Перевод осуществлён TG каналом themeofbooks — t.me/themeofbooks

Переводчик_Sinelnikova

ЛИЛЛИАНА

— Все зависит от тебя. А ты даже не можешь вспомнить, какую гребаную вилку использовать.

Острый голос моего отца прорезает воздух, как нож, и щелчок хлыста, который регулярно обрушивается на меня. Я уже привыкла к этому, он говорит со мной таким образом всю мою жизнь. Быть любимой родителями, и оберегаемой ими, это не то, что я когда-либо знала или испытывала. Никогда не было моментов доброты или близости. Моменты, которых я с нетерпением жду, это те, когда он забывает о моем существовании.

В последние несколько недель таких моментов просто не существует.

По его мнению, у меня есть шанс выполнить свое предназначение, единственное предназначение, ради которого я рождена. Единственная причина моей благодарности ему за то, что у него дочь, а не сын. Я нечто, что нужно вылепить, придать форму, подчинить его воле. Это все, что я есть для него, и чем была когда-либо.

Моя красота была удачей жеребьевки. Все остальное: любая грация, или ум, или хорошие манеры, которыми я обладаю, любое очарование или соблазнительность, все это было привито мне, и вбивается в меня в данный момент.

Чего я, кажется действительно, не могу понять, так это того, как работает обстановка места на модном ужине.

— Ты действительно думаешь, что им будет не все равно? — Я раздраженно резко выдыхаю. Скорее всего, я заплачу за это позже, но мои нервы натянуты до предела, гудя от беспокойства. — Я предназначена быть игрушкой для секса этого мужчины, а не его женой. Какое это имеет значение, знаю ли я, какая ложка для супа, а какая вилка для десерта?

Я вижу момент, когда мой отец хочет ударить меня. Он сделал бы это, если бы мы не были так близки к дню расплаты. Но он не может рисковать, чтобы что-то испортило мое лицо. Никаких покраснений или кровоподтеков. Ничего, что оставило бы след, а он не мог доверять себе, что остановится, если выпустит этот контроль из рук. Поэтому вместо этого он сжимает кулак, глядя на меня пронзительными темными глазами.

Мне говорили, что у меня глаза моей матери, мягкие и голубые. Но я не видела. Я ее не помню, и в доме нет ее фотографий. Ничего, что напоминало бы о ней.

— Он может захотеть тебя больше, чем на одну ночь, — огрызается мой отец. — И иногда мужчины из Братвы берут своих любовниц на приемы. Ты произведешь на них большее впечатление, если будешь вести себя как любовница, а не шлюха. Пытайся стать той женщиной, которая может выделиться среди всех остальных.

Ах, да. Это различие по статусу. Я слышала это тысячу раз. Шлюха ложится на спину на одну ночь и получает деньги. Легко и все просто. Раз и готово. Любовница прекрасная искусительница. Отполированная. Элегантная. Для моего отца успех в том, чтобы сделать свою дочь любовницей, а не шлюхой, это же кардинально все меняет, в его понимании конечно. Это его идея фикс… но в основном потенциал подняться выше… единственное, что когда-либо имеет для него большее значение.

— Всем дочерям в их семьях удается усвоить эти уроки, — язвительно замечает мой отец, когда я снова смотрю на стол, стоящий передо мной, изо всех сил пытаясь запомнить, что я должна делать со столовым серебром. Что касается меня, то я бы предпочла воткнуть нож для масла в глаз одному из этих мужчин, чем вежливо есть с ними суп.

Но это не мой выбор. Его никогда и не было.

— Я не одна из этих дочерей. — Слова застревают у меня в горле. — Я никто. — Я хочу сказать, что он тоже никто, но за это он может меня жестоко избить, как бы сильно он ни пытался сдерживаться. А потом, позже, когда он осознает, что натворил, он обвинит меня в том, что я подтолкнула его к этому, он запрет меня в моей комнате без еды и развлечений, наедине со школьными учебниками, которые будут укреплять мое место в этом мире.

Стою ли я на ногах или лежу на спине, не имеет значения, я здесь для удовольствия окружающих меня мужчин. Чтобы удовлетворять их прихоти. Чтобы делать их счастливыми.

— Ты права, — говорит он, его голос все еще холодный и резкий. — Ты никто. Но ты превратишь меня в кого-то. Ты понравишься Пахану, и ты заработаешь мне мое законное место в рядах. А потом, когда он закончит с тобой…

Он умолкает, и я жду окончания этого предложения. Это обещание было единственным, что давным-давно удерживает меня от того, чтобы украсть кухонный нож и перерезать себе вены, чтобы избежать абсолютного ада моего собственного существования.

— Тогда ты сможешь поступить так, как тебе, черт возьми, заблагорассудится, — заканчивает он. — И скатертью тебе будет дорога.

По крайней мере, здесь нет притворства. Это единственное облегчение, которое у меня есть. Мой отец не притворяется хорошим, или добрым, или любящим человеком. Он не в ужасе от того, что я боюсь его вместо того, чтобы любить или уважать его. Он наслаждается этим, потому что никто другой его не боится, а он так отчаянно хочет быть человеком, которого боятся другие. Человеком, чье имя заставит других трепетать.

Хочется посмеяться над ним. Сказать ему, как все это выглядит жалко, но у меня есть здоровая доза самосохранения, поэтому я молчу.

Я терплю остаток урока и его ругань, а затем возвращаюсь в свою комнату. Голодная, что иронично, учитывая, что последние два часа мы обсуждали столовое серебро и сервировку ужина. Но мой отец хочет, чтобы я была стройной, а это значит, что я ем очень мало, и то, что я ем, ограничено и дозировано. Мне придется спуститься к обеду позже, где он будет есть, что ему заблагорассудится, а мне подадут обычное мое блюдо: салат из шпината, курицу-гриль и овощное ассорти. Вода, вместо вина или чего-нибудь еще более захватывающего. На самом деле я никогда не пила алкоголь, за исключением тех нескольких раз, когда мне хватило смелости стащить из его винного шкафа открытую бутылку вина, в остальных случаях, когда он приглашает других людей на праздники или торжества, он оправдывается тем, что я слишком молода.

