцам. Конечно, в этом процессе было много приходящего и уходящего, так что идеализированные средневековые пастурельки могли превратиться в более или менее популярные пастушьи песни, которые в более поздний период были подхвачены аристократами, играющими на том, что они считали вульгарным; а народные сказки, переделанные Шарлем Перро или графиней д'Ольнуа, могли быть заимствованы, как мы видели, для использования в какой-нибудь вуали. Сестры и служанки из сельской местности приносили сельские баллады.

Но в основном это течение шло из города. Кодексы и устои высших классов считались лучшими, и им сознательно подражали остальные. Слуги и ремесленники подражали буржуа, крестьяне подражали слугам и ремесленникам. Суть заключалась не в контактах, а в возможностях.

Почему только контакты не привели к дальнейшему развитию событий? Ведь даже уединенные сообщества на протяжении всего нашего периода и задолго до него имели контакты с окружающим миром, в том числе и городским. Через, казалось бы, изолированные бастионы - Пиренеи, Лимузен, Овернь, даже Бретань - проходили путешественники (иногда большими группами), и на них оказывалось самое разное влияние. Крестьяне этих регионов знали о событиях, технике, языках, социальных изменениях, но воспринимали их, естественно, с точки зрения собственных интересов, то есть с точки зрения определенной экономической базы и социальной формы. Дело не в том, что мир проходил мимо них, а в том, что они принимали только то, что могли признать подходящим, до тех пор, пока экономическое и социальное развитие не сделало разумным всеобщее принятие.

Поскольку в течение длительного времени они признавали лишь немногие изменения, крестьянские массы считались пассивными, упрямыми и глупыми.* Однако сейчас мы видим, что их узкое видение было видением испуганных людей в отчаянных обстоятельствах; что деревня была спасательной шлюпкой, пытавшейся удержаться на плаву в тяжелых морях, а ее культура - сочетанием дисциплины и успокоения, призванным сохранить жизнь ее обитателям. Незащищенность была правилом, а существование - постоянной маргинальностью. Традиции, рутина, неукоснительное следование семье и общине, их правилам - все это делало существование возможным. Деревня была объединением взаимопомощи.*° Земли, пастбища, печи управлялись, как правило, сообща, сроки сева и уборки урожая определялись для всех и каждого. Поскольку всем приходилось тянуться вместе, никаких отклонений не допускалось.

В таких условиях инновации были практически немыслимы. Господствовала рутина: структурное равновесие, достигнутое в результате длительного процесса проб и ошибок, усиленное изоляцией и физическими условиями. В Тарасконе (Арьеж) в 1852 г. "сельскохозяйственное население считает, что нынешние методы ведения сельского хозяйства достигли своего пика развития и не должны быть отброшены, поскольку являются плодом длительного опыта". Мудрость заключалась в том, чтобы делать все так, как это всегда делалось, так, как это должно было быть сделано. "Если ты делаешь то, что делает твой сосед, ты не делаешь ни плохого, ни хорошего", - советует франко-комтетская пословица. Для крестьянина рутина означала не бездумный труд, а драгоценный опыт, то, что работало и, следовательно, будет работать снова, накопленную мудрость, без которой жизнь не может продолжаться. Для крестьянина Ланде, писал Жан Рикар в 1911 г., прошлое было "гарантией настоящего; освобождаясь от него, он боялся поставить под угрозу будущее".

Рикарду и другим модернизаторам это казалось непонятным. "Подверженный игу привычки, - говорилось в отчете за 1831 год, - крестьянин хочет жить так, как жил его отец, не столько из уважения к древним, сколько из слепой подозрительности ко всему новому"? Однако это подозрение не обязательно было слепым. Приемы и технологии, за сохранение которых боролись крестьяне, могли препятствовать общему прогрессу, но были жизненно важны для них самих. Конфликт шел не между меняющейся техникой и отсталыми умами, не между прогрессом и упрямой реакцией, а между двумя видами интересов, причем крестьянские были не более слепы, чем капиталистические. В краткосрочном периоде, который большинство крестьян могли себе позволить, нет никаких причин, по которым они должны были приветствовать новшества, ущемляющие их интересы. Самопожертвование было бы большей слепотой.

Это краткосрочное обоснование часто было явным. "Наши пищевые потребности, - говорилось в отчете из Кабанна (Арьеж) в 1852 г. о предлагаемом усовершенствовании методов выращивания скота, - не позволяют нам предпринимать какие-либо попытки такого рода, не говоря уже о том, чтобы превратить поля в пастбища". Экономический интерес говорил об одном, нужда и реальность противостояли ему. Чем меньше маржа, тем меньше шансов на эксперимент. Рисковали только богатые - или безответственные. Это понимали немногие. Так, префект Второй империи мог писать о "бедном крестьянине, не имеющем инструкций, резервов, не обладающем необходимой прозорливостью, чтобы применять великие улучшающие идеи и ожидать их результатов". Их предвидение подсказывало им, что без резервов они не доживут до результатов самых замечательных нововведений. Если они хотели остаться в живых, то должны были работать с тем, что у них было.

В книге, изданной в 1865 году женщиной-землевладельцем из центральной Франции, содержался протест против "мелкой культуры" - небольших ферм (до 20 акров, а значит, не очень малые!), которые "поощряют в крестьянах любовь к рутине и отвращение к прогрессу". Но какие у них были варианты? Уже через несколько строк становится ясно, что им не хватало капитала для улучшений или риска. Парцелизация имела свои недостатки, но для крестьян это были либо парцели, либо ничего. И, конечно, у них не было доступа к кредитам, ростовщичеству. Они не были бездумными и тем более праздными, они были реалистами, и их реальностью было отсутствие денег.

