Это легендарное время.

Это легендарное время.

Могучие герои сражаются за право властвовать над Галактикой. Огромные армии Императора Человечества завоевывают звезды в ходе Великого крестового похода. Его лучшим воинам предстоит сокрушить и стереть со страниц истории мириады чуждых рас. Человечество манит рассвет новой эры господства в космосе. Блестящие цитадели из мрамора и золота восхваляют многочисленные победы Императора, возвращающего под свой контроль систему за системой. На миллионах миров возводятся памятники во славу великих свершений Его самых могучих чемпионов. Первые и наиболее выдающиеся среди них — примархи, сверхчеловеческие создания, что ведут за собой на войну легионы Космического Десанта. Они величественны и непреклонны, они — вершина генетических экспериментов Императора, а сами космодесантники — сильнейшие воины, каких только видела Галактика, способные в одиночку одолеть в бою сотню и даже больше обычных людей. Много сказаний сложено об этих легендарных созданиях. От залов Императорского Дворца на Терре до дальних рубежей Сегментума Ультима — повсюду их деяния определяют само будущее Галактики. Но могут ли такие души всегда оставаться непорочными и не ведающими сомнений? Или соблазны великого могущества окажутся слишком сильны даже для самых преданных сыновей Императора?

Семена ереси уже посеяны, и до начала величайшей войны в истории человечества остаются считанные годы…

Пролог

Он бежал по коридорам. Полы были грязными. Казалось, что все вокруг было грязным. Разве не было сервиторов, которые должны разобраться со всем этим? Чистить камень и стекла? Казалось, что никого это не волновало. Несмотря на происходящую сейчас безумную стройку, несмотря на всю безумную спешку по созданию все более величественных башен, мелочам внимание больше не уделялось.

Но почему он беспокоился об этом? Почему его мысли все время блуждают? Слабость. Каждый мастер, который когда-либо учил его, пытался изменить это в нем.

Придерживайся поставленной задачи. Придерживайся поставленной задачи.

В конце концов, это его священный долг. Божественный долг. Ему повезло. Ему даровали секреты, за которые миллионы других могли бы убить. Некоторые уже пытались это сделать. Ножи в темноте, ядовитые вещества в церемониальном вине. Этот мир был порочным местом. Этот Империум. Клубки в гнездах змей, все извиваются друг около друга, готовые вонзить клыки.

Он продержался так долго. Уже за это можно быть благодарным. Он был верен, усерден и осторожен. Именно поэтому ему давали такие задания. Они доверяли ему. Он им нравился.

Он побежал дальше. Его тяжелая мантия хлопала по ногам, дыхание стало хриплым. Ему не мешало бы присесть, выпить вина и съесть пару сахарных вафель. Аугметический шлейф, вшитый под правой щекой, болезненно зудел, и он противился желанию потянуться и пощупать раны в том месте, где натирали входные гнезда. Свечи гасли, когда он проносился мимо них; в противоположную сторону неслись сервочерепа, переговаривающиеся между собой смесью щелчков и писков, ничего не значащих ни для кого, кроме техножрецов.

Он проскочил мимо высокого окна с толстым стеклом и свинцовыми прожилками. Он успел бросить короткий взгляд на мир за пределами этого заплесневелого убежища. Он увидел башни, древние, еще хранившие шрамы войны, и новые, возвышающиеся повсюду, облепленные строительными лесами, словно огромными паутинами. Некоторые из этих башен возвели еще до его рождения. Каждый месяц возводились новые. Откуда они берут бетон? Откуда они берут сталь, адамантий и гранит? Они не могли добывать их здесь — должно быть, материалы поступали из других миров. Но так много! Возможно, сюда его везли целые флотилии. Возможно, целые сектора, специализирующиеся…

Придерживайся поставленной задачи. Придерживайся поставленной задачи.

Он подошел к тяжелой металлической двери, положил руку на идентификационную панель и услышал, как открылся замок. Он толкнул ее, и она легко открылась внутрь на ржавых петлях. Все вокруг уже проржавело.

В зале царила тьма. Из тени на него смотрел сервитор, его серое лицо было дряблым, как старая кожа. Он проигнорировал его и пошел дальше, задевая рукавами стопки книг. Он чувствовал возраст этой комнаты. Возможно, около ста лет. Возможно, больше ста. Некоторые из этих мест были столетней давности, их построили в самые первые дни Великой Реконструкции. Ему было даже трудно представить себе столь древние строения.

Но, возможно, это все ложь. Он начала подозревать, что многие из тех, кто занимал руководящие посты, не знали и половины того, на что рассчитывали. Чтобы продвинуться вперед, нужно было говорить правильные вещи, думать в нужно направлении и забывать секреты, которые слишком опасно знать.

Всегда ли так было? Возможно. Люди не сильно изменились.

За столом в углу зала трудился ученый в плаще. Его место писца освещала единственная свеча. На затененной щеке женщины преобладала гротескная аугметика, которая жужжала и фокусировалась. Она дважды склонилась над листами пергамента и держала в руках перо.

— Мне нужен пропуск в архив, — обратился он к ней.

Ученая медленно подняла голову, продолжая писать. Все, что он мог разглядеть на ее лице, это лишь заостренный подбородок с заметной родинкой; остальное скрывалось в тени плотного капюшона и аугментического глаза.

— Какой уровень?

— B Аксис-Веридиум[1].

— Нет доступа, — ответила она, ухмыльнувшись.

— Но мне нужно.

Авторучка остановилась.

— Сколько?

Он начал паниковать. Время истекало. Почему его послали за этим? Неужели не нашлось никакого другого?

— Мое жалование за этот месяц, — нехотя ответил он.

Она на мгновение задумалась, затем порылась в ящике и достала стальную плитку размером с ладонь, исписанную различными закрученными рунами.

— Давай быстрее. Они следят за всем, словно ястребы.

— Из-за Нового Пира? — спросил он, взяв плиту.

— Конечно. Кто послал тебя сюда за этим?

Он не мог ей сказать. Было очень важно, чтобы он не говорил ей. Из всех вещей, которые ему нужно было запомнить, это была самой важной.

— Все будет сделано быстро. О, и меня здесь не было.

— Я бы хотела, чтобы тебя здесь и вправду не было.

Он убежал, сжимая в потных ладонях плитку. Вышел из камеры и спустился вниз, минуя винтовые лестницы и еще более мрачные тени. Все глубже и глубже, где бродили только слуги нижнего уровня и сторожевые херувимы. Здесь внизу, он чувствовал страх, его пробил озноб. Здесь пахло костями и гниющим пергаментом, древними тайнами и опасными истинами. Если бы у него было время, он бы остановился у некоторых шкафов и стеллажей с пергаментами. Он бы не спеша осмотрел их все, выискивая сочные кусочки из смутно вспоминаемого прошлого. Это были первоисточники. Записи, которые еще никто не подделал и не счел нужным бросить в мусоросжигатель.

Он не стал ничего этого делать. Он устремился вглубь, сжимая в руках выданный ему справочный маркер. Он смотрел вверх на каждом перекрестке, внимательно изучал ромбики над арками. Когда он нашел нужную архивную камеру, то поспешил внутрь, быстро проверил ауспекс и бросился к стеллажам.

Поиск не занял много времени. Он задвинул плитку замка-руны в паз, распахнул тяжелую крышку гроба. По нему ударил вздох застарелого воздуха, зажглись внутренние светильники.

Он уставился на содержимое. Свинцовый ящик, тяжелый на вид, но он сможет его унести. Ящик покрывала ржавчина и толстый слой пыли. Он потянулся за ним и вытащил на свет.

Ему сказали не открывать коробку. Это было точно указано ему. Но замки на ней открывались вручную, их можно было открыть, а потом запечатать, и никто бы об этом не узнал. Он провел большим пальцем по механизму, осторожно нажимая. Он не поддался. Ему придется сильно надавить, чтобы открыть его. Он сдержался и вздохнул с тревогой. Он оглянулся через плечо. Там никого не оказалось. Даже сервочерепа.

Он снова посмотрел на коробку.

Ему нужно было возвращаться. Время поджимало.

Но это был единственный шанс.

Он посмотрел на коробку.

Придерживайся поставленной задачи.

Он потянулся к замку дрожащими пальцами.

Глава 1

Я не был циником по отношению ко всему. Ни тогда, ни сейчас. Но я и никогда не был полностью уверен. Во мне жили сомнения.

В те дни, возможно было быть таким — по крайней мере, иногда, если ты проявлял осторожность, идя по этому натянутому канату «возможно, а может и нет». Не принимайте это за оригинальное мышление: мне просто с трудом давалось принятие решений. Недостаток сна сыграл свою роль. О Трон, я лишь хотел научиться спать, и не видеть столько снов, пока сплю. Никогда не получится быть абсолютно счастливым, никогда нельзя быть полностью удовлетворенным, если ты все время измотан.

Мне не стоит жаловаться. Я видел вещи, превосходящее воображение. Я прошел через всю галактику и обратно, и выжил, чтобы перенести кое-что из того, что видел, на пергамент. Я считался и остаюсь удачливым, по любым меркам.

И по итогу, именно сомнения превратили меня в того, кто я есть. Писатели имеют репутацию высокомерных людей — манипуляторов и самодуров. Возможно, некоторые из них и такие, но я не думаю, что многие. Мы все — клубок противоречий, забот, навязчивых идей и перемен в сознании. Мы не можем справиться со слишком большой реальностью, потому что боремся с тем, насколько она беспорядочна и трудна, поэтому мы придумываем собственные миры, пытаемся сделать их стабильными, словно бы сможем как-то укрыться в них и жить там без помех.

Конечно, мы не можем. Мы застряли в реальности, и каждый раз, когда мы опускаем руки, она все еще ждет нас.

Я бы хотел, чтобы реальность была лучше. Хотел бы, что она стала проще, с добром и злом, да и нет, правильным и неправильным. Но если бы это было так, если бы это действительно было так, то чем бы тогда занимались такие бездельники, как я? Кому были бы нужны переводчики, сказочники и мифотворцы, если бы мир и так был прост?

Так что, если хорошенько поискать, всегда найдется оценка. Всегда есть повод усомниться в себе.

* * *

Я отправился на встречу с Джудит Видерой, и это заняло много времени. Четыре варп-прыжка, три разных корабля. Переход был трудным, и у меня свело желудок, но, если не считать очевидных трудностей, меня это не особо беспокоило. Никто больше не спит в варпе, что, по крайней мере, ставит всех нас в равное положение.

Мне следовало бы использовать это время для подготовки или поразмыслить над тем, какие упущенные шансы и случайное везение привели меня на такой странный перевал, но я этого не сделал. На крейсерах Армии Империума еда была довольно вкусной, и ее оказалось много. Все корабли хорошо управлялись, капитаны либо игнорировали меня, либо проявляли интерес к тому, что я делаю, так что у меня не возникало никаких проблем. У меня было много свободного времени, и мне оказалось нечем заняться, кроме как есть и отдыхать, что меня вполне устраивало.

Но это не могло продолжаться вечно. По мере приближения к месту назначения — большой военно-космической станции в Ашаллоне — я понимал, что все начнет разгораться с новой силой. Мне даровали шанс, и я понимал, насколько он ценен, но обязанности будут быстро нарастать, рискуя ввергнуть меня в то, ужасное состояние, которое делает работу невозможной.

Я его называл Черным болотом. Умственная вялость, сокрушительный груз ожиданий, замораживание любого вида вдохновения на случай, если кто-то там, хоть кто-то, возненавидит то, что я делаю.

Ах, вот опять — стон, стон. Я был эгоистом. Вокруг нас сражались и умирали миллиарды людей, чтобы создать будущее, а теперь, учитывая то, что произойдет потом, я чувствую себя еще большим эгоистом. Но не можем же мы все быть солдатами? Ведь Он Сам считал нас важными. Вот почему Он посылал нас с флотами — щелкоперов и бумагомарак, терпимых до тех пор, пока мы что-то давали потомкам.

Летописец. Отличное название. Мне оно нравилось, и я гордился им, даже если на тот момент не сделал ничего, хоть отдаленного заслуживающего его.

Видера тоже была летописцем, хотя и не писателем, нервно грызущим ногти, как я. Она была художником и имажинистом. Я видел кое-что из ее работ еще на Гидре Целсис, как раз, когда выходил из своего последнего монументального умопомрачения, и мне понравилось. Умные изображения, парящие на грани фигуральности, но сделанные искусно. Но мне не понравилось. Но мне не понравилось. Слишком вычурно, если вы понимаете о чем я. Слишком заумно, словно речь шла о том, чтобы угодить клиенту, а не о сложном видении.

Но что я знаю? Я не критик, и рисую примерно так же хорошо, как стреляю из лазгана. Она обладала авторитетом и связями, а значит, она знала гораздо больше, чем я. Возможно, она даже была гением.

Мы пристыковались к Ашаллону, и я спустился по трапу, чувствуя, как зыбкая гравитационная тяга палуб сменяется более твердой поверхностью орбитальной станции. Я выглянул из узких иллюминаторов и увидел большой мир, вращающийся далеко внизу, ярко-оранжевый, испещренный черными шрамами крупных поселений. Казалось, что все вокруг, носили форму — палубные оружейники, армейские офицеры, чиновники. Я задавался вопросом, кто сшил все эти мундиры? Должно быть, их тут триллионы, всех форм и размером. Выпускали ли их целые планеты? Кто их создал? Конечно, не Он — несмотря на то, о чем твердили итераторы. Он не мог отвечать за все. И все же то, как мы все выглядели в те времена, имело значение. Это придавало нам индивидуальности, делало нас частью Крестового Похода, так что кто-то должен был за этим следить.

Во всяком случае, они были умнее меня. Я имел лишний вес, и был не в форме. Моя мантия пропиталась потом за время ожидания в переходных камерах, и я жалел, что не побрился лучше. Спеша мимо всех этих отглаженных жакетов и начищенных нагрудных знаков, я чувствовал себя бродягой, каким-то образом, выдернутым из отстойника улья.

Пытаясь поднять себе настроение, я говорил себе, что зарабатываю денег больше, чем любой из них. По крайней мере, если в этот раз у меня все получится.

Мне потребовалось много времени, чтобы найти комнату Видеры. К тому времени, как я добрался туда, я пропотел, как никогда. Я знал, как произвести хорошее впечатление — двери распахнулись, а я все еще пытался поправить шарф. Она понимающее улыбнулась, пригласила меня войти, указала на стул, налила нам обоим по бокалу. С этого момента все пошло лучше.

Она выглядела старше, чем предполагал. Я не ожидал, что она будет похожа на свои фотографии, вероятно сделанные, много лет назад, но все равно — на ней явно сказывалось долгое пребывание в кампании[2]. Несмотря на это, она была опрятной, ухоженной, физически крепкой. По моим прикидка, ей было около пятидесяти, стандартный терранский возраст, так что при соответствующем омоложении, она и близко не приблизиться к завершению своей карьеры. У нее были голубые глаза, оливковая кожа и серебристые волосы, собранные в пучок. Она носила брючный костюм с высоким воротником.

— Аваджис Каутенья, — обратилась она ко мне, аристократично выговаривая мое имя. — Вы вовремя.

— Вы не ожидали этого?

— Я не знала, прибудете ли вы вообще.

— Это оказалось хорошее предложение. В наши дни я получаю их не так часто.

— Это позор.

Так ли это? Или я полностью заслужил свое изгнание из центра внимания? Даже я не мог решить, а я знаю об обстоятельствах больше, чем большинство.

— Я все еще не знаю, почему вы со мной связались, — сказал я. — Будем честны.

Видера продолжала смотреть на меня со спокойным весельем. Ее выражение лица было отчасти терпимым, отчасти покорным. Мне показалась, что моя мать каким-то образом связалась с ней и передала ей все свое раздражение по поводу моих бедствий.

— Потому что я его прочитала, — ответила она.

— О, вы прочитали его.

— Я собиралась прочитать его еще до того, как записалась сюда, но у меня не было времени. А потом в архивах флота нашлась копия.

— Невероятно.

— Вы удивитесь тому, что можно найти на боевом корабле Легиона.

А потом последовал вопрос, тот, который я всегда хотел задать, но никогда не хотел задавать, но должен был задать, потому что… ну должен был.

— Так и что вы думаете?

Видера откинулась в кресле, скрестив ноги.

— Я понимаю, почему это привело вас к неприятностям. И я понимаю, почему вы не стали продолжать… ничего особенного. Когда я рисую что-то важное, может пройти некоторое время, прежде чем я снова вернусь к нему. Так что, возможно, у нас есть что-то общее.

Я сомневался в этом. Сколько времени уходит на написание картины? На написание книги — серьезной книги — уходят месяцы жизни.

— Вероятно, да, — сказал я. — Так вам понравилось? — О Трон, я нуждался в этом.

Она засмеялась.

— Вы хотите, чтобы я сказала вам, что это было великолепно? Что вы не заслужили того, что случилось потом? — Она продолжала выглядеть веселой. — Это было неплохо. Но вы и сами знаете это. Я искала вас не для того, чтобы льстить. Подвиги Девятого легиона не описаны в хрониках. Примарха — тоже. Можно подумать, что в Империуме, состоящем из миллионов миров, писаки, способные написать что-то приличное и точное, словно переключатели на кузнечных заводах. Но это не так, и война усложняет дело, а у нас не много времени. Так что вот так.

Я приподнял бровь, как надеялся, в спокойно-заинтересованной манере, но вероятно, придал своему и без того однобокому лицу идиотский вид.

— Не хватает времени?

— Конечно. Мы уже почти закончили. Вы же знаете. — Должно быть, я выглядеть опустошенным, поскольку на моем лице мелькнула вспышка отчаяния. — Сколько миров осталось завоевать? Как скоро мы все вернемся на Терру и подведем итого того, что сделали? Теперь у нас есть Воитель. Мы уже видим край космоса. Это не может продолжаться вечно.

Никто никогда не говорил мне об этом так. Я полагаю, что часть меня, надеялась, что это будет продолжаться вечно. Или, по крайней мере, еще несколько десятилетий. Мы все родились в эпоху Крестового похода. Мы не знали ничего другого. Что должно наступить потом?

Я сразу почувствовал себя безграмотным и глупым. Видера достаточно долго служила в легионе, чтобы знать все о галактической политике — о великих замыслах наших бессмертных хозяев и их слугах из отряда террора. Возможно, моя первая работа была единичным случаем, удачей, чем-то таким, чего я не смогу достичь снова, если буду достаточно умен или достаточно трудолюбив.

Но сейчас я оказался здесь. Назад дороги нет. Либо я блефую и наглею, прокладываю себе путь вперед, как всегда делал раньше, либо с таким же успехом могу вылететь из воздушного шлюза.

— Да, да, — произнес я. — Это общая картина. Я думал, вы имеете в виду непосредственно эту миссию.

— Ах, нет. Тут нет спеши. У нас есть неделя или две до начала, пока большая часть соберется, так что вы можете осмотреться.

— Я хотел спросить вас, с чего начать? Никто во флоте не даст мне данных о местонахождении экспедиционного флота.

— Потому что его нет. Пока нет. Вот почему я хотела, чтобы вы оказались здесь, в Красном Шраме, чтобы вы увидели, с чего все начинается для них.

Я задавался этим вопросом. Часть меня надеялась, на это, другая половина боялась — мы все знали эти истории.

— Тогда мы направляемся к…

Видера снова улыбнулась, теперь уже явно наслаждаясь моим дискомфортом.

— Совершенно верно, сэр Каутенья, — произнесла она. — Вам следует начать готовиться уже сейчас. Баал — не место для рассеянных.

Глава 2

У нас было множество возможностей поговорить за время дальнейшего путешествия. Мы летели не на боевом корабле Легиона — суда были востребованы для нужд войны, но наш корабль имел все его признаки. Внешний корпус судна был выкрашен в ржаво-красный цвет, а внутренние помещения украшены богаче, чем я привык. Выделялись мелочи: полированная бронза на перилах лестницы, фонари со стеклянными панелями, висящие вместо необработанных люменных трубок. Они заботились о том, как все выглядит, и мне это нравилось, так как я провел слишком много времени на ободранных, готовых к бою армейских крейсерах.

Экипаж состоял только из людей, то есть среди них не было ни одного космодесантника. Видера сказала мне, что большинство служащих являлись выходцами с Баала, и это меня заинтересовало. Они выглядели не слишком необычно. Я думал, что у некоторых из них могли быть две головы или пятнадцать пальцев, но я не замечал особых признаков мутации. Возможно, подумал я, они справились с радиоактивным заражением — это было практически единственное, что я знал о системе Баал, кроме того, что она производит Кровавых Ангелов. Они оказались достаточно вежливыми, говорили на понятном мне языке и казались вполне довольными своей участью. У многих из них была очень бледная кожа, но это могло стать следствием работы на пустотном корабле, так как из-за отсутствия солнечного света, бледнела даже самая смугла кожа.

Я старался быть полезным. Меньше ел и пытался хоть немного поспать. Я делал кое-какие записи, но не много, потому что все еще не представлял, что от меня требуется. Хронология их действий? Для этого лучше пригласить историка. Пропаганда Крестового Похода? Для этих целей лучше подойдет итератор. Я создал свою репутацию — такой, какой она была — на более хрупком фундаменте. Люди. Характеры. Недостатки и сплетни.

Я из-за всех сил старался не показывать свои сомнения. Когда мы встречались с Видерой, что в основном происходило в конце последней дневной вахты, она казалась вполне довольной тем, как идут дела. Мы ели в одной из офицерских столовых, окруженные гулом разговоров и звонов металлических подносов, игнорируемые всеми вокруг.

— Ты, конечно же, встретишь его, — сказала она мне. — Я хочу, чтобы ты поскорее с ним познакомился.

От этих слов у меня свело живот.

Примарх. Я слышал о них, писал о них, но никогда не встречал. Конечно, не встречал. Никто обычный не встречал примарха.

— Как он? — спросил я.

— Какой? Черт, что за глупый вопрос. Худший из всех вопросов.

Видера откинулась на стуле, рассеянно барабаня пальцем по столешнице.

— Ох, да, — произнесла она. — Теперь ты спрашиваешь.

Я подумал, не пытается ли она напугать меня, подстроить так, чтобы я потерял то немногое, что у меня осталось от самообладания. Но не думаю, что это так. На ее лица было искреннее выражение почти… восторга. Словно кто-то пытается убедить вас в том, что что-то красиво, ценно или выдающееся, и с трудом подбирает слова.

— Я хочу сказать, не обращай внимания на крылья, — продолжила она. — Если сможешь. Они — самая поразительная вещь в нем, но не самая важная.

— Не обращать внимания на крылья.

— Его Легион их игнорирует. Они терпимы к физическим отклонениям. Им приходится быть такими. И это просто еще одна разновидность оружия, сила, которой он обладает.

— Но… это не должно быть…

— Возможно. Я знаю. Но они есть, они существуют. Если ты будешь просто смотреть на них, делать из них что-то, ты оскорбишь его.

— Я не хотел бы этого.

— Ты можешь ему понравиться. Он добрый. По крайней мере, иногда. Это удивительно, учитывая то, что ему приходится делать. Он терпелив и умен. Чрезвычайно умен. Я бы не стала пытаться мериться с ним умом.

— Я и не собирался.

— Однако, он не уважает слабость. Никто из них не уважает. Они пришли из жесткого мира. Они отвергают все, что не может им соответствовать.

— Отлично.

— Просто смотри им в глаза. Им не все равно, как ты себя ведешь. Так что приведи себя в порядок, подними подбородок. Как много ты знаешь об истории Легиона?

— Немного. Многое все еще засекречено.

— Это не просто так. Их прошлое было неспокойным. Но все позади, и теперь они образец для подражания, а не повод для стыда.

Я не знал, что когда-то их стыдились. Все, что я знал на тот момент, было устаревшем и в общих чертах — Легион был недостаточно силен и не справлялся со своими обязанностями до того, как они обнаружили примарха. Он переделал их, увеличил численность, поднял боевой дух и теперь Девятый стал образцом, один из лучших из элит Императора, о котором говорили наравне с Лунными Волками и Ультрамаринами.

Тогда я был очень невежественным. Я не имел ни малейшего представления о том, какими существами были Легионес Астартес, и тем более не понимал, что такое Примарх. Если бы я это знал, то, возможно, я бы сбежал, вернулся в Ашаллон с новым позором, но я не мог — мы находились в варпе, мчались к моей встрече с этими людьми, и я винил только себя.

— Незнание — это добродетель в моей работе, — произнес я. — Я хочу получить первое впечатление, не испытывая никаких предубеждений. Начать с нуля.

Видера ухмыльнулась.

— Так ли это? — спросила она, доедая свою еду и отодвигая свой поднос. — Тогда я ожидаю, что готовый продукт будет стоить ожидания. Но если тебе захочется восполнить некоторые пробелы, то на этот случай в корабельной библиотеке есть видеокниги. — Она встала. — Подумай о том, чтобы посмотреть некоторые из них. Мы направляемся в опасное место.

* * *

Я сделал это. Я исследовал все, что мог. Я не уверен, насколько это было полезно — многое из того, что я смог найти, оказалось цензурировано или просто повторяло пропаганду, которую мы все видели в обновленных роликах о Крестовом походе. Кровавые Ангелы, великолепные золотисто-красные воины славного видения Императора, предвестники новой эры свершений и прогресса.

Стоило признать, они выглядели соответствующее. Даже при просмотре на крошечных экранах было видно, насколько внушительно они должны выглядеть на поле боя. Багровые доспехи выглядели красноречиво: их трудно скрыть, они богато украшены, это перчатка, брошенная врагам.

Мы не прячемся. Мы на виду. И мы идем за тобой.

Я не мог сосредоточится. Я лежал на своей койке во время номинальных ночных вахт, смотрел на украшенный потолок и слушал скрип палуб. Я молился о сне, но потом вспомнил, что нам больше нельзя молиться. Таблетки не помогали — когда я находился в таком состоянии, единственным решение было сбежать, скрыть и забыть о том, что мне предстояло сделать, а это было единственным, чего я не мог сделать сейчас. Я чувствовал себя словно в ловушке, зажатый злобными гигантами в броне из керамита, а ведь я еще даже не познакомился с ними.

Пока я дремал, то думал об их повелителе. Мне стало интересно, как будут выглядеть крылья и как я смогу не смотреть на них. Я думал о том, как аншеф величайшей войны, развязанной нашим видом, может быть добрым. Я думал о том, как буду держать себя в руках при встрече с ним, не заикаясь и не выставляя себя как посмешище.

Должно быть, у них есть кровяные сосуды и потовые железы. Примархи. Черт возьми, они же должны испражняться. А они испражняются? Они когда-нибудь запинались, оступались, случайно отрыгивали? Это никогда бы не попало в пропагандистские ролики, но все же — они же все еще оставались людьми. Не так ли?

В те несколько часов, когда мне удавалось нормально поспать, я видел его, парящим надо мной в красном тумане, благосклонно улыбающимся мне, пока его светлые волосы развеваются на слабом ветру. Я пытался извиниться, сказать ему, что не знаю, как оказался в таком положении, а он протягивал руку с одним пальцем и останавливал мою болтовню. Он говорил мне, что я одаренная душа, что мне просто не повезло в прошлом. А потом он показывал мне, что он задумал, взял бы меня под свое начало, и снова начал писать, слова лились рекой, и меня настигли слава и удовлетворение.

Я проснулся, раскрасневшийся и липкий, и оказался в одиночестве в тесном трюме. Все это было смешно. Он не какой-то святой, не икона, которую можно лапать и молиться. Он человек. Или что-то похожее на человека. Он был искусным тактиком и стратегом, чьи завоевания заслуживали того, чтобы о них писали. Я оказался здесь, чтобы оказать эту услугу. Я просто не знал, смогу ли это сделать.

Когда мы наконец-то вышли из варпа, это стало не только облегчением, но и поводом для новой тревоги. Я почувствовал, как спадает поле Геллера, и сделал глубокий вдох, словно этот переход каким-то образом сделал воздух на борту более свежим.

Видера позвала меня на главную смотровую площадку, чтобы я смог посмотреть вход во внутреннее ядро системы Баал. Варп-ставни распахнулись, открывая взору высокие арки с толстыми стеклами из армагласса. Я стоял рядом с ней на мраморной палубе и моргал, пока окружающее пространство заполнялось красноватым светом.

Пустота здесь не была полностью черной. Они казалась практически черной, но не совсем, как корка на старой ране, которая скоро зарастет.

Когда мы приблизились к самой планете, я увидел корабли. Сотни. Они плыли рядом с нами, наклоняя и поворачиваясь боком, а затем снова уходили. Некоторые были в цветах Кровавых Ангелов, некоторые в цветах вспомогательных подразделений Имперской армии: корветы, крейсеры, системные челноки, наблюдатели, даже полноценные линкоры, и все они скользили к нависшей сфере у основания колодца. Их огни были словно драгоценными камнями, частично скрытыми рубиновым туманом, они мигали и вспыхивали среди тяжелых бронеплит и сенсорных панелей.

— О Трон, — пробормотал я. — Я никогда не видел так много людей, собранных в одном месте.

— Это прекрасно, — ответила Видера. — Ты не поймешь, насколько они могущественны, пока не увидишь, как собираются их флоты.

Меня воспитывая на рассказах о неизбежности победы людей над ксеносами. Я всегда их принимал с щепоткой горечи, но, видя все это, я начал в это верить. В какой-то момент мы приблизились к настоящему линейному кораблю, с пушкой, установленной на носу, в которую невозможно было поверить — наш маленький корабль мог бы проскользнуть внутрь дула без особых проблем.

— Ты рисуешь их? — спросил я.

— Не совсем по моей части, — ответила Видера. — Морские художники делают на этом деньги, но это уродливые штуки. Даже когда они попадают в руки Девятого, они делают все возможное, чтобы их приукрасить.

Я тоже слышал об этом, а теперь смог убедиться сам. Все корабли Легиона были великолепны, с позолоченными носами и сверкающими башнями. Должно быть, для того, чтобы сделать их такими, потребовались огромные усилия, особенно если учесть, что они практически всегда находились на войне.

— В чем причина? — спросил я.

— Сбор? Совет закончился. Никея. Ты знаешь об этом? Все сильно изменилось. Был избран Воитель. Так что им есть что обсудить, прежде чем они снова отправятся в путь. — Ее глаза оставались прикованными к обзорным экранам, наблюдая за передвижениями пустотных кораблей с нескрываемым восхищением. — Это крупный сбор. Самое идеальное время, чтобы ты присоединился к нам.

Я посмотрел мимо основной массы носителей и крейсеров и сосредоточился на нашей цели. Это был красный мир, яркий полумесяц насыщенного цвета на фоне тьмы бездны. Над ним висели две луны, обе ярко сияли. Над обеими лунами были возведены колоссальные космопорты — разветвленные созвездия из железа и пластали, светящиеся сернисто-желтым светом. Пространство между ними заполняли небольшие корабли, снующие от одной посадочной площадке к другой. Я не мог даже пытаться считать их. Сложность происходящего ошеломила меня. Казалось, что целая планетарная система ожила и теперь бешено вращалась. И это был только один из восемнадцати действующих легионов, каждый из которых, как я предполагал, имел доступ к подобным ресурсам.

— Удивительно, — выдохнул я.

Видера рассмеялась.

— Даже не полный их состав. Я не знаю, собирались ли они, когда-то в полном составе. Только представь себе это.

Я не смог. Это оказалось выше моих сил. Я чувствовал себя очень маленьким.

— Он на одном из этих кораблей? — спросил я.

— Без понятия. Я сомневаюсь. Мы высадимся на Баал Примус. Но центр принятия решений находится на самом Баале. Ты читал инструктаж по гравипогрузке?

— Да, — я даже не подумал об этом.

— Тогда тебе известно, что надо делать. — Что-то привлекло ее внимание. — О «Трон Единства» — посмотри на него. Это «Слеза».

Я проследил за ее вытянутым пальцем и увидел что-то гигантское, пришвартованное в дали, почти над темным горизонтом Баала. Сначала я решил, что это естественный спутник, пока в угрюмом сиянии солнца системы не проступили знаки отличия легиона.

Видера ошибалась — это была настоящая красота. Каким-то образом, вопреки всему, этот примарх создал жемчужину среди боевых кораблей, собор в пустоте. Когда его башни дрейфовали над границей тени планеты, он показался мне чем-то вроде огромного реликвария, ларца для древних и заветных драгоценностей, только неохотно инкрустированного разрушительным оружием и отправленного поливать огнем врагов вида.

— А что думаешь ты? — спросила Видера.

Я не мог отвести от него глаз. Внезапно я пожалел, что у меня нет с собой авторучки.

— Что ко мне возвращается мое воображение, — ответил я.

Глава 3

Потребовалось много времени, чтобы получить разрешение на посадку. Очень много времени. Наш корабль считался мелким, даже не совсем военным, и я догадывался, что нам придется ждать свой очереди, прежде чем мы окажемся на причале. После нескольких часов ожидания даже привлекательность созерцания сверкающих кораблей ослабла, и я вернулся в свою каюту, чтобы проверить состояние моего скромного скарба.

Я ощущал волнение и нервозность. Я и раньше писал о Крестовом походе — некоторые из произведений были сатирическими, пока они не попали в руки цензуре. Мне казалось, что я что-то знаю о нем — о его глупости, его высокомерии. Но это был первый раз, когда я действительно наблюдал за ним вблизи, и теперь я задавался вопросом, все ли я понял правильно. Такое уже случалось.

В любом случае, мой аппетит разгорался. Я хотел оказаться среди них прямо сейчас, начать изучать их, описывать их, думать о том, что буду о них создавать. Когда наконец прозвучал сигнал для посадки в наземные корабли, я практически рысью побежал к лифту. Транспортировочные клетки с грохотом опустились в ангары, где нас ждали несколько десятков человек — в основном военные и слуги легиона. Мне сказали, что Видера спускается на другом корабле, поэтому я поднялся на борт в одиночку. Я занял место между женщиной в какой-то форме Баала и капитаном Имперской армии с густой черной бородой, выбивающейся из-под шлема. Ни один из них не изъявлял желания со мной разговаривать, поэтому я откинулся на спинку сиденья.

Перелет был как всегда неприятным — сильный толчок, когда пустотные двери внизу откинулись, а затем падение в невесомость, сопровождаемое свистом, оно ощущалось так, словно каждая клетка крови в твоем теле перестраивается. Я зажмурил глаза на время перехода через пустоту, а затем снова открыл их, когда мы влетели в верхние слои атмосферы и началась тряска, а ремни натянулись.

Именно тогда я и увидел Баал Примус, когда он пронесся совсем близко от нас. Это длилось недолго, — но я хорошо рассмотрел мрачные соляные равнины, сверкающие белизной и окольцованные низкими грядами обнаженной породы. Я видел поселения, раскинувшиеся на плечах беспорядочного массива, как литоральные порты на фоне неподвижного кристаллического моря, и все это купалось в бледно-розовом сиянии древнего солнца Баала.

Он выглядел удивительно неразвитым, по крайней мере, если сравнивать с гигантскими городами в космосе, которые я видел по пути сюда. Открытое пространство выглядело как пустошь с россыпью зданий по краям. В остальном — ничего. Сколько же людей здесь живет? Должно быть, население совсем мизерное в сравнении с тем, что могли вместить пустотные станции.

Затем вид исчез в ревущем грохоте прохода через атмосферу, за которым вскоре последовал тяжелый хруст приземления. Я сглотнул густую слюну, сжал и разжал кулаки, а затем сделал глубокий вдох. Двери корабля с лязгом открылись, впуская клин красного света. Я впервые вдохнул воздух Баала и ощутил его сухость на языке. Я принял предписанные антирадиационные таблетки, которые, скорее всего, притупляли чувства, но хлынувшие в пассажирский отсек ароматы, были тяжелыми: привкус соли, незнакомой растительности, тягучий запах химикатов. Я видел лососево-розовое небо, дрожащее от жары, и сухую землю под ним.