Двадцать технически слишком мало, но я не думаю, что кому-то не насрать. На самом деле ему тоже, кроме того, что это еще что-то, что мешает мне жить. Еще один указ, еще одна форма контроля.

Я закрываю за собой дверь в свою комнату, прислоняюсь к ней спиной и глубоко вздыхаю, позволяя усталости овладеть мной. Я на ногах с пяти утра: делаю зарядку, делаю уроки, хожу на приемы к парикмахеру и косметологу и прихожу домой, чтобы продолжить уроки и зарядку. Изо дня в день происходит одно и то же, за исключением встреч, которые проводятся раз в две недели. Я знаю, что у моего отца на самом деле нет денег, которые он тратит на меня, но он считает это инвестициями.

Инвестиции, которые, если я не смогу обеспечить ожидаемую им отдачу, будут изъяты из моей собственной плоти. Я не могу представить, что меня ждет, если я не смогу угодить Пахану, мужчине, которому меня очень скоро представят, и что произойдет, если он не захочет меня.

Я медленно подхожу к кровати и опускаюсь на нее. Когда я одна, делать особо нечего, у меня есть несколько книг, и я прочитала их так много раз, что знаю наизусть. Снаружи я вижу вдалеке горизонт Чикаго, и я знаю, что на улицах полно людей, живущих своей шумной, насыщенной жизнью: они идут домой, или на встречу с друзьями, или ходят на свидание. То, что делают обычные люди в своей обычной жизни.

Я бы очень хотела быть обычной.

Я должна быть обычной. Мой отец — никто. Насколько я знаю, моя мать тоже была никем. Мой отец — рядовой член чикагской братвы, человек, чья жизнь очень мало значит для людей, стоящих намного выше него, людей, к которым он стремится подлизаться. Я никогда не должна была быть одной из тех девушек, которых воспитывают и берегут для удовольствия высокопоставленного мужчины, для замужества, для обеспечения наследников. Но мое будущее было полностью ненаписанное. Конечно, я ни за кого не выйду замуж. Я не собираюсь рожать детей, спасибо, черт возьми за это. Я буду просто трахаться, затем, как только все будет сделано и я надоем, а мой отец получит то, что хочет, я буду свободна, я смогу выбрать другую жизнь.

Я встаю, открываю окно и высовываюсь. Наша квартира находится высоко, на двенадцатом этаже, и было много ночей, когда я вот так высовывалась наружу и представляла, что произойдет, если я просто… вывалюсь. Я прикидывала, пытаясь определить, есть ли шанс выжить. Я была совершенно уверена, что нет. Изоляция и одиночество делали это со мной. К этому вело и взросление рядом с моим отцом, одержимым идеей затащить свою дочь в постель к самому выгодному мужчине. Все, что я пережила, подталкивало меня к самому краю.

Но теперь, если я смогу продержаться еще немного, моя свобода может быть очень близка. И что я буду с ней делать?

Я уберусь нахуй из Чикаго, вот что.

Я уеду так далеко, как смогу… во Флориду, Калифорнию, гребаную Аляску, мне все равно. Мне насрать, где я окажусь в итоге, лишь бы это была не эта комната, не эта квартира, не этот гребаный город. Где мне больше никогда не придется слышать слова Пахан и Братва, и где я смогу выбирать, с кем мне трахаться и когда.

Все, что мне нужно сделать, это отказаться от этой последней вещи. Потерпеть еще немного. И тогда моя ценность для моего отца… для всех этих мужчин, исчезнет. Я больше не буду девственницей, и никому из них не будет до меня дела.

Большую часть своей жизни я провела, обучаясь всему, что, по мнению моего отца, могло дать мне преимущество перед этими людьми. Мне снова и снова внушали, насколько они светские, насколько культурные, насколько мой интеллект может иметь значение, если Пахан решит, что я нужна ему больше, чем на одну ночь. Если он захочет, чтобы я была под его рукой в качестве любовницы какое-то время. Литература, всемирная история, география, все это мне тоже вбили в голову, наряду с размещением ложек и вилок.

Однако результат оказался не совсем таким, на что надеялся мой отец. У меня все еще хранятся вещи о которых отец не знает: некоторые из карт, некоторые из книг с выделенными местами, описывающими будущее, в котором я смогу путешествовать по различным местам самостоятельно, без чьих-либо препятствий. Местам, которые я хочу посетить, мир, который я хочу увидеть, пользуясь заслуженной свободой, где никто не скажет мне "нет".

Все эти планы все еще эфемерны, и я не решила, куда я отправлюсь в первую очередь. Но это действительно не имеет значения.

Все лучше, чем это.

Все, что будет иметь значение, это то, что я знаю, что мне делать дальше.

Если я смогу выжить.

НИКОЛАЙ

Крики и мольбы этого человека должны тронуть меня. Объективно я знаю, что это так. Но я ничего не чувствую, когда стою там с окровавленными руками, откладывая плоскогубцы, которые держу в руке, и смотрю на связанного мужчину передо мной. На данный момент у него отсутствует большая часть зубов и несколько ногтей, как на руках, так и на ногах. Его ответы, те, которые мне удалось вытянуть из него, произносятся сквозь кровь и слюну, с липкими всхлипываниями, когда он плачет между словами. Этот человек совершенно жалок, и я готов к тому, что все это закончится.

— Скажи мне еще раз, — терпеливо прошу я, доставая нож для разделки филе. — И, возможно, на этот раз я тебе поверю. Сколько, ты сказал, человек будут следить за завтрашней ночной отправкой? И во сколько и кому ты сказал, будет отправка?