Там, где не хватало капитала, инновации практически не продвигались. Для французского крестьянина новая техника могла проявить себя только на опыте, а опыты обязательно предоставлялись сторонним людям, имеющим время, средства и "современные" представления о достоинствах новизны. Можно было бы добиться больших успехов в сельском хозяйстве, если бы больше земли находилось в руках владельцев с достаточным капиталом, но тогда Франция была бы совсем другой страной. В любом случае, было бы лучше крестьянам? Кристиан Марсильяси приводит слова учителя из романа Золя "Земля" (1887), апострофирующего крестьянам Босе: "Вы надеетесь добиться успеха с вашими двухцентовыми орудиями труда,... вы, которые ничего не знаете, ничего не хотите, погрязли в рутине". Но, как показывает Марсильхаси, многие крупные фермеры-арендаторы разорились, когда их улучшения не окупились, а крестьянская рутина часто выживала там, где современная инициатива шла прахом.

Многие крестьяне, - пишет граф де Нёфбур в книге, полной здравого смысла и совершенно игнорируемой, - живут изо дня в день, и рутина предвосхищает их поступки. Мы не должны насмехаться над этой рутиной или разрушать ее: это было бы упущением, это их мудрость". Ведение натурального хозяйства - выращивание всего понемногу, изготовление собственного хлеба и одежды - было делом не слепой рутины, а расчетливой необходимости: "Когда человек покупает свой хлеб, у него никогда не остается денег". Рутина, заключает Даниэль Фоше, - это "драгоценный плод опыта, сокровищница мудрости"; крестьянин отказывается от нее "только тогда, когда уверен, что может сделать это без ущерба "*° И именно так, как мы видим, и произошло.

y

Традиционные общины продолжали функционировать в традиционном режиме до тех пор, пока сохранялись традиционные условия: низкая производительность труда, неподконтрольные производителю колебания рынка, низкая норма сбережений, незначительные излишки. Те излишки, которые крестьянин мог накопить, изымались у него в виде налогов или ростовщических процентов, тратились на церковные постройки и праздники или вкладывались в землю. Но земля не увеличивала общего объема производства до тех пор, пока капиталовложения в улучшение не стали возможными и мыслимыми.

Рынок стал доступной реальностью, то есть до тех пор, пока расширяющаяся сеть коммуникаций не сделала его досягаемым. Тогда экономический рост мог идти более быстрыми темпами, а производители могли буквально менять свое мнение о том, что они делают и с какой целью. Решающими факторами этих изменений стали автомобильные и железные дороги. Школы формировали и ускоряли эти изменения.

Изменился сам ритм жизни и работы. Организмы людей работали в ритме, задаваемом сердцем и легкими. Рабочие песни, песни на прогулке, песни после работы подражали ритму работы. Пахари работали в ритме лошадей или волов. Мотыжники откусывали от куска хлеба, бросали его вперед, подбирались к нему мотыгой, снова откусывали и бросали. Песни молотильщиков воспроизводили ритм работы молотилок:

Pas par pas, haut, bas,

Lous flagels s'arrest oun pas.

Машины, разводя труд и ритм, отрывали популярные песни от жизненного опыта, открывая дорогу городским мелодиям, не связанным с ритмами труда. Вместе с ритмом труда изменился и весь ритм жизни. Труд стал более постоянным, случайные перерывы на отдых - реже. Даже земля стала меньше отдыхать. Французское слово "залежь", jachére, происходит от латинского iacere - "пахать".

отдыха"; и по крестьянской логике это право на землю относилось к ним самим. Старая практика подтверждала смысл таких рассуждений, новая практика делала их устаревшими.

Само использование таких терминов, как "устаревший", отражает точку зрения, чуждую традиционному укладу. В мире, сильно зависящем от природных условий, ощущение времени определялось сезонными и литургическими ритмами. Каждая ситуация имела свой прецедент, эквивалент или аналогию. Именно в прошлом люди искали уроки для настоящего: не новые, а старые, никогда не устаревающие. Прошлое и настоящее - это не два, а одно целое: континуум прожитого времени, а не ряд отмеренных часами единиц. Праздник или пожар, хороший или плохой урожай, семейное событие - все это сохранялось в памяти и служило более естественным ориентиром, чем календарь. Песни и сказания о событиях столетней давности вызывали сильные эмоции. Близость во времени была относительной, почти не имеющей значения.

Традиционное время не имело фиксированных единиц измерения, не было даже перерыва между работой и отдыхом. Даже потери времени (приходы и уходы, паузы, ожидания) проходили практически незаметно, поскольку вписывались в рутину и не вызывали сомнений. Мы видели, например, что земля часто исчислялась в единицах времени человека или животного, которое требовалось для ее обработки: не фиксированная мера, а соотносимая с условиями. Условия определяли и ценность времени: оно было дешевым, очень дешевым, когда все остальное было в дефиците. Женщина шла из деревни на рынок пешком, 35 км в каждую сторону, чтобы продать десяток яиц за 14 су, а не за 12; она ждала целый день в любую погоду, чтобы продать масло за 20 су, а не за 19. Открытка конца XIX века с изображением крестьянина "На рынок" в двухколесной ослиной тележке подводит итог.

Как с часами, так и с календарем. Календарный год ничего не значил, а ритм времен года - все. В Оверни основное разделение происходило между зимой - от Дня Всех Душ до Дня Святого Георгия (с первого ноября по 23 апреля) - и летом, когда звери могли спать вне дома. Во Франш-Конте лето делилось не на месяцы, а на "времена": время выхода на улицу (patchi fou, выход на улицу), по сути, весна; время сенокоса и сбора урожая. Поздней осенью и зимой было "время" для шитья и для вийона (veillées).

