Эмма Хамм

Чернила

(Cirque de la Lune — 1)

Перевод: Kuromiya Ren

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Богу быть славой великих дел, которые Он совершил.

Их голоса поднимались к потолку церкви. Мужчины и женщины говорили хором, хвалили всевышнего за все, что у них было. Песня очистит их души.

— Так любил Он мир, что дал нам Сына, который отдал Свою жизнь для искупления греха.

Ирен смотрела на мужчину в первом ряду. Его голова была отклонена, глаза — закрыты, солнце падало из витража на него. На миг его лицо покрыли синие и зеленые пятна луга на стекле.

— И открыл врата жизни для всех.

Солнце подвинулось, и красные тени оказались на лице мужчины. Ирен сцепила сильнее ладони перед собой, голос стал едва слышным шепотом, пока она пела с остальными.

Он не понимал, что с ним происходило? Что свет изменился, и его озарила красная кровь, пока он сидел в церкви?

Темный туман появился за ним, она узнала силуэт, хотела прогнать его. Губы Ирен дрожали, пальцы содрогались, а темный туман потянулся и коснулся ладонью скелета головы мужчины. Его волосы чуть приподнялись, дух схватил прядь и отпустил ее.

Облако закрыло солнце, и на мужчину снова упало зеленое пятно. Темный туман пропал.

Ирен опустила голову, зажмурилась и тихо прошептала молитву, которую никто не слышал. Они пели слишком громко. Они не знали, что она шептала молитвы снова и снова, прося Бога помочь ей, ведь эти существа шли за ней.

За ней.

— Ирен, — прошептал с придыханием голос ей на ухо. — Ирен.

— Прости, отец, я согрешила, — прошептала она, сжимая ладони так сильно, что они побелели от давления.

— Ирен, посмотри.

— Я не хочу смотреть.

— Ты должна.

И она посмотрела. Она всегда смотрела, хоть ей казалось, что ее душа обречена.

Она медленно открыла глаза и опустила взгляд. Деревянный пол был потерт за годы, многие люди сидели на ее месте. Неудобная скамья впивалась в спину, но ее отец говорил, что она должна это ощущать. Неудобство означало, что она сосредоточилась на Боге.

На ее ногах были черные, как чернила, туфли, и темный цвет сливался с тенями, словно они были сделаны из них.

А потом она увидела, как тьма движется под скамьей перед ней. Ладони выбрались из теней, пальцы прижались к скамье, словно труп хотел вытащить себя из-под нее.

Последняя протяжная нота органа разносилась эхом, пока она скулила.

Мать Ирен ткнула ее локтем.

— Хватит, — прошипела она. — Довольно, дочь.

Ирен прекратила бы, если бы могла. Она остановила бы это в первый раз, когда увидела, как душа бредет по кладбищу и обвивает руками любимую, плачущую у могилы. Она прекратила бы это в восемь лет, когда увидела демона, сидящего на корточках на ее потолке, глядящего на нее красными глазами.

— Ирен, — раздался голос, просил ее ответить, хоть она знала, что это неправильно.

Она тихо выдохнула.

— Уйди, — шепнула она голосу у ее уха. — Прошу, уйди.

— Нет, — ответил голос.

Дрожь усилилась. Она склонилась, уперла локти в колени, просила ладони пропасть. Ирен сосредоточилась на грязи под ногтями, грязи из могилы, откуда выбралось существо.

Ногти стукнули по лавке, и ладони скрылись под ней.

— Ирен, — рявкнула ее мать. — Сотри это выражение с лица, дурочка. Твой отец говорит.

Ее отец. Пастор. Мужчина, который должен был заметить, что его дочь мучили демоны, еще в раннем возрасте. Он должен был давным-давно спасти ее, но всегда говорил, что она просто пыталась привлечь внимание.

Будто ей это было нужно. Все в Сент-Мартинвилле уже знали, кем она была. Они ждали, что она будет идеальной куколкой, которая сияла изнутри.

Как ей это делать, если демоны шептали ей на уши? Она поежилась, ощутив ладонь на плече. Ирен не нужно было смотреть, чтобы увидеть тонкую кожу с голубыми венами на тощих пальцах.

Она видела ладони много раз. Вылезающие из-под ее кровати по ночам, скребущие по полу, тянущиеся к ней из-под скамьи. Манящие посмотреть. Узнать, что будет, когда она посмотрит в глаза своему демону.

— Ирен, — прошептала ее мать, звуча серьезно. — Смотри на отца, когда он говорит!

Тихо заскулив, она подняла голову, заставила глаза оставаться открытыми. Он стоял гордо у трибуны. Его светлые волосы были коротко подстрижены, черное одеяние было идеально выглажено. Ее отец был красивым, так все говорили. С сильной челюстью, пронзающими голубыми глазами и широкими плечами.

Никто не знал, как он смог найти жену, похожую на него. Ее мать была высокой, светловолосой, длинноногой. Такой, какой нужно быть жене пастора.

Они создали дочь, которая была почти альбиносом. Бледная кожа Ирен была как у трупов, ходящих вокруг нее. Ее белые волосы придавали ей вид призрака, хоть из-за ее почти желтых глаз, практически лишенных цвета, люди избегали ее.

Ее ноздри раздувались, первая душа вышла на сцену к ее отцу. Он умер недавно. Призрак выглядел как мальчик, умерший в аварии две недели назад.

Он повернул голову, показывая изорванную кожу лица там, где окно пробило его череп. Джошуа пострадал так, что его родители не смогли провести похороны с открытым гробом. Теперь Ирен видела, что именно произошло.

Больше духов присоединились к ее отцу. Они окружили его, шипя с отвращением и гневом. Они не верили его словам. Смерть не была для них даром. Они застряли тут, гнили духовно и физически.

Она нахмурилась от страха, задыхалась. Дух без руки потянулся к ее отцу, провел ладонью с двумя пальцами по его спине. Ткань его пиджака подвинулась, и он запнулся, словно ощутил, что его что-то коснулось.

Нечто неестественное. Нечто, что он не считал настоящим, но она их видела.

Ирен посмотрела на свои ладони, белые волосы ниспадали занавесом перед ее лицом. Она не позволит им управлять ею. Это были просто духи, а она была живой. На ее стороне была сила Бога, и они не могли заставить ее делать то, чего она не хотела.

— Так ты думаешь? — прошептало существо ей на ухо. — Ирен, ты знаешь, что я могу заставить тебя сделать все, что я хочу.

Когда она снова заскулила, ее мать ткнула ее локтем с силой, бормоча про наглых детей, требующих внимания.

Но она не хотела внимания! Ирен хотела, чтобы кто-то поверил ей, когда она говорила о голосе в ее голове. О голосе, который она не могла прогнать, как ни говорила, что не хотела слушать. Она не хотела слышать, что он говорил.

— Подними голову, Ирен.

— Нет, — прошептала она.

— Посмотри на меня.

Был ли выбор? Ирен знала, что будет, если она не поднимет голову. Другие духи попытаются ее убедить. Ладони вылезут из-под скамей, и они нападут на нее, будут тянуться руками, желая, чтобы она услышала их.

С дрожащей челюстью и напряженными руками и плечами, с застывшим телом она подняла голову.

Темный туман появился за ее отцом. Чернее ночи, такой темный, что поглощал свет свечей вокруг себя. Развевающиеся ленты тени отделились от него. Во тьме на нее смотрели желтые глаза.

Голос прогудел в церкви, голос, который слышала только она:

— Беги, Ирен, — сказал он.

Тьма пропитывала слова, тьма, от которой сердце Ирен болело, а дыхание вырывалось всхлипами.

— Они идут за тобой, — предупредил дух.

Она резко выпрямилась, стукнула пятками по полу. От этого звука ее отец замолчал и уставился на нее.

Она видела не глаза отца, а кроваво-красные глаза демона за ним.

— Простите, — выдавила она. — Мне нехорошо.

Ирен развернулась и побежала из церкви. Она не вдыхала, пока не вышла наружу, миновала бегом ступеньки и попала на улицу.

Наконец, она вдохнула свежий воздух со сладким ароматом магнолий. Она была тут в безопасности. Спасена от существ, живущих в церкви, выползающих из могил, шепчущих послания и мысли, желая, чтобы она услышала.

Спасена от отца и его кроваво-красных глаз.

Миссис Говард прошла к Ирен, ее темные волосы были идеально собраны в пучок, придавая ей строгий вид. Она катила по улице голубую коляску, и ее маленький сын, видимо, отдыхал в ней. Она гуляла с малышом, только когда он спал.

— Здравствуй, милая, — миссис Говард странно посмотрела на нее, потом взглянула на церковь. — Разве ты не должна быть внутри?

Да. Она не собиралась признаваться, что убежала из церкви так, словно за ней гнался дьявол.

Она сжала бледно-желтое платье, в которое ее нарядила с утра мама. Оно ужасно смотрелось на ней, и Ирен ненавидела свое отражение в зеркале. От этого цвета она казалась болезненной, тело словно окутывала желтая дымка. Оно свисало с ее худого тела, потому что мама хотела, чтобы она всегда была ребенком. Юбка была широкой вокруг ее худых бедер, а верхняя часть в форме сердца отставала от тела, если она резко двигалась.

— Мне нехорошо, — прошептала она, стараясь не смотреть в глаза женщины. А потом она увидела мужа миссис Говард за ней, его пустые глаза пытались увидеть их сына.

— О, бедняжка. Я слышала, что тебе нездоровится, — она похлопала Ирен по плечу. — Беги домой. Я вернусь и скажу твоей матери, что случилось.

— Спасибо, — шепнула она и убежала.

Их дом был недалеко от церкви. Ее отец заявлял, что хороший пастор не отходил от стада. Дом был странным, простым и белым, с большим крыльцом вокруг него.

Она ненавидела его. Здание было как тюрьма, полное душ всех пасторов, что были до него. Тех, кого не пустили в Рай, но и не забрали в Ад. Они шептали слова, полные ненависти, ей на уши. Говорили, что она — ведьма, которой нельзя было жить на святой земле.

Она всхлипнула, взбежала на крыльцо и хлопнула ладонью по двери. Не было времени вежливо стучать. Она пыталась закричать, прося о помощи, но задыхалась. Голоса душ, следующих за ней, мешали думать. Она не слышала ничего, кроме них, и она хотела быть подальше от них.

— Помогите, — просила она, открывая дверь. — Прошу.

Ленты платья были завязаны слишком туго. Она развязала их, и платье раскрылось сзади. Прохладный воздух задевал ее спину. Холод побежал по телу, и она знала, что это было не от воздуха. Призрак проводил пальцем по ее спине, напоминая ей, что она принадлежала им.

И они могли ее трогать. Говорить с ней. Объяснять ей, что они сделали, чтобы облегчить свое бремя.

Она прошла в свою спальню, упала на колени перед трехфутовым крестом на стене. Она сжала ладони и прижала их ко лбу.

— Прошу, — прошептала она. — Я не знаю, слушает ли кто-то. Я могу лишь просить услышать меня. Отправь мне помощь. Отправь знак.

Ответом была тишина. Она, задыхаясь, подняла голову и увидела, как кровь течет по деревянному кресту.

Холодные пальцы коснулись ее плеча.

— Бог не слушает, Ирен. Тебе нужен только я.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Букер выдохнул кольцо дыма, смотрел, как оно поднималось в ночи и медленно таяло. Это подходило, ведь он лежал на надгробии. Дым выглядел как призрак в вечернем воздухе.

Он сунул руку за голову, провел ладонью по убранным назад темным волосам. Бритые бока щекотали ладонь, а гель с волос остался на пальцах. На нем была расстегнутая рубашка, и прохладный воздух задевал мышцы груди. Конечно, если бы его увидели, заметили бы не мышцы или тело.

Увидели бы только татуировки.

Сотни татуировок, так много, что чистой кожи, кроме лица, почти не было. Каждая была со своим значением, о своем миге боли.

Он мог рассказывать истории о каждой татуировке, кроме тех, что были у сердца. Те были его личной ожившей историей.

Буке выдохнул еще кольцо дыма, ощутил, как пошевелилась одна из татуировок. Змея на шее, которую он вытатуировал сам, чтобы скрыть цепи под ней, двигалась по его коже. Он ощущал, как она двигалась, словно настоящая змея обвивала его.

Это была настоящая змея. Силы Букера, способности, позволяющие ему быть в труппе цирка, были связаны с его татуировками. Хотя он мало выступал в последнее время.

Он не хотел выступать. После того, как они ушли из старого цирка, где он ощущал себя как обезьяна в клетке, он не знал, что думать о новом доме.

Змея отделилась от его кожи, обрела форму и поползла, зависла над ним, готовая ударить.

— Хватит, — буркнул он, выдувая дым в нее. — Назад.

Хоть змея не хотела, она зашипела и опустилась на его кожу.

Стоило им получить немного свободы, его татуировки хотели бунтовать. Они пытались уползти от него, пропасть навеки. Но они не были настоящими существами, созданными Богом. Они были ожившим воображением, созданным уверенной рукой и чернилами, что дарило дыхание такому, как они.

Букер потерял несколько. Они отделились от него и сбежали, наделав шуму.

Качая головой, он опустил сигарету и затушил ее ладонью об надгробие. Жар и едкий запах горящей кожи привели его в чувство.

Вскоре ему придется вернуться в цирк, в место, что стало им домом. Кто бы мог подумать, что изгои окажутся в старом доме-плантации? Такой дом должен был принимать дам и мистеров из старого мира, тех, на которых работали рабы.

А теперь? Там было шоу фриков. Настоящее.

Букер свесил ноги с надгробия и застегнул рубашку. Даже его близкие друзья, которых он почти считал семьей, не могли видеть его татуировки. По крайней мере, все.

Они знали слишком много. Он потер ладонью сердце, особенные татуировки. Те, на которые он старался не смотреть.

Он застегнул последнюю пуговицу, коснулся пальцем запястий. Цепи сегодня были тяжелыми, сильнее обычного. Порой это означало грядущие перемены. И обычно ему не нравилось то, что случится. А в другие времена они напоминали, что его душа была давно обречена.

— Эй, Букер? — послышался голос над полями, покрытыми росой. — Ты там?

Он отклонился на надгробие и похлопал по имени на нем. Пинкертон.

— Спасибо за компанию, старый друг. Похоже, идут еще люди.

Мальчик раздвинул ветви ивы и вышел на поле. Он шел от реки, но Букер не был удивлен. Даниэль вырос в воде, он был во многом как рыба. Мальцу нужно было пребывать в воде хоть какое-то время, ведь у него были жабры.

Пора было перестать звать его мальцом. Даниэлю было уже двадцать лет. Букер убил пятерых такого возраста. Он знал, что в двадцать многие юноши уже были мужчинами.

Но он был с ними, когда они нашли Даниэля. Когда они забрали его тельце с берега реки, коснулись жабр, просящих кислорода. Букер опустил его под воду. Другие думали, что он избавляет ребенка от страданий. Но он спас жизнь Даниэля.

Мокрый и тощий Даниэль шел по полю к кладбищу.

— Жутко до чертиков, что ты тут отдыхаешь. Ты же знаешь это?

Букер огляделся. Старое семейное кладбище. Железная ограда когда-то окружала его, но теперь осталось лишь пару колышков, остальное лежало на земле, покрытое мхом. Камни еще стояли, лишь несколько упало. На них были вырезаны имена, но он не ожидал найти свое имя среди остальных. Пинкертон. Это имя будет преследовать его до конца.

Никто, кроме инспектора манежа, не знал, что означал Пинкертон. Другие не подозревали, что имя принадлежало семье убийц. Они не знали, что он прибыл из места, где убил столько людей до того, как ему исполнилось пятнадцать, что кровь на ладонях уже не пугала его.

Он провел ладонью по рту, покачал головой и повернулся к мальчику.

— Нет.

— Это странно.

— Не говори про чертиков. Клара тебя съела бы за это, — хотя он не мог укорять его. Он ругался куда хуже всех них.

Даниэль встал перед первым надгробием, мембраны под его веками закрыли большие глаза. На его худом лице сильнее всего выделялись глаза. Он должен был больше есть, но не мог есть то, что подходило всем остальным. Ему не нравились мясо и овощи. Но он должен был что-то есть.

Букер приподнял бровь и ждал, что мальчик ответит так, как обычно делал.

— Ты все время ругаешься. Я учусь у лучших, босс.

Они звали его «босс», хоть он не был им. Он даже близко не был к инспектору манежа, просто еще один фрик из цирка.

Букер подвинулся, чтобы прикрыть имя надгробия, на котором сидел.

— Я ирландец, мы все ругаемся как моряки. Тебе так нельзя.

— Я могу просто с тобой поговорить?

Стоило дать ему высказаться. Хоть немного, чтобы Даниэль не будил Букера посреди ночи. Малец делал так много раз. Порой Букер был не против. Порой было неплохо, что малец думал, что только Букер мог помочь ему разобраться в мыслях.

Но Даниэль стал старше. Он был мужчиной, хоть Букер не хотел это признавать. Так что на вопросы было все сложнее отвечать.

Букер выдохнул и махнул ему.

— Ладно, малец. Что такое?

Даниэль провел ладонью по голове, второе веко быстро моргало, а потом замерло.

— Думаю, я убил человека.

Это было другим. Букер не слышал такого какое-то время, хоть слова вызывали воспоминания. Он сказал так как-то своему отцу. Но не с такой печалью в голосе или страхом в плечах.

Но он сказал это.

— Почему ты так думаешь?

— Я был на шоу этой ночью, как и всегда. Я выбрался из воды, как и должен, когда группа спускается посмотреть выступление, а потом… — Даниэль сглотнул. — Он был ближе к воде, чем остальные, и может, он подумал, что я пытаюсь его схватить. Не знаю. Он схватился за грудь и упал. Он не дышал, Букер. Побагровел, стал страшным. Фрэнк вызвал скорую, но они сказали, что ему не помочь.

«Не смейся», — сказал себе Букер. Малец убил кого-то, вызвав сердечный приступ, но тот мужчина был виноват сам. Если он не мог справиться с их обликом, не стоило приходить в «Cirque de la Lune».

Он встал с надгробия, сунул руки в карманы и прошел к мальчику.

— Даниэль, есть причина, по которой ты берешь на себя вину за это?

— Потому что я убил его. Я мог сделать что-то другое. Я не должен был так выскакивать из воды. Я мог сидеть на камне или ждать их на тропе, как делаю порой…

— Хватит, — Букер хлопнул юношу по плечу.

Он видел, как малец убил мужчину. Даниэль не должен был выступать этой ночью. Они обычно прикатывали для него большой бак. И он мог свободно вернуться в заболоченный рукав реки, где ему было удобнее всего. Некоторые люди отходили от шатра, соединенного с их домом. И тогда начинались проблемы.

Он кашлянул.

— Малец, всегда будут люди, которые боятся нас. Страх нормален для них. Им нужно узнать, что это, чтобы когда они лежат в своих кроватях ночью, они знали, что рядом нет настоящих монстров.

Когда Даниэль посмотрел на него огромными глазами, Букер на миг ощутил вину. Этот юноша был не таким, как он. Его душа не была осквернена темными делами или историей, от которой многие развернулись и убежали бы. Он просто хотел нормальную жизнь, он это заслужил.

Но, к сожалению, ему не дали такую жизнь. Даниэль был другим, как все в цирке, и это означало, что он застрял тут. Был заперт в болоте, надеясь, что мир когда-нибудь изменится и примет их.

— Я не хочу быть монстром, Букер, — мальчик моргнул, глядя на него. — Почему так не получается?

Он не должен был отвечать. Никто не должен был.

Букер покачал головой.

— Ладно, малец. Ты уже поел?

— Я еще не ходил домой. Не хочу, чтобы все злились на меня.

— С чего им злиться? — Букер пошел к дому, зная, что Даниэль последует за ним.

— Потому что я убил? А почему им не злиться?

Они были не такими. Цирк был семьей, и не было важно, что он сделал. Они заступятся за него. Даже если он того не заслуживал.

Букер твердо верил, что Даниэль заслужил новую семью, которую получил. Мальчика бросили у реки те, кто не ценил его, это было правдой. Но теперь у него была семья, которая пошла бы на все, лишь бы он был счастлив.

Они не обвинят его. Они немного подразнят его, особенно мужчины. И все. Они забудут, что это произошло.

Если бы он любил касаться людей, Букер обнял бы мальца и прижал к боку. Он бы потер кулаком его голову, сказал бы не переживать. Но Букер никого не трогал. Даже мальца, которого считал младшим братом.

— Ты перестанешь переживать? — бросил он через плечо. — Никто не обвинит тебя в смерти того мужчины, Даниэль. Я скажу лишь раз. Ты его не убивал. Его сердце это сделало.

Пространство между ними заполнил стрекот сверчков. Они шли по полю, светлячки разлетались точками света вокруг них.

Мать Букера говорила, что это были души погибших. Светлячки были знаком, что кто-то все еще любил его. Конечно, потом она умерла.

Светлячки без нее не казались такими интересными.

Даниэль шел по полю за ним, пока не оказался рядом с Букером. Он кашлянул.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю, малец.

Букер знал, что такое убийство. Он выжимал жизнь из людей голыми руками. Он знал, какой след остается на человеке. Этот след никогда не пропадал, и казалось, что призраки всех людей, которых он убил, еще стояли рядом с ним.

Цепи сдавили его запястья. Змея зашипела на шее.

— Ладно, — тихо сказал Даниэль. — Я тебе верю.

— Хорошо. Я не вру, — хоть что-то хорошее он сделал в жизни. Он мог получить билет в Ад, но он хотя бы мог посмотреть Богу в глаза у ворот и сказать, что никогда в жизни не врал.

— Я знаю. Потому я доверяю тебе больше всех.

— Ты не должен никому доверять, малец.

— Кому-то доверять нужно, Букер. Всем нам нужен тот, кто не бросит нас волкам на съедение.

Это напоминало то, что он говорил себе. Даниэль уловил от него больше, чем хотел Букер. Малец подрастал, и Букеру пора было уважать его как мужчину.

Он взглянул на высокого юношу рядом с собой и выдохнул.

Они так быстро росли.

Жаль, Букер не мог стать для него лучшим примером.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Если бы ее отец нашел ее за лестницей, побил бы ремнем. Ирен знала это, но была там. Она хотела знать, что происходило.

Прошлой ночью в их дом прибыл незнакомец, что было необычно для понедельника. Они не принимали гостей в начале недели. Она не узнала его, хотя казалось, что должна была. Черный костюм и белая вставка на воротнике указывали, что он — пастор. Как ее отец.

Голос демона, следовавшего за ней, всю ночь шептал, что ей нужно бежать. Из-за этого мужчины. Настоящий демон пришел забрать ее душу в Ад.

Желтые глаза глядели на нее из шкафа всю ночь, но она не двигалась.

Теперь ей было интересно. Ее отец представил его как пастора Харриса. Мужчина был с пухом белых волос на макушке, очки придавали ему добрый вид, и он вел себя медленно и методично. Но что-то ощущалось неправильно. Словно что-то скрывалось под кожей мужчины и ждало мига, чтобы вырваться.

Ирен хотела узнать, что это было. Родители не расскажут. Они хотели, чтобы она сидела в комнате, молилась и не попала в беду. Они говорили, чем больше она молилась, тем чище будет ее душа.

Это казалось неправильным. Если Бог создал это прекрасное место, этот чудесный мир, разве он не хотел, чтобы его дети исследовали его? Увидели все хорошее, что он сделал, и наслаждались всем в нем?

И она спряталась под лестницей, когда ее мама ушла на кухню. Она готовила ужин для отца и пастора Харриса, пока они говорили в гостиной.

Из-под лестницы Ирен слышала все их слова.

Ее отец кашлянул, прошел к двери, посмотрел на тени. На миг Ирен показалось, что он заметил ее. Но он отвернулся и кашлянул.

— Спасибо, что пришли, пастор.

— Рад помочь. Хотя я удивился, когда вы позвали меня.

— Не сомневаюсь.

Удивился? Это не был обычный визит? Ирен склонилась, чтобы лучше слышать.

Ее отец сел на стул возле пастора. Она видела только их ноги, знакомые туфли отца подпрыгивали.

— Дело в моей дочери.

— Милая девочка. Но я никого раньше не видел такого цвета.

— Я подозреваю, что она одержима.

Тишина звенела в ее ушах. Одержима? Ее отец думал, что демон был в ней? Нет. Не так. Она говорила ему, что не впустила его в себя. Она не работала с демоном, она хотела, чтобы демоны ушли.

Пастор Харрис кашлянул.

— Одержима?

— Она видит мертвых. Души тех, кто умер. И она говорит, что ее преследует голос, говорит ей бежать. Я не знаю, что делать. Я заставлял ее молиться на коленях месяцами, а демон все еще тут. Боюсь, он уже внутри нее.

Нет! Ирен хотела выбежать, закричать на отца, что она не одержима. Она не поддалась голосам.

Тонкие пальцы сжали ее плечо. Голос со знакомым хрипом сказал:

— Видишь? Ирен, тебе нужно бежать отсюда.

Она не хотела бежать. Она хотела жить тут с семьей, с людьми, которые должны были любить ее и верить, когда она говорила, что в порядке. Она была их дочерью! Почему они это не понимали?

Вторая ладонь легла на ее плечо, эта была теплой и плотной.

— Ирен, — прошипела ее мать. — Что ты тут делаешь?

Ирен вытащили из-за лестницы, ее мать отряхнула ее волосы и пригладила желтое платье.

Гнев сделал глаза матери сияющими от отвращения.

— Подслушиваешь? — спросила она. — Не такой я тебя растила. Как ты смеешь? Что за демон убедил тебя так себя вести?

Не демон, просто ее любопытство, которое чуть не разбило ее сердце. Ирен открыла рот, но вместо ответа прозвучал сдавленный всхлип.

Стулья скрипнули по полу, и ее отец с пастором прошли в прихожую.

Они смотрели на нее так, словно у нее была вторая голова. Ее отец желал творить добро, порой за счет других людей. Но пастор Харрис смотрел на нее, как охотник на добычу.

— Здравствуй, милая, — тихо сказал он. — Ты выглядишь очаровательно этим вечером.

Низкое рычание зазвучало за ней из тени.

Она поежилась.

— Здравствуйте еще раз, пастор Харрис.

— Твой отец рассказал, что тебе нужно кое с чем помочь. Может, расскажешь, что происходит, своими словами?

Она не хотела. С ней не было ничего плохого, она просто видела то, чего не видели другие. И да, она хотела, чтобы этого не было. Она хотела быть как все. Но это не означало, что она была сломанной. И она не была одержимой.

Ирен кашлянула.

— Я кое-что вижу.

— Мертвых?

— Тех, кто ушел из этого мира, но не готов попасть в следующий, — прошептала она.

— Ты видела что-то другое? Не человеческих духов?

«Да», — хотела всхлипнуть она. Она видела странное в глазах отца, когда они становились кроваво-красными. Она видела когти вместо ладоней матери, когда ее мама сжимала нож и смотрела на отца с ненавистью во взгляде.

Но она не могла это сказать. Что они подумают? Они решат, что через нее говорит демон, и что будет тогда?

Ирен покачала головой и промолчала.

— Уверена? — пастор Харрис шагнул к ней. — Твой отец говорил, что еще есть голос. Тот, который говорит тебе делать то, чего ты не хочешь.

То существо нависало за ней. Она ощущала холодный воздух спиной.

Оно было в десять футов высотой. Темный туман, который порой окутывал ее занавесом тьмы, и она могла обмотаться им, если бы хотела. Желтые глаза были похожи на ее. Глаза смотрели в ее душу с пониманием, которого не было больше ни у кого.

Демона, который ходил за ней, звали соблазном. Соблазн сделать то, чего она хотела. Быть той, кем она хотела. Убежать из этого места и повидать мир, не переживая ни за что.

Ирен покачала головой и смотрела на пол.

— Ты знаешь, что врать — грех? — пастор Харрис сделал еще шаг вперед, прижал палец под ее подбородком. — Посмотри на меня, дитя.

Она не хотела. Она не знала, что увидит.

Он поднял ее подбородок, и хоть она боролась, пастор победил.

— Давай, Ирен. Нечего бояться.

Как мало он понимал. Ирен приоткрыла глаза и посмотрела на пастора Харриса.

Он выглядел как добрый человек. Его глаза были полны надежды, что он поможет ей. Но она не смогла смотреть в слова долго, потому что к ним по коридору пошла женщина.

Ирен знала все души в этом доме. Они были теми, кто жил в доме до них. Другие приходили за ней из церкви после похорон и просили помочь им.

Женщина, идущая к ним, была незнакомой, и это было опасно. Ее голова лежала на плече, шея была сломана, а кожа искажена. Багровые пятна покрывали лицо, ее рот был открыт, словно она пыталась Ирен что-то сказать. Но из ее рта вылетал только тихий хрип.

Пастор Харрис сжал ее подбородок.

— Что там? Что ты видишь?

Ирен покачала головой, пыталась закрыть глаза, но он сжал сильнее.

— Что ты видишь?

Ее демон склонился и зашептал на ухо:

— Это последняя девушка, которую он пытался исцелить. Он проводил экзорцизм много раз, попытался выдавить из нее демона. Это первый человек, которого он убил. Но он убил ее хладнокровно и попытался обвинить демона. Существо Ада, когда это сделали его жадность и скользкие потные ладони.

Она вдохнула и посмотрела в глаза пастора.

— Вы убили ее.

Его глаза расширились.

— Что?

— Вы убили ее, — повторила она. — Вы сломали ее шею и бросили умирать.

Призрак подошел ближе, протянул руки и сжал пиджак пастора. Она держалась за человека, который убил ее, смотрела в глаза Ирен. Ее бледная кожа была почти такой же, как у Ирен. Она была милой в жизни, но в смерти была чудовищем.

Пастор отпустил ее, отпрянул и повернулся, словно ощущал душу.

Она смотрела, как он хлопает по себе. Он не мог избавиться от чувства. Мертвые касались людей, когда хотели, чтобы их присутствие ощутили, и эта женщина была настроена серьезно насчет него.

Он повернулся к ней, хмурясь.

— Что за демон шепчет тебе на ухо?

— Не знаю.

— Назови его.

Она покачала головой.

— Не знаю.

Гнев на лице пастора сменился чем-то, похожим на доброту, но она знала, что это была ложь. Он не хотел помочь ей. Он хотел стереть грех со своих рук, думал, что если спасет другую женщину, это заменит ту, которую он убил.

Она дрожала, он снова сжал ее подбородок.

— Я помогу тебе, дитя, — сказал он. — Иди наверх и молись, пока я поговорю с твоей семьей.

Ирен хотела кричать, что ей не нужна его помощь. Она не хотела, чтобы он ее трогал. Пусть уйдет, чтобы она могла поплакать в объятиях матери. Она хотела, чтобы ей помогли родители, а не этот мужчина, который вызывал у нее дрожь страха, и чей призрак хотел ему смерти больше всех духов, которых она видела.

Эти слова не сорвались с ее губ. Она осторожно кивнула и пошла по лестнице.

— Ирен? — донесся голос ее матери.

— Да, мама?

«Прошу, — подумала она, — скажи им, что этого не будет. Будь хоть раз хорошей матерью».

— Надень белое платье, милая. Бог хочет видеть тебя в белом.

В тот миг Ирен поняла, что ей не помогут. Она пройдет экзорцизм, хоть она знала, что в ней ничего не было. Она не была плохой. Ее не терзали плохие мысли. Ее мучили голоса, которые просили ее бежать.

Ее ноги дрожали, пока она шла в свою спальню. Она тихо закрыла за собой дверь, прижалась лбом к дереву. Слезы полились по щекам.

Что ей делать?

— Ирен, — позвал низкий голос. — Ирен, пора бежать.

— Куда? — спросила она с отчаянием. — Мне некуда бежать.

— Поверь, я тебя отведу.

— Я не могу тебе верить. Ты — демон.

— Да? — масса теней снова задела ее спину холодом, тонкая ладонь коснулась ее плеча, отвернула ее от двери. — Посмотри на меня, Ирен. Ты видишь демона в этих глазах?

Она смотрела в желтые глаза и знала, что это не демон. Она всегда знала, что это или ее отражение, или кто-то из ее прошлого. Не было пока объяснения, кем было это создание.

— Кто ты? — она впервые задала этот вопрос голосу.

— Друг, — прошептал он. — Предок и тот, кто хочет тебе блага. Тебе нужно бежать.

— Мне некуда бежать.

— Доверься мне, Ирен. Я отведу тебя туда, где ты будешь в безопасности.

Она могла доверять существу? Она не думала, что все духи были опасны. Некоторые хотели мести, да. Но она никому не вредила. Дух не должен был желать ей вреда. Если честно, он всегда хотел, чтобы она делала так, как было лучше для нее. Заботилась о себе и не слушала приказы других.

Она выдохнула.

— Что они со мной сделают?

— Экзорцизмы у всех разные. Зависит от того, кто его учил, и сколько он знает. Многие священники исполняют экзорцизм, не зная ничего.

— Но что он сделает?

Желтые глаза моргнули в тенях.

— Он сделает то, что сделал с другой. Утопит в святой воде. Задушит. Доведет почти до смерти и заявит, что демон ушел. Он заставит тебя врать, чтобы спастись, а потом скажет, что не верит тебе и заставит врать снова.

Ирен не могла такое пережить. Ее мама относилась к ней как к ребенку, хоть ей уже было двадцать. Она должна была уже выйти замуж. Ее мать не хотела, чтобы она росла, и «Бог» не хотел, чтобы ее девочка была в руках мужчины.

Теперь она думала, что ее жизнью управлял не Бог, а ее родители.

Ирен кивнула.

— Хорошо. Что мне взять?

— Времени нет.

— Я не могу уйти без вещей! У меня ничего нет. Нужно взять хотя бы одежду, может, что-нибудь с кухни.

Тьма растянулась выше, коснулась потолка.

— Ирен, они идут.

Она слышала шаги на лестнице, тяжелые — ее отца, тихие — пастора, который хотел ее задушить. Мужчина собирался заставить ее пожалеть, что она рассказала родителям о том, что видела.

Дух женщины прошел сквозь дверь. Ее голова все еще лежала на плече. Она смотрела на Ирен, открыла рот еще раз. Хрип зазвучал, и в нем появилось слово:

— Беги.

Она не тратила время. Ирен бросилась к окну, открыла его. Она посмотрела на землю.

Далеко.

Если она сломает ногу, ее унесут сюда. Но разве у нее был выбор? Она не могла выйти из дома боем. Она была слишком маленькой, и против двух взрослых мужчин не было ни шанса.

Ирен оглянулась на дверь, пока перекидывала ногу. Она вытащила другую ногу, соскользнула по стене дома.

Она упала на лодыжки, заскулила от боли, а потом зажала рот рукой. Никто не мог ее услышать. Не важно, что ей казалось, что ноги пронзили шипы. Не важно, что она едва могла подавить боль, и перед глазами вспыхивали краски.

Ирен нужно было бежать. Выбраться из города и бежать как можно дальше от них.

— Сюда, — шепнул голос из-за дома. — Быстрее, Ирен!

Она не думала. Если она собиралась довериться духу, который был с ней, сколько она помнила, то она доверится ему полностью.

Она поднялась на ноги, игнорируя агонию, и пошла, хромая, за дом, где ее ждали лес и жуткие существа ночи.

Ядовитые змеи. Пауки, которые могли укусить ее и обездвижить. А еще аллигаторы.

— Быстрее, Ирен!

Она бросилась в кусты. Ветки били ее по лицу, грязь хлюпала под ногами, но она не переставала бежать. Не могла.

Крик раздался из дома, и она знала, что отец выглядывал из ее окна, но не оглянулась. Он видел, как она убегает в лес. Желтое платье было ярким, как маяк.

— Ирен! — крикнул он. В его словах была угроза, повод не возвращаться домой.

Она знала гнев в этом голосе. Она знала, что если придет домой, уже не покинет его. Она могла только бежать, и она была рада. Не важно, что ветки царапали ее щеки и руки. Она могла игнорировать боль, надеясь, что дух знал, куда идет.

Казалось, прошли часы, и она замедлилась. Легкие болели, и она ощущала кровь на языке. Ее руки и лицо были так исцарапаны, что капли крови текли по коже.

И она устала. Так устала, что едва могла думать.

— Куда ты меня ведешь? — прошептала она.

— Туда, где они тебя не найдут. Еще немного, Ирен.

Она попыталась убрать ветку, но та зашипела, когда Ирен ее коснулась. Издав сдавленный вопль, она отскочила, и щитомордник упал с веток. Мох посыпался сверху, и Ирен уже не знала, где была.

— Я хочу отдохнуть, — проскулила она. — Прошу. Хоть пару минут.

— Рано.

— Мне нужно.

— Подними голову, Ирен. Смотри на свое спасение. Уже близко.

Она подняла голову и увидела свет на горизонте, дом вдали. Место, где можно было отдохнуть, где ей могли помочь.

Если дух привел ее в безопасное место.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Букер отклонился на кресле, закинул ноги на кофейный столик. Дом был старым, и все скрипело, когда он двигался. Половицы двигались, когда он шагал по ним. Это было ожидаемо.

Но кресла были удобными, хоть и в цветочек, от узора резало глаза. Половицы были темными, вели к каменному камину, который видал лучшие дни. Камень местами обсыпался, и никто еще не заменил его. Но на потолках уже хотя бы не было паутины.

Их инспектор манежа, Фрэнк Фейрвелл, получил дом от умершей тети, которая ясно дала понять, что хотела, чтобы дом был у него. Она всегда верила, что он совершит великое в жизни, хоть остальные в семье Фейрвелл — нет.

Жизнь порой была забавной. Букер сделал глоток пива. Он сомневался, что старушка хотела, чтобы ее дом стал домом для фриков, но они были тут.

Он отвел мальца к кровати. Даниэль разберется сам, как только прогонит ненужную вину. Он не убил человека. Да будет проклят тот, кто сказал это мальцу, хоть он сомневался, что те люди вернутся в цирк.

— Мальчик спит?

Букер отклонил голову, посмотрел на Фрэнка на пороге. Он был в дорогом костюме и с идеальной стрижкой, выглядел богатым и знаменитым. Квадратная челюсть, прямой нос, яркие голубые глаза, которые видели слишком много… он был идеальным примером «красивого» во всех смыслах.

— Ага, — Букер сделал еще глоток пива.

— Спасибо, что помог ему. Мы пытались поговорить с ним, но… ты знаешь, какой он, — Фрэнк прошел к другому креслу у камина и сел. — Он нормально это воспринял?

— Ожидаемо. Он думает, что убил мужчину.

— Я слышал это. И я слышал, что у мужчины было слабое сердце. Он не должен был приходить.

Букер смотрел, как Фрэнк потирал лоб, его голова точно болела. Мужчина был хорошим боссом, пришел из семьи с деньгами, отдал их все для этого места. Но порой Букер задумывался, понимал ли Фрэнк, сколько тут требовалось работы.

Фрики из «Cirque de la Lune» не были нормальными. Они не выступали с дымом и зеркалами, они на самом деле могли делать то, что не умели другие. Они были волшебными созданиями.

Простакам от этого было тяжело.

Качая головой, Букер указал бутылкой на пачку из шести бутылок, которую он принес с собой.

— Ночь подходит для этого.

— Не могу. Эвелин оторвет мне голову.