Для человека, испытывающего такую сильную боль, слишком много вопросов, чтобы их запомнить, поэтому я повторяю их снова, в перерывах между сбриванием тонких полосок кожи. Я знаю, что он лжет, и на данный момент я не уверен, что потребуется, чтобы заставить его сказать правду. Но ложь тоже полезна. Если он так долго терпит, это значит, что его предательство глубже, чем мы думаем. Это значит, что он боится чего-то большего, чем мой отец и я, а таких мужчин может быть очень мало в этом городе.

Я жесток, но мой отец более ужасен. Безжалостен даже к тем, кого любит. Для меня это работа. От меня ожидают, что я буду выполнять заученный долг. Мой отец часто говорит мне, что он оставляет допросы мне, потому что, хотя мы оба одинаково квалифицированы, ему это слишком нравится. Он становится старше, его руки уже не такие уверенные, как раньше, но он никогда бы в этом не признался, и предположить это, означает оказаться там, где находится этот бедняга, связанным пластиковой пленкой и быть расчлененным дюйм за дюймом.

По крайней мере, его конец быстрый. Когда я уверен, что от него больше ничего не добьюсь, я перерезаю ему горло. Выстрел был бы еще быстрее, но я оставил свое оружие в другом конце комнаты, а он всего лишь солгал мне. Он не заслужил тех усилий, которые потребовались бы мне, чтобы идти за пистолетом.

Когда я мою руки в боковой комнате, смывая кровь с ногтей и слушая равномерный стук отцовских лакеев, убирающих тело и комнату, у меня в кармане жужжит телефон. Я вытираю руки и вижу сообщение от моего отца.

Встретимся в моем офисе, как только закончишь.

Кратко и по существу. Я посмеиваюсь про себя, потому что мой отец, ничто иное, как непоследовательность. Он мог захотеть поговорить со мной о чем угодно, и сообщение было бы одним и тем же, независимо от его настроения. Он мог быть доволен или разъярен, полон надежды или уныния, иметь для меня хорошие новости или плохие, и я получил бы одно и то же сообщение.

Эмоции, в его глазах, это то, что мужчина должен подавлять. Убивать, чтобы это не привело к его гибели. И я научился за эти годы скрывать любые эмоции, которые я чувствую, до вины. К счастью, это, казалось, не имеет большого значения. Моя жизнь приятна. У меня есть все, что я пожелаю. Я живу в чикагском пентхаусе, мне ничего не нужно, я пью и ем, что пожелаю, трахаюсь с кем захочу и хожу, куда захочу. Однажды империя моего отца станет моей. И все, что мне нужно делать взамен, это следовать его командам и, иногда, проливать немного крови.

Небольшая цена за ту жизнь, которую я веду.

Мой отец, Егор Васильев, находится в своем офисе, как и обещал. Он откинулся на спинку своего широкого кожаного кресла, просматривая бумаги, рядом с ним в пепельнице горит сигара, а в правой руке стакан водки. Мой отец, человек, который редко прекращает работу, и поэтому он наслаждается своими удовольствиями, когда хочет ими воспользоваться, а не откладывает их на конец дня. Если бы к нему пришел кто-то другой, а не один из его детей, у него, скорее всего, была бы женщина под столом. В любом случае, я почти удивлен, что ее там нет. В основном он заботится только о чувствах моей сестры Марики.

— Николай. — Он не поднимает взгляда, одной рукой машет на стул, а другой тянется за водкой. — Нам поступило предложение.

Выражение его лица не меняется, но в голосе появляется намек на веселье. Он откладывает бумаги, делает большой глоток своего напитка, а затем поднимает взгляд на меня, на мои забрызганные кровью рубашку и брюки.

— Не было времени переодеться?

— Ты просил меня встретиться с тобой как можно скорее, — спокойно говорю я. Нужно было сделать выбор между написанном в сообщении и приходом на встречу с моим отцом в его офис. Я мог бы переодеться и прийти к нему свежим и соответствующим образом одетым, или я мог бы следовать букве его инструкций и прийти, как только закончу. Зная своего отца, я выбрал последнее.

— Очень хорошо. Ты хороший сын, Николай.

В его устах это самая высокая похвала.

Он откидывается назад, переплетая пальцы домиком, и смотрит на меня.

— Человек, которого ты допрашивал, мертв?

Я киваю.

— Мертвее некуда.

— И он дал нам что-нибудь полезное?

— Не совсем так. Но он лгал, до самого конца. Ничто его не сломило. Такую боль можно терпеть только тогда, когда страх сказать правду сильнее. Что означает, что, кому бы он ни стучал, это могут быть только несколько человек в городе.

Мой отец кивает.

— Может быть Тео, или Харуки.

— Это возможно. Мы можем попытаться выяснить больше. Некоторые из его друзей могут оказаться более откровенными, как только узнают, что с ним случилось. Они будут стремиться избежать той же участи или прославятся, что помогли ему.

— Мы должны быть осторожны, отделяя ложь от правды. Чтобы убедиться, что они не предлагают ложную информацию, чтобы спасти свою шкуру.

— Кто-нибудь это сделает, — уверенно говорю я ему. — И наказания этого человека будет достаточно, чтобы отговорить остальных.

Мой отец одобрительно кивает.

— Говоришь как истинный Пахан. Ни один человек среди нас, нашего ранга, не должен бояться крови на своих руках. Ты купаешься в ней даже не дрогнув.

Гордость в его голосе очевидна. От него это редкость, и только наедине. Не секрет, что мой отец ценит меня, как своего единственного сына и наследника, это… само собой разумеется, но все остальное остается между нами и в этой комнате. В нашем мире нет места для заботы. Нет места для любви к тому, что может быть потеряно.

— Ты сказал, поступило предложение. — Я прочищаю горло, прогоняя любые мысли сожаления о том, что я, возможно, хотел бы быть ближе к своему отцу. Чувствовать больше привязанности с его стороны. Такого рода идеи, бессмысленная слабость.

— От кого? И о чем?