Во французском языке слово temps обозначает и погоду, и продолжительность: два понятия для нас, но не для крестьянина, чей более продолжительный рабочий день приходился на хорошую летнюю погоду. Для крестьянина время - это работа, жизнь - это работа, работа приносит пропитание и независимость. В городе время и работа имеют другое значение: производительность, излишки, прибыль, комфорт, досуг. Во Франции конца XIX века эти два представления о времени столкнулись, и одно из них исчезло*. Новый мир рынков и школ работал только со своим типом времени, и разница была фундаментальной. Старые навыки, основанные на наблюдении и подражании действиям старших, старые формы интуиции, усвоенные от мудрых или просто открытые в себе, уступили место новым технологиям и практикам рациональности. Успех достигался не трудом, не силой, не вдохновенной догадливостью, а высшей разумностью. Новый процесс был рациональным ("мы делаем это потому, что"), количественным ("так мы получим гораздо больше"), абстрактным ("таковы правила"). На смену внутренним ритмам труда пришли усвоенные навыки и нормы. Человек, который думает о своей работе, не хуже, конечно, чем тот, кто не думает, но он, конечно, другой.

Как школы и навыки, которым они обучали, создали новую породу детей, так и машины с их появлением ввели иные отношения между

a

Земля потеряла свою сакральность, боги - свою божественность, магия - свою силу. Машины не были чем-то плохим: они заменили животных или людей, выполнявших работу животных. Но они разрушали гармонию человека с миром, делая бесполезными его с таким трудом приобретенные навыки и движения. Умелые руки крестьянина были так же мало нужны в новом мире, как и его родной язык. Маркс связывает отчуждение рабочих в основном с вопросом о том, кому фактически принадлежат средства производства; но отчуждение сельского рабочего в тех случаях, когда оно имело место, заключалось не столько в лишении собственности, сколько в разрыве между его телом и его работой. Результаты машинной работы можно было наблюдать, но чувство контроля и удовольствие от ремесла исчезли. Традиционно труд был образом жизни, а не просто способом заработать на жизнь. Человек за работой - это почти весь человек. Человек с машиной был лишь половиной рабочей единицы, а с точки зрения производительности - менее важной половиной.

Крестьяне не вели счетов. То, чем они занимались, определялось не рынком, а потребностями семьи, и работать больше, чем большинство людей, было, наверное, все равно невозможно. Всеобщим мнением было мнение старого виноградаря из Маконне: "Когда человек работает изо всех сил, он должен зарабатывать столько, чтобы прокормить себя и сохранить жизнь своей семье. Это и есть справедливость".

Только в 1900-1905 гг., писал наблюдатель из Авейрона, крестьяне начали постигать "понятия производительности и использования времени". Только тогда многие наконец увидели, что натуральное хозяйство, далекое от пути к славной автономии, - это сущность тщетности и самоэксплуатации. Крестьянин ХХ века, как и фабричный рабочий XIX века, стал смотреть на труд по-новому: уже не ради пропитания, а ради оплаты. Логика денежной экономики взяла верх. В результате, поскольку от любого труда ожидался денежный доход, пропорциональный затраченным усилиям, многие виды работ стали считаться бессмысленными. Если раньше работа включала в себя множество видов деятельности - прополку, починку ограждений, построек или инструментов, обрезку деревьев, защиту молодых побегов от скота, раскалывание дров, изготовление веревок или корзин, - то теперь она оценивалась по нормам наемного труда. Работы, не приносящие готовой денежной отдачи, считались не работой, а подсобным трудом, например, обходом полей с целью их осмотра. Современные люди платили другим за выполнение этих работ или оставляли их невыполненными.

Самое главное, что это не хорошо и не плохо. Это так. Это произошло. Это суть того, что произошло во Франции между 1870 и 1914 годами.

Глава 29. КУЛЬТУРЫ И ЦИВИЛИЗАЦИИ

Этот шестиугольник можно рассматривать как колониальную империю, формировавшуюся на протяжении столетий: комплекс завоеванных, присоединенных и интегрированных в политико-административное целое территорий, многие из которых имели ярко выраженную национальную или региональную специфику, а некоторые - специфически не- или антифранцузские традиции. В качестве примера можно привести неполную перекличку: в XIII веке - Лангедок и часть центра; в XV - Акви-тания и Прованс; в XVI - Бретань; в XVII - Наварра, Беарн, Баскская область, Руссильон и Сердань, часть Эльзаса и Французской Фландрии, Франш-Конте; в XVIII - Лотарингское герцогство, Корсика, папский Комтат-Венайсин; в XIX - Савойя и Ницца.' В результате к 1870 г. образовалось политическое образование под названием Франция - королевство, империя, республика - образование, сформированное в результате завоеваний и политических или административных решений, сформулированных в Париже (или под Парижем). Современное представление о нации как о совокупности людей, объединенных по собственной воле и имеющих определенные общие черты (не в последнюю очередь исторические), было в лучшем случае сомнительно применимо к Франции 1870 года.

Сразу после Первой мировой войны Марсель Мосс размышлял о различии между народами или империями и нациями. Народ или империю он рассматривал как слабо интегрированную структуру, управляемую внешней центральной властью. Нация же, напротив, - это "материально и морально интегрированное общество", характеризующееся "относительным моральным, умственным и культурным единством его жителей, которые сознательно поддерживают государство и его законы". Очевидно, что Франция 1870 года не соответствовала модели нации, предложенной Моссом. Она не была интегрирована ни морально, ни материально; то единство, которое она имела, было не столько культурным, сколько административным. Кроме того, многие жители страны были равнодушны к государству и его законам, а многие и вовсе отвергали их. "Страна, - говорит Карл Дойч, - настолько велика, насколько велика взаимозависимость, которую она воспринимает". По этому стандарту шестиугольник отмирает.