Фрэнк оказался с одной из их артисток, огнедышащей Эвелин, которая всегда давала понять, что будет матерью группы.

Она была Букеру как сестра, хоть скрывала от него тайны. Он дразнил Фрэнка из-за их отношений, но Букер был рад, что кто-то заботился о ней.

Пора было кому-то увидеть, какая она. Пару лет назад Эвелин зарабатывала, продавая свое тело для цирка. А потом Фрэнк купил это место. И хоть она не хотела, чтобы все знали, Букер это видел. Кто не хотел бы нанять ее? С пылающими волосами до талии и соблазнительным лицом Эвелин была идеальна. Порой даже слишком.

Гром сотряс дом, задрожали стены, заплясали лампы. Букер и не заметил, что к болоту приблизилась буря.

Он прищурился, глядя на потолок.

— Точнее, спал. Это разбудило всех в доме.

Артисты были единым целым. Они знали, когда другие были расстроены или нуждались в помощи. Они предпочитали ходить большой группой, так было безопаснее.

Он печалился, если долго об этом думал, так что Букер пытался не думать о других артистах. Они росли не так, как он. Они не знали, как защитить себя.

Они не убивали.

Топот шагов по лестнице сообщил, что приближались остальные. Они могли соперничать с громом своим шумом. До них донесся смех, словно и он был артистом.

Сначала спустился Кроха, мужчина в три метра ростом. Он недавно отрастил черные усы, которые смотрелись глупо. Они завивались, были длинноватыми, смешными, как и все его огромное тело.

Том Палец бежал за ним, красные кудри подпрыгивали, мелкие ножки как-то поспевали за великаном. Коротышка был в четыре фута высотой, и то Букер подозревал, что он увеличивал рост обувью с подкладками. Он даже укладывал волосы повыше, чтобы добавить себе пару дюймов.

Клара, бородатая леди, обвивала рукой Даниэля, их рыболюда. Клара была больше многих женщин. Ее талия и борода делали ее впечатляющей, и лишь потом люди замечали, что ее светлая борода двигалась сама по себе.

Эвелин шла за ними, улыбаясь и качая головой. Ее красота озарила комнату как огонь, словно ее волосы пылали. Кто-то разбудил всех, чтобы привести в гостиную, где ждали Фрэнк и Букер.

Он покачал головой и сделал еще глоток пива. Потребуется больше шести бутылок, которые он принес в гостиную.

Том Палец тут же замер у алкоголя.

— Ты это пьешь?

Букер приподнял бровь.

— И не подумал бы. Спасибо, чудак.

Он побил бы коротышку, если бы не знал, как хорошо Том бился. Мужчина даже кусался, и Букер уже ощущал на себе те зубы. Он не хотел снова ощутить их.

Эвелин устроилась на подлокотнике кресла Фрэнка и улыбнулась ему.

— О чем говорим?

И так все было. Артисты цирка устроились на диванах, на полу, на краю камина. Они наполнили комнату, как семья, прогнали тени весельем и любовью.

Он не знал, как они это делали. После стольких лет его все еще потрясало, как они могли превратить мрак во что-то красивое и чудесное.

Букер вырос не в таком месте. Его отец кричал гулким голосом, который мог заглушить небеса. Его мать визжала часто и громко. Но его братья были тихими призраками, бродили по дому с потерянными лицами.

Порой он просыпался от кошмаров. Порой ощущал ладони на шее, сжимающие его, пока боль из татуировки пистолета не сотрясала его тело.

Когда он просыпался, змея сжимала его горло, не давая освободиться от цепей.

Гром еще раз ударил по дому. Букер посмотрел наружу, ждал удара молнии. Он любил бури. Было что-то сильное в них. Что-то, что ощущалось, словно мир был разгневан, как он.

После трех ударов сердца сверкнула молния. Она идеально озарила задний двор. Серебряный свет тянулся по траве, делал резкими края листьев, задел мокрое платье женщины, стоящей между деревьев.

Она смотрела на него испуганными глазами, а потом пропала во тьме.

Букер склонил голову. Он кого-то увидел? Невозможно. Задний двор выходил на худшую часть болот, слева было кладбище, а справа — их сцена. Никто не пришел бы с болота. И они не могли обойти дом. Врата мешали незнакомцам войти.

Он не хотел показывать остальным, что кто-то мог быть снаружи. Они тут же испугаются, что кто-то пришел поглазеть на фриков. Люди делали так достаточно раз в их жизни, чтобы они опасались появления людей у их дома.

Молния ударила одновременно с раскатом грома, сотрясшим дом. В этот раз никто не стоял меж деревьев.

Букер расслабился на миг. Ему показалось. Никто не выглядел как персонаж жутких историй, которые любила Клара.

А если там все-таки кто-то был?

Он медленно встал и потянулся. Не нужно было вызывать у других вопросы, что он делал.

— Букер? — хрипло спросила Эвелин.

— Выйду покурить.

— В такую погоду?

— Не боюсь дождя.

Он просто хотел убедиться, что никакой незнакомец не хотел испортить ночь. Да, было поздно. И они должны были спать перед завтрашним представлением.

Время с семьей было важнее сна. Они редко могли так собраться. Он не дал бы никому испортить это.

Букер уже пошел к прихожей, когда в двойные двери постучали. Дверной молоток всегда его пугал. Он бил, словно кости ударялись об землю, словно гремели ребра армии скелетов, идущих к дому.

Он вздрогнул, хоть было стыдно признавать это.

Эвелин нахмурилась, посмотрела в сторону стука.

— Кто может прийти в такое позднее время?

— Я посмотрю, — Фрэнк похлопал ее по бедру и встал.

— Я это сделаю, — прорычал Букер.

— Нет, Букер, это мой дом. Я отвечу на стук.

Почему-то все в нем хотело защитить людей в доме от человека за дверью. Словно призрак собирался пройти в дом и испортить все, что они построили.

Его мышцы напряглись, и он смотрел на дверь, пока Фрэнк шел туда. Букер затаил дыхание, Фрэнк повернул ручку двери. Но его сердце перестало биться, когда стало видно женщину на крыльце.

Она была в воде, грязи и крови, тяжело дышала. Ее белые волосы прилипли к телу, желтое платье было ужасно испорчено.

Желтые глаза посмотрели на Фрэнка, она дрожала.

— Простите, что навязываюсь, — прошептала она. — Но мне нужна ваша помощь.

Весь дом затих от шока. Это маленькое создание как-то смогло лишить звука весь цирк фриков, которые еще так не молчали.

Букер сжал кулаки, ощущая странное желание схватить ее и спрятать. Уложить на свою кровать и стоять у двери, чтобы никто не мешал ей отдыхать. Исцеляться.

И ей нужно было исцеление. На ее щеке был глубокий порез, другой длинный порез был на шее, и ее руки были в каплях крови. Она дрожала, значит, долго шла по холоду. Она нуждалась в его помощи.

Змея сжала его шею сильнее. Хуже, скрытая татуировка на его груди, которой он боялся больше всего, стала двигаться.

Она скользила по его груди, медленно пробуждаясь, когда он хотел этого меньше всего. Она не могла пробудиться. Не сейчас.

Он отпрянул в тень, от настоящего страха болела грудь. Эта женщина, кем бы она ни была, была опаснее всех Пинкертонов для него.

Клара пошевелилась первой. Бородатая леди почти побежала к ребенку, который нуждался в ней.

— Бедняжка! Дрожишь на нашем крыльце посреди ночи! Нельзя выходить в бурю!

Странная девушка не испугалась бороды Клары. Она просто позволила увести ее в дом под рукой бородатой дамы.

— Я вышла не в бурю.

— Ты знаешь, что буря налетает внезапно. Идем в гостиную, милая. Там огонь и одеяло для тебя.

Букер держался подальше от циркачей, которые пошли помочь новенькой. Они тут же окружили ее, как свою. Он не видел, чтобы они так делали. Может, потому что она была маленькой, как статуэтка из стекла, которую они не хотели разбить.

Он не доверял этому. Никто не был таким хрупким, никто не был тем, что ставили на камин и любовались. Люди были глубже. У них были свои проблемы, свои изъяны. И она была запутанной, как и все они. Он был уверен в этом.

Клара опустила ее на ковер у камина, укутала ее плечи одеялом.

— Хочешь чаю, милая?

Девушка кивнула.

Он не знал, была ли она немой. Она только кивала и смотрела на них огромными глазами.

Скрестив руки на груди, Букер смотрел на происходящее. Он ждал, чтобы понять, что она сделает, что скажет.

Том Палец побежал на кухню за ее чаем, прибежал так же быстро с чашкой. Он дрожал, отдавая ей чашку? Может, немного, но она не посчитала его странным. Может, ее глаза расширились, но она смотрела мимо него, словно слушала, как кто-то еще говорит.

Она склонила голову? Словно задавала кому-то вопрос?

Фрэнк опустился в кресло и склонился вперед.

— У тебя точно была тяжелая ночь.

Девушка кивнула.

— Как тебя зовут?

Она сжала в дрожащих пальцах чашку.

— Ирен.

— Рад знакомству, Ирен. Расскажешь, почему ты пришла через болото?

Ирен опустила взгляд на чашку, задрожала сильнее. Часть горячего чая пролилась на ее пальцы. Она не отреагировала.

— Фрэнк, — прошептала Клара, — девочка напугана. Может, нужно дать ей время.

У Ирен были другие идеи. Она покачала головой и посмотрела в глаза Фрэнка.

— Кто вы?

— Мы — артисты «Cirque de la Lune».

— Это цирк? — она впервые обратила внимание на созданий вокруг нее. Она посмотрела на бородатую леди, на великана за ней. Она увидела, как глаза Даниэля двигались как у рыбы. Даже Том Палец, вручивший ей чай, отпрянул, когда она на него посмотрела. — О, ясно.

Букер впервые увидел, как Фрэнк лишился дара речи. Он кашлянул, посмотрел на Эвелин и пожал плечами.

— Так ты о нас слышала?

— Нет.

— Ах, — он кашлянул. — Что ж. Добро пожаловать в дом.

Она открыла глаза шире, словно испуганная тем, что сказал кто-то еще. Это было странно. Никто не сказал ничего удивительного.

Букер не был уверен, кем была эта девушка, но она не была нормальной. Это точно.

— Я могу остаться тут? — спросила она. — Знаю, я прошу многого. Моя семья будет меня искать, и дом — не то место, где я хочу быть.

Рот Фрэнка открылся, а потом он закрыл его и сглотнул.

— Боюсь, мы не предоставляем убежище. Если можешь выступать, то мы обсудим это позже. Но я могу предложить тебе теплое место для ночлега. А потом сможешь отправиться в путь.

Ее расстроенное выражение лица было сильным. Букер впился ногтями в ладони.

Там была история. Он видел такое выражение на лице женщин лишь пару раз, и причины были плохими. Ее ранили. И это разбивало его сердце.

Букер вышел из тени на свет комнаты. Все замолчали в тот миг. Они не ожидали, что он вмешается. Он обычно держался в стороне от людей.

Никто не мог его винить. С татуировками на теле и цепями на лице он выглядел как создание из кошмаров.

Девушка взглянула на него, ее глаза расширились от страха.

Хорошо. Она должна бояться его. Только у него был ключ к ее судьбе.

— Я ручаюсь за нее, — сказал он.

Эти слова были священными среди циркачей. Он не только брал за нее ответственность, но и должен был сделать ее частью своего выступления.

Даже Фрэнк нахмурился.

— Букер…

— Я сказал, что ручаюсь за нее.

Дрожь пробежала по телу Ирен. Хорошо. Если она не боялась раньше, она будет бояться теперь, когда он доберется до нее.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Ирен прошла в комнату за бородатой женщиной. Она не понимала, что это была женщина, пока та не заговорила. И даже тогда это было не так и важно. Люди бывали со странными аномалиями. Это было лучше, чем мертвые.

Дух следовал за этой женщиной. Высокий и такой красивый, что глаза Ирен почти болели. Он смотрел на бородатую женщину с огромной любовью.

— Тут будет твоя комната, — сказала бородатая женщина добрым голосом. — На время. Я знаю, это не так много.

Ирен так сосредоточилась на духе за женщиной, что не заметила комнату, но посмотрела от слов женщины.

Место было тесным, тут явно жили слуги, когда тут была плантация. В углу стояла маленькая кровать с простой белой простыней. Рядом с кроватью был шкаф, видавший лучшие дни, трещина тянулась на одной из полок. И окошко слева было прикрыто крохотной шторой.

— Это идеально, — сказала она хриплым голосом. — Я бы хотела снять мокрую одежду, если вы не против.

— Конечно, милая. Эвелин уже прислала свою одежды для сна. Она в шкафу. Ванная дальше по коридору, никто тебя там не побеспокоит. Многие уже идут спать.

— Спасибо, — она ждала, пока женщина не добралась до двери, а потом кашлянула.

Призрак за бородатой женщиной — Кларой, как она напоминала себе — жестикулировал. Он хотел сказать что-то важное, но не мог говорить.

— Да, дорогая?

Ирен глубоко вдохнула. Она мало говорила с призраками. Она хотела, чтобы они оставили ее в покое, хотела забыть о них. Но если она будет выступать в цирке… она умела делать только это.

— У вас… был муж? — спросила она.

— Да. Но он уже не с нами.

— Он с вами, — исправила Ирен и указала туда, где стоял ее муж. — Я не знаю, что он пытается сказать. Похоже, он не может говорить. Но он показывает сердце руками и качает руки, словно держит ребенка. И он выглядит счастливо.

Глаза Клары расширились, а потом наполнились слезами. Дрожащими руками она вытерла слезы с лица.

— Спокойной ночи.

Когда бородатая женщина убежала из комнаты Ирен, она поняла, что поэтому не использовала свои способности. Они только расстраивали людей. Многие люди не хотели знать, что духи их любимых были еще рядом.

Было сложно поверить, что у людей были души, а особенно в то, что души оставались рядом после смерти.

Вздохнув, Ирен повернулась к шкафу и стала доставать простую ночную одежду.

Дух сказал ей прийти сюда. Тут ее ждала безопасность. А потом он пропал. Она его больше не слышала.

Почему? Почему он привел ее в цирк и бросил?

Но люди казались добрыми. Они дали ей комнату, одежду, чай, чтобы согреться, и ванную, чтобы позаботиться о себе. Конечно, это не означало, что они не собирались порезать ее на кусочки и скормить аллигаторам в реке.

И кем был странный мужчина, вышедший из тени? Она увидела его краем глаза. Татуировки делали его голову похожей на череп, и она была убеждена, что это был дух.

Потому она игнорировала его. Люди в комнате подумали бы, что она безумна, если бы она указала на призрака в углу, но потом он шагнул вперед и заговорил. Все реагировали на него, так что он не был духом. Он был человеком.

И пугающим.

Ее желудок сжался от взгляда на него. Но когда он заговорил, она ощутила настоящий страх. Его гулкий голос был низким, с ирландским акцентом. Ее отец говорил, что нужно бояться иммигрантов. Они захватят страну, и ей нужно было опасаться.

Если все иммигранты были как он, она понимала, почему. Каждый дюйм его кожи был в чернилах, кроме лица. И на миг ей показалось, что змея на его горле двигалась.

Татуировки не могли двигаться. Но в этом месте было много невозможного.

Ирен собрала вещи в охапку, держала их подальше от испачканного тела и выглянула за дверь. В коридоре никого не было, и свет в ванной не горел.

Может, все на самом деле ушли спать. Было уже поздно.

От страха сердце все еще колотилось в груди. Она думала, что отец вот-вот ворвется в комнату и оттащит ее домой. К пастору, который хотел изгнать демона.

Сердце быстро билось, ладони вспотели, пока она шла от спальни к ванной, держась теней. Ирен невольно бежала, как таракан. Она боялась скрипов и движения. Она боялась вех в этом месте, которые были добрыми, но она не могла их понять.

Ирен боялась, что они резко изменятся. Ее родители сделали это. Она была их маленькой девочкой, но они все равно захотели подвергнуть ее жуткой боли. Потому что она была другой. Потому что она не хотела врать им насчет своих странностей.

Она закрыла дверь ванной за собой так тихо, что не услышала щелчок. А потом заперлась и выдохнула.

Наконец-то. Она была в безопасности. Хоть на пару мгновений.

Ирен задержалась в ванной, сколько могла позволить в чужом доме. На нее смотрели испуганные глаза, которые видели слишком много, душа была потрясена до глубины.

Ее семья хотела навредить ей. Люди, которые должны были любить ее.

Теперь дух привел ее сюда, что было странно, ведь его не должно быть. Ее отец говорил, что духи уходили в следующую жизнь. Туда, куда люди не могли последовать.

Но это было не так. Они были еще тут. Они мучили ее, куда бы она ни пошла, и она не знала, как их утихомирить.

Ручка двери загремела.

Ирен сжалась, боясь, что один из артистов цирка попробует вломиться. Они могли опомниться и захотеть прогнать странную девушку, говорящую с призраками.

А потом это прекратилось. И началось снова.

Она смотрела на ручку. Она не двигалась. Не физический человек пытался войти в комнату, раз ручка не двигалась. Но звук бил по ее ушам, словно кто-то хлопал в ладоши по бокам у ее головы.

Еще дух. Он тоже хотел ее внимания. Почему они не оставляли ее в покое?

Она сжала край рукомойника, смотрела в зеркало, пока дух проходил сквозь дверь. Это была женщина, белый дым трепетал по ее краям. Она отличалась от духа, который следовал за Ирен.

Эта казалась доброй. Ее лицо было схожим с мужчиной, который говорил с ней в гостиной, на которого все равнялись, принимая решение.

Ее глаза когда-то могли быть голубыми, морщинистое лицо видело много лет, нос был приплюснутым, а челюсть — квадратной. Женщина смотрела на нее глазами матери. Глазами заботливой женщины.

— Добро пожаловать в мой дом, — тихо сказал дух. — Ты в порядке, милая?

Нет. Нет. Ирен не была в порядке. Она не могла исцелиться от раны, от которой кровоточило сердце.

Но она все равно кивнула.

— Спасибо, что интересуетесь.

— Не можешь уснуть?

Ирен прикусила губу, не ответила. Эмоции бурлили в горле, сдавливая его так сильно, что она едва могла дышать.

— Почему тебе не пройти на кухню? Там еда. Ты выглядишь так, словно не ела толком неделями.

Она не помнила, когда в последний раз ела. Еда ее матери в последнее время была на вкус как пыль, оставляла привкус мела на языке.

Ирен кивнула, провела рукой по белой ночной рубашке, которую ей дали. Так поздно на кухне никого не будет. Она будет в порядке.

Она пошла за призраком. Дух был в белом платье, похожем на одолженную одежду Ирен.

Они вместе прошли по тихим коридорам большого дома. В свое время здание точно было одним из самых впечатляющих в округе. Даже потолки были красивыми. Ирен смотрела на них, пока шла по плюшевому ковру, обтрепавшемуся по краям.

Потолки с цветами, вырезанными на металле, показывали свой возраст ржавчиной и облетевшей краской, падающей кусочками на пол, под ней была металлическая основа.

— Осторожнее на лестнице, — шепнул дух.

Ирен не опустила взгляд. Она протянула руку, опустила ее на перила, и тело несло ее по лестнице. В этом месте было на что посмотреть. Столько красоты было в местах, куда люди редко смотрели.

— Вы тут умерли? — тихо спросила она, когда они спустились на первый этаж.

— Да.

— Мне жаль, что вы умерли, — ответила Ирен. — Но я рада, что вы тут, приглядываете за этим местом даже после смерти.

— Да, наверное. Хотя я тут не из-за дома, — дух вела ее прочь от комнаты, куда она вошла, когда попала сюда. Они отправились в другую часть дома, миновали комнату, которую раньше могли использовать для бильярда, и попали на большую кухню. — Я тут для всех, кто остается в нем.

— Дух дома? — удивилась она.

Ирен замерла на пороге кухни, которая была красивой и старой, как весь дом. Ржавая печь выделялась в центре, шкафы покрывала потрескавшаяся краска. Артисты еще не поработали над домом. Или им было все равно.

Ирен видела мир возможностей в этом месте. Если потратить время, починить плитку на полу, убирать хоть пару часов в день, это место станет красивым.

Она поняла, что дух смотрел на нее с глазами, полными слез.

— Что такое? — спросила Ирен.

— Ты смотришь на это место так же, как я, когда купила его, — дух вытер глаза, хоть слез не было. — В моих глазах были те же мечты, то же желание сделать место домом, где люди смогут отдохнуть и найти покой для их душ.

— Тут красиво.

— Да. И я думаю, что станет еще лучше в правильных руках, — дух указала на холодильник. — Поищи себе еды, милая. Там должно быть то, что можно съесть перед сном.

Ирен быстро прошла по кухне. Она взяла коробочку клубники, немного винограда. Она не хотела брать у них много еды. Им нужно было больше еды, чем ей.

Она опустила еду на стол, забралась на стул и смотрела на ягоды. Она имела право брать их еду? Это ощущалось неправильно.

Она сдалась. Ей придется поесть, и эти люди предложили ей убежище. Ей нужно было кому-то доверять.

Дух сел на другой стороне, смотрел, как она ела.

— Ты будешь в порядке, знаешь?

— Нет.

— Я хотела бы объяснить лучше. Духи видят мир слоями, этого не могут люди. В твоей жизни и жизнях этих людей многое еще развивается. Но все тут хотят найти место, которое можно звать домом. Как и ты.

— Вы очень добры, — ответила Ирен. — Спасибо.

— Ты видела мало доброты в жизни, да?

Ирен попыталась вспомнить, когда ее в последний раз касались с теплом. Она не помнила. Может, кто-то в церкви? Порой отец просил людей в церкви приветствовать друг друга, пожимать руки, и кто-то должен был сделать это. Но она не помнила такой миг.

Ее отец хотел, чтобы она была чистой. Только девственница станет хорошей женой, говорил он. Если она не могла управлять собой и своими эмоциями, ее никто не захочет.

Но она все еще была одна. Жила с родителями, где ее одевала как куклу мать, расчесывающая ее волосы на ночь.

Ей было двадцать лет. Ирен могла сама расчесать свои волосы.

Дух все еще смотрел на нее, и она кивнула.

— Да.

— Тогда я надеюсь, что ты найдешь ее тут, — старушка растаяла, и Ирен осталась одна на темной кухне.

Свет луны проникал в стекло над рукомойником. Он пала лучами, озаряя серебром все в комнате. Она не была против. Ирен всегда было уютнее в темноте, чем при свете дня.

Людям было сложнее видеть ее в тени. Она могла смотреть на них со стороны, дышать их тайнами с их мертвыми любимыми, а ее никто не беспокоил.

Ирен не слышала шаги, пока не стало поздно. Тихий голос, от которого запнулось ее сердце, зазвучал следом:

— Не спится?

Она покачала головой и опустила плечи, стараясь стать как можно меньше.

— Можно было включить свет, — голос переливался от неуместного акцента.

«Не смотри», — говорила она себе. Она не могла смотреть на мужчину, который был скорее демоном, чем человеком. Он был из кошмаров, хуже тени, которая следовала за ней.

Но она посмотрела. Ирен оглянулась, а он глядел на нее темными глазами, упираясь руками в дверную раму. Его глаза видели слишком много.

Татуировка на его шее двигалась. Змея отделилась от кожи, пошевелила языком, поползла по его плечу.

«Демон», — подумала она. Его покрывали существа, которые воплощали дьявола, а он стоял там, словно ангел.

Разве Люцифер не был самым красивым из ангелов? Разве не ему все завидовали до его падения?

Если на земле мог быть мужчина, идущий по стопам дьявола, то это был он. С темными глазами и тем, как он смотрел на ее тело, словно уже владел им. Со змеей, которая смотрела на нее с голодом в глазах.

Ирен увидела край цепей на шее, змея пропала. Она вернулась на его шею, словно ничего и не было.

Он опустил руки. Бледные пальцы провели по длинным волосам на макушке, он тряхнул волосами.

— Зачем ты здесь?

Она сглотнула.

— Мне нужно было безопасное место.

— В цирке фриков нет безопасности, девочка. Чего же ты ищешь на самом деле?

Был ли ответ на этот вопрос? Она не знала, чего искала. Семью, того, кто будет ценить ее способности. Того, кто будет смотреть на нее не так, как на существо, забытое Богом.

— Не знаю, — прошептала она. Когда он отвернулся, она выпрямила спину и сказала ему. — Что значит то, что ты поручился за меня?

Он застыл, плечи напряглись от ее голоса.

— Не переживай из-за этого.

— Но я сильно переживаю из-за значения слов.

На миг ей показалось, что он уйдет. Она думала, что он оставит ее одну на кухне, и она думала, что хотела этого. Ирен почти всю жизнь провела под микроскопом родителей и всех вокруг. Пара мгновений свободы не были плохим делом.

А потом он оказался мгновенно перед ней, навис над ней тучей, уперев руки в стол по бокам от нее. Она прижалась спиной к краю стола, глядела в эти черные глаза.

Он склонился ближе, и она ощутила запах сигарет в его дыхании, смешанный со старой кожей.

— Это означает, что я пообещал сделать тебя фриком.

— Зачем обещать такое?

Тень мелькнула в его глазах, вопрос задел его.

— Не знаю, — он склонился ближе, чуть не прижался носом к ее волосам и глубоко вдохнул. — Потому что я — злодей, а от тебя пахнет невинностью.

— Разве это важно? — она дрожала, как листик в бурю, почти отрывалась от ветки в объятиях буйного ветра.

Мужчина с татуировками покачал головой.

— Добро и Зло. Порок и Добродетель. Это все превращается в одно, да? Ты пришла сюда, чтобы бояться, милая. Так что? Страшно?

— Да.

— Хорошо, — он попятился. — Помни об этом, когда позволишь мне быть тем, кто приведет тебя в цирк.

Ирен смотрела, как он уходит, и ей казалось, что сейчас произошло что-то важное. То, что она не могла понять.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Букер не мог сосредоточиться, и это было опасно для такого, как он. Ему нужно было оставаться внимательным к себе и миру вокруг него. Иначе существа, живущие под его кожей, начнут убегать в реальный мир.

А это всегда заканчивалось плохо.

Но он не мог выбросить ту девушку из головы. Он склонился над ней, вдохнул аромат ее волос. Солнце и розы, чистый, ясный и сладкий запах.

Ей не было места рядом с таким, как он. Она должна была уйти с семьей в своем желтом платье, украсить длинную шею нитью жемчуга. А не быть запертой в цирке с людьми, которые с трудом могли о себе позаботиться. Еще и с таким, как он. С кровью на руках, которую он не мог смыть.

Он крутил катушку татуированного пистолета в ладонях. Новая технология для него. Но это отвлекало его, хоть лишь добавляло проблем.

Он давно так не делал. Букеру не нравилось приносить новую жизнь в мир. Он был уже обречен, так что не хотел добавлять к своей душе больше существ, как тех, которых уже создал. Бог все равно не пропустит его в жемчужные врата.

Пистолет был тяжелым в руке. Он ощущался как многие другие, которые он держал в жизни. Пистолеты лишили жизней многих людей.

Он не любил думать о пистолетах.

Но старые воспоминания всплыли в голове, как ядовитое растение, развернувшее листья. Он помнил все те лица, всех бедняг, которые не заслуживали того, что он им дал.

В его старой жизни работа была работой. И не было важно, что у тех людей были семьи или даже имена. Он не хотел знать, откуда они и кем были.

Он просто хотел увидеть их кровь на земле.

Букер опустил пистолет и вытащил баночку чернил. На его теле было мало мест без татуировок, но всегда можно было заполнить место между существами.

Он не хотел нынче создавать новых монстров. Он хотел затемнить места между ними тенью, что представляла душу в его теле. Тьму, которую не снять с его плоти.

Он выбрал инструмент, обмакнул иглу в чернила и включил его. Он загудел в его ладони.

Он уже закатал рукав. Было еще несколько мест, где он мог нанести тень, где мог покрыть кожу, чтобы под ней ощутить — если получится — что-то кроме горького разочаровывающего онемения.

Букер прижал иглу к плоти и выдохнул с облегчением. Боль была знакомой. Он был еще жив, раз ощущал хоть что-то.

Он медленно обводил силуэт лунного мотылька на руке. Снова и снова, пока кожа не потемнела, и тень на фоне не стала больше, не задела край тигра с открытой пастью.

Гул тату-пистолета заполнил его уши, и он не слышал, как кто-то вошел в подвал, пока дверь не закрылась с тихим щелчком.

Он не поднял голову. Только один человек в цирке был таким смелым.

— Чего ты хочешь, Эвелин? — тихо спросил он.

Она была всем, что он искал в женщине. Способной, сильной, независимой и честной. Эвелин все любили, даже если пытались не делать этого.

Конечно, он считал ее сестрой, а она его — семьей. Они могли бы стать хорошей парой в другой жизни, но даже не могли думать о поцелуе между собой без гримасы.

— Я слышала пистолет.

— Никто не мог это слышать, — проворчал он, касаясь места, где угасла линия. — В доме толстые полы.

— Может, я все равно шла с тобой поговорить, Букер? — она опустила ладонь на его ладонь. — Я думала, ты уже не делаешь татуировки.

— Я всегда делаю татуировки.

— Не так, — она сжала его пальцы. — Ты ни за кого не ручался с начала цирка. Ни разу.

— Ах, вот чего ты хочешь.

— Думаю, об этом важно поговорить. Ты не можешь сделать ее фриком. Мы с Фрэнком уже сказали, что не хотим медиума в цирке. Это не представление, и мы не установим ей кабинку для гаданий.

— Она и не будет в кабинке, — он не хотел, чтобы она была там, где он ее не видел. Хоть он не мог объяснить странное чувство.

Букер не любил защищать людей, которых не знал. Он заботился о других циркачах, потому что они были семьей. Он все сделал бы для них, как для мальца. Но это не означало, что он так относился к чужакам с улицы.

Эта девушка? Он не мог это объяснить. Что-то в ней заставляло его сердце биться чаще, а страх — бурлить в груди.

Она не могла о себе заботиться. Может, в этом было дело. Все в ней было хрупким и крошечным. Он не хотел, чтобы она так ходила по миру.

Букер покачал головой и вонзил иглу чуть сильнее, чем нужно, в предплечье.

— Она просто ребенок, Эви. И все.

— Не ребенок. Все в ней увидят красивую женщину, у которой была тяжелая жизнь.

— Что? Переживаешь из-за того, что я с ней сделаю?

Эвелин раздраженно выдохнула.

— Букер.

— Звучит так.

— Я вижу, что ты делаешь с собой, и я не представляю, как ты делаешь это с кем-то еще. Прошу, скажи, что ты не собираешься делать на ней татуировки.

— Я еще не знаю, что делать, — но ему нужно было что-нибудь придумать, и быстро. Другие артисты не дадут ей оставаться тут долго. Это было опасно для всех.

Татуировки на ней? Та белая кожа не видела раньше иглы. Девственная кожа.

Боже, он затрепетал от одной мысли. Игла на его руке соскользнула и чуть не прорезала крыло дракона, обвивающего его руку. Он не должен был так думать.

Но теперь думал.

Она хорошо перенесет боль? Вряд ли. Он видел, как женщин татуируют раньше, когда его еще окружали убийцы и воры. Они думали, что стиснут зубы и вытерпят это, но даже у взрослых мужчин были проблемы.

Женщины терпели пару минут. Они держались, но боль ударяла по ним. Боль настигала всех в конце.

Она будет дрожать в кресле, может, даже умолять его остановиться, потому что не хотела продолжать. Но если она хотела быть фриком в цирке, ей нужно выступление. Ей нужно было делать что-то на сцене, а не сидеть в кабинке.

Чем больше он думал об этом, тем вероятнее было, что он сделает ей тату. Вся та кожа была его. Каждый дюйм чистоты ее тела, где кожа была страницей, на которой Букер мог написать историю. Новую историю. Ту, что сделает ее сильнее, чем раньше.

— Я знаю этот взгляд, — прошептала Эвелин. — Ты собираешься это с ней сделать?

— Ей нужно убежище.

— Это не означает, что мы должны им стать. Ты можешь отпустить ее.

Он много раз отпускал. За годы Букер ясно дал понять, что ему плевать на других. Он не видел людей никак иначе, кроме как тем, с чем приходилось иметь дело. Жизнь была не такой важной в огромной схеме вещей, потому что тысяча других жизней заменит одну, которую он забрал.

Но не было никого, как она.

Он пожал плечами и опустил тату-пистолет.

— Я не знаю, почему я не могу, Эви. Она остается тут, и я сделаю из нее артистку, на которую все захотят смотреть.

— Я не знаю, как ты это сделаешь.

— Есть свои хитрости.

Змея на его шее подвинулась, отделилась от его кожи и скользнула по руке. Эвелин много раз это видела — это было его выступлением — но змея редко покидала его шею.

Ее глаза расширились, и она глядела на цепи на его горле, такие же, как на запястьях и лодыжках. Она видела все это раньше.

— Букер, — шепнула она с тихим вопросом, который не стоило задавать.

Цепи были личным. Они были первыми татуировками на его коже, и из-за них он стал меньше человека. Монстром, которого никто не хотел впускать в свою жизнь.

Букер был Гробовщиком, он приходил в последний миг, мог погрузить ладони в грудь другого человека без колебаний. Без сожалений.

Он сглотнул и смотрел, как змея путешествует по его телу, поднимается и пробует языком воздух.

— Я должен это сделать, Эвелин.

— Должен? Или просто хочешь?

У него не было ответа. Конечно, было и то, и другое. От мысли, что он сделает ей татуировку, колени дрожали. Хотелось что-нибудь разбить. Он никогда не был так связан с женщиной. Даже его мать не вызывала в нем такое желание защитить.

Он покачал головой и взял тату-пистолет, который был его соблазном и проклятием.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь, Эви.

— Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня и сказал, что не хочешь навредить той девушке.

— Я не хочу навредить ей, — но он не поднял головы.

Потому что часть его всегда будет хотеть навредить ей. Та же часть, которая хотела снова видеть кровь на его пальцах, хоть он отмывал их часами после каждого убийства.

Его отец говорил, что эта часть была демоном в нем. Хотя тогда его демон казался хорошим.

Он не был плохим. Он знал это в глубине души. Эвелин и остальные показали ему, что в жизни есть не только тьма и тень. Но он не мог прогнать желание ощутить боль, вести не просто тихое существование. Люди не понимали его желание, жажду трудностей в жизни. Жизнь была скучной. Люди хотели белую ограду, жизнь, где они делали каждый день одно и то же, пока не умерли.

Он не хотел этого. Он хотел ощутить нечто большее, как иглы под ногтями, которые напоминали, что боль существовала. Если бы он забыл о тьме мира, принял бы свет как должное.

Это было нормально? Наверное, нет. Он не думал о том, что было нормально.

Эвелин вздохнула и встала. На обратном пути она провела пальцами по его плечу и шепнула:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Он не знал. Конечно, он не знал, что делал.

Как только тот комочек света прошел в их дом, он перестал думать здраво. Он хотел ощутить, как она ерзает под ним. Как она шепчет в его ухо все темные слова, какими он называл себя. Но она могла так не думать. Она была чистой, невинной, и кровь останется на ней от его пальцев, если он заденет ее.

Жаль.

Он хотел запутаться пальцами в тех бледных волосах, сделать из них колтун и держаться за него. Он хотел водить губами по ее челюсти, делая ее своей навеки. Каждый дюйм ее кожи будет заклеймен, когда он закончит с ней.

Она не покинет цирк, не ощутив его прикосновение. Что он сделал ее не просто женщиной.

Букер сделает ее монстром, как он. Существом, которое все будут сразу узнавать по его клейму.

Сначала нужно было понять, как будет выглядеть это клеймо.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Они сказали, что она должна увидеть шоу, а потом соглашаться быть в их цирке. Ирен решила, что это логично, и согласилась. Они усадили ее на стул в ряду, подальше от толпы, и сказали наслаждаться. Она все-таки еще не видела цирковое представление.

Она не думала, что это будет… так.

Эвелин выдыхала огонь. Настоящий огонь лился из ее тела. Бородатая Клара пела голосом ангела, так не должна была уметь петь человеческая женщина. Даже остальные, Том Палец и Кроха, могли поднимать невозможные веса и вытворять трюки, на которые их тела не должны быть способны.

Когда они выкатили бак с юношей, она охнула. Он утонет! Но она увидела жабры на его горле. Его большие глаза смотрели на нее с печалью, от которой болела душа.

Они были потрясающими.

Теперь их сомнения насчет нее были понятнее. Конечно, они хотели выступать. Хотели того, кто будет поспевать за ними, а не указывать на человека в толпе и передавать ему, что хотела сказать мертвая сестра.

Ее выступление будет проще всего назвать обманом. Многие люди умели читать остальных, притворяться, что видят мертвых, и многие так делали. Некоторые даже ходили незадолго до этого в церковь. Духи злились на слова таких людей. Они не передавали то, что хотели знать их любимые.

Ее чуть не проглотили духи, которые отчаянно пытались получить ее помощь. Ирен все еще видела кошмары о мертвых вокруг нее.

Она отогнала воспоминания, сильнее опустила капюшон на лицо. Фрэнк, глава цирка, единственный, у кого не было необычных способностей, сказал, что ей стоило скрыть себя.

Ирен согласилась. Если ее родители узнают, что она была тут, тут же придут. Кто знал? Они могли даже взять с собой того пастора, который хотел изгнать из ее демона и изменить ее.

Ей нужно было следить, чтобы плащ скрывал ее лицо. Люди из города могли ее узнать, что удивляло ее, ведь эти люди ходили в церковь и не должны были сидеть тут.

Толпа затаила дыхание в ожидании следующего выступления. Они охали всякий раз, когда занавес трепал ветер.

Циркачи создали нечто невероятное, как их силы. Толпа была пленена. Все верили, что невозможное было настоящим, в тот миг. Их щеки зарумянились от восторга, и выступления могли подарить им и кошмары, и красивые сны.

Они были в опасности. Никто не мог повторить то, что они увидели этой ночью, и достать билеты на шоу на болоте Луизианы было непросто.

Ирен надеялась, что сможет показать себя достойной для их шоу.

Занавес медленно раскрылся. Ирен затаила дыхание, стало видно сцену. Там никого не было, только широкое пространство, пропадающее в тенях.

Все остальные артисты были там, когда занавес открывался. Они стояли гордо посреди сцены, не боясь и не смущаясь.

Ирен привыкла к переживающим артистам. Многие циркачи не хотели, чтобы люди считали их чем-то другим, а не фриками. Эти хотели, чтобы люди знали, что в мире было то, чего люди не понимали. Простаки, как их звали артисты.

Она затаила дыхание, когда он поднялся на сцену — мужчина с демонами в глазах, который пугал ее и вызывал мечты о темном.

Он был в плоской кепке, натянутой на глаза, смотрел на пол. Может, он был не таким опасным, как она думала. Может, он и не был дьяволом.

Букер прошел по сцене и медленно опустился на краю. Люди в первых рядах охнули от близости к одному из артистов. Некоторые потянулись ближе, словно хотели коснуться его, но никто не осмелился.

А кто мог бы? От него ощущалась сила, власть, подавленная агрессия, как у зверя в клетке. Что-то в нем хотело выбраться, но она не могла понять, что именно.

На миг, когда он скользнул взглядом по толпе и посмотрел на нее, она увидела там что-то еще. Не дьявола, а ангела, закопанного под землей, сжимающего грязный нимб в руках.