— Да… об этом. — Он делает еще один глоток водки, кивая на графин на позолоченной стойке справа от него. Для меня это явное предложение налить себе бокал, и я принимаю его предложение. В такой день, как у меня, мужчине хочется выпить.

Я наливаю на два пальца в хрустальный бокал и снова сажусь.

— У одного из наших сотрудников более низкого уровня есть для нас предложение. Некий Иван Нароков.

Имя ни о чем не говорит.

— Я о нем не слышал.

Мой отец пожимает плечами.

— Я тоже, черт возьми, не знаю, кто он такой. Но он явно слышал, что кто-то из нашего ближайшего окружения предал нас. Мне любопытно знать, как он добыл эту информацию. Обычно я мог бы попросить тебя просто выудить ее из него пытками. Но его предложение было… интригующим.

Теперь я весь внимание. Любопытство моего отца редко возбуждается, и у него есть склонность к насилию. Если он решил выслушать этого Нарокова, а не просто отрывать от него кусочки, пока он не расскажет, как он узнал об этом, мне интересно знать, почему.

— По-видимому, у него есть дочь. Очень красивая.

— О? — Я делаю еще глоток, теперь мне еще более любопытно. — Я уверен, что у многих мужчин, которые работают на нас, есть дочери. Какое это имеет отношение к чему-либо?

Мой отец усмехается.

— Она девственница. Ей двадцать лет. И он предложил нам ее невинность в обмен на место, которое предатель, которого ты сегодня пытал, так недавно освободил. — Он делает паузу, допивая свой напиток. — Он предложил мне ее девственность, в частности. Предположил, что я могу использовать ее любым способом, который мне нравится, так долго, как мне заблагорассудится. Без ограничений, никаких заявлений о том, что я не причиняю ей вред. Честно говоря, я думаю, я мог бы сказать, что планировал задушить ее после того, как трахну, и он бы согласился.

— Хм. — Я делаю еще глоток, скрывая дрожь, которая проходит через меня. Единственный вид насилия, который я ненавижу, это насилие, направленное против женщин. Мысль об убийстве этой девушки, кем бы она ни была, особенно таким способом, заставляет мою кожу покрываться мурашками. Но я не показываю этого.

— И ты не хочешь ее?

Он пожал плечами.

— Я обдумывал это. Красивая, невинная молодая женщина полностью в моей власти? Это приятная мысль. Но ты молодец. Ты образцовый сын, достойный наследник. И я думаю, ты заслуживаешь награды. На самом деле, это удачное время. Я думал о том, как отблагодарю сына, у которого есть все? Что ж, теперь я знаю. — Необычная удовлетворенная улыбка расплывается по лицу моего отца. — Девственница, которую ты можешь использовать как тебе заблагорассудится. Это неплохая награда, не так ли? И если ее отец окажется бесполезным, как я предполагаю, мы просто убьем его после того, как у тебя будет возможность насладиться ею.

Я не уверен, что это та награда, которую я хочу. У меня нет привычки принуждать женщин, и я сомневаюсь, что эта девушка добровольно согласится на эту схему. Но я также знаю, что лучше не отказывать моему отцу, особенно когда он явно так доволен тем, как все складывается.

Я осушаю остаток своего стакана.

— И когда я встречусь с этой девушкой?

— Сегодня вечером. Ее отец привезет ее сюда. Я знал, что тебе понравится это предложение, поэтому я уже принял его. — На лице моего отца появляется довольное выражение, которое я видел раньше всего один или два раза.

В прошлый раз вокруг нас было больше тел, чем я мог сосчитать.

— Ну что ж. — Я встаю, отставляя стакан в сторону. — Полагаю, мне лучше переодеться.

ЛИЛЛИАНА

Я смотрю на платье на кровати, гадая, не стошнит ли меня. Теперь, когда момент настал, я не уверена, как я собираюсь этим управлять. Я предоставлена сама себе, когда дело доходит до подготовки, но у меня трясутся руки, и меня так подташнивает, что я думаю, что мне, возможно, придется прилечь. Мои зубы стиснуты так сильно, что это причиняет боль.

Я слышала разговор моего отца ранее. Подслушивание, это то, из-за чего я могла бы провести несколько дней без еды и воды, но у меня было ощущение, что я буду представлена сегодня вечером, или, по крайней мере, очень скоро. Появление в моем шкафу нового платья, более дорогого, чем все остальное, что у меня есть, и элегантно соблазнительного, кажется слишком большим совпадением в сочетании с частным телефонным звонком. Поэтому я рискнула. И то, что я услышала, заставило меня захотеть сбежать. Не то чтобы я выходила из дома. Все двери заперты снаружи отдельной железной решеткой, отпереть их можно только ключом, который мой отец постоянно держит при себе. Единственное окно, через которое я могла сбежать, через пожарную лестницу, находится в гостиной, и оно тоже зарешечено и заперто. Если бы я была одна дома, и случился пожар, я бы, блядь, сгорела заживо или мне пришлось бы выпрыгнуть из окна двенадцатого этажа.

Я часто хотела спросить своего отца, что бы он чувствовал, если бы его талон на питание сгорел при пожаре, и все потому, что он так хотел держать меня в тюрьме, но у меня никогда не хватало смелости.

Вы можете использовать ее так, как вам нравится. Это были слова, от которых у меня скрутило живот, подтекст, который заставил меня почувствовать, что я не смогу пройти через это. Я не знаю, почему я думала, что будет какой-то другой результат. Не то чтобы мой отец заботился о моем личном благополучии. Мне очень ясно дали понять, что единственное, что имеет значение, это то, чтобы я доставила удовольствие Пахану настолько, чтобы он принял предложение моего отца. Мое собственное счастье и безопасность не принимаются во внимание. Поэтому я не знаю, почему я могла подумать, что мой отец мог бы предостеречь его не причинять мне вреда каким-либо образом.

Если это то, что нравится Пахану, то это то, что нравится моему отцу.