Вопрос здесь не политический: политический конфликт по поводу природы государства и того, кто должен им управлять, отражает более высокую степень интеграции, чем та, которой достигло население нашей глубинки. Вопрос скорее в "широкой взаимодополняемости социальных коммуникаций", которая, по мнению Дойча, делает народ единым. За пределами городских центров на большей части территории Франции не было "общей истории, которую можно было бы пережить как общую", не было "общности взаимодополняющих привычек", не было взаимозависимости, усиленной разделением труда при производстве товаров и услуг, и были лишь ограниченные "каналы социального общения и экономического взаимодействия". Если под "обществом" мы понимаем группу людей, научившихся работать вместе, то французское общество было действительно ограниченным.

Несмотря на обратное, жители шестиугольника в 1870 г. в целом считали себя французскими подданными, но для многих этот статус был не более чем абстракцией. Жители целых регионов практически не ощущали своей идентичности ни с государством, ни с жителями других регионов. Прежде чем ситуация изменится, прежде чем жители Франции смогут ощутить себя значимой общностью, они должны будут разделить друг с другом значимый опыт. Дороги, железные дороги, школы, рынки, военная служба, обращение денег, товаров и печатной продукции обеспечили этот опыт, отбросили старые обязательства, внедрили в региональное сознание национальный взгляд на вещи и подтвердили силу этого взгляда, предложив продвижение тем, кто его принял.* К середине XIX в. национальная идеология все еще оставалась размытой и аморфной. Французская культура стала по-настоящему национальной только в последние годы века.

Речь идет о процессе аккультурации: цивилизации французов городской Францией, дезинтеграции местных культур под влиянием современности и их впитывании в доминирующую цивилизацию Парижа и школы. Оставленные в основном на произвол судьбы, до получения гражданства неассимилированные сельские массы должны были быть интегрированы в доминирующую культуру, как они были интегрированы в административную единицу. То, что произошло, было сродни колонизации, и, возможно, это легче понять, если иметь это в виду.

"Завоевание - необходимый этап на пути к национализму", - писал в 1901 г. один из исследователей этой темы. Нация не может и не должна завоевывать "крупные народы", но "объединить в единое целое группы, не имеющие четкой культурной идентичности, привлечь, обогатить, просветить непросвещенный племенной ум - вот цивилизаторская миссия, от которой мы не можем отказаться "*. В этом кратком высказывании можно найти много тем национальной интеграции, да и колониализма тоже: завоеванные народы - не народы, у них нет своей культуры, они могут только выиграть от обогащения и просвещения, которые несет цивилизатор. Теперь мы должны спросить, можно ли применить этот колониальный образ к Франции.

Самый простой ответ можно найти во французских источниках. Во Франш-Конте в ХХ веке вспоминали, что в течение многих лет люди хоронили себя лицом вниз в знак протеста против аннексии этого региона Францией* . Современные упоминания о французском завоевании встречаются в основном на юге и на западе, где они запутаны современными политическими проблемами. И все же, как бы ни были они многозначны, то, как они звучат, говорит о том, что за ними стоит реальность. Напряжение должно было быть очень сильным, когда силы порядка - армия, жандармы, судьи (кроме мировых судей) и полиция - приходили извне, а обычные трения между полицией и туземцами усугублялись языковыми различиями. Порядок, навязанный людьми с другим кодексом и речью, чужой порядок, нелегко отличить от иностранного завоевания. На сайте

На юго-западе, писал М.Ф. Паризе в 1867 г., объединение с Францией "было выстрадано, а не принято. Слияние происходило медленно и против воли". Сорок лет спустя, когда Эрнест Ферруль, социалистический мэр Нарбонны, заявил, что северные бароны вторгаются в Миди, как в старые времена Альбигойцев, газета Le Figaro предупредила своих читателей: "Не заблуждайтесь, это страна, которую нужно завоевать заново, как во времена Симона де Монфора". Образование - как политическое, так и школьное - прививало новую аллюзивность. Наряду с такими знаковыми литературными фигурами, как Тартарен и, позднее, Бекассин, подобные исторические аллюзии укрепляли представление о провинциальном населении как о детях, отсталых, болтливых, не проявляющих инициативы уроженцах слаборазвитых стран.

На протяжении всего столетия заморские колонии давали возможность сравнивать некоторые районы Франции. В 1843 г. Адольф Бланки сравнил жителей альпийских провинций Франции с жителями Кабилии и Маркизских островов, и это сравнение неоднократно повторялось в официальных отчетах и в печати: 1853, 1857, 1865 гг. Туземцы и обычаи сельской Франции, их суеверия и странности изучались и описывались слишком часто с нескрываемой снисходительностью. Их пути казались неглубокими и лишенными разума, их рассуждения игнорировались. Коренные общины лишались своих прав (лесных, пастбищных, общинных, рыболовных и охотничьих) во имя прогресса, свободы, производительности и общего блага, которое не имело смысла для тех, от чьего имени оно провозглашалось. Поскольку силы порядка игнорировали и презирали логику обществ, которыми они управляли, "поскольку это незнание и презрение были самой сутью их действий, люди, ответственные за эту политику, не могли оценить ее катастрофические последствия". Эти слова Пьера Бурдье и Абдельмалека Сайада, писавших о колониальной администрации, вполне применимы к сельской Франции XIX века"°.