Глядя на нее, он потянулся за голову и стянул с себя застегнутую рубашку.

Татуировки покрывали его от пояса до горла, остальное скрывали черные штаны, хоть она была уверена, что и там кожа была в рисунках. Ирен не дышала, глядя на переливы красок.

Каждый дюйм плоти был рисунком, который она едва могла различить. Птица летела на его ключицах, деревья и цветы украшали грудь, змеи обвивали руки.

Толпа охнула с ней. Такое поражало. Когда-то он был человеком, а теперь будто вышел из книжки. Букер был человеком с жизнью на коже. Каждый символ точно изображал важный миг его жизни.

— Вы смотрите финал этого представления, — прогудел его голос над толпой, заглушая тихие разговоры о том, каким чудом стало его тело. — Хотел бы я сказать, что это лучший финал, от которого ваши глаза станут огромными. Но «Cirque de la Lune» не про это. Вы пришли сюда пугаться, люди. Вы же этого хотите?

Он поднял руки, а потом произошло нечто пугающее и восхищающее. Сердце Ирен билось в горле.

Змеи на его руках начали двигаться.

Они извивались под его кожей, приподнимались, отцеплялись от его тела, выбирались из его плоти, чтобы поднять головы и зашипеть на толпу.

Ирен видела ужас на лицах людей, то, как они сжимались, уверенные, что он навредит им. Что этот дьявол направит своих приспешников поглотить их души.

Но она видела таких существ раньше. Демоны не выходили из кожи тех, кого захватили. Они оставались под плотью, невидимые, и лишь глаза сияли из одолженного черепа.

Одна из змей упала на сцену с тихим стуком, поползла в толпу. Люди раздвинулись, как волна, хоть и пытались слушать Букера:

— В мире есть то, что вы никогда не поймете.

Разве она не испытывала это всю жизнь? Ирен видела, как мертвые ходят среди людей, даже в той толпе, где она была сейчас.

Она посмотрела на мертвых, склоненных над возлюбленными. Женщина гладила ухо мужчины, который явно был ее мужем. Дитя отчаянно пыталось сжать руку матери, которая не знала, что ее малыш еще был там, ждал, когда она на него посмотрит.

Еще тень двигалась на сцене. Темная масса зависла над головой Букера, и Ирен впервые видела тень рядом с ним. Это было странно. У всех был кто-то, кто тянулся к ним. Некоторые прибыли недавно, их души были из далекого прошлого, но они знали, с кем хотели поговорить. Ирен часто видела тех древних духов, которые напоминали туман, отчаянно желали связаться с семьей.

Но вокруг Букера был не такой туман. Этот туман был зловещим, и она поежилась.

Смерть. Этот дух не хотел мести за свою смерть, он хотел смерти Букера. Он хотел вытащить душу Букера из его кожи и заставить его жить так.

Она не знала, кем или чем было это существо. За все время Ирен еще ни разу не видела такого жестокого духа. Они обычно были добрее, даже те, кто желал мести за то, как они умерли.

Этот хотел уничтожить человека перед собой. Она не могла понять, был это мужчина или женщина, был ли это вообще человек.

Может, он не был дьяволом, но дьявол ходил за ним.

Женщина рядом с ней завизжала и указала на пол у их ног.

— Змея!

Женщина не понимала, что Букер делал на сцене? Конечно, там были змеи. Они отцепились от его кожи. Может, женщина думала, что это было частью шоу, но змея была настоящей.

Ирен не боялась, хоть и стоило, но змея была частью него, а она его не боялась.

Она склонилась, протянула руку, и длинное создание обвилось вокруг ее руки. Хоть хватка была крепкой, больно не было. Она медленно подняла змею, дала ей обвить плечо.

Ирен всегда думала, что змеи склизкие, как слизни. Ее мама называла их существами дьявола. Ей нельзя было находиться рядом. Они были Люцифером, прибывшим на землю, чтобы соблазнить ее. Для этого были змеи. Они изначально устроили беды людям.

Она всегда думала, что это было глупо. Все змеи не могли быть посланниками Люцифера. Они были просто животными, которые пытались жить по-своему.

Ее чешуйчатое тело было приятным. Сухое и гладкое. Толстый хвост обвил ее плечи и руку. Казалось, змея там и должна быть. Будто она знала, как касаться ее, как защитить, чтобы она не переживала, что мир снова подавит ее.

Ирен посмотрела на Букера. Его глаза пылали непонятным огнем. Жар обжигал ее до костей, обнажал для него ее душу.

Что он хотел от нее? Она не могла быть такой таинственной, чтобы он хотел обратить все внимание на беспризорницу, забредшую в их Сад Зла.

Она не стоила внимания. Ирен была просто девушкой, которой не позволяли наслаждаться жизнью, но это ее устраивало. Она была в безопасности. О ней заботились. Она следовала слову Божьему так, как делали в ее семье.

Ирен, если бы ее спросили, сказала бы, что ее семья хотела для нее лучшего. Даже теперь, зная, что ее ждал экзорцизм, если ее найдут, она верила, что они хотели, чтобы она была счастливой и в безопасности.

Они не хотели навредить ей. Родители думали не так, когда привели пастора в их дом. Они не понимали свою странную дочь, которая видела то, что никто больше не мог видеть. Это было так плохо, что ее родители хотели это исправить?

Ирен отвела взгляд от Букера на змею, движущуюся на ее плече.

Букер все еще говорил. Его низкий мрачный голос гудел, подобный грому:

— Надеюсь, вам понравился вечер в «Cirque de la Lune». Мы показали вам, что таится в тенях мира. Вам решать, что делать с этими знаниями.

Он протянул руку, раскрыв ладонь, и ждал, пока существо отпустит ее плечи и сползет на землю. Змея двигалась среди толпы, шипя порой, а потом забралась на сцену. Она слилась с кожей Букера, словно всегда была там.

Он был иллюзионистом? Ирен хотела, чтобы это был трюк, но знала, что это было не так. Он на самом деле мог такое. Отделял татуировки от своей плоти и отправлял в мир.

Он будто был Богом.

Ирен резко встала, мысль пылала в ее голове, словно она прижала раскаленную кочергу к своей плоти. Она сравнила его с Богом? Серьезно?

Ей нужно было помолиться. Она хотела упасть на колени и молить о прощении посреди толпы. Как она могла быть такой глупой? Был лишь один Бог, и Он не хотел иметь дела с фриками этого цирка.

Она вышла из шатра в ночной воздух, безумно пытаясь угомонить мысли и страхи. Она могла думать лишь о том, что этих людей создал Бог. Он дал им эти дары, значит, она могла ошибаться.

Может, Богу не было дела до того, как близко люди становились к Нему. Может, он хотел, чтобы они увидели, каким мог быть мир, если они делали то, что не должны были.

Это была проверка? Или сам дьявол создал этих существ, чтобы увести ее от света?

Она была простой женщиной. У нее не было ответа на все ее мысли и тревоги. Как она должна была узнать, был ли мир против нее? У всех было свое мнение.

Ирен пошла вдоль шатра, намереваясь пройти к фасаду дома.

Ее отец назвал бы этих людей отродьями, доказательством, что дьяволы ходили по земле. Ее мать посмотрела бы на них с сожалением, но послушала бы мужа. Циркачи сказали бы, что их создал Бог, что означало, что кто-то должен был любить их, верить в них, и они могли использовать свои силы.

Слишком много голосов кричали в ее голове. Она не понимала всего. А если это были хорошие люди? А если она осуждала их, потому что ее так учили? Других нужно бояться и прогонять… так ей говорили.

Ирен всегда боялась стать куклой. Она переживала, что начнет говорить то, что от нее ждали все вокруг, не в состоянии думать самостоятельно.

Она не хотела становиться микрофоном для ненависти мира. Она хотела всей душой прощать, любить и понимать других. Разве она не была той, кого нельзя было объяснить? Даже теперь она видела мертвых, выходящих из шатра перед живыми.

Один полз на четвереньках к болоту, где беднягу убили. Он хотел ее помощи. Подняв руку скелета, он потянулся к ней, но сдался, поняв, что она не двигалась.

Они всегда хотели ее помощи. Хотели, чтобы Ирен бросила все, потому что была еще жива. Она еще дышала и могла сделать многое, хоть ей хотелось просто жить нормально.

Почему это было так сложно?

Почему жизнь толкала ее к тому, чего она не понимала? Мертвецы в церкви. Цирк, полный людей, которые творили чудеса, которые ей и не снились.

Будущее, где она была лишена выбора.

— Так-так, что у нас тут? — послышался из темноты на другой стороне дома голос.

Ирен не узнала человека, но она могла встретить не всех артистов. Перед домом точно был тот, кто жил там. Так она думала.

Когда она повернулась к мужчине и увидела еще троих за ним, страх пробрался в ее живот.

Они не выглядели как артисты цирка. Некоторых она видела в городе. Это были юноши, только вернувшиеся из армии. Они долгое время пробыли там, но сделали так, чтобы им не пришлось сражаться в другой войне.

Она облизнула губы и отпрянула.

— Кто вы?

— Это не важно, милая. Нам интереснее, кто ты, — тот, что стоял первым, шагнул вперед, свет из окна дома упал на его лицо. Это был красивый юноша, светлые волосы были убраны назад. У него была квадратная челюсть, голубые глаза, похожие на небо. Но в его взгляде было что-то темное. Нечто зловещее, от чего ей хотелось бежать и прятаться.

Другие тоже приблизились, у двоих были темные волосы и схожие черты, указывающие на родство, а у другого были волосы цвета корицы и веснушки на щеках.

Ирен глубоко вдохнула.

— Господа, вы купили билеты на представление?

— Нам не интересно смотреть на фриков, — ответил лидер группы. От его улыбки ее кожа зудела. — Но ты выглядишь как фрик. Ты из цирка, милая?

Она покачала головой.

— Нет.

Она не врала. Она еще не выступала, хоть не была против. Но им это слушать не нужно было. Они хотели кого-то ранить, она видела это по их глазам. Так же, как пастор хотел навредить ей экзорцизмом.

— О, милая. Фрика видно сразу, и ты точно пришла не смотреть шоу. Где твоя семья? — он толкнул ее капюшон. — Где твои друзья?

— Они скоро выйдут.

— Нет, — его улыбка стала шире. — Но не страшно. Мы будем тебе друзьями. Да, ребята?

Его смех разнесся по воздуху, звуча как предупреждение. Их мысли были хуже, чем она представляла. Ирен мало знала о том, что делали в спальне. Ее мать решительно скрывала это от нее.

Но она узнавала взгляд, когда мужчина хотел то, что ему не было позволено.

— Я пойду в шатер, — тихо сказала она, отпрянув еще на шаг. — Думаю, вам стоит купить билеты.

— Шоу кончилось, милая.

— Шоу никогда не кончается, — повторила она слова Букера из его выступления, слова, которые она едва слушала, пока по ней ползла змея.

— Видишь? — сказал мужчина. — Ты все-таки артистка.

Но она не была такой, хоть слова застряли в ее горле. Она боялась, что другие артисты испытывали такие ситуации. Что кто-то ранил их так, как эти люди хотели ранить ее.

Ирен не понимала, почему мир был таким. Эти люди не любили других, это было понятно. Но над их плечами не было духов, чтобы остановить их.

Они не убивали раньше, по крайней мере, за это никто не мстил. Но эти люди ранили других, потому что могли. Но мертвые не могли выйти из могил и преследовать их.

Она не знала, что было лучше.

— Прошу, — прошептала она. — Я просто хочу уйти в шатер.

Мужчина перед ней поймал ее за лацкан плаща. Он потянул ее ближе, и она ощутила запах кофе в его дыхании.

— Нет уж. Сначала мы с тобой поговорим.

Где был ее дух? Он знал бы, как увести ее из этой ситуации. Но тьма пропала, как она пришла в этот дом. Она была одна. Совсем одна.

Ирен сжала его запястья и попыталась убрать его руки от ткани. Если он отодвинется хоть на миг, она убежит. Она быстро бегала. Она убежит, когда они подумают, что она этого не может.

— Тише, — рассмеялся мужчина, поймал ее за талию и прижал к своему телу. — Мы тебя не раним.

— Я не хочу, чтобы вы меня трогали.

— Вы передумаешь. Мы не звери, — их смех обжигал ее уши. — Мы просто хотим посмотреть, как ощущается близость с фриком.

Голос Букера, как хлыст, ударил по воздуху:

— Отпустите ее.

Мужчины тут же застыли. Тот, что прижимал ее к себе, тихо рассмеялся и посмотрел на друзей.

— Здравствуй, друг. Ты потерялся.

Она оглянулась на Букера, пыталась передать страх глазами. Ей нужна была его помощь.

Красный свет мелькнул в тенях, его сигарета загорелась, он затянулся. Дым вылетел меж его губ, он выдохнул и шагнул на свет. Татуировки на его голой груди двигались, жили сами по себе.

Мужчина сжал ее бедро.

Ирен могла поклясться, что услышала звон цепей. Та, что была на лбу Букера, покачивалась, словно ее трепал ветер.

Букер приподнял темную бровь и посмотрел на ладонь мужчины на ней.

— Я повторять не буду.

— Думаю, ты ошибся. Нас четверо, а ты один.

Длинный хвост дыма завивался над его головой как нимб.

— Один.

Мужчина с рыжими волосами фыркнул.

— Что он делает?

— Два, — Букер поправил манжеты рукавов.

— Он нас считает? — спросил рыжий.

— Три.

Она не видела, как он двигался. В один миг он стоял на границе теней, а потом она услышала хруст кости.

Горячая жидкость облила ее лицо. Она отпрянула, вытерла щеки и ощутила тяжелую ладонь на ее плече, толкающую ее к шатру. Букер? Она не видела из-за крови на лице.

Безумно вытирая щеки, она очистила глаза и увидела, что мужчина, державший ее, схватился за лицо. Кровь лилась между его пальцев, его нос был сломан.

— Ублюдок, — прорычал мужчина. Он тряхнул головой и сжал кулак. — Мы сделаем тебе за это новое лицо.

— Такие, как ты, не умеют остановиться вовремя, — Букер повернул голову, хрустя костями шеи. Сигарета упала на землю. — Ладно. Скоро научитесь.

Блондин бросился, его темноволосые друзья — следом. Ирен закричала, пока они неслись к Букеру.

Она зря переживала. Он бился как пуля, выпущенная из пистолета. Он легко подавлял их с холодным выражением лица. Он пригибался под летящими кулаками, бил по их животам и ребрам.

Ирен думала, что драки громкие и злые. И что мужчины кричали угрозы и рычали.

Все было не так. Может, мужчины закричали бы, но Букер не давал им дышать. Его тело было плавным, изгибалось, и пальцы вонзились в шею одного мужчины, кулак попал по груди другого. Он обрушил на них боль, которая украла их дыхание.

Нет, бой был беззвучным. Звучали лишь глухой стук плоти и хрип легких.

Букер замер, медленно выпрямился в круге тел на земле. Двое темноволосых мужчин стояли на четвереньках, кашляли, пытаясь вдохнуть. Тот, что трогал ее, лежал без сознания на спине.

Она смотрела, как ее спаситель медленно склоняется и поднимает сигарету, которая все еще горела. Он стряхнул с нее траву, сунул в рот и медленно затянулся.

Бездушные глаза взглянули на нее.

— Не смотри на меня так, Ангел.

Ирен должна была молчать. Она должна была смотреть на что-то другое, а не на его тело, окутанное тенями, татуировки тянулись там, и темный гнев кипел в его взгляде.

Но она не могла. Он был теперь пустой оболочкой пули. Пороха не осталось, гнева уже не было. Букер был оболочкой того, что причиняло боль.

Она сделала шаг вперед, облизнула губы и тихо спросила:

— Как я смотрю на тебя, Букер?

— Будто на моих страницах написана трагедия, — конец сигареты вспыхнул красным. — Я сломаю тебя своими окровавленными кулаками.

— Уже сломана, — прошептала она.

Он выдохнул дым в ее сторону и кивнул на шатер.

— Вернись к свету, Ангел. Там безопаснее.

Она не была в этом уверена. Ирен повернулась, чтобы не мешать разбираться с последним стоящим парнем, и пошла прочь от мужчины, которого послали рай и ад.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Нельзя дольше тянуть, Букер. Она или остается, или уходит. Ты знаешь, — Фрэнк кашлянул, — ты за нее поручился.

Глядя на свои ладони, Букер старался не вспылить в гневе. Кем Фрэнк себя возомнил? Эта женщина нуждалась в них. Ей нужно было убежище, хоть она не поведала честно, почему ей нужно было скрыться.

Но никто из них не был честен, когда только прибыл сюда. У них были свои тайны, которые раскрывались позже, когда они понимали, что остальных не интересовало прошлое. Важным было будущее.

Прошлое Букера, впрочем, оставалось скрытым. Он понимал желание девушки скрыть свою историю. Порой прошлое не стоило откапывать. Порой его лучше было оставить в могиле.

Он выдохнул и покачал головой.

— Что ты от меня хочешь, Фрэнк? Я пытаюсь придумать способ, чтобы она не стала в метках как я.

— Я не могу больше ждать. Никто не может знать, что тут живет кто-то, кто не работает. Такой был уговор. Только артисты.

— Дурацкий уговор.

Фрэнк прищурился.

— Мы договорились. Мы можем выступать, владеем домом, даже можем продавать билеты. Если мы хотим сохранить это место, нужно следовать правилам.

— И я повторю, правила тупые.

Фрэнк недовольно вскинул руки.

— Ладно. Я скажу ей собираться. Ее семья точно ее ищет. Она выглядит так, что ее будут искать.

Ей навредила семья? От одной мысли его кровь кипела. Букер знал, чем была жизнь в опасной семье, которая не хотела для детей ничего хорошего. Он знал, как ощущался ремень вместо теплых объятий.

Он не мог отпустить ее туда. Если ей вредила ее семья, если она убежала от семьи в болота посреди ночи, то он не сможет спать. Как, если он будет знать, что сам сослал ее туда?

Букер знал, как изменить человека. Он мог забрать ее белоснежную кожу и сделать чем-то большим. Чем-то лучшим.

Чем-то опаснее.

— Она точно не может использовать то, что видит мертвых? — спросил он в последний раз. — Людям такое интересно.

— Это не выступление. Это тут же вызовет у людей панику. Я тоже хочу ей помочь, Букер. Я понимаю. Она хрупкая. Но мы не можем рисковать, — Фрэнк хлопнул рукой по столу и встал, покидая комнату Букера. — Тебе нужно принять решение до утра завтра.

— Я сделаю это ночью.

Он уже знал, какое примет решение. Выбора не было.

Девушка нуждалась в его помощи. Она хотела убежище, даже если не говорила им, почему. Может, она расскажет свою историю в его кресле.

Боль заставляла людей говорить.

Он встал, размял шею. Она, наверное, была в своей комнате в это время ночи. Остальные должны были спать. Скорее всего, они и спали, хотя Даниэль мог быть в своем баке. Ему нужно было проскользнуть мимо юноши на пути в ее комнату.

Довольно просто.

Букер говорил себе, что поступал правильно, пока шел по тихим коридорам дома. Она просила этого. И если она не знала, чего просила, это была не его вина.

Убежище давалось не бесплатно. Она хотела заплатить, чтобы быть подальше от ужасов, прогнавших ее сюда. К сожалению, забирать плату придется ему.

Коридоры словно сузились, пока он размышлял. Ковер уже не был мягким и удобным, он был твердым под его ногами. Даже древние бюсты для украшения словно наклоняли головы и смотрели, как он шел к ее комнате.

Букер месяцами жил в этом доме, но не был в этой части. Тут спали женщины. Зачем ему приходить сюда? Клара просила его починить пару мелочей, но он всегда просил ее принести их к нему. Было неправильно ходить в женское крыло без особой цели.

И другие артисты тоже сюда не ходили бы. Они были семьей.

Кроме нее. Она станет артисткой этой ночью, но он не будет считать ее сестрой. Не это создание с сияющей белой кожей, не омраченной шрамами или трудом.

Он сжал кулаки, зная, что будет касаться той кожи этой ночью. Он будет много раз ее касаться, может, больше, чем она того хотела. Особенно, как только она поймет, что ее ждало этой ночью.

Она будет отбиваться?

Звон в ушах предупредил, что он перегнул с раздумьями. Никто не должен так радоваться от мысли, что женщина даст отпор. Он не должен был радоваться ее борьбе, желанию биться с ним пару мгновений, пока он не подавит ее.

Он подавит. Не только ради ее блага, но и потому что он был намного больше нее. Хватит ладони, чтобы прижать ее, а другой он сделает тату.

Пистолетом управлять будет сложно. Она была такой хрупкой, а кожа — тонкой, и будет просто сорваться и ранить ее. Татуировка была деликатным процессом, как она сама, но он хотел прижаться сильнее к этой коже, которой никогда не касалась небрежная рука.

Он встал перед ее дверью, выдохнул. Клара отметила дверь звездочкой сверху. Букер смотрел на нее, поднял руку и провел пальцем.

Звезда. Подходило для нее.

Ему постучать? Это было бы вежливо, но он не был джентльменом. Он был монстром, который вытащит ее из комнаты, заставит часами терпеть боль, чтобы она никогда не вернулась к своей семье. Никогда.

Кто хотел дочь, отмеченную как он? Кто хотел такую жену? Он делал ее жизнь намного сложнее, потому что она хотела уйти от того, что мучило ее. От того, о чем он не знал.

Букер выдохнул и поднял кулак, чтобы постучать. Он все еще мог обойтись с ней как леди. Он должен был, несмотря на то, что собирался сделать.

Его кулак стукнул по дереву, и он ждал всего пару мгновений, и дверь приоткрылась.

Она смотрела на него странными глазами. Желтыми. Желтых глаз не было на лице ангела.

— Букер? — спросила она. — Что-то не так?

Он хотел ударить себя за то, что так ее тревожил. Конечно, она подумает, что что-то не так. Мужчина, которого она толком не знала, стучал в ее дверь в полночь. Что еще думать?

Он потер рукой по волосам и покачал головой.

— Нет. Ничего такого.

— Хорошо, — она чуть нахмурилась. — Я могу тебе с чем-то помочь?

— Фрэнк хочет, чтобы мы начали работать над твоим выступлением.

— Ты меня научишь?

Как-то так, но он не будет ее ничему учить. Сначала ему нужно было взять себя в руки. Она просто стояла перед ним как ангел. Падший, наверное. Она словно упала с неба и отчаянно хотела пробиться обратно. В нее вонзятся его когти, чтобы помешать ей увидеть райские врата.

— Не совсем, — ответил он.

— Тогда что ты будешь делать?

Он не мог пока сказать ей. Не мог сообщить, что обещал ей мир боли, ненависти и гнева. Букер хотел, чтобы она была невинной еще хоть пару минут. Маленькая крылатая девочка не знала, что мир мог с ней сделать.

Он протянул руку вместо ответа.

— Пора делать выбор, Ангел. Остаешься ты или нет.

Она смотрела на его ладонь в татуировках так долго, что он подумал, что движутся чернила. Ничего не двигалось под его кожей, но она смотрела так, словно там что-то было. То, что он не видел.

Она медленно потянулась вперед, вложила свою ладошку в его руку. Гладкая кожа, идеально нежная, как бархат, задела его ладонь. Но даже небольшое прикосновение ощущалось, словно она вонзалась в его тело. Не просто тату. Не просто сила в его венах. Она погружалась в его плоть, делала его не просто человеком.

Букер потянул ее за порог, заставил ее открыть дверь шире, увидел белую ночную рубашку вокруг ее тела. Она была крохотной, милой, выглядела чисто в этой одежде.

Ему нужно было, чтобы она носила другое. То, что придаст ей опасный вид, а еще уверенность, нужную для выступлений. Люди не хотели видеть ангела на сцене. Это напомнит им о том, что плохого они делали в жизнях. То, о чем они хотели забыть.

Они хотели видеть роковую женщину. Женщину, в венах которой было столько силы, что зрители закричат от страха. Этого все хотели, приходя в «Cirque de la Lune». Ощущать что-то, даже если это был страх.

Ирен не задавала вопросы, пока он вел ее по дому, избегая места, где мог кто-то быть. Она не вырывалась, не заставляла остановиться и все объяснить. Она снова удивила его.

Она молчала. Смотрела на него большими глазами, но во взгляде не было недоверия.

Он ощущал себя как в странном трансе. Он такого давно не чувствовал. Особенно с женщиной.

Букер гордился тем, что сохранял голову на плечах в любой ситуации. Как еще он убил бы всех тех людей? Вина, их души, все, что ощущал бы нормальный человек, обрушилось бы на него, если бы он потерял контроль над эмоциями.

И она увидит их? Духов, которые хотели ему смерти?

Он вел ее в глубину дома, подальше ото всех, в подвал, где была его обитель.

Прохладный воздух вызвал мурашки на ее теле. Их будет больше к концу ночи. Боль делала тело холодным, и ей понадобятся одеяла, чтобы согреться.

Хорошо, что этого у него было много. Он любил потеть ночью, но при этом ему было все время холодно. Порывы холодного ветра били по его спине порой. Но если верить в духов и призраков… то это они хотели его смерти.

Как она видела это место? Букеру не было дела до вида его обители. Комната подходила для него, вот и все. Но теперь он смотрел на каменные стены, недавно положенные доски пола и мебель, которой почти не было, новыми глазами.

Она подумает, что он простой, раз у него только кровать в углу? Она подумает, что он — бедняк, раз помимо этого в комнате было только кресло для татуировок?

Он отпустил ее руку. Она шагнула вперед, словно птица, выпущенная из клетки, направилась к креслу в центре комнаты с одинокой лампочкой над ним.

Он смотрел, как она гладит потертую кожу кресла.

— Это оно?

— Что?

— Место, где все случается? — она посмотрела на него, и он впервые увидел жизнь в ее глазах. Сияние предвкушения, волнение из-за грядущего. — Где ты стал таким?

Букер покачал головой.

— Нет, но тут ты станешь другой.

Он все еще не знал, что нанесет на нее. Какой магией наполнит ее плоть, чтобы она стала артисткой цирка.

Что-то в глубине Букера хотело создать монстра, чтобы она могла защититься. Он хотел нарисовать на ее коже клыки и когти, существ, которые порвут всех, кто посмеет касаться ее как те мужчины пару ночей назад.

Он хотел, чтобы они ощутили боль за темные мысли о ней. За то, что касались ее белой кожи.

Он кивнул на кресло, смотрел, как она садится и выжидающе смотрит на него. Было неправильно превращать ее в женщину с монстрами на теле. Она этого не заслужила. Она не была темным существом, которое могло ходить в тенях.

Но что тогда? Что он оставит на ее коже на всю жизнь?

Он сел на стул рядом с креслом, стал собирать тату-пистолет, проверял, что все было смазано.

— Что ты хочешь? — спросил он, голос был тихим в комнате.

— Не знаю. Я не думала, что получу тату, — ее глаза словно физически касались его, пока он работал. — Я не думала, что ты нанесешь на меня что-то такое.

— Еще есть время отступить.

— Я не хочу, спасибо.

Она хотя бы была смелой, но он не знал, не побежит ли она к двери, увидев иглы, которые он вставит в пистолет.

Ирен не убежала. Она сидела в кресле, смотрела на него большими глазами.

— Расскажи о себе, — прошептал он. — Любимое воспоминание из детства.

Она пожала плечами.

— Такого мало.

— Что-то, что осталось с тобой. Миг или мысль, которые не выходят из головы.

Он смотрел на пистолет, чтобы не смотреть, как она думает. Это была его любимая часть. Он мог разделить работу на слои, понять, что они хотели. Что сделает их счастливыми.

— Был миг в детстве. Мама водила меня в гости к тете подальше от отца и его работы. Я не должна была уходить далеко. Но ушла, — она мягко улыбнулась. — У тети было целое поле дико растущей сирени. Это были самые красивые цветы, хоть там было так много пчел, что я не могла пройти, не пострадав от их жал.

Вот. Воспоминание и миг, которых он ждал. Ее выражение лица сменилось до полной любви. Она отвлеклась на тот миг, ощутила свободу.

Это он хотел ей дать. Не только эмоции того воспоминания, но и чувство, что она могла уйти, когда хотела. Она не была в плену, никто не мог ей указывать, что делать. Если она захочет уйти и увидеть дикий мир, она могла это сделать. Свобода была важнее всего в этом мире.

Он кивнул и взял чернила нескольких цветов. Желтый, зеленый, черный.

— Ты мне доверяешь? — спросил он. Букер поднял голову и впервые, приведя ее в эту комнату, поймал ее взгляд.

И увиденное там напугало его. Абсолютная вера.

Ирен смотрела на него, а потом медленно кивнула.

— Да. Я тебе доверяю, Букер.

Он сглотнул, не смог ответить. Как говорить с ангелом, который дарил доверие как самый ценный кристалл? Вместо этого он посмотрел на ее голые руки, поднял тату-пистолет и взялся за работу.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Дух коснулся ее волос, крутил прядь с другой стороны, где Букер не видел. Она не знала, кто это был, потому что белый туман был от давно умершего человека.

Он не ощущался как один из ее призраков, недавно нашедший ее. Значит, этот был связан с мужчиной, прижимающим иглу к ее коже снова и снова.

Боль была не такой плохой, как она ожидала. В нескольких нежных местах она скривилась, но в остальном терпела неплохо.

Она выждала пару мгновений, посмотрела, пытаясь понять, что он рисовал на ее теле. Он не нарисовал ничего заранее. Он напал на ее кожу как обезумевший художник.

Ожидание того стоило. Букер был талантливым.

Маленькие цветы обвили ее запястья и предплечья. Маленькие колокольчики, крохотные гипсофилы, ромашки и розы. Все поднималось к пчелам, летающим в воздухе. Они казались такими настоящими, словно она могла коснуться и ощутить, как они поднимаются над кожей, как у него.

Она не понимала его выбор. Воспоминание, о котором он рассказала, едва всплывало в голове за годы. Чувство свободы, первое дыхание свежего воздуха, которое было ее выбором, а не родителей. Он как-то поймал это чувство чернилами, которые навсегда останутся на ее теле.

Но было ли это клеймом? Ее мать сказала бы, что она испортила себя. Отец заявил бы, что дьявол заставил ее принять это решение, и ей нужно было молиться, чтобы очистить душу от ужасов.

Ирен не думала о таком. Она думала лишь о том, как красиво это выглядело. Какими деликатными были линии, и как идеально они подходили ее телу.

Татуировки вдруг придали ей сил, словно она могла выйти в мир и не переживать из-за мыслей других, хоть она уже знала, что ее будут осуждать из-за них. Это было ее решение, и она была уверена, что оно было правильным. Даже если она уже не выглядела как статуэтка, какую из нее делала мама.

— Все хорошо? — спросил он, не отрываясь от работы.

— Думаю, да.

— Сегодня мы сделаем контур. Я думал, что сделаем и краски, но… меня занесло.

Она не собиралась жаловаться. Было так красиво, что она не могла жаловаться.

— Долго это длится? — прошептала она. В комнате не было окон, и она не могла понять, сколько они работали. Точнее, он работал. Она просто сидела, стиснув зубы, и заставляла себя не кривиться, когда он задевал чувствительное место.

Букер замер на миг, гул тату-пистолета вдруг пропал, он вытащил часы из кармана.

— Уже пять часов.

Так долго? Она не думала, что столько времени могло пролететь незаметно. Но она смотрела на него, потому что он был красивым, пока работал.

Его лицо, обычно похожее на неподвижный пруд, ничего не отражающее, стало оживленным, пока он чертил черные линии на ее коже. Она не думала, что он знал об этом, иначе попытался бы стереть эмоции.

И она не сказала ему.

Ирен смотрела, как он любовался своей работой. Он обрадовался, когда они закончили шмеля. Его взгляд стал печальным, когда он работал над тюльпаном. Будто кто-то дорогой ему любил этот цветок.

Букер напугал ее, когда она пришла в этот странный дом. Его строгий вид, подавленный гнев во взгляде, то, как он ненавидел мир и носил ненависть как вторую кожу.

Теперь она понимала, что это была маска. Он не хотел, чтобы кто-то видел эмоции, которые он скрывал. Или он не хотел ощущать все те эмоции в себе, ждущих мига, чтобы вырваться из него, как пар из чайника, долго стоявшего на плите.

Она хотела быть жаром, что греет его. Хотела выпустить бурю его эмоций и посмотреть, как выглядело его лицо, когда он искренне улыбался.

Букер опустил тату-пистолет и потянулся.

— На сегодня хватит. Фрэнк хотя бы заткнется.

— Ты делаешь это для Фрэнка? — спросила она с мягкой улыбкой и потянулась к чернилам на своей коже.

— Пока не трогай, — пробормотал он.

Ирен не знала ничего о тату. И она замерла, убрала ладонь, хоть ей и хотелось дотронуться до нового дополнения к ее телу.

Он вытащил бинты и какое-то желе, которым смазал татуировку.

— Сохраняй в чистоте, — сказал он, заматывая ее руку. — Не давай никому пока трогать. Ты можешь принять душ, если нужно, но выжди пару дней. Кожа будет шелушиться, но не обдирай ее.

— У меня нет такой привычки.

— Ты будешь удивлена, — он убрал края бинта под ее руку и замер. Его пальцы задели чувствительную кожу, погладили часть, где пульс гремел по ее венам.

Она хотела, чтобы он склонился ближе. Она не знала, что он должен сделать. Она еще не была так близко к мужчине, одна.

Уважающие себя женщины так не делали. Они уходили домой, когда солнце скрывалось за горизонтом, им снились их мужчины. Они узнавали, как быть женщиной, когда мужья забирали их домой.

Но она не хотела сейчас быть такой женщиной. Ирен уже становилась чем-то большим, чем маленькая милая девочка, которую ее мама старалась оставить ребенком.

Она не ждала, а склонилась и прижалась губами к его губам.

Поцелуй был скромным, как ребенок целовал любимого дядю. Но как она должна была узнать, как это делается? Она не видела даже, как целовались по-взрослому пары.

Ее губы были ужасно сухими. Они шуршали по его губам, хоть он не двигался. Он застыл на месте, позволял ей неловко исследовать ее рот, пока она не поняла, что ему не нравилось.

Вообще.

С пылающими щеками она отклонилась и посмотрела на перевязанную руку.

— Спасибо за татуировку.

— Не за что.

Он не двигался и не говорил, и она слезла с кресла. Чем она думала? Он оказывал ей услугу. И все. Он не хотел целовать такую кроху, как она, женщину, которая не знала, как работал мир, или что ей делать с собой.

Глупо. Глупо было склоняться к нему. Теперь она сделала все неловким между ними.

Может, теперь ее прогонят. Она просила убежища, а не роль уличной шлюхи. Ее отец сказал бы, что теперь она годилась лишь для этого. Отмеченная, уже поцеловавшая мужчину, все еще видящая мертвых, хоть не должна была.

Она была дурой. Она могла уже собирать вещи и уходить.

— Ирен? — его голос шептал в комнате как обещание, которое она не надеялась услышать.

— Да? — она замерла у двери, не глядя на него.

— Ты вернешься через две недели. Дай татуировке зажить, и мы поработаем над цветами.

Он хотел, чтобы она вернулась? Так ей не нужно было уходить?

Ирен оглянулась, склонила голову, пока миновала порог. Она успела разглядеть его.

Букер упирался предплечьем в стол у стула, его глаза были рассеянными. Так он выглядел, пока татуировал, эмоция играла на его лице. Похоже было на печаль.

Она поспешила за дверь и по лестнице. Прочь из подвала, где он создал подземелье неудобств и гнева. Из комнаты, где он наказывал себя и причинял столько боли.

Ее рука болела. Теперь, когда процесс закончился, болело хуже. Словно кто-то точил нож об ее кожу, и несколько часов спустя рана открылась.

«Не трогай», — напомнила она себе, проходя на кухню из двери подвала. Он сказал не трогать.

Заражение звучало ужасно. Но все в тату звучало пугающе.

Она была отмечена. Она была не просто девочкой, как раньше. Она была чем-то еще. Букер не ошибался, сказав, что изменит ее.

Тот же дух, что играл с ее волосами, появился на другой стороне кухни. Вряд ли это была прошлая хозяйка дома, хоть Ирен не была уверена. Но у той был четкий облик, а этот дух… был просто белым. Даже лица не было.

— Чего ты хочешь? — спросила она, осторожно протянув руку. — Я не знаю, чего ты хочешь от меня?

Дух не возражал. Он приблизился к ней, а потом повернулся к двери, ведущей во двор.

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой? — спросила она.

Это было необычно. Духи не выражали четко свои желания. Они вели себя загадочно. Ирен всегда думала, что дело было в том, что духи не должны были влиять на живых.

Но этот не был против вмешаться. Когда она не пошла за ним, он вернулся к ней и будто подтолкнул. Свет потянулся, задел прядь ее волос и потянул.

— Ай! — воскликнула она и пошла к задней двери. — Я поняла. Ты хочешь, чтобы я шла за тобой. Куда идти?

Дух парил на заднем дворе, почти теряя цвет в свете утра. Будь она тут на пару минут раньше, видела бы сияние духа лучше.

Он направился к болоту, откуда Ирен пришла.

— Я не хочу домой, — сказала она духу. — Я не могу уйти в таком виде. Мне нужно остаться.

Дух не слушал ее, резко развернулся от болота. Она не знала, передумал он от ее слов или и не хотел вести ее домой. Они теперь шли к маленькой роще деревьев в центре поля, где из земли торчали надгробия.

Кладбище?

Ирен поспешила к новому виду, ступая по мокрой земле туда, где хоронили людей. Дух направлялся к конкретному надгробию, замер над ним.

Ирен склонилась и прижала ладонь к потертому надгробию, убрала мох.

— Люси Пинкертон, — прочитала она вслух. — Это ты?

Дух покачнулся.

— Милое имя. Но тут ничего нет. Только имя, ни дат, ни причины смерти…

Странно. Люди любили оставлять описание того, кто тут был, почему умер. Никто не подписывал могилы просто «Люси».

Кем был этот дух?

Ирен подняла голову, хотела задать еще вопрос, понять, получит ли да или нет, но уловила хруст листьев и прутьев за собой.

Она вздрогнула и поняла, что за ней пошел большеглазый юноша, Даниэль. Или он уже был тут, и она его не заметила.

Юноша моргнул, внутренняя мембрана скользнула по глазам, и это зловеще напоминало лягушку, а не человека.

Ирен издала испуганный звук, упала на попу. Она не гордилась этим. Она уже видела парня, даже видела, что он делал глазами. Но все равно упала.

— О, не надо так, — юноша подбежал и поймал ее за руку. — Ты запачкаешь свою милую ночную сорочку.

Он ладонь сжала плоть, недавно покрытую татуировкой, и боль сотрясла ее тело. Она заскулила и ударила его по ладони, чтобы он отпустил.

— Я не хотел вас напугать, мисс…

— Прошу, отпусти.

— Я просто хотел…

— Пожалуйста.

Он тут же отпустил ее, смотрел, как она прижала руку к груди и медленно дышала носом. Пульсирование боли прекратилось. Она уже терпела боль, и это была поверхностная рана. Это пройдет, как всегда.

Юноша шаркнул ногами.

— Ах. Это не часть твоего наряда.

Она покачала головой, считая вдохи.