Мы отстегнули ремни и высадились. Я поковылял к трапу, чувствуя, как ноют мои больные мышцы. Большинство из пассажиров знало куда идти. Я неуверенно огляделся вокруг, гадая, где же Видера. Моя мантия развевалась на горячем ветру, и я почувствовал, как песок попадает мне в глаза.

— Сер Каутенья? — раздался голос у моего плеча.

Я повернулся и увидел женщину, которая смотрела на меня. На ней были цвета легиона — кроваво-красный, отделанный золотом. А на бледном лице выделялись темные глаза. Она была стройной и невысокой, как и большинство баалитов которых я видел. Я, конечно же, знал о старых войнах. Древние шрамы все еще не затянулись.

— Это я, — ответил я.

— Командир Легио-Ауксилии Оликса Эрис. Вас ожидают. Прошу вас, следуйте за мной.

Я так и поступил. Мы прошли мимо рядов персональных машин, пробирались сквозь толпу. Все находились в движении, все были заняты. Вдалеке, где возвышался пустотный порт, спускались и взлетали более крупные корабли, каждый из которых был набит войсками или припасами. Я посмотрел вверх и увидел бледные точки низкоорбитальных боевых крейсеров. Сложность происходящего пугала.

— Как долго это все будет продолжаться? — спросил я Эрис.

— Только две недели, — она не повернула головы, а просто продолжала идти. — Мы работаем с опережением графика.

Я мог себе это представить. Каждое движение вокруг меня было выверенным, скоординированным, огромный и сложный хронометр работал на полную мощность. Мы отошли от посадочных площадок и вошли в лабиринт туннелей, прорытых в хребте, идущем по юго-восточному периметру. Это оказались обработанные машинами помещения, хорошо построенные и просторные. Под высокими потолками парили подвески, освещающие фрески, вделанные в голые каменные стены.

Мы подошли к вырезанному в песчанике богато украшенному дверному проему, обрамленному мозаикой и пахнущему благовониями. Над дверью горели две бронзовые лампы, отбрасывающие теплый свет на плитку. Эрис жестом указала на дверь.

— Не войдешь? — спросил я.

— Мне было поручено доставить вас, — но ее серых губах мелькнула едва заметная улыбка. — Будьте почтительны.

И затем она ушла. Я не знал, что с этим делать. Я всегда оставался почтительным. Разве не так?

Я постучал в дверь. Ответа не последовало. Я подождал несколько мгновений, постучал снова, а затем толкнул дверь.

Я до сих пор помню тот шок от того, что я обнаружил внутри. К этому никогда не привыкаешь — к присутствию, к осязаемости, особенно когда находишься в замкнутом пространстве, вблизи, прямо перед лицом. И это странно, потому что теперь я видел, как они сражаются в других мирах, в строю, огромных формациях, и все равно это никогда не было похоже на первый раз. Потому что они мутанты. Мутанты. Их изменили, и они неправильные. Их увеличили до неузнаваемости, сделали слишком большими в сравнении с людьми, слишком широкими и мускулистыми. Они звучат неправильно и пахнут также — их голоса хорошо слышны, благодаря этим гигантским грудным клеткам, их различные имплантированные органы что-то делают с биохимией. Такое ощущение, что вы попали в какою-то кошмарную лабораторию с образцом, который все еще лежит на столе, только он говорит и смотрит на вас, ожидая, что вы будете обращаться с ним, как с другим человеком. Но это не так.

Это было мое первое впечатление, запечатленное в моем наивном сознании без надежды на стирание, но вторым впечатлением стало то, насколько он был красив. Не в сексуальном или романтическом смысле, а в каком-то идеализированном человеческом качестве, как одна из тех мраморных статуй, которые я видел в видеоисториях старой Европы: холодный, чистый; каждая конечность идеальная, взгляд холодный и ясный. Я посмотрел вверх — далеко вверх — в льдисто-голубые глаза на лице цвета загоревшей кожи. Я увидел светлые волосы на высоком лбу и рот, который мог бы показаться жестким, если бы не выглядел так искусно. Я видел тяжелые пластины доспехов, тускло освещенные свечами, каждый их изгиб был украшен тонкой коркой хитроумного декора.

Он даже не смотрел на меня. Он стоял в центре круглой комнаты, совершенно один, в силовой броне, которая делала его еще более колоссальным, что он был. Его окружало множество гололитов. Четыре? Пять? Я точно не помню, но достаточно, чтобы он не смог обработать информация с них всех за один раз. Каждое изображение выглядело ужасающе сложно, они показывали диспозицию кораблей, передвижение войск и еще черт знает что, мечущееся между лунами, планетой и пустотой. И он не переставал смотреть на диаграммы, даже когда заметил, что я вошел, и жестом пригласил встать перед ним. Время от времени его палец дергался или мигал ряд лампочек на его открытом воротнике броне, и я догадывался, что был отдан какой-то приказ, и теперь какой-либо гарнизонный корабль перенаправлен в другой сектор, или какая-то партия оружия отправлена обратно на хранение, или только что произошло какое-то повышение, понижение, или отклонение от курса в одной из нескольких сотен активных операций по развертыванию и отправке.

— Вы Аваджис Каутенья, — спросил космодесантник. — Новый летописец?

— Да.

— Пока вы здесь, вы будете находиться под моим наблюдением. Если вам что-то понадобиться, обращайтесь ко мне. Любые вопросы, касающиеся вашей работы, того, что вам разрешено делать, а что нет, решаются со мной.

Он не пытался скрыть свое презрение ко мне или к этой встрече. Я не мог его винить. Он был создан для сражений, для оркестра гипернасилия в таких формах, которые я даже не мог себе представить, и ему совсем не хотелось разговаривать со мной. Мне бы хотелось сказать, что я позволил презрению захлестнуть меня, но это не так. Я чувствовал страх; я почувствовал себя невероятно уязвимым. Большая часть меня просто хотела выбежать на улицу, найти транспорт и убраться с планеты.

И, что хуже всего, я хотел ему понравиться. Это было безумием. Но вы должны понять, что люди моей профессии не выносят, когда их не любят. Это гложет нас. Все зависит от этого, в той или иной степени. Мы рассказываем истории, мы поставляем наши продукты, а потом нам должны аплодировать, иначе все усилия окажутся напрасны. На каком-то этапе этот… человек будет читать то, что я создал. Все они будут. Это будут мои критики.

— Меня зовут Бел Сепатус, я из отделения Херувим Первой Сферы Легиона, — продолжил он, его безупречные глаза перебегали с одного гололита на другой. — На время перехода я, как и вы, буду находиться на «Красной Слезе». Требуется ли вам что-нибудь еще на этом этапе?

Я знал, что означают некоторые из этих слов. Но не все. Да мне это и не нужно было — я видел своими глазами, что он был на порядок выше меня, выше всего, что я когда-либо видел раньше, и точные звания имели очень мало значения. Мне нужно было уехать и заняться исследованиями. Мне нужно было разобраться во всех странных перестановках этой инопланетной империи, иначе они съедят меня заживо. Мои ладони уже настолько вспотели, что я боялся, что оставлю капли на полу позади себя. Мне стоило работать усерднее. Проклятье, я должен изучать эти видеокниги до крови в глазах.

— Нет, милорд, — заикаясь, произнес я. — Но спасибо.

Он бросил на меня короткий, холодный взгляд.

— Тогда аудиенция состоится в назначенное время. Через два дня, в крепости. Инструкции будут отправлены вам.

Должно быть, у меня перехватило дыхание. Буквально.

— Аудиенция? — глупо спросил я.

Бел Сепатус вернулся к осмотру флота.

— С Примархом, — ответил он решительно. — Лишь только Трону известно, почему он хочет встретиться с тобой.

* * *

После этого Эрис вернулась за мной. Мы поднялись на несколько уровней, пока не оказались на парапете скальной крепости, откуда открывался вид на целю серию посадочных площадок и плацдармов. Позади нас возвышалась основная масса поселения. Это был город, частично построенный под землей, глубоко врытый в землю, и его было относительно мало видно за шрамами из песчаника. В этом и заключался смысл, подумал я. Какие бы войны не опустошали это место в далеком прошлом, они оставили после себя память о расе. Не высовываться. Закопаться. Не показываться солнцу.

Я облокотился на каменные перила. Эрис посмотрела на меня.

— У меня приказ проводить тебя в твою комнату, — сказала она.

Я уставился на сцену военных приготовлений. Вдалеке виднелись соляные равнины, сверкающие под гнетущим красным цветом. Я уже побывал на нескольких мирах Империума, и каждый из них обладал своими уникальными качествами. Этот оказался самым странным из всех. Вдыхая воздух, я почти ощущал враждебность к жизни, словно все вокруг шипело мне проклятья. Это было не явное проявление, а что-то остаточное, как осадок, все еще активный в почве.

— Ты работаешь на него? — спросил я, жалея, что у меня нет сигареты, чтобы затянуться.

— Я работаю на легион.

— Боги. Почему?

Эрис громко рассмеялась, прежде чем поняла, что я говорю серьезно. Потом она просто выглядела смущенной. Конечно, она растерялась. У нее не было выбора в жизни. Почти ни у кого в Империуме. Выбор оставался только у таких жалких неудачников, как я, и это делало нас ленивыми и придирчивыми. Спросить ее, почему она служит легиону… С таким же успехом я бы мог спросить ее, почему она решила дышать.

— Ты не так много знаешь об этом мире, не так ли? — спросила она.

— Не много, — признался я.

Эрис посмотрела на ту же сцену. Ее глаза сузились от яркого света.

— Мы были мертвы, — начала она. — Почти. Цеплялись за жизнь. Прямо на краю творения, обреченные войнами, которые велись задолго до того, как кто-то из нас родился. А потом… он пришел.

— Ангел.

— Ты скоро встретишь его. Я завидую тебе. Я бы убила за шанс получить то же самое, если бы мне позволили, — Она усмехнулась, но я заметил в ней вспышку неподдельной ревности. — Он возвысил нас. Тех, кто был из Крови, и тех, кто пришел позже. Он возвысил нас всех, создав что-то новое. Лучшее. Слияние, ставшее прекрасным.

Бел Сепатус прекрасен. Это неоспоримо.

— Ангелы никогда не создавались ради красоты, — сказал я. — Они посланники. Каково его послание?

— Что ужас может быть побежден.

Я наморщил лоб.

— Я не вижу никакого ужаса.

— О, он там. Я могу вывести тебя на песок и показать.

— Конечно. — Я повернулся, чтобы посмотреть на нее. — Я бы предпочел выпить. Где можно достать выпивку?

— У тебя есть дела поважнее.

— На самом деле, нет. Я выбит из колеи, и мне нужно быстро узнать. Я буду слушать. Я куплю. Все, что тебе нужно делать, это говорить.

Она долго смотрела на меня, и я понял, что она пытается решить, не смеюсь ли я над ней. Но это было не так. Я уже чувствовал себя не совсем здоровым, и я догадался, что что-то в испорченном воздухе этого места действует на меня — у меня никогда не было крепкого здоровья. Мне нужно набраться сил, впитать знания, чтобы, если я когда-нибудь доберусь до встречи с этим проклятым Ангелом, у меня хотя бы найдется что ему сказать.

— У меня есть обязанности, — возразила она.

— Присматривать за мной, — ответил я. — Это все, да? Пойдем. У меня есть деньги.

Эта женщина была опасна. Она была в хорошей физической форме, тренирована и могла легко убить меня. Но тогда, без сомнения, ее постоянно окружали серьезные, способные люди, а это, несомненно, может наскучить.

— О твоей сфере деятельности? — спросила она с сомнением.

— Абсолютно.

Я не обманул ее — об этом мне сказала ее ухмылка.

— Тогда следуй за мной, — произнесла она, отталкиваясь от парапета.

Глава 4

Так я узнал, что на Баал Примус существует алкоголь. Он оказался очень сильным — после первой ночи с Эрис я проснулся с ощущением, что мою голову мариновали в кислоте. Многие военные там много выпивали, как местные, так и инопланетные. В этом не было ничего необычного для армейского объекта, но я думал, что в легионах все по-другому.

В каком-то момент во время долгого вечера я увидел, что один из служащих несет большой графин, наполненный рубиново-красной жидкостью. Эрис увидела, что я смотрю на него.

— Даже не думай об этом, — сказала она.

— Почему?

— Это караш.

— И это…?

— Не для тебя.

Следующие два дня пролетели очень быстро, даже несмотря на стук в висках и помутнение зрения. Всякий раз, когда мне удавалось немного поспать, я видел яркие сны. Всегда о нем, окутанном дымкой цвета золота и слоновой кости, его безупречную плоть, безмятежный взгляд. Я пытался заговорить с ним, запинался, выставлял себя дураком, а он все равно оставался, невозможно красивый, терпимый, терпеливый. Глупые сны. Но они были очень яркими, они запоминались мне после пробуждения чаще, чем остальные. Я напомнил себе, что мне всегда снились сны, часто о тех, о ком я писал или исследовал, и именно это сделало меня экспертом-писателем, которым я был. Мне нравилось считать, что это мой великий секрет. Моя особая сила.

Я задавал Эрис много вопросов, и она с радостью все рассказывала. Большинство из тех, кого я встречал, оказались такими же. Крепость была не секретным местом — тут находились люди, выигравшие свой войну, уверенные в своих силах. Многие из них мало что знали о прошлом. Да и зачем? Они родились уже после ужаса, выросли в мире, который стал гордым и успешным.

Мне нравились эти люди. Я слышал рассказы о Волках Фенриса или Пожирателях Миров и считал, что мне повезло, что я не стал их писателем. Эти люди были цивилизованными. Они ценили хорошую еду, хорошее вино. Они занимались искусством, а их архитектура, насколько я заметил, была изысканной.

Но при всем этом, как и предупреждала меня Видера, они были подготовлены к войне и не скрывали этого. Большинство из них имели шрамы. У многих, особенно у самых старых выживших, остались заметны следы радиоактивного отравления. Это давало почву для раздумий.

Этот мир еще не очистили от всего этого? — спросил я Эрис, как раз перед тем, как мне предстояло покинуть ее компанию.

— Нет.

— И Секундус тоже?

— Особенно Секундус. Он закрыт. Они держат его таким, каким он был.

— Зачем?

Она пожала плечами.

— Его невозможно сделать безопасным, — ответила она. — Ты не сможешь убрать все это.

К тому времени я уже больше знал о том, как они все выросли на окраинах этих пустынь, о риске, которому они подвергались, о ненужных смертях, которые накапливались.

— Но это бессмысленно — стоить прислать флот биолигис, и они вычистят последние токсины в течении года.

— И что это будет стоить? Ты бы стер этот мир и заменил его на любой другой.

— Разумно.

— Безумие предпочтительнее стирания.

Я рассмеялся, но она была совершенно серьезна. Тогда я не придал этому значения. Я решил, что она преувеличивает — эти люди не казались сумасшедшими — возможно, чтобы я не расслаблялся.

В любом случае, мои сомнения были мимолетными, потому что многое другое, что я видел, оказалось невероятно захватывающим. Я видел, как аколиты Ауксилии проходили свои испытания в тренировочных дворах. Меня водили на строительные площадки, где из обожжённых песков уже начинали подниматься больше города. Мне показали кустарные мастерские, где доспехи, машины войск и даже лазганы дорабатывались и переделывались в соответствии со спецификациями легиона. Сырье брали из кузниц Механикум, но Девятый не заботило, как выглядит такой материал. Они счищали знаки отличия, накладывали более совершенные знаки и сигиллы. Казалось, что у огромных отрядов рабочих нет другой работы, кроме как украшать то, что им давали, дело было не только в линкорах, эти люди хотели, чтобы они шли на войну в соответствующим виде. Будучи неряхой по жизни, я находил это в равной степени необъяснимым и впечатляющим.

Конечно, уже тогда я начал болеть. Отсутствие полноценного сна стало обыденностью, и я с трудом переносил светлое время суток. Я щурился в знойную даль, наблюдая, как глубокие охристые тени сгорают на суровых равнинах, и чувствовал, как на меня накатывала тошнота. Временами я поднимал руку вверх, наблюдая за дрожью. Они говорили мне, что еда и вода, которым я так наслаждался, были очищены, но я задавался вопросом, насколько они были осторожны.

К тому времени, когда Видера пришла за мной для короткой поездки в сам Баал, я уже начал беспокоиться.

— Ты неважно выглядишь, — сказала она мне, нахмурившись.

— Может просто пустотная простуда, — предположил я, выпив еще пару таблеток противорвотного.

— Уже что-нибудь написал?

Вообще-то, да. В середине холодных ночей, в моей маленькой комнате, я писал о том, что видел и о чем говорил.

— Но у меня еще нет названия.

— Оно всегда в последнюю очередь, не так ли?

— Не всегда. Мне просто нужно подходящее.

Вскоре после этого мы уехали. Все это время она занималась графиками, налаживала контакты, работала над новыми проектами, следила за тем, чтобы ее имя было известно во всех нужных местах. Всякий раз, когда мы встречали сотрудников легиона, они знали и явно уважали ее. Они говорили о делах крестового похода. Они смотрели на меня так, словно из пустыни притащилось что-то жалкое, нуждающееся в дезинфекции.

Мы спускались в самое сердце системы. Я давно знал, что мне никогда не разрешат ступить на вторую луну, но сама планета была почти так же строго оцеплена, на ней не осталось никаких сооружений, кроме знаменитой крепости Аркс Ангелика, одной из действительно великих цитаделей Империума. Чтобы добраться туда, мы взяли хорошо вооруженное судно, на котором служили исключительно слуги легиона и на корпусе которого красовался кроваво-красный крылатый знак Девятого. Во время короткого перехода нас сопровождали космодесантники, молчаливые чудовища, чья броня тихо рычала при каждом угрожающем движении. Я все еще не привык к ауре страха, которую они создавали, даже когда просто стояли на месте. Они носили шлемы, их прекрасные боевые пластины сверкали, а длинные мечи и болтеры были наготове. Я держался от них как можно дальше, с болью осознавая, что столкнуть со многими другими, когда мы достигнем места назначения.

Затем отсек загерметизировался, мы набрали высоту и болтались в пустоте, прежде чем двигатели вдавили нас в наши ремни, и обзорные экраны заполнились новым адом повторного входа. Бросив мимолетный взгляд на планету внизу я увидел еще более мрачный вид, чем на Баал Примус: огромные участки абсолютной непрерывной пустыни, красного, желтого и синего цвета, верхние слои атмосферы мерцали странными огнями, которые были либо погодными станциями, с которыми я никогда раньше не сталкивали, либо чем-то более опасным, оставшихся с плохих старых времени. Даже с такой высоты, пустыня казалась огромной — словно холст, очищенный от деталей.

Я увидел нашу цель как раз перед тем, как пламя при входе в атмосферу скрыло ее из виду. Это был вулкан, или, возможно, два вулкана, смешавшиеся и разросшиеся, гигантская ступенчатая масса потрескавшейся и потемневшей породы, поднимающаяся из изломанных равнин цвета ржавчины. И все же это не мог быть вулкан — он не извергался. Возможно, он потух, или его магматические камеры осушены и закупорены, и осталась только его окостеневшая груда, которую можно отстраивать, переделывать и поднимать выше. Я прищурился, прижавшись лицом к бронестеклу, и увидел, что вокруг кишит строительная техника, ползают землеройные машины, а к парящим стенам поднимаются клубы пыли.

— Как долго они строят? — спросил я.

— Более ста лет, — спокойно ответила Видера, не утруждая себя поисками. — И будут строить еще сто.

Турбулентность усилилась, и я откинулся назад. Спуск к посадочным площадкам был пугающим, неровным и тряским из-за сокрушительной гравитации Баала. Я уже надел атмосферный костюм, и принял еще больше таблеток, но еще до того, как м коснулись земли, я почувствовал, как затекли мои конечности.

Когда двери корабля открылись, и я снова встал на ноги, я пошатнулся от сильного удара. Мне казалось, что я постарел на десяток лет, просто ковыляя по трапу. Я вспомнил, что сказала Видера — он не уважает слабость — и я постарался держать себя в руках.

Как только я оказался снаружи, следующим, что поразило меня, стала жара. Я сразу же начал потеть в своем костюме. Мы спустились недалеко от вершины Аркс Ангелика, окруженной избитыми земляными валами. Вдалеке в бледно-розовом небе поднимались башни из полированного гранита, они мерцали так, словно находились под водой. Крепость оказалась гораздо больше, чем я предполагал, смотря на нее во время спуска: не столько как отдельное сооружение, а как гигантский бронированный мегаполис, высеченный из вулканической породы и инкрустированный переплетающимися кругами парапетов, шпилей и орудийных башен. Мы находились внутри южной стены кальдеры, а дальше на север простирались большое количество зданий.

Стройные башни и колокольни торчали из узких куполов и арок, облицованные песчаником, гранитом и полированной керамикой, но, несомненно, состоящие из лучших композитных сплавов Империума.

Видера уже выходила на раскаленный бетон, и я, прихрамывая, последовал за ней. На посадочной площадке оказалось многолюдно: крепостные и слуги легиона, лексмеханики и баалитские санитары. Строители работали даже здесь, закрепляя на месте эдикулы, фронтоны и антаблементы, добавляя линеаменты и мозаичные украшения над арками. На солнце сверкали бронзовые купола, переливаясь под лучами, словно розовое золото.

Видера повела меня в глубь крепости, где гнетущая жара уступила место скальной прохладе. Мы поспешили по наклонным коридорам, чувствуя, как постепенно пробираемся в старое сердце кальдеры. За нами разносились звуки строительства, но вскоре мы оказались в более отделанных помещениях, с гладкими полами и богато украшенными потолками. Истинные члены легиона, воины астартес, с хрустом проходили мимо нас. Большинство из них не носили шлемов, и я снова увидел странное единообразие их черт. Я также заметил великое разнообразие украшений на их доспехах — прочерченные золотом руны, сигиллы, устройства и знаки отличия. Каждый дюйм алой брони пестрил украшениями, всегда тонко выгравированными, замысловатыми, а иногда и озадачивающими. Благодаря моим запоздалым исследованиям и терпеливым объяснением Эрис я начал расшифровывать некоторые знаки. Обозначения роты, знаки отличия, описания предыдущих кампаний. Я узнал некоторые упоминания о сражениях и отметил большое количество похожих значков: чаши, стилизованные лица, капли крови. Некоторые из воинов принадлежали Первой Роте Легиона, как Бел Сепатус, те, кого примарх держал рядом с собой на почетных и особо ответственных должностях.

Значит, он был рядом. Где-то недалеко в этом коридоре из терракоты и фресок. Я подумал, что мог бы как-то уловить его присутствие, как источник тепла или близкий погодный фронт, но все, что я чувствовал — это вялость от гравитации. Я хочет остановиться, хотя бы на мгновение, перевести дух и принять еще одну таблетку, но Видера продолжала идти. Они находились здесь совсем недолго, всего лишь короткая остановка перед тем, как снова уйти в свою естественную стихию. Мне стало интересно, что они думают о месте, которое построили. Почитают ли они его, как предполагало интенсивное украшение? Или это было просто препятствием для них, местом, где они задерживались только по необходимости, перед тем как снова отправиться к звездам на войну?

В конце концов мы подошли к высокому арочному проему с парой полированных кедровых дверей. По обе стороны от них в кадильницах горели благовония, а краеугольный камень венчала безмятежная золотая маска, окруженная лаврами. На страже стояли два Кровавых Ангела, оба в ливреях Икисата, Сангвинарной Гвардии. Их доспехи были из полированного золота, еще более ослепительные, чем алые, которые носили остальные члены легиона. Это казалось слишком избыточным. Они словно упивались своим великолепием, и это опьянение, учитывая мое легкое головокружение, начинало действовать на меня.

Видера бросила на меня суровый взгляд.

— Держи себя в руках, — пробормотала она. — Я привела тебя сюда, так что не подведи меня.

Это было тактично с ее стороны.

Я старался изо всех сил.

Но тут двери открылись.

* * *

Что я могу рассказать о том моменте сейчас, после стольких событий? Смогу ли я вообще точно вспомнить его? Я сомневаюсь в этом. Иногда мне кажется, что я видел только то, что мне было суждено увидеть. Иногда я задаюсь вопросом, происходило ли это вообще.

Но это было. Я становлюсь мелодраматичным. Большинство моментов размыты, но некоторые достаточно яркие. Я помню, что мои движения были тяжелыми, словно я пробирался через воду. Меня докучало жужжание в ушах. Радиационное отравление, сказала мне позже Видера. Она хотела, чтобы я так думал. Им всегда было выгодно, чтобы это казалось мне правдой. А возможно, я был слишком измотан, из-за природной слабости, слишком сильно испытанной внезапным броском в самое сердце нашей галактической войны.

Мне стоит начать с самого начала. С основ. Сам зал — очень большой, длинный, зрительный зал с высокой готической арочной крышей. Стены были сделаны из камня с прожилками, в нишах стояли мраморные статуи, все в боевых позах и стройных, героических образах. Над головой бесшумно парили многочисленные люмены, украшенные драгоценными камнями и позолотой. Стоял устойчивый запах благовоний и гул голосов. Должно быть, здесь, на полу, выложенном досками, собралось около сотни людей, но это было темное пространство, построенное глубоко в ядре Аркс Агелика, так что кто знает, сколько именно их было вокруг нас. Здесь находили ученые и магистры, техножрецы и стратеги, послы и различные представители имперской власти. Как и вокруг Бела Сепатуса, во мраке кружились гололиты, и все они освещали различные квадранты объема флота над нами. Большинство из окружения были Астартес, большая часть — капитаны рот или более старшие чины, облаченные в официальные комплекты брони. Они стояли группами, обсуждая траектории и скорости и споря о деталях. Тон их речей был уважительным, но напряженным — от решений, принятых сейчас, зависел успех операции, проводимых спустя месяцы и на полпути через все пространство Крестового похода.

В дальнем конце зала стоял трон. Он пустовал. Его законный обладатель стоял у подножия ступеней, ведущих к нему, и совещался с небольшой группой помощников. Возможно, он поднимался на этот высокий пост только во время праздников или кризиса, готовый обратиться к собравшимся верующим с грозными заявлениями на манер древнего монарха. А возможно, он никогда им не пользовался. Я подозреваю, что последнее вероятнее, потому что все, что мне известно о его характере, говорит о том, что он ненавидел формальности и постоянно сомневался в своем праве на власть. И это часть его легенды, не так ли? Тот, кто неохотно принял атрибуты короля, предпочитая вместо этого общение с воинами.

Конечно странно, что подобные заявление о смирении только усиливало страх от его присутствия. Он стоял там, прямо передо мной. Мы шли в его присутствии, уверенно проталкиваясь мимо групп чиновников и командиров. В любой момент он мог повернуть эту безмятежную голову, устремить на меня этот пронзительный взгляд, и мы бы оказались на одном уровне, в одной комнате, и каким-то образом должны были бы разговаривать друг с другом.

Я постараюсь не быть банальным, описывая свои первые впечатления. Конечно же он оказался красив. Великолепен. Казалось, что он излучает свет, сияющий ореолом горящего золота, в то время как все остальное сверкало в мягком оранжевом фокусе. Его лицо было худощавым, но не чрезмерно. Его церемониальная броня была такой же изящной, как и все остальные доспехи в этом зале. Возможно, наставления Видеры сделали свое дело, и крылья не показались мне настолько отвлекающими, как я опасался. Они должны были стать чем-то единственным, на что бы я смотрел, но в том месте, в то время, они казались просто естественным компонентом убранства всей сцены, просто еще одним фрагментом его гения для создания захватывающего образа. Они не казались неестественными. Мутация — не было подходящим словом для них, скорее украшение.

К тому времени я уже почти не осознавал своих движений. Меня почти на автомате толкало к нему. Когда мы с Видерой приблизились, он наконец повернулся и посмотрел на меня. Я встретил его взгляд, и на долю секунды мне показалось, что какая-то огромная сила проникла в меня, готовая тщательно изучить меня на предмет всех секретов, которыми я обладаю, и я признался сразу во всем, без возражений, потому что какой смысл сопротивляться чему-то столь огромному и непобедимому?

— А, — произнес Сангвиний, когда я наконец подошел к нему. — Наш новый летописец. Как прошло ваше путешествие, сир Каутенья?

Его голос был таким, как вы и ожидали: мягким, контролируемым. Акцент был баалитским, как у Эрис, но с глубинными ритмами, которые я встречал у носителей терранского наречий, находящегося под угрозой исчезновения. У него было открытое выражение лица, и он стоял с той же бессознательной уверенностью, которую я раньше наблюдал у лучших танцоров. И у воинов тоже.

— Все прошло прекрасно, спасибо, милорд, — ответил я, поклонившись.

— Я читал вашу книгу, — произнес он.

Меня тут же охватила смесь радости и ужаса, которую я всегда испытывал, когда люди говорили мне об этом. Впрочем, мне не следовало удивляться — Видера рекомендовала меня, но решение принять меня оставалось за ним. Летописцы были влиятельными людьми, даже несмотря на то, что мы бы склонны забывать об этом. Мы представляли крестовый поход всему Империуму. Мы прославляли его и лишь иногда критиковали. Для многих флотов легионов, по крайней мере, более цивилизованных, имело значение, как их представляют.

— Вам понравилось? — спросил я.

— Оно подтвердило рекомендации Джудиты, — ответил он, кивнув в сторону Видеры. — У тебя талант к написанию пером. Хотя я понимаю, что это привело тебя к неприятностям. — Он бросил короткий взгляд на одного из космодесантников, стоявших рядом с ним, в золотой броне. — Мы на войне, не так ли, Азкаэллон? Истинной можно пожертвовать. А прямотой — тем более. Скажи мне, ожидал ли ты споров? Ты наслаждался ими?

Мне задавали этот вопрос много раз, и я, как правило, давал разные ответы, потому что действительно не мог вспомнить. Но в данном случае, казалось, было бы безумием быть настолько откровенным, насколько это возможно.

— Я относился к этому серьезно, — ответил я. — Идеал. Правдивость. Я думал, что это оправдывает то, что мы делаем.

— Война может быть жестокой.

— Да, может. Но есть законы, управляющие ей, иначе мы будет не лучше ксеносов, с которыми сражаемся.

— Значит, ты решил судить тех, кто выполняет работу, да? Ты когда-нибудь был солдатом?

— Если от судей начнут требовать, чтобы они приняли те профессии, что и у их обвиняемых, наши суды пустовали бы.

Сангвиний рассмеялся.

— Может показаться, что составить историю Крестового похода и назвать ее «Ложный Рассвет» весьма самонадеянно. Если только ты действительно не знаешь, о чем говоришь.

— Все, что я включил, было исследовано. У меня есть доказательства.

— Но это не имело большого значения, когда за тобой пришли цензоры.

— Если честно, проблема была не в них, — сказал я с сожалением. — Общественность оказалась хуже.

— Они верят в то, что мы делаем.

— Потому что они читают только то, что им дает армия.

Я не мог поверить в то, что делал. Всего несколько минут назад я с трудом мог вспомнить свое собственное имя. Теперь я спорил — спорил с ним.

Я знал, что он был не совсем серьезен. Знал, что он испытывает меня, проверяя, смогу ли я выдержать мягкий напор. Тем не менее, я всегда так относился к этой книге. Я по-прежнему считал, что это правильно. Я все еще думал, что кто-то должен сказать то, что другие просто шептали — что вещи, которые творили Повелители Ночи, были отвратительны. Что Влка Фенрика практически неуправляемы. Что Пожиратели Миров просто неуправляемы, и многие Ауксилии оказались столь же плохи: беспечны к жизням гражданских, к своим собственным. Собрать такие истории оказалось несложно. Множество достоверных историй даже не попали в окончательный вариант из-за отсутствия места; я мог бы легко написать множество продолжений, если бы моя репутация не рухнула сразу после публикации.

В тот момент я ощущал враждебность вокруг себя. Большинство из тех, кто слушал разговор, были космодесантниками, вершиной военной машины Империума. Они сталкивались с угрозами, превосходящими воображение, гибли толпами, все ради выживания нашего вида в галактике, лопающейся по швам от врагов, желающих только пожрать нас, и вот я, потный, тучный, смехотворный, выкапываю каждый кусочек грязи на них.

Без сомнения, они думали обо мне, так, как меня представляли. Бездельник. Небрежный человек, не заботящийся об их жертвах. Упырь.

— Ты не писал о нас, — произнес Сангвиний.

— Ничего личного. Я никогда не мог ничего обосновать. Ни с тех пор, как…

— Как пришел я. И с тех пор наша репутация безупречна, — он снова улыбнулся. — У нас есть архивы по Красной Слезе. Они открыты для тебя. Ты увидишь, что наше прошлое было трудным, как и у многих других. — Он сложил руки, и свет фонаря заиграл на золотой чеканке его перчаток. — Но оглянись вокруг. Посмотри на это место, пока мы его не покинули. Посмотри, что было построено. Посмотри, что может возникнуть из ошибок прошлого.

— Я так и сделал. Это впечатляет.

— А теперь все снова должно измениться. Мы пришли сюда из Никеи — ты знаешь об этом? Ты видел объявления по Эдикту? Ты понимаешь, что это значит для нас. Мы подчинимся ему, несмотря на вред, который он нам причинит. Почему? Потому что иначе мы будем ничем не лучше ксеносов, с которыми сражаемся.

Теперь настала моя очередь улыбнуться.

— И теперь я могу сказать, что хотел бы, чтобы ты отразил все это в том, что пишешь, — продолжил Сангвиний. — Я мог бы попросить тебя рассказать Империуму, как много убитых этот эдикт добавит нам, даже если мы будем неукоснительно выполнять все приказы моего отца. Но я не стану этого делать. Пиши, что хочешь. Составь верную картину. Среди нас нет цензоров, потому что то, что мы делаем здесь, — во имя вечности. — Он окинул взглядом стоящих рядом людей, все они слушали. — Новая эпоха, которая по великолепию превзойдет любую другу. И даже тогда, даже когда мы достигнем этой цели, будут неудачи и отступления, потому что мы люди, и это наше состояние. И тогда нам понадобятся такие рассказы, как твой, чтобы предупредить нас об опасностях самодовольства. Записывай честно и без страха. Иначе нет смысла в том, что ты здесь находишься.

Скажи это любой другой, и я бы стал искать неискренность, подтекст, предупреждающий меня о необходимости держать свои грязные пальцы подальше от слишком многих секретных хранилищ. Но я не смог ничего обнаружить. Я был циничной душой, это я знал, но я верил, что он говорит серьезно.

— Юдита хорошо отзывалась о тебе, — продолжил Сангвиний. — Я восхищаюсь ее суждениями, так что это обеспечило тебе место здесь. Но я также восхищаюсь твоими сочинениями. Не подведи меня, и уж точно не из-за трусости.

Мне показалось, что он уже знает меня — мои пороки, мои слабости, даже то, что я могу решить сделать в будущем. Конечно, это было невозможно, но когда этот классический, совершенный образ двигался, когда его напряженные глаза скользили от одного обожаемого лица к другому, мне казалось, что я вижу фигуру передо мной словно бы существующую вне времени, свободную от разрушений, которые поразили всех нас, частицу вечности, облаченную в смертную форму и способную смотреть в обоих направлениях на разорванный клубок истории.

— Я постараюсь этого не допустить, милорд, — слабо ответил я.

После этого разговор продолжился. Сангвиний говорил с Видерой, о ее недавних заказах. Затем обсуждалось послание после Никеи и то, как оно повлияет на предстоящую компанию. Большинство вопросов уже было решено во время советов на Баале — Библиарии продолжат сражаться, но больше не будут использовать свои уникальные дары, Азкаэллон, который как я позже узнал, был командиром самой Сангвинарной Гвардии, очевидно, поддержал этот шаг. Детали еще предстояло уточнить, поэтому вокруг нас велись серьезные дебаты. В свое время примарх вынесет свое решение по всем этим вопросам, а пока он позволил различным точкам зрения найти свое выражение.

Я слушал все это как мог, не понимая почти ничего из того, что слышал. Трудно было не смотреть на Сангвиния, пока они разговаривали, купаясь в свете его необычайно и суровой красоты. Когда все подходило к концу, Видера наклонилась ближе и положила руку мне на локоть.