Я всегда знала, что должна суметь пережить это до конца. Просто, я полагаю, до этого момента это действительно не доходило. Я могу не пережить этого.

Черт возьми, я могу не пережить сегодняшнюю ночь.

Я знаю, насколько жестокими могут быть эти парни из Братвы. Я слышала истории. И прямо сейчас, когда я смотрю на платье на кровати, в моей голове прокручиваются сотни сценариев насилия, каждый из которых хуже предыдущего.

Просто одевайся, Лиллиана. Это будущее. Это настоящее, и, если ты заставишь его ждать, ты будешь страдать сейчас. Это единственное, что заставляет меня двигаться. Я знаю, каково это, терпеть гнев моего отца, и заставлять его ждать именно сегодня было бы не в моих интересах.

Платье бледно-голубого цвета, на несколько тонов светлее моих глаз. У него облегающий лиф с глубоким вырезом, который опускается низко, на несколько дюймов выше моего пупка, материал достаточно плотный, чтобы удерживать мою грудь на месте. Плечи шириной в несколько пальцев удерживаются серебряными застежками в форме роз, которые легко расстегиваются, а юбка облегает мою фигуру, до ступней с разрезами до бедер с обеих сторон. Это платье, предназначено для демонстрации всех моих лучших качеств, платье, предназначено для того, чтобы выставить меня напоказ.

У меня нет выбора, кроме как надеть его. Оно красивое, но я чувствую себя в нем обнаженной, хотя на самом деле ничего не видно, кроме моего декольте и длинных ног с обеих сторон. Это не неприлично, но это ощущается так, потому что привлекает внимание ко всему, на что мужчина мог бы захотеть взглянуть. Не помогает и то, что, согласно инструкциям, которые мне дали, под ним на мне ничего не должно быть. Ни лифчика, ни трусиков.

Только платье, а под ним я голая. Я, подношение, вся я стану доступной для человека, которому меня приносят в жертву.

Я стараюсь не думать об этом, пока выполняю остальные действия. Легкий макияж, длинные завитые волосы, распущенные по плечам. Немного розовой помады, чтобы подчеркнуть мои полные губы. Тонкая подводка, золотистые тени и тушь для ресниц, чтобы мои глаза казались больше. Мои ногти были ухожены, волосы подстрижены и подкрашены. Больше ничего нельзя было сделать, чтобы я выглядела еще красивее. Я должна была чувствовать себя польщенной этим, но я этого не чувствую. Я чувствую отвращение. И сегодня вечером мне придется попытаться скрыть это. Или, может быть, я не буду. Может быть, ему будет все равно.

Мой отец такой же элегантный, когда я встречаю его внизу. Он ждет у двери, волосы зачесаны назад, в отглаженном костюме. Его взгляд скользит по мне так, как ни один отец никогда не должен смотреть на свою дочь, оценивая, насколько я сексуальная. Насколько вероятно, что я сделаю Пахана стоячим, так, что он не сможет это игнорировать.

— Прелестно, — бормочет он, кружа меня. — Абсолютное совершенство. — А затем он снова поворачивается ко мне лицом, подставляя мое лицо свету, изучая мой макияж. — Пока ты держишь рот на замке, пока он не потребует иного, эта ночь должна пройти идеально.

Конечно, он не мог сделать мне комплимент, не оскорбив меня. Меня всю жизнь учили быть очаровательной и хорошо говорить, именно для этой ночи. Хотя, у меня острый язычок, когда я начинаю себя не контролировать, чем вывожу его из себя. Сегодня вечером я сделаю все возможное, чтобы сохранить это в тайне. Хотя бы ради себя самой.

Снаружи нас ждет Uber. Мой отец запирает дверь, его рука на моем локте, когда он направляет меня к ожидающему внедорожнику, черному с тонированными стеклами, я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Это идеальная аллегория всей жизни моего отца, нечто очень похожее на то, что он хотел бы иметь, но дешевая имитация этого. Не его собственный пуленепробиваемый внедорожник, на котором можно разъезжать, но что-то, что позволит ему представить, что однажды у него это может быть.

Я хочу сказать ему, что даже если все пройдет безупречно, он никогда не будет никем, кроме как кем-то на службе у более могущественных людей. Что он никогда не будет с Паханом, даже его заместителем в команде. Он по-прежнему будет лакеем, даже если он войдет в узкий круг, и однажды его амбиции превзойдут его махинации, и он окажется разорванным на куски на дне реки Чикаго. Но я держу язык за зубами. В конце концов, я хотела бы, чтобы это все еще было у меня во рту, когда все это закончится, я бы не удивилась, если бы мой отец поделился с Паханом идеями о том, какие развратные вещи он мог бы со мной проделать, наслаждаясь мной.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю, когда сажусь в машину. В салоне прохладно и пахнет чистой кожей, а на спинке сиденья передо мной стоит бутылка воды. Я тянусь к ней, и мой отец мгновенно отводит мою руку, когда водитель отъезжает от тротуара.

— Я не знаю, как долго Пахан заставит нас ждать, — говорит он низким, резким тоном. — Я не потерплю, чтобы ты спрашивала, где ты можешь поссать тем временем, и рисковала оказаться не готовой, когда он позовет нас.

Я сжимаю зубы, но не сопротивляюсь. В этом нет смысла. У меня пересохло во рту и перехватило горло, а вид воды и то, что мне в ней отказывают, заставляет меня хотеть ее еще больше. Но я знаю, как мой отец любит контроль. Мне вообще не следовало тянуться к ней.

Просто терпи, и все это довольно скоро закончится. Так или иначе.

Я задалась вопросом, куда мы отправимся: в пентхаус в районе Голд-Кост или куда-нибудь еще дальше. Оказывается, последнее, мы выезжаем на окраину города, по длинной улице, полной ухоженных деревьев и лужаек, с раскидистыми особняками, вплоть до одной улицы, где нет ничего, кроме единственного особняка в самом конце, уединенного и обнесенного стеной, с другим забором за ним и будкой охранника.