В лесах Пиренеев, в частности, в Арьеже, люди взяли в руки оружие против полицейских и администраторов, которые были "новичками в регионе и не знали наших прав, наших потребностей и местной ситуации", утверждая, что они "подавляли местное население" своими коррупционными поборами. Постоянно вспыхивали восстания туземцев, и уже в 1900 г. "вся гора оглашалась грохотом рогов и дикарскими призывами". На Корсике, совершенно чужой стране, жители которой не стремились к независимости, но ценили свою самостоятельность в близких к дому вопросах, "местные жители не желали иметь ничего общего с "континенталами"". К началу Первой мировой войны остров был ассимилирован с Францией не лучше, чем Геводан за столетие до этого. Отчаянный отчет за ноябрь 1917 г. сообщает, что бандитов, дезертиров и неплательщиков было больше, чем жандармов - "единственных людей, на которых можно более или менее рассчитывать"?

Если Корсика - слишком простой аргумент, возьмем Ланды, которые в 1826 г. называли "нашей африканской Сахарой: пустыней, где галльский петух может только точить свои шпоры". Писатель эпохи Реставрации описывал Ланды как "бескрайнюю пустыню, где для того, чтобы найти дорогу, нужен компас", населенную "чуждым цивилизации народом". Писатель 1830-х годов сравнивал этот регион с пустынями Камчатки и Ливии, и даже Мишле писал об идиотах Ландов. Путешественники, армейские офицеры и чиновники пользовались одним и тем же языком:

vastes solitudes, immenses solitudes. Туземцы, если о них вообще упоминалось, вызывали жалость. Поселения были колониями, изолированными и малочисленными. Пустые пустоши" ждали, когда их "возьмут в цивилизацию", т.е. освоят для эколого-номической эксплуатации.

А разрабатывали их такие инженеры, как Франгуа-Илер Шамбрелен, который в 1849-55 гг. за свой счет провел осушение и посадку сосен, прежде чем закон 1857 г. заставил коммуны последовать его примеру. Поскольку приходы были бедны, закон разрешил им изыскивать средства на необходимые улучшения за счет продажи части своих участков: прекрасный пример колониального закона, который заставлял туземцев либо продуктивно использовать свои земли, либо уступать их тем, кто это сделает. Результаты оказались выгодны не только сторонним капиталистам, но и самим ландайцам, которые в этом беднейшем уголке Франции уже давно страдали от пеллагры и изнурительных лихорадок.

Намерения разработчиков были благими, даже если они и были выгодны некоторым из тех, кто их сформулировал. Прибыль в любом случае была частью благих намерений, как и добрая совесть людей, которые, как и все люди, игнорировали ценности, отличные от их собственных. Бальзак сожалел о пустой трате земли в нерентабельных коммунах. "Многие из этих земель могли бы приносить огромную прибыль, достаточную для того, чтобы прокормить целые деревни. Но они принадлежат мужественным общинам, которые отказываются продавать их спекулянтам, предпочитая держать их как пастбище для нескольких десятков коров". То, что эти несколько десятков коров (в Ландах - овец) были самой сутью функционирующей экономики и устоявшегося образа жизни, не имело значения ни для Бальзака, ни для спекулянтов. История, как обычно, писалась победителями.

Ардуэн-Дюмазе, посетивший Ланды на рубеже веков, утверждал, что новые поколения оценили перемены: улучшилось питание, улучшилась здоровье, увеличение продолжительности жизни. Но он признал, что старики по-прежнему враждебно относятся к разработчикам. С улучшением экономики региона не прекратились и колониальные упоминания. Уже в 1g10 или 1911 г. Жан Рикар мог описать поселения смолокуров, созданные скипидарными компаниями к северу от Аркашона, как напоминающие "в какой-нибудь африканской стране скопление хижин, сгруппированных под сенью флага Республики". И все же удивительно, что "мы находимся во Франции".

Находиться во Франции означало быть управляемым французскими чиновниками. В Савойе, где были сильные трения между французской администрацией и местным населением, говорили, что французские чиновники "прибывают туда, как на службу в колонии". В 1864 г. один из авторов "Ревю де де монд" сравнил Савойю с Ирландией. Жители других регионов проводили еще более явные сравнения. "Они посылают колонистов в далекие страны, чтобы возделывать пустыню, - говорил один бретонец, - а пустыня находится здесь!" "Они строят железные дороги в Африке", - писала в 1862 г. газета "Ревю дю Лимузен". "Если бы только они обращались с нами, как с арабами!" Сельскохозяйственное обозрение подхватило этот клич: "В самом сердце Франции есть регион, который должен быть колонизирован и который просит лишь о том, чтобы ему были предоставлены такие же условия труда... как и в колониях".

Не менее откровенно говорилось о развитии Сольна. "Здесь речь явно идет о колонизации", - писал Ардуэн-Дюмазе в 1890 г.; разработчики Сольны были так же увлечены своей работой, как и алжирцы. Чуть позже, в Сальбрисе (Луар-и-Шер): "Существует интересная параллель между нынешней колонизацией Туниса и работами по развитию Со-лоньи. В Тунисе, как и в Сольне, капиталисты играют важную роль". Тем не менее, "при прочих равных условиях ... колонизация Сольна является более удивительной".

Наибольшие колониальные возможности, конечно же, открывала Бретань. После насильственного объединения с Францией в XVI в. города Бретани были захвачены французами, которые перебили или заменили местных купцов и французили людей, которых они нанимали на работу или на которых оказывали иное влияние. Такие королевские порты, как Лорьян и Брест, были гарнизонными городами на чужой территории, и для их обозначения часто использовался термин "колония".