— Ну, что ты думаешь? — прошептала она, не обращая внимания на остальных. — Это то, что ты ожидал?

Это оказалось не так. Не совсем. Мне нужно время, чтобы все это переварить; на каком-то этапе я должен буду стать более критичным, более рассудительным и делать свою работу.

Но не сейчас. Пока же я был — другого слова не подберешь — в благоговении.

— У меня есть название, — ответил я ей, заметив, как сверкают жемчужно-белые перья его крыльев при движении шестеренок, и уже думая, как я мог бы их описать. — Великий Ангел.

Глава 5

Затем я сильно ударился о грязь. Так сильно, что у меня перехватило дыхание, и я почти потерял сознание. Я попытался подняться, чтобы глотнуть воздуха, но добился лишь того, что к противогазу прилип слой жирной грязи.

В панике я рывком поднял голову и смахнул грязь с маски, после чего сделал глубокий, захлебывающийся вдох. Я пополз вверх по склоне кратера, чувствуя, как мои колени и ботинки вязнут в грязи. Над головой вспыхивали вспышки орудийного огня — яркие и ослепительные, — а затем раздавался оглушительный треск, из-за которого лужи покрывались рябью и пенились.

Стояла ночь. Или они превратили день в ночь, с помощью шквального артиллерийского огня, который окутал ландшафт сплошным туманом из выброшенного пепла и грязи. Вся атмосфера была опустошена, спонтанно конденсируясь, словно в потоках гневных слез, превращая ранее твердую почву в трясину, которая кипела и бурлила.

Я хотел закричать, закричать во все горло, но я ничего не видел, и не знал, где нахожусь.

Транспорт «Носорог», в котором я ехал, находился метрах в двадцати позади, его задняя часть утопала в грязи, а передняя наклонилась вверх, словно опрокинутый валун, и все это было окружено клубами чернильного-черного дыма, который вился из его пробитого днища. Я почти ощущал вонь обугленной плоти в ядовитой смеси моторного масла и химикатов боеприпасов. В раскаленном воздухе развевались несколько обрывков униформы легиона. Останки моего водителя и ее команды. Я был единственным? Единственный, кто успел выбраться до того, как топливный бак взорвался? Возможно ли это? Наименее подготовленный и обученный из всех?

Они пытались продолжить движение, и это стало ошибкой. Я бросился к выходу после первого сильного взрыва, но они пытались спасти ситуацию, вероятно, потому что я был с ними. Так что теперь их смерть на моей совести — четыре служащих легиона, одним из лучших воинов во всем Империуме, и все потому, что я хотел увидеть своими глазами, каково это на фронте.

Ты чертов идиот.

Я выхаркнул что-то горячее и мокрое, и, пошатываясь, добрался до края кратера, шаркая коленями по земле, пока по мне хлестал кислотный дождь. Мои громоздкие бронированные перчатки утонули в соленом гравии, встроенный в шлем дисплей мигал. Я нащупал на поясе лазпистолет, вытащил его, проверил заряд. Я часто моргал, откашливал мокроту. Добравшись до вершины, я попытался сосредоточиться.

Либо мое зрение испортилось, либо вся планета — происходящее передо мной дрожало, словно кто-то балансировал на неисправном гироскопе. К темному горизонту тянулась мрачная равнина, освещенная лишь минометными взрывами и лазерными лучами. От предыдущих столкновений поднимались клубы дыма, густого от прометия. Пейзаж впереди испещряли грязевые следы от более чем трехсот бронированных транспортников: Рино, Ланд Рейдер, Спартанец, Аркитор. Они неслись по влажной земле строем, выбрасывая вверх комья, как бороздящий землю плуг. Грозовые тучи над головой извергали потоки дождя, брызгая и шипя в прорезающих пространство лучах света.

Я полз вперед, прокладывая себе путь через холодную грязь. Даже тогда, когда меня охватил ужас, я запоминал все это. Вот зачем я пришел. Это то, что я считал важным увидеть.

— Согласие, — сказал мне Бел Сепатус неделю назад.

— Значит Согласие, — повторил я, не обладая никакими знаниями.

— Держись подальше во время высадки.

— Но мне нужно это увидеть.

Это оказалось трудно реализовать. Мне пришлось заняться этим, использовать Видеру, проявить настойчивость. В итоге, я получил разрешение на близкое наблюдение, как раз перед тем, как были отданы приказы, и Кровавые Ангелы приступили к работе.

Сейчас я жалею об этом. Бел Сепатус был мрачным и высокомерным, но он не ошибся.

Шум был оглушающим, даже приглушенный системами моей брони. Кружащиеся огни ослепляли, дрожь земли ломала кости. Защитный костюм, который мне выдали, был громоздким и тяжелым, он спадал с моего тела, когда я пытался заставить его работать. Я едва мог различить пехотные формирования, марширующие в поддержку всей этой мобильной бронетехники, сотни бронированных воинов, пробивающихся через грязь. Я слышал грохот артиллерийских кораблей, проносящихся так низко, что испаряли лужи под своими двигателями. Они зависали над ведущими машинами, выгружали ракеты, а затем устремлялись вперед, прежде чем стать мишенью. Ауксилии были разбросаны по обоим флангам, на расстоянии в километры, но их было видно из-за создаваемых ими дымовых завес — тысячи машин и десятки тысяч солдат, наступающих под кронами молниеносного огня.

Ошеломляюще. Поразительно. Все идеально скоординировано, катится вперед в единой колоссальной волне разрушения. Мне почти удалось разглядеть цель: линию высоких наклонных стен, упирающиеся в северный горизонт, окутанных огнем и дымом, с бесконечными трассерами снарядов. Казалось, что половина крепостных стен уже была разрушена, и они осыпались потоком обломков, а за их периметрами мерцало и пульсировало устрашающее багровое зарево.

В нескольких метрах от меня что-то взорвалось — возможно, шальная минометная мина, — и удар отбросил меня назад по склону, по которому я только что взбирался. Я поскользнулся и пополз, чувствуя, как мои ботинки вязнут в жиже. Чем больше я боролся, тем сильнее каша и обломков затягивала меня вниз, в самое сердце кратера, и на какой-то ужасный момент я подумал, что меня затянет под воду.

Затем я услышал еще один грохот, теперь уже доносящийся со всех сторон, и отчаянно пополз прочь от звука. Я уловил металлический запах чего-то знакомого — перегретых поршней силовой брони — прежде чем почувствовал железную хватку перчатки у себя на спине. Меня дернули вверх, я начал задыхаться, когда трубки шлема затянулись на моей шее, а затем меня подхватили под мышки и быстро потащили назад по склону. Мои конечности свободно бились о движущиеся керамитовые пластины, голова покачивалась. Я увидел два люмена, очень ярких, и зияющую пасть открытого отсека экипажа транспортника. В ушах звенело, глаза налились кровью.

Схвативший меня космодесантник подпрыгнул в воздух, приземлился на пандус и схватился за цепь, чтобы втянуть себя внутрь. В тот же момент транспорт взмыл в небо, резко взметнувшись в воздух, от чего грязь и обломки внизу поднялись вверх.

Меня бросило на пол, и мне пришлось вцепиться в ограничители, чтобы не болтаться по салону, как брошенная кукла. В отсеке находилось еще четыре человека, все они были Кровавыми Ангелами. Тот, кто притащил меня в безопасное место, рычал, отдавая приказы пилотам, а остальные, казалось, почти не замечали моего присутствия. Я попытался подавить дрожь, чтобы защелкнуть ограничительные зажимы. Рев двигателей корабля оказался невероятным — мы уже летели очень быстро и, казалось, ускорялись.

Воин, подхвативший меня на руки, повернулся ко мне лицом. Я увидел конденсат, блестевший на его вокс-ретрансляторе, тусклое свечение, догорающее в линзах шлема, пестрые тепловые шрамы и засохшую грязевую паутину на его прекрасной боевой пластине. На его малиновом шлеме были выгравированные крошечные серебряные узоры, а на огромных наплечниках красовалось изображение глаза в стилизованном узоре пламени.

Первый Круг. Хотя я не узнал всех эти обозначений.

— Ты должен остаться в живых, — обратился ко мне космодесантник. Я не мог сказать, что он думает по этому поводу.

— Спасибо, — ответил я, чувствую себя одновременно смешным и виноватым. Отвлекать космодесантников от их обязанной было тяжело. — Возвращаетесь на флот?

Он покачал головой.

— Мы нужны впереди. Оставайся на месте и не двигайся.

Я почувствовал, как по мне внезапно пробежал холодок. Я мог предположить в какую сторону мы направляемся.

— Вперед, — пробормотал я.

— Ты хотел стать свидетелем нашего способа ведения войны, — произнес он, потянувшись к рукояти своего меча. — Ты это узришь.

* * *

Мир назывался Илех. Мне пришлось спросить, как он пишется, прежде чем мы покинули Баал — произношение, по крайней мере для меня, было труднопроизносимым. Этот мир, был давно заселен людьми и поселения здесь существовали до сих пор. Возможно, его колонизировали на самом первом этапе нашей галактической экспансии, а может, в последующие века неразберихи. Как и другие места, пережившие потрясения Старой Ночи, он стал гордым. Он пережил бурю, выстоял, когда многие другие пошли ко дну. У них все еще осталась промышленная мощь, действующее правительство, армии, даже флот пустотных кораблей. А теперь Империум пришел за ними, и они не захотели в этом участвовать. Зачем им это? Они уже прошли через худшие из раздоров — по крайней мере, насколько они могли судить — и у них не было причин уступать контроль новой силе, независимо от того, насколько броскими были их доспехи или мощными корабли.

Поэтому Сангвиний и пришел. Присутствие примарха на начальном этапе было связано скорее с применением дипломатии, чем силы. Предыдущие посольства, отправленные IX легионом, не смогли добиться значительного урегулирования, и осталась надежда, что харизмы Ангела окажется достаточно для достижения прорыва. Так часто и происходило. Те из нас, кто следил за крестовым походом, обычно сосредотачивались на сражениях, но очень часто миры оказывались втянутыми в борьбу без единого выстрела. Всех это устраивало — это экономило боеприпасы для настоящих врагов. Я не знаю, сколько договоров о Согласии было заключено мирно. Возможно, большинство из них? Конечно, достаточно, чтобы, когда что-то пойдет не так и клинки окажутся обнажены, это будет воспринято как провал.

Я присутствовал на нескольких первых встречах в качестве наблюдателя. Некоторые собрания проходили на «Красной Слезе», другие на военных корабля флота Илеха. Это были старые корабли — мрачные корпуса и похожие на гробницы внутренности. Воздух, которым они дышали, оказался более густым, чем мне нравилось, и на вкус чувствовался слабо-горьким, как передержанный чай. Сами наши визави имели довольно странную внешность — кожа ближе к темной из-за мощного солнца, рост и вес чуть ниже среднего. Глаза, как мне показались, были слишком круглыми, что делало их более робкими, чем они оказались на самом деле. Как бы в компенсацию, их боевые доспехи были более вычурными и рельефными, с высокими шлемами и шипованными нагрудниками. Казалось, что все было сделано из темной бронзы и железа — бесстрастный визуальный язык, который, должно быть, сформировался во время их долгой и одинокой борьбы за выживание. Они были суровы, подозрительны и скрытны, и, казалось, никогда не принимали решений, не придав их на рассмотрение лабиринту комитетов. Возможно, их культа стала трудоемкой, но в то же время они были и передовой — анализ стратегов позволил обнаружить обширные арсеналы обычного оружия, наряду с радио- и химическими устройствами, все возможности которых оставались неизвестными.

Я также присутствовал на нескольких совещаниях, которые легион проводил в частном порядке. Сангвиний всегда присутствовал на них вместе со старшими командирами собранных им войск. Его нежелание вступать в бой было поразительным. Он считал это пустой тратой ресурсов и полагал, что Илех можно склонить на свою сторону путем переговоров. Поскольку перспективы такого исхода уменьшались в течении нескольких недель, он приказал подтянуть всю мощь флота легиона и готовиться к атаке, позаботившись о том, чтобы продвижение выглядело не только уверенным, но и демонстративным. Хотя манера переговоров оставалась вежливой, намерения были ясны.

На одной из последних частных встреч перед тем, как мы начали действовать, он мне показался угрюмым. Мы сидели за длинным столом в одном из залов совета «Слезы». Азкаэллон утверждал, что больше ничего не получится решить путь переговоров. Его поддержал знаменитый первый капитан Ралдорон, который активно участвовал на Никее вместе со своим примархом и теперь, казалось, жаждал наверстать упущенное. Он произвел на меня большое впечатление — там, где Азкаэллон был властным и жестоким, Ралдорон выглядел почти… человеком. Я не сомневался, что они оба были абсолютно ужасающими, когда их ничего не сковывало, но сейчас они говори спокойно и производили впечатление таких же отточенных и цивилизованных, как лучшие из обычных послов Терры.

— Я больше не верю в то, что они ведут честные переговоры, — категорично заявил Азкаэллон. — Все, чего они добиваются — это отсрочка, которая дает им время подготовиться.

Ралдорон кивнул.

— Мы протянули им руку. Они знают о нас больше, чем во время первого контакта, и все равно сдерживаются. Ничто не убедит меня в том, что теперь они намерены мирно разрешить это дело.

Сангвиний откинулся на своем троен, выражение его лица было задумчивым.

— Мы уже продемонстрировали на что способны, — произнес он. — Это упрямство. Но я пока не готов сдаваться. Мастер Флота, как обстоят дела с подготовкой пустотных кораблей?

— Развертывание завершено, — ответил Мастер Флота Астиан, еще одна добрая натура в легионе, судя по моему ограниченному опыту. — Мы можем нанести удар по вашему приказу. Орбитальное превосходство будет достигнуто в течении трех дней.

Азкаэллон покачал головой.

— Три дня. — Он поднял глаза на своего примарха. — У них есть тактические данные. Зачем продолжать упорствовать?

— Потому что они верят, что сумеют что-то отыскать, — ответил примарх. — Призрачная удача, или, может, избавление. Они надеются. Они верят. Мы еще не изгнали это из них.

Ралдорон мрачно усмехнулся.

— Мы могли бы это сделать, — сказал он. — Сделать так, чтобы в этом обвинили Нострамцев.

Астиан рассмеялся.

— Или Пожирателей Миров.

— Хватит, — Сангвиний вздохнул, сложил руки под подбородком. Он закрыл глаза, и на мгновение мне показалось, что он совсем от нас удалился. — Я все еще чувствую их сомнения, — сказал он. — Я чувствую раскол между ними, на тех, кто хочет капитулировать, и теми, кто хочет сохранить свою независимость. Любые наши действия, направленные на отстаивание свое позиции, склонят чашу весов в сторону тех, кто верит, что сможет выиграть войну против нас, и я хочу завершить ее, если смогу, без кровопролития.

Азкаэллон выглядел скептически.

— И кто знает? — спросил Сангвиний, снова открыв глаза. — Это их родной мир. Их последний редут. Они могут быть здесь сильнее, чем мы думаем.

— Я подготовил для вас три сценария атаки, повелитель, — начал Ралдорон. — Если мы хотим сохранить большую часть промышленной базы, мы можем выбрать…

— Нет, этого не будет, — мрачно перебил его Сангвиний. — План ясен. Сначала мы потакаем им. Мы представляем правду об их положении честно и без обмана. Им дается время. Им предоставляется любая помощь. Во всяком случае, больше, чем многие из моих братьев одобрили бы. — Затем его взгляд потемнел — я не мог смотреть на него. — Но если случиться, что они продолжат упорствовать, то мой приговор таков. Уничтожение. Ни один из их городов не должен устоять, ни один из воинов не должен остаться в живых. Мы очистим мир, подготовим его к переделке по образу и подобию Единства. Это их выбор, который мы представим им открыто. Приняв его однажды, они не смогут изменить его.

Я помню свое потрясение, когда услышал это. Слова были сказаны леденящим душу тоном. Я не думаю, что он наслаждался перспективой такого разрушения. Я не думаю, что он хвастался. Все было именно так — глупость будет наказана возмездием. В его голосе звучало сожаление, словно он хотел, чтобы существовал какой-то другой путь, но его не было, и его работа заключалось в том, чтобы не допустить снижения стандартов.

На мгновение я даже подумал, не шутит ли он, или, возможно, преувеличивает. Я поднял глаза на Ралдорона, ожидая, что он рассмеется, а затем продолжит излагать свои варианты стратегий.

Смеха не последовало. Все собравшиеся лишь кивнули в знак признания того, что наступила искомая точка в этом процессе.

— Сколько у них времени? — спросил Азкаэллон.

— Следующее заседании на их флагмане, — ответил Сангвиний. — На нем я предъявлю ультиматум.

Это прозвучало буднично, как смертный приговор миру.

— Все или ничего, — произнес я вслух. Я ни хотел этого. Все взгляды обратились ко мне, и мне захотелось соскользнуть под стол и исчезнуть.

— Совершенно верно, летописец, — сказал Сангвиний, наконец-то изобразив что-то похожее на улыбку, хотя его словах не было и намека на юмор. — Думаю, ты наконец-то начинаешь понимать нас.

Глава 6

Затем наступил период неопределенности, последний рывок перед падение молота. Я помню, как горячо желал, что Иллехи одумались. Я уже видел достаточно собранной силы легионы, чтобы понять, что идти против Кровавых Ангелов глупо, а из-за поведения примарха на последней совете, я и вовсе стал опасаться полной демонстрации силы.

Однако, мне всё еще нужно было выполнять свою работу. Я наблюдал и записывал, чтобы получить полное представление о легионе, готовящемся к войне, в которой, как я надеялся, он не станет учавствовать. Я поговорил с десятками служащих разных рангов. Они были трудолюбивыми, способными, несколько сдержанными, и иногда презрительно относились ко мне и моей задаче. Их преданность своим хозяевам Астартес была абсолютным — я никогда не слышал даже шепота недовольства в сторону Космодесантников. Я связывал это с обычаями Баала: хотя не все из них были выходцами с Баала, культура и традиции того мира привилась в легионе. У них было практически религиозное отношение к воинам, которых они вооружали, кормили и снабжили. Для них они являлись источником гордости, и я представлял, что отдаленная, слабая раса отбросила свои недостатки и стала участником в великих галактических начинаниях. Их жизнь на этих кораблях была тяжелой, с суровыми наказаниями за любую промашку, но я никогда не слышал жалоб. Они часто говорили, что это суровая галактика, и только сильные достойны жить в ней.

Пока хронограф отчитывал время ультиматума Сангвиния, я пытался установить контакт с истинной боевой силой легиона, с самими Астартес. Мои первые попытки сразу же отвергли — никто из них не желал иметь со мной ничего общего. Все они были заняты своими предбоевыми ритуалами и приготовлениями. Бел Сепатус, один из тех, кто состоял в почетной гвардии самого примарха, не ответил на мои попытки установить контакт, несмотря на то, что он разрешил мне это делать на Баал Примус.

Я мог бы оставить все как есть, но не стал. Я давил, уговаривал, цеплялся за любое слабое проявление доброжелательности, пока не стало легче уступить, чем продолжать сопротивляться. В конце концов палубный мастер, ответственный за один из сотен уровней подготовки, сдался, поговорил с один из своих мастеров, который поговорил со своими, и я понял, что некоторые двери наконец-то начали открываться.

Так я познакомился с Аэлионом. По званию он был обычным космодесантником, хотя, на самом деле, для этих бойцов не существовало такого понятия, как «обычный». Он был уроженцем Терры, что в те дни становилось все более редким явлением — на поздних этапах Крестового Похода легион постоянно пополнялся новобранцами с Баала. Он являлся членом девятого тактического отделения седьмой роты, одного из многочисленных отрядов, размещавшихся в пещерных внутренностях «Красной Слезы». Когда я нашел его в одной из глубоких ям под энегинариумом, он заканчивал тренировку. Мне потребовалось много времени, чтобы найти его, и к тому времени, когда пришел, я уже вспотел и запыхался.

Я наблюдал лишь последние несколько минут его тренировки, но этого оказалось достаточно, чтобы выбить из меня последние остатки духа. Он сражался не с одним из себе подобных, а с боевым сервитором. Машина была чудовищных размеров — я даже подумал, не было ли его первоначальное тело телом космодесантника — и покрыта толстой броней. Его рост составлял около трех метров, и около двух в ширину, в полностью закрывающем все шлеме и несколькими видами оружия, заканчивающимися множественными лезвиями. Немногочисленные участки мышц были пурпурно-малинового цвета, что свидетельствовало о том, что его кровь заполняли стимуляторы, а сложную броню покрывали пучки силовых блоков и приводных ядер. Его броня выглядела менее утонченно, чем силовая, но я сомневался, что она могла оказаться намного менее мощной — во всех смыслах и целях, это был полноценный макет космодесантника, заточенный под один аспект боя: расходный материал, тестируемый в узких параметрах своей конструкции.

Аэлион был без доспехов. Он расхаживал по круглой яме в тканевой тунике, не обеспечивающей никакой защиты от вонзающихся клинков. При нем был только гладиус с убийственным энергетическим полем. Его кожа была бледно-серой, а на спине виднелись гребни входных разъемов. Бойцы сцепились и сделали выпады: сервитор — огромный и громыхающий, астартес — подвижный и неуловимый. Они оба двигались со звериной скоростью, когда наносили удар, и на первый взгляд поединок выглядел несколько хаотично — шквал безумных движений, которые казались случайными. Не помогало и то, что боевой сервитор испускал огромные клубы пара и дыма, когда его механика пыталась угнаться за космодесантником, окружая их обоих туманом из пыли и поднятых вверх соломенных опилок.

Однако чем больше я наблюдал, тем сильнее мне брасалась в глаза закономерность. Аэлион не пытался вывести машину из строя — он наносил удары по определенным местам на броне сервитора. Это были самые толстые куски брони, соответствующие слабым местам на настоящей силовой броне, и их уже покрывали порезы и вмятины от многочисленных ударов. Похоже, что две основные функции машины заключались в защите этих точек и попытке вывести противника из строя, и она делала это агрессивно, лязгая и нанося удяры прямо в своего противника из плоти и крови с удивительной скоростью и мастерством. Аэлион уклонялся и уворачивался от поющих лезвий, парировал самые сильные удары, а затем наносил ответный удар.

Когда я разобрался в ходе поединка, я не смог отвести от него глаза. Бой имел почти балетный характер, мерцающая серия переплетенных конечностей, металла и плоти, острые края которые не дотягивались друг до друга на миллиметры. Как долго они этим занимались? Часами, насколько я знал. Сервитор, как я догадывался, нисколько не устал — испытание было для человека.

Все закончилось так, как и должно было, хирургическим ударом по горлу сервитора — гладиус мелькнул, прокладывая себе путь через извивающиеся оружейные конечности, и с тупым лязгом ударил по намеченной цели.

Машина тут же остановилась, ее лезвия зависли в воздухе, огни на броне погасли. Аэлион отступил назад, тяжело дыша, и клубы дыма медленно рассеялись вокруг него. По периметру ямы зажглись светильники, а на дальней стене открылся ряд тяжелых дверей. Полдюжины техножрецов вышли из тени и принялись осматривать повреждения своего создания.

И только тогда меня заметил Аэлион. Он подошел ко мне, держа клинок в руке. Его туника промокла от пота. Его светлые волосы были коротки острижины, а глаза имели бледно-карий цвет. Хотя его телосложение и выглядело грозно, смотреть на него было неприятно. Его кожу испещрали узлы управления броней, старые шрамы и следы вторичной аугметики. Мышцы выглядели скорее абсурдно, чем величественно, хотя, очевидно, они отличались эффективность.

— Ты летописец, — произнес он, потянувшись за полотенцем, чтобы вытереть пот со лба.

Я поднял на него глаза. Его запах был несколько подавляющим — резкая химическая смесь, которая напоминала мне скорее перегретую машину, чем смертное тело.

— Да. Это выглядело впечатляюще.

Аэлион фыркнул.

— Впечатляюще, когда борешься с живым существом. — Затем он усмехнулся. — Подумал о своих шансах?

Я громко рассмеялся.

Он убрал свой клинок в ножны, взял халат и накинул его на эти смехотворно увеличенные плечи.

— Так чего же ты хочешь? — спросил он, когда дверь в тренировочную яму открылась.

— Открытий. Чтобы понять.

Он двинулся дальше по коридору, и я последовал за ним. Вскоре мы уже шли по тускло освещенном маслянистому подземному миру малоизвестных мне частей корабля. Вокруг нас суетились слуги, их лица были скрыты под плащами, и они низко кланялись Аэлиону, когда он проходил мимо них.

— Лучше тебе стать свидетелем настоящей битвы, — сказал Аэлион. — Это просто, чтобы оставаться в форме.

— По-моему, все выглядело достаточно серьезно. Оно могло ранить тебя.

Он повернулся и посмотрел на меня, на его больших губах заигарала улыбка.

— Думаешь, оно смогло бы задеть меня?

— Я не знаю. Да?

— Если бы оно коснулось, то я бы доложил об этом своему сержанту для покаяния.

Я попытался представить, как Бел Сепатус говорит то же самое, но у меня не получилось. Аэлион казался более простым, более энергичным, более харизматичным. Несомненно, в его голове было меньше значимых вопросов долгосрочного стратегического значения, и он не был обременен долгом командования, но контраст все равно был очевиден. Он мне нравился. Мне нравилось, что такое поведение оказалось присуще и легиону, и что не все они раздражительные, скрытые души.

Он отвел меня в свою комнату, расположенную несколькими палубами выше. Я понял, что это, должно быть, большая часть, и постарался вести себя почтительно. Мы разговаривали, пока он, совершенно без стеснения, раздевался и принимал душ, после чего облачился в сменную одежду, которая скрыла большую часть тяжелой железной конструкции на его торсе и плечах. Он с радостью обьяснил основные положения и структуры, в соответсвии с которыми он работает. Аэлион дал мне представление о характере действий отряда, о предпочтениях и доктринах легиона. Он рассказал о более древней истории, хотя многое из этого происходило до его появления. Он откровенно излагал свои взгляды на крестовый поход.

— Великий поход вперед, — горячо говорил он. — Выражение гениальности нашего вида. Мы лишь Его инструменты, но не смотря на это, я рад участвовать в этом.

— Должно быть, это тоже тяжело, — произнес я. — Терять сослуживцев. Всегда находиться на войне.

Аэлион пожал плечами.

— Для тебя, возможно. Для меня — нет. А что еще остается? Я едва помню, что было до того, как я стал тем, кто я есть. — Он снова усмехнулся, он часто так делал. — И то что я есть, это… прекрасно.

Это было хвастовство, и он знал это. Тем не менее, я не мог не согласиться.

— Я не радуюсь смерти своих братьев, — продолжил Аэлион. — Но я и не оплакиваю их. Мы созданы для этого, и единственный для нас позор — умереть без славы.

— Или чести.

— Слава. Я хочу, чтобы мое имя помнили. Я хочу, чтоб люди думали, что я умер не зря, и что я забрал с собой тысячу врагов Императора.

— Насколько ты близок к этой цифре?

— Уже близко.

Я оглядел комнату. Она была так же изыскано украшено, как и все покои Кровавых Ангелов. На стенах висели гобелены, каждый из который представлял собой запись знаменитого боя. В нишах мягко горели свечи, и свет излучал тепло и колебался. На колонне в углу стояла скульптура из темной бронзы — голова, изображающая самого Аэлиона.

— Это ты сделал? — спросил я, вставая и подходя к ней.

— Да, я. Тебе нравится?

— Да, очень. — Как и все, что делали эти люди, это была кропотливая работа. Выражение бронзового лица было спокойным, уверенным, как у древнего бога, холодного взирающего на поле битвы. Оно было идеализировано, я видел, что отсутствовала аугментика, а пропорции стали более классическими, но это безошибочно был именно Аэлион.

— Кто тебя всему этому учит? — спросил я вслух. — Почему у вас так хорошо это получается?

— Требуется время, чтобы этому научиться. Это дается нелегко. Но в нас течет кровь примарха, и поэтому в каждом из нас есть доля его гения.

Это уже был не первый раз, когда я слышал подобную формулировку. Иногда мне казалось, что легион — это просто гигантская общая сущность, насчитывающая сотни тысяч, которая является продолжением одного человека. Насколько на это влияло легендарное геносемя, или же это могло оказаться что-то другое? Возможно, это просто массовая психология?

Рядом с бронзовой головой находилась бронзовая закрытая дверь, ведущая, как я догадался, в другую комнату.

— Там еще что-то есть? — спросил я, потянувшись к ней.

Движение Аэлиона было насколько быстро, таким молниеносным, что я не заметил, как оно произошло. В одно мгновение моя рука тянулась к дверному проему, а в следующее он уже оказался рядом со мной, а его кулак навис над моей рукой.

— Это личное, — грозно произнес он. — И я думаю, что наш разговор законен.

Я посмотрел в его карие глаза. Аэлион не был зол, я не думаю — он просто настаивал.

— Ладно, — ответил я, отдергивая руку и смеясь.

Я оскорбил его. А может, просто нарушил правила гостеприимства. В любо случае, о не двигался.

Я отступил.

— Я отнял твое время.

Теперь он улыбнулся. Я мог сказать, что он хочет, чтобы я ушел. И из-за этого я захотел остаться. Трон, почему я такой?

— У меня есть дела, которые мне нужно сделать, — произнес Аэлион.

Мне так хотелось надавить на него, увидеть, чего он стыдиться в этой комнате. Это конечно было невозможно. Я уже рисковал своей рукой, провел с ним больше времени, чем расчитывал, и не похоже, что я мог запугать его настолько, чтобы он сделал то, чего не хочет.

— Я бы хотел еще раз повторить наш разговор, — произнес я. — Если ты еще найдешь на это время.

Аэлион не пошевелился.

— Отправь свою просьбу палубному мастеру.

Я знал, чем это закончится.

— Возможно, я просто найду тебя снова, — сказал я. — Когда все успокоится. Или когда все закончится.

Аэлион активировал внешнюю панель, и дверь открылась.

— Тебе не долго ждать этого, — ответил он.

* * *

Он был прав — мы не заставили себя долго ждать. Когда настал момент и представилась возможность увидеть последствия неповиновения мира, мне вспомнились именно слова Аэлиона.

«Тебе лучше стать свидетелем настоящей битвы».

Сангвиний не хотел сражаться. Нежелание не было притворным. И все же, когда это случилось, насилие, развязанное им, поражало воображение. Я оказался не готов к полному масштабу этого, даже после стольких предупреждений. К этому оказались не готовы и илехимы. В первые несколько дней титанических столкновений в пустоте, когда массивные линкоры освещали пустоту огнем и яростью, делегация из осажденного мира пыталась установить контакт, чтобы отбросить свою прежнюю непримиримость и просить о мире.

— Теперь мы готовы к сотрудничеству, — говорили они. — Нет необходимости в таких масштабных разрушениях.

Слишком поздно. Как и говорил примарх, шанс был честно предоставлен, а теперь он исчез. Завоевание орбитального господства заняло всего два дня. Затем последовали высадки, направленные на все населенные пункты. Ударные подразделения Кровавых Ангелов уничтожили ключевые оборонительные сооружения, в то время как Ауксилии, при хорошей поддержке, волна за волной захватывали города. Планирование было безупречным. Я лично видел, как тщательно фронты сражений накладывались и поддерживали друг друга. Они делали это множество раз и точно знали, куда нанести удар. Это происходило быстро, жестоко и ошеломляюще.

Теперь уже остались последние дни, в развязке казни мира. Перед нами стояла их последняя оставшаяся столица — огромный обнесенный стеной городской комплекс, возвышающийся над тем, что когда-то было плодородными равнинами. Башни на стенах пылали, пораженные многочисленными одновременными атаками. Атмосфера наполнилась клубами горящего прометиевого пара, поля превратились в отравленную кипящую трясину. Защитные бастионы выдержавшие все восстания и вторжения ксеносов в темные дни Долгой Ночи, теперь представляли собой груды дымящихся обломков.

После того, как мой «Носорог» подбили, а мои спасители прилетели за мной, у меня появилась возможность понаблюдать за событиями с еще более близкого расстояния. Мне удалось повернуть голову, чтобы получить размытый вид из узких щелевых окон корабля. Среди летящего пепла и грязи я увидел высокие валы с огромными пробоинами, пробитыми в них. Местность внизу густо усеивали бронированные машины, пробивающие себе путь через проломы, их поддерживали воины, спешащие преодолеть любой изолированный очаг сопротивления.

В огненном мраке я едва мог различить защитников. Они были разбиты, отброшены назад и заживо погребены, под рушащимися цитаделями вокруг них. Между огромными остовами двух разбомбленных черных цилиндрических башен я разглядел сопротивление — отделение бойцов в тяжелых бронекостюмах, пытавшихся держать оборону позиции при поддержке каких-то многоногих механизированных шагоходов. Объем огня, который они испускали, выглядел впечатляюще: энергетические лучи, коротко вспыхивающие неоново-голубым светом, подкрепленные снарядами, выпущенными из открытых стволов статических пусковых установок.

Это продолжалось недолго. Перед тем, как корабль скрылся из виду, я увидел, как тяжелые орудия легиона выстрелили прямо в них, с исключительной точностью выцелив врага. Я не эксперт по боеприпасам. В том урагане были лучи волкита? Лазерные разряды, дополненные болтерными снарядами и взрывными? Возможно, все и сразу. Главное — это неведение, которое было идеальным. Залп уничтожил позицию, разрушив стены по обе стороны, баррикады, доты, а затем пробив землю, пока из трещин, словно гейзеры, не взметнулись вверх шлейфы горящей земли.

Это было больше, чем война. Как и обещал Примарх, это стало уничтожением. Кровавые Ангелы пришли не для того, чтобы захватить это место. Они находились здесь, чтобы уничтожить его, разрушить, не оставить ни одной стены и улицы.

Я не мог оторвать глаз от этого. Каждый раз, когда я прищуривался, я видел новые акты уничтожения. Большая часть широкомасштабных разрушений была произведена тяжелой бронетехникой, но пехота так же сновала повсюду. В ней не было необходимости. Они могли бы сидеть сложа руки и позволить танкам разнести вражескую оборону, но они предпочли подойти ближе, достать свои мечи и топоры и вступить в бой. Даже сквозь бешеный гул и взрывы я слышал их боевые крики, выражавшие такую глубинную ярость, о которой я даже не подозревал.

Я бросил быстрый взгляд на своего спутника — того, кто меня спас. Он не обращал на меня никакого внимания, а внимательно вглядывался в показания ауспекса. Время от времени, когда корабль набирал высоту, он смотрел в обзорные окна, словно пытаясь отыскать что-то на определенном участке земли. Остальные молчали, едва шевелясь, пока мы кувыркались в воздухе. Я не мог этого понять — пять космодесантников были бесценным активом. Тем не менее, у них есть какой-то приказ, и я не собирался задавать никаких вопросов.

По правде, я должен был ужаснуться, или, возможно, испугаться. Но я почем-то не испугался. Адреналин от поездки разогнал мою обычную усталость, и мое сердце бешено колотилось. Я продолжал наблюдать. Впитывал все — темп, масштаб, почти космические уровни разрушения. Я стал частью этого. Всего лишь кусок дрейфующего дерева, удерживаемый на плаву приливом ярости легиона, но я был здесь, в самом эпицентре происходящего. Я смогу написать об это, я знал это. Я мог бы создать эту картину для Империума, как для вдохновения, так и для предупреждения.

Они — ангелы в архаическом смысле, — повторил я про себя. — Посланники далекого Престола, блюстители его безжалостного закона.

Затем корабль внезапно изменил направление, сильно накренился, и я резко поднял голову. В поле зрения на мгновение открылось широкое пространство руин, целая цепь разбитых и перемешанных каркасов башен. Я увидел, что из самого сердца пекла поднимается могучее зиккуратоподобное сооружение, темное, как битый свинец, все еще частично целое и распростертое более чем на километр по обеим осям. Наружу выходили проходы, соединяющиеся с огромными арочными воротами, каждый из которых пульсировал неоново-голубым светом. Бой шел на всех поверхностях, переливаясь через валы и парапеты, спускаясь по подъемным проходам и ангарным воротам.