Я мельком вижу лицо водителя в зеркале заднего вида. Он выглядит смущенным, и кто может его винить? Он, вероятно, не рассчитывал подъехать к особняку, охраняемому вооруженными людьми, за тридцать долларов туда и обратно. Я сомневаюсь, что мой отец собирается дать ему хорошие чаевые.

— Скажи им, что у Ивана Нарокова назначена встреча, — резко говорит мой отец с заднего сиденья. — Они могут проверить, если хотят. Моя дочь здесь, со мной.

Я вижу, как кадык водителя подпрыгивает у него в горле, когда он кивает и опускает окно. Раздается раскат грома, и я вижу, как дождь начинает стекать по тонированным стеклам, когда одетый в черное охранник с важным видом подходит к машине, казалось бы, не заботясь о том, что промокнет. Трудно сказать, учитывая угол, под которым я смотрю, и тот факт, что одежда охранника означает, что он почти сливается с темнотой.

Водитель повторяет то, что сказал мой отец.

— Я просто доставил их, — добавляет он, его голос становится прерывистым. — Я не имею к этому никакого отношения.

Охранник ухмыляется.

— Конечно, сынок, — говорит он водителю, его глаза блестят, как будто он наслаждается дискомфортом другого мужчины. Водитель молод, возможно, чуть за двадцать. Вероятно, это его вторая работа, благодаря которой он заканчивает колледж. Мне становится дурно от мысли, что с ним может случиться что-то плохое из-за того, что он согласился на эту поездку.

Охранник говорит что-то, чего я не слышу, в рацию у него на плече. Мгновение спустя раздается треск, или мне так кажется, его трудно расслышать из-за постоянно усиливающегося дождя, и охранник машет рукой в сторону дома. Железные ворота внешнего забора медленно со скрипом открываются, и охранник кивает.

— Вы можете проехать вперед. Я рекомендую оставить их у входа и ехать своей дорогой, — добавляет он, и водитель становится еще бледнее.

— Черт, — бормочет он себе под нос, но все равно жмет на газ, проезжает через ворота и едет по подъездной дорожке ко второму ряду ворот. Его пальцы барабанят по рулю, и я могу сказать, что он хочет убраться отсюда поскорее.

Я не осуждаю его. Я тоже.

В моей голове вспыхивает фантазия, в которой я выталкиваю своего отца из машины и подкупаю водителя всем, что он хочет: киской, ртом, всем, что я могу предложить, чтобы он увез меня отсюда и как можно дальше от Чикаго, насколько это возможно. Все то же самое, что и Пахану, использовать мою невинность, как ему заблагорассудится… За исключением того, что я думаю, этот мальчик был бы гораздо нежнее со мной, чем мужчина, которому меня передадут сегодня вечером. Но нет способа узнать. При такой власти невинно выглядящие мужчины могут быть такими же жестокими, и это в любом случае не имеет значения… у этого парня нет яиц.

Забавно об этом думать, учитывая, что я почти наверняка моложе его.

— Лиллиана. — Резкий голос моего отца прорезает воздух, и я прихожу в себя, вырываясь из фантазий о побеге. Дверь открыта, дождь льет как из ведра, и мой отец выглядит взбешенным. Он оглядывается и хватает зонтик с пола внедорожника.

— Это мое… — водитель слабо протестует, но все, что он еще собирался сказать, замирает у него на губах, когда мой отец бросает на него испепеляющий взгляд.

Зонт раскрыт, мой отец выскальзывает из машины, стоит под дождем, держа его для меня. Это самая добрая вещь, которую он когда-либо делал, и я знаю, что это не для моей пользы. Это для него, потому что Пахана не возбудит женщина, которая выглядит как мокрая кошка, с потекшей по лицу тушью.

Я иду по подъездной дорожке на своих высоких каблуках, пока мы идем, мой отец делает все возможное, чтобы разделить со мной зонт. Позади себя я слышу визг колес, когда водитель убирается к чертовой матери, так быстро, как только может, и я его не виню.

Я бы тоже так сделала, если бы могла.

Двери у входа в особняк огромные, деревянные и позолоченные, и они распахиваются при нашем приближении, без сомнения потому, что кто-то увидел нас через систему безопасности. Мы входим в фойе с мраморным полом, нас приветствует высокий, сурового вида мужчина в черном костюме, и сразу за ним я вижу еще больше охранников, стоящих по бокам от выхода из фойе.

— Я возьму ваш зонтик, мистер Нароков, — говорит мужчина, протягивая к нему руку. — Возможно, вам нужно полотенце, чтобы вытереться, сэр?

Он смотрит на меня, его глаза никогда не опускаются ниже моего подбородка, воплощение приличия. Единственный мужчина, который, вероятно, не воспользуется шансом полюбоваться сегодня вечером, думаю я про себя, поджимая губы, чтобы сдержать приступ истерического смеха. Если я начну, я не остановлюсь, и это никому не принесет пользы.

Меньше всего мне.

— Да, спасибо. — Голос моего отца изменился. В нем сквозит неподдельная уверенность, которую я лично считаю совершенно незаслуженной, но он играет в игру. Я стою там, ожидая указаний, потому что ничто в сегодняшнем вечере не зависит от моего выбора. Я просто шахматная фигура, и я жду, когда меня переместят на доске в этой партии.

Мужчина в черном уходит и возвращается с накрахмаленным белым полотенцем. Он передает его моему отцу, который вытирает им волосы, лицо и руки, прежде чем провести пальцами по волосам так, чтобы они были зачесаны назад с темными вмятинами по краям, где линия роста волос редеет.

— Следуйте за мной, пожалуйста, — говорит мужчина, и мой отец повинуется. Он бросает на меня острый взгляд, и я делаю то же самое, мои каблуки стучат по мрамору, когда нас выводят из фойе, мимо охраны, по коридору к другой высокой позолоченной двери.