— Букер это сделал? Он собирается сделать тебя частью шоу?

Ирен замерла, а потом кивнула. Юноша не уходил, и ей нужно было говорить с остальными артистами. Они будут ее новой семьей.

— Да. Я не думала, что будет так больше.

— Это не самое худшее. Ты могла родиться другой, как некоторые из нас, — он указал на свои глаза. — Это не нормальное для многих людей. Так я выделяюсь в толпе.

— А мне они кажутся милыми.

— Не кажутся, но ничего, — мембраны снова скользнули по его глазам. — Меня зовут Даниэль.

Ирен не хотела этот разговор сейчас. Она хотела сжаться на миг, дать телу справиться со вспышкой боли и нехваткой сна. Но Даниэль был упрямым. Он смотрел на нее с ожиданием, которое она не хотела портить.

Дух подождет. Ирен знала, что шар света никуда быстро не денется. Это послание она должна была получить. Если ей приходилось говорить с другим циркачом, дух подождет.

Она выдохнула и выдавила улыбку.

— Ирен.

— Знаю. Я был там, когда ты пришла, но мы пытались дать тебе время привыкнуть, а потом… представились бы самые странные артисты, — он сунул руки в карманы и раскачивался.

Странные порезы на его шее раздулись на миг и стали плоскими. Жабры?

— Все хорошо. Меня не так просто напугать.

— Я и не думал, что тебя просто прогнать.

— Как ты это понял?

Он пожал плечами.

— Просто понял, мадам.

О, этот ей нравился. Он был милее остальных, может, потому что был младше. Не такой ожесточенный. И он радовался, увидев того, кто мог поговорить с ним.

Она медленно выдохнула, успокоила колотящееся сердце и протянула руку.

— Поможешь мне встать?

— Да, мадам.

Он осторожно потянул, стараясь не задевать части рук, где появились татуировки. Даниэль смотрел на бинты так пристально, словно они могли слететь, если он не будет глядеть так внимательно.

Милый мальчик с тяжелой жизнью. Ее отец сказал бы, что это было его призванием. Преодолевать сложности и видеть свет во тьме.

Порой она соглашалась. В другое время злилась при виде людей, страдающих без радости.

— Как давно ты тут? — спросила она.

— Почти всю жизнь. Они нашли меня еще младенцем. Букер нашел. Он подобрал меня, принес сюда, когда я еще ничего не знал. Он хороший.

Ирен была согласна. Он был грозным, пугающим, но за этой маской оставался хорошим.

— Да, я в это верю.

Этого хватило Даниэлю. Он решительно кивнул и протянул руку, как джентльмен. Он кашлянул.

— Я могу сопроводить тебя в дом?

— Буду рада.

Она не помнила, когда в последний раз мужчина был с ней так вежлив. Они всегда были добрыми, конечно. Она была дочерью пастора. Но они не смотрели на нее с искренним сочувствием в глазах, как у этого мальчика, хоть его глаза были странными.

Ирен взяла его за руку, и он повел ее к дому. Она вернется, когда дух ее поманит. А пока что она была рада уйти с Даниэлем.

— Итак, — она кашлянула. — Будет грубо спросить, человек ли ты?

Он рассмеялся, звук поднимался из его живота, разлетался над поляной, по которой они шли.

— Нет! Совсем не грубо. Думаю, многих это во мне интересует. Я вполне человек.

— У тебя есть другое имя?

— Рыболюд, — мембраны снова скользнули по его глазам, и он улыбнулся ей. — Так зовется мое выступление.

— Ты на самом деле дышишь под водой, или это игра?

— Я могу дышать под водой.

— Потрясающе! — она похлопала его по предплечью и склонила с вопросом голову. — Расскажи о себе больше. Все, что можешь.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Букер шел в толпе людей в хозяйственный магазин. Его послали за припасами, в которых нуждались Фрэнк и остальные. Гвозди, гайки и прочие штуки, которые требовались, чтобы дом был жилым или хотя бы функционировал. И нужно было постараться, чтобы он выглядел безопасно.

Остальные не могли так идти по улицам. Они выделялись.

Мать притянула ребенка к себе, обошла Букера по пути на улице. Он справлялся не лучше остальных, но почти все его татуировки были хотя бы скрыты.

Он ниже опустил кепку. Рубашка с длинными рукавами прикрывала руки достаточно, хоть черное на его ладонях не скрыть. Он отказывался носить перчатки, потому что люди нервничали, глядя на него. Подтяжки придерживали его темные штаны, которые были чуть велики на него. Он не был против. Он всегда носил то, что кто-то выбросил.

Сент-Мартинвилль не был с ним согласен. Там любили, чтобы люди соответствовали их узкому пониманию нормальности. Хоть город был не очень большим, он постоянно привлекал путников. Хорошие магазины одежды выстроились на главной улице, а мелкие улочки тянулись оттуда к трущобам.

Он прошел в хозяйственный магазин, спеша, чтобы чей-то муж не решил его прогнать. Колокольчик звякнул над дверью, сообщая о его прибытии.

Букеру нравился запах тут. Смесь масла, металла и дерева всегда его успокаивала. Он мог быть плотником в другой жизни. Жаль, он этого не помнил. Он был ужасен в строительстве.

Вдали была низкая стойка с металлическим кассовым аппаратом и шторой за ней, скрывающей комнаты. Ткань задрожала, хозяин прошел в магазин.

— С чем могу помочь? — мужчина замолк при виде Букера. Он кашлянул. — Доброе утро, сэр.

Он ожидал такую реакцию. Букер все-таки был фриком. Татуировки на лице не помогали. Цепи на лбу точно выделяли его в толпе. Даже когда рядом никого не было, он выглядел как самый странный человек в комнате.

— Нужно пару вещей, — проворчал он.

«Просто покончи с этим», — сказал он себе. Он вручил мужчине список и игнорировал его, пока тот бегал по магазину. Букер был плох в таких делах, он был уверен.

Даже когда он был Пинкертоном, когда они начали татуировки, люди не хотели быть возле него. Тьма его души вытекала из него, где бы он ни был.

Люди смотрели на него и видели монстра под его кожей. Они видели, как он отчаянно держался за нитку, и одно неловкое движение могло что-то порвать.

И это плохо кончится для всех.

Хозяин магазина вернулся за стойку с охапкой того, что было нужно Букеру.

— Думаю, это все, сэр.

— Уверен, все в порядке.

Кто-то заглянул в окно магазина, прижав ладони к стеклу. Еще один человек, который думал, что это было шоу, и можно было пялиться. Юноша улыбнулся Букеру, отклонился и помахал кому-то еще.

Ему стоило поспешить с покупкой. Он повернулся и понял, что руки мужчины дрожали. Он пытался посчитать стоимость, но все время нажимал не на ту клавишу.

— Сэр, — Букер уперся локтем в стойку, — вам нужно поспешить с этим.

Тот не моргнул. Его ладони тут же замерли и быстро посчитал, что Букер был должен.

Букер мог отсчитать точное время, когда мужчина задаст следующий вопрос. Хозяин окинул его взглядом, задержался на татуировках на лице и кашлянул.

— И как вы собираетесь за это платить?

Почему татуировки заставляли людей думать, что у него нет денег? Их толком и не было, но Фрэнк хорошо платил, лучше прошлого инспектора манежа. И Букер платил за покупки не своими деньгами. Их выделил Фрэнк.

Букер вытащил из кармана стопку долларов.

— Сколько?

— Двадцать четыре и семьдесят пять.

Высокая цена. Он замер и хмуро посмотрел на мужчину. Тот задрожал, хоть сунул руки в карманы, чтобы Букер не видел это так просто.

Он опустил двадцатку на стойку.

— Этого хватит.

— Сэр, ваши покупки стоят не столько.

Он считал Букера тупым? Он выглядел как фрик, выступал в цирке, но он знал, сколько стоили гвозди, гайки и молоток.

Он вздохнул, склонился к стойке и покачал головой.

— Слушай, я не знаю, кто вы, хозяин вы тут или просто рабочий. Но я знаю, что те гвозди стоят лишь пару центов за штуку. Молоток — не двадцать долларов. Все это… сколько? Десять, в лучшем случае?

Мужчина открыл рот, словно хотел спорить, но Букер не собирался его слушать. Он злился, а людям не нравилось, что было, когда он злился. Он поднял руку, заглушая его.

— Мне плевать на ваши оправдания. Я заплатил вам вдвое больше за сцену у магазина. Уверен, там все еще есть люди, которые хотят купить все, чего я коснулся, особенно, если вы скажете, что фрик их проклял. Так что почему не так мне ту сумку, чтобы я ушел?

Его ирландский акцент окутал слова, дал им опасное звучание, и мужчина заспешил.

Он сунул Букеру сумку и указал на дверь.

— Больше не хочу видеть тут вас или ваш вид.

— Ага, — Букер сунул сумку под руку, — но, наверное, придется.

Он вышел из магазина на улице, где собралась небольшая толпа. Они расступались, пока он шел к ним.

Хорошо. Так и должно быть. Им нужно было бояться других. Их страх позволял ему жить так, как он хотел. Они не могли помешать ему быть, кем он хотел.

Но черт. Порой ему было одиноко. Он не хотел идти в толпе. Это грозило бедой. Он прошел на улицу, где не было машин в этот миг.

Юноша, глядевший в окно, вскочил с обочины и встал перед ним.

— Эй, мистер!

Букер не хотел играть в это. Он узнал блеск в глазах малого. Тот хотел впечатлить или друзей, или девушку.

Он не ответил. Он шел к ребенку. Тот не двигался, не сжался. Букер был куда больше. Пусть попробует создать стену своим тощим телом.

— Эй, мистер. Я с вами говорю.

Странный способ привлечь внимание. Букер поднял взгляд и посмотрел в карие глаза юноши. Демоны в нем бушевали. Они хотели сжать шею мальчишки, сжимать так, чтобы его глаза расширились, и вены в них лопнули.

Реакция была такой, словно он произнес это вслух. Мальчик сглотнул, нервно рассмеялся, а потом отпрянул на улицу. Пара его друзей, парней его возраста и в похожей одежде, похлопали его по плечу, словно он помешал Букеру.

Он видел это много раз. Дети хотели доказать, что были смелее, чем на самом деле. Но когда им нужно было проявить себя, они отступали. Их тело узнавало смерть, идущую к ним.

И тело всегда хотело жить.

Он отошел от толпы. За ним звучали шепот страха и «Кто это был?».

Не важно. Ему не нужно было думать об этом. Ему нужно было только вернуться в цирк.

Хорошо, что он не послал других. Даже Эвелин было бы сложно с такой толпой, а она могла сойти за обычную женщину. Почти всегда. Эта толпа разозлила бы ее, и люди стали бы пялиться, когда ее волосы загорелись бы.

Сапоги стучали по земле, он смотрел на дорогу и направлялся домой. Он хорошо справлялся, главное, не останавливаться. Никто не помешает ему.

Он заметил блеск света в витрине магазина в конце улицы. Букер зарычал, зная, что не должен замирать, но там было…

Что-то.

Он замер и посмотрел в витрину. На черном бархате там делала хрустальная пчела.

Он думал, что это была брошь, но пригляделся и увидел маленькую заколку для женских волос. Или мужских, хотя смотрелось бы странно.

Она была изящной и хрупкой, он боялся, что сломает крылышки, коснувшись. Как она.

Проклятье. Он снова думал о ней. Сколько раз он это будет делать? Она проникала в его мысли, и это отвлекало.

Букеру нельзя было отвлекаться. Нужно было думать о пути, или татуировки начнут двигаться, а это было плохо. Он был на людях. Ему не нужно было бесплатное выступление.

Он тряхнул головой и отошел от витрины. Ей не понравится. Ирен не будет носить что-то такое фривольное. Она любила свои платья и невинный вид, с которым пришла к ним. Она все время так выглядела.

Или… Букер закатил глаза и попятился на пару шагов. К витрине, где пчела поблескивала на солнце. Может, она не хотела быть чистой и невинной. Он сделал ей татуировки, и она просидела в том кресле пять часов, не реагируя.

В том ангелочке мог скрываться настоящий ангел, ждущий шанса вырваться, женщина, которая привлекала все взгляды, потому что была идеальна. Чудесная в своей уверенности, во всех своих украшениях.

Он не должен был. Ей не понравится, если он начнет приносить ей подарки. Женщина уже поцеловала его, ему не нужно было поддерживать это.

Она поцеловала его как девственница. Ее губы были сухими и потрескавшимися, легонько коснулись его, когда нужно было давить сильнее. Она сдержалась, замерла, словно думала, что так целовались.

Букер застонал от этой мысли, что не покидала его голову последние пару дней с ее поцелуя. Он сомневался, что она целовала кого-то до него. Как чистая кожа, которую он отметил, она была нетронутой, как жрица. И он хотел запачкать ее своими руками, как сделал с ее руками.

Черт.

Качая головой от своей глупости, он юркнул в магазин. Сумка под рукой громко загремела, пока он шел к стойке. Мужчина за ней побелел, его усы дрожали, пока он смотрел на существо, идущее к нему.

— Могу… — голос мужчины оборвался. — Могу я помочь вам?

Букер подцепил пальцем плечо мужчины.

— Пчела. Я беру ее.

— Боюсь, это очень дорого…

Букер полез в карман и вытащил стопку наличных, бросил на стол.

— Этого хватит?

Не было ничего приятнее, чем видеть, как глаза мужчины расширились от шока, пока он смотрел на деньги. Букер знал, что там много. Он припасал деньги, и тут были не все его сбережения.

Продавец сглотнул, кадык покачнулся.

— Да, сэр. Думаю, это подойдет. Позвольте завернуть ее для вас.

Букер задумался, станут ли люди когда-то смотреть на него и верить, что ему хватит денег на все. Не только на украшения или припасы, но и на еду. Они всегда думали, что он собирался забрать их вещь и убежать, словно он был настолько в отчаянии.

Он трудился всю жизнь, чтобы получить то, то нужно. Никогда не воровал, хоть выглядел так, будто мог, и умений ему хватало.

Продавец скрылся за шторой, но не стал ее задвигать. Он думал, что Букер решил купить одно, чтобы украсть остальное? У Букера и карманов для этого не было.

И что он делал бы с украшениями? Он не мог продать их другому магазину или на улице. Люди поймут, откуда он их взял.

Он не понимал страх людей перед ним. Было много чего страшнее, что скрывалось за лицами красивых людей.

Торговец вернулся с маленькой заколкой, завернутой в черный бархат, а потом полез под стойку за пакетом.

— Какой леди так повезло?

— Никому такому.

— Но вы о ком-то думаете. Это будет хорошо смотреть на ее волосах? — торговец вручил ему сверток. — Женщины любят немного блеска.

— Не эта, — ответил он, сунул сверток к покупкам и понял, что не знал, любила ли она блестящие штучки. Он ничего о ней не знал. Он вздохнул и посмотрел на торговца. — Точнее, я не знаю, нравится ли ей такое.

— Поверьте, все женщины любят что-то с бриллиантами, — торговец будто расслабился в разговоре. Он подмигнул. — Удачи.

Букер не помнил, когда ему в последний раз подмигивали. Было ли такое вообще. Так делали для людей с добрыми намерениями, а не для тех, кто собирался убивать.

Он кашлянул, кивнул и вышел из магазина.

Хоть он хотел, чтобы в нем видели нормального человека, Буке все еще не знал, как реагировать на чью-то… доброту.

Он знал, как отвечать на крики людей. На их взгляды, как делал мальчишка у хозяйственного магазина. Даже люди на улице вели себя привычно с таким, как он. Это было просто понять.

Кто-то понял, что он был не таким пугающим, и дал совет про женщин? Он не знал, как это принять. Точно не так, как хотел тот человек.

Букер покачал головой.

«Забудь, — сказал он себе. — Просто вернись в цирк».

— Это мальчишка Люси?

Вернуться в цирк просто так он уже не смог бы. Букер опустил кепку ниже, избегая группы мужчин у магазина.

Конечно, они знали, что он был сыном Люси. Он быстрым взглядом понял. Что эти люди растили его почти всю его жизнь. Они оставили на его душе шрамы от самых темных воспоминаний.

— Знаете, — ответил один, сигарета покачивалась между его губ, — вполне возможно.

Пинкертоны.

Они как-то нашли его даже в городе. Как-то. Хоть Пинкертонам не были рады в «хороших» заведениях. Они оставались в доме на холме в четверти часа от города и выходили внезапно.

Букер расправил плечи и встретил их взгляды, высоко подняв голову. Они не изменились за время, что он их не видел.

Те же черные костюмы. Те же кепки. Бритые виски придавали им агрессивный вид. Но голод в их глазах узнавался сильнее всего. Голод и желание подраться.

На людях.

— Народ, — прорычал Букер.

— Давно не видели твой волосатый зад.

Он приподнял бровь, но не ответил. Он был не в настроении биться с этими «джентльменами». Букер хотел бы пройтись кулаком по их лицам, разбивая кости, ощущая боль от их разломанных черепов. Это того стоило бы, но не сегодня.

Лидер группы, которого он не узнавал, и которого явно повысили недавно, прошел к нему.

— Босс сказал найти тебя. Узнать, где ты устроился в жизни.

— Я давно покинул семью, — но это ничего не значило, да? Только он ушел, и это их злило. Они не знали, как убить свое творение. И они собирались преследовать его, чтобы убедиться, что он не сделает того, что семья не одобряла.

— Не помнишь? Ты не можешь покинуть семью живым, — мужчина добавил после паузы. — Пинкертон.

Букер ненавидел, когда его так называли. Он принял эту фамилию, как его мать, но это не значило, что он хотел иметь с ними связь.

— Букер Пинкертон, — повторил мужчина, — тебя вызвал отец.

Старик всегда настаивал, чтобы его звали «отцом», хоть он не был никому из них отцом на самом деле. Он был жестоким, беспощадным, не заслуживал так зваться. И Букер уже не работал на него.

Он покачал головой.

— Скажи ему «нет».

— Мы не примем такой ответ.

— Тогда придется идти к старому доброму папаше с плохими новостями, — Букер крепче сжал сумку. — Ты обо мне слышал?

Мужчина фыркнул и закатил глаза.

— Шепот о мужчине с татуировками. Да, но это не настоящее.

Они всегда так говорили. Пытались оправдать то, что слышали, так, как могли понять. Даже Букер не знал, что с ним сделал лекарь с болот. Он знал, что отец нашел человека, который говорил, что мог творить невероятное.

Так и было.

Змея подвинулась на его шее, чешуя давила на его горло. Цепи на лбу раскачивались от ветра, которого не было на улице, их звон звучал в воздухе.

— Не выдумка.

Глаза Пинкертонов расширились, и они не пытались остановить его, когда он пошел сквозь их группу. Он разберется с этой проблемой позже.

Но сначала он займется девушкой.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Ирен не видела его несколько дней. Ей казалось, что прошло больше времени. Но прошло две недели с их встречи в подвале, и он говорил ей отыскать его в это время.

Татуировка облезла, как он и говорил. Она наносила как можно больше лосьона, но четыре дня после нанесения она выглядела ужасно. И он не был рядом, чтобы ответить на ее вопросы.

Она закрылась в новой комнате и смотрела на оскорбительные руки, словно с ними было что-то не так. И так и было. Кожа с них слезала сильнее, чем от солнечного ожога, и она не понимала, почему.

Страх от неизвестного вызывал тошноту. Эти вопросы отличались от тех, за которые ее родители привели пастора. С экзорцизмом она хоть знала, какую боль ожидать и когда.

Заживление татуировки было новым опытом. Ее тело нуждалось в помощи, потому что она не знала, как заживить раны. Казалось, ее руки стали гнить, и она не могла помешать. Она могла только задерживать дыхание, пока ее тело бунтовало.

К счастью, кожа перестала шелушиться, и Ирен увидела красивые татуировки. Они поражали своими линиями. Черные очертания цветов и пчел. И пчел было много.

Порой она минутами глядела на изящные рисунки. Крылышки пчел были светлыми, будто прозрачными. Цветы были такими реалистичными, что ей казалось, что она ощущала их запах в комнате.

Теперь пора было добавить им больше жизни. Она не знала, что задумал для нее Букер. Она была нормальной женщиной. Татуировки не будут отделяться от ее кожи, как у него, но ничего страшного. Может, он хотел, чтобы она была его помощницей в выступлении, и чтобы они сочетались. Два существа с татуировками, странные и не из этого мира.

Но сначала нужно было его найти.

Ирен пригладила корсет одолженного платья. Эвелин дала ей как можно больше одежды и пообещала, что они найдут еще, когда у них будет свободное время. Изумрудный бархат казался слишком дорогим для повседневной одежды, но Эвелин носила такие платья каждый день.

Бархат ощущался на ее теле свободнее, чем на Эвелин, ведь у той фигура была выражена сильнее, чем у Ирен. Но платье все еще было красивым и удобным. Оно заканчивалось над ее лодыжками, и Эвелин добавила милые зеленые туфли.

Она ощущала себя как принцесса. Ирен не ожидала, что ощутит такое в цирке.

Она робко прошла на кухню, где другие готовили ужин. Букер должен быть с ними. Они старались как можно больше времени проводить семьей.

Но его там не было. Другие суетились на кухне, как в своем улье, каждый знал, как вести себя рядом с остальными. Великан держал тарелки с едой над головой, а Даниэль сновал между Кларой и Томом, направившихся к печи.

— Добрый вечер, — тихо сказала Ирен, звуча чуть хрипло.

Все застыли и повернулись к ней одновременно.

Никто не ответил, и Ирен кашлянула и спросила чуть громче:

— Кто-нибудь знает, где Букер?

Клара вдруг засуетилась, борода задрожала от движений, пока она бежала к Ирен. Но, когда она подошла ближе, Ирен поняла, что она не шла быстро, а ее борода двигалась сама. Как еще одна рука или хвост, она потянулась к Ирен, но Клара шлепнула по ней.

— Милая, мы давно тебя не видели!

— Мне нездоровилось, — тихо ответила Ирен, следя, чтобы длинные рукава платья скрывали татуировки. — Мне нужно увидеть Букера. Он сказал прийти к нему через две недели.

Клара посмотрела на ее руки, потом на ее лицо.

— И время уже прошло?

— Да, мадам.

— Что ж, — Клара оглянулась на остальных, посмотрела на Ирен. — Букер немного занят этим вечером, милая. Может, тебе стоит поискать его завтра.

Занят? Но он сам сказал, когда приходить.

Но это было ожидаемо. Она поцеловала его. Она перешла черту, повернула их отношения к не удобным для него. Хотя отношений и не было. Они были знакомы, но оставались незнакомцами, как те, кто прошел мимо друг друга на улице пару раз.

Злиться из-за этого было глупо. Он не хотел ранить ее, просто посылал сообщение.

Она была одна в толпе людей всю жизнь. Могла продолжить это и в этом доме.

Кивнув, Ирен попятилась из кухни.

— Простите, что помешала. Я пойду к себе.

— Тебе всегда рады на ужине, — ответила Клара с улыбкой.

Она покачала головой.

— На это у меня пока не хватит сил.

Другой голос перебил их на кухне. Даниэль вытащил руки, покрытые пеной, из рукомойника и указал на задний двор.

— Но Букер этой ночью на кладбище. Он всегда там в такие ночи.

Все затихли, смотрели на мальчика, словно он не должен был так говорить. Но почему они не хотели, чтобы она знала? Букер поручился за нее. Не было смысла скрывать его от нее.

Клара кашлянула в кулак, Великан шлепнул Даниэля по затылку и повернул юношу к заданию.

— Милая, — начала Клара, — думаю, тебе стоит не трогать Букера ночью. Это годовщина смерти его жены и… ему нужно побыть одному.

Он был женат? Но выглядел молодо.

Ирен знала, что не должна была трогать его. Уважать его пространство было первым, что она должна была делать после своих глупых действий. И она мягко улыбнулась и ответила:

— Понимаю. Я пойду к себе.

— Конечно, милая. Я принесу тебе ужин позже.

— Я найду еду в холодильнике. Мне стоит поспать.

Ей не нравилось врать Кларе, особенно, когда та так сильно помогла Ирен. Женщина была как мать всем в доме. Но Клара перегибала с защитой, и Ирен казалось, что ей нужно действовать.

Клара похлопала ее по плечу и повернулась к кухне. Остальные снова двигались, словно танцевали на кухне, как на сцене. Им было просто вместе. Она всегда думала, как это будет. Ощущать себя удобно рядом с другим человеком, знать, что он сделает, задолго до того, как он подумает об этом.

Вздохнув, она развернулась, ушла от них. Она миновала столовую и гостиную, убедилась, что ее никто не видел, и вышла в заднюю дверь.

Она не знала, что Букер делал на кладбище, но собиралась выяснить.

«Люси Пинкертон». Имя на надгробии могло быть с этим связано. Но могила была старой. Или Букер не старел, как нормальный человек — она не удивилась бы — или это не была могила его жены.

Гранит обсыпался по краям надгробия Люси. Мох вырос в буквах, и вокруг было тихо. Словно землю не беспокоили веками.

Но свет привел ее на кладбище до этого. То была Люси? Или жена Букера хотела, чтобы она что-то поняла.

В голове Ирен крутились варианты. Она хотела, чтобы духи, ходящие за ним, умели говорить. Так было бы проще разобраться, даже если их облик пугал.

Она шла по траве, покрытой росой. Луна была высоко на горизонте, почти полная, без тонкого кусочка. Но эта луна все равно была самой красивой за долгое время.

Ирен смотрела на серебристый свет, вдыхала тепло ночного воздуха. Они звали это индийским летом. Внезапную волну жара, которая наполняла воздух влагой и мешала дышать.

Но ей нравился такой жар. Зимой всегда было холодно, хоть на юге мороз был не так силен. Жар придавал ощущение, что она могла носить все, что хотела. Что она могла побыть снаружи в короткой юбке, даже если ее воспитание называло это грехом.

Она все еще любовалась луной, может, потому поздно заметила духа. В один миг она смотрела на небо, в другой ладонь сжала ее лодыжку.

Она тихо вскрикнула, посмотрела на духа, выбравшегося из земли. У него не было глаз, просто дыры на лице, направленные на нее, пока он отчаянно пытался понять, кого поймал. На ладонях не хватало кусков плоти, часть зубов уже выпала изо рта.

— Помоги…

— Прости, — выдохнула она. — Не могу.

Ирен стряхнула его руку и побежала к кладбищу.

Они когда-нибудь оставят ее в покое? Духи, которые чего-то хотели. Они будут и дальше выбираться из могил, хватить ее, за что могут, и вытягивать из нее душу.

Не в прямом смысле. Они не пытались украсть ее смертную душу.

Пока что.

Она побежала по высокой траве, которая била ее по ногам, портя, скорее всего, зеленый бархат одолженного платья. Потом придется все объяснять Эвелин, но та штука была за ней. Бедная душа, которая не хотела ее напугать. Она напоминала себе это, замедляясь.

Кладбище возникло перед ней, озаренной луной, худшее место для нее. Там будет больше душ. Больше существ, которые чего-то хотели от нее.

Но и он там был. Мужчина, вышедший из теней как демон, но внутри которого точно был ангел.

Ирен выдохнула и прошла на кладбище. Она будет терпеть ради него, подавляя свой страх.

Найти Букера было не сложно. Он растянулся на надгробии, скрестив лодыжки, убрав руки за голову. Сигарета свисала с губ, он выдохнул дым, и тот потянулся к небу.

Он был без рубашки. Татуировки тянулись по его телу, и она не видела чистую кожу. Жуткие существа, львы, тигры, даже дракон были на его теле. Цепи обвивали запястья. Хоть она не видела вторую руку, там точно тоже была такая татуировка.

Сильнее всего поражала татуировка в центре его груди. Букет цветов, мертвых и увядших, прямо над его сердцем.

Что заставило его сделать такую татуировку?

Она шагнула ближе, ее ноги хрустели гравием, который когда-то был мощеной дорожкой, когда люди ходили сюда чаще.

Он не пошевелился, просто выпустил еще дым и пробормотал:

— Я думал, что сказал тебе держаться подальше.

— Ты такого не говорил, — ответила она, ветер подхватил ее ответ и понес в ночь. — Ты сказал найти тебя.

Ирен смотрела, как его плечи напряглись. Его тело застыло от осознания, что она его нашла. Он быстро прогнал реакцию и изобразил обычную маску. Но она увидела это. Она знала, что он реагировал на нее так же, как она на него.

Когда он не ответил, она сделала еще пару шагов ближе.

— Ты сказал подождать две недели. Они прошли.

— Я не думал, что это случится сегодня, — прошептал он.

— Порой время так делает с людьми.

— Как? — он подвинулся, посмотрел на нее темными глазами. Глазами, видевшими слишком много в жизни и теперь желающими, чтобы она прогнала боль.

— Удивляет их. Порой все хорошее, что мы сделали в жизни, резко возвращается.

— Ты мой подарок за то, что я был хорошим? — он фыркнул, сигарета выпала из его рта. Она стукнулась о камень под ним с тихим шипением. — Ангел, я никогда не был хорошим. Что это говорит о тебе?

Она пожала плечами.

— Может, я потратила слишком много времени рядом с плохими людьми, зовущими себя хорошим.

Он сел на камне, ноги свесились с края. Он сжал надгробие сильными пальцами, впился в него с силой. Букер смотрел на ее ноги долгое время, а потом поднял голову с яростным огнем в глазах.

— Я не хороший человек, притворяющийся плохим.

Ирен заметила бутылку алкоголя у могилы среди травы. Он склонился, и стало видно много бутылок, лежащих так, словно он их выбросил, когда они опустели.

Она не могла винить его в поиске помощи на дне бутылки. Если это была годовщина смерти его жены, то он заслуживал любую помощь, чтобы пережить это.

Конечно, ей все еще было немного не по себе.

— Я не считаю тебя плохим.

Он медленно встал с надгробия и прошел к ней. Его бедра двигались соблазнительно. Мышцы живота сжимались, отбрасывая тени на татуировки.

Она могла отойти от него. Должна была хоть попытаться убежать, потому что он явно задумал что-то темное. То, что испортит ее сильнее татуировок.

Но она не бежала. Ирен затаила дыхание и стояла на месте.

Она хотела знать, что он сделает. Хотела увидеть причину такого опасного взгляда. Потому что он точно что-то задумал. Он не мог отпустить ее с кладбища, а теперь она была в зоне досягаемости.

Букер остановился перед ней. Он смотрел, почти прикрыв глаза, медленные движения казались ленивыми, пока он поднимал руку и убирал прядь волос за ее ухо. Он не говорил. Не словами.

Змея на его шее подвинулась на плечи, открывая цепь. Она слышала тихий лязг, пока он сдерживал себя. Этот звук и означал его борьбу с чем-то. С тем, что было внутри него и говорило ему действовать. Он не хотел что-то делать.

Она должна была что-то сказать? Выпустить зверя внутри него, который хотел… чего?

Она молчала. Букер скользнул ладонью ниже. Легкие пальцы обвели ее шею, плечо, добрались до запястья, и он осторожно поднял ее руку. Он медленно расстегнул манжету.

— Ты пришла этой ночью, потому что я так сказал, — прошептал он. — Это так?

Слова бросили ее. Она едва могла думать, пока он задирал ткань по ее рукам, чтобы увидеть черные линии на ее коже. Ирен с дрожью кивнула.

— Уверена, Ангел? — Букер поднял ее руку выше, лунный свет ласкал татуировку. — Ты точно пришла сюда не по своему желанию?

— Не знаю.

— Подумай, Ангел. Мне нужно, чтобы ты сказала, почему ты сегодня тут.

Почему она пришла? Стояла в логове демона, глядящего на нее томно.

Ирен придвинулась ближе. Он был теплым, такой жар, как от него, она еще не ощущала.

— Не знаю.

— Ответь, Ангел.

Она сглотнула.

— Я скучала по тебе.

— Скучала? Ты меня не знаешь.

— И это смущает. Я не знаю, почему скучала по тебе. Я была в своей комнате все это время. Но было приятно знать, что ты в доме, если понадобишься. Ты уходил на неделе, и мне было больно, я боялась из-за того, что будет с татуировками, и я не могла даже задать тебе вопросы.

Ирен вдруг поняла с пугающей ясностью, что она очень сильно злилась. Он сделал это с ней. Он настоял, что только так мог ее оставить, и она согласилась, но это не означало, что она не боялась. Не означало, что он не мог пропасть, когда захочет.

Вспышка гнева наполнила ее, и она ударила кулаками по его груди, толкая его. С силой.

— Тебя там не было.

Тени ожили за ним. Ирен узнала темное облако. Страх льдом пробежал по ее венам.

За ним следовал не дух. Это было нечто большее.

Энергия трещала, мелкие молнии мелькали в черной массе. Она не думала, что это был демон, но иначе назвать это Ирен не могла. Она знала, что это окутывало его, когда что-то случалось, тьма шептала ему на ухо даже сейчас.

— Я не буду приглядывать за тобой, — прорычал Букер. — Ты пришла к нам, помнишь? Ты пришла с болот в поисках помощи, и я помог.

— Помог? — она покачала головой. — Не смей так говорить. Ты отметил меня, да. Изменил меня, да. Но не помог.

— Но ты же еще тут?

— Крыша над головой — не безопасность. Я не знаю, что может выйти ко мне из леса! Ты ничего не знаешь обо мне. Ты просто нанес чернила на мою кожу.

Он бросился. Сильная рука обвила ее талию, притянула ее к нему. Она зашипела, ее ладони прижались к его теплой широкой груди.

Букер склонился, его губы оказались возле ее уха, и она ощущала их жар.

— Думаешь, это просто чернила?

Она судорожно выдохнула, задевая дыханием его шею. Сильные связки были так близко, она могла прижаться к ним губами, если бы хотела. И она хотела. Хотела сделать это всей душой, хоть не понимала желание.

— Что еще это может быть? — спросила она.

— Ты-то знаешь, что на моем плече дьявол, — он сжал ее талию. — Те татуировки — то, чем я хотел их сделать.

— Ты не можешь заключать за меня сделку с дьяволом.

— Я могу заключать сделки, с чем хочу, — прорычал он. — А теперь замолчи, Ангел. Я понял, что Бог не знает, что я не мертв. Я получу семь минут рая, пока мою душу не заберут.

Она едва успела вдохнуть, не смогла подумать, а он накрыл ее губы своими.

Жар окутал ее, стал горящей болью со вкусом виски и корицы, которой он всегда пах. Его ладони сжались на ее спине, но она сосредоточилась на том, как он поглощал ее.

Так люди должны были целоваться. Он прижимался своим ртом к ее с медленной уверенностью. Каждое движение вело ее к этому мигу. Он ловил зубами ее нижнюю губу, прикусывал так, что она вздрагивала, а потом прогонял боль языком.

Ирен прижалась к его груди, старалась не отставать, не позволять ему проглотить ее целиком. Всю.

В этом бою он победил. Он растворил края ее потрепанной души и притянул к себе. Он создавал в ней другое существо.

Или он что-то выпустил. Женщину, о которой она не знала, но которой всегда хотела быть.

Эта женщина знала, что с ним делать. Как впиться ногтями в его грудь, чтобы он застонал в ее рот. Она знала, как шагнуть еще ближе к нему, тереться об его грудь, потому что это ощущалось приятно.

И Ирен вдруг поняла, что была свободна. Она могла дышать и не ощущать, что ее осуждают. Она брала, что хотела. И хоть он в этот раз целовал ее, они оба получали, что хотели. В чем нуждались их души.

Наконец, он отодвинулся от нее. Его рот был красным и опухшим, цепи на лбу тряслись, словно кто-то дергал за них, вырываясь на свободу.

— Не стоило этого делать, — прошептал он, облизывая губы. — Но я не буду извиняться за то, что украл тебя с небес, ангел.

— Кто сказал, что я вообще была там?

Словно солнце выбралось из-за туч, она поняла, что он считал ее ангелом. Он поставил ее на пьедестал, а она не хотела там быть.

Она отпрянула на шаг, ее мутило от радости поцелуя и недовольства, что он не знал ее. Никто из них не знал ее.

— Спокойной ночи, Букер, — прошептала она и повернулась, чтобы уйти. — Я приду завтра за татуировкой.

Пылающая боль в его глазах заставляла ее сердце биться чаще, но она не дала себе оглянуться. Она смотрела на дом, пока не скрылась за дверью.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Букер прижал ладони к глазам. Кто стучал в его дверь в такое время? Еще и после прошлой ночи. Все знали, что его нельзя трогать хотя бы до часу дня, но и потом лучше оставить его своим делам.

Но стук продолжался. В дверь не колотили. Стук был, наверное, самым вежливым в его жизни. Другие артисты стучали бы тяжелыми ладонями, кричали ему вылезать из кровати, потому что он не мог превращать день в ночь, живя с остальными.

Он не мог нормально действовать под солнцем. Он предпочитал свет луны. Тьму. В тенях он мог скрыться от пристальных взглядов людей, пытающихся разгадать его.

Те мысли были для другого раза. Когда от похмелья не будет казаться, что глаза слишком тяжелые.

— Я сплю, — буркнул он. — Уходите.

— Ты сказал прийти, — донесся, как песня, голос Ирен из-за двери. Она злилась на него? Звучало так.

Он раньше не слышал ее злой. Он не слышал, чтобы она говорила не своим тихим тоном, будто мышка, не желающая побеспокоить кота наверху.

Из всех людей только ее он не мог игнорировать. Она пробралась под его кожу.

От этого еще щеки запылали. Почему он ощущал себя так, словно что-то упустил? Словно сделал то, чего не помнил, но точно сожалел?

Букер осторожно вылез из кровати, проверил, что шнурки штанов завязаны. Не нужно пугать милую кроху его видом во всей красе. Он потянулся за рубашкой, и в голове всплыло пьяное воспоминание.

Кладбище. Он без рубашки.

Она.

Проклятье. Она уже видела его без рубашки. Выступление не считалось. Никто не мог рассмотреть детали из толпы. Но ему не нравилось, когда кто-то видел цветы на его груди. Они показывали, каким мертвым он был внутри, и хоть он хотел, чтобы люди так о нем думали, все равно было неприятно.

Букер бросил рубашку и прошел к двери, пытаясь вспомнить, что он говорил. Он не был жестоким, это было не его стилем, и мать убила бы его, если бы он поднял руку на девушку.

Так было с женщиной, что не была работой. Даже мать Букера была достаточно кровожадной, чтобы согласиться с семьей, что если кто-то провинился, нужно было его побить.

Став старше, он понял, что ненависть в его венах была из-за многих. Просьба убить не означала, что человек был плохим. Скорее всего человек ничем не заслужил смерти.

Но он всегда делал с ними то, что они не заслуживали.

Он вздохнул, провел рукой по голове и открыл дверь.

Она стояла одна у лестницы, белые волосы рассыпались по плечам, распущенные и чудесные. Желтые глаза смотрели на него с очаровательного лица.

Не честно, что она лишала его дара речи одним своим видом. Поражала его своим существованием.

Букер перевел взгляд от ее лица на тело и обратно. Он посмотрел на ее губы, малиновые губы, которые, как он вдруг четко вспомнил, прижимались к его. Не так, как до этого, в скромном поцелуе девушки, которая старалась вырасти.

Нет. Тот поцелуй был полон жара и желания. Гневом на мир, который копился годы и вылился в миг, когда он украл поцелуй, как монстр, каким и был.