Я не смотрел ни на одну из этих сотен отдельных дуэлей и схваток, несмотря на то, что Иллехи оказывали здесь ожесточенное сопротивление. Конечно, они сопротивлялись — должно быть, это их последний дворец, их единственный оставшийся центр управления и контроля, место их почти исчезнувшей цивилизации. Я не смотрел на все это, потому что лишь одно зрелище приковывало мое внимание: он был здесь, она сражался, вел бой спереди, нанося убийственные удары своими безупречными руками.

Мне удалось лишь мельком взглянуть на него. Всего несколько секунд, прежде чем мы снова умчались прочь, туда, куда пилотам было приказано добраться и сесть. Но это было достаточно, потому что казалось, что при нем время ускорялось. Казалось, что летящие обломки замедлялись, колеблющееся пламя вязло в трясине, и все это для того, чтобы дать ему надлежащую оправу, галерею вокруг драгоценного камня.

Херувимы тоже были с ним. Облаченные в свои тяжелые терминаторские доспехи, они несли гигантские щиты и орудовали мечами, копьями и длинноручными топорами. Они сражались на труднопроходимой местности — в паутине разорванной арматуры и взорванной каменной кладки — и просто пробивали себе путь через нее, испаряя препятствия и отбрасывая преграды. Несмотря на всю эту неразбериху и пыль, они сохраняли полный строй — круг вокруг защищаемого ядра. Я заметил там Бел Сепатуса и с трудом мог поверить в его трансформацию. Все их движения были невероятно быстрыми, учитывая размеры их доспехов, и это делало их еще более ужасающими — как кошмар, движущийся в неестественном темпе, или лихорадочный сон, в котором время ускорилось. Они были телохранителями своего повелителями, и сражались именно так, подставляя себя под удар, используя свои щиты для создания единой дугообразной линии обороны.

Что касается Сангвиния, я не знал, как долго он сражался. Возможно, всего несколько часов. Возможно, несколько дней. Его доспехи больше не сияли золотом, а стали черно-красными, обугленными пламенем и запятнанными кровью, которую он уже пустил. Крылья, полностью расправленные, выглядели одновременно великолепно и ужасающе. Их перламутровые блеск сменился месивом из крови и обломков, накопившихся после его падения в гущу сражений. Конструкции вокруг него представляли собой не более чем скрутки сломанных стоек и лонжеронов, расходящихся от него вогнутой полусферой, словно он врезался в них сверху и создал взрывную волну при ударе.

Его окружали разбитые тела, все из рядов врагов. Выжившие набросились на него. Это были их лучшие бойцы, облаченные в тяжелые боевые доспехи из железа и со сверкающими энергетическими клинками. Они отчаянно бились среди обломков ядра их цитадели. Выглядело так, что Херувимы принесли в жертву только их, сдерживая сброд, пока их повелитель расправлялся с лучшими. Сангвиний поднялся из руин города одним взмахом окровавленных крыльев, с шестеренок стекала кровь и масло, а с блестящего наконечника огромного копья сыпались разбитые осколки вражеских доспехов. Движения примарха были настолько точными и быстрыми, что предугадать следующее движение казалось практически невозможно.

Он не носил шлема. Среди лучей энергетического оружия и летящих снарядов его лицо оставалось открытым. Его красота была омрачена, скрыты грязью и кровью, длинные волосы спутаны. Мне удалось лишь мельком взглянуть в его глаза, которые оказались самыми страшными из всех, что я когда-либо видел. Выражение в них выходило за грань гнева. Я не знаю, есть ли у меня для этого слово — какое-то дикое, холодное бешенство, лишь едва сдерживаемое доспехами, которыми он был покрыт. Он излучал свет, но пугал, был великолепным, но вызывающим панику. Пока я смотрел, он разорвал на части одного из величайших вражеских чемпионов, разбив его бронированную шкуру в щепки и бросив тушу обратно в преисподнюю внизу.

Это был лишь фрагмент, и я не эксперт в боевых искусствах, но в тот момент я увидел нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание: то, как сражался Сангвиний, было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Он не мог быть настолько быстро, настолько совершенным, просто опираясь, как и мы все, на наши органы чувств. Происходило что-то еще. Словно будущее открывалось ему немного раньше, чем кому-либо другому, словно он мог ухватиться за занавес невежества и отдернуть его. Возможно, лишь на мгновения, а может, и на несколько секунд, но этого было достаточно. Выйти против Сангвиния, означало столкнуться с душой, действующей едва ли в рамках законов времени и пространства, с чем-то, что выходило из ограниченной материи, что действовало на волосок от возможного. Это был сверхчеловек. Гиперчеловек.

Потом видение спало, мы помчались дальше, и я понял, что все это время не дышал. Он говорил так спокойно, так разумно, когда был скован рамками цивилизации. Но здесь, на этой арене, он преобразился.

«Ты был солдатом?»

Возможно, так оно и должно быть. Галактика считалась опасным местом, и мы должны быть благодарны примархам за то, что они были на нашей стороне в борьбе за обладание ею. Должно быть, это вселяло страх перед ложными богами в тех, кто с ними сталкивался.

Прежде чем я успел развить свою мысль дальше, подумать о том, как выразить свое впечатление словами, корабль резко снизился.

— Здесь, — произнес космодесантник, тот, что с глазом на нагруднике.

Я не видел, что он заметил, но остальные Кровавые Ангелы приготовили свое оружие. Корабль тяжело спускался, пробиваясь сквозь потоки лазерного огня, а затем рухнул на землю в облаке пыли и брызг грязи. Двери открылись, и мой освободитель вылез наружу. Перед самым входом он обратился к одному из своих воинов.

— Оставайся с ним.

Затем он ушел, вместо со всеми моими спутниками, кроме одного. Мне открылся вид на руины за городом, которые пылали и были усеяны разорванным металлом и каменной кладкой. Между рухнувшими строениями я видел заваленные мусором проспекты и небо, освещенное разрывами боеприпасов. Стена шума все еще была сокрушительной — гул, треск и пронзительный вой нагруженных двигателей — но сквозь нее пробивалось что-то еще. Крики, подумал я, но почти нечеловеческие, словно убивают животное. Я не мог разобрать, откуда он исходит, но Кровавые Ангелы помчались в мерцающем мраке в его сторону.

Затем двери закрылись. Мой одинокий спутник посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

— Что это было? — спросил я.

Он не ответил. Конечно же он не ответил.

Боевой корабль снова взлетел, выбираясь из только что созданной им трясины, и мы на скорости устремились вглубь. Обзорные экраны наполнились дымом, и я потерял вид на город. Мы продолжали двигаться, все быстрее и быстрее. Я начал задаваться вопросом, остановимся ли мы когда-нибудь.

Мне снова стало плохо — возможно, это была запоздалая реакция на шок от того, что меня вытащили из грязи, или от того, что я увидел примарха вблизи, или по одной из сотен других причин. «Мне не нравятся сражения», — решил я. — «Еще повезло, что те, кто должен сражаться в них, так не думают».

Глава 7

Менее чем через час корабль снова сел, и меня выпустили. Бои продолжались, но недолго, по крайней мере в этом районе города. Я очутился в мире тумана и горького на вкус дыма, и тоскливым эхом, когда последние взрывы отзвучали вдали.

Я опустился на корточки, опасаясь, что меня вырвет. Что делать, если вас стошнило в одном из этих костюмов? Что делать, если ты находишься в токсичном облаке и не можешь снять шлем? К счастью, мне удалось сохранить контроль. Кровавый Ангел, который молча следил за мной, больше его это не интересовало. Опасность миновала. Они позаботились об этом.

Я отошел от места посадки, не зная, что делаю и куда идти. Я хотел понаблюдать, понять, как они сражаются, но преуспел только в том, что чуть не погиб, а потом пропустил большую часть боя. Теперь основная часть убийств закончилась — тлеющие улицы вокруг меня уже патрулировали разведгруппы легиона, выискивающие среди руин выживших.

Я решил попытаться получить хоть какой-то обзор, чтобы найти хоть что-то, что я смог бы использовать, когда начну записывать все это для потомков. Я хромал по широкой магистрали, основание которой оказалось завалено изломанными телами убитых и усеяно частями транспортных средств Илехов, пока не наткнулся на полуразрушенный остов большого здания, из которого открывался вид на то, что осталось от остальной части города. Найдя открытый дверной проем, я проскользнул внутрь, а затем поднялся по лестнице. Поднявшись на несколько этажей вверх я наконец оказался на самом верху — широком зале с разбитыми окнами. В углах лежало несколько тел, ни одно из них не двигалось. Судя по виду, это были не воины — просто жители этого злополучного места, попавшие под нежелательное освобождение.

Жертв космодесантников всегда можно узнать. Стандартный лазган оставляет довольно незаметную рану — дыру в том месте, где энергия прожигает ткань и кожу, но оружие, используемое легионерами, не такое. Болтеры — это разрывное оружие. Клинки, которыми они пользуются, гигантские, часто покрытые ужасающей энергией. Они уничтожают тела. Разрезают их на куски и разрывают на части, разбрасывая куски вокруг. Я не слишком присматривался к трупам, потому что знал, что увижу — многочисленные куски мяса, медленно стекающие в огромные пятна крови.

Я пробирался сквозь обломки, пока не оказался на самом краю зала, где до того, как его разнесло в щепки, находились окна. Я смахнул рукавом осколки стекла и уперся локтями в подоконник. Меня обдувал горячий, влажный ветер. Передо мной расстилался цветной пейзаж из грязевых пятен и почерневших руин. Казалось, что на город нахлынуло какое-то огромное и маслянистое море и растворило все вокруг. Несколько зданий все еще стояли, но большинство либо лежало в руинах, либо горело. Я почти смог разглядеть то огромное сооружение, на котором сражался Сангвиний — теперь его окутывал дым, изредка освещаемый вторичными взрывами. То тут, то там мелькали Кровавые Ангелы — тактические отряды, методично прокладывающие себе путь по проспектам, и ведя редкую стрельбу. Атмосферные суда жужжали над полем боя: одни зависали, чтобы оказать воздушную поддержку наземным подразделениям, другие обстреливали далекие цели. До рокота настоящего боя было еще далеко — лишь унылый треск и грохот, когда Ауксилия пробивалась через разрозненные северные укрепления.

Я не видел никаких признаков присутствия примарха. А также, куда делся спасший меня Кровавый Ангел. Его отряд исчез в лабиринтах зубчатых стен, охотясь за тем, что он обнаружил с воздуха.

Я даже не мог понять, что чувствую. С одной стороны зрелище, несомненно, было впечатляющим. Даже беспринципным. Каждый план, который они разработали, был реализован с тем же мастерством, с которым они подходили ко всем своим начинаниям. Они предупреждали обо всем, о чем только могли, сдерживаясь, пока не наступил момент, и сделали то, что обещали. Никакого обмана. Никаких уловок.

С другой стороны, если быть честным, масштаб разрушений оказался тошнотворным. Это были люди. Наш вид. Выжившие в самый мрачный период нашей долгой истории. Было ли наказание соразмерным? Сколько людей останется в живых, чтобы восстановить мир, когда Ангелы закончат свою работу?

Возможно, это и не имело значения. Несомненно, миллионы прибудут на место погибших. Важно то, что Крестовый поход продолжит свое расширение, чтобы охватить все последние остатки старых владений человечества и принести их с пинками и криками в новую эпоху Единства.

Я беспокойно сглотнул. Воздух уже начал приобретать неприятный привкус. В этом месте лежало много тел, а мусоросжигательные печи и команды биоочистки еще не приступили к работе. Я решил, что на сегодня увидел достаточно — где-то, каким-то образом, должна находиться посадочная площадка, с которой я смогу добраться до кораблей на орбите.

Я спустился обратно по пустым лестницам, пробираясь мимо мусора и ящиков со снарядами. Оказавшись на уровне земли, я бесцельно пошел на север, совершенно не обращая внимания на окружающую обстановку. В желудке было пусто, голова кружилась. Надо мной небо становилось все темнее, затененное собирающимися облаками, которые, казалось, были готовы разверзнуться. Дождь был желанным — он смоет всю грязь, чтобы кто-то другой смог начать все сначала.

Когда свет померк, а запах усилился, я сбился с пути. Конечно сбился. Все, что я делал, к чему прикасался, все казалось проклятым в этот день. Я попытался вернуться к транспорту и оказался в месте, которое выглядело еще более разрушенным, чем остальные. Ни один камень не лежал на своем месте. Земля представляла собой волнообразный морской пейзаж из обломков, некоторые из которых еще горели, и мои ботинки скользили и скребли, когда я пытался преодолеть волны.

Я уже почти добрался до дальнего берега, когда сильно поскользнулся и покатился вниз по длинному склону из обгоревшего камня, а потом рухнул в пыли. Протянув руку, чтобы устоять на месте, я уперся в что-то мягкое и податливое. Посмотрев вниз моему взору открылось тело, наполовину погребенное под обломками. Это был один из жителей города, солдат, облаченный в знакомые доспехи из темного металла, но со сбитым шлемом. В отличие от убитых, с которыми я столкнулся ранее, этот не получил катастрофических ранений. На самом деле, я вообще не видел никаких серьезных повреждений; бронепластины выглядели более или менее целыми. Однако, лицо мужчины было ужасным. Его кожа была бледной — белой, как испорченное молоко — и почти полупрозрачной. Под поверхностью виднелись сухожилия, увядшие и сухие. Его глаза выпирали из глазниц, щеки были втянуты и плотно прилегали к кости. Моя рука коснулась его открытого горла, и когда я одернул ее, отпечатки моих пальцев остались на нем.

Целое мгновение я смотрел на него. Я не мог понять, как умер этот человек. Какое-то химическое оружие? Возможно, хотя меня никто не предупреждал держаться подальше от воронок. Он напомнил мне старую видеокнигу, которую я когда-то смотрел, в ней паук высасывал из своей жертвы жизненные соки. Выражение на иссохшем лице выражало панику — статичный крик, который застыл навсегда.

Когда ко мне вернулась способность соображать, я оттолкнул тело и вскарабкался наверх. Мое тело трясло, когда я добрался до вершины. Тошнота вернулась с новой силой, и на этот раз я знал, что меня точно стошнит. Дрожащими пальцами я сумел расстегнуть шлем и вовремя откинул свой дыхательный аппарат. Затем я согнулся вдвое и опустился на грязную землю.

Закончив, я вытер рот, встал и попытался прийти в себя. Голова раскалывалась. Мне нужно было что-то выпить.

Впервые я дышал не отфильтрованным воздухом этого мира. Пыль и химикаты оказались едкими, и я снова нащупал свой дыхательный аппарат. Но прежде чем достать его, я почувствовал, как сильно здесь воняло: люди, десятки тысяч людей, гнили в затхлом воздухе, их невидящие глаза смотрели в небо, словно бы в поисках избавления, что было иронично, потому что именно оттуда и пришла их проблема.

Я напряженно моргнул. Сглотнул желчь. Попытавшись взять себя в руки, я начал идти, спотыкаясь. Здесь я был в безопасности. Тут не осталось ни врагов, ни угроз моей личности. Мне просто нужно выбраться отсюда.

Но все, что я мог видеть, спотыкаясь в поисках чего-то, что могло вытащить меня из этого места, — это лицо, впалое лицо, застывшие глаза и втянутые щеки. И я знал, что никогда не смогу забыть его, и что куда бы я ни пошел после, то все равно увижу его.

Я подошел слишком близко. Слишком близко. И я уже чувствовал, что теперь мне будет трудно выбраться обратно.

* * *

Когда Бел Сепатус нашел меня, он выглядел недовольным. Его очевидное мнение — что мы, летописцы, в лучшем случае отвлекаем их, а в худшем представляем опасность — только укрепилось, когда я отважился отправить в одиночку. Он вовсе не хотел искать меня, я был уверен в этом; у него и без этого хватало дел поважнее, и ему не терпелось заняться ими.

Но он все равно нашел меня. Я не помню, куда попал к тому времени, но помню спуск его челнока. Он опустил его практически на меня, как бы наказывая за то, что я вызвал у него головную боль.

К тому времени я знал о Бел Сепатусе гораздо больше. Я знал, что он чрезвычайно влиятелен, амбициозен и опасен. На этот раз он был облачен в терминаторскую броню, что делало его еще более несуразно громоздким, чем раньше. Когда космодесантник спустился за мной из челнока, от его тяжелых шагов по камню пошли трещины. Сам воздух шипел от избыточного жара, выделяемого реактором на его спине. Казалось невозможным, что в сердце этого нагромождения керамита находится человек, а не только машины, трубы, вентиляционный отверстия, поршни и двигатели. Возможно, именно поэтому эти люди так тщательно украшали каждый боевой костюм — чтобы напомнить себе, что, в каком-то едва заметном смысле, это все еще вещи, которые носят люди.

— Ты ранен? — спросил он.

— Просто осматриваюсь, — ответил я, покачав головой.

— Тебя могли убить.

— Я выполнял свою работу.

Он фыркнул, прекрасно выразив то, что думает по этому поводу. Затем он грубо схватил меня за руку и потащил к шаттлу. Космодесантник подтолкнул меня к трапу, а я был не настолько глуп, чтобы пытаться сопротивляться. Мы взлетели, и вскоре снова летели над городом.

— Значит, все прошло успешно, — предположил я.

— По воле примарха, — ответил он.

Я все еще не привык к тому, как они говорили о нем. Видера, да и остальные, были достаточно почтительны, но космодесантники выходили за рамки. Они не поклонялись — этого никто бы не стерпел — но и оно не казалось чем-то от него далеким. Еще поражало полное отсутствие сомнений. Я разговаривал с армейскими офицерами, которые явно презирали своих начальников, даже когда выполняли их приказы, но я сомневался, что Бел Сепатус мог даже помыслить о том, чтобы сомневаться в своем примархе. Связь власти была настолько мощной, настолько полной, что каждый отдельный воин мог рассматриваться как дополнение к единой воле своего повелителя. В конце концов, они все были связаны генетически и воспитаны в культуре полного и беспрекословного повиновения.

Я мог видеть в этом преимущества. Но даже тогда я думал, что вижу и недостатки.

— Вы сражались рядом с ним? — спросил я.

Бел Сепатус раздраженно хмыкнул, но все же ответил. Возможно, ему приказали помогать мне.

— Да, рядом с ним.

— И каково это?

Он не понимающе посмотрел на меня. С минуту он не отвечал. Я подумал, что, возможно, я обидел его, или что он как-то не понял, что я имел в виду. Когда Бел Сепатус заговорил, я получил более полный ответ, чем ожидал.

— Мне сказали, что у тебя есть какие-то способности к искусству, — начал он. — У тебя они должны быть, раз ты оказался на том месте, которое занимаешь. Ты ведь именно так и думаешь, не так ли? А теперь представь, что каждый раз, как ты берешь в руки перо, то оказываешь в присутствии величайшего писателя, который когда-либо жил. Творца настолько несравненного и безупречного, что все, что ты созидаешь, в сравнении с ним кажется тебе убогим и недостойным. И каждый раз, когда ты пытаешься подражать этому искусству, имитировать его, ты всегда оказываешься не на высоте, потому что лишь одна душа во всем творении может быть настолько совершенной. А затем представь, что ты не можешь скрыться от этого призвания, заняться чем-то другим, потому ты был создан, до последней молекулы, только для этой единственной цели. Ты оказался в ловушке, преследуя свою цель, зная, что ты потерпишь неудачу, и каждый раз, что бы ты ни делал, доказательства твоего недостатка будут всегда перед тобой. Но ты все равно преклоняешься перед мастерством. Более того — ты любишь его. И поэтому ты разрываешься. Чувствуешь стыд, потому что ты никогда не сможешь подняться на вершину. Обожание, потому что ты видишь его таким, какой он есть. Своего рода нереальность. Разрешенную магию.

Я просто не сводил с него глаз, пока он говорил. Его голос оставался таким же бесстрастным, как и всегда, и, конечно, я не видел его лица.

— Вот так, — закончил Бел Сепатус.

— Так он… причиняет вам боль?

— Из-за возможностей, который он раскрывает.

— Я не понимаю этого, — ответил я ему честно. — Я не понимаю вас. Все, что вы делаете, все, кем вы являетесь. У вас есть все дары, но это кажется… мучительным.

— Преображение приходит только через страдания.

Я подумал, не было ли это одним из выражением Баалийцев. Вполне возможно, учитывая их историю. А может, он придумал его сам. Бел Сепатус был удивительно сильной душой — возможно, они все.

Челнок начал замедляться, и я понял, что мы снова заходим на посадку. Несомненно, у моего сопровождающего были более важные дела, раз меня отправили обратно в безопасное место.

— Тот, кто пришел за мной, — сказал я, понимая, что мое время истекает. — Я не узнал его отличительных знаков. Глаз внутри пламени. Что это было?

Салон вздрогнул, когда мы опустились на землю. Бел Сепатус посмотрел на меня своей безэмоциональной маской-шлемом, столь же прекрасной, сколь и грозной.

— Есть множество обозначений, — ответил он.

— Но какое из них это было?

Шасси ударились, и мы оба покачнулись от удара. Он встал, открыл дверь и приготовился уходить. Я увидел, что снаружи движутся другие члены Легиона, а также другие корабли, ожидающие взлета.

— Возвращайся на флот, летописец, — произнес он, тяжело спускаясь по трапу и не оглядываясь. — Как мне сказали, у тебя есть доступ к архивам, так что если у тебя есть вопросы, то там ты сможешь найти на них ответы.

Глава 8

Для полного выполнения требований потребовалось несколько недель. Разбить основные оборонительные сооружения противника было проще простого, теперь начиналась более сложная работа. Несмотря на мои худшие опасения во время блужданий по городу, это не было актом сознательного геноцида — большая часть многочисленного населения планеты пережила жестокую бомбардировку и теперь должна будет служить новым хозяевам. При всем этом независимые институты — армии, правительство, административные классы — оказались полностью уничтожены.

Экспедиционный флот обладал всеми ресурсами, чтобы создать новую систему управления. Корабли-фабрики Механикус сбрасывали вниз целые мануфактуры, упакованные, модульные и готовые к сборке по стандартным схемам. Офицеры с политическим образованием отправлялись вниз батальонами, каждый из которых будет готов излагать и распространять Имперскую Истину среди вновь покоренных граждан. В штате нового губернаторского департамента будет множество приезжих, каждый их которых прекрасно знал, как работает огромная межпланетная бюрократия, как реквизировать необходимые ресурсы и как создать базу рекрутов, что, если быть честным, и являлось главным требованием Империума. Им предстояли месяцы работы, по налаживанию работы, но поразительно, как быстро могли работать эти люди. Они делали это множество раз, на сотнях других миров, и к настоящему моменту рутина глубоко укоренилась. Пройдет десяток-другой лет, и Илех станет еще одной точкой на картограммах, еще одним узлом в сверкающей паутине доменов, которая неуклонно распространялась по всей галактике.

Я вернулся на «Красную Слезу» и планировал остаться там до тех пор, пока все не закончится. Города еще некоторое время будут смердеть смертью, даже после того, как по ним пройдут команды по очистке, поэтому я не хотел совершать второе путешествие. Я сделал несколько записей — заметок о том, как мне представлялись сражения. Я не думал, что многим будет интересно их читать, в основном потому, что такие рассказы и так были распространены по Империуме, который находился в состоянии войны столько, сколько он существовал. Конечно же, я писал о нем. Об одном его виде. Настолько, насколько я мог вспомнить.

Я продолжал изучать записи о военных операциях Кровавых Ангелов. Я наблюдал издалека, через прицелы, ауспексы и картолитовые проекции, как примарх ведет свои войска против все более слабых противников. Это оказался захватывающий опыт. Если правильно настроить приборы и тщательно сфокусировать линзы, то можно было увидеть всю операцию, разворачивающуюся в реальном времени. Получалось различить отдельные отряды, бронетанковую поддержку, воздушное прикрытие — все они двигались вместе в этом безупречно поставленном хореографическом балете, которому так трудно противостоять.

Чем дольше я наблюдал за этими точками света, позиционными рунами и векторными линиями, тем больше замечал закономерностей. Все отряды, будь то десятки, сотни или тысячи, двигались относительно одной точки в центре — примарха, который ими руководил. Я начал понимать, что это было нечто большее, чем просто следование приказам. Они становились единым организмом, живым существом с конечностями, легкими и сердцем. Точки света двигались естественно, спонтанно. Я знал, что там, внизу, происходили ощутимые коммуникации, но я видел, что это нечто большее. Реакция казалась слишком мгновенной, слишком бессознательной. Он был частью их, а они его, связывающая их связь, была крепче, чем я даже мог предположить.

Однако я не мог изучать эти записи вечно. Более того, некоторые результаты внутренней связи, которую я использовал в своих исследованиях, были странными — некоторые корабли уже покинули Илех, хотя я знал, что передислокация не планировалась в течении нескольких недель. Я не мог определить, кто или что находилось на этих кораблях, и никто не мог или не хотел, рассказать мне об этом. Я записал все эти и пообещал, что обязательно все разузнаю. У меня появилось неприятное чувство, что, несмотря на все приглашения получить информацию, под поверхностью происходило много такого, о чем люди либо не знали, либо не хотели говорить. Я начинал понимать, что они оказались скрытными людьми, как по склонности и характеру, так и по всему остальному. Они предпочитали жить под землей, вдали от солнечного тепла и болезней. Они изготавливали маски и с любовью украшали их.

Возможно, мне следовало сильнее поддаться этому чувству, но к тому времени я уже с трудом мог снова работать. Я более не мог писать больше, чем короткими заметками, и мое краткое знакомство с реальностью сражений расшатало мои нервы. Сон был таким же неуловимым, как и раньше. Я начал бродить по бесконечным коридорам флагманского корабля во время ночных смех, теряясь в тумане усталости и с гудящей головой. Мои сны стали слишком яркими, не принося отдыха, и они более не вдохновляли меня, а скорее заставляли чувствовать себя странно жалким. Примарх все еще присутствовал в них, но уже не с безмятежным взглядом. Теперь он скорее был мстительным, погрязшим в грязи и крови. Я попытался выбросить эти образы из головы — они не помогали.

Принято описывать этим места, эти огромные корабли, как города в космосе. «Красная Слеза» выходила за эти рамки — это был целый мир, полностью замкнутый железно-стальной планетоид со своей историей, нациями и культурами. Десятки тысяч людей — по меньшей мере, десятки тысяч — составляли экипаж его верхних уровней. Еще столько же обитало в его промозглых и гулких трюмах. Некоторые части экипажа корабля посещались так редко, что, как я подозревал, большинство членов экипажа не знали об их существования. Переход мог оказаться резким — в один момент вы оказывались на светлых палубах с офицерским составом, где команда отдавала честь, когда вы проходили мимо них, и все выглядело разумно и эффектно. В следующий миг вы оказывались в мире теней и неработающих люменов, с липкими палубами от пролитых масел, гулом двигателей угнетающим и всепоглощающим. Большинство дверей в переборках открывались, но многие оказывались заклинившими или запертыми. Можно было быстро заблудиться и оказаться в мрачных нишах со старыми картинами, облупившимися со стен. Обитатели этих помещений не смотрели вам в глаза, а разбегались, словно крысы. Некоторые выглядели такими же больными, как и я. Некоторые выглядели еще хуже.

Я полагал, что это было неизбежно. Невозможно везде поддерживать великолепную картинку, и ничто не может быть безупречным на всем пути вниз. Тем не менее, я был разочарован тем, что так много залов было закрыто, и оказался поражен угнетающей атмосферой глубоких мест. Временами я ловил на себе чьи-то взгляды, прежде чем они исчезали во тьме. Они не были враждебными, не совсем, но и не выглядели приветливыми. Мне казалось, что они боятся. Возможно, даже сильно, и я не мог понять почему, потому что здесь не могло существовать никаких угроз для них, не в собственном пустотном дворце Ангела.

Я не мог задержаться там слишком надолго, что, возможно, было и к лучшему. Мне нужно было оставаться в местах с постоянным освещением и чистым воздухом. Я не знал, что из этого оказалось следствием моего обычного недомогания, а что — похмельем от того, что я видел на поверхности планеты. Я постоянно задавался вопросом, не оказалась ли Видера права, и яды Баала все же повлияли на меня. Я принял все контрмеры, но что-то могло просочиться. Приняв еще лекарств, я стал надеяться, что они помогут.

Чтобы занять себя, я делал то, что предложил Бел Сепатус, и посетил корабельный архив. Главный архивный зал оказался великолепным местом, оборудованным не хуже любой библиотеки цивилизованного мира. Это было помещение с высоким куполом, около пятидесяти метров в высоту, у стен стояли полки, простирающиеся до потолка. Многочисленные террасы были из полированного дерева, винтовые лестницы из мрамора, а изящная фурнитура из бронзы и золота. Подвески парили в теплой дымке, словно драгоценные камни. Слуги сновали из стороны в сторону, собирая книги для ученых. Здесь никогда не было многолюдно, и длинные полированные столы в основном пустовали, когда я приходил сюда. Иногда здесь присутствовали члены легиона, возможно, один из их новоиспеченных библиариев, размышляющих над каким-нибудь трактатом. Изредка я видел других офицеров, которые изучали историю или анализировали тактические отчеты с других театров.

Ничто из того, что я нашел, не приблизило меня к расшифровке значения знака глаза. То, как Кровавые Ангелы украшали свои доспехи, в большинстве случаев оказывалось очень индивидуальным — я подозревал, что лишь часть знаков, видимых на боевых пластинах, являлась частью официальных схем, а большинство отражала личный эстетический или культурный выбор. Все мои попытки узнать о загадочном символе ни к чему не привели. Я начал думать, не привиделся ли он мне — ведь там, внизу, все было запутано.

Именно в этот момент, когда я занимался этим, окруженный грудами тяжелых книг, рассказывающих о геральдике древних кланов на Баал Секундус, вернулась Видера. Когда она села напротив меня, я понял, как давно мы не разговаривали. Она выглядела прекрасно. Прямо сияла.

— Продолжаешь работать? — спросила она.

— Именно. А ты?

Она достала портативный проектор, настроила его и создала двухметровую проекцию. Это был ее последний проект, незаконченный портрет примарха во время войны.

Он был хорош. Очень хорош. Впечатляющее сходство, превосходная композиция. Но это был не он. Это оказался не то воплощение разрушения, который я видел на поверхности, тогда его крылья рыдали, а глаза пылали. А это было безмятежное чучело из золота и серебра, парящее, как казалось, без усилий над полем битвы неуклонно наступающих Кровавых Ангелов. Я не заметил и следов смерти и обломков, которые загромождали руины, лишь почти бескровный штурм, в результате которого башни остались более или менее целыми.

— Что ты думаешь? — спросила она.

Я попытался найти что-нибудь приятное.

— Это… прекрасная работа.

— Ты ненавидишь это, — ответила она, засмеявшись.

— Нет, я…

— Я знаю почему, — она наклонилась ближе, ухмыляясь. — Твоя приверженность правде. Твой характер. Ты не любишь, когда все выглядит красиво.

— Ну, я…

— Но что, по-твоему мнению, мы здесь делаем? Как ты думаешь, почему наши хозяева вообще нас терпят? Чтобы мы говорили все, что хотим? Ха. Ты меня забавляешь.

Я понял, что сейчас последует лекция и позволил ей говорить.

— Они должны быть успешными. Должны быть так. И это удастся только потому, что есть сотня миров, снабжающих этот флот, и все они производят пушки, корабли и полки поддержки. На каждой линии мануфактуры висят копии этих изображений, и эти копии должны стать тем, что помогает им штамповать гильзы и пришивать погоны. Им не нужна твоя грязь и нюансы. Им нужно что-то, что заставит их встать утром и отправиться на первую смену.

— Я просто думаю… ну, он уже достаточно впечатляющ.

— Правда? Возможно. Но образ должен быть простым. Безупречным. Чем-то, что можно повторить, дословно, одинаково на каждом мире, где он будет найдет.

— Я понимаю.

— Но ты будешь другим, верно? Ты напишешь все так, как оно есть на самом деле.

Я пожал плечами.

— Я имею в виду, что это ты выбрала меня. Ты знала, что я делал раньше.

— Твое имя известно. Оно принесет тебе читателей. И когда они увидят, что ты — ты смирился со всем этим, увидел свет в Крестовом Походе, это будет иметь значение.

Я невесело улыбнулся.

— Так вот что это было. Не мой талант.

— У тебя его тоже предостаточно. Тебе просто нужно его сейчас использовать.

Я кивнул. Я думал об этом.

— Дело в том, что мне придется сорвать этот нарыв. Мне придется приподнять его и посмотреть, что под ним. Я ничего не могу с собой поделать. — Я поднял на нее глаза. — Не волнуйся. Он удивительный. Я могу рассказать об этом всем, и в этом не будет ни толики лжи. Но ты должна была кое-что заметить. Все они. — Я огляделся вокруг, проверяя, не наблюдают ли за нами. — Что-то… не так.

— Что ты имеешь в виду? — она нахмурила брови.

— Я не знаю. Я не могу ответить. Они самонадеянны. Они феноменальны. Что это было — пять дней, чтобы покорить этот мир? Это безумие. Но они не машут руками. Они ходят так, словно их собственные тени пытаются подставить им подножку. — Я поднял брови, развел руками. — Возможно, ничего нет. Я не знаю. Я не очень хорошо себя чувствую. Я просто чувствую что-то. Не только от них. От него тоже.

Она снова рассмеялась, с недоверием.

— Твои стандарты довольно высоки.

— Да. Но не пойми меня неправильно. Я видел его там внизу. Внушает благоговение. В буквальном смысле. Но ты когда-нибудь… — Я запнулся. Я даже не знал, что хотел сказать. — Я так много не могу понять. То, что они не хотят мне говорить. Корабль вернулись на Баал — ты знаешь это? У них не было никаких меток, ничего в расписании. Я узнал об этом только потому, что его засекли на боевом канале, с которым я возился. И меня спас этот воин, и никто, похоже, даже не знает о его существовании, но я уверен, что он существует. Они не откровенны со мной. Возможно, и ты тоже.

Я думал, что она будет насмехаться над этим. Это звучало жалко, и это говорил я.

Но она не насмехалась.

— Ты же знаешь, что можешь поговорить с ним, — произнесла она. — У тебя есть такая возможность.

— Я не знаю, осмелюсь ли я на это.

— Ты должен. Именно поэтому ты здесь.

Мне не нравилась сама мысль об этом. Просто находиться в его присутствии уже было достаточно пугающее. Какая-то часть меня хотела лишь вернуться в каюту, попытаться отдохнуть, возможно, даже стереть все записи в дневнике.

Однако его крылья были в крови.

— Я подумаю об этом, — ответил я.

* * *

Он посмотрел на меня такими проникновенными глазами. Они более не пылали яростью. Глядя на них, я с трудом мог восстановить в памяти его прежнее выражение. Я не мог себе это представить. Он выглядел так, словно никогда не сердился, как одно из высеченных изображение в его обширном саду со статуями или, возможно, один из портретов Видеры. Холодный, спокойный, неподвижный.

— Теперь мало кто спрашивает меня о тех днях, — произнес Сангвиний. — Сейчас они мне уже кажутся другой эпохой.

Мы были одни, в одной из его многочисленных личных комнат. К тому времени я уже видел несколько из них. Все они были изысканными. Не строгими, как можно было бы ожидать от воина-генерала, а в высшей степени роскошные, заставленные предметами, которые одновременно считались изысканными и редкими. Их расположение, цветовая гамма и форма — все было безупречно. Он был коллекционером, но не жадным или безвкусным. Я видел его родной мир — его богатые оттенками пустыни и отравленные небеса — и догадался, что его выбор обусловлен засушливой эстетикой. Он вырос в крайней нищете, а теперь наслаждался богатством. Конечно, ему можно было это позволить.

— Я уверен, что ваша память безупречна, — ответил я.