Пахана нет внутри. Это то, что выглядит как официальная гостиная: блестящие паркетные полы, высокие книжные полки и кожаные диваны, обрамляющие каменный камин. По обе стороны от камина расположены огромные застекленные окна, по которым струится дождь.

— Кто-нибудь придет за вами, когда мистер Васильев будет готов, — говорит мужчина в черном костюме, а затем выходит, закрывая за собой тяжелую дверь и оставляя нас одних.

Я опускаюсь на один из кожаных диванов, чувствуя, как у меня немного дрожат колени. Я не знаю, должна ли я сесть, но мне все равно. Никто не должен долго стоять на четырехдюймовых каблуках.

Мой отец смотрит на меня, но не говорит мне встать. Я чувствую, как мое сердце бьется в груди в тяжелом ритме, и я пытаюсь сосчитать каждое биение, на чем-то сосредоточиться, кроме того, что будет дальше. Если я позволю своему разуму разгуляться, ужасы, которые я придумаю, будут слишком ужасны, чтобы с ними справиться. За эти годы я очень хорошо научилась контролировать свой страх. Я считала удары сердца, считала вдохи, считала секунды до того, как что-то закончится. Считала удары хлыста по моей коже…

Я чуть не выпрыгиваю из своей кожи, когда открывается дверь, и в комнату доносится резкий голос с сильным акцентом.

— Вас ждут. Следуйте за мной.

Я автоматически встаю, не дожидаясь указаний, разглаживаю руками юбку.

Настал момент расплаты.

НИКОЛАЙ

Едва я выхожу из кабинета отца, как нежная рука хватает меня за рубашку и тащит в соседнюю комнату.

— Николай! — Моя сестра, Марика, смотрит на меня с яростным выражением на лице. Несмотря на то, что она на фут ниже меня и на сотню фунтов легче, над ее гневом не стоит насмехаться. Прямо сейчас она выглядит так, словно хочет выцарапать мне глаза. — Ты же на самом деле не собираешься соглашаться с этим, не так ли?

— Ты не должна подслушивать. — Я хотел бы сказать, что у нашего отца есть слабость к своей дочери, но я давно знаю, что у моего отца есть слабости не там, где кого-то это касается. Если бы он узнал, что Марика подслушивала, она была бы наказана.

— Меня никогда не поймают. — Фыркает она, убирая с лица свои белокурые волосы, серо-голубые глаза того же оттенка, что и у меня, сверкают на мне. — Ты не можешь быть серьезным. Ты собираешься забрать эту бедную девушку и…

— Ты даже не знаешь, кто она.

— Это не имеет значения. — Марика топает миниатюрной ножкой. — Что, если бы это была я? Что, если бы наш отец отправил меня трахаться с каким-нибудь мужчиной просто так…

— Этого никогда не случится, и ты это знаешь. Ты дочь Пахана. За кого бы ты ни вышла замуж, тебя выберут лично.

Она морщит нос.

— Ты все еще упускаешь суть.

Я провожу рукой по волосам, вздыхая.

— Марика, будь разумной. Ты действительно думаешь, что я собираюсь причинить ей боль?

— Ты не можешь согласиться с этим и не навредить ей.

— Если ты подслушивала, значит, ты слышала весь разговор. Наш отец очень доволен собой за то, что додумался до этой идеи. Ты знаешь, я не могу сказать ему "нет".

Она поджимает губы. На это нет ответа, она знает не хуже меня, что в словаре нашего отца нет такого слова.

— Что ты собираешься делать? — Спрашивает она наконец.

— Ты же знаешь, я не причиняю вреда женщинам. Я не против насилия, но я не буду этого делать.

— Ты же не собираешься… — Марика тяжело сглатывает. — Заставлять ее?

Мое лицо искажается, и я пристально смотрю вниз на свою младшую сестру.

— Я никогда в своей гребаной жизни не принуждал женщину. — Слова звучат резче, чем я хотел бы, но я не извиняюсь. Сама идея оскорбительна. — Конечно, я, блядь, не собираюсь этого делать.

— Технически готовность не означает…

— Боже, Марика. Я, блядь, это знаю. — Я снова провожу пальцами по волосам. — Я разберусь с этим. Может быть, я просто оставлю ее у себя на несколько дней, заставлю их думать, что я ее трахнул, а потом позволю ей уйти. Звучит так, будто ее отцу все равно, что с ней будет потом. Я дам ей немного денег, а затем отправлю ее восвояси.

— Как шлюху?

— О, прекрати возмущаться. — Я свирепо смотрю на нее. — Я обожаю тебя, Мари, но ты не хуже меня знаешь, что в этом мире очень мало вариантов, и еще меньше для таких девушек, как ты и она. Вы можете находиться на разных концах спектра, но это, черт возьми, одно и то же.

— Что, если ты захочешь ее? — Марика закусывает губу. — Ты все еще соберешься оставить ее в покое?

Я не могу поверить, что веду этот гребаный разговор, но Марика похожа на бульдога, когда речь заходит о чем-то, на чем она зациклилась. Она не успокоится, пока не получит ответ, который ее удовлетворит.

— Тогда я найду другую женщину, которую захочу, — говорю я ей категорично. — Я могу получить практически любую женщину, которая мне понравится добровольно, и, если я захочу чего-то более мрачного, я заплачу за это. Мне не нужно нарушать свой собственный моральный кодекс, чтобы трахаться. — Я прищуриваюсь. — Теперь, могу я прекратить этот разговор со своей чертовой сестрой?

— Отлично. — Марика толкает дверь, отступая в сторону. — Но тебе лучше не лгать мне.

Я закатываю на нее глаза и выхожу из комнаты.

Вся эта ситуация сильно заводит меня. Мне предлагают то, от чего мало кто из мужчин отказался бы. Невинную девушку, совершенно нетронутую, с которой я могу делать все, что захочу. Делать с ней все, что захочу, и ее отказ, если бы он последовал, не имел бы значения. Она была бы моей все равно.