Она была в черном. Он еще не видел ее в чем-то не ярком. Но теперь она была в единственном цвете, от которого ему было не по себе. Словно она скорбела. Черный бархат ниспадал с ее плеч, обвивал ее талию и объемно обрамлял ноги. Букер задумался, как она выглядела бы в одежде, прилегающей к коже.

Лучше так не думать. Он все-таки был в одних штанах для сна.

— Доброе утро, — сказала она, глядя на него, словно ждала его слов. Может, он должен был что-то сказать. Но было сложно говорить при ней.

Он кашлянул.

— Утро.

Ирен сжимала что-то в руках, и он понял, что даже не сразу заметил это. Там был поднос со стаканом апельсинового сока и полная тарелка завтрака. Блины, бекон, яйца. Она принесла столько, что хватило бы на двоих.

Может, она на это и намекала.

Она посмотрела на поднос, потом на него и ослепила его улыбкой.

— Я подумала, что ты голоден.

— Нет.

Он сказал это, чтобы прогнать ее. Она не могла ходить с мыслями, что он — хороший человек. Он украл поцелуй и, возможно, что-то еще у нее прошлой ночью. Он не хотел ранить ее еще сильнее.

Но он недооценил ее. Ирен улыбалась, прошла мимо него в его спальню.

— Будешь голоден после татуировки. Если я правильно помню, в тот раз мы оба устали, — она оглянулась и опустила поднос рядом с его кроватью. — Но прошло две недели, так что я могу ошибаться.

Она не ошибалась. Была ли она хоть когда-то неправа? Он хотел опустить мир к ее ногам и сказать, что он принадлежит ей.

— Зачем ты здесь, Ирен? — спросил он недовольным тоном.

— Потому что ты сказал прийти, — ответила она. — У тебя привычка говорить мне прийти, а потом злиться, когда я так делаю.

— Не помню, чтобы я так говорил.

— Даже не знаю, что это о тебе говорит, — продолжила она, словно он не ответил. — Ты хочешь, чтобы я была тут, или нет, Букер?

«Да, — кричала его душа. — Я хочу этого так сильно, что больно».

Его рот не соглашался с душой.

— Нет.

Она склонила голову.

— Думаю, ты врешь.

— Откуда ты знаешь?

Ирен указала на его шею, змея сжала его горло, пока они говорили.

— Не думаю, что ей нравится, когда ты врешь.

Она знала его несколько недель, и он скрывался от нее. Но она уже знала его лучше всех в доме. Она видела знаки и понимала их.

Что ему с этим делать? Букер покачал головой, провел руками по волосам еще раз.

— Ладно. Зачем я просил тебя прийти?

«Только не говори, что для секса», — подумал он, надеясь, что он не был настолько глупым, что пытался забраться под эту милую юбку.

Она приподняла бровь.

— Для татуировки, Букер. Мы ее еще не закончили.

Он был идиотом. Конечно, он хотел закончить тату. Это искусство было его частью, как дыхание. Даже алкоголь не давал ему забыть эту любовь.

Только это он любил по-настоящему.

— Да, — пробормотал он. — Садись в кресло.

— Разве можно татуировать, когда ты еще не проснулся?

От этого он улыбнулся. Букер негромко рассмеялся и указал на кресло.

— Ангел, мои лучшие работы получаются, когда я в полусне. Садись.

Было проще находиться среди людей, когда он работал. Букеру не нравилось быть с другими людьми. От них кожа зудела, это было неприятно. Он хотел знать, что с ними было не так. Он хотел, чтобы они дали повод ненавидеть их, а причина всегда была.

Некоторые были жадными. Другие ненавидели людей, которых не понимали. Некоторые были эгоистами, не видели дальше своего носа. Таких он ненавидел больше всего, они заслуживали больше боли.

Так он не страдал, будучи собой.

Подготовка к процессу была для Букера как становление божеством. Его сердце билось с предвкушением того, что он создаст. Пальцы дрожали от желания начать следующую часть прекрасного рисунка, который останется на чьей-то коже до конца их жизни. Он оставлял свой кусочек на их коже навсегда, потому что они доверяли ему достаточно долго, чтобы отдать немного себя.

Когда он сел рядом с ней, его тело гудело от желания продолжить начатую работу. Он знал, что в ее теле скрывалось что-то, что он хотел вытащить.

Цветы на ее руках были тем, с чего он начал. А потом были пчелы, которые уже гудели в его ушах. Они защитят ее, когда будет нужно.

Потому что она не умела защищать себя.

Он хотел, чтобы она научилась. Чтобы была не девицей в беде, не просто девушкой, из-за которой он переживал, потому что она маленькая. Хрупкая. Уязвимая. А мир хотел сорвать ее с небес во тьму и грязь.

Он прижал иглу к ее коже и начал. Краски расцветали под его ладонями, лепестки становились чарующим произведением искусства.

Они сидели какое-то время в тишине, страдали вдвоем, ощущали запах чернил.

А потом она вдруг заговорила:

— Меня растили в религиозной семье, — тихие слова были тяжелыми в тишине. — Но я всегда видела духи умерших. Люди, которые не хотели покидать землю.

— Это им в тебе и не понравилось, — он склонился к ее левой руке, думая, какого цвета хотел сделать тюльпан.

— Точно, — ее твердый голос заставил его поднять голову. Ее лицо было бледным, она смотрела вперед, а не на него. — Они посчитали, что я одержима. Что со мной что-то не то, и им пришлось вызвать пастора, чтобы он провел изгнание.

— Буду честен, Ангел, я мало знаю о религии.

— Не страшно, — прошептала она, а он стал наносить лавандовый цвет на ее предплечье. — Он привязал бы меня к кровати и полил бы мою кожу святой водой. Они стали бы молиться надо мной, а когда это не помогло бы, стали бы бить плетью по моей спине, рассекая кожу. Он заставил бы меня молиться на коленях часами, пока рассекал мою кожу. А когда это не помогло бы, они обрили бы мою голову, заставили бы сидеть в церкви и молиться, ощущая только ненависть тысяч глаз спиной. Они заморили бы меня голодом. Били бы. Пытались бы топить, пока я не забыла бы, кем была. Что могла.

Игла соскользнула в его дрожащей руке. К счастью, это не испортило ее кожу или его творение.

— Проклятье, — пробормотал он. Отложив тату-пистолет, он посмотрел на нее. Она все еще глядела на своих демонов, сосредоточилась на чем-то в воздухе между ними. На воспоминаниях, которые будут преследовать ее до конца жизни. — Ирен, посмотри на меня.

Она этого не сделала, и Букер обхватил ее ладонь. Ему не нравилось трогать других людей, если не для татуировки, но это было важнее его проблем.

Ее ладонь была крохотной, но пальцы переплелись с его, словно знали, что делать. Словно знали, где был их дом.

— Ангел, посмотри на меня.

Она посмотрела на него запуганными глазами, и он прижал ладонь к ее щеке.

— Ты — не монстр. В тебе нет ничего неправильного или сломанного. То, что ты можешь делать, кажется некоторым странным. Это не значит, что тебе нельзя существовать. Это не значит, что ты не можешь занимать место в этом мире или оставаться сильной, зная, что ты можешь больше обычного человека.

— То, что я делаю, не вяжется с Богом.

— Тогда он не так хорош, да? — Букер провел большим пальцем по ее щеке, поймал слезу. — Он сделал тебя, Ангел. Идеальную и такую, какой тебе нужно быть. То, что ты можешь говорить с тем, кто не могут другие, не означает, что ты испортила то, что сделал Бог. Ты идешь по пути, что он назначил тебе.

Он видел в ее глазах, что она ему не верила. И он хотел побить того, кто это с ней сделал.

Никто не заслуживал думать, что семья больше их не любила. Он знал это. Боль на месте его семьи все еще беспокоила его. Он создал семью тут, конечно. И он пытался сделать жизнь удобной для всех, кто теперь был с ним.

Но Букер всегда оставался в тенях, на границе семьи.

Он погладил большим пальцем ее щеку еще раз.

— Мне нужно, чтобы ты верила мне, Ангел.

— Боюсь, я не знаю, кому доверять, — призналась она. — Если моя семья могла так со мной сделать, то кто угодно может.

Ее слова задевали его сердце. Потому он всегда держался в стороне от артистов. Он не хотел подпускать их, чтобы они навредили ему. И с чего ему доверять им?

Его семья выбросила его, как сделала ее семья.

Букер похлопал ее по щеке и повернулся к тату-пистолета. Эта машинка в его руке была единственным способом для него разобраться с такими мыслями. Боль на коже приводила его в чувство, напоминала, что он был уже не там. Он был в безопасности, потому что сам так сделал.

Может, машинка сделает так и с ней.

— Готова? — спросил он.

Когда он посмотрел в ее глаза, Букер застыл от того, что видел в них. Доверие. То, что она не давала остальным, было там, сияло в ее глазах как маяк.

— Да, — прошептала она сдавленным голосом. — Готова.

Он прижал иглу к ее коже и продолжил.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Он был первым в ее жизни, кто сказал, что она шла по пути, указанному Богом, будучи собой. Ирен не нужно было менять себя, чтобы уместиться в коробочку, которую для нее создали родители. Ей не нужно было отрекаться от себя, чтобы быть…

Достойной.

Ирен не знала, что делать с этой информацией. Она не знала, как быть той, кем она хотела, кто гордился тем, что она могла делать.

Она слишком долго была девочкой, которая пригибала голову, когда люди смотрели на нее. От одной мысли, что они увидят ее за маской, поймут нечистые мысли в ее голове, ей хотелось бежать. Она много лет жила так, боясь осуждения остальных.

Теперь ей было все равно. Мнение других не было ее виной. Циркачи не были виноваты, они приняли ее. И никто не имел права осуждать за внешность людей.

Ощущали ли это люди, которые ходили по улице? Они ощущали вину? Ирен не знала, поступала ли правильно.

Когда она была младше, она представляла, что должно быть больше людей как она. Ирен просто их еще не встречала.

На миг она позволила себе представить будущее, какое могло быть. Экзорцизм, гибель после боли. Поражение, когда она поняла, что родители не смогут любить ее так, чтобы принять ее различия.

Они захотели бы выдать ее замуж. Она была слишком взрослой для обычного брака. И она оказалась бы с пастором, чья жена умерла. Он был слишком старым для нее, но занимал хорошее положение в обществе, и он хотел бы получить ее наследие.

У нее были бы дети. Мальчики, которых вырастили бы по стопам отца, дочери, которые молчали бы, как она. Может, ее дети унаследовали бы ее способность видеть мертвых, и цикл повторился бы.

Жизнь была блеклой, она не хотела такое будущее, собиралась бороться изо всех сил, чтобы этого не произошло.

Никогда.

Ирен отклонила голову на спинку кресла, смотрела на потолок. Боль была не такой плохой во второй раз. Или она просто теперь знала, что ожидать.

— Как ты тут оказался? — спросила она, ей нужно было заполнить тишину в комнате, где из звуков был только гул тату-пистолета.

— Просто оказался.

— Нет, — она повернула голову и посмотрела на него. — Я рассказала тебе свой сокровенный мрачный секрет. Ты должен дать мне что-то взамен.

— Я не просил твоей правды.

— Но ты ее получил, — только он. Никто в мире не знал, что случилось между ней и ее родителями. Она словно разорвала себя, обнажила ему душу, и Ирен хотела чего-то взамен. Что-то, что заполнит зияющую дыру в груди, откуда она отдала ему часть себя.

Букер смотрел на ее руку, крутил ее запястье, глядя на сад, который он нарисовал на ней. Эдем. Он создал на ее теле райский сад.

Но носил змею на своей шее.

— Ты можешь хоть что-то рассказать о себе? — спросила она, кривясь, когда он коснулся чувствительной точки на ее локте.

— Я из Дублина.

Ирен не сразу собралась с мыслями. Во-первых, он ответил на ее вопрос информацией о себе. Она не была уверена, что это было нормально. Это точно было не нормально для него. Во-вторых, он не был из Америки? Это объясняло акцент, но она думала, что это было чертой семьи.

— Что заставило тебя переехать в Америку?

— Моя мама встретила там мужчину, вышла за него и переехала сюда.

— Откуда он был?

Букер поднял голову. Он хмурился, сжимал губы, не хотел говорить с ней об этом.

— Из этих краев.

Она не знала, стоило ли говорить о могиле, на которой он лежал, или белом свете, который привел ее туда. Ирен казалось, что дух был с ним связан. Но она не знала его фамилию, а женщина могла и не быть его матерью. Она могла быть тем, кого он знал, или кто просто интересовался его состоянием.

— Как ее звали? — спросила она. Только так она могла выведать у него информацию.

— Кого?

— Твою маму, Букер.

Он облизнул губы, посмотрел на ее руку. Он молчал так долго, что Ирен решила, что он не ответит. И это было ожидаемо. Она не знала, какая рана откроется, если она спросит о женщине, которая явно умерла.

— Люси, — прошептал он. — Ее звали Люси.

Она выдохнула. Могила все-таки была его матери, инстинкт ее не подвел.

Люси Пинкертон. Пинкертоны были известны в этих краях и стране. Они были убийцами, мужчины и женщины, которым не было дела до других людей. Если им давали контракт и деньги, они убивали.

— Ты — Пинкертон? — спросила она.

Тату-пистолет соскользнул, чуть не задел ее руку. Букер медленно отложил его, посмотрел ей в глаза с таким гневом, что она тут же испугалась.

— Я не Пинкертон.

— Но был им.

Он прищурился.

— Я не называл свою фамилию, Ангел.

Ох. Он думал, что ее послали Пинкертоны, или что она как-то уже узнала, кем он был. Ирен замотала головой.

— Нет, могила снаружи. На кладбище. Люси Пинкертон.

— В мире много Люси.

— Но ходит за тобой только одна. Она привела меня к могиле после того, как ты впервые нанес на меня татуировку. Я не знала тогда, кем она была. Она просто хотела, чтобы я увидела это. Словно там было что-то важное. Думаю, она хотела, чтобы я знала, что она — твоя мама.

Он отвел взгляд, глаза были встревоженными, а лицо — мрачным.

— Ты видела мою маму?

— Не видела. Духи стареют, как мы. Она похожа на свет. Следует за тобой, следит, чтобы ты был в порядке, — Ирен прищурилась, пытаясь увидеть свет за ним, раз они говорили о ней.

Не вышло. Она видела тень, что тоже следовала за ним. Тьма, от которой Ирен дрожала, потому что такой дух она видела в своем отце.

Букер снова глядел на нее.

— Ты же не смотришь сейчас на мою мать?

— Не думаю.

— Как это выглядит?

Ирен пожала плечами, стараясь не двигать рукой, хоть он не татуировал ее в тот миг.

— Тень? Духи всегда выглядят по-разному, зависит от того, кем они были в жизни. Некоторые как люди, другие как трупы, а есть те, кто как свет.

— А это?

Почему он давил на нее? Люди не хотели знать, как выглядели их демоны. Он не мог переживать из-за того, кто его преследовал. Он не интересовался ее способностями видеть духов. И никогда раньше не спрашивал.

Но в этот раз было по-другому. В этот раз он склонился к ней, хрипло дышал. Ее ответ был важен для него. Важнее всего, что он пережил.

— Этот — тень, туча, что порой следует за тобой, обычно, когда ты принимаешь решение, и оно… плохое, — она не была уверена, что могла озвучивать последнее. Это все было ее мнением, и плохие решения с ее точки зрения могли быть хорошими для других.

Букер, казалось, понял. Потому что отклонился на стуле и вздохнул.

— Тогда это старый добрый папаша.

— Твой отец тоже мертв? — спросила она.

— Все в моей семье мертвы, Ангел. Все, кроме меня.

Это было ужасно печально. Хоть она не хотела снова видеть свою семью, Ирен утешало то, что они были живы. Она не желала им ничего плохого, хоть они и устроили ей сложную ситуацию.

Они все еще были ее семьей. Ее кровью.

Она тихо смотрела, как он взял тату-пистолет и продолжил работу. Краски появлялись на ее руках, такие красивые и яркие, что ее глаза болели.

Но она не думала о татуировке. Она думала только об этом странном мрачном мужчине, который долгое время оставался один. Совсем один. Не было его крови в мире, продолжившей бы его историю.

— Букер? — спросила она.

— Что такое, Ангел? Я пытаюсь сосредоточиться.

— Как они умерли? — вопрос вдруг показался очень важным. Словно дух над ее плечом шептал его ей на ухо.

Он замер.

— Я убил их.

До того, как она пришла сюда, она бы испугалась его. Подумала бы, что он был просто убийцей, и ей нужно было бежать как можно дальше.

Все изменилось. Она изменилась за короткое время, узнав этих людей. Узнав его.

Теперь слова добавили бремя ее душе и сердцу. Она знала, что ему было больно говорить это. Ирен видела это по его опущенным плечам. По напряженной челюсти, словно он ждал, что она осудит его.

— Ох, — ответила она. — Надеюсь, они этого заслуживали.

Он посмотрел на нее, глаза пылали.

— Один из них — да, — а потом мрачное выражение смягчилось до печали. — Другой попросил об этом.

Ирен не знала, что сказать. Она почти ощущала его боль, исходящую волнами, пронзающую ее душу. Она хотела обнять его, притянуть так, чтобы он ощутил биение ее сердца.

Букер не даст ей так сделать. Он твердо стоял на своем. Гордился тем, что мог быть один, даже если это было не лучшим для него.

И она не давила на него. Она кашлянула.

— Это тяжелое бремя для одного.

Он облизнул губы.

— Так и было.

Ее сердце сжалось. Он ее погубит. Он был разбит, ангелом с обломанными крыльями, упавшим на землю в одиночестве. И остался один с тысячей молитв без ответа.

Ирен отклонила голову и вздохнула.

— Я рада разделить бремя.

— Оно тяжелое для такой крохи, как ты.

— Я сильнее, чем выгляжу, — впервые в жизни она верила словам. Ирен ощущала, что могла выступить перед любой армией, если так она могла защитить его.

Букер рассмеялся, тату-пистолет снова загудел.

— Да, Ангел. Я начинаю это понимать.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Я не возьму ее в магазин, — прорычал Букер, отворачиваясь от главы цирка. — Ей не нужно туда идти.

— Ей нужно. Я устал от того, что она носит одолженную одежду Эвелин, — Фрэнк снова встал перед Букером и помахал кошельком. — Отправляйтесь в город, купи ей одежду, в которой она сможет выступать. Добавь, чтобы она не носила тут все время чью-то одежду.

— Она еще не выступает. Я еще не научил ее использовать то, что я ей дал.

Он не хотел, чтобы она выступала. Он не хотел, чтобы она стояла перед толпой, широко открыв от страха желтые глаза. Они сожрут ее заживо. Толпа ощущала страх.

— Я не просил, Букер, — Фрэнк хлопнул кошельком по его груди. И я не говорил тебе заставлять ее выступать. Но ей нужно быть на сцене. Привыкнуть к взглядам. Она такая робкая, что упадет в обморок, когда мы попросим ее говорить. Я не бросаю ее волкам. Я прошу тебя провести ее в эту жизнь.

Фрэнк вышел из комнаты. Он имел право злиться. Букер всегда думал, что люди были готовы навредить другим, просто потому что они могли. Фрэнк тоже это понимал.

Он все еще не осознал, что Фрэнк был хорошим. Может, потому что не хотел верить, что хорошие люди существовали.

Только Фрэнк видел в циркачах людей. Фрэнка принесло рекой туда, где они выступали раньше, он пострадал от Пинкертонов. Даже Букер видел тогда, что Фрэнк был добром, которое пришло к ним.

Потому он спас его жизнь.

Качая головой, он смотрел на кошелек в руках. Он не хотел брать ее в город, потому что не хотел, чтобы люди пялились на нее.

А они будут. Она будет идти рядом с ним, так что они будут пялиться. Пытаться понять, что такое милое и невинное создание делало рядом с таким монстром, как он.

Было ли дело в его гордости, а не ее? Букер не хотел так думать, но боялся, что она увидит их лица, а потом посмотрит на него и увидит то, что видели все те люди. Что он был зверем. Изгнанным сыном Пинкертонов, который испортил себя.

Букеру было больше некуда идти после того, как он оставил Пинкертонов. Он был фриком в татуировках, который до этого учился убивать. Разрушать.

Никто не хотел дать ему шанс, и он не винил их.

Пока не нашел цирк, конечно. Там ему дали шанс. Дали выступать, когда никто не хотел даже быть возле него. Но даже внимание на сцене было омрачено темными мыслями, ненавистью и презрением к себе, которые он не мог прогнать.

Букер сунул кошелек в задний карман и пошел на кухню, где ждали все остальные. Девушка будет там. Она всегда была в стороне их семьи, голодно смотрела на них.

Он узнавал те глаза. Букер всю жизнь голодал по такому же.

Как он и ожидал, Ирен стояла у стены кухни, возле двери, ведущей к спальням. Простое белое платье покрывало сегодня ее тело. Оно было велико ей, точно было сделано из одного из старых платьев Клары для выступлений. Она всегда была ближе всех к двери, словно планировала убежать при первом же шансе.

Он не хотел устраивать шум. Никому не нужно было знать, что они идут в город. Он не был мальчиком на побегушках, он уже играл эту роль недавно, но ему нужно было проследить, чтобы она получила все, что ей было нужно. А не все в доме.

Он обошел других артистов, добрался до нее и прислонился к стене рядом. Он дал ей еще миг смотреть на остальных. Они ничего не готовили: было поздно для обеда и рано для ужина. Но они делали закуски и чай, дразня друг друга.

Он едва слышал свои мысли из-за их криков.

Порой Букеру хотелось быть открытым. Он хотел общаться с ними, смеяться и шутить как они, не переживать, что скажет что-то не то и испортит им веселье.

Он никогда не был как они, и он перестал пытаться. Он взглянул на Ирен и тихо спросил:

— Готова пойти в город?

— Мы идем в город? — она не смотрела на него, все еще глядела, как Кроха пытается обхватить чашку ладонями, что были слишком большими для этого.

— Фрэнк не сказал тебе?

Ирен покачала головой.

— Он хочет, чтобы мы нашли тебе наряд для выступления. И чтобы ты привыкла к пребыванию на сцене, чтобы мы начали учить тебя выступать.

— Я не хочу в город, — тихо ответила она и взглянула на него. — Я боюсь, что увижу родителей.

— Они увидят тебя со мной, Ангел, и не захотят забирать, — может, слова звучали слишком жестоко, но они были правдой.

Ее родители посмотрят на его татуировки и поймут, что произошло. Она была загрязнена, их чистая дочурка уже была не той, кем они могли гордиться.

Она должна сама захотеть пойти с ним. Если она хотела быть испорченной им, то они пойдут в город вместе.

Он кашлянул, сунул руки в карманы брюк.

— Тебя может отвести Даниэль. Он знает об одежде почти столько, сколько и я. То есть, не так и много.

Ирен смотрела на него, и ему стало не по себе от веса ее взгляда. Он был тяжелым, давил на его плечи и макушку, и ему хотелось вжаться в пол.

— Нет, — ответила она. — Если я пойду в город, то только с тобой.

Проклятье, он лишился воздуха. Она доверяла ему, а не кому-то еще в цирке. Он кивнул на Кроху, чтобы проверить.

— Он тоже хорошо защищает людей.

— Это хорошо. Но я лучше пошла бы в город с тобой.

Он не знал, что с этим делать. Никто не доверял ему, кроме его семьи в цирке. Они знали, что он помогал им подняться, если было нужно. Или сбивал других на землю, если они осмеливались задеть членов его семьи.

Даже если он был с ними не очень близок.

И он не стал зацикливаться на смущающих мыслях, а хрипло ответил:

— Тогда идем, — и пошел прочь.

Он знал, что она следовала за ним, не нужно было даже оглядываться. От ее присутствия волоски на его руках вставали дыбом, кожу покалывало.

Татуировка на груди кололась. Он потер ее поверх рубашки, хоть ему хотело бежать от одного факта, что она двигалась. Она не должна была заставлять тату двигаться. Цвести.

Нет. Он гордился тем, что мог отделить эмоции от тела. Он не развалится из-за того, что женщина доверяла ему.

Букер дошел до машины и хотел сесть за руль. Но мама вбила вежливость в его кости. Ирен была леди. Несмотря на его чувства, она заслуживала уважения.

И он остановился у пассажирской дверцы, открыл ее и ждал, пока она устроится.

Она улыбнулась, ему, садясь в машину.

— Спасибо, Букер.

Даже от благодарности его сердце трепетало, и хотелось поступить глупо. Поцеловать ее. Он скрипнул зубами и осторожно закрыл дверцу.

«Не хлопай», — сказал он себе.

Он сел в машину и направил ее на дорогу, ведущую в город. Поездка была неловкой и тихой. Он старался придумать, что сказать, завести не обычный разговор, обнажить их души. Он не мог вытерпеть тишину сейчас, когда уже ощущал так много из-за того, что она была близко.

Ирен справлялась неплохо. Она смотрела, как проносятся деревья, и люди идут по дороге. Она не боялась, насколько он видел. Ее лицо было расслабленным.

Ей было удобно рядом с ним? Он не был ни с кем еще так в жизни. Он всегда задавался вопросом, что они думали о нем. А потом, когда получил татуировки, думал, почему они не могли думать о чем-то другом, а не о нем.

Он остановил машину за одним из магазинов женской одежды. Он хотя бы знал, что тут ей помогут.

— Оставлю тебя с этим, — он протянул ей кошелек Фрэнка. — Я подожду тут.

— Ты не пойдешь со мной? — спросила она.

— Нет.

Она нахмурилась, морщинки на лбу и между глаз были такими милыми, что он хотел их коснуться.

— Почему?

— Они не окажут тебе услуги, если я буду нависать за тобой, — он указал на татуировки на своем лице и шее. — Это я скрыть не могу, Ангел. Ты будешь в порядке. И если я буду нужен, оставь кошелек и приходи за мной.

— А если…? — она посмотрела на город, кусая губу. — А если там мои родители?

Он думал об этом, так что оставил машину там, где мог следить за людьми, идущими к магазину. Ее родители не приблизятся.

Конечно, был шанс, что она не была на них похожа. Они могли пройти мимо, и проблем станет больше.

И от страха на ее лице ему хотелось что-нибудь ударить.

— Я постою снаружи, — он вышел из машины и тут же обошел ее. Он открыл дверцу и протянул темную от чернил руку. — Идем, Ангел. Тебе нужно понять, кто ты на сцене.

— Я еще не была на сцене, — она сжала его ладонь, и он помог ей выбраться.

— Это не важно. Мы те, кем хотим быть на сцене. Каждая клеточка нашей души выходит, и вне выступления таких людей никто не захотел бы принять.

— Кто ты, когда выступаешь? — спросила она. Ее большие глаза смотрели на него, большие от любопытства и надежды, что он расскажет ей что-то необычное.

В тот миг он хотел быть всем, чего она ожидала. Он хотел быть хорошим, дать ей весь мир. Он буркнул:

— Хороший человек.

Он пошел к магазину, где собирался ее ждать. Часы, если понадобится. Но, скорее всего, она будет в магазине одна. При виде него все разбегутся от входа. И магазин поторопит ее с новой одеждой, чтобы вернуть посетителей.

Он надеялся, что она была не против.

Они добрались до магазина, и он понял, что все еще держал ее за руку. Вел ее в толпе людей, не отпуская.

Букер бросил ее пальцы, словно они обжигали его.

— Иди. Дай им понять, что тебе не нужна дешевая одежда. Нам нужно то, что прослужит долго.

— Хорошо.

Ее волос был таким светлым. Он не понимал, как кто-то мог источать столько невинности и доброты звуком.

Может, пока она будет в магазине, он сможет навести порядок в голове. Из-за нее он вел себя глупо. Букер кивнул ей и смотрел, как она уходила в магазин, колокольчик над дверью звякнул.

Перед магазином сесть было негде. Он не собирался сидеть на земле, так что прислонился к белой стене, скрестил руки на груди и решил ждать, сколько нужно.

Люди смотрели на него, проходя мимо, задерживались взглядами на татуировках на его ладонях, шее и лице. Они прижимали детей к себе и спешили увести их, убежать по делам.

Он не понимал их страх. Он не выглядел как тот, с кем хотелось поболтать, но он и не бросался на них. У него не было пистолета, и он не угрожал никому в городе.

Они боялись его, потому что не знали, как еще реагировать. Он отличался, и страх позволял им не сойти с ума.

Время пролетело быстрее, чем он ожидал. Он следил за людьми, а потом колокольчик звякнул снова, и Ирен появилась перед ним с пакетом в руке.

— Это все? — спросил он.

— Мне не нужно много.

— Ты должна была купить себе гардероб, — он махнул рукой на ее тело. — Чтобы покрыть все это не на один день.

— Я маленькая. Мои вещи не занимают много места.

Он сомневался, что она купила себе достаточно одежды. Это раздражало, и она заслуживала не обноски, но он при этом гордился ею по странной причине. Она не стала бездумно тратить деньги, что он ей дал. Она отыскала несколько вещей, которые уместились в один пакет.

Он не думал, что она пользовалась ими. Уже нет. Сначала ему так показалось, когда она пришла в их дом, дикая и испуганная, как котенок в бурю. Конечно, он сразу подумал, что она хотела, чтобы ее жалели.

Но она уже много раз себя проявила. Она пришла в цирк не из-за того, что хотела чего-то от остальных. Ирен просто хотела свободы.

Он протянул руку.

— Это было быстрее, чем я ожидал.

— У нас есть несколько минут? — спросила она, посмотрела на улицу, а потом на него.

— Тебе нужно что-то еще?

— Просто… — она покачала головой. — Наверное это глупо. Но я хотела бы побыть пару минут наедине с Ним, если ты не против.

Волоски на его шее встали дыбом. Она сошла с ума? Он ждал ее тут, а она бежала в другие объятия?

Букер ожидал… не важно, что он ожидал. Она могла делать, что хотела, он не владел ее вниманием.

Даже если бы хотел.

— Кого ты хочешь увидеть? — спросил он, оглядывая улицу. Мужчина стоял на углу, прикрыв глаза шляпой. Светлые волосы торчали из-под нее, и он был довольно красивым, мог ее привлечь. Это был он? Или тот темноволосый мужчина, который смотрел на Букера так, словно хотел вонзить в него нож.

Ирен указала на улицу.

— Букер.

Он проследил за ее пальцем и понял, что она говорила не о мужчине. Не о физическом мужчине, которого он мог ненавидеть. Она указывала на церковь и говорила о Боге.

— О, — он кашлянул. — Тогда иди.

— Ты не идешь со мной?

— Я не хожу в церкви, — он провел рукой по голове, вдруг ощущая себя неловко. — Бог за мной не приглядывал. Я не вижу смысла проявлять ему симпатию.

— Может, такой был план, — она криво улыбнулась. — Я быстро.

Она побежала по улице, и он впервые задумался, как быть мужчиной, которого она заслуживала. Тем, кто держал бы ее за руку, сидя в церкви, молился с ней, просил силы дать ей все, что она заслуживала.

Но он не знал, как быть таким. Букер смотрел, как она спешит по улице, и думал, что будет, если он пойдет за ней.

Ее белая юбка пропала за дверью простой церкви. Это здание пугало его. Белое строение, черные ставни, высокая башня. Это место снова и снова отказывало ему, и люди там хоть и должны были принимать других, быстро осуждали.

Букер сунул руки в карманы, неловко смотрел на землю. Люди на улице обходили его, некоторые тихо спрашивали:

— Что он тут делает?

Не важно. Он слышал это много раз в жизни. Они могли думать, что хотели, о его цели. Может, он пришел украсть их детей ночью или ограбить их дома.

Они не могли ничего с ним сделать. Он не совершал преступления.

Конечно, офицер полиции, идущий к нему, не был с этим согласен. Букер скрипнул зубами, расправил плечи.

Мужчина приподнял фуражку, синяя форма была выглажена, козырек бросал тень на глаза.

— Утро.

— Утро.

— Мне нужно знать, зачем вы тут, сэр.

— Хожу по магазинам со своей дамой, — сколько еще его будут беспокоить сегодня?

Офицер огляделся и кашлянул.

— Боюсь, я не вижу дамы.

— Она в церкви, — он посмотрел на мужчину, гнев кипел в груди. Змея зашипела, двигаясь под его кожей. Странно, но он ощущал, как перья шуршат на правой руке.

Букер давно не ощущал, как та татуировка двигается сама по себе. Орел был одним из его первых, и он забрал больше глаз, чем Букер хотел признавать. Он был кровожадным, когда его выпускали.

Он редко выпускал орла.

Офицер побледнел и шагнул в сторону.

— Тогда попрошу забрать ее, сэр. Хороший день для прогулки.

Иначе говоря, им нужно было уйти, пока офицер не устроил проблемы. Бывало хуже. Многие не предлагали такой вариант, а сразу пытались его побить.

Букер кивнул, пересек улицу к церкви. Пусть офицер кричит на него, сколько хочет. Это не тревожило Букера. К счастью, офицер отпустил его.

Он прошел к двери церкви и выдохнул. Он не хотел заходить в дом божий. Слишком много людей его бросили, и ему не нужно было, чтобы это сделал и Всевышний.

Но она не отвернулась от Него.

Может, и ему не стоило. Букер прижал ладонь к двери и прошел в церковь.

Внутри было так, как он и помнил. Скамьи стояли рядами, тянулись к кафедре, где из дерева был вырезан ангел, поднявший руки с раскрытой Библией. Окна с витражами тянулись в два этажа, и на каждом была история из Ветхого Завета. Солнце проникало сквозь цветное стекло, бросая радугу красок на ее спину, где она стояла на коленях на полу.

Ее белое платье окружало ее, как лепестки лилии. Она сцепила ладони у груди, напевала старый гимн, и звук поднимался к потолку. Чистота ее голоса была тем, что он еще никогда не слышал.

Это были трели птиц рано утром. Яркое чувство, когда улыбался любимый. Перезвон колокольчиков, кристально чистый.

Звук окутал его, поднял волоски на руках и лишил воздуха. Он слышал шорох ветра. Цветы на его груди двигались, лепестки раскрывались под кожей.

Он не успел отреагировать, бабочка отцепилась от его ключицы и выползла из-под ткани. Она полетела. Трепет ее движений подражал стуку его сердца, бабочка летела к потрясающей женщине, сидящей на коленях на полу.

Он затаил дыхание, бабочка опустилась рядом с ней на темный пол. Голубые крылья мерцали на свету, мягко опустились. Бабочка оставалась рядом с ней, и он услышал ее голос, тихий и медленный, пока она пела колыбельную.

«Боже, — подумал он, — дай мне сил оставить эту женщину. Она заслуживает нечто большее, чем я».

Но Бог, как всегда, не отвечал. А облако сдвинулось с солнца, и все вдруг стало ярким. Она была потрясающей. Невероятно красивой, на платье переливались цвета, окутывающие красоту ее личности и силу ее характера.

Он не мог тут оставаться. Он не мог смотреть, как она молится, пока он скрывался как какой-то зверь в тенях, ожидая момента, когда она ослабеет.

Мысли в его голове не были чистыми, не годились для церкви. В тот миг он хотел поглотить ее целиком. Разорвать все, что делало ее идеальной, растерзать это руками, которые познали так много жестокости.

Букер хотел ее ранить за то, что она была всем, чем он не мог быть.

Но он хотел защитить ее от всего, что в нее бросит жизнь, что с ней сделают люди.

Он хотел любить ее. И он не знал, как это сделать.

И он отвернулся от красивой женщины на полу церкви. Он ушел от видения, хоть оно пылало в его глазах. Он уходил и ощутил нежное прикосновение крыльев бабочки на ключице.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ирен коснулась пальцами темного пятна на деревянном полу. Она видела бабочку. Как иначе? Бабочка была потрясающей. Нежные крылья, на которых переливалось солнце, и мягкие движения.

Она как-то поняла, что это был Букер. Хоть он не умел выражать эмоции словами, она ощущала глубину в нем, которую никто давно не видел. А то и вообще не видел.

Бабочка была первым шагом к безопасности для нее за годы, и она не знала, как отблагодарить его за это.

Она переплела пальцы, дала себе расслабиться. Всю жизнь она боялась в этом месте, но не была одна.

Даже сейчас призраки ходили мимо нее с большими глазами, надеясь, что она заметит их. Они проходили сквозь стены, выбираясь из могил, спешили к ней. У некоторых еще были глаза, у других — нет. Некоторые ползли на четвереньках, стонали, поднимаясь по лестнице и кафедре.

Но после времени в цирке она не боялась их. Им что-то от нее было нужно. Они не хотели использовать ее, а хотели ее помощи. Они умоляли, а она отчаянно хотела помочь им.

Она поймет со временем, как им помочь. Как общаться так, чтобы они не все время приходили к ней.

— Этого ты от меня хотел? — спросила она, глядя на главный витраж. Бог смотрел на нее, лицо скрывал луч солнца, падающий оттуда, где были его глаза. — Ты хотел, чтобы я помогала людям?

Это было вероятно. Это всегда было его планом, как бы отец ни ругал ее. Ирен хотелось верить, что все они распространяли добро и любовь. Порой понять не удавалось сразу.

И что ей делать с Букером? Она знала, что он приходил в церковь, хоть и был против. Ирен было все равно, приходил он ради веры, или чтобы проверить ее. Он хотел защитить ее, всегда хотел. Для нее это было важнее, чем его слова.

Но она не знала, как помочь ему. Призраки вокруг него казались знакомыми. Их энергии были близки к нему, и она подозревала, что они влияли на его решения.

Духи жестоко погибших задерживались. Незаконченные дела или месть были причиной, но ей казалось, что было что-то еще, связанное с его родителями. Они пытались влиять на его жизнь? Даже после смерти?

В голове кружилось слишком много вопросов, и, может, потому она не сразу уловила звук. Но приближающиеся шаги привели ее в чувство.

Она сцепила пальцы перед грудью, чтобы не была заметна их дрожь.

«Прошу, только не отец, — думала она. — Отпусти меня из церкви без разговора с ним».

Она не хотела ссоры. Хоть длинные рукава платья скрывали татуировки, она использует их, если нужно. Хотя бы покажет. Она не могла делать то, что делал Букер, угрожать миру своим существованием, но этого хватит.

Она могла позвать его. Она не хотела драки в церкви, но… если что, цирк показал ей, что она могла выжить в таких ситуациях, если хотела.

— Здравствуй, дитя, — низкий голос принадлежал нее отцу, но она заскулила.

Экзорцист.

Она судорожно выдохнула.

— Отец, — но не ее отец, не по крови.

— Милое дитя, что ты тут делаешь? Завтра воскресенье. Тогда и будешь молиться.

— Я хотела поговорить с Богом наедине, — она медленно опустила ладони на колени, сжала пальцами ткань платья, молясь, чтобы Он прогнал пастора. Мужчина узнает ее.

Как иначе?

Пальцы коснулись ее макушки, нежные и добрые.

— Молящимся Богу тут всегда рады. Особенно тебе, Ирен.

Стук сердца стал таким сильным, что она не могла дышать. Ей всей душой хотелось бежать, лететь, делать что-то, чтобы спастись от этого мужчины. Но она не могла. Она застыла от звука этого голоса и сожалеющего взгляда Иисуса на витражах вокруг нее.

Пастор склонился к ней, и его тень поглотила ее.

— Мы искали тебя, милая. Или мне говорить это твоему демону?