Мы сидели в полумраке, освещенные лишь полудюжиной драгоценных подвесок. Сангвиний держал в руке кубок с вином, но не предложил его мне. Я подумал, не та ли это вещь, о которой мне говорила Эрис — караш.

Он не был облачен в броню. На нем были белые одежды и красный плащ, искусно вырезанный так, чтобы можно было расправить крылья. Он восседал на троне, сделанном специально для него. Я же сидел на стуле стандартного размера, хотя и приподнятом на небольшой платформе, чтобы не казаться совсем уж карликом.

Я не записывал разговор. Он сказал мне, что не возражает, но мне никогда не нравилось это делать — это влияло на то, что говорили люди, если они знали, что все это время их записывали на диктофон. Тем не менее, он знал, почему я нахожусь на флоте. Он знал, что я пишу заключительный труд о нем, тот, который, как надеялась Видера, вдохновит еще больше штамповщиков пуль и швецов мундиров. Возможно он подбирал свои слова, но я так не думаю. Среди многих его качеств была способность заставить вас думать, что он не только говорит вам лишь правду, но и не может поступить иначе. Вы верите ему. И я даже тогда думал, что эта сила, возможно, была его самым большим преимуществом. Оружие и сила могут поднять вас далеко вперед, но то, что вам верят, в эту самую лживую из эпох, сулило возможность увлечь за собой всю галактику.

— Я был младенцем, — начал Сангвиний. — Едва живой. Я открыл глаза и помню, что видел. Один миг — и ничего. Еще один — и я оказался в каком-то месте, созданном из света, который кричал на меня. Третий — и я уже находился под красным солнцем. Я даже такого слова не знал — солнце. Жара была невероятной. Я попытался пошевелиться — я находился в обломках чего-то — и ощутил боль от этого. Я не мог позвать на помощь. Да и не хотел. Я не боялся. Мне стало любопытно, хотя я и чувствовал опасность. Больше всего меня интересовал я сам.

Он сделал глоток темной жидкости.

— Мне было интересно узнать о своих крыльях. Мне стало интересно, почему они у меня есть. Интересно, как их использовать. — Он улыбнулся. — Разве это не странно? Когда ты был молод, то когда-нибудь задумывался о своих ногах, руках? Конечно, нет. Они всегда были частью тебя. Но я с самого начала осознавал, что они неестественны. Они были результатом чего-то непредвиденного. Я говорю искренне, несмотря на все, что знаю сейчас, я все еще не могу объяснить их происхождение. Они никогда не чувствовали себя частью меня. Временами у меня возникает ощущение, что они принадлежат совсем другой душе, и что однажды они будут вырваны из меня и возвращены своему истинному владельцу. Кто знает?

— Я читал о вашем пребывание на Баале, — ответил я. — Что вы сделали, чтобы объединить его.

— Объединить его. — Он выглядел задумчивым. — Первые, кто обнаружил меня, стали моим племенем. Чистая Кровь. Они препирались, обсуждая, следует ли меня убить или спасти. Я просто слушал, уже тогда зная, что они не представляют для меня угрозы. Они решили взять меня к себе. Если бы они решили обратное, мне бы пришлось убить их всех, как я убивал скорпионов и змей, которые кишели на каждом дюйме пустыни. И тогда, возможно, рано или поздно на меня наткнулись бы другие, я мог стать монархом мутантов, а не их гонителем. Потому что я был ребенком, понимаете? Это все случайность, кто нашел меня первым. Или что-то похожее на случайность. Я не знал, чего хочу. Я стал первым камнем в лавине, способным быть опрокинутым самим ветром. Я не ненавидел тех, кто был отравлен и превращен в зверей, даже позже, когда я их убивал — они стали жертвами выбора, сделанного другими, столетиями ранее. Если уж на то пошло, я чувствовал определенное родство с ними. Моей единственной перспективой было править миром, где каждая песчинка была ядовитой.

— Когда я был там, я чувствовал, что яд все еще остался. Я спросил, почему его не очистили. Мне ответили, что безумие предпочтительнее стирания.

— Кто тебе это сказал?

— Оликса Эрис. Из вашей Ауксилии.

— Мне придется отыскать ее. Мне это нравится. — Он откинулся назад, позволяя своим конечностям расслабиться. — Я не позволю, чтобы Секундус трогали. Это то место, откуда мы пришли. Яды дают дары — если ты сможешь пережить их укус, то сможешь пережить и многое другое. Ты можешь быть одарен видениями в лихорадке. Ты можешь стать способным трансмутировать ядовитый элемент, стать сосудом чистоты. Я никогда не был королем здоровых людей. Не то что мой уважаемый брат Робаут. Я всегда был повелителем несчастных и учился на этом. Я и сам убог, нестандартен. Очищать и преображать — вот наш дар. Мы всасываем болезнь, мы принимаем ее, и в наших душах она превращается в красоту.

— Так же, как вы поступили с Легионом Мстителей.

— Нет, они сделали это сами. Я научился благодаря своему воспитанию. Когда я встретил их впервые, спустя долгое время после того, как мой отец нашел меня, я попросил их принять меня. А не наоборот. Охотники, странные, немощные — мы всегда были теми, кто просит, не теми, кто требует. И они это поняли. Когда мы начали нашу трансформацию, я был ведомым ими настолько же, насколько я им что-то навязывал. Они оказались готовы стать сильнее. Они были готовы к трансформации. И поэтому мы делали это вместе.

Я огляделся вокруг. От этого невозможно было скрыться — все эти украшения, все декорации. Все это выглядело так эффектно, но это могла стать приторным, как чрезмерно приправленное блюдо, которое нужно постоянно есть.

— И вот результат, — произнес я.

— В этом нет никакого секрета, — продолжил Сангвиний. — Они считались отбросами Терры. Они знали это. Это мучило их, даже когда их тела были преобразованы. Как и Кровь, они нуждались в другом виде преображения, как души, так и тела. Они обратили свои умы к творчеству, к достижениям цивилизации, и таком образом избавились от болезни.

— И это сработало, не так ли?

Он смотрел на меня. Я изо всех сил старался не отвести взгляд. Даже нескольких мгновений под его пристальным взглядом оказалось достаточно, чтобы мои ладони вспотели, а сердцебиение участилось.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы изменили их. Навсегда.

Прошло много времени, прежде чем он ответил.

— Мы стали теми, кем всегда были, — ответил он осторожно. — Мы не перешли в другую категорию — мы улучшили то, что уже было.

— Но вы остаетесь другим. Отдаленный от них.

— В каком смысле?

Я колебался, пытаясь найти правильные слова.

— Я видел, как вы сражались. Я не могу выбросить эти образы из головы. Это было похоже на то, что… вы могли видеть то, что никто из нас не мог. Заранее. Словно у вас есть привилегированный доступ.

Сангвиний кивнул.

— Это дар, — ответил он. — Гораздо ценнее крыльев, которые я ношу. Но не думай, что он непогрешим. Это слабый механизм, он также часто ошибается, как и дает правду. — Он прошел концом пальца по ободку своего кубка. — Предвидение. Иногда о конкретных вещах — как движется враг, как изогнут топор — иногда о более туманных. Форма Крестового Похода. Судьба души.

— Это, должно быть, делает вас неуязвимым.

Сангвиний сморщился.

— Не совсем. Видение может ввести тебя в заблуждение. Или даже если оно истинно, ты можешь пойти по неверному пути, пытаясь достичь его. Оно может овладеть тобой — ты видишь судьбу, которую хочешь избежать, и, предотвращая ее, причиняешь еще больший вред. Или же тобой овладеет жажда чего-то хорошего, и ты отбросишь свой долг, чтобы достичь этого, и при этом теряешь часть себя. В этом есть своя польза, но я не вижу в этом благословения.

— Тогда видите ли вы, что ждет нас в будущем?

— Нет. По крайней мере пока.

— Империум?

— Без особых подробностей. Поверь, фрагментарные проблески возможностей в большинстве менее полезны, чем незнание.

— В некоторых случаях, так и есть. Тем не менее, иногда это должно быть бесценно.

— Так и есть. И будет снова.

— Все на службе Легиона.

— Который будет развиваться.

— Пока вы не станете образами, которыми будет восхищаться весь Империум.

— Мы уже заслужили эту репутацию.

— Я согласен. Но вы слишком усердно над этим трудитесь, не так ли? — Мой желудок сжался. Я не знал, почему продолжал настаивать на этом. — Я имею в виду, золото. Краску, лак. Словно вы хотите, чтобы мы думали, что это маска.

Сангвиний улыбнулся. О Трон, его улыбка была такой приятной.

— Гипсовое лицо поверх чего-то менее изысканного.

— Мы все проект. У нас у всех есть вещи, которые мы держим в секрете в глубине своей души.

— Так и есть. — Он опустил кубок, сложил руки вместе. — Но откуда это, летописец? Просто твоя обычная склонность находить недостатки в тех, кто сражается от твоего имени, или что-то более конкретное?

— Я был спасен на Илехе воином вашего Легиона. С глазом в пламени на доспехах. Что это?

— Один из Офанимов. Один из орденов Первой Сферы.

— Никто не говорит о них.

— Нет, не говорят. Им поручено присматривать за своими братьями.

— За чем?

— Провалы в дисциплине. Провалы в контроле.

— Я видел, как сражается ваш Легион. Они не отказались бы от приказа. Тем более от вашего.

— Все институты сами себя контролируют. Имперская Армия — да. Легионы моих братьев делают это. Вряд ли это редкость.

Я начинал уставать.

Беспричинно устал. Боль в висках становилась все сильнее, и даже приглушенный свет подвесок слепил глаза.

— Но в ваших сыновьях есть страх, — осторожно сказал я, боясь, что слишком многое себе позволяя или просто ошибся. — Те, кто по праву не должны испытывать страха, носят в себе сомнения. Может, они даже не знают, что это такое и по какой причине. — Я напряженно моргнул. — возможно, у других тоже есть это. Возможно, другие чувствуют это. Я имею в виду, вас же не сделали Воителем.

Это прозвучало незаслуженно. Я даже не был уверен, откуда это взялось. Впервые Сангвиний выглядел ошеломленным.

— Это правда.

— Почему? — Теперь я был полностью поглощен, так что я просто продолжал давить. — Никто никогда не мог ответить мне почему.

— От моего Отца не требовалось указывать причину.

— Самый любимый среди всех. Тот, на кого равняется народ. Самой популярный среди ваших братьев, с боевым опытом, не уступающим самому лучшему. Я никогда не понимал этого. Разве это не больно — уступить? Разве это не несправедливо? Или есть что-то, чего нам всем не хватает?

— Ты ищешь то, чего не существует. Мой брат Хорус всегда был первым среди равных, как и сейчас.

— Значит, они никогда не объясняли вам.

Он собирался ответить на это. Я видел, как ответ формируется на его губах. Я чувствовал, что он собирается рассказать мне что-то, о чем раньше не говорил, или, возможно, говорил лишь изредка. Я не знаю, почему меня посетила такая уверенность — возможно, я слишком много себе надумал.

В любом случае, этого не произошло. Слабый писк сообщил о срочном сообщение, и он отвернулся. Вокс-передатчик на его воротнике засветился, и я услышал слабый звук чей-то передачи информации. Я не смог уловить большую часть слов — Сангвиний спокойно попросил разъяснений, узнал несколько пунктов. Затем, наконец, он сказал:

— Сыграй для меня на аудексе.

И это я отчетливо услышал. Я никогда этого не забуду, ибо это означало, что мы здесь надолго не задержимся.

Тривиальное состязание Илеха скоро будет забыто, и то только нами, но и всеми. Слова, прозвучавшие по вокс-передатчику из вторых или третьих рук, были почти не слышны, это был результат работы души, находящейся в состоянии крайнего напряжения.

— Этот. Мир. Это. Убийца.

Глава 9

Вы когда-нибудь видели титана? Любая марка, любой размер. Гончая. Полководец. Любой из них.

Если да, то вы никогда этого не забудете. Вы поймете, что я имею в виду, когда попытаюсь описать, что значит видеть их на войне.

Космодесантник достаточно ужасен. Они были выведены, чтобы устрашать, и они это делают. Но Титан… С чего мне вообще начать? Они возвышаются над полем боя. И они человекоподобные. Им не нужно было быть. Вы могли бы спроектировать военную машину для той цели, которую они выполняют, в любой форме — с колесами, гусеницами, может быть, даже с гравиплатформой. Вы могли бы вылепить кабину со слоями щитов-чешуек, дать им дюжину орудий, заполнить центральные отсеки, как у сверхтяжелого танка или летательного аппарата.

Нет. Титанов сделали в виде людей. Они дали им две ноги, две руки и одну голову в посмертной маске. Дали им когти, сделали сгорбленными и сутулыми, дали им два светящихся глаза. Они знали, что делали. Вы видите его впервые и не совсем верите своим ощущениям. Вы видите, как клубы дыма откатываются назад — от уже выпущенного огня — и видите, как они шагают. Это рваное движение, хромота, тяжелое перетаскивание конечностей, которые весят тонны и тонны, но, тем не менее, как у человека. Вы видите, как из тумана появляется низко посаженная голова, сморщенная челюсть, клубы пара, светящиеся иллюминаторы кабины. На мгновение вам кажется, что он должен быть прямо над вами, потому что вы едва можете разобрать что-либо еще, но затем вы видите, что он все еще далеко, хотя и неуклюже приближается, приближается, поглощая весь свет с неба, пока только огромное громадное тело остается над вами — вонь марсианских реакторов, лязг и скрежет бронепластин, рев боевых рогов, от которого трескается земля и содрогаются небеса. Это более чем пугающе. Это ужасно. Вы понимаете термин бог-машина. Вы знаете, почему их так назвали. Потому что бог имеет форму смертного. Они такие же, как мы, но величественнее, сильнее, выносливее. Мы создали богов из металла и огня, и вдохнули в них жизнь, и повелели им ходить. И теперь эти новые боги делают то, что мы им приказываем, на тысячах полей сражений, и мы можем только глазеть на них и чувствовать страх, страх, который говорит, что мы сделали это. Мы сделали это. Что еще, при наличии достаточной причины, мы могли бы также сделать?

Я просто смотрел на это. Это был Военачальник, один из крупных примеров. Полководец Легио Мортис, не иначе, как один из изначальной троицы машинных легионов, созданных на Марсе еще до начала Эпохи Империума. Это был древний орден великанов-убийц, которых боялись и не доверяли в той же степени, в какой на них полагались и уважали, каждый из которых был осквернен странными обрядами и эхом отзывался гулом языков, которых никто из нас не понимал.

У его ног стояла вереница войск поддержки: скитарии, ауксилия, несколько мобильных доспехов. Я знал, что они необходимы — толпятся вокруг колоссальных стоп, чтобы помешать врагу, подкрадывающемуся под орудия, нанести удар вплотную, — но они выглядели там такими хрупкими, такими бессмысленными, как насекомые, роящиеся под ногами хищника. Я все ждал, что они разбегутся или рассыплются каждый раз, когда заревут огромные рога или выстрелят орудийные орудия, но они продолжали маршировать, двигаясь на полном ходу, чтобы не отставать от тяжелых взмахов этих бронированных ног, прежде чем стопы врежутся обратно в землю и пыль. И был сделан следующий могучий шаг. Я видел все это из иллюминатора транспорта «Химера». Этот еще был цел, но, учитывая то, что случилось в прошлый раз, мои нервы все еще были в смятении. Я крепко вцепился в поручни, пока «Химера» мчалась вперед, прижавшись лицом к смотровому люку, чтобы взглянуть на мир снаружи. Несмотря на покачивания транспорта и тесное окно, у меня был довольно хороший вид. Я увидел отражение взрывов на эбонитовой броне Титана. Я ощутил странность чуждого воздуха другого мира, через системы своего шлема, теперь загрязненную клубами дыма. Я слышал глухой рев движущейся армии — грохот сотен моторов под нагрузкой, крики тысяч воинов в атаке, треск горящих листьев чужого ландшафта. Время от времени Титан стрелял, и я щурился от ракеты, и мой желудок сжимался от ужасного сочувствия. Земля закачалась на долю секунды, все ауспики вздрогнули, а затем приземлился заряд, и далекий горизонт осветился.

И самое страшное было то, что этот монстр, этот великан резни, был лишь одним из десятков, марширующих теперь по тлеющим остаткам травы, продирающихся сквозь курчавую темную растительность и втаптывающих сломанные стебли в красную пыль. Было слышно, как эти богомашины ревут и извергают дым, развязно разгуливая, как пьяницы, дикие и жестокие. Для этого боя были собраны огромные силы. Они сказали мне, что даже сейчас в пути есть еще корабли, но это, конечно, казалось излишним, потому что эта зона боевых действий уже была забита истребителями из более чем одного Легиона. Я мог видеть зловещие цвета лэнд-рейдеров Детей Императора, продирающихся сквозь заросли, и сопровождаемые длинным шлейфом бронетранспортеров Ауксилии. В дальней стороне просеки в бескрайней траве, я увидел большую группу Лунных Волков, их белые доспехи, как кость, устрашающе сливались со странной флорой этого мира.

Кровавые Ангелы были самыми многочисленными. Их «Носороги» и «Спартанцы» атаковали самый центр огромных проломов в ландшафте, созданных дальнобойным огнем титанов. Эти транспорты тоже стреляли, освещая жуткие леса и превращая бледные стебли в черные. Огнеметы изрыгнули яркие копья, поджигая несколько зарослей, еще не зажженных энергетическими лучами и зажигательными снарядами.

По крайней мере, в этом мире все было объято с огнем. Они сжигали его дотла, чтобы искалечить все так сильно, что ничего больше никогда не вырастет. На Илехе действия Легиона были преднамеренными — сначала они планировали, а затем исполняли то, что они уже делали много-много раз. Теперь это был вихрь спешки, шквал ненависти. Они бросались на врага, подбираясь как можно ближе, выпрыгивая из своих машин, чтобы использовать свои клинки и кулаки, даже когда вокруг них все еще полыхало пламя. Они заглянули ксеносам в глаза — предполагая, что смогут найти их среди обломков — и убедились, что знают, что их убивает. Это было личное. Это было мстительно.

Я обожал их за это. Трон, я не соучаствовал. Это были не мы. Это были инопланетяне, нелюди, другие. Это были те, кто охотился на нас в годы мрака, которые теперь стояли перед нами. Они были вредителями, крысами в трюме, переносчиками болезней. Чем раньше они все уйдут, тем лучше.

Удивлены, услышав это от меня? Не удивляйтесь. Вы вполне можете чувствовать себя иначе. Вы можете найти такое отношение неприятным, если у вас есть такая роскошь. Я знаю свою историю. Мы так долго были беззащитны перед ними. Вы можете сколько угодно критиковать крестовый поход — и я это делаю, — но вы должны помнить, что мы не плавали в праздности в начале этого: мы стояли на коленях. Каждое человеческое дитя знало истории о том, как небо потемнеет, и корабли начнут падать, а из теней внезапно появятся глаза, клыки и иглы.

Месть. Это было хорошо. Мне нравится. Как бы я ни отшатывался от того, что мы сделали с себе подобными во имя Объединения, я наслаждался запахом плоти ксеносов, поджаривающейся на краю разрушения.

Думаю, он тоже. Я мог видеть его на самом апогее наступления, и несмотря на то, что Титаны заставляли мои руки дрожать, его действия снова были чем-то другим. Он взлетал и нырял, нырял и падал, все внутри и вокруг этой решетки огня и плазмы. Легион стрелял щедро, сжигая атмосферу, а он просто прокладывал свой сложный путь сквозь все это, оставляя за собой полосы огня и дыма, комета с головой, его копье подобно звезде во мраке, порочное и напряженное.

Они уже пошатнулись, эти твари, эти монстры, и столкнуться с этим, этим, выпущенным на свободу сыном Императора — он сломал их. Они кричали. Инопланетные крики, исходящие из чужих глоток и чужих челюстей, поднимаются хором страха и ужаса. Он и раньше злился. Я видел это, и это пробрало меня до костей. Но это было другое. Они причинили вред его сыновьям. Мой совет, как он есть, любому, кто может подумать об этом. Не надо. Просто не надо.

* * *

Его звали Хитас Фром. Это определили астропаты — только Трон знает как. Я никогда до конца не понимал астропатию, признаюсь. Каким-то образом эти несчастные слепые негодяи способны толковать смутную мешанину снов и видений, кипящих в пустоте, сортировать их во что-то вразумительное, а затем переводить все это в депеши, которые могут быть истолкованы неспециалистами вроде меня. Я чувствовал к ним и странное родство, и отвращение. Я подумал, что некоторые из их функций были такими же, как и у меня, — они были рассказчиками или, может быть, интерпретаторами историй. С другой стороны, все это было так странно, так связано с ритуалами и гарантиями, что выглядело так подозрительно в этой новой реальности просветления. У нас не было машин, чтобы делать ту же работу, что и они, но мы полагались на вещи, которые очень походили на суеверия. Всякий раз, когда я указывал на это коллегам-писателям, они тупо смотрели на меня.

Именно так это и делается, говорили они. Это единственный способ, которым это делается. Вы хоть немного знаете основы астрофизики?

Я знал, что расстояния делают передачу физических данных невозможной. Конечно, я знал. Но никто так и не смог объяснить мне, как эта альтернатива — эта бессознательная работа с видениями и пророчествами — тоже не была нарушением. Это сработало. Может быть, этого было достаточно, хотя я никогда не мог примириться с этим; как только вы управляете своими знаниями на основе того, что они работают, не задумываясь о том, почему, ну, тогда у вас снова проблемы.

Никто не хотел это слышать. Они все еще не знают. Все, чего они хотели, — это соответствующие факты, доведенные до их ожидающих ушей тем, что всегда означает необходимость. Они хотели имя, и они его получили. Хитас Фром, капитан Легиона, возглавляющий отряд из трех полных рот. Он был мертв. Все, кто высадился вместе с ним, тоже были мертвы.

Я помню шок среди командиров Кровавых Ангелов, когда пришли полные данные по Илеху. Дело не в том, что на войне никто не знал о жертвах — они, конечно, не были, — но это произошло из ниоткуда. Силы легиона редко вступали в бой без разведки и сбора данных. Судя по отчетам астропата, сражение выглядело почти неорганизованным — постепенная подача войск в зону боевых действий, о которой было очень мало известно. Возможно, причастные были обмануты. Или, возможно, это был грубый просчет командующего флотом. Это звучало как бардак, какими бы ни были внешние факторы.

Сангвиний отреагировал мгновенно. Это привело его в ярость. Он немедленно созвал саммит своих самых старших советников — Ралдорона, Азкаэллона, Астиана и еще пары десятков других. Присутствовал капитан «Красной слезы» и около двадцати человек из прислуги. Мне удалось участвовать, опасаясь, что меня в любой момент могут изгнать. Либо они были искренне довольны моим присутствием, либо были настолько поглощены своим желанием наказания, что мое присутствие было незаметным.

Они встретились в большом зале, освещенном свечами на подставках и украшенном знаменами, которые несли в предыдущих кампаниях. Когда мы вошли в комнату, я почувствовал слабое покалывание сенсорных экранов на моей коже. Как только тяжелые бронзовые двери были закрыты, даже шум двигателей военного корабля, всегда присутствующий на большинстве палуб, исчез. Астартес стояли свободным кругом, Сангвиний в дальнем конце, слуги и я отошли подальше в тени.

— Есть дополнительная информация? — спросил примарх Канио, своего мастера связи.

— Ограниченные данные о силах ксеносов, — ответил Канио.

— Мегафауна, внешне напоминающая паукообразных, состоит из нескольких взаимозависимых гнезд. Нет подтвержденного интеллекта высшего порядка, но разум очень отзывчивый и в высшей степени агрессивный. Запрошена дополнительная информация.

— И мы закончили здесь? — спросил Сангвиний, повернувшись к Ралдорону.

— Не совсем, — ответил Первый капитан. Несколько областей еще предстоит умиротворить — Ауксилия не сможет справиться со всеми. Планы по сбору на Кайвас также сдвинуты. Сангвиний кивнул, затем задумчиво склонил голову. Я слышал, как другие много говорили о Кайвасе, поскольку сражения за Илех постепенно угасали. Это было следующее большое событие, крупное сражение, которое Никея отложила, сражение с врагом, который всегда был самым стойким и опасным, — с зеленокожими. Лунные Волки были назначены для продолжения кампании, всего лишь одной из многих операций по зачистке после Улланора, но мало кто сомневался, что это станет мероприятием с участием нескольких легионов. Учитывая близость Сангвиния и Гора, Кровавые Ангелы уже хватались кусали удила, чтобы сделать ход.

— Эти планы пока останутся там, где они есть, — сухо сказал Азкаэллон. — Воитель уже перевел на Один-Сорок-Двадцать.

— Всегда впереди, брат мой, — выдохнул Сангвиний, прежде чем поднять взгляд и сцепить руки. — Его присутствие приветствуется, как и присутствие Третьего, но честь требует мести. Мы пойдем.

Несколько кивков, бормотание согласия.

— Мы не можем обогнать остальных, — сказал Сангвиний, — нет, если оценки их позиций точны, но мы можем отстать вплотную. Я не хочу, чтобы посторонние уничтожили тех, кто это сделал.

Вот оно, снова что-то готовое улететь во внезапный холод. Один момент, такой же теплый и гениальный, как и все остальное, следующий — что-то более низменное, более простое. В обоих случаях спусковой крючок был один — оскорбление чести, оскорбление недостойным убийством. Я думал тогда, что это было что-то существенное для них. Их ярость на войне была не случайной, не следствием нестабильности темперамента. У неё были правила, у неё были границы, но она также глубоко укоренилась в старых идеях. Месть, боевые кодексы, братство. Мне было интересно, какое наследие дало им это — Баал или Терра.

— «Красная слеза» уходит, — сказал Сангвиний. — Другие последуют за вами, как только операции здесь будут завершены. Первый капитан, вы составите приказы. Ралдорон поклонился.

— Мы сожжем двигатели, — заключил Сангвиний, понизив голос. — А потом мы сожжем этот мир. Пощады не будет, ксеносов не осталось в живых.

Глава 10

Их называли Мегарахнидами. Название им подходило, хотя и не полностью передавало истинную отталкивающую чужеродность. Даже самые обычные особи достигали огромных размеров, гораздо выше и тяжелее космодесантника. У них было восемь конечностей, четыре из которых они использовали для передвижения по отвратительным лесам шипящей травы, а остальные четыре венчали ужасающе острые лезвия, способные рассечь керамит. Я никогда не мог понять, где кончается их хитиновое тело и начинается броня. Мне было непонятно, откуда вообще взялась такая броня — мы так и не обнаружили мануфактуры в их мире, даже после того, как придали большую его часть очищающему огню.

Однако, они были не простыми животными. Они общались друг с другом, устанавливали ловушки, имитировали нашу тактику. Их аппетит к насилию казался практически безграничным, и они никогда не падали духом даже перед нашими самыми яростными атаками. Чем глубже мы проникали в их мир, тем чаще уничтожали странные полубиологические узлы, которые, казалось, управляли буйной погодой, и тем сильнее они наступали на нас. Я сам видел в действии более крупных особей — крылатые стаи плотоядных ужасов, более громоздких и раздутых страйдеров, которые жертвовали скоростью ради тяжелой брони.

Ходили слухи, что в бесконечных зарослях скрываются чудовища размером с титана, способные противостоять «Полководцам», которые так впечатлили меня во время первой поездки на фронт.

Все мы, и я в том числе, быстро поняли, что довело Хитаса Фрома до отчаяния. Все вокруг было враждебным. Флора мерзкой, она заглушала свет и закрывала все поле боя удушающим занавесом из жестких, похожих на паутину ветвей. Погода представляла опасность, порождая колоссальные электрические бури, которые выводили из строя датчики и препятствовали пополнению запасов. Даже уничтожение огромных костяных деревьев, которые имели какую-то трудноопределимую связь с погодными явлениями, не гарантировало надежной защиты — целые роты могли оказаться в изоляции и в тяжелом положении, если внезапно приходил штормовой фронт.

Поэтому тактика Легиона неустанно менялась. Оглядываясь назад, можно сказать, что первоначальная высадка Фрома была жалко мала, оставляя пехотные отряды уязвимыми для быстрых и скоординированных атак волн ксеносов. Командиры быстро учились, используя средства, которые прибывали одно за другим с орбиты. Первыми появились мобильные броневики, высаживающиеся в опасном месте только после того, как наземные войска прорвали шторм. Как только боевые машины были введены в строй, можно было всерьез приступать к тактике выжженной земли. Я и понятия не имел, сколько именно контейнеров с прометием было сброшено на поверхность — Сорок-Двадцать, но это могли быть реки и озера. Трюмы пустотных танкеров опустошались, их содержимое переливалось в тяжелые ленждеры и по спирали отправлялись вниз, к охраняемым комплексам, которые мы выстроили в самом сердце жутких лесов. Затем огнеметные группы расходились веером, загоняя свои танковые колонны глубоко в ущелья, придавая все огню и наполняя воздух клубящимися облаками черной золы. Только когда огромные участки были очищены, техножрецы позволили высадить Титанов, после чего убойная мощь возросла в геометрической прогрессии.

Однако из всего оружия, которое мы доставили, самыми эффективными при любых обстоятельствах оставались роты космодесантников. Илех был для них пустяковым заданием, но здесь они столкнулись с врагами, такими же смертоносными и могущественными, как и они сами. Они показали себя достойно. Я стал свидетелем действий всех трех присутствующих легионов и едва мог выбирать между ними. Дети Императора показались мне самыми расчетливыми — они были так же счастливы сражаться на расстоянии, как и идти в рукопашную, и во всех случаях хорошо выбирали свою тактику. Лунные Волки были более агрессивны, часто отказываясь от запланированных артиллерийских ударов, чтобы быстрее добраться до ксеносов. Однако первенство, должно было остаться за Кровавым Ангелами, которые сражались на протяжении всей компании с почти безудержной жестокостью. Для них это было личным, и так оставалось на протяжении всей кампании. В ходе конфликта они потеряли гораздо больше воинов, чем три роты, которые изначально его разожгли, но это не имело значения. Их подстегивали не отдельные смерти, а принципы, удар по их чести. Они не отличались сентиментальностью — они знали, что их судьба — умереть в бою, важен лишь был способ. Достойная смерть. Благородная смерть. А не из-за небрежного планирования или неясных целей.

Я не очень долго оставался на поверхности. Три визита, за каждым из которых присматривали слуги Легиона, все из относительной безопасности армейских транспортов. Последний из них остался в моей памяти. Это был один из действительно больших ударов, предназначенных для того, чтобы сломить решимость врага, который казался невосприимчивым к падениям боевого духа. Разведка сообщила о значительном скоплении ксеносов на высоком хребте примерно в двухстах километрах к востоку от нынешней линии фронта. Опыт научил наших командиров, что воздушные атаки чрезвычайно опасны — атмосферные явления ставят наших летчиков в невыгодное положение, когда они неизменно подвергаются нападению крылатых особей ксеносов. Чтобы избежать этого, планировалось перебросить по воздуху, в радиус двадцати километров от мест скопления ксеносов, роты Кровавых Ангелов и Лунных Волков. Эти районы еще не выжжгли дотла, поэтому пехоте пришлось бы быстро продвигаться по густо заросшей территории, взбираться на гребень и вступать в бой по всей длине вершины.

Это было непростым испытанием даже для Астарте. Могло случиться так, что их обнаружат и вступят в бой до того, как они достигнут высоты, что означало ожесточенные бои на неблагоприятной территории. Когда Бел Сепатус рассказал мне о планах, я, должно быть, выглядел пораженным.

— Вы будете разбиты, — сказал я.

Он не выглядел опечаленным. С другой стороны, Бел Сепатус решил поговорить со мной не из-за моей тактической проницательности.

— Возможно, — сказал он. — В любом случае, примархи поведут нас.

Он сказал это так буднично. Однако для меня это стало важным заявлением. Я не встречал Хоруса. Даже не видел его издалека — примархи обычно возглавляли свои собственные отряды, хотя и с тесной координацией между командирами Легиона. Внезапно у меня появилась перспектива стать свидетелем одновременного сражения двух главных полководцев Империума.

— Я должен это увидеть, — сказал я.

Бел Сепатус устало посмотрел на меня.

— Подобраться поближе будет трудно. Если тебя убьют, то ничем хорошим это не закончится.

— Для меня тоже. — Я попыталась улыбнуться ему. — Мне нужно это увидеть. Всего один транспорт — он может оставаться на расстоянии.

Я привык к опыту сражения, по крайней мере частично. Учитывая альтернативу — болтаться в недрах линкора в компании моих собственных навязчивых идей и слабостей, лишенный сна и упрямо испытывающий тошноту — прилив адреналина стал чем — то, чем я почти дорожил. Я не планировал превращать это в привычку, учитывая вероятность того, что в конечном итоге меня размажут по пыли в каком-нибудь забытом мире, но я знал, что должен быть там.

Так что все было организовано. Я снова совершил посадку на планету, направляясь вниз в крошечном десантном модуле всего с тремя сопровождающими. Я, спотыкаясь, выбрался из корабля на одну из больших промежуточных площадок. Небо над нами было белоснежным, дул ветер, от которого густая растительность по периметру раскачивалась и вздымалась волнами. Пять квадратных километров были сожжены и расчищены, оставив огромное пространство обнаженной красной пыли, теперь заполненное рядами танков, бронетранспортеров и боевых кораблей. По всему участку были установлены прожекторы, освещая весь рельеф вокруг. Здесь было шумно, грязно, многолюдно, волнующе — тысячи слуг бегали трусцой или маршировали, сотни двигателей уже работали, Астартес вооружались и произносили боевые клятвы, прежде чем отправиться к «Громовым Ястребам» и транспортникам «Штормовая Птица». Повсюду висела пыль, поднятая запускающимися двигателями и поднимающаяся в штормовые вихри над нами.

— Держитесь ближе! — перекрывая шум прокричал мой сопровождающий, слуга Легиона по имени Энарио.

Мы уже были облачены в наши доспехи — даже такие прихлебатели, как я, были экипированы в них для этой зоны боевых действий — и неуклюже трусцой добрались до назначенного места. Мы направились к транспортнику «Громовой Ястреб», одному из десятков, уже гудящих от дыма и вибрации. Рядом с огромными транспортниками стояли линейки наземной техники, включая «Лэндрейдеры» и другие основные боевые танки. Энарио подтолкнул меня к «Носорогу» легиона, и мы влезли в него — нас было десять, остальные оказались упакованными в броню слугами Легиона. Вероятно, все их назначили в мое сопровождение, и ни один из них не посмотрел мне в глаза, когда мы пристегивались. Я не возражал против этого — я полностью привык к тому, что на меня смотрят как на досадную помеху.

Люки с лязгом захлопнулись, двигатель с нарастающим гулом включил передачу. Мы с грохотом подъехали к месту посадки, и над головой я услышал гораздо более мощный рев боевого корабля-носителя, зависшего внизу и готовящегося к стыковке. Мне не удалось хорошенько его разглядеть — мой обзор был ограничен узким окном, прорезанным в броне Носорога, — но я услышал достаточно. Мы с содроганием остановились, и секунду спустя огромные зажимы с лязгом сомкнулись на внешней стороне транспорта, из-за чего вся конструкция загудела.

Затем мы поднялись в высь, прямо в шторм. Я видел, как со всех участков комплекса происходили подобные воздушные переброски — корабль за кораблем, большинство из которых перевозили «Лэндрейдеры» или пары «Носорогов», и все они набирали мощность, чтобы подняться в наэлектризованную атмосферу. Крен был сильным, вызванный чрезвычайно быстрый подъем, а затем направление изменилось, когда заработали основные двигатели. Я проверил тактические показания своего коммутатора и увидел истинный масштаб воздушной переброски: десятки боевых кораблей в первой волне, и еще больше уже набирали скорость, чтобы последовать за нами. Как и сказал Бел Сепатус, это была масштабная операция.