Как мы видели, к 1880-м годам ситуация в Бретани изменилась незначительно. В 1891 г. генеральный инспектор образования Франции Карре опубликовал в журнале Revue pédagogique статью "О преподавании первых элементов французского языка туземцам наших колоний и стран, находящихся под нашим протекторатом". В статье отстаивалась методика méthode maternelle - не перевод, а непосредственное изучение французского языка, как в современных школах Berlitz. Что еще более интересно, это была переработка статьи, опубликованной тремя годами ранее в том же журнале "О преподавании первых элементов французского языка в школах Нижней Бретани". Методика была разумной, проблемы - идентичными. Другой педагог, выступая в Алжире в 1891 году, высоко оценил метод Карре, назвав его "таким же применим к маленьким фламандцам, маленьким баскам, маленьким бретонцам, а также к маленьким арабам и маленьким берберам". К 1894 г. метод Карре использовался в начальных школах Нижней Бретани, Фландрии, Корсики и Страны Басков. В том же году метод Карре был подвергнут нападкам как непригодный для обучения французскому языку уроженцев Алжира и Туниса, но его защищал один из учеников Карре, Абель Пуатрино, в то время инспектор в Ренне, на основе своего опыта в Бретани." Дискуссия была логичной, логика была неизбежной.

Но сходство между Бретанью и французскими колониями за рубежом еще глубже. В период с 1840 по 1938 г. 600 тыс. га - одна пятая часть территории полуострова - были превращены из пустыря в пашню. В исследовании 1946 г. Жан Шомбарт де Лаув назвал эту деятельность "настоящим колонизаторским предприятием", и взгляд на одного из ее героев, Жюля Риффеля, подтверждает его слова. Родившийся в Эльзасе в 1806 г., Риффель отправился в Лотарингию, чтобы изучать сельское хозяйство у великого агронома Матье де Домбасла. Окончив обучение в 1828 г., он решил искать счастья агронома в Египте, но перед отъездом посетил семью своего учителя в Бретани. Во время визита Риффель познакомился с нантским судовладельцем Хаентженсом, который только что купил домен Гранджуан. Риффеля уговорили изменить свои взгляды, и под его руководством Гранжуан превратился сначала в образцовую ферму, а затем в выдающуюся сельскохозяйственную школу.

Одним словом, в сельскохозяйственном развитии Бриттании центральное место занимали амбициозный эльзасец, для которого бретонские владения представлялись приемлемой альтернативой Египту, и фламандский корабельщик, ставший владельцем поместья и предоставивший капитал городского и международного происхождения. Что может быть более типичным для колонизаторского предприятия? Шомбарт де Лаув в двух словах сказал: "Расчистка болот стала возможной благодаря обилию рабочей силы, наличию капитала, инициативе команды агрономов и открытию новых технологий". Все, кроме первой, были иностранцами.

В книге 1914 года Камиль Ле Мерсье д'Эрм сравнивает Бретань с другими угнетенными и побежденными народами, как Ирландия, Богемия, Финляндия и Польша. Ле Мерсье д'Эрм и его друзья представляли в основном самих себя; гораздо больше бретонцев предпочли бы полноправное членство во французском содружестве"? Но каждое стремление по-своему отражает ощущение неполноты интеграции, и именно это нас здесь волнует.

Давайте теперь попробуем пойти другим путем и посмотрим, насколько удачно написана книга Франца Фанона "Убогие Земли" - одно из величайших обличений колониализма - применимо к описанным нами условиям. Показательны следующие отрывки, некоторые из которых представляют собой скорее кон-фликтные, чем непрерывные цитаты:

Неразвитые регионы, отсутствие инфраструктуры, мир без врачей, без инженеров, без администраторов.

Культурное отчуждение, когда колониализм пытается заставить аборигенов отказаться от своих неосвещенных путей, [поверить, что] именно колониализм пришел, чтобы осветить их тьму.

Колониальное господство нарушает культурную жизнь завоеванного народа (гибель аборигенного общества, культурная летаргия). Оккупационная власть вводит новые правовые отношения. Интеллигенция стремится усвоить культуру оккупирующей державы.

Обычаи колонизированных народов, их традиции, их мифы - прежде всего, мифы - сами по себе свидетельствуют об их духовной нищете и конституционной испорченности.

Колониализм обращается к прошлому угнетенных народов, искажает, уродует и разрушает его, обесценивая доколониальную историю. Именно колонист творит историю: "Эту землю создали мы".

Более жестокие аспекты присутствия оккупационной власти вполне могут исчезнуть, [обменявшись на] менее вопиющее, но более полное порабощение.

Туземная буржуазия, всецело перенявшая образ мышления, характерный для страны-оккупанта, становится выразителем колониальной культуры, как и интеллигенция, жадно впитывающая ее.

Насилие, столь заметное на страницах Фанона, было редкостью во Франции XIX века, возможно, потому, что восстания, способные серьезно угрожать государству, были в прошлом. При наличии времени и людей с одинаковым цветом кожи ассимиляция проходила успешно. Но в остальном рассказ Фанона о колониальном опыте вполне соответствует описанию того, что произошло в Ландах и Коррезе. Во Франции, как и в Алжире, систематически происходило разрушение того, что Фанон называл национальной культурой, а я бы назвал местной или региональной культурой. В той мере, в какой она сохранялась, она страдала от инерции и растущей изоляции. "Происходит усыхание вокруг все более сжатого ядра, все более инертного, все более полого". Через некоторое время, говорит Фанон, родное творчество угасает, и остается только "жесткий, осадочный, окаменелый". Местная реальность и местная культура угасают вместе. Так было и во Франции XIX века.

И все же... Взятые в качестве обобщений, такие рассуждения, как у Фанона, как мне кажется, недооценивают выбор и автономию колонизированных. Ни Бурдье и Саяд, ни Фанон, ни наши собственные наблюдения не говорят о том, что традиционные общества изначально были инертными. Из этого следует, что они поддались силе, были побеждены превосходящими силами и "колонизированы" против своей воли. Так ли это было на самом деле? Не во Франции.