— Я не одержима, — выдавила она.

— Все так говорят, — он сжал в кулаке ее волосы, резко повернул, заставляя ее посмотреть на него с испуганным вскриком. — Но я сделаю тебя снова чистой.

— Прошу, не…

Он потянул ее к кафедре за волосы, поднял по ступенькам и потащил по сцене к комнатам пастора. Она не хотела туда и с ним.

Ирен ударила его по ногам, громко закричала. Он склонился и зажал рукой ее рот.

— О, нет, — прорычал он. — Никто нам не помешает в этот раз.

Духи, которые пришли к ней на помощь, повернулись к нему. Десять мертвых мужчин и женщин, одежда свисала лохмотьями с их тел, глаза были злыми. Они порвали бы его на клочки, если бы могли. Но они не могли.

Потому что помочь ей теперь могли только мертвые.

Она должна что-то сделать. Как-то защитить себя, хоть и не знала, как.

Что сделал бы Букер? Он знал бы, как освободиться.

Ирен провела ногтями по рукам священника. Он зло зарычал, сильнее сжал ее волосы и выругался.

Выругался? С каких пор священники так делали?

Пастор вдруг отпустил ее, волосы упали на ее глаза. Что-то гудело в ее ушах, но она не могла понять, что. В ушах звенело? Он как-то ударил по ее голове и отключил?

Дверь церкви распахнулась. Дерево ударило об камень, звук разнесся эхом, и витражи задрожали в рамах.

Ирен вздрогнула, сжалась и обвила руками колени. Она не могла дышать. Почему она не могла вдохнуть? Она лишь слабо хватала ртом воздух, от этого голова кружилась. Кожа головы болела, словно он вырвал клочья ее волос.

Она подняла голову, ожидая увидеть отца на пороге. Но свет солнца падал на Букера, мстящего ангела, пришедшего смести все с пути.

Другой человек стоял за ним, худая фигура была знакомой. Даниэль? Что он тут делал?

Букер пошел к ней, руки были в карманах, он смотрел на пол. Священник встал за ней. Шорох ткани донесся до ее ушей, он поправлял свою одежду.

— Сэр, боюсь, вы пришли не вовремя.

Букер не слушал его. Он медленно шел к ним, пока не добрался до ступеней. Потом он поднял голову и посмотрел в ее глаза.

— Нашел знакомого на улице.

— Это я вижу, — прошептала она.

— Тебе пора домой.

Она глубоко вдохнула носом и кивнула. Она медленно встала на колени, потом решила встать.

Священник опустил ладонь на ее плечо, не позволил ей подняться с колен. Она осталась у кафедры с открытой Библией.

— Она останется тут. Это дело Бога, сэр. Уверен, вы понимаете. Женщина подозревается в одержимости. Ее душу нужно очистить.

Мышца дергалась на челюсти Букера, но только так он отреагировал на слова пастора.

— Ирен.

Она выбралась из хватки пастора, спустилась по ступенькам и подбежала к Букеру. Она хотела обвить его руками, но что-то остановило ее в последний миг. Что-то темное и красное сияло в его глазах.

— Букер? — прошептала она.

— Иди с мальцом.

Спрашивать не было смысла. Ирен поспешила к Даниэлю. Он опустил руку на ее плечи и отвернул от алтаря к двери, в которую падал свет солнца.

Ирен оглянулась, змея отделилась от шеи Букера и сползала по его боку. Существо было в шесть футов длиной, а то и длиннее. Она подняла голову и зашипела на священника, а тот отпрянул на шаг, его лицо было пепельным, а глаза — большими.

— Ты не идешь с нами? — спросила она.

Букер оглянулся на ее.

— Нет, Ангел. Нам с этим человеком Бога нужно решить дело.

Он закатал рукава и отвернулся от нее. Тень за ним стала больше.

Ирен знала, что оставаться и смотреть не стоило.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Букер смотрел на сигарету в дрожащих руках. Он старался не смотреть на разбитые костяшки. Кровь текла по безымянному пальцу медленной струйкой.

Он пришел к их дому в болоте, но теперь не знал, что делать. Фрэнк взглянул на него и указал на подвал, чтобы никто не видел, что случилось. Наверное, к лучшему.

Никто не должен был увидеть его костяшки или изорванную рубашку. Им не нужно было видеть его спутанные волосы, обычно старательно уложенные назад, или кровожадный взгляд. Он давно так не бился.

Он почти стыдился признавать, что скучал по этому.

Он поднял сигарету к губам, затянулся и медленно выдохнул. Его легкие сдавило. Дым вырвался парой облачков, недоделанные круги опускались вяло на землю.

Проклятье.

Что он наделал?

Кожа на его костяшках кровоточила от того, сколько раз он ударил пастора. Снова и снова, хоть он молил о пощаде.

Он поднял ладонь, заметил, как сильно она дрожала. Он не мог даже поднести сигарету ко рту. Он был разбит.

Что он сделал? Еще и с чертовым пастором?

Он бросил сигарету и растоптал. Он опустил голову на ладони, встал на колени. Он дрожал как лист в бурю, но не мог прекратить.

Это был не он. То существо, радующееся запаху крови, смеющееся от боли других людей. Он оставил ту жизнь давным-давно.

Букер так гордился тем, что оставил прошлое на глубине, и что зверь не вылезет из могилы.

Но он вылез.

Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел отползающего пастора. Он видел, как его глаза почти выпадали из головы, и следы его ногтей на полу. Мужчина лепетал, когда татуировки сорвались с Букера как призраки.

Змеи сползли с его тела, десять змей шипели и двигались по ступенькам. Пауки поднялись с его спины, спустились по его плечам и груди. Цепи гремели. Орлы кричали, перья взлетали в воздух. Лев ревел вдали, звук вырывался из груди Букера, он стал смесью мужчины и монстра.

Пастор сорвался, когда Букер только показал себя. Чудище внутри него било кулаком по лицу мужчины снова и снова. Снова и снова.

Священник плюнул в него кровью и слюной, попал на рваную рубашку и грудь Букера.

— Ты только доказываешь, что она одержима. Маленькая девочка, как она, никогда не стала бы твоей шлюхой.

Он сорвался.

Татуировки на его черепе, скрытые его волосами, о которых никто не знал, отделились от кожи. Два рога поднялись, озаренные солнцем, падающим сквозь витражи.

Пастор перекрестился и пытался убежать.

— Демон, — пробормотал он.

Тогда Букер так себя и ощущал. Он хотел уничтожить мужчину, убить его и ощутить его кровь на своих ладонях, знать, что он больше не тронет Ирен.

Он выдохнул судорожно, посмотрел на сигарету, дымящуюся на полу. Он почти жалел, что потушил ее. Он мог так поджечь весь дом и его. Может, было бы не так плохо это сделать.

Сколько раз ему доказывать, что он — не монстр? Сколько раз он будет близко к убийству или завершению работы, пока его не вернут на землю? Он так устал быть этим зверем, который хотел ранить и убивать.

Он не слышал, как открылась дверь его комнаты, но уловил тихие шаги и увидел край белой юбки. Ткань собралась на земле, девушка опустилась на колени перед ним.

Букер не хотел, чтобы она приходила сюда. Не когда он был таким. Он не хотел, чтобы она видела его в гневе, с кровью на руках и виной, терзающей его.

Если она тоже подумает, что он — монстр, он не выдержит.

Юбка подвинулась на полу, она коснулась его предплечий. Нежные пальцы, она будто никогда в жизни не трудилась. Она погладила его руки, добралась до ладоней.

Он позволил ей убрать ладони с его лица. Он снова поразился тому, какими маленькими были ее ладони по сравнению с его. Как просто они умещались в его, словно маленькие птички, которых он мог укрыть от мира.

Вдруг он посмотрел на нее. Он хотел увидеть страх в ее глазах, понять, что он был один. Букер долго выживал так, не важно, если кто-то еще так думал. Монстры жили в тенях мира. Это было его место.

Он избил священника в доме Бога.

Было неправильно, что она трогала его ладони в крови незнакомца. Но она не вздрогнула, не посмотрела на его лицо. Ирен глядела на его ладони, нежно провела большими пальцами по засохшим костяшкам.

— Ты не должна меня трогать, — хрипло прошептал он, ощущая, что вот-вот разобьется.

Она не ответила. Она подняла его ладони к губам, нежно целовала кончики его пальцев.

Она не знала, что делала с ним. Простое прикосновение, миг, когда нежные губы задевали ладони, что были оружием…

Букер не знал, что делать.

— Ты спас меня, — прошептала она. — Спасибо.

— Я не…

— Ты спас, — перебила она. А потом посмотрела на него со слезами, лишившими его сил. — Ты не монстр, Букер. Ты — ангел, который забыл, что у него еще есть крылья.

Она встала и оставила его в подвале одного. Его костяшки болели, он был раздавлен.

Но впервые за годы на душе было немного легче.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Рука скелета схватила ее за плечо, сжала крепко. Раньше Ирен поежилась бы от страха и задумалась, что существо хотело от нее. Она сжалась бы, молясь, чтобы мертвец пропал и оставил ее в покое.

Теперь она знала, что он не пытался привлечь ее внимание или запугать. Дух хотел утешить ее.

Он не мог говорить. Нижняя челюсть отвалилась, сгнила. Дух был соединен с телом, которое уже давно бросили в болото. Грязь замедлила его гниение, облепила ткань, защищая ее на годы.

Она глубоко вдохнула носом и выдохнула ртом. Сцена была прямо перед ней. Всего два шага, и все ее увидят.

Так и должно быть, конечно. Фрэнк быстро объяснил ей, как себя там вести. Ни на кого долго не смотреть. Не говорить и не сбивать. Делать то, что скажет Букер, и все будет в порядке.

Вот только она еще не видела Букера. Его нигде не было видно, но выступление не отменили. Фрэнк сказал ей просто выйти на сцену, если он не появится. Букер бывал странным, по словам Фрэнка. Но на шоу он будет. Никто никогда не пропускал представление.

Труп рядом с ней снова сжал ее плечо.

— Знаю, — прошептала она. — Знаю, я должна туда выйти, но я не знаю, что делать. Просто стоять там? Мне даже ничего не нужно говорить.

Он потянул за ее платье у плеча, и она знала, что он пытался сказать. Ее одежда не позволяла слиться с толпой.

Эвелин отдала ей это платье для вечера, сказав, что она выбрала то, что было милым и неожиданным. Ирен было удобнее в корсетах в форме сердца и пышных юбках. Это было слишком сексуальным и открытым. Черный бархат тянулся по ее телу как вторая кожа. Спина была полностью открыта, волосы ласкали ее ребра прохладой, а впереди ткань немного приоткрывала грудь. Юбка облегала бедра и становилась свободной ниже колен. Длинные рукава заканчивались треугольниками на ее костяшках, и там их удерживали сияющие бриллиантами кольца.

Труп чуть подтолкнул ее к сцене.

— Пора, да? — ответила она. Толпа уже ерзала на стульях, ожидая следующее выступление.

Она посмотрела на другую сторону сцены, где стояли другие артисты. Фрэнк в цилиндре, Эвелин в красном платье и остальные в костюмах, что были немного поедены молью, но оставались красивыми.

Фрэнк указал на сцену и пошевелил пальцами. Пора двигаться, хоть ей было страшно выходить туда одной.

Где был Букер?

Она могла это сделать. Все будет хорошо, что бы ни случилось. Если ей придется идти на сцену и как-то развлекать людей, она справится.

Ирен сбежала от экзорциста. Дважды. Она могла все. Она убежала из дома и попала сюда, путь привел ее сюда не случайно. Оставалось следовать ему и дальше.

Она шагнула вперед, еще, и вдруг оказалась перед зрителями и едва могла дышать. Сколько их сегодня собралось? Фрэнк говорил, что шестьдесят?

И все глядели на нее. Ожидали от нее чего-то.

Она хрипло дышала, и звук, казалось, окружал ее эхом, словно перед ней был микрофон. Она посмотрела в глаза нескольких людей, глядящих на нее с жалостью из-за ее дрожи.

Ирен искала в толпе темноглазого мужчину, ставшего ее спасением. Букера нигде не было видно. Татуировок не было на коже людей вокруг нее. Никто не хотел помочь ей, кроме трупа, вышедшего за ней на сцену.

Ее голос дрожал, она тихо спросила:

— Букер?

Зов, казалось, лопнул, как пузырек над толпой. Ее голос вызвал рябь в толпе, тихий шепот вопросов. Что случилось? Это было выступление? Женщина нуждалась в помощи?

Она обвила руками талию, вдруг осознав, что одежды на ней не так много, как хотелось бы. Ее мама назвала бы ее шлюхой за такой наряд на публике. Отец побил бы ее.

Воспоминания о родителях всплыли в ее голове. Хоть она была свободна от них физически, в голове оставалась клетка, заставляющая ее стыдиться.

— Букер? — спросила она снова, уже чуть громче.

Она услышала шорох за занавесом. Она оглянулась, увидела, как Эвелин сжимает плечо Фрэнка. Он пытался выйти на сцену, лицо было красным от гнева.

Он злился на нее? Она делала не то, что должна была?

А потом все застыли, услышав низкое шипение змеи. Ирен повернулась, толпа охнула и расступилась, а существо, которое обычно было на шее Букера, ползло к сцене.

Змея казалась намного больше привычных двух метров. Она выросла до трех метров, а то и больше. Изумрудная чешуя мерцала в тусклом свете, толстое тело змеи отбрасывало тень на шатер. Это было невозможным для нее, но Ирен видела тени, будто сотни змей ползли к ней по шатру.

Ирен смотрела на змею, очарованная ее изящными движениями и трепещущим язычком, пробующим воздух. Змея поднялась по ступенькам, не спеша.

Рядом с Ирен она поднялась, и голова оказалась на уровне с ее. Змея покачивалась, желтые глаза были похожи на ее.

Кто-то в толпе проскулил, и она услышала тихое:

— Девочку нужно спасать?

Она не знала, как убедить их, что ей, конечно, не нужна была помощь. Это была часть Букера, змея никогда ей не навредит. Она была уверена в этом.

Ирен медленно подняла руку к голове змеи. Она погладила ее челюсть и смотрела, как змея наклоняется, чтобы Ирен могла дотянуться до ее плоской головы.

— Здравствуй, — ее тихий голос разнесся над замолчавшей толпой. — Где твой хозяин?

Змея покачнулась, тихо шипя, а потом посмотрела на зрителей.

Ирен проследила за ее взглядом, увидела, как ветер раскрыл ткань на входе в шатер. В тенях там стоял мужчина, в котором она узнала Демона. Падшего ангела. Человека.

Зрители повернулись с ней, их глаза расширились от шока и страха, а Буер сделал шаг в шатер. Он снова был обнажен по пояс. Одна подтяжка была на плече, другая свисала у бедра. Его черные брюки были великоваты и обвисли с одной стороны.

Он сжимал губами сигарету, ладони были в карманах. Кончик сигареты загорелся от глубокого вдоха, дым полился из его ноздрей. Он прошел в центр палатки, глядя только на пол.

Когда он был на половине пути к ней, он поднял голову. Его темные глаза были полны эмоций, которые она не могла назвать. Буря бушевала в нем, было слышно лязг цепей.

— Итак, — сказал он, голос ударил по залу как молния. — Красавица приручает чудище.

Толпа пропала перед ее глазами. Она видела только его: покачивающуюся сигарету, резкие черты его лица и силуэт плеч.

— Здравствуй, Букер.

— Вечерок, Ирен.

Она не видела его несколько дней, а он мог сказать лишь это? Он спас ее от пастора. Он успокоил измученную душу в ней, а сказал просто «Вечерок»?

— Где ты был? — спросила она.

Змея опустилась на сцену, стала обвивать ее ноги. Она поднималась по ее телу, пока не создала клетку вокруг нее. Чешуя скользила по ее бедрам, не душила ее, но мешала сойти с места.

— Неподалеку, — ответил он.

— Это все, что ты можешь сказать?

Кто-то в толпе прошептал:

— Это выступление?

Ирен не знала. Фрэнк сказал, что Букер всегда выступал, у него всегда был план, и ей нужно было просто стоять там. Она стояла. А теперь словно обнажала душу.

Букер выпустил еще дым.

— О, у меня есть куда больше слов, милая.

Кожа на его запястьях и шее замерцала. Цепи упали с его кожи, тяжело гремя о тело. Толстый металл сжал его шею так, что кожа покраснела, он дышал с хрипом.

Ирен бросилась вперед, но змея удержала ее на месте.

— Что ты делаешь? — проскулила она.

Его глаза покраснели, сосуды лопались от напряжения. Он охнул, направляясь к сцене, его лицо багровело.

— Букер, — рявкнула она.

Четыре шага к сцене, и он был почти рядом с Ирен. Его глаза закатились, и он упал на колено.

Она задыхалась, тихо всхлипывая, борясь со змеей. Та сжала Ирен сильнее. Толстое тело сдавливало ее колени, как тиски, почти до боли.

— Хватит, — сказала Ирен. — Букер, ты управляешь этим. Останови это!

Он выдохнул еще раз и посмотрел на нее темными глазами. И она увидела все в тот миг. Все, что было в его душе. Он смотрел на нее с таким восторгом, что ее сердце болело.

— Что ты делаешь? — спросила она, голос был сдавленным от слез, которые отказывались проливаться.

— Меняю плоть, — пропыхтел он. Другое колено Букера упало на сцену, руки свисали по бокам. Он стоял перед ней на коленях, словно молился. — Вознесись, Ангел.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — она вырывалась, впивалась в змею ногтями, но та не двигалась. — Букер, прошу.

Он сдавленно выдохнул, и прозвучало одно слово:

— Цвети.

Молния ударила ее изнутри. Ток пробежал по венам с силой, какую она еще не ощущала. Ее тело шипело, ладони покалывало, голова отклонилась. Магия лилась в нее.

Такого с ней еще не было. Каждый ее дюйм вдруг показался сильнее, красивее, хоть она не думала, что такое возможно.

Ток собрался на ее коже под платьем. Она ощущала, как ткань разрывается, словно кто-то взял нож и разрезал тонкий бархат.

Змея отпустила ее ноги и поползла к хозяину. Глаза Ирен расширились, когда она вдруг услышала пчел.

Она посмотрела в глаза женщины в первом ряду. Та закрывала руками рот, смотрела на Ирен так, словно она совершила нечто невозможное.

Разве?

Ирен посмотрела на руки, где были татуировки, но увидела цветы на своей коже. Лилии, ромашки, розы и колокольчики, появились на ее теле, словно она была садом. Пчелы летали вокруг нее, но таких она еще не видела.

Большие шмели сияли, как светлячки, желтыми полосками. С них сыпалась сияющая пыльца, которую они собирали с нее.

Бабочки порхали вокруг нее, яркие, как неоновые огни. Каждый удар крыльев был как перезвон колокольчиков, пока они плясали вокруг нее.

Ирен подняла руки, поражаясь красоте мига, когда она была уверена, что Букера ждет смерть. Она посмотрела мимо шедевра, созданного его магией, и увидела, как змея обвивает его шею, а цепи ослабевают.

Он глубоко и медленно вдохнул, глядя на нее со слезами на глазах.

Она шагнула вперед, лепестки сыпались с ее рук на сцену.

— Зачем ты это сделал?

Он ответил тихо, чтобы не услышали зрители:

— Я умею создавать только сквозь муки. Я не могу уже навредить тебе, Ангел, но тебе все еще нужно было стать такой, как я.

Толпа охнула, когда она опустилась на колени перед ним.

Ирен обхватила его лицо ладонями.

— Спасибо, — сказала она, вложив в слово все эмоции, что бушевали в ней. — Это красиво.

Букер поймал ее ладонь и поднес к губам. Он поцеловал ее ладонь и покачал головой.

— Нет, Ангел. Ты красивая.

Занавес опустился перед ними. Фрэнк начал завершающую речь, благодаря всех за визит, толпа шумела.

Другие артисты окружили их. Даниэль обвил рукой ее плечи и поднял ее со сцены.

— Теперь ты одна из нас!

Смех звучал в ее ушах. Кроха и Том Палец схватили Букера, подняли его на ноги, хлопая по спине. Они поздравили его, а потом отругали за то, что он не сказал им, что мог такое, если оставлял татуировку на другом человеке.

Все это время Ирен и Букер смотрели друг на друга. Она ощущала в тот миг, что была одинокой всю жизнь.

До этого.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Букер, — шепот донесся до него сквозь сон, и он проснулся.

Он повернулся, смотрел сквозь туман в голове и не понимал, как такое было возможно, спал ли он. Он мог сказать, что все было в его голове, но не мог очнуться.

Он шагнул в туман, что кружился у его ног.

— Ау?

— Букер, — тихий звук снова донесся до его ушей. Голос был знакомым, но он не мог точно сказать, чьим он был.

Кого призвал его разум?

Он недавно был счастлив. Странно, эту эмоцию он узнал почти сразу. Счастье было редким в его жизни, радостные мгновения были на глубине в его разуме, одинокие моменты, которые он берег.

Когда его мать дала ему брошь с золотой звездой после его первой татуировки в шесть. Когда он встретил жену, хищную женщину из Пинкертонов, стоящую над мертвецом. Предвкушение убийства, когда он знал, что собирался убить того, кого звал «отцом».

Эти воспоминания он звал счастливым. Но в такие дни он не был уверен, что это было счастье, или другие мгновения, когда его жизнь изменилась. Теперь у него был тот, кто понимал его, и счастье ощущалось… светлее.

Он старался стать ближе к Ирен, продумывали мелочи, что делали ее жизнь лучше. Оставлял чай у ее двери и стучал, убегал, чтобы она не узнала, что это был он. Оставлял цветы на кухне перед тем, как они ели, чтобы увидеть ее лицо, когда она обнаруживала их.

Мелочи, которые казались ему глупыми, но теперь они стали для него важными.

Почему разум хотел наказать его? Он впервые в жизни думал, что поступал хорошо.

— Кто там? — спросил он, шагая вперед.

Туман окружал фигуру вдали. Она была в черном платье, край задевал колени, и с ткани капала темная жидкость, которая была кровью.

Вздохнув, он смирился с тем, что разум хотел наказать его. Конечно. Ему снилась его мертвая жена.

— Амелия, — сказал он. Сон перенес его вперед, и он оказался за ней. — Я все думал, когда же снова тебя увижу.

Сны были частыми. Он видел ее столько раз после смерти, что сбился со счета. Будь он другим, мог подумать, что она преследовала его. Но Букер не хотел верить в такое. Иначе он должен был признать, что были сотни душ, которые хотели… нет, заслуживали отомстить за то, что он с ними сделать.

Он мог лишь представить, сколько душ хотели преследовать его. Но им придется встать в очередь за его женой, конечно. Она хотела сделать его жизнь адом даже из могилы.

— Здравствуй, Букер, — она развернулась, пустые глаза смотрели мимо него.

Она всегда выглядела одинаково во снах. Слепые белые глаза. Зияющая рана на горле, которое он перерезал много лет назад. Он не хотел ее убивать, но когда понял, какой тюрьмой был мир Пинкертонов… жертвы заплатили за его свободу.

Амелия была в черном платье, которое ему нравилось на ней, и он все время говорил ей, что так она выглядела как «леди». Но она никогда не была леди, и никто не поверил бы ему, если бы он так сказал. Она была из Пинкертонов, и отец хотел, чтобы Букер на ней женился. Хорошая домохозяйка, которая носила ножи в кармане на всякий случай.

Конечно, Амелия никогда не была милой домохозяйкой и не хотела такой становиться.

— С тобой другая женщина, — сказала Амелия, склонив голову. — Кто она?

— Никто.

— Не правда. Ты отметил ее как свою. Татуировки на ее руках с цветами и пчелами. Ты хочешь защитить ее? Это на тебя не похоже, муженек.

Букер скривился.

— Я уже не твой муж.

— Но был им, — она шагнула вперед, подняла узкую ладонь и прижала к его груди. Ее ногти впились в его кожу, давили все сильнее, и он ощутил боль. — Ты не можешь отрицать, что у нас была связь, какую не ощущают многие люди.

— И не должны ощущать, — он отпрянул на шаг, отцепился от ее ладоней. — Мы не были нормальными, Амелия. Сколько раз тебе это повторять? Мужья и жены не убивают людей вместе.

— Тогда тебе нравилось.

— Я не знал, что бывает иначе.

Амелия сдавленно рассмеялась.

— Иначе? Букер, для тебя иначе быть не может! Ты был тогда монстром, им и остался. Думаешь, та милая кроха примет тебя, узнав, что ты можешь делать?

— Она уже все это видела.

— Нет, — Амелия облизнула губы, ее язык был раздвоенным в смерти. — Она видела, как ты защищал ее и остальных, но не видела, как ты убиваешь. Не видела монстра, что выходит из тебя, когда ты пробуешь кровь. Ты как я, Букер. Дьявол в облике человека.

— Нет, — он отпрянул на шаг. — Я никогда больше таким не буду.

Разве? Сколько раз он убивал, и ему это нравилось? Куда больше раз, чем он желал признавать. Люди были лучшей добычей, и он не знал, как принять это в его жизни.

Букер все еще хотел охотиться на них. Он хотел гнать их до края земли, как делал раньше. Выпустить орлов из татуировок, отправить в погоню тигров. Вместе с волками терзать плоть, пока человек не перестанет бороться.

Больше всего он хотел смотреть, как яд его змеи проникает в их вены, и они думают только о боли.

Он выдохнул.

— Я больше не такой.

Амелия прошла вперед, покачивая бедрами, заставляя его пятиться. Он не хотел, чтобы она его трогала.

— Букер, любимый. Ты такой был, есть и всегда будешь. Ты не можешь сбежать от своего назначения.

Он не хотел задавать вопрос, но слова вылетели изо рта:

— Какого назначения?

Она не говорила, пока не дотянулась до него. Амелия склонилась, ее рот задел его ухо.

— Ты — воплощение демона, Букер. Порть их и посылай ко мне в Ад, а я поиграю.

И сон резко отпустил его.

Букер согнулся, сжал кулаки и ударил по теням в комнате. Когда его колотящееся сердце сообщило, что он не спал, в этот раз точно проснувшись, он выдохнул и сжал голову.

Он все еще ощущал ее влажный язык на ухе. Он все еще слышал ее слова, эхом разносящиеся в голове.

Амелия всегда заставляла его ощущать себя меньше, чем человек, потому что они не смогли сломать его. Букер всегда ощущал укол вины, убивая, даже если видел семью того человека недели спустя на улицах.

Ему не нравилось, что люди боялись его. Он выполнял работу. И лучше многих людей. Так он смотрел на убийства, и хоть остальные считали иначе, его все еще беспокоило, что он не понимал их точку зрения.

Почему люди винили убийц? Он даже не считал их убийцами. Кто-то хотел, чтобы он убил человека. Значит, человек был плохим и заслуживал этого.

Пинкертоны мнили себя богами. Они наказывали, чего не делал даже Всевышний. Точнее, они наказывали раньше него.

Он почти слышал смех Амелии от этой мысли, словно она была в его голове. Та женщина хотела все больше власти, какой бы ни была работа. Убить ребенка? Легко, если от этого люди боялись бы сильнее.

Букер потер рукой лицо и пробормотал:

— Ее тут нет.

Дыхание застыло в груди. Он мог поклясться, что человек касался его спины, если бы не считал это невозможным. Тени подступали к нему. Движение в дальнем углу было иллюзией. Его разум хотел, чтобы он боялся, потому и дал ему жуткий сон.

Ему нужно было выйти из комнаты и проветрить голову.

Букер свесил ноги с края кровати и игнорировал ощущение, что кто-то мог вылезть из-под кровати и поймать его за лодыжки. Призраков не было, даже если Ирен говорила, что видела их. Или, может, он верил в призраков, но не считал, что они могли навредить ему из загробной жизни.

Букер решительно вышел из комнаты. Ему нужно было пойти в единственное место тут, где он ощущал себя лучше. Там его разум подавит мрачные воспоминания, и он глубоко уснет.

Кладбище.

Он вышел из дома и устремился к камням далеко на заднем дворе. Может, это было неправильное любопытство. Все же его мать была похоронена тут, когда он думал, что ее тело отправили ее семье. Еще одна заслуга Пинкертонов. Ее могила была не на виду у всех, а на маленьком кладбище, где ее вряд ли найдут.

Он не спрашивал Фрэнка или странного дядю Фрэнка, который часто навещал их, о могиле. Хотя старик ухаживал за домом годами. Люди не говорили о Пинкертонах, будто они были отродьями дьявола.

Стоило произнести фамилию Пинкертонов, и один из них появлялся. И лучше было дать им работу, или они поджигали дом за трату времени.

Фигура стояла на кладбище, белое платье развевалось вокруг нее, почти белые волосы теребил легкий ветерок.

Букер протер глаза, не веря, что на кладбище стоял призрак. Лунный свет мерцал на призраке, и…

Ох.

Она подвинулась, и он увидел, что изгибы, которые она долго скрывала под платьями, были больше, чем казалось. Но он узнал бы ее всюду, даже в тумане кошмара и отчаянии воспоминаний, которые он не хотел пускать в голову.

Ирен. Крохотная женщина, поразившая его в шоу, которое он создал, чтобы отогнать ее.

Редкие потянулись бы к змее без колебаний. Еще меньше людей стояли бы рядом с Букером, упали бы на колени перед ним и проверили, в порядке ли он, когда он выставил ее на общее обозрение, чтобы получить то, что он хотел.

Он отчаянно хотел, чтобы ее татуировки поднялись над телом, как делали его. Букер не хотел быть одиноким, и только она могла помочь ему с этим. Даже если он сделал ее такой, какой хотел больше всего.

Она стояла в центре кладбища, опустив руки по бокам, хмурилась, глядя на надгробие, которое он отлично знал. Что она делала тут в это время ночи? Он знал, что был час или два ночи, но она была тут.

— Чего именно ты хочешь? — прошипела она.

Хороший вопрос. Он не знал, чего хотел, и не ожидал, что она окажется тут.

А потом он понял, что она говорила не с ним. Она не знала, что он был тут. Она смотрела на надгробие, словно кто-то мог выйти из него и поговорить с ней.

Он замешкался, скрылся за большим надгробием. Он прижался спиной к граниту, уселся на мокрую землю и слушал ее слова.

Она была загадкой для всех них. Ирен заявляла, что видела мертвых, но они не видели, чтобы она использовала силы. Только Клара верила ей, но бородатая леди не говорила о том, что произошло между ними. Порой он задумывался, что Клара просто легко верила в такое.

Но теперь у него был шанс увидеть, что она могла делать. Ему отчасти казалось, что он шпионил за ней. Может, так и было. Было не честно, что он подглядывал, не спросив прямо, что она умела.

Он не выходил из укрытия. Он опустил руки на колени и смотрел в ночь, слушая.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь, — сказала она тихо, голос был легким в ночи. — Да, я вижу, что это твоя могила. Конечно, я это понимаю, но должно быть еще послание, кроме того, что ты тут похоронена. Что же это?

Ирен притихла на пару мгновений. Он чуть не выглянул, чтобы понять, что она делает, но снова уловил ее голос:

— Ты же мать Букера?

Его мама говорила с ней? Вряд ли. Женщина почти не говорила при жизни, стала такой, потому что его отец хотел, чтобы она была идеальной женой.

— О, он рассказывал о тебе, — хрустнул гравий. Она приблизилась к могиле? — Он сказал, что убил тебя.

Да, и это было худшим событием в его жизни.

Мать Букера была его отдушиной. Только она верила в него. Только она видела в нем не оружие. Только она хотела для него хорошее будущее, даже если не могла сказать ему об этом.

Она не произнесла ни слова за три года, пока не попросила его убить ее. Слова преследовали его по сей день.

«Твой отец вернется завтра ночью пьяным. Я хочу, чтобы ты убил нас обоих и убежал отсюда, мальчик мой. Спаси себя от такой судьбы».

Букер смотрел на поле, светлячки плясали над высокой травой. Они лениво летали, напоминали тысячу звезд на ночном небе. Они были красивыми, и он на пару мгновений представил простую жизнь, как у них.

Ирен тихо рассмеялась.

— Понимаю, он сделал это не нарочно. Я и не думала, что он убил тебя, потому что хотел. Он лучше этого.

Разве? Вряд ли она так хорошо его знала, чтобы так думать. Слова Амелии крутились в голове. Дьявол. Монстр. Мужчина, созданный убивать и отправлять людей в Ад, где их мучили вечность.

— Нет, — сказала Ирен, — он хороший. Я знаю, даже если так думают не все.

Хоть кто-то живой так думал. Мама Букера считала его хорошим, даже когда его жизнь была на худшем этапе. Она была доброй, заботливой, всегда ставила его выше себя. Это значило для него больше, чем он говорил ей.

Жаль, он не смог сказать ей лично. Он многое хотел бы сказать матери, но не успел.

— Думаю, он довольно красивый, — продолжила Ирен. — Так ведь? Я понимаю, почему некоторые его боятся. Те татуировки грозные, но под ними поразительные черты. И, конечно, он хороший в душе, от этого нравится мне еще больше.

Он ей нравился?

— Конечно, он мне немного нравится. Думаю, если бы я встретила его на улице до всего этого, то поразилась бы и заговорила с ним. Может, просто спросила бы, как прошел день.

Он не сомневался в этом. Ирен была слишком доброй. Если кто-то и остановил бы Пинкертона на улице, чтобы спросить, как его жизнь, то это странная Ирен.

— Даже если он прячется за надгробием, думая, что я его не вижу.

А он думал, что она была глупой, когда только встретил ее.

Букер выглянул из-за камня и поймал ее веселый взгляд. Она сидела, прислоняясь спиной к могиле его матери. Надгробие было выше ее крохотного тела, и он знал, что по краям была вырезана его фамилия. Пинкертон. Снова и снова.

Но смотрелось не так и плохо, когда такой камень обрамлял ее.

— Как ты узнала? — спросил он.

— Призрак стоит рядом с тобой, — рассмеялась она. — Он усиленно указывает на тебя. Думаю, он верит, что ты пытаешься напасть на меня из засады.

— Может, я так и делал.

— Сомневаюсь.

— Ты во многом сомневаешься насчет меня, — он мог обсуждать тот разговор. Она знала, что он подслушивал. — Ты сказала много приятного, Ангел.

— А ты продолжаешь меня так звать, — ответила она. — Я не ангел, Букер.

— Тогда ты обманула меня, — он смотрел на нее в свете луны. Серебристые волосы и белое платье, белая кожа блестела от ранней росы. Она не знала, что он был уверен, что она упала с небес, чтобы пытать его.

— Если я ангел, то где мои крылья?

— Ты просто их не видишь, — тихо ответил он. Вокруг них ожили сверчки, музыка ночи и тайны во тьме. — Но не переживай, я их вижу.

Ирен похлопала по земле рядом с собой.

— Иди сюда. Если хочешь участвовать в разговоре, то не нужно больше прятаться.

— Я не думал, что могу в нем участвовать.

— Твоя мама тут, — Ирен огляделась и нахмурилась. — Точнее была. Теперь ее нет. Странно.

— Она так умеет, — он встал на ноги и прошел к ней, сунув руки в карманы. Мурашки бегали по груди.

— Что умеет?

— Пропадать, когда ее ищешь. Она хорошо научилась прятаться.

Ирен скривилась.

— Полагаю, не от хорошей жизни?

Гравий хрустел под его ногами, пока он шагал к ней. Букер медленно опустился, дал ей шанс отодвинуться, если она хотела. Но она этого не сделала. Или не собиралась поддаваться ни на дюйм. Они оказались прижатыми друг к другу от плеча до колена.

— Точно.

— Жаль. Я знаю, что такое бояться в своем доме. Там ты должен быть в безопасности, и обидно, что она боялась.

— Обидно, что и ты боялась, — надгробие царапало его спину. Может, откроются раны, и придется исправлять татуировки, искать того, кто мог это сделать для него.

Букеру не было дела до татуировок на его теле. Их качество было не таким важным, как их значение. Нужны были сильные существа, что могли защитить его или отпугнуть других. Татуировки были его щитом от мира.

Он все еще не понимал, почему не дал ей что-нибудь пугающее на ее теле. Ей нужно было то, что защитит ее. Он уже спас ее от пастора, который хотел навредить ей. Кто еще нападет на нее?

Он взял ее за руку и поднял ее к свету луны. Цветы и пчелы сегодня были плоскими на коже, но он видел магию в татуировке.

Бабочки были удивлением. Он нанес их внутри цветов, чтобы они распустились и освободили пленников. Милые и опасные, они могли быть ядовитыми, но оставались нежными.

Он полагал, что это были его чувства к ней.

— Я не знала, что ты хотел сделать меня такой, как ты, — прошептала она, глядя на него, пока он смотрел на татуировки. — Я не знала, что ты мог создать такое.

— Пинкертоны приводили человека, чтобы он сделал такое со мной. Он сказал, что знал вуду, потому мог чернилами на моей коже создать любого монстра, — Букер фыркнул. — Это было не вуду. Просто проклятие, которое он передал мне. На спине мужчины был тигр, которого он мог выпускать.

— Таких как мы много?

Букер пожал плечами.

— Мужчина умер, нанеся мне татуировку. Пинкертоны не дают уйти тому, кто знает тайны семьи. Если другие и есть, но я их не знаю. Я других не находил.

Ирен придвинулась ближе, шелк ее ночной сорочки задевал его ноги.

— Это печально. Мне не нравится, что ты был один так долго.

Он отклонил голову к надгробию и посмотрел на небо.

— Я уже не один.

Дыхание застыло в легких, когда она прильнула к нему, опустила голову на его плечо. Она тихо выдохнула.

— Я рада. Может, потому меня послали сюда.

— Послали?

— Дух преследовал меня всюду. Постоянно приглядывал за мной. Он помог мне сбежать и привел сюда. Как только я пришла, он пропал.

Это было странно. Он не мог представить такое.

— Может, это был член семьи, — прошептал он. — Может, он хотел убедиться, что ты в безопасном месте, а потом пошел дальше.

— Я тоже так думала, но теперь мне кажется, что он привел меня к тебе.

Она его погубит. Как мог выжить мужчина, когда женщина говорила такие слова?

— О, да? Почему ты так думаешь? — он медленно опустил щеку на ее макушку. Нежные волосы под его кожей остужали жар, пылающий в нем ото сна.

— Тот дух толкал меня к тебе. Если у него не было плана на нас, он бы так не делал, — она пожала плечами. — Может, он хотел, чтобы мы исцелили старые шрамы друг друга.

Если этого хотели духи, то им придется долго ждать. Но каждый вдох рядом с ней успокаивал его терзания. Боль утихала, и разум унимался после кошмара.

Может, она не ошибалась.

— Ах, Ангел, — хрипло ответил он. — Ты уже забрала мое сердце. Что еще ты можешь сделать?

— Помнится, ты говорил, что у тебя нет сердца?

Он говорил и тогда в это верил. Но теперь? Букер сомневался.

Он ощутил движение на груди, цветы понемногу расцветали, тянули кожу. Магия меняла линии цветов, что росли из его сердца и стремились к ночному воздуху. Он смотрел на лепестки на своей груди, перевел взгляд на нее.

— Я так думал. Но готов передумать.

Ирен улыбнулась ему, цветы на ее руках проступили над кожей. Золотые шмели замерцали вокруг них, и воздух стал сладким, как мед.

— Может, ты не такой плохой, как думаешь.