Нам не потребовалось много времени, чтобы добраться до места назначения — «Громовой Ястреб» движется невероятно быстро, как только наберет нужную высоту. Прежде чем войти в зону высадки и произвести крайне быстрое снижение, все боевые корабли оставались на высоте во время атаки, зная об опасности нахождения вблизи этих плотных туч. Внутренности «Носорога» погрузились во тьму, освещаемую только тусклыми боевыми лампами, проходящими по полу. Впервые, среди всей этой тряски и грохота, я заметил узоры, бегущие по металлическим панелям рядом со мной — очень тонкие завитки, выгравированные золотом по малиновому основанию. Они находились повсюду, эти символы, это излишние украшения. Кому-либо еще удалось бы увидеть их, кроме солдат, брошенных в следующее сражение? Кого вообще будет волновать их существование?

Кто-то это сделал. Кто-то потратил на это время. Я задавался вопросом, смогу ли я когда-нибудь понять это.

Затем мы оказались на позиции, и нос боевого корабля поднялся, когда включился задний ход. Мы резко снизились, опускаясь почти горизонтально, и я услышал, как надо мной сработал сигнал тревоги, когда стыковочные зажимы приготовились к освобождению. Я не думал, что они сделают это, пока мы все еще были в воздухе, все еще двигались. Я предполагал, что мы приземлимся до того, как они нас отпустят.

Я оказался неправ. Все слуги вокруг меня приготовились к удару, а затем зажимы ослабли. Мой желудок сжался, когда мы упали с неба, и меня охватила паника — я понятия не имел, на какой высоте мы все еще были, — прежде чем мы рухнули на землю, а гусеницы «Носорога» уже жужжали. Меня сильно тряхнуло, моя голова болезненно закружилась, прежде чем я осознал, как быстро мы уже едем.

Я повернулся к узкому иллюминатору. Я видел, как боевые корабли последовательно падали с неба, их падение прерывалось внезапными вспышками дымного пламени, прежде чем их груз с грохотом падал на землю, и они снова поднимались. Танки немедленно открыли огонь, поджигая тяжелое укрытие перед собой, когда они вгрызались в него. Мы уже были окружены со всех сторон быстро движущимися транспортными средствами, рвущими растения, когда они тяжело взбивались вверх по крутому склону.

Стрелок нашего «Носорога» начал стрелять из своего болтера. Ветер выл вокруг нас, когда жуткий пейзаж ксеносов загорелся. Я слышал стрельбу из более тяжелого оружия «Лэндрейдеров», видел ослепляющую вспышку выстроенных лазпушек. По мере того, как на место было брошено больше танков, заградительный огонь становился более яростным, испепеляющий дождь из снарядов и энергетических лучей, которые испепеляли местность перед нами.

Я думал, что ничто не сможет этого пережить. Думал, что мы беспрепятственно доберемся прямо до вершины хребта, такова была интенсивность огня. Поэтому, когда произошел первый сильный удар, я содрогнулся всем своим телом. Шасси «Носорога» качнулось так резко, что я подумал, что нас сейчас опрокинет на крышу.

— Что это было? — спросил я.

— Ксеносы, — мрачно ответил Энарио. — Пытаются нас опрокинуть.

Сколько весил «Носорог»? Двадцать, тридцать тонн? Мы так же шли на большой скорости, и мощные двигатели несли нас вперед, но что-то ударило по нам так сильно, что мы чуть не перевернулись. Я крепче сжала свои ремни и попыталась не думать об этом.

К тому времени стало совершенно понятно, что подъем по склону будет не таким легким, как я надеялся. Мегарахниды высыпали отовсюду, чтобы дать нам отпор, вырывались из своих горящих травянистых лесов и бросались прямо на наступающие танки. Я видел все это лишь мельком, проносящееся и размытое движением, но этого оказалось достаточно, чтобы оценить некоторые элементы. Это были массивные существа, едва ли меньше транспортных средств, на которые они нападали, полностью бронированными серыми панцирями и с жужжащими когтями, которые мелькали в дыму, прежде чем нанести удар. Я видел, как два ксеноса врезались в бок «Лэндрейдера» всего в нескольких метрах от меня, сбив его с пути и пробив броню. Я видел, как другие существа пролетали низко, а их тонкие крылья вибрировали в смоге, в сумасшедших интерференционных узорах. На некоторых обрушился поток болт-снарядов, превратив их в разлетающиеся куски брони и хитина, но другие прорвались, вцепившись в колонны танков и прогрызая внешние пластины.

Атака набирала темп, продвигаясь к вершине, даже когда все больше ксеносов выскакивало из теней или пикировало из-за грозовых облаков. Вспомогательные боевые корабли зависли над головой, сбросив в ад еще больше «Лэндрейдеров», и затем выпускали длинные ракетные очереди, прежде чем отступить в безопасное место. Давление ксеносов становилось все плотнее по мере того, как все больше и больше из них вступали в бой, врезаясь телами в транспортные средства, прежде чем обернуть вокруг них длинные сегментированные конечности. В результате этой тактики десятки из них были раздавлены гусеницами, но если они пробивали топливный бак или попадали в реакторы, то результаты были пылающие — колоссальные взрывы, от которых высоко в воздух взлетали обломки.

Я стиснул зубы. Я был очень напуган, ожидая в любой момент услышать сильный треск от удара другого ксеноса по нам. Слуги вокруг меня спокойно покачивались с оружием в руках, совершенно невозмутимые. Теперь все сводилось к цифрам и срокам. Танки продвигались так близко к месту назначения, как только могли, извергая свой груз только в том случае, если казалось, что атака может заглохнуть. Даже внутри вибрирующего корпуса «Носорога» я чувствовал концентрацию химических веществ в воздухе — стреляные гильзы болтеров, ускорители лазерных пушек. Кровавые Ангелы выпускали безумное количество боеприпасов, расчищая пути вверх и сквозь растительность, разрывая на части тела мчащихся ксеносов, когда они дико вступали в бой, толкая, толкая, сильнее и быстрее.

Я услышал, как по связи затрещал приказ на высадку, и понял, что момент настал. Не для меня, конечно — они бы не доверили мне вести настоящие бои — но для сотен и сотен воинов Астартес, готовых устремиться вперед. Мой «Носорог» продолжал скрежетать, даже когда транспорты вокруг меня поворачивались и разгружались, высыпая космодесантников в ад, как мусор из контейнера. Затем огонь из дальнобойного орудия стал поистине катастрофическим, усиленной запросами по воксу, а также многочисленными болтерами. Я наблюдал, как астартес выпрыгивали из все еще движущихся танков, немедленно переходя на бег, стреляя быстро, но разборчиво, лавируя между мерцающими стеблями и кострами, сражаясь с визжащими мегарахнидами, когда те дергались и метались, чтобы вступить в бой. Бойня быстро перешла к рукопашному бою клинками — вспыхивали энергетические поля, взрывались огнеметы, глухо стучали щиты. Это выглядело беспорядочным, запутанным, абсурдно жестоким, но это было не так, совсем нет — даже мой нетренированный глаз мог видеть, как тщательно отделения поддерживали друг друга, захватывая позиции, вырубая врага, даже когда другие отделения обходили их с флангов.

Танки, выгрузив свое содержимое, начинали стрелять, добавив веса потоку снарядов. Объединенные войска продвигались вверх по хребту, неся потери, но ни разу не увязая, пока мы не достигли вершины и не ворвались на плато впереди.

Только тогда мой «Носорог» свернул в сторону, позволив авангарду должным образом оторваться. К тому времени количество высадившихся было поразительным — по моим оценкам, развернуто десять тысяч пехотинцев и несколько сотен действующих танков. Эти огромные силы были полностью необходимы: скопления ксеносов казались еще более многочисленными. Я отрегулировал дальность действия своего видоискателя и просканировал широкую равнину, кипящую телами мегарахнидами и серыми конечностями, пробивающимися сквозь пламя и смог. Все они стремились добраться до захватчиков. Из мрака проступили более крупные силуэты, все еще на вдалеке, но быстро приближаясь — огромные конструкции с выпуклыми туловищами и шипастыми конечностями, кричащие в унисон с легионами меньших существ у их ног. Казалось, что погодные системы наверху, каким-то образом действовали в унисон с ними, потрескивая и пылая, когда орда ксеносов впадала в неистовый апоплексический крик.

Это была первая по-настоящему масштабная битва, свидетелем которой я когда-либо стал. Возможно, и моя последняя. Открытая местность простиралась перед нами на километры, почти безликая, если не считать пылающих травяных лесов. Насилие было повсюду, от горизонта до горизонта, заполняя обзорные экраны и заставляя тактические табло шипеть от перегрузки.

Однако я видел, как он прибыл. Вы не могли этого не заметить. Он не спустился с воздуха в великолепии, хотя мог бы это сделать — он продвигался пешком вместе со своими войсками, направляясь вверх по склону вместе со своими «Херувимами» в терминаторской броне. Мне все это казалось величественным и в высшей степени архаичным, как забытый древний военачальник Терры, шагающий со своими верными слугами. Когда сражение достигло своего апогея, я снова отметил, что Кровавые Ангелы предпочитают ближний бой. Я догадывался, что они могли бы отступить и позволить своим мощным пушкам и болтерам сделать всю тяжелую работу, но они никогда этого не делали. Везде, где можно было подойти вплотную и перекрыть пространство для перемещения, они так и поступали. Вы могли бы возразить, что это лучшая стратегия для борьбы с инопланетным врагом, который был невероятно быстр на средних дистанциях и, казалось, мог уклоняться даже от меткого огня, но я чувствовал, что дело не только в этом. Им больше нравилось сражаться лицом к лицу. Они жили ради этого. Убийства значили больше, если они сопровождались смесью крови и запекшегося хитина ксеносов, растекшейся по лезвию клинка и костяшкам пальцев перчатки. Это не были простые солдаты, которых согнали на фронт и заставили воевать. Это были мастера насилия, которые не жили ни для чего другого. Меня всегда приводила в замешательство сама идея — мы строили самое светлое будущее для всего человечества, но сначала нам нужно было искалечить и генетически перестроить несколько сотен тысяч из нас, чтобы битвы закончились быстрее.

И все же я не мог отвести от них глаз. Казалось, что они находились в каком-то экстазе. Они любили свою работу. Они рубили, били кулаками, кололи, резали, сталкиваясь лицом к лицу с ужасами, на которые я едва мог смотреть, и они становились… самими собой. Никакой сдержанной надменности, никакого усердного внимания к какому-то замысловатому украшению, только основы. Сырой материал. То, для чего они были созданы.

Очищать и преображать — таков был их дар.

Сам Сангвиний говорил это, гордился этим, и явно в это верил. Но тогда я почувствовал, что это была их реальность, а все остальное, все прекрасные предметы и эстетический труд, являлись просто прикрытием. В таком случае, это даже не маска. Даже не зеркало. Второстепенное представление. Отвлекающий маневр.

К тому времени мой «Носорог» полностью остановился, и я получил четкое представление о Сангвинии. Он был там, где вы и ожидали, прямо в центре, яркая точка света среди кружащегося огня и пепла. Он сражался с одной из великих особей, высоким воином-ксеносом с изогнутой спиной и острыми конечностями шириной с человеческий торс. Так же, как и на Илехе, телохранители примарха не стояли у них на пути — у них были свои собственные сражения со слюнявыми, вопящими толпами вокруг них — и поэтому дуэль между повелителями орд-близнецов оставалась открытой, железный стержень, вокруг которого вращалась остальная резня.

Пытаться уловить, как он это делал — как он сражался, как он убивал, — это было трудно. Отчасти из-за скорости, идеальной отточенности каждого отдельного движения, преломления в мерцающем свете, из-за чего все скорее казалось актом волшебства, чем физики. Однако, как и прежде, я уловил невозможность в его движениях. Мы смертны, мы совершаем ошибки. Мы целимся, но промахиваемся; мы боремся, но терпим неудачу. Он никогда не промахивался. Он никогда не терпел неудачи. И оказывается, что человеческий мозг не очень хорошо это обрабатывает. Мы начинаем пытаться классифицировать это как что — то другое — работающий механизм, действие химической реакции, влияние гравитации. Я едва ли мог заметить какое-либо родство с ним вообще, не только потому, что он был лучше, но и потому, что он был другим.

Существо, с которым он сражался, было, по любым стандартам, грозным противником. Выше, шире в плечах, с четырьмя ударными конечностями, такой же быстрый, как и остальные представители его вида, такой же агрессивный и не испытывающий заметного страха. И все же к концу мне стало почти жаль его. Сангвиний был золотисто-красным вихрем, закручивающимся по спирали в его объятия только для того, чтобы разорвать сухожилие, разбить часть брони, выбить опорную конечность. Примарх размахивал своим длинным копьем, словно оно было продолжением его самого, сверкающий наконечник раскачивался, как звезда на фоне тьмы. Он врезался в ксеноса, расчленяя его, даже когда тот выл и трясся над ним. Я мог чувствовать смятение внутри этой инопланетной оболочки, постепенное осознание того, что на этот раз ему не победить, что такая жалкая участь ожидает каждого из ее собратьев. Возможно, он не был способен на такое воображение. Возможно, я просто проецировал то, что почувствовал бы, если бы меня каким-то образом пересадили в это отвратительное тело. Но я бы не винил его, если бы оно начало рыдать. Я и сам был близок к этому, просто наблюдая за тем, что мог сделать примарх, когда с него снимают оковы. Как и прежде, у меня сложилось четкое впечатление, улавливаемое сквозь паутину крови и запёкшейся крови, что Сангвинии на долю секунды отстранялся от всего остального, что он извлекал видения из будущего и принимал их на себя.

Что мы здесь создали? Что выпустили на волю? Он был на нашей стороне, и мне следовало бы радоваться этому, но невозможно было чувствовать радость, наблюдая за тем, что он делал, когда получал свободу. Конечно, никто из его генетических детей не стал бы возражать — все они были заняты одним и тем же. Насколько я знал, я оказался единственным не членом Легиона, наблюдавшим за всем этим, единственным беспристрастным свидетелем массовой бойни. Все остальные были частью процесса, винтиком в машине.

Я посмотрел вверх. Я сделал это в основном для того, чтобы отвести взгляд от масштабов бойни, хотя бы на мгновение. К тому времени я уже смотрел в магнокуляр своего шлема, чтобы лучше видеть всю картину сражения. Только когда поле зрения расширилось, проносясь над головами сражающихся бойцов, я увидел, что я был не совсем единственным зрителем. Хребет продолжал подниматься на северо-запад, слегка нависая над широким плато, когда он изгибался, прокладывая себе путь через бесконечные горящие джунгли.

Я увеличил масштаб до предела возможностей моей системы, но все равно было трудно получить четкое исправление. Весь ландшафт был охвачен огнем, погружая землю в наполненную копотью тьму и заслоняя молочно-белые бури над головой. Все, что я мог видеть на таком расстоянии, было нечетким месивом, поскольку механические духи магнокуляра пытались сфокусировать изображение. Тем не менее, я кое-что разглядел. И я знал, что это было — по крайней мере, я думал, что знал.

Одинокая фигура, стоящая далеко в стороне от гущи боя, окруженная вспомогательным отделением из четырех человек. Точно так же, как раньше. Я не мог разглядеть ни одной эмблемы, но я мог достаточно хорошо различил доспехи Астартес, и у меня возникло предчувствие, что, что бы еще ни было начертано на этих темно-красных наплечниках, глаз в пламени являлся частью изображения. Он наблюдал, точно так же, как и я. Никакого движения, никакой попытки помочь своим боевым братьям, просто то же пристальное наблюдение, которое я видел в боевом корабле на Илехе.

Им поручено присматривать за своими братьями.

Но зачем? Что они вообще могут увидеть в этом водовороте тел? Если и имели место какие-либо «нарушения дисциплины», я не смог их обнаружить. Никто не смог бы этого сделать.

Я повернулся к Энарио.

— Ты можешь доставить меня туда? — спросил я.

Он посмотрел на меня так, как будто я сошел с ума.

— Это невозможно, — пренебрежительно ответил он.

Он был прав. Я понял это, как только задал вопрос. Однако я все еще мог бы надавить на него, попытаться найти какой-нибудь способ подобраться хоть немного ближе, если бы небеса не раскололись на части и не вспыхнули с новой яростью. Облака разорвались, разорванные жесткими ударами телепортационных лучей, разрывающих реальность. За ними последовал гром новых воздушных десантов, когда боевые корабли подошли гораздо ближе, чем раньше, чтобы сбросить свой смертоносный груз.

Все было мастерски скоординировано. Первая сокрушительная атака, чтобы прорвать линии обороны противника и связать их в напряженных боях, чтобы ослабить их сверхъестественную способность предсказывать предстоящие атаки, затем вторая волна, обрушенная прямо на поле боя. Новоприбывшие были облачены в доспехи цвета светлой кости с яркими украшениями и гребнями на шлемах. Их боевые корабли парили над плато, непрерывно стреляя, в то время как их пассажиры выпрыгивали из открытых дверей. Казалось, что они делали это десятилетиями, две силы, багровые и белые, нанесли удар по уже пошатнувшемуся врагу.

Я услышал, как слуги вокруг меня начали что-то срочно говорить в свои комм-бусины. Конечно, все это говорилось на боевом наречии Легиона, так что я мало что из этого понял. Однако одна фраза запомнилась, поскольку она много раз упоминалась на брифингах миссии. Даже эти закаленные воины, привыкшие ко всем видам экстремальных переживаний, оказались взволнованы происходящим.

Я тоже был одним из них. В конце концов, это и была причина, по которой я пришел. Чтобы увидеть это. Стать свидетелем этого единственного человека, единственного члена этого необыкновенного братства, который затмил Ангела.

И вот я увидел его впервые, он устремился вниз, как падающая звезда, из своего транспорта, с мечом в руке, его знаменитые Юстерианцы шли с ним.

— Хорус, — выдохнул я, наблюдая, как он немедленно вступает в бой и прокладывает себе путь к брату. — Магистр Войны.

Глава 11

Возможно ли сравнивать их? Невозможно. Они оба, по всем практическим соображениям, настолько выше обычного, что практически не поддаются описанию. Когда сражение закончилось, и мы вернулись на флот, я провел не мало времени, изучая их, но так и не смог до конца разобраться в них. Не смотря на физические различия, их точно можно было назвать братьями. Они разговаривали друг с другом как братья, обменивались взглядами, делились наблюдениями, смотрели на мир двумя парами глаз, которые имели определенное единообразие взглядов. Они были двумя членами весьма эксклюзивного клуба, крошечного братства, которое существовало на самом верху Имперской иерархии и не терпело соперников.

Я часто задумывался, как это влияет на психику. Даже самые могущественные из наших смертных генералов знали, что они сделаны из того же материала, что и войска, которыми они командовали, и происходили из тех же мест, что и те, кому они приказывали воевать. Иногда, не смотря на весь пафос расстояния между ними, это существенное видовое сходство заявляло о себе, и вы понимали, что фигуры, которые вас так пугали, состояли из плоти и крови, и, как и вы, они потели, когда им было страшно, чувствовали сомнения и страхи с детства, как и у вас. Не думаю, что это можно отнести к примархам. Они были еще более оторванными от человечества, чем космодесантники. Они необычны. Они находились на другом уровне. Они — и я говорю это, не чтобы унизить их, а просто как не осуждающее описание — фрики.

Поэтому я догадался, что они нуждались друг в друге больше, чем в каждом из нас. Измученные постоянными войнами и невообразимыми расстояниями дальних экспедиций, они, несомненно, проводили большую часть времени погрузившись в свои собственные мысли, что не приносило пользы, окруженные лишь низшими существами, приносящими запросы, жалобы и проблемы. Когда все это менялось, когда у них появлялась возможность поговорить с кем-то из себе подобных, я представлял, как они хватались за эту возможность. Представлял, что они были гораздо ближе, чем родные братья и сестры, связанные узами более тесными, чем любые навязанные законом или обычаем.

Конечно, вы можете посмеяться. Я сам оглядываюсь назад, зная, что произошло всего через несколько месяцев спустя, и вздрагиваю. Но тогда, тогда все было по-другому. Не было никакого притворства, настолько близки они были в этот момент. Ничто не выдавало их будущего. Когда наступал момент, они с радостью находились в обществе друг друга, они могли разделить улыбку, понятную лишь только им, зная, что ни одна другая душа во всем флоте не поймет ее так, как они. Когда я наблюдал за ними, легко шагающими рядом друг с другом по коридорам «Мстительного духа», с забрызганными кровью ксеносов доспехах, меня не покидало отчетливое ощущение, что кое-что из того, что происходило между ними, передавалось невербально, так, как мне говорили, общаются техножрецы, но без всех этих металлических модификаций. Что-то большее похожее на психическую симпатию. Или, возможно, родство.

Я знал, что они провели много лет вместе, прежде чем Сангвиний наконец объединился со своим собственным Легионом. Хорус был его учителем, а Сангвиний учеником. Связь между ними и их генными детьми оставалась тесной, что чувствовалось во время боев, свидетелем которых я стал на поверхности. Боевые стили отличались, но лишь поверхностно — мне показалось, что Лунные Волки были немного грубее, немного более готовые сделать все, чтобы убить свою цель, а не организовать оптимальный сценарий ближнего боя — но я бы не стал спорить, какой из подходов был более эффективным. Они считались двумя лучшими легионами во всем Империуме, они находились на одном уровне по количеству побед и пропагандистскому значению. Изображение Сангвиния могли бы поместить у конвейеров мануфактуры, но о Хорусе было написано больше прозаичных строк, чем о любом другом живом человек. После Улланора его репутация только укрепилась. Без сомнения, Император был любим всеми, но он находился далеко и непознаваем, тогда как Хорус мелькал на всех видео-отчетах, на голопроекторах, и он вел бой с врагом в пустоте.

Я ничего не видел о нем до нашего прибывая в этом мире. По большей части мы все время находились на «Красной Слезе», за исключением моих редких вылазок на поверхность, чтобы понаблюдать за действиями Ангелов. Только после той грандиозной битвы на хребте — впоследствии увековеченной в Имперских архивах как Столкновение 140-45-3V — я смог сопровождать делегацию IX Легиона на «Мстительный Дух». Это была решающая победа, открывшая возможность продвинуться вглубь гнездовий ксеносов. На корабль было переброшено несколько рот Кровавых Ангелов, вместе с несколькими сотнями вспомогательного персонала. Я стал одним из них, как и Видера. Настроение царило праздничное, и, несомненно, они хотели получить лучшие записи для потомков, чем те, которые могли записать в архив.

Что касается меня, то я чувствовал себя лучше, чем в течении нескольких недель. Я уже начал думать, что вырваться из спертого воздуха пустотным кораблей и есть ключ к борьбе с моей вялостью, но по какой-то причине «Мстительный Дух» не оказал на меня негативного влияния. Я все еще чувствовал восторг от того, что мне довелось наблюдать столь интенсивный бой вблизи — возможно, дело было в этом.

— Ну как, понравилось там внизу? — спросила Видера, пока мы шли позади воинов Легиона.

В ее словах, как всегда, чувствовалось легкое пренебрежение, но также я ощутил в ее тоне легкую ревность. Видера была своенравной, более уязвимой, и я догадался, что она была удивлена моей готовностью рисковать собой ради дела.

— Это было интересно, — ответил я. — Тебе следовало бы лично побывать там.

— Я была занята работой. Кстати, как продвигается работа над книгой?

У меня уже было больше материала, чем мне нужно, и я не знал, что с ним делать, и, несмотря ни на что, я продолжал продвигаться к портрету примарха. Я задавался вопросом, обижалась ли она на это и хочет, чтобы я снова потерпел неудачу, или же ее желание создать что-то особенное действительно искренне.

— Это будет шедевр, — произнес я.

Она закатила глаза.

— Точно.

Процессия достигла места назначения — большой зал для аудиенций, расположенный глубоко внутри верхних этажей палубы. Проведя столько времени на суднах IX Легиона, я и забыл, насколько простым и не украшенным был стандартный Имперский корабль. «Мстительный Дух» нельзя было назвать уж совсем утилитарным, поскольку я заметил множество портретов и предметов из их владений на Хтонии, но декор не был таким вездесущим. Я все время ожидал увидеть фрески и скульптуры, а вместо этого получил переборки и голые металлические проходы. Мне очень понравилась эта перемена. «Мстительный Дух» чувствовался как хорошо отлаженный корабль, здоровый.

Зал заполнился. Большинство участников были Астартес, и уже даже начал чувствовать себя рядом с ними не комфортно. Обычные люди тоже находились здесь в большом количестве — многие из Хтонии, Терры или дюжины других миров. Мы представляли собой пеструю смесь разных форм, разных ролей. Представителей третьего легиона, присутствовавших в бою — Дети Императора — не было. Я не знал почему, но это не стало большой неожиданностью. Они никому не нравились.

Большая часть последовавшего за этим разговора, стала рутинным подведением итогов различных встреч, обменом разведданными, проектировкой дальнейших планов. Я не мог за всем этим уследить, да и не пытался. Меня больше интересовали они, то как они взаимодействовали. Я задавался вопросом, станет ли новый ранг Хоруса влиять на то, как они будут разговаривать друг с другом, будет ли Сангвиний подчиняться ему. Я не заметил особых признаков этого. Они стояли как равные — Хорус слушал его, а Сангвиний слушал своего брата. Во всяком случае, Хорус уделял ему больше внимания. Для меня они стали выглядеть как военачальника и его советника: повелителя армий и его рассудительного мудреца. Хорус считался старшим, среди них двоих, по крайней мере, если отчитывать их возраст от того времени, когда они были найдены, но Сангвиний выглядел старше, словно бы он делал все это ранее.

— Я считаю, что еще не поблагодарил тебя должным образом, — произнес Сангвиний, как только стратегическая ситуация была полностью оценена. — За то, что пришел. За то, что нанес первый удар мести.

— Мы были обязаны ответить, — ответил Хорус, склонившись.

— Как и сыновья Фулгрима. Капитан Тарвиц весьма радушно нас принял.

— Да, не все они полные дураки.

Сангвиний улыбнулся.

— Мы можем здесь задержаться на месяцы. Миллионы этих тварей все еще живы.

— Если их уничтожение займет столько времени.

— Но у тебя есть и другие дела, которые нужно сделать.

Хорус пожал плечами.

— Что важнее? Мое сердце радуется возможности сражаться вместе — это напоминает мне ранние годы.

Сангвиний мгновение смотрел на него.

— Как прошла твоя последняя компания по привидению к согласию?

— Шестьдесят три девятнадцать. Тот же результат, что и всегда.

— Но там что-то изменилось.

Хорус посмотрел вверх.

— Действительно?

— Может просто бремя Воителя, — пожал плечами Сангвиний. — Но ты кажешься другим.

Хорус колебался. Тогда я подумал, что он может что-то рассказать, было похоже, что он этого хотел.

— Не совсем. Не хорошо сражаться с себе подобными, не так ли? Можно подумать, они научились принимать неизбежное.

— Никто из нас не стал бы, если бы вдруг появилась другая империя и приказала принять их как нового хозяина.

— Конрад мог бы.

— Ах, вполне. Он может сделать все, что угодно.

— Кроме улыбки. Мрачный мерзавец.

Некоторые из солдат Хоруса усмехнулись. Тогда я увидел, что действительно отличало двух примархов. Хорус был человеком в самом полном смысле. Его движения были естественными, а настроение искренним. Он походил на того, с кем можно выпить, поделиться историями о былых завоеваниях или юношеских подвигах. Это звучало глупо, кто-то вроде него никогда бы не оказался с кем-то вроде меня в одном обществе, но вы можете себе это представить. Однако Сангвиний всегда оставался сдержанным. Он был вежлив, говорил мягким голосом, обладал острым умом, но каким-то образом казался выше всего этого, взирая на мир из внутреннего состоянии непостижимой застенчивости.

Так что это была одна из причин, по которой именно Хорус был назначен Воителем — эти мистическое свойство нравиться всем. Трудно переоценить, насколько это было важно для приобретения лояльности даже в жесткой атмосфере Имперской армии. Солдат будет хорошо сражаться за любого генерала, что будет нормально к нему относиться, но такой, как он, мог вас заставить почувствовать, что вы ценны и важны, и завоевать его внимание, даже на секунду, будет бесценно. Сангвиний, естественно, вызывал абсолютное восхищение у любого, кто встречался с ним, но это были редкие эмоции. Почти как религиозная преданность. Вы хотели знать, что он существует где-то там и делает то, что должно быть сделано, но вы не хотели с ним встречаться или разговаривать. Ваш язык бы заплетался, а сами вы бы были ошеломлены и не знали куда смотреть.

И я думаю, что примарх Кровавых Ангелов знал об этом. И я думаю, что в тот момент, больше, чем когда либо, потому что, что он время прилагал усилия, чтобы поддерживать личность, которую мы от него ожидали, в то время как Хорус просто оставался самим собой, впечатляющим от природы, красивым, но не прекрасным, энергичным, но не маниакальным. Ему не нужно было прилагать усилий, чтобы достичь этого, никакого погружения в творчество, чтобы возвысить свое вымученное наследие, только легкое, слегла распутное обаяние прирожденного лидера, который так же легко плавал в политических водах, как и доминировал на поле боя.

Тогда я понял, почему Император сделал то, что Он сделал, хотя это не развеяло мои сомнения относительно моего предмета изучения. Потому что можно было по-другому назвать то, что Сангвиний все время поддерживал образ, он просто притворялся. И еще один способ как назвать то, что он притворялся, заключался в том, что он лгал.

Я не верил этому. Я все еще не был уверен. Вы должны понять это — я никогда, никогда не встречал никого с такой очевидной честностью, как Сангвиний. Никто не обладал ни такой храбростью, ни таким опытом.

Так почему он не может быть самим собой? Вот что меня гложет. Почему он не может быть как Хорус?

* * *

Вскоре после этого нас отослали. Два брата хотели посовещаться наедине, в присутствии только их доверенных советников. Видера и я вышли из зала вместе с остальными. Я попытался догнать ее в коридоре, чтобы узнать, когда она должна вернуться на «Красную Слезу», но меня остановила другая женщина, гораздо моложе, с очень темной кожей и двумя едва заметными шрамами, указывающими на аугметическую операцию в ее висках. Она казалась нервной, или, возможно, просто напряженной.

— Сэр Каутенья? — спросила она.

— Аваджис, прошу вас, — ответил я, улыбнувшись.

— Мерсади Олитон, — сказала она, протягивая руку. — Документалист. Я читала вашу книгу.

Как всегда, на меня нахлынул приступ смущения и удовольствия.

— Слушай, это было не…

— Мне понравилось. Она повлияла на некоторые мои подходы к этому роду деятельности. Куда-то направляетесь?

Я не знал. Я не был уверен, когда меня позовут и что мне нужно будет делать дальше. Мне нужно делать заметки, записывать воспоминания, но меня ни кто не торопил.

— Полагаю, что так.

Мы пошли по коридору. В этой Олитон была какая-то притягательная серьезность.

— Мне сказали, что ты спускался на поверхность. Убивал.

— Мне пришлось выпрашивать это.

— Никто из нас не смог получить разрешение, — сказала она мне. — Даже Зиндерманн, хотя он самый старший. Мне вот интересно… Мне бы пригодились некоторые данные, если они у тебя есть.

— Конечно, — ответил я, когда мы достигли первой из нужных переборок. — Что именно?

— Видеозаписи, ауспек-линии. Все, что я могу использовать, чтобы сделать документальный фильм. Я узнала о том, как Легион ведет войну, но не подойдя поближе, ты не сможешь понять это полностью, понимаешь?

— Согласен. — Теперь мне стало интересно, почему Кровавые Ангелы вообще отпустили меня, в то время как Лунные Волки более оберегали своих летописцев. — Мне нужно вернуться на корабль, извлечь ядра данных, но вы можете воспользоваться тем, что у меня есть с собой.

Она подняла на меня взгляд, и этот жест придал ей странный хрупкий вид — должно быть, она была намного моложе меня.

— Вы не возражаете, если я спрошу, на что это было похоже?

Я усмехнулся.

— Подавляюще. Очень впечатляюще. Слишком опасно, больше я не буду повторять. Но оно того стоит. Потому что только так возможно понять, насколько безумны эти люди.

Олитон грустно улыбнулась мне.

— Иногда это все еще озадачивает меня. Даже после того, как я поговорила с дюжиной из них. Ты никогда не можешь привыкнуть к этому, как бы они ни старались тебя успокоить.

Очень не многие из Кровавых Ангелов когда-либо делали это. Однако тогда я вспомнил Элиона и решил снова найти его, как только вернусь на «Красную Слезу», надеясь, что он все еще не завяз в бою.

— Они оружие, — произнес я. — Даже самые старшие из них. Ошибка состоит в том, чтобы относиться к ним как к людям. Чем больше я понимаю это, тем более убеждаюсь, что это правильный подход.

Я сам удивился, сказав это. До этого момента у меня не возникало такой мысли, но как только я это произнес, вероятно, пытаясь произвести впечатление на более молодую и привлекательную коллегу, я понял, что это верно.

— Циничная точка зрения, — сказала она, хотя казалось, что она не совсем не согласна. — Хотя теперь я задаюсь вопросом, что они думают о нас.

— Хрупкие, легко ломающиеся, раздражающие, — предположил я.

Она засмеялась.

— Возможно. — Мы подошли к закрытой двери, и она протянула руку, чтобы активировать ее. — Тем не менее, я ценю твою помощь. Что я могу сделать, чтобы отплатить тебе?

— Не стоит, это было весьма приятно, — произнес я, готовясь пройти в помещение за ней. Затем я остановился. — За исключением того, что… Эти Легионы долгое время сражались вместе, не так ли? Годы и годы. Кто самый старший из Лунных Волков, кто будет готов поговорить со мной?

Олитон улыбнулась, словно я открылся для какой-то затянувшейся шутки, хотя ее смысл ускользал от меня.

— Насколько вы терпеливы? — спросила она. — Я имею в виду, для рассказов?

Я моргнул. Это было поводом для беспокойства?

— Весьма, — ответил я осторожно.

— Тогда на ум приходит лишь одно имя, — произнесла она, забавляясь. — И поверь мне, он будет очень рад поговорить.

Глава 12

Яктон Круз. Я никогда не забуду его имя. Не только потому, что оно было странным, совсем непохожим на другие Хтонийские имена, господствовавшие в Легионе, но и из-за долгих часов, которые я провел в его компании. Он любил поговорит. О Трон Терры, он любил поговорить. Возможно, это было его величайшим оружием. Возможно, если его клинок и болтер когда-нибудь выйдут из строя, он сможет заговорить своих врагов до смерти.

Но это не справедливо. Он не был скучным. Наоборот, многое из того, что он мне рассказал, оказалось захватывающим, таким искренним, каким никогда не был ни одни другой космодесантник, мечта летописца. Просто слов было так много, и все вылилось за один раз, так как он явно оказался очень рад, что кто-то его слушает.

Пока я сидел там, щелкая диктофоном, мое лицо болело от необходимости кивать и улыбаться в ключевые моменты, я не мог не думать об этом. Все же, даже у этих совершенных воинов, остались человеческие слабости. Они могли не знать страха, но их возмущало то, что их отодвинули на второй план, или они чувствовали себя бесполезными, в быстро меняющейся галактике, в которой, казалось, оставалось для них все меньше и меньше места. Они могли считать себя ценными советчиками, но втайне возмущались косыми взглядами или поднятыми бровями, которые время от времени замечали. Их могло удивлять и разочаровывать то, что они не стали членами совета Морниваля, когда вместо них туда приглашали много молодых воинов. Такова была внутренняя политика XVI легиона, которую я едва ли мог комментировать. Я находился с ним не для того, чтобы обсуждать это, несмотря на то, что он так стремился просветить меня. Мне нужно было узнать больше о IX Легионе, особенно о том периоде, когда они еще не стали идолами для почитания Империума.