Там, как мы видели, традиционная культура сама по себе была массой ассимиляций, традиционный образ жизни - серией приспособлений к физическим обстоятельствам. Перемены всегда неловки, но изменения, которые принесла современность, часто были освобождением и часто признавались таковыми. Старые устои умирали безвозвратно. Новые блага порождали новые потребности, но даже лишения измерялись на более высоком уровне. И старое помнили. Новые уклады, которые раньше казались неприемлемыми, теперь сознательно преследовались и усваивались - не преклоняющейся перед ними "буржуазией" или самовлюбленной "интеллигенцией", как у Фанона, а людьми самых разных профессий, которые познакомились с этими укладами и приобрели к ним вкус. Возможно, это должно заставить нас дважды подумать о "колониализме" в слаборазвитых странах, который также отражает региональное неравенство в развитии. Это, безусловно, уточняет значение колонизации как внутреннего процесса.

Развитие - не двусмысленный термин. Оно означает только одно: увеличение производства материальных благ и повышение доступности материальных благ для всех. И это то, что несет с собой развитие, какие бы разочарования ни следовали за ним. Понятие "отсталость" подвергается критике, поскольку в качестве нормы для слаборазвитых обществ принимается экономика и культура совсем других обществ. Однако мало кто из слаборазвитых обществ живет настолько изолированно от развитых, чтобы не знать об их преимуществах. К IX-X веку расширение сферы социально-экономических отношений вполне может позволить объективно воспринимать развитие и отсталость как ступени одной лестницы.

Таким образом, характеризуя то или иное общество как слаборазвитое, мы говорим не о том, чем оно является, а о том, чем оно не является. Мы описываем то, чего ему не хватает: средств производства, уровня производительности труда, форм культуры, образа жизни, взглядов. В данном исследовании мы рассмотрели то, что можно назвать отсталостью во Франции XIX века. Мы увидели, что позитивные аспекты и институты слаборазвитых регионов были способами примирения с нуждой и неуверенностью. Обычаи и инерция способствовали их выживанию, возможности - отказу от них. Возможно, общепринятые взгляды на колониализм в этом свете нуждаются в некоторой корректировке, возможно, немодные представления о "прогрессе" конца XIX века заслуживают нового взгляда. Или колонизация слаборазвитых регионов допустима внутри страны, но неприемлема за пределами родины колонизатора? Что такое родина?

Вернемся теперь во Францию и останемся там. Завоевание и колонизация создали ее, как и другие царства, а завершился этот процесс в XIX веке. Каков был критический период? Я привел аргументы в пользу двух десятков лет по обе стороны от 1900 года. Приводились и другие аргументы, иногда весьма убедительные, в пользу других периодов. Нельзя игнорировать более или менее общепринятое мнение о Великой революции как о переломном моменте, которое подкрепляется недавними работами о глубоких изменениях, повлиявших на семейное и сексуальное поведение французов задолго до 1870 года. Лоуренс Уайли и другие социологи уделяют большое внимание 1950-м годам, когда тракторы, автомобили и телевизоры ускорили культурную гомогенизацию медленно меняющихся деревень. Аналогичные аргументы можно привести и для середины XIX в., опираясь на 1848 г. и появление железных дорог. Все эти аргументы, в том числе и мой, правдоподобны, но ни один из них не является непреодолимым.

Да и не нужно. История, говорит Фернан Бродель, - это сумма всех возможных историй. Вопрос не в том, насколько верен тот или иной аргумент, чтобы исключить все остальные, а в том, насколько он верен, как много он говорит нам того, чего мы не знали. На этих страницах мы видим, как глубокие изменения в производительности труда и рационе смещают часть сельской Франции с грани катастрофы, от примитивных потребностей к более привычным нуждам "* Мы видим, как национальное единство мучительно выковывается в более поздние сроки, чем принято считать. Мы видели культурную гомогенизацию, последовавшую за экономической интеграцией, которая была достигнута после долгих усилий и страданий. Мы видели, как одни районы Франции навязывали свои ценности и методы (иногда намеренно) другим районам, изменяя их образ жизни. Мы увидели, что этот процесс протекал медленно и неравномерно, гораздо более интенсивно, чем это предполагается в большинстве описаний XIX века. Короче говоря, мы увидели, что нация - это не данность, а объект незавершенного строительства, модель того, что одновременно и должно быть создано, и к чему по политическим соображениям следует относиться как к уже существующему.

Я не утверждал, что первые годы Третьей республики были временем перехода от традиционного к современному миру в значительной части сельской Франции, а скорее утверждал, что они были именно таким временем - важным, как и любое другое, более важным, чем большинство других. Чтобы доказать это, я попытался показать не только то, что в этот период многое изменилось, но и то, что изменилось быстрее и значительнее, чем это было до него или будет после него.

Я считаю, что это было показано. В период с 1880 по 1910 гг. фундаментальные изменения произошли, по крайней мере, по трем направлениям. Автомобильные и железные дороги привели отдаленные и труднодоступные регионы к легкому контакту с рынками и жизненными укладами современного мира. Школьное образование научило доминирующей культуре, а также ее ценности, в том числе патриотизм. А военная служба закрепляла эти уроки. Но после того как произошли описанные в этой книге изменения, различия в языке и поведении стали значительно меньше, а господство современности - значительно сильнее. В 1910 г. регионы Франции были гораздо более похожи друг на друга, чем до Жюля Ферри, до Шарля Фрейсине, до Жюля Риффеля.