— Возможно.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Ирен пригладила ладонью новое платье, восхищаясь текстурой и качеством. Она сшила ее сама. И стиль был не таким, какой был нынче в моде, но ей нравилось.

Узор цветов на хлопке напоминал ей поле маргариток. Сверху платье было простым, и юбка была скромной, но все же обтягивала ее бедра.

Это платье было так близко к стилю Эвелин, как только она могла позволить. Хоть та женщина ценила тесную одежду, что приковывала внимание мужчин, Ирен не могла быть такой. Она всегда нервничала в толпе, когда одежда давила на тело. И все же юбка облегала ее бедра и ягодицы.

Всего одно платье, и вдруг другие поняли, что у нее был талант к шитью. Эвелин и Клара попросили сделать им платья, послали ее в город за тканью. Зачем носить одежду, сделанную кем-то еще, когда она хорошо шила? И придумывала дизайн?

Ирен не думала, что будет делать свою одежду. Ее мама всегда шила ей вещи, но потому что они не хотели тратить деньги на модный стиль, в котором женщины выглядели как шлюхи.

Было приятно заняться творчеством, тут она не спорила. Даже если от этого она ощущала вину, потому что делала то, что придавало женщинам непристойный вид в глазах Бога… а ей было приятно.

Ирен прошла в магазин, где до этого купила ткань, колокольчик звякнул над головой.

Мужчина за стойкой выпрямился, глаза засияли, глядя на ее лицо. А потом он посмотрел на ее голые руки. Он кашлянул, восторг тут же пропал с лица.

— Добрый день, мадам.

Точно. Теперь она была в их глазах фриком, и к этому нужно было привыкнуть. Ирен быстро кивнула, а потом прошла к стене, где лежали свертки ткани.

Ей тут нравилось, хоть было и неловко, пока мужчина смотрел на татуировки. Они зудели, но не потому что заживали, а потому что пчелы двигались.

Любому логичному человеку было бы не по себе от понимания, что под кожей были живые существа. И он захотел бы убрать татуировки любым способом. Но Ирен нравилось.

Ей всегда говорили, что татуировки — грех. Что они не должны портить творение Бога. Теперь они у нее были, и Ирен была не согласна. Она использовала чистый холст, который ей дал Бог. Она почитала его, заполняя кожу красотой, что делала ее еще красивее, по ее мнению.

Если Бог этого не хотел, то он не был святым, как она думала.

Ирен коснулась пальцами свертков ткани, привстав на носочки. Они все были красивыми, но несколько сразу привлекли ее внимание: красивый голубой с белыми птицами, летящими по полосе ткани, светло-зеленый с мелкими белыми цветами и ткань в розово-желтую клетку.

Она могла взять и для нового платья Клары. Женщина пыталась скрывать свое тело, но то, что она была бородатой дамой, не означало, что она не могла быть женственной.

Клара будет чудесной в желтом с яркими подсолнухами. Корсет в форме сердца и пышная юбка сделают ее нежной. Ирен могла пошить пару лент для ее бороды. Получится довольно мило, даже если Клара вряд ли будет носить его вне безопасности дома. Может, она хоть немного порадуется.

Ирен услышала колокольчик на двери, но не оглянулась. Она увлеклась, подбирая ткань, и не посмотрела на нового посетителя, пока не услышала женский голос:

— Я за заказом для Уорда, — высокий голос звучал как ногти, скребущие по доске.

— Конечно, мадам. Я приберегал его несколько дней. Отличный муслин.

— Благодарю, — ответила мама Ирен тяжелым тоном. Она старалась покинуть магазин как можно быстрее.

Ирен глубоко вдохнула и закрыла глаза. Они не заметят ее, если она замрет. Им не будет до нее дела, если она не привлечет к себе внимания. Ее родители были предсказуемы. Она ведь выживала годами с ними, потому что знала, что они скажут и сделают.

Если она не привлечет внимания, они ее не увидят.

Мужчина кашлянул.

— Мисс, разве вы не знаете, что греховно так отмечать свою кожу?

Конечно, ее отец указал бы незнакомке, что человек поступил неправильно по мнению Бога. Или по мнению ее отца.

Она могла игнорировать его. Могла стоять спиной к ним, и они не узнали бы ее. Но они уже увидели ее татуировки, стоило понимать, что такое не скрыть. И ее отец не уймется, пока она не ответит.

— Я это знаю, — ответила она. — Но я не согласна.

Последовала долгая пауза, а потом ее мать сказала:

— Ирен? Это ты?

Она сглотнула. Она не хотела сейчас встречи с родителями. Но они ничего не могли с ней сделать. Она уже была отмечена, не подходила на роль их дочери. Что еще они могли сделать?

Она медленно развернулась, заставляя себя держать руки по бокам, а не скрещивать на груди.

— Здравствуй, мама.

Любой другой любящий родитель подбежал бы к ней, обнял и спросил, в порядке ли она. Ее родители были не такими. Они хмуро глядели на нее.

— Где ты была? — прорычал ее отец.

Ирен напомнила себе, что была теперь сильной. Она была покрыта татуировками, что отделялись от кожи как по волшебству. Она уже не была испуганной девочкой, которая слушалась приказов отца.

Ей не нужно было отвечать, если она не хотела. А она не хотела. Но губы все равно двигались:

— Не тут.

— Это мы видим, неблагодарное дитя. Иди сюда, — он щелкнул пальцами и указал на пол, словно она была собакой, которой он мог помыкать.

Она не была животным. Ирен была человеком, а еще ценила себя больше, чем ее отец. Она впервые в жизни так подумала. Может, потому в ее венах вдруг потекла смелость. Она выпрямилась, подняла голову и твердо сказала:

— Нет.

Разве она не научилась давным-давно, что это был худший ответ ее отцу? Он не улавливал это слово. Он слышал звук, и это была кнопка, толкающая действовать.

Она не успела вдохнуть, его ладонь сжала ее шею. Ее мать издала тихий звук, но не от страха, а в предупреждении. Он сжал хватку, толкнул Ирен в тени магазина, скрыл за полками с катушками ниток.

В магазине были только они и кассир, и он все еще пытался найти что-то для ее матери в дальней части. Ирен была одна.

Она сжала запястья отца, отчаянно пыталась вдохнуть, но лицо уже пылало.

— Что ты сказала? — прошипел ее отец.

— Я сказала «нет», — прохрипела она.

— Там, где ты была, ты стала разговорчивой, да? Или со мной говорит демон внутри тебя?

Его глаза были дикими. Слишком дикими для адекватного человека. Ее отца там не было. Гнев и ярость ехали на его плечах, черный туман окутал его тело и толкал на ужасные поступки.

Ирен теперь видела. Она не боялась смотреть во тьму этой души или что там было. Она глядела на нее красными глазами, обрамленными желтым.

Она уже не боялась туда смотреть. Не боялась называть эту тьму, потому что та не имела власти над Ирен. Уже нет.

— Не только я с демоном, да? — прошипела она. — Отец.

Он отпустил ее шею и отпрянул, сжал кулаки по бокам и тяжело дышал.

— Я не знаю, о чем ты думаешь, девочка, но ты немедленно вернешься домой, и мы проследим, чтобы ты заняла свое место.

— Какое же?

— Нашей послушной дочери.

Она покачала головой.

— Вы не этого от меня хотели. Вы хотели раба. Девочку, которая выполняет все приказы и пропадает из виду, когда не нужна. Кукла для матери. Та, кого окружающие будут считать милой. И все.

Ее отец грозно шагнул вперед. Он медленно поднял руку к ее горлу, ждал, что она отпрянет.

Ирен этого не сделала.

— Смелая девочка, — пробормотал он. — Жаль, в тебе нет уже ничего от моей дочери.

Это не должно было ее задеть, но было больно. Даже получив свободу, она ощущала себя слабой рядом с ними. Она хотела одеваться, как ей нравилось. Выглядеть, как она хотела, с татуировками на коже, отличающими ее от девочки, какой она была у него дома.

Но слова жалили сильнее, чем она была готова признать.

Ее мать шагнула вперед, упирая руки в бока и хмурясь:

— Муж, что за человек может желать выбросить свою дочь?

— Тот, кто признает поражение.

Ирен старалась не сводить взгляда, но все же вздрогнула от слов отца.

Ее мама улыбнулась, как делала всегда, когда выбирала отца Ирен, а не свою дочь.

— Милый вот что мы сделаем. Ты — величайший пастор из всех, что видела церковь. Ты увидел демона в своей дочери, упустил хватку на ней, а теперь мы вернем ее. Она снова станет девочкой, которую мы растили.

Ей не понравилось, как они переглянулись. Так они делали всю жизнь, и она сразу понимала, что ее жизнь станет еще хуже.

Ее отец кивнул.

— Конечно, ты права. Как я могу сейчас от нее отвернуться? Она сбилась с пути.

Ирен выдавила:

— Я не пойду с вами домой.

— Пойдешь, дочь моя, — ответил он.

Ирен расправила плечи. Она не была маленькой девочкой, которая так долго их слушалась. Она вышла на сцену и выступила, пережила встречу со священником, и она больше не будет в их власти. Они ошибались, демона в ней не было. Просто она знала, чего хотела в жизни, и не боялась это взять.

Букер гордился бы ею, если бы видел ее сейчас. И он ударил бы кулаком по лицу ее отца.

Она сжала кулак, хотелось самой так сделать.

— Нет, — сказала она. — Я никуда с вами не пойду. Мне не нужно вас слушать.

Лицо ее отца переменилось, он думал, как лучше заставить ее делать то, что он хотел. В тот же миг продавец вышел из-за шторы и протянул ткань ее матери.

— Вот!

Вся ее семья застыла, надеясь, что мужчина не увидел того, чего не должен был. На миг ей показалось, что он мог ей помочь. Он окинул взглядом ее фигуру и медленно улыбнулся.

И Ирен поняла, что осталась одна.

— Ты — девушка из цирка? — спросил он. — Та, что внезапно появилась? Ты выступала с мужчиной в татуировках, если я правильно помню.

Ее отец развернулся.

— Ах, да, цирк, это нарушение закона? Мы позволили им остаться на наших землях ненадолго, но жестоким существам иногда нужно напоминать, кто глава в городе.

Ирен застыла, легкие сдавило от страха. Она забыла, что ее отец мог легко управлять Сент-Мартинвиллем.

Цирк не был нарушением закона. Она говорила с Фрэнком и знала, что они были там законно. Он следил за этим. Но ее отец мог пустить слухи и ложь, и люди в городе ему поверять.

Он все-таки был единственным в городе, кто мог спасти их души. С чего им не верить человеку, что был ближе всех к Богу?

Она выдохнула. Ее родители следили за ней, а она обдумывала варианты. Их было не так много. Вернуться в цирк и сообщить, что ее отец пойдет против них, надеясь, что он не сделает ничего слишком плохого. И просто ждать.

Ирен не нравилось ждать мига, когда он накажет, называя это волей Бога.

Или она могла пойти с ними. Они же не поступят с ней ужасно? Она все-таки была их дочерью.

Это звучало глупо. Они пытались провести с ней экзорцизм, так что не переживали за нее. Но девочка в ней, которая просто хотела, чтобы мама обняла ее, а отец сказал, что гордился ею, хотела дать им еще один шанс.

Всего один. Миг, чтобы услышать от них слова, которые всегда хотела.

Эта слабость заставила ее медленно кивнуть продавцу.

— Да, я была в цирке. Я пришла повидаться с родителями.

Он удивленно посмотрел на ее отца.

— О! Я не знал, что она была вашей дочерью.

— Она забыла путь, — сказал ее отец. — Мы напомним ей о нем.

— Не забыла, отец, — было важно исправить его. Ее не нужно было спасать. Она не пришла к ним, но продавцу не нужно было это знать. Но она пойдет домой с ними.

Если это спасет цирк от проблем с ее семьей, Ирен сделает все.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Букер услышал гул из гостиной задолго до того, как проснулся. Остальные обитатели проклятого дома топали по полу специально, чтобы разбудить его?

Он повернулся со стоном и посмотрел на потолок, недовольно хмурясь. Он не знал, сколько пробыл в подвале. Наверное, пару дней. Но призраки прошлого, демоны, что терзали его, не переставали напоминать обо всех ужасах, что он сотворил.

Он не мог пока быть среди людей. Он будет рычать на них, расстраивать, а то и сделает что-нибудь хуже.

Остальные артисты знали, что его нельзя беспокоить в такие моменты. Они не были глупыми. Он оторвал бы им головы, если бы они попытались поднять его раньше, чем он хотел встать. Его разуму требовалось время, чтобы исцелиться от ран, нанесенных им самим.

Так почему они праздновали над его головой?

Он посмотрел на часы на тумбочке у кровати. Семь утра. Да, ужасное время для того, кто не спал всю ночь.

Он прорычал, выдыхая, встал и надел штаны для сна. Он подумывал о рубашке, но так злился, что не хотел одеваться. Пусть видят его голую грудь.

Это для него татуировки означали нечто большее. Какая разница, если у него был букет мертвых цветов на груди? Они знали, что он был просто оболочкой человека.

Хотя теперь он был не просто оболочкой. Теперь с ним была Ирен, и жизнь стала сносной.

Букер потер рукой грудь, прижимая цветы к коже. От одной мысли о ней они взбодрились, словно он дал им свежую воду. От мысли о ней голова успокаивалась.

Туман гнева и страха рассеялся в его голове. Девушка была бальзамом на его душу, и это было странно.

Он никогда не полагался на других людей. Никогда. Букер всегда имел при себе пулю, холодный и готовый убить, даже если ему помогали. Но найти ту, что видела в нем нечто другое… это стоило ожидания. Она была слишком милой и невинной для него, и он не мог перестать думать о ней.

Его ноги ступали по лестнице уже осторожнее, пока он поднимался к гостиной. Разум уже отвлекся, он пытался угадать, что на ней будет за наряд, и как он отреагирует.

Ее маленькие ночные рубашки сводили его с ума. Ее могли так увидеть другие люди, но она не переживала. И потому что она была очень милой в них. Ангел на Земле, который не боялся склонить голову на его плечо.

Она доверяла ему, а не стоило. Но от этого его сердце болело.

Остальная семья собралась в гостиной. Даниэль, великан, Том Палец сидели на диване, Клара, Эвелин и Фрэнк расхаживали туда-сюда. Так они протрут дыру в полу, и этим они разбудили Букера.

Он прислонился к дверной раме, разглядывал семью миг, а потом спросил:

— Что происходит?

Клара замерла в центре комнаты, потрясенно смотрела на него большими глазами. Ее борода двигалась в стороны. Плохо дело. Ее борода двигалась, когда она была расстроена.

— Букер.

Он ждал, что они скажут что-нибудь еще, но они молчали. Он кашлянул.

— Да, Букер. Тот, кто живет под полом, по которому вы топчете. В чем дело?

И все снова молчали.

Их молчание терзало его уши когтями. Букер оттолкнулся от двери, прошел к креслу у камина и плюхнулся в него.

— Кто-нибудь расскажет мне или нет?

Эвелин первой шагнула к нему. Она все еще была в шелковом халате, розовая ткань была слишком яркой для такого утра. Почему она еще не переоделась? Странно. Она внимательнее всех следила за собой, чтобы выглядеть отлично на случай, если кто-то забредет в цирк до выступления.

Она робко коснулась рукой живота.

— Мы просто отправили ее за тканью. Она не была против, и мы не видели причины, по которой она не вернулась домой.

Клара подвинулась ближе.

— В город! Там полно людей, которые должны были видеть, что случилось, но она не вернулась домой.

— Вряд ли она хотела уйти, — добавила Эвелин. — Она была рада, что сделала себе платье, собиралась создать наряд для Клары.

— И я тоже была рада, — борода Клары ударила, как хлыст, и опустилась на ее пышную грудь. — Она должна была знать это.

— Ты не виновата, — Эвелин коснулась плеча Клары и посмотрела на Букера, будто ожидала его слова. — Нам нужно было сказать тебе раньше, в первую ночь, когда она не пришла домой. Но мы знаем, что ты… близок с ней. Если ничего не произошло, мы не хотели мешать тебе.

Букер не понимал, о чем они говорили. Их голоса были высокими, и было сложно уследить. Они звучали как чайки, кричащие над берегом.

Она не пришла домой? Где она была?

Он оглядел комнату, но уже знал, что одного человека не хватало. Хотя Ирен не всегда была тут. Ей нравилось прятаться в ее комнате, как и ему. Они избегали контакта с другими людьми, так что она могла быть там, в безопасности, где он ее и оставил.

Все покраснело перед глазами.

— Где она?

Никто не ответил. Он был готов сорваться, если они будут и дальше молчать. Они сказали ему, что она пропала, и притихли? Хотели, чтобы он потерял контроль в не подходящий миг?

Эвелин знала, что бывало, когда он терял контроль. Она видела лишь долю того, что он мог. В прошлый раз он так злился, когда Пинкертоны прошли за ним к цирку.

Она знала, что все его татуировки могли сорваться с тела и уничтожить все на пути. Таким его сделали Пинкертоны. Машиной войны, которая обладала силами, каких не должно быть у смертных.

— Мы не знаем, — сказала Эвелин, шагнув вперед, словно могла защитить других своим телом.

Он смотрел не на нее, а на Фрэнка. Тот был подозрительно тихим все время, дал женщинам говорить, а сам стоял, скрестив руки на груди.

Хоть Букер не был фанатом Фрэнка, он знал власть, когда видел ее. Фрэнк входил в круг самых влиятельных людей штата. Он вырос в богатстве, что могло купить весь штат. Да, Фрэнк ушел из семьи, но не потерял все, чему они его научили.

— Где она? — спросил он снова у инспектора манежа. — Ты ведь знаешь?

Фрэнк приподнял плечо.

— Есть догадка.

— Даниэль видел, как кто-то, похожий на нее, шел с пастором и его женой. Наша Ирен не стала бы заплетать волосы. Мешковатое платье скрывало все ее тело, большая шляпа мешала увидеть лицо. Похоже на то, как они захотели бы спрятать ее.

В этом не было смысла. Ирен боялась своей семьи. Они пытались навредить ей худшим способом, экзорцизмом.

Букер покачал головой.

— Не сходится.

— И я так подумал. Но, похоже, они умудрились снова вонзить в нее когти.

Эвелин смотрела на Фрэнка, щурясь.

— Когда ты собирался рассказать мне об этом?

— Я сам узнал пару секунд назад от Даниэля. Не успел еще поговорить с тобой, любимая.

Она нахмурилась и посмотрела на Букера.

— Она не переживала, что встретит семью в городе. Сказала, они редко там бывали, и что, раз ты разобрался с пастором, никто больше ей не навредит. Ирен была уверена, что они не захотят забирать ее, ведь теперь она одна из нас.

Букеру было все равно, что думала Ирен. Она была невинной крохой, не хотела верить, что кто-то был способен на ужасное. Он оскалился.

— Тогда она ошиблась.

Все притихли, зная, что он был прав, но не понимая, как прекратить это.

Букер не знал, что делать с информацией. Она пропала.

Пропала.

Кто знал, где теперь были ее родители? Они должны быть в том же доме. Какой пастор бросал людей, которые нуждались в его помощи? Пастор не мог уйти. Как же благотворительные ужины, часы для приготовления службы… но это был не обычный пастор.

Он глубоко вдохнул и посмотрел на Фрэнка, чей взгляд стал мрачным.

— Ты проверил дом?

— Пусто.

— Они были на дневном чае?

Фрэнк покачал головой.

— Я потянул за ниточки. Некоторые говорили, что они отправились на север из Нового Орлеана. Не знаю, куда они пошли. Никто не смог пока дать четкий ответ.

Гнев в его груди был невыносимым. Букер взглянул в окно, чтобы отвлечься на что-то еще, а не кошмар перед ним. Орел на его спине двигался, щелкал клювом возле его шеи. Он хотел крови. Он хотел полететь, охотиться и убить.

В тот миг Букер хотел того же.

Отец Ирен навредил ей. Он знал об этом, но смог сдерживаться, потому что она хотела этого. Она была под его крылом, где он мог приглядывать за ней. А теперь? Мужчина забрал то, что принадлежало Букеру. И он не собирался отдавать. Не мог.

Перья скользили по его лопаткам, орел выбирался из кожи, пока гнев мешал ему видеть.

— Так их нет в городе. Нет в Новом Орлеане. Как нам ее найти?

Эвелин ответила:

— Есть еще вариант, Букер. Мы можем найти ее, когда они вернутся.

— Ее отец пытался провести с ней экзорцизм.

Слова сорвались с его губ как яд, наполнили комнату до краев болью, задевающей его душу. Теперь они понимали, почему она прибежала к ним ночью по болотам. Почему убежала от семьи, которая казалась хорошей.

Клара издала сдавленный звук и прижала ладони к губам.

— Из-за ее дара?

— Они думают, она одержима дьяволом. Потому я бился со священником. Он хотел ее забрать. Ее родители позвали его.

Даниэль вдруг встал и ушел. Хоть он давно был с ними, мальчик успел настрадаться от людей, не понимающих, кто он. Букер не винил его за желание уйти. Малец испытал за свои годы больше, чем любой за всю жизнь.

Том Палец прислонился к Великану и покачал головой.

— Бедняга.

— Я не оставлю ее с ними, — прорычал Букер, глядя на Фрэнка и надеясь, что тот понимал, что говорил. — Всегда есть способ найти их.

Но не Фрэнк понял намек, а Эвелин.

Она подошла к нему, подняла руку и ударила его по лицу. Хлопок прогремел в комнате, и все застыли и глядели в шоке.

Букер позволил ей хмуро глядеть на него. Он терпел гнев в ее глазах, потому что знал, что она не хотела, чтобы он страдал из-за другой девушки.

— Как ты смеешь? — прорычала она, губы дрожали. — Как смеешь даже думать о таком? После всего, что мы прошли, чтобы забрать тебя…

— Ты ничего такого не проходила, — уточнил он. — Ты знаешь мою историю, Эвелин. Это не означает, что ты прошла ее со мной. Если я захочу попросить их о помощи, то я попрошу.

— Ты знаешь так же хорошо, как и я, что если ты вернешься, они тебя больше не отпустят.

Букер пожал плечами.

— У них не будет выбора.

Он не хотел просить о помощи. Он не хотел думать, к чему это приведет, что это сделает с ним. Но он не мог бросить ее погибать, он не мог допустить ее страдания, зная, что он мог помочь.

И они все еще были у него в долгу. А семья не любила не оплаченный долг.

Клара опустила руки ото рта и вжалась в кресло.

— О чем мы говорим? Букер? У кого ты попросишь помощи?

— У Пинкертонов, — ответил он.

Все глядели на него пустыми взглядами. Клара опомнилась первой.

— И как ты связан с Пинкертонами?

— Я был одним из них, — он не хотел рассказывать остальным. Они должны были у кого-то научиться сражаться, но им не нужно было знать, что он был монстром, жил в тенях, готовый перерезать горло за пенни.

Том Палец закинул ноги на диван.

— Потому ты так хорошо дерешься?

— Да.

— И сколько человек ты убил, пока был с ними? — ответил Том.

Букер пожал плечами.

— Не сосчитать. Я начал в десять лет, ушел в двадцать семь.

— Но ты убивал?

Он не хотел отвечать. Не хотел видеть осуждение в их глазах, ощущать от них ненависть. Они узнают все, а ему не нравилось такое. Он хотел быть Букером, человеком с татуировками, и все. Потому он и присоединился к цирку.

Цирк стер его историю и все, чем он был. Он стал другим, просто выйдя на сцену.

Но он устал врать, а они заслуживали знать.

Он сдался и кивнул Тому.

— Да, и многих.

Букер не мог смотреть никому в глаза после этого. Было неправильно даже стоять в той же комнате, когда он… мог забрать жизнь и не переживать. Пока годы спустя не осознал, что у тех душ тоже были семьи.

Ладонь коснулась его плеча, сильная и уверенная. Клара сжала его плечо.

— Может, ты и убивал, но ты — все еще наш Букер. Мы все делали то, чем не гордимся. Я рада, что ты смог рассказать нам.

Радость от ее слов хлынула на него, он выдохнул. Его мышцы не двигались, а лицо оставалось неподвижным, потому что он был не тем, кто давал людям понять, что они повлияли на него.

Но он ценил это. Больше, чем она могла знать.

Букер кивнул.

— Спасибо.

— Не за что.

Она отошла, и он посмотрел на Фрэнка.

— С твоего позволения, глава. Я знаю, что работаю тут, и мой визит к Пинкертонам добром не кончится. Какое-то время меня не будет.

— Сомневаюсь, — Фрэнк скрестил руки на груди и строго глядел на него. — Вряд ли они заставят тебя остаться, если ты не хочешь.

— Я не хочу.

— Хорошо. Тогда поздоровайся со своей старой семьей и забери нашу девочку, — Букер зашагал, и Фрэнк кашлянул. — О, и, Букер?

— Да?

Фрэнк сжал ладонью бицепс Букера. Он притянул Букера ближе и шепнул едва слышно:

— Проследи, чтобы старик немного истек кровью за меня. Ладно?

Тьма в душе Букера расправила крылья. Цепи гремели на ветру, который никто не ощущал, и мрачная улыбка расплылась на его лице.

— Я на это и нацелился.

Он вышел за дверь и направился к старому дому, где ждали Пинкертоны. Каждый шаг делал его ближе к существу, которым он раньше был. Дьяволу. Демону.

Он был мужчиной, который собирался вернуть свою женщину.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ирен медленно открыла глаза. Ресницы склеились, и было больно. Почему глаза пересохли? Она не помнила ничего в тумане сна.

Сон был приятным. О мужчине, покрытом татуировками, и тьме, окружающей его, что не пугала, а была доброй. Он протянул руку к ней, повел ее по залитому луной полю с улыбкой на лице.

Любой боялся бы его. Она и сама немного боялась, когда видела ту улыбку, но он казался ей добрым.

— Букер? — спросила она, убежденная, что этот улыбающийся мужчина не мог быть тем, которого она любила.

Он открыл рот, но…

Сон потемнел.

Его губы рассекли его щеки, челюсть открылась так широко, что Ирен могла туда провалиться. Из глубины пасти раздались крики. Людей было несметное множество, и они просили о помощи.

Они хотели мести. Он убил их, и они хотели, чтобы она помогла им отомстить человеку, которому никто не разрешал вредить им. Они хотели, чтобы она сделала кое-что. Что угодно. Почему она стояла там, смотрела на него, когда могла покончить с их мучениями одним взмахом?

Сон и разбудил ее. Не звуки в комнате или постоянное капанье воды. Сон.

Ирен огляделась, пытаясь понять, где она была, и почему. Она была в бревенчатой избе. Деревянный пол, деревянные стены, деревянные потолки. Краски должны были успокаивать, но она прекрасно помнила это место из детства.

В углу была печь, где она обожгла руку, когда ей было пять. Пытаясь приготовить завтрак, не разбудив родителей, она опустила ладонь на поверхность и опалила кожу. От крика Ирен ее мать вылетела из кровати и погрузила руку Ирен в рукомойник у печи. Кожа слезла с ее ладони.

Комната была маленькой, в нее умещались стол, две кровати и маленькая кухня. Купальня была в отдельном строении.

У двери остался крюк, где отец вешал ремень, чтобы напомнить ей, что плохих девочек им били, если они вели себя плохо.

Она всегда была послушной.

Дыхание Ирен стало быстрее, и она поняла, что ремень оставался там. Ее отец был где-то здесь, и если она продолжит так дышать, он поймет, что она проснулась.

Почему она была в избе? Ирен не помнила, чтобы они уходили. Она не помнила родителей, ведь была в цирке.

Она была с Эвелин и Кларой, примеряла новую одежду, ощущая себя принцессой. Будто она заслуживала носить цвета, что ей нравились, хоть мама назвала бы их пошлыми.

Нет. Она пошла одна в магазин, потому что никто не потревожил бы ее. Она не представляла, что к ней стали бы лезть, когда она хотела просто взять еще ткани.

Воспоминания хлынули в голову, и она поняла с пугающей ясностью, почему была тут. Ирен пошла домой с родителями. Они усадили ее на кухне и пытались пристыдить.

Она спорила. Цирк был ее домом. Она нашла там столько любви и принятия, что не могла променять это на свою клетку.

Впервые она говорила нет родителям. И в ее груди расцвела роскошная свобода. Они не могли ее заставить делать то, чего она не хотела.

А потом мама дала ей чашку чая. Она сделала пару глотков, спорила с отцом…

И пустота.

Она ничего не помнила после этого. Что было в том чае? Они отключили так дочь, чтобы притащить ее в глушь?

Это была охотничья изба ее отца. Они бывали тут только летом и осенью, когда он хотел половить рыбы и побыть вдали от глаз церкви. Ее мать ненавидела это место. Оно было полным жуков и грызунов, и ее мама, уважаемая дама, не хотела тут находиться.

Из-за этого они уже давно тут не бывали. Ее отец раньше все время уходил сюда, если она правильно помнила. Летом ему удавалось поиграть, и он приносил пойманных сомов на ужин.

Но было странно, что они сейчас находились тут. Что они задумали?

Дверь хижины открылась, и вошел ее отец. Он был в коричневом пиджаке, белой застегнутой рубашке, что было необычно. Он любил показывать себя богатым, так что всегда наряжался как пастор. Черный пиджак. Белая чистая рубашка. Выглаженные лацканы.

Она глубоко вдохнула и посмотрела на него, забыв закрыть глаза, чтобы он посчитал ее спящей.

— Дочь, — прорычал он, кивая ей. — Вижу, ты проснулась.

— Почему мы тут?

— Нужно кое-что сделать и обсудить.

Ирен медленно кивнула.

— Согласна, но для этого не нужно было отправляться сюда.

Улыбка на лице ее отца вызывала дрожь. Улыбка была злобной, обещала то, что она не хотела представлять. А потом улыбка пропала, сменилась печалью, что была еще хуже.

— Моя милая, демоны опасны. Нам нужно многое исправить, и мы не могли сделать это в церкви.

— Разве церковь не лучшее место для этого?

— Уже нет, — он снял пиджак и придвинул стул к ее кровати. — Я говорил со священником, которого мы позвали в город. Ты его помнишь?

Она не могла его забыть. Его лицо было выжжено в ее памяти болезненным огнем его ненависти за то, что он не понимал, на что она была способна.

Ирен подняла голову выше, чтобы не показывать отцу, как боялась. Он должен был защищать ее. Она должна была доверять ему больше, чем кому-либо.

— Я его помню, — ответила она.

— Хорошо. Он сказал, что рядом с тобой другой демон. Мужчина, настроивший тебя против нас, твоей семьи и общества.

— Я была с хорошим человеком, который понял, каким страданиям ты хочешь меня подвергнуть. Он не думает, что я одержима, потому что видит, что я хорошая за моими способностями.

Ее отец покачал головой.

— Ты говоришь, что видишь духов, но я так не думаю. Как и священник. Он считает, что ты видишь другое царство, где лишь демоны. Души людей не гниют в загробной жизни.

Потому он думал, что она одержима? Потому что его взгляд на смерть отличался от того, что она видела?

Грудь Ирен наполнилась жалостью так, что она почти тонула. Он не понимал мир и хотел, чтобы смерть была милее. А кто не хотел? Она не винила его за то, что ему не нравилась идея, что душа оставалась привязанной к телу после смерти плоти.

Но она не была тут посланником. Ее направили не убедить его, что она видела то, что никто больше не мог. Он уже верил, что она умела больше обычного человека.

Он просто не хотел верить, что ошибался.

— Мне жаль, отец, — прошептала она. Туман гнева и ложной печали на миг пропал из его глаз, словно он снова смотрел на дочь. Жаль, это тоже придется разрушить. — Я не сломлена. Не одержима. Я все еще твоя девочка. Мне жаль, что ты не можешь принять меня той, кем я есть, но мне не нужно твое принятие, чтобы жить полной жизнью.

Надежда пропала из его глаз, губы дрогнули с отвращением. Он хмуро глядел на нее.

— Это говорит не моя дочь.

— Твоя дочь, — возразила она. — И будет еще больнее, когда ты поймешь, что во мне только душа девочки, которой так долго отказывали в счастье.

— Ты — не моя дочь.

И впервые в жизни она поняла, что и не хотела ею быть. Зачем, если он не мог смотреть на нее, какими бы ни были их различия, и все еще видеть девочку, которую любил? Он не нужен был в ее жизни.

Ирен могла попрощаться, и они оба станут счастливее.

— Отец, — сказала она, садясь на кровати. Она свесила ноги с края и уперлась в колени локтями. — Ты не должен делать это.

— Священник говорил, что ты будешь молить о прощении или пощаде.

— Я не прошу о пощаде. Я прошу не делать этот выбор, чтобы много лет спустя, когда ты не увидишь, как растет мой ребенок, когда не будешь знать, где твоя дочь и жива ли она, ты не вспоминал свое решение с сожалением.

— Если ты выбрала такой путь, то я не пожалею, что прогнал тебя, — ответил он.

Боже, это терзало ее душу. Она не могла поверить, что мужчина, давший ей жизнь, помогавший матери при родах, мог смотреть на нее так, словно она не была человеком.

Слезы собрались в уголках ее глаз, но она не давала им пролиться.

— Жаль. Ты — мой отец. Ты не должен прогонять детей только от того, что считаешь их другими.

— Ты не другая, Ирен, — он потянулся к ее ладоням, но опустил руки в последний миг. Пустыми. — С тобой что-то не так, и я хочу это исправить.

Слеза покатилась по ее щеке, но она улыбалась, качая головой и отказываясь верить его словам.

— Разве ты не видишь? Только ты думаешь, что со мной что-то не так.

— Многие считают тебя ненормальной.

— Я не хочу, чтобы ты их слушал, папа, — еще слеза покатилась по ее щеке. — Я просто хочу быть собой и не стыдиться этого.

Ее слова достучались до него, потому что его глаза расширились, и он отклонился от нее.

— Я не могу принять тебя такой, Ирен.

Настал тот миг? Она могла объяснить ему, что не была монстром? Она не была одержима. Ее душа была прежней, той девочкой, которую он растил и поднимал, когда она падала на коленки. То, что она была такой, видела мертвых, приняла татуировки и изменения в мире, не делало ее монстром.

И когда отец посмотрел на нее, она увидела его. Папу, который ловил с ней светлячков в ночи. Папу, который давал ей конфету, когда мама не смотрела, подмигивая за столом. Он еще был там, подавленный годами страха.

Страха из-за различий. Из-за того, каким станет мир, если что-то изменится. Страха, что его девочка будет не такой, как он думал.

— Пап, — прошептала она, протягивая руку.

Голос прогудел с порога — тот, что звучал в ее кошмарах — и она сжалась.

— Я же говорил вам не оставаться с ней наедине?

Пастор Харрис, который хотел изгнать из нее демона и пытался уже много раз. Он стоял на пороге, выглядя как мужчина, приглашенный на званый ужин.

Но он был не таким. Она знала, что под выглаженным костюмом прятался монстр. Он хотел видеть ее боль, потому что она уже много раз перехитрила его.

Ирен скрипнула зубами и хмуро посмотрела на него.

— Почему?

Он улыбнулся в ответ.

— Потому что демон в тебе попытается убедить его не делать то, что мы задумали. Он хочет оставаться в тебе, милая. Мы не можем слушать яд, что он испускает между клыков и раздвоенного языка.

— Я не одержима, — рявкнула она, словно ударила хлыстом, надеясь, что они попадут по его лицу.

Ему было все равно. Его улыбка стала хищной, и он посмотрел на ее отца.

— Пора. Чем дольше мы ждем, тем сильнее демон вонзает в нее когти.

Казалось, кто-то накрыл голову отца одеялом, и мужчина, которого она узнала, пропал. Он встал и протянул ей руку.

— Идем, Ирен.

— Папочка, нет, — прошептала она, качая головой.

— Так лучше для тебя.

Они смотрели на нее, и она знала, что не одолеет их. Она могла кричать и царапаться, сколько хотела. Она не победит.

Она хотя бы могла сохранить достоинство. Ирен проигнорировала руку отца и встала с кровати сама. Она расправила плечи, подняла голову выше и решила молчать.

До самого конца.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Букер смотрел на дом старого типа и готовил себя к змеям, живущим за стенами. Там он будто родился, хоть и не в прямом смысле. Его ирландская кровь была издалека.

Но тут был создан монстр. Тут его учили убивать, охотиться. Тут на его тело нанесли татуировки, уничтожили его разум на много лет, и он едва узнавал себя.

Поместье Пинкертонов было богатым и красивым. Белые мраморные колонны поднимались на два этажа, ивы опускали ветви в пруд. Сад был идеально ухоженным, в нем цвели синие гортензии.

Другие посчитали бы дом милым. А его обитателей — добрыми. Старые деньги, кто еще тут мог жить? И они были теми, кто помогал несчастным.

Жаль, Пинкерторны могли это делать. У них было больше денег, чем было им нужно.

Но они решили не помогать другим. Им было проще оставаться эгоистами.

Букер выдохнул и пошел по гравию к дому, где все началось. Камешки хрустели под его ногами. В доме залаяла собака.

Красная дверь медленно открылась, и стало видно морщинистое лицо и недовольный взгляд, служанка увидела его. Она была в традиционном черно-белом платье горничной, хоть оно уже висело на ее древней фигуре мешком.

Она не должна была работать. Матильда была с Пинкертонами, сколько он помнил, и она всегда была старой. Женщина вредила сама себе, работая до гроба.

Может, этого она и добивалась.

— Букер Пинкертон, — сказала она, недовольно кашлянув. — Не думала, что еще увижу твое лицо.

— И я, Матильда. Отец дома?

— Он занят, — она стала закрывать дверь, но замерла, когда он сунул ногу в проем. Матильда посмотрела на оскорбительную конечность, кашлянула снова. — Уйди.

— Нет. Ты приведешь ко мне отца, — не его отца, но главу семьи, который принимал все решения. Он настоял на этом титуле, ведь он имел значение в семье.

Многие Пинкертоны относились к этой семье не по крови. Они сходились отовсюду и клялись в верности отцу. Они работали, убивали, отдавали деньги. Но им хорошо компенсировали, и все жили в роскоши.

Жаль, для такой роскоши требовалась река крови.

Матильда смотрела на него, морща нос и щурясь.

— Ты оставил семью, так что не можешь мне приказывать, мальчишка.

— Хочешь проверить меня, Матильда?

Шаги зазвучали за горничной, еще одна рука появилась на краю двери рядом с ее ладонью. Мужчина за ней открыл дверь шире.

Он был широким и высоким, мог схватить человека за шею и легко сломать ее. Короткие волосы открывали кучу шрамов на голове, нанесенных им самим, если Букер правильно помнил. Его нос ломали много раз, и он морщил свой горбатый нос, глядя на Букера с отвращением.

— Что ты тут делаешь? — прорычал мужчина.

— Пришел к отцу.

— Не думаю, что это умный план, Букер.

Он склонил голову и выпускал весь гнев глазами.

— Не думаю, что ты можешь мне указывать, Томми.

— Отец не захотел тебя видеть в прошлый раз.

Но в прошлый раз он был пьян, не в себе и молил впустить его в семью. В прошлый раз он был еще без цирка, не воссоздал в себе хорошего человека. Букер не хотел снова быть тем монстром. Ему было плевать на слова отца, на цену, что он заплатит. В этот раз старая семья послушает.