— Я помню, как он прибыл, — сказал мне Круз, когда мы сидели в его личной камере. Это была скромная комната с голыми стенами и грубым рокритовым полом. — Пятьдесят девять лет назад, а словно бы это произошло вчера. Мы уже видели других примархов. Мы служили вместе с ними. Ни один из них не вызывал такого интереса, как он. Мы так мало знали о его Легионе, понимаешь? Их держали подальше, держали вне поля зрения. Я думал, что он окажется мутантом. И так оно и оказалось, но он был не таким, как я опасался. Возможно, радиация пощадила его, а может, и нет. В любом случае результат выглядел прекрасно.

— Как часто вы его видели?

— Не так уже и много. Воитель — не то чтобы его тогда так называли, взял его под крыло. Они много разговаривали наедине. Первые несколько раз, когда я его видел, то подумал, что он выглядит соответствующе. Тихий, умный. Не то что тот громила Русс, которого я тоже встречал. Русс мне понравился. Если вы меня спросите, то я скажу, что его недооценивают, особенно те, кто…

Этого было предостаточно. Отступление, непрошеное мнение. Я пытался отфильтровать ненужное.

— Его глаза, — задумчиво произнес Круз, потирая козлиную бородку. — Ты смотрел в них, и то, что смотрело на тебя, было старше, чем должно быть. Ты же понимаешь, о чем я? Словно он уже видел то, на что ты смотришь сейчас. Словно он уже был там ранее. Ко мне не раз приходили такие мысли. Так же и в бою, он сражался так, будто знал, куда ударит враг. Я говорил об этом Тарику, и он согласился. Сначала было жутковато, но через некоторое время мы к этому привыкли. Я не утверждаю, что он и в правду знал. Скорее имел силы Библиария. Или, создавал у тебя такое впечатление. Возможно, так казалось просто потому, что он был настолько хорош. В галактике есть не так много живых душ, которым я бы дал шансы против моего примарха, но он один из них. Меня пробивает дрожь, когда я вижу, как мастерски он убивает.

Так и есть. Это правда.

— И в то же время он казался старым, — продолжал Круз. — Честно сказать, я не знаю, как у них происходит старение. Не знаю, можно ли опираться на порядок их нахождения, когда говоришь о биологическом возрасте — думаю да — на даже если он и моложе Луперкаля, то он никогда себя так не вел. Он выглядит достаточно молодо, словно бы не подвержен старению, тебе так не кажется? Словно он существует уже целую вечность. И людям не потребовалось много времени, чтобы начать просить у него наставления или совета. Даже Воитель. Иногда, перед каким-нибудь решением, я смотрел на них двоих и видел, как Ангел склоняется к нему, чтобы сказать что-то лишь ему, словно старый мудрец, предостерегающий от необдуманных поступков своего военачальника.

Я думал почти точно так же.

— Он посоветовал вам сменить имя, не так ли? — спросил я.

— Так мне сказали. Сыновья Хоруса, — Круз фыркнул. — Мы не должны менять старые имена. Слишком много изменений произошло, и ничего хорошего из этого не выйдет.

— Все идет своим чередом.

Круз выглядел раздраженным.

— Думаешь? Ты правда так думаешь? — Он покачал головой. — Символы и знаки отличия меняются. А вот то, что под ними — не совсем. Возьмем Девятый. Несмертный Легион, так их называли. Их боялись и ненавидели. Упомяни их имя и ты заметишь, как потемнеют лица. Я мог бы рассказать тебе истории. О, я могу рассказать тебе многое.

— Прошу вас, расскажите.

Он наклонился вперед и понизил голос. Что было весьма странно, потому что никого более не было в пределах слышимости.

— Все время ходили слухи, что их омофагия дефектна. Это орган, который дает нам способность впитывать воспоминания. Он есть у всех нас. Мы пожираем убитых, чтобы узнать их секреты. Я так понимаю, ты знаешь о нем? Некоторые из вас удивительно невежественны.

Я знал. Я никогда не считал это приемлемым, и часто задавался вопросом, правда ли это — я не мог представить, как этот орган может работать, по крайней мере, с научной точки зрения. Я кивнул, пытаясь угадать, к чему это все приведет.

— Это редка способность, ее редко когда используют, — продолжил Круз. — Некоторые Легионы более склонны к ней, чем другие. Некоторым Легионам это даже нравится. Им очень нравится возможность вонзить зубы в плоть убитого, почувствовать во рту кровь, пока она еще горячая. Несомненно, это так. Но, возможно, есть что-то еще. Возможно, они чувствуют голод, в котором они не признаются. Может, дело не только в голоде, но и в необходимости.

Я вдруг вспомнил труп на Илехе, тот самый, иссушенный, серый, и мне стало не по себе.

— Они профессиональные солдаты.

— Теперь да, — Круз мрачно усмехнулся. — Мы долго воевали с ними бок о бок. Десять лет, без перерыва, наши роты находились под параллельным командованием. К концу этого срока они стали такими, какими ты их видишь сейчас. Отполированные клинки, позолоченные доспехи, надменное благородство. В начале все было не так. Он еще не успел подействовать на них своим заклятием, и они оставались кучкой жалких людишек, уж поверь мне. Я едва не отказался сражаться рядом с ними. Некоторые чувствовали то же самое. Они принесли с собой несколько отвратительных привычек, и, несмотря на то, что они выглядели соответствующе, глубоко в них сидела болезнь. Они ненавидели все — ненавидели врага, нас, самих себя. Это делало их в некотором смысле смертельно опасными, но с ними невозможно было сражаться бок о бок.

Мне не нравилось слушать все это.

— Но он изменил все это, не так ли?

— С самого начала, — кивнул Круз. — Он был единственным, кто относился к ним с уважением, и они ответили на это. Я думаю, они были готовы к переменам. Они знали, что должно произойти, и он стал тем, кто их изменил. Они привели себя в порядок. Сообщения о зверствах стали звучать все реже. Я не говорю, что они перестали это делать… скорее они просто стали более осторожны. Или они отучили себя от этого. Немного.

Это оказалось больше, чем я ожидал.

— Но главное, — продолжил я, — что примарх их вылечил. Какими бы излишествами они не обладали, теперь с этим покончено.

Круз загадочно улыбнулся.

— Ты уверен в этом? — сказал он. — Ты уверен, что настолько глубоко засевшую привычку можно искоренить, чтобы она больше никогда не проявлялась? — Он покачал головой. — Ты человек, летописец. Ты из плоти и крови с минимальными изменениями. Мы — нет. Мы — творения, созданные для определенной цели. Все в нас подчинено геносемени. Они делает нас теми, кто мы есть, управляет нашим характером, нашими наклонностями и нашей преданностью. А каково происхождение геносемени? Примарх. Мы просто их продолжение. Отражение той изначальной славы.

Тогда я подумал, что он меня подначивает. Я думал, он хочет, чтобы я разозлился.

— Все не так просто, — уверено сказал я.

— О, не так просто. Понимаю. Я не знал, что разговариваю с экспертом. — Он сидел, вытянув две массивные руки, и ухмылялся. — Кончено, это сложные вещи. Но ты задавал мне вопросы, ты хотел окунуться в прошлое, и теперь не жалуйся, когда кто-то дает тебе ответы. Ты слышал рассказы о Несмертном Легионе, и тебе хочется верить, что Сангвиний пришел и очистил их. Все хотят верить в это. И это правда. Конечно правда. Он изменил их, и теперь их любят, а не боятся, и все вдруг захотели сражаться рядом с ними.

Затем его длинное, скорбное лицо исказилось в выражение, которое трудно было понять.

— Но не стоить верить, что их прежняя форма ушла окончательно, — произнес он. — Оно всегда было в семени. То, чем они являются сейчас, когда-то был он. И кем они были тогда, тем он и является сейчас.

* * *

Сразу после этого меня снова начало тошнить.

Возможно, прошла эйфория от моего опасного путешествия на поверхность. А возможно, к этому привело возвращение на «Красную Слезу». Какова бы ни была причина, я начал чувствовать боль, ломоту и тошноту. Я путешествовал между гигантскими флангами на лихтере с Видерой, и она сразу же заметила изменения во мне.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она, помогая мне.

Я подумал, не ревнует ли она. Я догадался, что она не ожидала, что я буду так много работать, получу такой доступ за такое короткое время. Я разговаривал с самим примархом, с членами его доверенного круга, с воинами ветеранами Легиона самого Воителя. Судя по всему, дела у меня шли лучше, чем она могла себе представить.

Честно сказать, я едва понимал, что делаю. Я собрал целую коллекцию материалов, некоторые из которых наводили на размышления, многие были банальны, некоторые весьма с трудом поддавались пониманию. Чем больше я узнавал, тем, как мне казалось, я меньше понимаю. Я так восхищался этим Легионом. Уже дважды, я видел насколько они могущественны, насколько искушены в созидании лучших атак и разрушении. Они поднялись из самых низменных глубин, чтобы стать братством, которым восхищаются и которому доверяют даже величайшие из примархов. И все же меня не покидали сомнения. Недосказанные слова, гнетущая атмосфера секретности. Казалось, что даже их название скрывало угрозу: Кровавые Ангелы.

Я сглотнул и попытался вспомнить, когда мне удавалось поспать больше часа или около того.

— Слишком много работаю, — произнес я. — А ты?

Она снова потянулась к проектору и показала мне то, над чем она работала. Это оказалось еще одно изображение поля боя, на этот раз показывающее, как примарх и Воитель вместе сражаются с мегарахнидами. Эта картина мне понравилась больше — она обладала удивительным талант передавать инопланетных монстров такими, какими они были на самом деле. И Сангвиний, и Хорус выглядели в должной мере героически, и в этот раз я не смог заметить недостатков в изображении. Именно так все и было: они сражались спина к спине среди кипящей орды, сдерживая потоки ксеносов и наблюдая за резней. Крылья Сангвиния были расправлены, поднимаясь высоко в огненную ночь, хотя на самом деле он держал их расправленными. В остальном, однако, изображение было превосходно, и вернуло мне все, что я чувствовал тогда — ужас, ликование, гордость.

— Прекрасно, — произнес я без скрытой иронии. — Это вдохновит их на производственных линиях.

Видера отключила проектор.

— Я беспокоюсь за тебя, — сказала она, внимательно глядя на меня. — Ты прошел все противорадиационные процедуры на Баале, не так ли?

— Все. Я не думаю, что это…

— Что-то могло попасть в тебя. Тебе стоит обратиться к служащему Легиона.

К тому времени я все сильнее убеждался, что причина моего недомогания не в этом, но я просто кивнул, чтобы она не настаивала.

Мы приблизились к «Красной Слезе». Благодаря медленному циклу стыковки мне удалось полюбоваться его головокружительными флангами. По мере приближения флагмана, его борта сверкали сусальным золотом, а длинные малиновые панели брони украшали херувимы и крылатые слезы. Первый же взгляд на него ошеломил меня; это только усилило мою тошноту. Он более не впечатлял меня, а скорее угнетал. Буйство красок удушало, как чрезмерно благоухающий сад, в котором розы уже отцвели и начали плесневеть, и когда огромные двери стыковочного отсека выскользнули из мрака, я едва смог найти в себе силы смотреть.

— Тебе все еще нравится твоя работа, — обратился я к Видере, скорее, чтобы отвлечься от этих мыслей, чем из искреннего интереса.

— Я люблю ее, — с жаром ответила она. — Никакая честь не может быть выше. Я не могу сражаться, но могу делать это.

— И ты остаешься такой же преданной им, как и раньше.

Она улыбнулась.

— Оглянись вокруг — это вершина нашей цивилизации, самое лучшее, что в ней есть. Мы вышли из долгих лет разрушения и упадка, и построили это. Я видела в тени их кораблей вещи, которые были бы бесценны в любом другом месте, но они остаются спрятанными, запертыми, потому что они созидают их только для себя.

— Это можно назвать эгоизмом.

Она закатила глаза.

— Я знаю, что ты пытаешься отыскать каждый недостаток, который только сможешь. Каждый мизерный изъян в их броне. Никто не может соответствовать стандартам, которые ты установил. Они убийцы, они должны быть убийцами, и все же ты не можешь пройти мимо этого.

— Я не ищу недостатки.

— Ты перевернул все камни. Я надеялась, что это задание могла бы избавить тебя от этого. Ты помнишь, как было раньше? Твое имя ничего не стоило. С тобой было покончено. Сейчас же у тебя есть шанс исправиться, а все, что я слышу от тебя, это способы избежать этого.

— Я должен сказать правду.

— Тогда пишу правду! Напиши, как они сражаются, без страха, без колебаний. Напиши, как они завоевывают миры, чтобы наш вид мог выжить, какую огромную они платят цену. Напиши, как он принимает на себя ужасы пустоты, чтобы нам с тобой не пришлось этого делать. Он великолепен. Он образец.

— Я так и дела. Я все это делаю.

Она приблизилась ко мне, разглядывая меня, словно я был каким-то странным и разочаровывающим образцом.

— Тогда в чем твоя проблема? Почему ты не можешь просто описать его таким, какой он есть? Это… я все знаю… психический стресс? В этом проблема?

Я тоже не знал. Я не мог сформулировать это. Это было скорее ощущение, ужас, который нарастал каждый раз, когда я погружался в этот огромный корабль. Вход в ангар закрылся над нами, и темнота сменилась тусклым красным светом от люменов. Возникло такое ощущение, что нас заглатывают заживо, засасывают в пасть какого-то колоссального и хищного зверя. Теперь уже не оставалось никаких сомнений — источников моего недомогания был сам корабль. Возможно, любой из их кораблей произвел бы такой эффект. Был ли это запах, феромон, который каким-то образом попал ко мне? Может это аллергия на что-то на борту? На кого-то?

Лихтер пристыковался к зажимам, и конструкция издала гулкий звук. Скоро зажгутся лампы в трюмах, люки откроются, и слуги Легиона вытащит нас наружу. Я просто смотрел на лицо Видеры, видя в нем разочарование, непонятное раздражение.

— Ну, мы не будем здесь вечно, — произнесла Видера, устав ждать ответа. — Уже идут разговоры о переходе в Пояс Кайвас, так что вам нужно поскорее что-то им показать.

Она встала, и я услышал, как к нам спешат слуги.

— У тебя отличное название, — сказала она. — Напиши что-нибудь достойное его.

Глава 13

Я решил снова разыскать Аэлиона. Из всех членов Легиона, которых я встречал, включая самого Сангвиния, он стал единственным, кто заставил меня по-настоящему проникнуться его наследием. Он был активен, энергичен, в нем не ощущалось ни капли раздражения или уныния, которые, казалось, всегда сопровождали Бела Сепатуса. Если ему удастся выбить из моей головы некоторые из этих странных представлений, то возможно, я смог бы продолжить и закончить свою работу.

Как только я решился на это, то понял, как трудно это будет сделать. Для участия в операции были собраны десятки тысяч Астартес, которые постоянно высаживались на планету и проводили длительные миссии. Сама мысль о возвращении к Убийце вызвала у меня дрожь — я больше не чувствовал в себе сил, и сомневался, что смогу уговорить солдат отправиться со мной. Моя главная надежда заключалась в том, что его отозвали на флагманский корабль, что случалось регулярно — отряды часто менялись, чтобы отремонтировать оборудование, подлатать раненных и пополнить боезапас. Хотя на поверхности планеты и имелись постоянные передовые базы, большинство из них постоянно подвергались нападениям ксеносов и поэтому их обычно использовали как перевалочные пункты для запланированных сборов.

Я попытался получить доступ на командный мостик, но получил отказ — мой допуск летописца позволял мне попасть в большинство мест, но не туда. Я решил связаться с Бел Сепатусом, но мне не ответили. Херувимы практически все время находились в бою, вместе со своим примархом, так что это было неудивительно. После этого я не стал ничего предпринимать и вернулся в архив. Поговорив с несколькими служащими, я спустился на нижние ярусы стратегиума — места, где велось наблюдение за передвижением войск и материальных средств. Казалось, что этим помещений было сотни, некоторые сгруппированные вместе, другие разбросаны по разным палубам. Это были темные, тесные помещения, в тени которых мерцали линзы пиктеров. Над ними сгорбились служащие, записывая приказы, полученные через аугментические наушники, прежде чем передать их в нужное место. Из открытых линий связи доносилась непрерывная болтовня: отчеты о повреждениях, запросы на доставку грузов, результаты обследований — все разнообразие воюющего Легиона.

Мало кто в этих помещениях хотел говорить со мной, настолько они были заняты. Меня отсылали в другое место, захлопывали двери перед моим носом, или обещали дать ответы, но трусливые слуги убегали по другим делам, не давая ответов. В конце концов, мне удалось загнать в угол пожилого слугу, одного из немногих, на кого я мог надавить и настоять на том, чтобы мне помогли.

— Я имперский летописец, — сказал я ему, — Я получил разрешение на запись и документацию каждого действия Легиона от самого Примарха.

Слуга — бледнолицый мужчина в изъеденном молью колпаке и с поросшей щетиной челюстью — нехотя согласился выполнить для меня несколько запросов. Он подошел к консоли, подключил несколько проводов к разъемам на руке, активировал массивный когитатор и начал сбор информации.

— Аэлион, Тактический Десантник, — сказал я ему. — Седьмая рота, девятый отряд.

Механизм щелкал и тарахтел. В конце концов, слуга отсоединил свои разъемы и посмотрел на меня.

— Нет данных, — ответил он.

Я с удивлением посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Что нет данных. Я не могу сказать вам его местоположение.

— Но это же твоя работа.

— Там внизу десятки тысяч воинов. Сотни отрядов. Я не могу указать местоположение каждого из них.

Я сомневался в этом. Это был превосходно организованный Легион, который гордился своим вниманием к деталям.

— Рота все еще развернута на поверхности? А его отряд?

— Рота была отозвана для пополнения запасов два цикла назад. Ей предстоит развертывание в следующую смену. Но у меня нет информации о дислокации отряда.

Я посмотрел в глаза мужчине. Возможно, я мог бы надавить сильнее, но у меня возникло сильное чувство, что я зря трачу время. Я не напугал его. Либо он был просто бесполезен, либо ему приказала не помогать в моих изысканиях.

— Спасибо, — ответил я, кисло улыбнувшись, и оставил его.

Это раздражало. Чем дольше я бродил по этим длинным коридорам, отделанным бронзой и позолотой, и слабо пахнувшим ладаном, тем сильнее болела моя голова и скручивало внутренности. Усталость мешала мне сосредоточится — временами я даже терял фокус, и окружающее на короткое время растворялось в золотистой дымке.

Я вернулся в свои покои, налили себе выпить, лег на свою жесткую койку и попытался расслабиться. Не получилось. Голова гудела, а напиток оказался неприятен на вкус. Я продолжал видеть проплывающие надо мной размытые черты Яктона Круза и закрыл глаза, пытаясь избавиться от них. Я попытался сосредоточиться на том, что мне нужно сделать — очистить свой разум, закончить что-то, избавиться от всех странных представлений, которые я нахватался в этом долгом путешествии через пустоту.

Это был варп? О варп-путешествиях говорили всякое, что они сеют паранойю и сводят с ума. Но почему это коснулось только меня? Все остальные выглядели нормально.

Я услышал, что мое дыхание замедлилось. Мои пальцы разжались.

Я снова открыл глаза и увидел, что на потолке надо мной образовалось пятно. Мои глаза расширились. Пятно имело бледно-коричневый цвет, оно медленно разрасталось и становилось темно-красным. Я вскочил с кровати и увидел, как пятно крови внезапно превратилось в лицо, похожее на чернильную кляксу, лицо херувима из крови, которое становилось все больше и больше. А затем херувим постарел, быстро превратившись в золотую маску с драгоценными камнями, скулами и открытым ртом. Когтистая рука потянулась вниз, растягивая рокритовый потолок, за ней последовал кончик крыла, с которого капала кровь на простыни внизу.

Я проснулся, тяжело дыша.

Потолок надо мной был таким же, как и всегда. Опрокинутая кружка с напитком лежала на полу рядом со мной.

Я проверил свой хронограф. Прошло несколько часов, и на корабле уже началась ночная смена. Я не чувствовал себя отдохнувшим, а скорее липким и дезориентированным. Похоже, это было лучшее, на что я мог сейчас рассчитывать — погрузиться в бессознательное состояние, пока кошмар не вернет меня в сознание.

Я встал, уверенный, что более не смогу отдохнуть. Расправив мантию, я с неприязнью посмотрел на пятна пота, которых коснулись мои пальцы. На корабле, полном полубогов, я деградировал, становясь худшей версией самого себя.

Я попытался поработать. Достав свои записи, я начал чиркать на листах. Ничего не приходило. Снова встав, я прошелся по комнате. Потом вспомнил об Аэлионе. Я жаждал поговорить с ним. По какой-то причине я вбил себе в голову, что от встречи с ним мне станет легче. Он был здоров. Достоин восхищения.

Я смогу найти его. Если он находился на корабле, то мне удастся отыскать его комнату. Почему я не подумал об этом раньше? Почему пытался сделать все по официальным каналам? Это была блестящая идея. Ко мне возвращались силы.

Я сделав все, что мог, чтобы привести себя в порядок — счистил с пиджака грязь, пригладил волосы. Когда я посмотрел в зеркало, то увидел, что мои глаза слезятся. А каждый открытый участок кожи покрывал пот. Это обеспокоило меня на мгновение или два, но я не мог оставаться здесь, чтобы разобраться с этим — мне нужно было уйти. Нужно что-то делать, иначе все, чего я добьюсь — это еще большее промедление и еще большее количество плохих снов.

Корабль во время ночных часов странное место. Конечно, здесь не существовало настоящего разделения на день и ночь, но стандартная практика вносить определенные изменения, чтобы поддержать номинальный суточный цикл. Большая часть экипажа проживала на корабле всю жизнь, если бы у них не было какого-то временного цикла, к которому можно было бы ориентировать, они бы сошли с ума. Поэтому они приглушают свет на несколько часов в глубине ложной ночи, сокращают некоторые некритические функции, чтобы создать смутное ощущение разницы. Интерьер «Красной Слезы» всегда отличался мрачностью, со всеми этими статуями и произведениями искусства, скрывающимися в мягком полумраке при свечах, но в ночное время она становился прямо таки могильным.

Я шел так уверено, как только мог. Слуги все еще сновали рядом, тихо переходя от станции к станции, и я кивнул им, проходя миом. Я некоторое время не ел, и у меня закружилась голова. В ушах стоял звон, который никак не проходил, хотя, возможно, это лишь бы гул двигателей.

Смогу ли я вспомнить дорогу?

Комната Аэлиона находилось в километрах от меня, глубоко затерянная в лабиринте залов, палуб и шахт. Мне придется проехать некоторое расстояние на магнитном поезде, и найти нужные лифты, чтобы добраться до места назначения. Я не сильно беспокоился о том, что меня могут остановить, в конце концов, примарх дал мне свободу перемещения, но я все еще мог заблудиться. Мне нужно было сосредоточится, но это оказалось трудно, потому что боль в голове не проходила.

Я упорно шел вперед, пробираясь сквозь мрак и пытаясь вспомнить, где нужные повороты. Мимо меня проплывали полуосвещенные картины, на которых мелькали лица, леса и мифические звери. Мраморные полы сверкали, и ночные звуки полусонного корабля, доносящиеся из-за далека эхом, как и бормотание сонного экипажа, резонировали в затхлом воздухе.

Я не знаю, сколько мне понадобилось времени, чтобы снова отыскать ее. Возможно, мне просто повезло, и я выбрал прямой путь, а может, я блуждал несколько часов. Я не могу точно сказать. Но в конце концов мне удалось добраться туда, и я увидел, что двери открыты. Это было странно. Независимо от того, находился он на борту или нет, так не должно быть. Я посмотрел по коридору в обоих направлениях — пусто. Вдалеке горела свеча, от которой плясали тени.

— Аэлион, — позвал я, подходя ближе к открытой двери.

Никакого ответа. Я подошел к порогу и заглянул внутрь. Было трудно что-либо разобрать, поэтому я дал глазам привыкнуть. В дальнем угле главной комнаты я заметил бронзовый бюст, который смотрел прямо на меня. Я подошел к нему.

— Аэлион, — повторил я, хотя уже стало ясно, что тут никого нет. Я не заметил ни одежды, ни оружия. Комната выглядела так, словно ее наполовину очистили, остались только различные произведения искусства и неподвижная фурнитура.

Я взглянул на внутренний дверной проем, тот самый, через который Аэлион не позволили мне пройти. Возможно, он находился по ту сторону. Возможно, так и находился ключ к разгадке его местонахождения.

У меня пересохло во рту. Я знал, что это глупость. Знал, что мне не следует здесь находиться, что дальнейшие действия приведут только плохим последствиям, но к тому времени я двигался почти инстинктивно, прокладывая путь, который, как мне казалось, был предначертан мне с того момента, как я вышел из своей комнаты. Я дотянулся до замка, нажал рычаг.

Двери открылись, и зажегся ряд мягких янтарных ламп. За ней показалась небольшая комната, практически без украшений. В ее центре стояли восемь каменных колонн, каждая из которых доходила до уровня груди. На квадратных капителях стояли бронзовые бюсты, такие же, как и в основной комнате. Я прошел вдоль ряда, осматривая их.

Каждый из них изображала Аэлиона. Я узнал тяжелую мускулатуру Астартес, те же черты лица. Я догадался, что он сделал их все, как и тот, снаружи. Их было несколько. Первая была похожа на ту, что я уже видел, но с другим выражением лица — гневом. Я восхитился. Оно напомнило мне лицо примарха во время боя.

Затем оно сменилось. Гнев усилился, губы искривились, а глаза выпучились. Это было больше, чем боевая ярость — скорее что-то вроде бешенства. У пятого бюста были красиво изображены пузырьки пены в углу открытого рта. У шестого появились обнаженные клыки, глаза без зрачков, зияющая линия челюсти со свисающими нитями слюны. Как ему удалось сделать это в бронзе? Это поразительное достижение, но очень пугающее. Я едва узнал вид, не говоря уже о изначальном предмете.

На последнего было почти невозможно смотреть. Он выглядел ужасающе. То немногое, что осталось от человеческого лица, было полностью изменено, скорее походило на лицо «берсерка». Клыки были полностью обнажены — огромные острые резцы, которых я не видел не у одного живого Кровавого Ангела. Глаза практически полностью выпучились из глазниц, кожа вытянулась и засохла. Это был не человек, даже в том смысле, в котором были космодесантники: это была одна из разновидностей кошмара, который поглотил скульптора и довел его до безумия.

Я сделал шаг назад, тяжело дыша. Мне здесь не нравилось. Мне казалось, что все головы смотрят на меня. В любую минуту они могли ожить и закричать. Нужно было уходить. Я не мог дышать. Головная боль переросла в пульсирующие биение за глазами, словно что-то пыталось вырвать наружу.

Спотыкаясь, я побежал по коридору. Я добрался до ниши, где стояла более спокойная статуя Легиона, и прижался к ней, и, дрожа, опустился на корточки.

Должно быть, их все сделал Аэлион. Это все автопортреты. Случилось ли все это с ним на самом деле? Или он их придумал? Если да, то зачем? И где он сейчас? Почему никто не говорит о нем? Я вспомнил найденные записи — корабли, отправляющиеся на Баал, без каких-либо объяснений, согласований с военными. Неужели они забрали его? Он сошел с ума?

Я услышал голоса и сильнее вжался в нишу, оставаясь абсолютно неподвижным, и едва осмеливаясь дышать.

В дальнем конце коридора мелькнул свет фонаря. В его покачивающемся свете я заметил Видеру и человека, похожего на того, с кем я разговаривал на станции когитаторов. Они оба подошли к комнате Аэлиона и заглянули внутрь.

— Там никого нет? — спросила Видера.

— Пусто.

— Но он спрашивал об этом космодесантнике, так ведь?

— Весьма настойчиво.

— Зачем?

— Он мне не сказал.

Я увидел, как Видера прислонилась к дверному проему, словно устала.

— Ему не стоило этого делать. Он болен. Я думаю, облучен радиацией. Теперь я думаю, не было ли это все ошибкой. Возможно, его следует поместить в темницу, оценить его состояние, прежде чем мы решим, что делать. В конце концов, у него есть доступ к примарху.

— Примарх должен вернуться в следующем цикле.

— Тогда это нужно сделать до его возвращения. Ты позаботишься об этом?

— Я могу поручить это сопровождению.

Видера печально покачала головой.

— Я надеялась, что он справиться с задачей. Боюсь, это моя ошибка.

Затем они пошли обратно тем же путем, что и пришли, и свет фонаря ушел вместе с ними, постепенно поглощенный темнотой.

Прошло много времени, прежде чем я осмелился вздохнуть. Мои ладони покрылись потом. Они хотели запереть меня, чтобы я не мешался. Это все потому, что я приблизился к некоторым истинам, странным и тревожным истинам. Видера всегда точила на меня зуб. Всегда. Возможно, она с самого начала все подстроила так, чтобы я потерпел неудачу. Мои книги были слишком хороши. Моя гениальность затмила ее.

Возможно, так оно и было.

Что мне делать дальше? Я не мог вернуться в свои покои, раз они хотят запереть меня. Здесь у меня не было союзников. Я сам по себе. Меня посетила мысль вернуться в ангары, попытаться передать послание на «Мстительный Дух», но я быстро отбросил эту мысль. Там я буду так же уязвим, даже если бы добрался.

Мне нужно скрываться. Стоит затаиться. Примарх скоро вернется. Я могу пойти к нему. Мы поговорим откровенно. Он сможет вмешаться, пресечь весь этот бред в зародыше. Я не безумец. Я просто вижу то, что не могут другие. Он это уважает.

Сделав глубокий вдох, я высунулся из своего укрытия и похромал по коридору. Вниз. Нижние палубы. Это единственный путь.

У меня не было какого-то определенного маршрута — я просто знал, что Астартес с меньшей вероятностью будут спускаться туда, а значит, я останусь незамеченным и буду дожидаться своего часа, чтобы найти примарха. Я передвигался в тени, внимательно прислушиваясь, нет ли за мной преследования. Эти места были малонаселенными, так как многие воины все еще оставались на поверхности, и если я буду осторожен, то смогу незаметно спуститься по лестничным пролетам и шахтам лифтов. Чем дальше я продвигался, тем мрачнее и пустыннее становились места, хотя рокот двигателей наоборот усиливался.

Теперь я постоянно хрипел. Казалось, будто мои легкие выскребли ржавым лезвием. Все стало нечетким — края дверных проемов, ореолы тусклых светильников.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я заметил другую живую душу. Я догадался, что эти палубы никогда не были хорошо освещены, а стены более походили на лужи смолы. Мои ботинки шлепали по лужам жидкости — возможно солоноватой воды, или вытекающего масла. Пахло затхлостью и унынием. Я прищурился, вглядываясь в темноту. Я заметил пары глаз, которые моргали мне в ответ, отражаясь в тусклом свете мерцающих натриевых ламп.

Я с делал шаг навстречу глазам и увидел, как сгрудившиеся тела разворачиваются, вскакивают на ноги, хватаются за тряпки и бегут в кромешную тьму. Они боялись меня. Я понятия не имел, кто или что это были, но это точно не команда корабля. Возможно, они находились здесь с момента постройки великого корпуса, ведя скрытое от посторонних глаз существование. Они могли находиться здесь уже сто лет, а может, и больше.

Я задался вопросом, почему их терпят. Так же ко мне пришла мысль, не были ли они похищены из Баала. Очарованный, я похромал за ними, несмотря на недомогание. Я сомневался, что кто-то изучал их раньше, и надеялся, что стану первым. Возможно, это даже станет частью моей великой работы.

Я перелез через открытый люк, оцарапав руки о ржавый проем, и оказался в очень длинной галерее. Она была с высокой сводчатой крышей в форме готической арки, и практически не освещенной. Пол был жирным и блестящим, а стены украшали пилястры. Пахло чем-то металлическим, с примесью чего-то более жирного и биологического.

Я не мог понять, куда убежали люди. Я почти ничего не мог разглядеть. Пошарив дрожащими руками в пальто, я достал ручной фонарик. После нескольких неуклюжих попыток мне удалось сфокусировать луч и провести им вверх и вокруг. Архитектура оказалась странной — извилистые фризы и панели из сложной каменной кладки, все черное и блестящее, без какого-либо легко различимого рисунка. Как и все, что делал Легион, она была невероятно детализирована, но формы оказались неузнаваемыми, более змеевидными.

Меня охватило дурное предчувствие, но я пополз дальше по длинной галерее, полагаясь на меленький лучик света от моего фонарика, чтобы осветить путь впереди. Я направил его вниз и увидел один след в грязи у своих ног — след ботинка, гораздо большего, чем человеческий. Я смотрел на него целое мгновение. Значит, Астартес спускались сюда.

Затем, я услышал далекий треск в тени и вздрогнул. Возможно, звук доносился из далека — вал двигатели, поршень или клапан, — но мое сердце бешено заколотилось. Я продолжал идти, охваченный страхом и любопытством.

Потом я увидел его. Алтарь. Он появился из темноты, словно корабль, выскользнувший из пустоты. Он был сделали из цельной плиты какого-то темного камня, красиво украшен, высотой в метр и длинной в три. Его окружала траншея, из которой сочилась маслянистая жидкость. Над алтарем, на внушительных стенах виднелась резьба. Ни одна из них походила на то, что видел раньше на Имперском корабле. Насколько я понял, они не походили и на Баалитские. Глядя на них, мне показалось, что вокруг меня разносится мрачный голос Яктона Круза.

Несмертный Легион.

Я подошел ближе, моя голова раскалывалась, а в горле пересохло. На алтаре лежало тело мужчины, он лежал на спине, ноги вместе, а руки вытянуты. Труп был обнаженным, а его плоть белой, как алебастр. Его кожа была иссохшей, плотно прилегала к кости и, казалось, отслаивалась, словно ее высушили. Горло оказалось разорвано, как будто его перегрызло животное. От раны по неглубоким каналам вокруг распростертого трупа отходили вырезанные в алтаре каналы, а затем они уходили к двум золотым чашам. Они были поистине впечатляющими: золотые сосуды, инкрустированные яшмой и нефритом, мягко мерцавшим в глубокой темноте. Я заглянул за край одно из них, чаша оказалась слишком большой, чтобы я смог поднять ее двумя руками. До самых ее краев стекали черные пятна.

Я в ужасе отпрянул. Под моими каблуками что-то хрустнуло, и посмотрев вниз, я увидел сломанную кость. Направив луч фонаря в темноту, мне удалось осветить еще больше костей, разбросанных по липкому полу. В нишах по обеим сторонами лежали целые скелеты, некоторые валялись в куче, другие висели на цепях.

Я побежал. Поскользнувшись на окровавленном полу, я продолжил бежать. Мое недомогание потонуло в ужасе. Труп на Илехе был таким же — обескровленным, высосанным дочиста, с разорванной плотью, чтобы удовлетворить какое-то неестественное желание, и теперь я точно знал, что это сделали они. Сомнений не осталось. Что-то было не так, что-то, что они сохранили в себе еще со времен великих перемен, что-то, что гноилось, затягивалось и не было искоренено.

Я споткнулся, опустился на колени и заскользил по грязной палубе. До меня донесся тяжелый грохот, эхом отдававший в длинном зале. Пошатываясь, я поднялся на ноги. Меня охватила паника, дыхание участилось, а в глазах все плыло. Я быстро бежал моя влажная одежда развевалась вокруг меня.

Чуть впереди я увидел узкий проем, кусочек бледного света среди кромешной тьмы. Я помчался к нему, мои легкие горели. Все вокруг плыло, проносилось и выглядело разрушено, шум мотора превратился в рев, но я все еще слышал их — шаги, приближающиеся ко мне, не торопливые, но тяжелые, целеустремленные.

Я почти добрался до прохода. Я увидел открытый дверной проем, возможно, ведущий в новые коридоры, а может, еще дальше в этот мрачный лабиринт древнего безумия. Я знал, что это не спасло бы меня, но все равно продолжал бежать, вплоть до того момента, когда на моем плече сомкнулась перчатка и потащила назад.

Все происходило точно так же, как и на Илехе. Мне повалили с ног, скрутили, без труда удерживая одной рукой, как связку тряпья. Я увидел, что смотрю прямо на тот же шлем-маску, с той же гравировкой и тем же рисунком горящих глаз.