В 1836 г. Адольф д'Анжевиль, предвосхищая Дизраэли, завершил предисловие к своему первому ста-тистическому очерку замечанием о том, что во Франции существуют две нации, разделенные ставшей уже привычной воображаемой линией, проходящей от Сен-Мало до Женевы. К северу от этой линии крестьян было меньше, но они были выше ростом, лучше питались, лучше учились и жили в домах, освещенных большим количеством окон. Их пороки, как правило, были свойственны новому обществу (самоубийства, незаконнорожденность), а преступления совершались против собственности, а не против личности. Их сравнительно легко было призвать в армию, и они относительно быстро платили налоги, как и подобает гражданам современного государства. На юге люди были короче, хуже питались и хуже жили. Они были жестоки как в преступности, так и в политике, враждебно относились к налогам и медленно принимали воинскую повинность. Дороги на юге были тоньше. Земля была менее продуктивной, а орудия и методы ее обработки - менее развитыми."

Это географическое деление фактически являлось делением между городской и сельской Францией, а еще лучше - между бедной, отсталой деревней и теми районами Франции, сельскими или нет, которые в той или иной степени проникнуты ценностями современного мира. Как писала в 1849 г. одна из тюльских газет, крестьяне Норда были похожи на буржуа, а крестьяне Корреза - на нищих. Это было различие, которое должно было закончиться, чтобы реальная Франция стала Францией политической риторики. И мы увидели, как оно закончилось. В итоге все больше и больше крестьян Корреза становились похожими на буржуа, причем именно в том смысле, который имел в виду писатель 1849 года.

Здравый смысл и имеющиеся факты свидетельствуют о том, что различные регионы поддавались цивилизации примерно в зависимости от степени воздействия на них городского, особенно парижского, влияния, возможностей, а значит, и масштабов миграции, близости железных дорог и т.д. Однако и здесь нет непротиворечивого правила: Лимузен, более близкий к Парижу, был открыт его влиянию позже, чем Прованс, который, конечно, не только выиграл от традиционной связи с долиной реки Рен и более раннего железнодорожного сообщения, но и был более урбанизирован. И все же, почему жители далекого Ардеша мигрировали в Париж в большем количестве, чем жители Ниевра или Орна? После 1900 года южные призывники стали сокращать разрыв между собой и высокими людьми севера. К тому времени они уже догнали северных по уровню грамотности. И хотя рождаемость среди супружеских пар (один из признаков изменений в тенденции к снижению) позже снижалась в департаментах, расположенных к югу от линии, доля женщин росла на юге почти так же быстро, как и на севере. Но происходило нечто еще более важное, чего не было ни в 1789, ни в 1848, ни в 1950 годах, - изменение, которое в ретроспективе представляет собой великое культурное событие того времени: конец глубокого разделения сознания.

m

e

n

t

a

l

i

t

y

)

g

e

t

t

i

n

g

m

a

r

r

i

Со Средних веков до XVII века представители высоких и низких культур сходились во мнении относительно фундаментальной трактовки мира и жизни. Грамотность или неграмотность мало что меняли в понимании состояния человека, его целей и средств. Знания различались по степени, но не по виду. В XVII веке ситуация изменилась. Естественные науки и рационализм с его особой логикой создали отдельную культуру грамотных людей, в то время как неграмотные придерживались старого уклада. Относительное культурное единство западного общества было разрушено, и люди отныне жили в двух разных мирах разума.

Согласованные религиозные теории жизни, принятые большинством образованных членов общества, превратились в уцелевшие суеверия, уже не совместимые с научными принципами того времени. Соответствия и аналогии, имевшие смысл в одной системе, в другой казались детскими и бесполезными. То, что было здравым смыслом, было оставлено теми, кто стремился к высшей мудрости, и стало уделом тех, кто регулировал свое существование по временам года и звездам. Лишенная поддержки элитарной мысли, народная вера распалась на тысячу подсистем, не объединенных в целостную картину мира. Народная мудрость была скудна - набор рецептов, церемонностей, ритуалов, а народная религия - не более того. Однако и та, и другая были крайне важны, давая верующим то, в чем люди так нуждаются: объяснения, чувство контроля, уверенность, рамки для индивидуальной и общественной деятельности. С точки зрения культурологов, народная культура была пучиной лишений и невежества. Так было и с точки зрения ее наиболее одаренных духов, тех, кто тщетно стремился к истинам, которым эта культура не могла их научить. Большая часть популярной магии и религии, а в некоторых случаях и отказ от них, отражали упорный поиск именно таких истин.

Таким образом, после 1650 г. культура элиты и культура сельских масс пошли разными путями. (Городские массы быстрее усваивали рационалистические идеи, что соответствовало их месту в капиталистической схеме вещей). Когда примерно после 1800 г. разрыв стал сокращаться, это произошло во многом благодаря все более тесному общению сельских масс с городскими. Но решающее значение имели материальные условия: все более эффективный контроль над окружающей средой открывал дорогу городским взглядам, подсказанным сходным опытом. Более искушенные городские жители считали, а со временем продемонстрировали, к удовлетворению все большего числа крестьян, что мир можно объяснить, не прибегая к магии или сверхъестественному вмешательству. Обратившийся к рационализму сельский житель мог отбросить свой набор традиционных приспособлений, уловки в неравной борьбе за выживание, с пьянящей уверенностью в том, что он не просто беспомощный свидетель природных процессов, а сам является проводником перемен.

В лучшем случае большинство людей подходили к переменам нерешительно и переживали их последствия с большой долей двойственности. Но как только они испили из его фонтана, пути назад уже не было. По словам Якоба Буркхардта, в XIX веке вера продолжала оставаться "рационализмом для немногих и магией для многих". Однако к концу века природа магии и авторитет, на котором она принималась, глубоко изменились. Люди по-прежнему черпали свои культурные нормы и предположения у других, но народная и элитарная культура вновь объединились.