— У меня нет выбора, Томми.

Пинкертон смотрел на него холодными и пустыми глазами. Букер глядел в ответ, пока что-то не мелькнуло в холодных глубинах. Они были раньше близки. Не братья, как хотел бы отец, но семья.

Многие люди были у него в долгу. И ему нужно было забрать сегодня все долги.

Томми кивнул.

— Хорошо, но без крови.

— И не планировал, — Букер пересек порог и отодвинул Матильду. — Можешь проверить на оружие, если хочешь.

— Мы все знаем, что тебе оружие не нужно, Букер, — губы Томми изогнулись в опасной улыбке. — Мы дали тебе все, чтобы не нужно было носить кусок железа.

Они хотя бы помнили.

Старый дом почти не изменился. Старые дубовые полы отполировали так, что солнце отражалось в его глаза. Белые стены, оловянный потолок с вырезанными цветами и большая люстра над лестницей в фойе.

Букер знал, если повернет налево, пройдет в строгую столовую с красными стенами, где фарфора было намного больше, чем нужно. И если он повернет направо, то попадет в кабинеты, где остальные делали почти всю «работу».

Там стены тоже были красными. Но по другой причине.

Томми указал на лестницу.

— Отец в своем кабинете.

— Я знаю, куда идти, Томми.

Томми сунул руки в карманы и кивнул на винтовую лестницу.

— Иди. Ты сказал, что хочешь с ним поговорить. Если помнишь путь, пройдешь сам.

Это означало, что все знали, что он был тут. И собирались усложнить путь.

Букер опустил ладонь на перила лестницы и стал медленно подниматься. Гладкое дерево скользило под рукой, его трогало ужасно много Пинкертонов до него.

Он не принадлежал этому месту. Он носил раньше выглаженные костюмы, как они. Знал, как ощущается хороший шелк, не мог носить галстук не из дорогой ткани. Теперь подтяжки придерживали великоватые штаны, и порой он забывал, что под ногтями была грязь.

Но теперь он был счастливее. Он нашел семью людей, которые поддерживали его. Эти люди переживали, был ли он счастлив, здоров, жил ли так, что мог собой гордиться.

Букер не мог так сказать о Пинкертонах.

На вершине лестницы портреты всех членов семьи Пинкертон вели к кабинету отца, единственному кабинету, что был наверху среди спален. Отец не давал остальным тут работать. Только он трудился с деньгами так, что нуждался в тишине.

Портреты смотрели на него с неодобрением. Остальные не любили его. Наверное, потому что только его выбрали превратить в монстра.

Сильного монстра. Того, что мог их всех убить, если сорвется. Потому они избивали его до подчинения всякий раз. Он все еще носил шрамы, доказывающие это, хоть скрывал их под чернилами.

От одного из портретов он замер. Портрет был зловеще знакомый и… нет.

Он застыл посреди коридора, грязные ботинки погрузились в мягкий ковер, а потом посмотрел на свой портрет. Мужчина без татуировок на лице на то время, темные глаза, которые слишком много видели.

Так он выглядел без заметных татуировок? Он давно не видел у себя чистую кожу, забыл, что был довольно красивым.

Был. Когда они еще работали над нанесением на его тело всяких опасных и ядовитых существ. На портрете он был истерзан годами боли и зависимости от тату-иглы.

Дверь открылась, закрылась, и мужчина остановился за ним.

— Странно видеть себя таким юным, да?

Отец. Букеру не нужно было оборачиваться, чтобы узнать мужчину, хватало голоса. Хоть он не был главой семьи, когда Букер был тут, он помнил амбициозного помощника отца.

— Лерой, — ответил он, еще глядя на портрет. — Думаю, и ты это ощущаешь, когда смотришь на свой портрет.

— О, я не знаю. Я все еще похож на себя, — Лерой кашлянул. — Я позволил назвать меня по имени раз, Букер. Дальше будут последствия.

— Я бы посмотрел.

— Пинкертоны сильнее, чем были при твоем отце, отравляющем разум нашего прошлого лидера своими жалкими мечтами.

От угрозы его звери зарычали. Множество его татуировок хотело улететь, рвать и кусать все, до чего дотянутся.

Пинкертоны всегда так на него влияли. Он был таким, пока жил с ними годы назад. Они превратили его в бойцовского пса, зверя, ждущего следующую жертву. Но и тогда Букер думал, что случится, если он перестанет биться. Он уже не будет человеком? Пропадет?

Теперь он знал ответ, и Пинкертоны не так сильно давили на него.

Он бросил взгляд на свой портрет. Но юношу, который был никем.

— О, ладно тебе, Лерой. Я думал, мы выше этого.

— Что-то изменилось, пока тебя не было? Не думаю. Семья не отворачивается от семьи, так что ты уже не нашей крови.

— Верно, — Букер развернулся.

Лерой постарел за эти несколько лет. Темные волосы теперь были с проседью, словно кто-то брызнул краской. Ледяные голубые глаза все еще пронзали. Он чуть горбился, от этого казался чуть ниже Букера.

Он все еще был сильным. Его плечи были широкими, а руки — тяжелыми от мышц. Костюм натянулся, подчеркивая это. Из кармана торчала сигара, и она выглядывала достаточно, чтобы Букер увидел, что она кубанская.

Тот черный костюм не давал ему покоя по сей день. Если костюм носили так много лет, чертова ткань словно оживала.

Букер скрестил руки на груди.

— Мне кое-что от тебя нужно.

— Не думаю, что я могу тебе что-нибудь предложить. Семья получает помощь, не чужаки.

— Я не чужак, и ты знаешь это.

Лерой склонил голову, окинул Букера взглядом, морща нос, словно от неприятного запаха.

— Забавно. Ты выглядишь как чужак.

Не важно, сколько лет прошло, он все равно ненавидел бы эти слова. Его отец сказал так ему, когда он отказался от татуировок. Они были угрозой для всех детей Пинкертонов.

Чужак.

Это было как страх отличаться, выделиться из толпы. И они все равно покрыли его татуировками так, что осталась лишь пара дюймов чистой кожи. Они заставили его быть чужаком, а теперь были в долгу перед ним.

Он повел плечом, как делал перед тем, как учился выпускать зверей. Лерой следил за движениями, и Букер понял, что он помнил. Будет даже слишком просто.

— Я не хочу никому вредить… — начал Букер.

— Ты не такой, каким я тебя помнил, если в этом дело.

— Но наврежу, — закончил Букер. — Я не боюсь ранить столько Пинкертонов, сколько нужно, если так ты меня послушаешь. Я уже убивал. Сделаю снова.

Лерой открыл рот, закрыл его и снова открыл.

— Что такого важного, что ты вернулся сюда?

— Нужно кое-кого найти.

— Отправь орла.

Букер покачал головой.

— Не сработает. Я не знаю, куда они забрали ее, даже направление. Это будет слишком долго, а я не могу тратить время.

— Почему ты думаешь, что мы сможем то, чего не может орел?

Букер почти ощущал ложь в воздухе. Лерой плохо врал, а с возрастом это стало только хуже. Он косил взгляд в сторону, дыхание сбивалось, когда он собирался сказать неправду.

Букер склонился ближе.

— Мы оба зачем, что это не так. Как насчет предложения той помощи, которую я хочу?

— Нет уж.

— Я сожгу этот дом дотла, если не согласишься, — Букер уже едва держался. Она была там, ждала его, и ей могло быть больнее, чем он мог представить.

От этого он едва дышал. Она была крохотной. Любой мужчина мог навредить ей так, что она не оправится. Он не знал ничего об экзорцизме, но понимал, что это было ужасно больно. Он знал, что она этого боялась, и этого хватало, чтобы стремиться не подпускать ее близко.

Лерой посмотрел в его глаза, искал там ответ на вопрос, который он собирался задать.

— Ради чего все это?

— Женщины.

— Женщины? — повторил Лерой, откинул голову и рассмеялся. — Разве это не новость? Я не думал, что ты найдешь себе кого-то, не после смерти жены вместе с твоими родителями.

Они знали об этом. Лерой не озвучил бы это, если бы они не знали, что случилось.

Букер оскалил зубы в фальшивой улыбке.

— Ты пытаешься что-то сказать?

— Просто мы все рады, что они мертвы.

— Лучше бы вам так и думать, — в нем проступал мужчина, который ему не нравился. Букер уже ощущал металл на языке.

Ему нужно было думать. Вести себя как человек, а не монстр, каким они его сделали, хоть было сложно, когда он стоял в этом месте, вызвавшем много кошмаров. Всего в паре дверей отсюда была комната, где ему нанесли первую татуировку.

Букер все еще слышал свои крики, звенящие в ушах. То, как он молил их не делать этого. Он не хотел лежать на столе перед пугающим его мужчиной. Черные глаза мужчины были с чем-то внутри… будто там зловеще кружился черный туман.

Лерой рассмеялся, показывая зубы слишком сильно для искреннего смеха.

— Что же ты сможешь, Букер? Серьезно. Тут нас больше двух десятков. Все ждут момента, когда я подам сигнал вбить тебя в пол.

— Ты хочешь узнать?

— Я не думаю, что ты так силен, как думаешь.

Букер услышал только слабое шипение змеи, и она обвила его горло, спустилась на плечи. Семьдесят пудов питона висели на нем. Змея бросилась, впилась клыками в горло Лероя.

Отец Пинкертонов издал сдавленный звук. Клыки впились глубже в его шею, удерживали на месте, пока Букер подходил ближе.

— Повтори.

Еще тихий звук сорвался с губ Лероя, пеня слюны виднелась там, и он не мог сглотнуть.

— Так я и думал.

Пистолет щелкнул за ним, холодный металл прижался к его затылку.

— Отпусти его, Букер.

— Нет, пока не получу то, чего хочу.

— Ты не одолеешь всех нас.

Разве? Он огляделся, шестеро Пинкертонов окружили его, больше поднималось по лестнице.

Змея притянула Лероя ближе, и Букер прошептал:

— Пообещай, что поможешь ее найти.

Лерой покачал головой, щурясь.

— Последний шанс, — отец снова покачал головой. Букер тихо рассмеялся. — Думаешь, эти люди могут меня остановить? Наивный мертвец.

Злость вспыхнула в нем с силой, годы ненависти стали чем-то сильнее, намного сильнее, чем то, что с ним сделал тот доктор вуду.

Цепи проступили на его запястьях, лодыжках и шее. Они ударили по лицам двух мужчин за ним, обвили руки третьего, что стоял справа. Тяжелый металл бил по коже, разрывая ее, треща костями.

Орел отделился от его спины, вырвался из-под рубашки и взлетел. Он направился к лестнице, когти тянулись к глазам женщины, приближающейся к площадке этажа. Она завизжала и попыталась поймать орла, но он уже пикировал к следующей жертве, щелкая опасным клювом.

Волки вырвались из его голеней, бросились к мужчине слева. Два волка, белый и черный. Они схватили его за руки и тянули, пока кровь не брызнула из тела.

Пауки упали с его рук, скорпионы — с плеч. Они направились по полу к ближайшей женщине, которая подняла пистолет, чтобы выстрелить в него. Она завизжала, пятьдесят ядовитых жал впились в нее одновременно.

Букер поднял голову и посмотрел на испуганного Лероя.

— Это не все, отец. Вы сделали со мной куда больше, это лишь часть.

Орел закричал, и другой человек завопил. Кровь забрызгала стены, капала на пол, и все это произошло за секунды. Красная жидкость вытекала из тел, которым повезло, если они стонали.

Многие были уже мертвы.

Лерой прохрипел, выдыхая, и Букер послал приказ своим существам остановиться. Они замерли в воздухе, на полу или на жертвах.

Он склонился, змеей подтащил Лероя так, что его губы коснулись уха Букера.

— Да?

— Чего ты от меня хочешь?

Губы Букера медленно растянулись в улыбке.

— Это уже лучше. Я хочу знать все о пасторе Харрисе. А потом ты поможешь мне найти его.

— Пастор — хороший друг Пинкертонов.

Букер отклонился, расширив глаза в фальшивом удивлении, а потом кивнул.

— Хорошо, тогда ты знаешь, где его искать. Не переживай, я не убью его. Но он будет жалеть, что не мертв.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Ирен опустила голову, сплюнула кровь на пол. Ее зубы покачивались во рту, хоть она не знала, как это произошло. Они перестали бить ее, когда глаза стали опухать, и отец увидел, как ей навредил.

Ее руки были вытянуты над ее головой, привязаны к стене в сарае, куда ее отвели. Суставы плеч болели. Их уже не заживить? Она не знала, сможет ли опустить руки после того, как много дней провисит так.

Она думала, что прошло три дня, но не была уверена. Солнце встало и село три раза, это она помнила. Но она не все время дня была в сознании.

Ведро воды стояло вне досягаемости. Они давали ей немного попить, а потом пытались утопить ее в ведре, пытаясь выгнать из нее демона.

Пастор Харрис сказал, что сделал воду святой, помолившись над ней. Бог мог освятить что-то по просьбе священника? Она была уверена, что это работало не так.

Ирен вдохнула и закашлялась. Легкие сдавило, когда она вдохнула слишком глубоко. Боль была от сломанных и ушибленных ребер и открытых ран на спине.

Они пытались выгнать демона, избивая ее. Священник сказал, что это был единственный способ. Прошло много времени, и демон стал ее частью, так что им нужно было сделать сосуд таким, чтобы демон не хотел оставаться.

Ложь. Все было ложью.

Она отклонила голову к лучу света, падающему в трещину в потолке. Сначала она была добра с ними. Она старалась быть хорошей дочерью, которую растил ее отец, и прощала их за боль, которой они ее подвергали.

Она шептала:

— Ничего. Делайте, что нужно, но я не одержима.

А потом, после двух дней боли в теле и сердце, она бросила эту затею. Прошлое избиение она встретила ругательствами и шипением, пыталась отползти от них, хоть тело ослабело.

Если бы она знала, что этим священник начнет доказывать, что она одержима, она бы постаралась терпеть дольше.

Взгляд ее отца не давал ей покоя.

— Видите? — рявкнул пастор, хватая ее за волосы и заставляя посмотреть на отца. — Это не та дочь, которую вы растили. Это демон в человеческой плоти. Мы освобождаем ее из клетки, которую он создал.

Она почти убедила отца. Ирен закрыла глаза, солнце играло на ее лице. Было приятно ощутить немного тепла, хоть днем в сарае было жарко. Ночью было ужасно холодно.

Она хоть на пару мгновений могла ощутить облегчение.

Сколько это продолжится? Пока она не сломается. До побега она сломалась бы на первый день. Цирк сделал ее сильнее.

Букер сделал ее сильнее.

Она вдохнула, заставила воздух пройти в легкие, хоть ребра пылали. Она могла. Букер злился бы на нее, если бы она перестала бороться за свободу.

Веревка на ее руках была первым, что нужно было миновать. Они ее не отвязывали. Веревка впивалась в запястья, и кровь стекала по коже.

Она дернула за путы, проверяя, что ее разум при ней, а веревки не ослабели. Они все еще крепко держали ее на месте.

— Проклятье, — прошептала она.

Ирен оглядела пустой сарай еще раз. Земля под ногами засохла между пальцев там, где вода протекала. Ведро в углу было единственным, что было тут с ней.

Она потянула за веревку, надеясь, что стены не выдержат. Они были прочными.

Что ей оставалось? Только ее тело, а она не ела три дня, так что была еще слабее, чем обычно. Но должно быть что-то…

Чернила на ее руках стали двигаться. Она смотрела, как татуировка искажалась, пока капля чернил не отделилась от ее тела. Не одна, а десятки черных шариков поднимались по ее левой руке.

Муравьи? Ирен моргнула пару раз. Муравьи могли двигаться так к ее ладони?

Она не помнила, чтобы он рисовал на ней муравьев. Может, несколько были на листьях. Она не смотрела на процесс. Было слишком страшно глядеть, как игла пронзает ее кожу.

Муравьи напали на веревку на ее левом запястье, стали кусать путы. На это ушло время, но она ощущала тихие хлопки, когда им удавалось перекусить нити.

Солнце подвинулось с ее затылка на нос и рот, пока они работали. Время пролетало слишком быстро. Пастор Харрис и ее отец скоро придут за ней, а муравьи смогли сгрызть только половину веревки на одной руке.

— Быстрее, — прошептала она.

На другой татуировке были муравьи? Она вытянула шею, чтобы посмотреть на другую руку, но там не было муравьев. Только тревожно двигались пчелы.

Веревка с левой стороны хлопнула в последний раз, и ее рука упала к боку. Муравьи вернулись на кожу.

Она не ощущала пальцы. Мертвый вес ладони бесполезно хлопал по телу.

— Ну же, — прорычала она, пытаясь оживить руку. Ей нужно было двигаться, чтобы она распутала другую руку, пока за ней не пришли.

Она выдохнула, терпела покалывание в руке, от которого казалось, что сдирают кожу. Она терпела боль мышц, поднимая руку и сжимая пальцы как можно сильнее. Она подняла ладонь к другой веревке.

Дверь хижины неподалеку открылась. Она знала этот скрип. Не смогла бы забыть, даже если бы попыталась.

Они шли.

Ирен заскулила, дергала за веревку на другом запястье.

— Ну, — бормотала она. — Поддавайся.

Узел был крепким, ей нужно было чем-то его перерезать. Она прошла к стене, где веревка была зацеплена за крюк. Она встала на носочки, но не могла достать. Крюк был почти под потолком.

Должно быть что-то… Ирен повернулась и подбежала к ведру. Привязанная рука дернула ее обратно на пару шагов, плечо хрустнуло со звуком, от которого содрогнулось тело.

Она заскулила еще раз, сжалась. Казалось, кто-то ударил ее горячей кочергой. Жар заставлял мышцы плеча и бицепса дрожать.

Ведро было последним шансом, а они шли сюда. Она вытянула ногу, тянулась к краю ведра.

Ее плечо протестовало, пока она тянулась, насколько позволяла рука. Хлопок снова раздался в ушах, и Ирен знала, что теперь плечо не встанет на место само. Она слишком сильно тянула.

Пальцы ноги задели холодный металл.

Она была так близко. Она не могла теперь сдаться. Ирен стиснула зубы, потянулась вперед сильнее, веревка впилась в запястье, кровь стекала по предплечью. Пальцы ног достали до края ведра и сбили его.

Вода облила ее ступки, ледяная, но бодрящая. Она сможет. Еще пара дюймов, она подцепит край ведра и притянет его к себе, а потом сможет встать…

Дверь распахнулась.

Ирен зажмурилась, прижимая освобожденную руку к груди. Сердце гремело об ладонь. Она сможет подтянуть ведро теперь? Она даже не хотела знать, кто стоял на пороге.

Ее отец отпустил бы ее. Она смогла бы уговорить его, умоляя отпустить.

Шаги шаркали по земле, она знала, что это был не отец. Он не шаркал, а ступал уверенно.

Ладонь коснулась ее подбородка, отклонила ее голову. Гладкие пальцы, на которых никогда не было мозолей. Пальцы уже касались ее столько раз, что тошнило от одной мысли.

— Открой глаза, дитя.

Она зажмурилась сильнее. Она была так близко.

— Живо, — сказал он и сжал ее челюсть до боли.

Ирен медленно открыла глаза и посмотрела в его темные глаза. Она знала каждую часть его лица, как свое. Каждый ненавистный дюйм его лица был выжжен в ее памяти до конца жизни. Он пытался сломать ее, но у него никак не получалось.

Священник улыбнулся медленно и с весельем.

— Ты еще не сдалась.

— Я и не собиралась.

Его пальцы совпадали с синяками, уже оставленными от прошлых визитов. Он удерживал ее на месте, глядя на ее освобожденную руку. Он перевел взгляд на веревку с другой стороны.

— Впечатляет. Как ты это сделала?

Она не отвечала. Ирен хмуро глядела на него, выливая всю ненависть во взгляд. Пусть думает, как она это сделала. Может, это был демон, который, по его мнению, жил в ней.

— Не ври мне, девчонка. Как ты это сделала?

Ирен собрала немного слюны на языке и плюнула в его лицо.

Он отпустил ее и вытер лицо.

— Думаешь, это было мудро?

Ей было плевать. Она уничтожит его, если будет шанс. Она все еще хотела порвать его горло своими зубами. Пусть считает ее зверем. Может, стоило так себя и вести.

— Ну же. Я пытаюсь тебе помочь, Ирен, — он подтянул ее за подбородок ближе к себе. — В тебе монстр, и это нужно исправить.

В голове вспыхнуло все, что он с ней сделал. Хлыст, ножи, раскаленный металл на ее спине. Он оставил ей шрамы на всю жизнь, и все во имя Бога.

Он не работал на Бога. Он работал для себя, ради своего извращенного желания увидеть боль людей.

Хоть он не мог их видеть, духи, которым он навредил, окружали его. Они прошли в сарай, словно питались ее гневом. Она делала их сильнее своей ненавистью. Почти можно было коснуться.

Один склонился и убрал волос с плеча священника. Она смотрела, как дух поднял волос в воздух, бросил на пол.

Они уже могли его касаться?

Мертвая женщина за ним — с глазами, но, похоже, без языка — кивнула. Ее светлые волосы были обрезаны у черепа. Кровь лилась из ее рта, когда открывала его, но улыбка передала Ирен то, что они хотели.

Они ходили за ним, чтобы отомстить, и она была той, кто подарит им месть.

— Во мне нет монстра, — прорычала она.

— Как тогда ты зовешь демона, Ирен? Другом? — он приподнял бровь. — Ты не думаешь логически. Демон говорит тебе, что делать.

— Нет, — она покачала головой. — Я уже простила себя за отличия. Я — не монстр, просто женщина, которая хочет все сделать правильно.

Может, она не верила в эти слова раньше, но верила теперь. И эта вера горела в ее венах, придавая ей больше сил, чем было раньше.

Ирен поймала взгляд духа за ним. Она улыбнулась мертвецам, которые получат свою месть. Они смогут упокоиться, если она им поможет. Ирен не понимала, почему так долго не понимала, что они хотели, чтобы она услышала их желания, хоть и не могли произнести их.

Два духа отошли от остальных и зашли за нее. Они прижали ладони под ее уставшими руками, помогли ей подняться. Она ощущала их.

— Спасибо, — шепнула она им. — Я уже стою нормально.

— Что? — рявкнул священник.

Она посмотрела на него.

— Мне вас жаль. Вы не сможете узнать, как приятно видеть мир без линзы. Правда перед вашим лицом будет всегда скрыта.

Он нахмурился, попытался отпрянуть, но призраки за ним помешали это сделать.

Он не успел издать ни звука, Ирен кашлянула.

— Но я не сочувствую вам в том, куда вы попадете, и как вы туда отправитесь.

— Ты меня не проклянешь, демон.

— Мне и не нужно, — татуировки на ее правой руке, еще связанной, мерцали. Она ощущала, как что-то сильное и гладкое ползло по ее плечу под порванным платьем.

Змея черного, красного и желтого цвета обвила ее талию.

Священник зашипел.

— Что это за магия? Демон, изыди! У тебя тут нет силы.

— Я — не демон, — ответила она. Маисовый полоз, похоже, был нанесен под цветами. Она не боялась его, хоть это была самая опасная змея на юге. — Но я — отмщение для твоей души.

Он посмотрел на нее большими глазами, и змея бросилась и укусила его. Она поймала его за запястье под слоями ткани, пустила яд в его кровь.

Яд татуированной змеи, видимо, был сильнее, чем у настоящей. Священник тут же напрягся, грудь вздымалась, но он не мог вдохнуть. Яд уже начал сковывать мышцы его тела, что использовались для дыхания.

— Что… ты… сделала? — прохрипел он, шагнув в сторону и упав на колено. Женщина за ним с кровавым ртом склонилась и прошептала что-то ему на ухо. Его лицо побелело от страха.

Ирен покачала головой.

— Вам нужно переживать не о том, что я сделала. А о том, что они сделают с вами.

— Кто? — выдавил он.

— Не демоны. Все, кому вы навредили, пытаясь помочь недостойным, — Ирен кивнула на ведро рядом с ним, которое подвинулось к ней. Дух пнул его, но пастор видел, как оно двигалось само по себе.

Она согнулась, поймала металлический край, опустила его на землю. Не оглядываясь на него, Ирен встала на ведро и отцепила веревку с крюка.

«Не показывай слабости», — сказала она себе.

Ее руки оставались вялыми по бокам, но она посмотрела на него с таким гневом, что слезы собрались в уголках глаз.

— Я не одержима демоном. Вы боитесь меня, потому что я другая, но я скажу вам вот что. Я не изменюсь из-за того, что вы этого хотите. Я горжусь тем, кто я, — она выпрямила спину, ребра ныли, глаза болели там, где опухли, желудок урчал от голода. — Люди любят меня такой. Мне не нужно доказывать свое достоинство из-за того, что вы этого не видите.

Пена бурлила на его губах. Духи столпились вокруг него, шептали в его уши с ненавистью. Он смотрел на нее сквозь них.

— Ты — мерзость, — прорычал он.

Она покачала головой.

— Нет. И я пройду в жемчужные врата рая, а вы будете гореть в Аду.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Пинкертон с ним — Сайлас, как он назвался — прижал платок ко лбу, вытер пот со лба.

— Это точно то место?

— Не знаю. Тебе виднее.

Букер не представлял, что пастор мог оказаться в охотничьей хижине. Тут был только маленький пруд в зеленой ряске. Мох висел на деревьях, уже душил их. Голые мертвые ветки тянулись к небу, гремели от ветра.

Хижина перед ними видела лучшее время. Изба в один этаж когда-то была выкрашена в белый, а теперь почти вся краска облетела, и виднелись старые серые доски. Одна сторона крыльца обвалилась, дерево прогнило. Маленький сарай в стороне был еще одним заметным зданием, хотя он подозревал, что где-то должен быть туалет для дам.

Букер кашлянул и кивнул на хижину.

— Отец сказал нам идти сюда?

— Да.

— Похоже, тут какое-то время никого не было.

Стук донесся из хижины, а потом ругательство прогремело в туманном воздухе утра. Солнце пыталось пробиться сквозь туман, но пока у него не удавалось.

Букер взглянул на Сайласа, тот напрягся, уловив звук. Почему-то было приятно иметь рядом другого человека, который знал, как убивать.

Он узнал кровожадность в глазах другого мужчины. Было сложно пропустить, ведь он сам это чувствовал. Он хотел ощутить кровь на языке.

Сайлас потянулся к поясу и вытащил пистолет. Он снял предохранитель, кивнул в сторону.

— Босс сказал, что ты командуешь выстрелами.

Букер хотел пустить его в хижину, стрелять во всех, кто посмел забрать его у нее. Но он не мог рисковать тем, что Ирен заденут в перестрелке. Он не знал, что они уже с ней сделали. Пуля могла добить ее.

Он скрипнул зубами и покачал головой.

— Постой.

Он повел плечами, сосредоточился на татуировке на горле. Змея выбралась из его плоти.

Зеленая чешуя скользнула с его руки. Самая ценная из его татуировок, та, которую он создал сам, упала на землю и мох. Она подняла голову, пробуя воздух. Посмотрела на Букера желтыми глазами и ждала приказа.

Он пригнулся и опустил ладонь на ее голову.

— В хижину. Посмотри, кто там.

Змея кивнула и поползла по земле к хижине.

— Что она сделает? — Сайлас фыркнул. — Змеи не могут говорить.

Ему и не нужно было. Букер поднял руку для тишины, оставался коленом на земле, змея захватила его разум.

Он вдруг стал двигаться по земле. Он видел то, что видела змея. Каждый дюйм земли, трещины деревянных ступеней, а потом и двери.

Ее отец стоял на коленях в другой части хижины. Он прижимал ладони к полу, бормотал молитву. Разбитый горшок лежал осколками на полу.

Случайность? Не похоже.

Змея пробралась в комнату и поднялась за головой ее отца. Букер ощущал, как его пасть открывается, послышалось тихое шипение.

Отец Ирен напрягся. Он медленно выпрямился, но лишь повернул голову, чтобы увидеть существо за собой. Странно, но он не удивился змее, а смиренно склонил голову.

— Я знал, что ты придешь, — пробормотал ее отец. — Просто не знал, как скоро.

Букер прошептал:

— Задержи его там, — и прервал связь со змеей.

Он выпрямился и посмотрел на хижину за мутным прудом. Это был ее отец. Мужчина, давший ей жизнь, причина, по которой Ирен оказалась в его руках.

И Букер все еще хотел убить его.

Он напряг бицепсы, притянул кулаки к груди и приготовился к бою. Он не уймется, пока не ощутит треск плоти о кость, пока кровь не брызнет изо рта мужчины, пока он не заскулит, где спрятал дочь.

— Идем, — рявкнул он Пинкертону.

Он шел к хижине так, словно всю жизнь этого ждал. Ему нужно было отомстить за нее. Ему нужно было сделать нечто большее, чем позволять ей разбираться со своими проблемами.

Букер передвигал ногами, поднялся по лестнице, толкнул дверь плечом. Она упала с грохотом.

Отец Ирен шарахнулся в сторону, смотрел то на большую змею, то на Букера на пороге.

— Кто ты?

— Отмщение.

Мужчина смотрел на него, игнорируя змею, разглядывая каждый дюйм Букера. Он задержался взглядом на татуировках на плечах и руках Букера. Когда он добрался до лица Букера, он тихо заскулил, увидев, как цепи движутся на лбу.

— Это ты, — прошептал ее отец. — Ты сделал это с ней.

— Я тот, кто освободил ее, — ответил он, шагая вперед.

— Ты поместил в нее демона.

— Я отпер клетку.

— Ты уничтожил то, кем она была. Мою идеальную дочку.

Букер медленно опустился рядом со змеей, протянул к ней ладонь.

— Я спросил ее душу, счастлива ли она, — прорычал он. — Она не была счастлива.

Ее отец сжался сильнее. Его плечи опустились, глаза были большими, виднелись белки.

— Дьявол может быть счастлив?

— Только когда ангел напоминает ему, кем он был.

Руки Букера дрожали от желания вбить мужчину в пол. Он хотел, чтобы ее отец ощутил всю боль, какую терпела Ирен всю жизнь. Но этот мужчина дал ему Ирен. Он мог навредить тому, что был частью нее, как ее душа?

Щелчок пистолета за ним лишил его выбора. Сайлас сказал:

— Где девчонка?

— Разве я не сказал тебе молчать? — прорычал Букер.

— Ты затянул. Мне нужно еще выполнить дела семьи.

Отец Ирен смотрел на них, побелел еще сильнее.

— Пинкертоны? Они против меня?

Букер насмешливо улыбнулся, но улыбка ощущалась неестественно на его лице.

— Пинкертоны и не были с тобой, старик. Они всегда были со мной, — он сжал рубашку мужчины и притянул его ближе. — Есть лишь два варианта. Я могу срезать всю кожу с твоего тела, пока ты не скажешь, где она, и мучения будут медленными, ведь я хочу посмотреть на это… или ты можешь сказать, где она.

Как он и подозревал, ее отец не спорил. Он поднял дрожащую руку и указал на спальню за собой.

— За хижиной. Она в сарае.

— И что вы делали в том сарае, пастор?

— Мы хотели выгнать из нее беса.

Букер никогда не был хорошим. Он не сдержался и сейчас. И он склонился ближе вместе со змеей, и ее язык задел ухо пастора.

— Теперь ты не сможешь выгнать из нее беса. Я заберу ее.

Тихий стон чуть не заставил его пожалеть из-за игры с мужчиной, но он не мог жалеть бесхребетное существо.

Фыркнув, он бросил отца Ирен на пол со стуком, встал и вытер ладони о рубашку.

— Хватит. Заберем ее.

Сайлас указал пистолетом на отца.

— Хочешь, я быстро с ним разберусь?

Букер смотрел на сжавшуюся фигуру на полу. Этот мужчина был сломан как разбитый горшок неподалеку. Отец Ирен раскачивался, шептал слова, пытаясь защитить себя от злых духов.

— Нет, — пробормотал он. — Пусть старик живет со своей виной. Посмотрим, сколько он протянет.

Пастор поднял взгляд и напрягся.

— Нет, стой. Я не могу так жить, и ты точно хочешь…

Букер перебил его:

— Я не убью тебя. Убей себя сам или живи с виной. Приветствую в твоем личном Аду.

Он отвернулся и вышел из хижины, пропахшей страхом и потом. Старик решит сам, но ему будет сложно. Самоубийство шло вразрез с его верой, но он больше не увидит свою дочь.

Букер проследит за этим.

— За хижиной? — спросил Сайлас, когда они зашагали по земле вне хижины.

— Я сам разберусь, — ответил он.

— Нет, не этого от меня хотели Пинкертоны, — Сайлас потянулся в карман за сигаретой. — Знаешь, что мы там увидим?

Он выдохнул с шипением.

— Без понятия, — и ему не нравилось, что он не знал, что она терпела без него.

Сайлас потянул рукава за края, выдохнул облако дыма.

— После этого Пинкертоны с тобой в расчете. Никаких долгов, угроз. Придешь в наш дом, будет кровавая бойня.

И они проиграют. Но ему не нужно было говорить это, сарай уже было видно.

— Понял.

— Надеюсь.

Крик раздался из сарая, и он не мог понять, чей.

Букер побежал. Он тяжело дышал, татуировки бушевали под кожей, молили о свободе, чтобы отомстить. Она страдала. Она кричала. Он заставит их заплатить.

Он сжал металлическую ручку двери, распахнул ее так сильно, что она слетела с петель. Дверь упала на землю, пальцы Букера ослабели.

Ирен стояла в центре сарая, смотрела на тело мужчины, которое подрагивало. Пастор, уже узнавший костяшки Букера, глядел на нее.

Ее тело прикрывала только изорванная белая ночная рубашка. Дыра была на плече, ее руки были без рукавов, мурашки покрывали кожу. Ее волосы прилипли к голове, были жирными. Кровь запачкала ее щеки, опухшие глаза медленно моргали.

Ирен не посмотрела на него. Не заметила, что дверь открылась. Она подняла руку к другому плечу. Маленькая коралловая змея поднялась на ее плечо, показала ему язычок.

— Ирен, — его горло сдавило от эмоций. Она была в порядке. Не совсем, но жива.

Она медленно повернула голову, но не видела его. Он видел в ее глазах туман боли и горя.

Он шагнул в сарай и протянул к ней руку.

— Это я.

Она покачала головой, попятилась, яркая змея зашипела с предупреждением.

— Ирен, — попытался снова Букер, переступил тело священника, следящего за ним. — Иди сюда, Ангел. Пора домой.

Тут что-то случилось. Он еще не видел ее взгляд таким пустым. Она словно смотрела на что-то перед ним, а не на него самого.

«Духи», — понял он. Кто-то был перед ним и мешал ей видеть.

— Отходим, — пробормотал он. Поднял руку в татуировках. — Я заберу ее в безопасность. Видите? Я такой, как она.

Словно раздвинулся занавес, ее взгляд подвинулся, и она уставилась на него. И потрясенно охнула.

— Букер?

— Иди сюда, кроха.

Она направилась к нему, у ее тела не было сил на бег. Она рухнула в его объятия, была там как дома.

Он обвил ее руками и притянул к себе. Он гладил ладонью ее макушку с жирными волосами, прижался к ее голове губами.

Какофония гнева, злости и желания навредить пропала из его головы. Он слышал мелодию, что пела снова и снова: «Она жива».

Он осторожно прижал ладони к ее щекам и поднял ее лицо к своему.

— Я люблю тебя. Сильно. Я не понимал, как я одинок, пока ты не пришла в мою жизнь, а теперь я не могу и дня представить без тебя.

Она кивнула.

— И я тебя люблю.

— Больше жизни.

— Ты пришел за мной, — прошептала Ирен, слезы выступили на глазах. — Как ты меня нашел?

— Забрал кое у кого долг, — Букер склонился и легонько коснулся ее губ своими. — Выйди наружу, любимая. Там мужчина по имени Сайлас, он заберет тебя домой.

Она задрожала в его руках.

— Что ты будешь делать?

Букер отошел от нее, осторожно повел ее к двери, перевел через порог. Он прижался руками к дверной раме и глубоко вдохнул.

— У дьявола есть работа, Ангел.

Ирен была босой, по лодыжки в грязи. Ветерок трепал ее спутанные светлые волосы. Ночная рубашка развевалась вокруг ее тела, и хоть она была избитой, в синяках и порезах, она стояла прямо, с силой, которой он так восхищался.

— Будь осторожен.

— Я вернусь к тебе домой.

— Надеюсь.

Он закрыл дверь за ней, тьма заполнила комнату. Букер прижался лбом к потертому дереву на миг. А потом ощутил, как пауки и скорпионы бегут с его тела на полу.

Букер никогда не врал ей и не собирался начинать сейчас. В нем был дьявол, и он давно не ощущал, как пепел Ада загорается в его груди.

Он повернулся к пастору на полу и улыбнулся, показывая острые зубы и десны с татуировками.

— Здравствуй, священник. Помнишь меня?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Прохладная ткань гладила ее лоб, пробудила от глубокого сна. Ирен открыла глаза, хоть они ощущались слипшимися.

В отличие от других раз, когда она страдала, она вспомнила все, проснувшись. Она не забыла жестокое обращение ее отца, то, как опасно ее избивал другой священник. Она не забыла, что ее спас Букер.

Он прислонялся к краю ее кровати, запястье с татуировками было перед ее глазами, он осторожно вытирал пот и грязь с ее лба.

Ее душа расслабилась, когда Ирен посмотрела на него. Напряжение, что так долго сковывало ее плечи, наконец растаяло. Она могла дышать, потому что он был тут.

— Мы дома? — спросила она, язык плохо слушался.

— Дома, — Букер нежно прижал ткань к ее щеке, вытер ее челюсть. — И я хочу, чтобы ты тут и оставалась.

— Я так и хотела сделать.

— Да? — он приподнял бровь. — Давно ты так решила?

Ирен подвинулась на подушке, повернула тело, хоть ребра от этого болели. Она легла на бок, чтобы смотреть ему в глаза.

— Я не хочу никуда уходить. Я хочу остаться тут, где ощущаю безопасность.

— И ты в безопасности, — тень мелькнула в его глазах. — Что бы ни случилось.

— И я хочу остаться с тобой.

Он застыл, словно ему показались ее слова. Словно было невозможно, что Ирен хотела его.

— Повторишь?

— Я хочу остаться с тобой, — сказала она. — Я поняла, что мне не по себе, пока тебя нет рядом.

— Я — не детское одеяло.

— Нет, Букер, я не это имела в виду, — она забрала тряпку из его руки и переплела их пальцы. — Я о том, что сказала, когда ты меня спас. Я люблю тебя. И мне все равно, даже если придется упасть с небес, чтобы остаться с тобой, но я хочу быть с тобой навеки.

— Это мудро? — он уперся локтями в кровать, навис над ней. — Ты не сможешь забрать слова, если согласишься на это. Я тебя не отпущу.

— Я этого и хочу.

— Я не пущу тебя в рай.

— О, Букер, — прошептала она и притянула его, чтобы их губы соприкоснулись. Она прошептала в его губы. — Рай — там, где ты.

Казалось, она очень давно приняла свою веру и свою жизнь. Но в тот миг, прижимаясь к нему, Ирен ощущала, что Бог улыбался им.

Они были двумя сломленными душами, которые исцелили друг друга, встретившись.

КОНЕЦ