— Я под защитой! — нелепо пропищал я, охваченный ужасом.

Линзы шлема Астартес ничего не выражал. Он смотрел на меня с минут, и все, что я смог подумать, это то, что он решает, как лучше меня убить.

— Тебе не следует здесь находиться, — прорычал он наконец, снова начиная идти. — Сейчас это все закончится.

Глава 14

Я не помню почти ничего из того, что произошло далее. Меня практически несли на руках, а когда я пытался удержаться на ногах, мои ноги скользили по палубе. Мы прошли еще по нескольким бесконечным коридорам, так же через несколько темных, мрачных залов. Я не видел ни одного из обитателей этого подземного мира — скорее всего они рассудили, что разумнее всего будет держаться подальше.

В конце концов мы вышли в круглый зал, расположенный где-то в глубине подземелья «Красной Слезы». Его архитектура была схожа с той галереей, где я нашел алтарь, хотя и выглядел почище. Над нами возвышался высокий свод, заканчивающийся красный фонарем, который отбрасывал кровавый отблеск на окружающий черный металл. Меня бросили в кресло — железный стул с высокой спинкой, сделанный под космодесантника. Мой похититель стоял передо мной. Я попытался рассмотреть его.

— Ты Офаним, — произнес я, слегка невнятно выговаривая слова. Меня лихорадило и я чувствовал себя измотанным.

Он просто смотрел на меня. На его поясе висел меч, на рукояти которого было множество драгоценных украшений, и я не мог отделаться от мысли, что ему не терпится его использовать. Когда он наконец заговорил, его голос звучал на удивление ровно.

— Ты под защитой примарха, — произнес он. — Это единственная причина, по которой ты все еще жив.

— Это моя работа, — ответил я, пытаясь придать себе хоть немного покорности. — Записывать то, что я вижу.

— Эти места под охраной. Я не знаю, почему они не охранялись.

Я чувствовал, что у меня снова учащается дыхание, и изо всех сил старался успокоиться. Он все еще не убил меня. Он даже не достал свой клинок.

— Что там происходит? — спросил я.

— Древние обряды, — прозвучало в ответ. Но Офаним ничего не сказал — вторая дверь беззвучно открылась, и вошел примарх.

Как и тогда, когда я увидел его в первый раз, он словно осветил пространство. Свет отражался от множества мелких точек розового золота на его доспехах. Он был без шлема, и его длинные волосы свободно падали на помятый нагрудник.

Мой похититель поклонился примарху, бросил на меня последний непостижимый взгляд и удалился. Двери за ним закрылись, оставив меня наедине с объектом моего изучения.

— Как вы… — начал я.

— Мне стало интересно, будешь ли ты продолжать, — спокойно сказал Сангвиний, подойдя ко мне. Я поерзал в кресле, желая сесть поудобнее. Но боевой пластине примарха виднелись шрамы после недавней битвы — должно быть, он прибыл сюда сразу после стыковки с флагманом. — Я думал, сможешь ли ты противостоять желанию продолжать копать.

— Вы бы могли остановить меня.

— Мог.

— Но не сделали этого.

Сангвиний сложил руки, и я увидел, как огромная тень его крыльев прошелестела у него за спиной.

— Разве ты не помнишь, что я сказал тебе в нашу первую встречу?

Пиши искренне и без страха.

— Тогда я должен спросить вас, — начал я осторожно. — Что здесь происходит.

Примарх выдержал паузу, подыскивая нужные слова.

— Тень осталась, — наконец сказал он. — Мы носим ее с собой. — Он сухо улыбнулся. — Ты был прав. Мы носим маски над этой тенью. Все мы знаем это. Люди на наших кораблях знают это. Мой брат Хорус. Я бы даже сказал, что об этом скорее всего знает любой разумный человек. И все же об этом никогда не говорят. Почему? Потому что легче наслаждаться маской, чем поверить в плоть под ней.

— Это ужасно.

— Я знаю.

— Я не могу выбросить этого из головы.

— От тебя этого и не требуется.

Я глубоко вздохнул. Страх все еще не отпустил меня, а сердце бешено колотилось. Неужели именно такая судьба ждала меня теперь — быть привязанным к одному из этих алтарей, чтобы мое тело обескровили, а разум очистили от воспоминаний? Если это так, то я ничего не мог с этим поделать. Оставалось только продолжать говорить — то, что я всегда и делал, единственное, что делало мой кошмар чуть менее реальным.

— Моя коллега, Джудита, — сказала я. — Я думаю, она боготворит вас.

— Меня боготворили всю мою жизнь. И мне будут поклоняться и в будущем.

— Что вы об этом думаете?

— Мой отец — самое могущественное существо, которое я когда-либо встречал. Его способности дают ему право считать себя богом по большинству критериев, которые мне приходят на ум, и все же он всегда противился этому. Если он сопротивляется, то я вряд ли смогу поступить иначе.

— Но это не вызывает у вас недовольства?

— Это чушь. Все это. Поверь мне, что когда я говорю, что я верю в Имперскую Истину, то эти искреннее.

Это происходило снова. Как и во время нашего первого разговора страх ослабевал, воспоминания об ужасе быстро исчезали, и мне хотелось оттолкнуть, заглянуть чуть глубже.

— Я не думаю, что вы так считаете, — произнес я. — То, как вы говорите о том, кто вы есть. Вы видите будущее, не так ли? Вы сражаетесь так, что это невозможно. Действуете так, как никто другой. Вы видите события до того, как они происходят.

— И ты тоже. Ты не спишь. Ты мечтаешь. Ты мечтаешь так много, что барьер между реальным миром и воображением истончается, и это отражается на твоей работе. Таким образом, ты чувствуешь нашу собственную истинную сущность, даже когда мы никогда не говорим об этом. Даже когда тебе от этого плохо. — Он огляделся вокруг, посмотрев на свое окружение с выражением, похожим на отвращение. — Мы становимся чем-то большим, чем это. Наш вид. Ларец чудес, не имеющий аналога. Галактика должна быть очищено от опасности, прежде чем эти дары могут быть использованы, и в этом цель крестового похода. Альтернатива — повторение ужасов прошлого.

— Так что вы видите в будущем? — спросил я.

— Ничего определенного. Фрагменты, возможности. Некоторые из них не сбудутся в результате сделанного выбора, другие будут едва отличаться, когда их время придет.

— Значит, вы предвидели нашу встречу?

— Нет.

— Но вы позволили мне продолжить расследование.

— Я сказала тебе идти туда, куда приведет правда.

Я поерзал в своем кресле. Металл был на удивление теплым, словно под ним скрывался реактор.

— Я говорил с одним из ваших воинов. В своей личной комнате он создал видение ада. Себя в аду. Я думаю, что все остальные ваши люди такие же — измученные, пытающиеся спастись от чего-то, тянущего их назад. Как мне кажется, вы освобождаетесь от этого только во время сражений.

— На нас лежит проклятие, — сказал Сангвиний. — Легион был проклят с самого начала, и в первые годы они потакали этому. Никто не учил их другому, поэтому они повиновались своему проклятию, позволяли ему властвовать над ними. Они удовлетворяли свой аппетит. Совершались ужасные вещи, зверства, которых никогда должно было быть, но кто им помогал? Кто поднимал их из трясины и показывал другой путь? Никто. Ни мой отец, ни Малкадор. Напротив, их бросали в самые тяжелые ситуации, такие, которые бы сокрушили любую силу, не прибегавшую к тем методам, что использовали они. Они восставали снова и снова, никогда не умирали, никогда не жили, всегда прятались. Ты спросишь меня, почему они терпели пытки? Ничего не менялось. Имплантировались те же органы. Выдвигались те же требования. Их кровь такая, какой были всегда.

— Именно за этим и следят Офанимы. Возрождение старого.

— Рак сидит в наших костях, но ему нельзя позволить разрастись. Мы жестоки с собой, когда это необходимо. Так же жестоки, как и те, кто хочет нас уничтожить.

— Что происходит с теми, кто поддается?

— Их забирают. Или они находят отпущение в смерти. Последнее предпочтительнее, для всех нас.

Я вспомнил Аэлиона.

— Так вот что случилось с тем, кого я встретил? Создателем этих видений?

— Неужели ты думаешь, что я бы сказал тебе, если бы это было так?

Итак, они забрали его. Он, конечно предпочел бы предаться своему безумию Убийства. «Я хочу, чтобы люди думали, что я умер достойно». Что случилось с теми, кого отослали на Баал? Что они могли получить там за свою слабость?

Мне показалось, что в этом крылась большая жестокость, большая потеря. Он был таким энергичным, таким живым, самым активным из всех, кого я встречал. Но я догадывался, что у Легиона не было выбора, и был уверен, что они не получали удовольствия от своих средств сдерживания. Они боролись с болезнью, которая преследовала их с самого рождения, и только самые сильные средства могли помочь.

Все это привело меня в уныние.

— Я видел труп на этом корабле, — сказал я. — Он выглядел обескровленным. На Илехе я тоже видел труп — такой же. Если ваш народ хочет измениться, ему предстоит долгий путь.

Впервые Сангвиний выглядел раздраженным — возможно, от гнева, а может, от чувства вины.

— Ты не представляешь, чего я требую от них, — прокричал он. — Всех них. Стремление к красоте преображает страдания. Оно освящает и преображает его. И все же древняя ярость бурлит под кожей. Если они впадают в грех, когда плоть слаба, значит, они уже сто раз заслужили отпущение грехов. Тысячи моих сыновей лежат на полях сражений в сотне миров, и все они сражаются за дело моего отца. Они питают поля, которые однажды принесут урожай для вечной империи. Ты даже не представляешь, каково им приходится. Вообще не представляешь.

— Конечно. Но многие страдают за этот Империум.

Его глаза вспыхнули, все еще гневные.

— И многие еще пострадают, прежде чем все будет сделано. Но лекарство будет найдено. Мы преодолеем это. Мы поднимемся над этим. Это мое обещание им.

Пока он говорил, у меня возникло видение в темноте, словно один из моих снов, но наяву — Кровавые Ангелы, марширующие в рядах чистого белого цвете, их красные доспехи отполированы до блеска, на ними парит золотой серафим. Восходило солнце, и на ветру очищенной атмосферы трепетали вымпелы. Пытки исчезли, осталось только мастерство. Они превратили свинец в золото. Они завершили свою трансформацию.

Затем я посмотрел на свои руки. Видение исчезло, и осталась только старая грязь.

— Я не могу не забыть того, чему стал свидетелем, — сказал я. — Вам придется убить меня, если вы хотите, чтобы это осталось тайной.

— Убить тебя? — Мне показалось, что в темноте мелькнули клыки. — Нет. Это для старого мира, а мы строим новый. — Выражение его лица стало почти скорбным. — Однако твой коллега прав. Образы важны. Идолы важны. Крестовый поход должен завершиться. Он должен дойти до конца и не оборваться. До этого момента ничего не будет опубликовано. Когда все будет закончено, нам понадобятся точные истории, и ты сможешь говорить все, что пожелаешь. Я знаю, что к этому времени излечу все болезни, которые еще остались. Мы освободимся от уз, которые связывали нас слишком долго.

Я снова поднял на него глаза.

— Вы действительно верите, что сможете это преодолеть?

— Когда видение мира моего отца будет достигнуто, ничто не будет выше нас. Вообще ничего. Иначе зачем бы мы так рисковали ради этого?

Я долго думал над этим.

— Вы очень сложны, — наконец произнес я. — Когда я начал свою работу, я думал, что докажу, что вы не настолько впечатляющий, как говорит ваша репутация. Никто не может быть таким. Но теперь, когда я узнал, что недостатки реальны, вы снова разворачиваетесь в полную силу. Однако у меня есть одно большое сомнение.

Сангвиний приподнял изящную бровь.

— Какое же?

— Вы, — я попытался слабо улыбнуться, но не смог. — Вы архитектор этого преобразования. Без вас все их труда — вся их учеба и мастерство — будут неполноценны. Война опасное дело. Даже величайшие могут пасть.

Не знаю, говорил ли я это с полной серьезностью. Видя, как он сражается, я не мог представить себе ничего, что могло бы ему противостоять, но как только слова покинули мои уста, мысль начала вырисовываться, укрепляться, становиться чем-то вроде возможности, беспокойства, призрака сомнения. Были ли это источником мучения, которые я всегда чувствовал в нем? Неужели и это не давало ему покоя, несмотря на всю внешнюю неуязвимость.

Сангвиний лишь кивнул. Если я ожидал, что он будет разгневан этим предложением иди даже удивлен, то я ошибся.

— Я не планирую умирать, — просто ответил он.

— Это враждебная галактика.

— Больше нет. И опасность уменьшается с каждым годом.

И тогда я почувствовал последний всплеск настоящего страха — холодок от осознания того, что он снова лукавит. Что он знает больше, чем говорит, и что у него действительно есть опасения, которыми они никогда не сможет поделиться. Я понятия не имею, почему я был так уверен в этом. Возможно, он прав, и у меня присутствовали какие-то свои нераскрытые способности, а может, я просто умел хорошо распознавать знаки. Но несмотря ни на что — ярость битвы, трупы, секреты, агонизирующие произведения искусства — именно это вызвало у меня глубочайшую тревогу.

— Что будет дальше, когда все ксеносы здесь будут уничтожены? — спроси ля.

— Я посоветуюсь с Хорусом, — ответил он. — Уже идут разговоры о том, что мы поможем им с Кайвасом.

— Не уходите.

Сангвиний рассмеялся.

— Не уходить? У тебя есть для нас более насущная задача, не так ли?

— Это путь необдуманный, по воле других.

— Это путь Крестового Похода.

— Но вы что-то предвидели, не так ли? Вы сомневаетесь в себе. Прислушайтесь к страху, хотя бы на этот раз. — Я разволновался еще больше. — Возвращайтесь на Баал. Вы еще не закончили свою работу. Вы могли бы сделать этот мир неприступным, полностью защищенным от опасностей, готовым к завершению ваших замыслов.

Смех Сангвиния замер на его губах. На его лице появилось выражение глубокого разочарования.

— Послушай себя. В безопасности нет пользы. Ни один из моих сыновей не желает себе такого, да и я тоже. — Он вздохнул. — Всю свою жизнь я был окружен ядами, но самый худший из них — это сомнение. Видения могут быть ложными, сны лживыми. Единственный ответ — идти им навстречу.

Конечно, он так думал. Его заставили так думать. Я задумался о там, сколько десятков тысяч воинов находилось на этих кораблях, какими грозными они были, какими жестокими и совершенно потерянными.

— Возвращайтесь на Баал, — тихо произнес я, зная, что этого никогда не произойдет. — Завершите преобразование там.

— Это так не работает. Мы не были созданы для того, чтобы получать удовольствие, как овцы на пастбище. Мы созданы для того, чтобы нападать, пронзать тьму. И мы будем делать это всегда.

Я поднял на него глаза. Увидел суровую красоту его нагрудника, его доспехи, осанку. Мне хотелось верить, что в нем есть какой-то изъян, что-то, что я могу обнаружить и разоблачить. Теперь я знал, что этот недостаток есть, и видел его ужасные последствия, но я также видел стремление преодолеть его. Сангвиний пришел не для того, чтобы искупить недуг Легиона, он сам и был недугом Легиона, но он же и единственный путь, который у них остался. Яд и лекарство, объединенные вместе, которые невозможно разделить.

— Я запишу это, — сказал я ему. — Все это. Золото и то, что скрывается под золотом.

Он кивнул.

— Хорошо, — ответил он. — Я об этом и говорил — записывай все искренне.

Я решил поклониться.

— Пока я жив, ты под моей защитой, — продолжил Сангвиний. — И поэтому тебе нечего бояться.

После этого я не мог оставаться на «Красной Слезе». Я не мог спасть в своей комнате, зная кое-что о том, что происходило на нижних палубах. Я все еще не понимал, какие обряды там совершались, только то, что теперь это были ошибки, возврат к прежним, более безудержным эксцессам. Я не знал, пошли ли жертвы на это добровольно, полагая, что участвуют в какой-то религиозной церемонии, или же они были просто добычей. Это не имело значения — любой из вариантов был несовместим с Имперским Истиной и проклял бы Легион, если бы это стало известно широкой публике.

Я взял лихтер и переместился на другой корабль Легиона, на котором служили исключительно слуги и не было ни одного Астартес. Конечно, Баалитские излишества все еще присутствовали в интерьере более меньшего корабля, все они были одержимы украшениями и излишеством, но здесь все было более просто, а не сознательная попытка подняться над первобытной слабостью. Слуги нашли мне комнату, далее место для работы, через день или два им удалось перевезти мои вещи.

Головные боли прошли. Я стал меньше видеть сны. Мне даже удалось поспать несколько часов. Ток что, возможно, примарх оказался прав насчет меня, возможно, именно близость к нему или даже к его сыновьям вызывала худшие из моих симптомов.

Слова начали литься рекой. Я описал все: великолепие, воинское мастерство, храбрость, а также позорное наследие, которое они еще не успели выкорчевать. Я описал портрет Аэлиона, его впадение в некое безумие, подпитываемое кровью, и предположил причину произошедшего. Больше всего я писал о самом Великом Ангеле, его противоречиях, несовершенствах, о расстоянии между тем, каким его хотел видеть Империум, и тем, каким он был на самом деле.

Очень многое оставалось неясным, даже для него самого. Я не мог отделаться от ощущения, что предвидение было скорее проклятием, чем благом, даже несмотря на то, что оно делало его таким смертоносным. Он не мог избежать своего долго, даже если догадывался, что его ведут по пути, конца которого он не видит. Как оружие, он был подобен тонкой шпильке — смертоносной, но хрупкой, не потому что он слабый, а потому что от него многое зависело. Я подумал о картинах Видеры и понял, как, должно быть, ему больно, когда его изображение воспроизводили дешевыми миллионными тиражами, расклеивая на стенах в мрачных мануфактурах или на армейских парадных площадках. Он искренне не желал становиться Воителем, чтобы его почитали, и его радость по поводу назначения Хоруса не была притворной.

Император скорее всего знал все это. Он должен был знать. Пощадил ли Он своего самого популярного сына, понимая его внутреннее смятение? Или он был более безжалостен, видя в Хорусе более надежного из двух, того, кто лучше всего подходит для осуществления Его великого замысла? Возможно, и то, и другое. А может, будучи создателем всего братства, Он знал даже больше, чем кто-либо другой, и здесь действовал какой-то другой фактор.

Я задумывался о том, чтобы изменить название своей монографии. Одним из вариантов был «Падший Ангел», но оно оказалось слишком близко к моей прошлой не оцененной работе. Другим вариантом стал «Темный Ангел», но я отказался от нее по понятным причинам.

В итоге я оставил все как есть. «Великий Ангел». Я не мог отделить Сангвиния от мерзких дел, совершенных его сыновьями. Как точно сказал Круз, примарх и его генетические воины были двумя сторонами одной медали — последователи лишь перенимали черты, которыми их наделяли прародители. Но именно таким я его и представлял: неполноценным, противоречивым персонажем, пытающимся преодолеть внутренние недостатки ради тех, кто от него зависел. Это казалось мне более достойным героизма, чем все несомненные боевые качества. Это делало его более похожим на нас. Он играл той колодой, которая ему выпала, и, возможно, он найдет способ одержать ей победу, и в конце концов станет таким же великим, каким его изображает пропаганда.

Конечно, не воспринимали это так. Видера пришла ко мне вскоре после того, как узнала, что я покинул флагман. Я мог бы попросить не пускать ее ко мне, учитывая, что она явно думала, что я лишился рассудка и что ее авантюра с моим наймом провалилась. Но я все же позволил ей прийти, как из любопытства, так и из-за чего-либо еще.

Она не выглядела рассерженной, когда наконец вошла в мою комнату. Она так же не выглядела смирившейся. Просто уставшая, подумал я.

— Ты мог бы сказать мне, куда ушел, — произнесла она, присаживаясь на свободный стул без моего разрешения.

Я посмотрел на нее поверх кипы записей, которые я сделал.

— Я думал, что ты хочешь заточить меня.

От этих слов она вздрогнула. Значит, она все еще не знала, что я подслушал ее возле комнат Аэлиона.

— Меня беспокоило твое состояние.

— Меня это самого волновало.

Она долго смотрела на меня, словно бы ища признаки безумия или стресса.

— Ты выглядишь подавленным.

Я вздохнул и отодвинул свой лист с записями.

— Возможно, я надеялся потерпеть неудачу, — сказал я. — И обнаружить, что это иллюзия. Понять, что иллюзия была так же хороша, как и реальность. Но я не могу притворяться, что это меня не расстраивает.

— Этого и не нужно. — Она подвинула стул вперед и положила локти на колени. — Иллюзия — это реальность. Он сам ее создает. Верь в совершенство, и мы его достигнем.

— Ты правда так думаешь.

— Да, — в ее глазах появилось что-то похожее на пыл, и я впервые задумался, кто из нас испытывает большее умственное напряжение. — Подумай о том, кто он такой, — продолжила она. — Человек? Нет. Даже не примарх. Он — идея. И эта идея находится в головах миллиардов людей, каждый из которых живет, работает и сражается. Имело бы значение, если бы он никогда не существовал? Возможно, нет, если бы концепция существовала. Они сражаются за Ангела, умирают за него, и продолжают это делать. Единственное, что могло бы их остановить, это если бы они уничтожили идею.

— Ничто не может сделать этого сейчас.

— Я не уверена. Ты пишешь убедительно. То, что ты раскрыл, опасно.

Я резко поднял на нее глаза.

— Что ты знаешь о том, что я раскрыл?

Она закатила глаза.

— Я прослужила на флоте достаточно долго, и я не совсем глупа. Ты думаешь, я никогда не спускалась на нижние палубы? Думаешь, я никогда не разговаривал с слугами на орудийных палубах? — Она покачала головой. — Разница лишь в том, что для меня это не имеет значения. Имеет значение лишь выживание. Выбраться с другой стороны. Нам нужно верить.

Я почти начал восхищаться ее целеустремленностью. Я не мог притвориться, что она не права — я читал истории Долгой Ночи.

— Я обещал ему, что буду держать это в секрете, пока не закончится Крестовый Поход, — ответил я. — Можешь расслабиться.

Видера бросила на меня презрительный взгляд.

— Слишком опасно, — сквозь зубы сказала она, затем откинулась на спинку кресла и сцепила руки за головой. — Ты должен уничтожить свою работу, сейчас же. Она никогда не должна быть прочитана.

Теперь была моя очередь смотреть на нее с презрением.

— Ты привела меня сюда! — воскликнул я. — Ты заставила меня начать.

— Да, и я жалею об этом каждый день.

Я пренебрежительно покачал головой.

— Я завершу свой труд. Запишу все, что знаю. О легионе и его повелители. И ты ничего не сможешь действовать — я действую под его защитой.

— Это пока.

Я рассмеялся.

— Ты думаешь, он передумает?

Видера поднялась.

— Ничто не вечно, — сказала она. — Кроме одной вещи. Мира, который мы строим. Некоторые из нас уже становятся его слугами, потому что видят дальше ближайших горизонтов. Примархи — всего лишь инструменты. Однажды они станут воспоминаниями. Вот что волнует меня сейчас.

Она верила в каждое слово. Мне стало более чем неуютно. Я так долго считал, что Видела была очарована самим Сангвинием, захвачена его реальным присутствием, но теперь стало ясно, что речь всегда шла о возможностях. Конечно, она очарована, но тем, что она могла сделать, а не тем, чем он был. Летописцы должны быть слугами Империума, теми, кто безропотно ведет летопись его восхождения к господству. Мы не должны формировать это господство.

Но я ничего ей не сказал. Я позволил ей уйти.

Когда она ушла, я посмотрел вниз на то, что писал. Я увидел слова Яктона Круза на листе. Он был напыщенным, увядшим старым воином, но я не думаю, что он ошибался.

То, какие они сейчас, когда-то был он. И кем они были тогда, сейчас стал он сам.

Это должно стать известно.

Поэтому я склонил голову и продолжил писать.

Эпилог

Она встала из-за стола, положив авторучку в футляр, и подошла к стеклянным дверям.

Ее тело протестовало. За последние несколько столетий многое было побеждено, но не старение. Не совсем. Жизнь возможно было продлить намного больше, чем мечтало древнее человечество, но за это приходилось платить. В определенный момент каждое десятилетие давалось намного труднее, намного больнее. Нельзя жить вечно — только столько, сколько нужно, чтобы выполнить свой долг. Ее глаза более не были голубыми, их заменили карими, а кожа посерела.

Прихрамывая, она подошла к дверям. Ее покои были выполнены в новом утвержденном стиле, который в наши дни использовался во всех строительных работах. Темный камень, с вырезанными в нем горгульями и костяными хребтами, тускло освещенные высокие остроконечные арки, шпили, инкрустированные черепами. Ей это нравилось.

Она сцепила увядшие руки за спиной и полюбовалась видом. Наступила ночь. Впрочем, на Терре всегда была ночь. Битвы, опустошавшие этот мир, закончились века назад, но погодные системы все еще не восстановились. Возможно, некоторые считали, что она должна стать постоянным напоминанием, видимой записью того, что вид может сделать с собой. Ей нравилась эта идея. Сделать весь мир памятником. Святыней.

На ее ожерелье пискнул предупреждающий сигнал. Скево направлялся сюда. Она проигнорировала его.

Снаружи в темноте мерцали миллиарды огней. Некоторые из них были окнам, расположенные на боках жилых шпилей, в каждом из которых жили десятки тысяч душ. Другие огни исходили от строительных машин, которые ползали, словно гигантские насекомые, по стоне других строительных площадок. Они превращали отравленные почвы в материалы, переплавляли военные постройки Предателя и делали из них строительные леса для новых шпилей. После завершения строительства все башни выглядели одинаково — черно-серые монолиты, украшенные мрачными аквилами и зловещими фресками в виде черепов. Даже при слабом свете дня эффект был ошеломляющим: шеренга за шеренгой тяжелых перемычек и зазубренных шпилей, словно армия голевом, застывших в каменном бетоне, но готовых к маршу.

Она взялась за ручку двери и открыла ее. Внутрь ворвался горячий сухой воздух с привкусом пыли и выхлопных газов. Она вышла на узкий балкон, расположенный на высоте сотен метров. Отсюда открывался великолепный вид: километры шпилей, наполовину построенных и переплетенных лесами и грузовыми лифтами. Старая местность, за которую велась такая ожесточенная борьба, была погребена под всем этим, покрыта рокритом и сталью, которые скрывали последствия от глаз.

Она глубоко вздохнула, наслаждаясь запахом воссоздаваемого мира. Наг головой проносились сотни самолетов, многие из которых принадлежали новым официальным Святым Орденам. Это была тяжелая работа, очень тяжелая работа, превратить подпольные религиозные организации Империума в элементы быстро развивающейся Адептус Терра. Между соперничающими интерпретаторами наследия Киилер происходили ужасающие битвы, некоторые из которых вполне заслуживали названия войн. Сама она пришла к этому поздно, но жизнь, проведенная с Легионами, научила ее кое-чему, а именно, как вести переговоры в опасных водах.

Все происходило так, как и должно быть. Старая чушь об Имперской Истине была полностью стерта с сознания людей. За исключением нескольких сторонников в Адептус Астартес, чья хватка над Империумом в любом случае оказалась ослаблена после реформ Кодекса, никто теперь не сомневался, что Император — бог, и никто теперь не сомневался, что его божественность — все, что стоит между ними и повторением Великой Ереси. Фундамент был заложен, и теперь его возводили с тем же усердием, с каким возводились настоящие шпили вокруг них.

Все происходило так, как она всегда говорила Каутенье — символы имели значение. Он понимал это, думала она, но только в той мере, в какой за ним скрывалось что-то такое, что придавало им смысл. Он участвовал в этих спорах на протяжении десятилетий, так и не желая принять истину, что поверхность — это все, что есть нас самом деле.

У нее самой не было иллюзий относительно Императора. Он не был богом. Возможно, его уже даже не было в живых. Единственное, что имело значение, это то, что люди верил, что Он есть. Они должны верить. Даже малейшие сомнение, даже его тень, и игра будет проиграна.

Цинично? Нет. Реалистично. Лишь необходимость. Все или ничего. Сангвиний, бедный, обреченный Сангвиний, прекрасно это знал. Он скрывал то, что нужно было скрыть, и показывал то, что нужно.

Индикатор приближения замигал красным. Скева находился уже в здании, приближался. Далеко внизу зажглись люминесцентные лампы. Она посмотрела вниз и увидела гигантский проход, проложенный через древние руины и более поздние жилища так, что он образовывал единый огромный прецессионный коридор через растущие строящиеся лабиринты. В тот момент, когда зажглось освещение, тысячи фонарей взметнулись вверх из наземных бункеров, проплывая стаями сквозь ядовитую атмосферу и окрашивая дымные берега в угрюмый малиновый цвет. Раздались аплодисменты — волна звука, подобная океанам, наконец-то вернувшиеся в этот иссушенный мир, хлынули из каждого полуразрушенного дома и каждого полузавершенного собора. Нужно было прищурить глаза, чтобы их увидеть, миллионы людей теснившихся на каждом балконе и смотровой площадке, посадочных полосах и трассах, настолько плотно собравшихся вместе, что казалось, будто они и есть почва самой планеты.

Аплодисменты продолжались. Это были дикие крики, отчаянные возгласы, вопли облегчения, ужаса и восхищения. Чтобы согнать эти толпы к смотровых площадкам, не потребовалось никаких усилий, хотя у входов стояли священники с электрическими посохами. Каждый рев одобрения был искренним, выращенным на плодородной почве воспоминаний об ужасе и, на всякий случай, подпитанных постоянной психопропогандой.

В конце дамбы возвышалась гигантская груда гранита и рокрита, многослойное нагромождение внушительных экклезиархальных излишеств. Его фланги были освещены и пылали, а многочисленные валы усеивали траншеи, заполненными огнем, с высоких кафедр доносились усиленные вокс-записи Праведных Песнопений.

Это место было огромным, почти непостижимым, и все же оно не было закончено. В его фундамент, башни, клиросы и мрачные часовни были вложены невообразимые суммы денег. Даже в зачаточном состоянии он казался грандиознее и внушительнее всех, кроме самых великих зданий Империума эпохи Единства. Ему еще даже не дали название, но она знала, как он будет называться со временем — Собор Божественного Императора. В его подвалах и катакомбах проходили обучение, вооружались и готовились к отправке в пустоту тысячи молодых рекрутов. Над великими религиозными картинами трудились толпы художников, камень покрывался сусальным золотом, кадильницы ковались.

Император Обожествлялся.

Над этим можно было бы посмеяться, если бы это не становилось опасным. Даже ее покои были напичканы прослушивающими устройствами.

В дверь позади нее нервно постучали.

— Войдите, — произнесла она, глядя на сцену растущего безумия внизу.

Скево наконец-то вошел, прижимая к груди коробку. Он поднялся и встал рядом с ней, выглядя и пахнув еще хуже, чем тогда, когда она его вызвала. Он бросила на него короткий взгляд, вспомнив, как даже самые низкие слуги Легиона служили во флотах, и не смогла сдержать слабый спазм отвращения.

— Ты достал его? — спросила она.

— Самый последний, — произнес Скево с ликованием, желая задобрить ее, и протянул ей коробку.

Она взяла ее и положила на столешницу рядом с собой.

— Ты сорвал пломбы? — спросила она.

— О, нет. — ответил он, энергично покачав головой.

— И к нему никогда не было доступа?

— Нет. С тех самых пор, как он был передан на хранение.

— Хорошо. Ты можешь идти.

Скево усмехнулся, уверенный, что дал правильные ответы, и убежал. Как только он оказался за дверями, она активировала свою охрану, и отдала им приказ об уничтожении.

Конечно, он сорвал.

Убрав этот след, она вернулась к сцене внизу. Момент кульминации почти наступил. Она сложила руки, прислонилась к металлической раме и стала наблюдать.

Южный фасад великого собора, тот, что находился прямо перед ней, представлял собой огромный пустой экран из камня, окаймленный гроздьями колонн, которые поддерживали парящий антаблемент из того же материала, украшенный еще большим количеством черепов-икон. Одинокий на фоне всего остального освещенного пространства, он оставался в полной темноте, мрачный сгусток ночи, установленный в самом центре окружающего его огненного буйства.

Прозвучал сигнал — массированный залп из рядов брони Астра Милитарум, расположенной вдоль левого края дамбы, — и вспыхнули новые огни. Высоко вверху вспыхнули вспышки звезд, а затем раздался звук боевых рогов сопровождающих Титанов. Неосвещенная каменная стена наполнилась жизнью и цветом: двухсотметровая фреска Сангвиния, сражающегося с мегарахнидами, его доспехи сияли золотом, копье сверкало, а ксеносы увядали под его суровым взглядом.

При всем своем цинизме, она не могла побороть чувство гордости. Это была одна из лучших ее картин. Даже Каутенья восхищался ей. Никто из толпы не знал точного названия ксеносов, изображенных на картине, но они прекрасно понимали смысл.

Защитник. Губитель нечисти. Безупречный сын Императора на войне.

Теперь они были в полном восторге. Рев стоял невероятный, он вырывался из пропастей внизу и выплескивался на освещенные облака вверху. Сотни тысяч людей махали руками, ликовали, прижимались к перилам своих ниш, пытаясь дотянуться до него. Миллионы других наблюдали за этим по всем видео-каналам. Миллиарды увидят его на пропагандистских роликах, отправленных в зоны реконструкции. Триллионы за пределами планеты подхватят его в ближайшие месяцы, рассматривая его у скрипучих генераторов и неисправных протекторов.

Она будет распространяться.

Быстрее, чем болезнь, полнее, чем закон, глубже, чем приказ. Идея. Образ. Религия.

Сангвиналия.

Она вспомнила, как тогда в последний раз увидела Каутенью. Удивление на его лице, изумление от того, что она разыскала его среди обломков внешних маршей Империума. Ему не стоило удивляться. Она честно предупредила его, а Хранители живут вечно — во всяком случае, не из плоти и крови. Ей не доставляло удовольствия убивать его, но это также и не беспокоило ее.

Некоторые вещи просто необходимо было сделать.

Подумав об этом, она отвернулась от буйного празднования и открыла коробку, которую принес ей Скево. Увидев потрепанную старую пергаментную копию, она почувствовала нехарактерную ностальгию. Они были так молоды. Так полны уверенности. Она провела старческим пальцем по обложке, прослеживая корявый почерк Каутеньи. Она перевернула несколько страниц, прочитав несколько отрывков.

Яд и лекарство, собранные вместе, которые невозможно разделить.

Она подумала, не оставить ли ее себе. Лишь одну копию. В ней было все — бесценная запись сложной истории, когда могла стать бесценной, если бы снова начались распри. Там много было потеряно в ту эпоху, и никогда не будет восстановлено, до такой степени, что даже самые ничтожные обрывки связей станут реликвиями бесконечной ценности. И он так усердно работал над этим, одновременно потрясенный и впечатленный тем, что обнаружил. Это был его шедевр, произведение несомненного качества, ведь за то короткое время, что он провел с Легионом, он понял примарха больше, чем она за многие месяцы, а в чем-то, возможно, даже больше, чем сами Кровавые Ангелы.

Но потом она позволила страницам снова зашуршать и достала из плаща зажигалку. Она защелкнула печать, бросила коробку в металлический ящик и позволила страницам сгореть. Она снова выглянула наружу и позволила себе насладиться восхищением, которое вызвала ее собственная картина.

Он был прекрасен. Такой же прекрасный, как и в жизни: вычищенный, безупречный; никаких сомнений, никаких секретов, только великолепие. Когда-то Империум придерживался правды, но это его подвело. Ложь была сильнее, и ее можно поддерживать вечно.

— Вот кем ты должен стать сейчас, для всех нас, — произнесла она, глядя на разгорающийся огонь. — Сангвиний. Великий Ангел.

1

Xsis-Veredium.

2

Имеется ввиду военная кампания.