Я не могу притворяться, что эта мысль меня не возбуждает. Не насилие, присущее этому, а идея лишить эту девушку, кем бы она ни была, ее невинности. Я даже еще не знаю, как она выглядит, но я не сомневаюсь, что она красива. Этого было бы достаточно, и она была бы моей столько, сколько я захочу.

Я чувствую, как у меня встает, когда я возвращаюсь в свою комнату, чтобы переодеться, просто при мысли, что я испытываю тоску по девушке, которую я еще даже не видел и не собираюсь делать ее своей. Сама идея этого…

Я устал от заискивающих женщин, которым не терпится трахнуть наследника миллиардера из самой опасной чикагской братвы, женщин, которые пускают слюни и раздвигают губы и ноги при мысли о том, чтобы позволить убийце трахнуть их в открытую. Я также устал от шлюх: женщины, которым я могу заплатить, охотно позволяют мне время от времени наслаждаться темными вещами, которых я жажду. В этом больше нет ничего нового. Это начинает казаться пустым, неудовлетворяющим.

Я не хочу причинять боль этой девушке. Не совсем. У меня есть свои причуды, но женщины, с которыми я получаю удовольствие, охотно подчиняются. У такого человека, как я, погрязшего в насилии и крови, должен быть кодекс. Черта, которую он не переступит, иначе он станет никем иным, как монстром. Социопатом.

Распахивая дверь в свою комнату, я пытаюсь выкинуть мысль о ней из головы: изображение полных губ, раскрытых для моего члена, широко раскрытых, умоляющих глаз, смотрящих на меня, когда я толкаюсь в ее рот. Звук милого голоса, умоляющего, когда я впервые проникаю в ее тугую, девственную киску, умоляющего меня сначала остановиться, а потом не останавливаться, как только я покажу ей, насколько это может быть хорошо. И позже, ее задница…

Я мог бы взять каждую ее частичку. Осуществить каждое грязное желание и фантазию, которые у меня когда-либо были. Я мог бы открыть для нее целый мир удовольствий, показать ей, как глубока может быть тьма и как хорошо, может быть на дне этого глубокого колодца. Но сначала мне пришлось бы преодолеть ее сопротивление. И на этом фантазия заканчивается, потому что она не была бы со мной добровольно, а я не могу смириться с этим.

Каждая вторая женщина, которой я когда-либо показывал эту тьму, умоляла об этом, но только потому, что они надеялись, что, если они понравятся мне, я вознагражу их… деньгами, связями или, что самое бредовое, предложением руки и сердца. И лишь изредка, потому что они действительно хотели меня. Эта девушка ничем не отличалась бы, напоминаю я себе, потирая ладонью твердые очертания моего члена. Она подчинилась бы, потому что ее заставляют. Не потому, что она желает меня.

Мой член пульсирует под моей рукой, и я расстегиваю рубашку другой рукой, продолжая поглаживать себя снаружи брюк. Это мало облегчает боль, но у меня есть время. И я намерен отправиться на эту встречу с ясной головой, а не с упрямой эрекцией, как у подростка, впервые прикоснувшегося к паре сисек.

Я, конечно, приму предложение моего отца. Я заберу девушку и буду держать ее у себя, пока не пройдет достаточно времени, не прикасаясь к ней. А потом я дам ей немного денег и освобожу ее.

Маленький зайчик окажется в ловушке, которого волк предпочтет не есть.

Боже, держу пари, что она была бы чертовски вкусной.

У меня текут слюнки при мысли об этом, о том, чтобы привязать ее к кровати и довести ее до первого оргазма своим языком, слушать, как она умоляет об этом, пока не доставлю ей удовольствие. Я отбрасываю свою окровавленную рубашку в сторону, направляясь в ванную, расстегиваю молнию на брюках и освобождаю свой ноющий член.

Я уже поглаживаю его к тому времени, как встаю под горячую струю воды в душе, прижимая большой палец к набухшей головке и издавая стон. Я не отошел от фантазии о том, чтобы съесть девственную киску этой девушки, и я почти чувствую ее вкус на своем языке… какая же она будет сладкая. Какая нетерпеливая, как только познает это удовольствие.

Представление ее образа, в моей голове как в тумане. Блондинка, брюнетка, рыжая, это не имеет значения. Я почти чувствую мягкость ее кожи под моими руками, то, как она выгибается дугой, трется о мой язык, умоляя, быструю пульсацию ее клитора, поток возбуждения по моему языку, когда она кончает. С моего члена капает предварительная сперма на мою руку, мои бедра сжимаются в кулак, когда я представляю это все.

Она бы испугалась, как только поняла, что будет дальше. У меня нет иллюзий, что я какой угодно, только не большой. Она была бы более чем немного напугана моим членом, но я позволил себе потакать этой идее, представляя ее широко раскрытые от испуга глаза, когда я подношу его к ее девственному входу, слишком толстый для нее, даже с учетом того, что ее возбуждение усиливается. У меня нет намерения действовать на основе фантазии, позволять себе такое… это всего лишь фантазия: писк ужаса, когда я прижимаюсь к ней, растягивая ее, ее момент боли с широко раскрытыми глазами, прежде чем я позволю ей приспособиться. У моего маленького зайчика, попавшего в ловушку нет выбора, кроме как подчиниться.

Блядь.

Я не могу пройти мимо этого образа, ее полные губы приоткрыты в смешанном крике страха, боли и зарождающегося удовольствия, когда я толкаю свой слишком большой член в ее нетронутую киску. У меня спазм в кулаке, струя спермы ударяется о стену душа, когда мои бедра дергаются, мои пальцы сжимаются на кафеле, где я напрягся, когда я вонзаюсь в ничто, представляя вместо этого тугую, сжимающуюся киску вокруг моего члена. Представляя, как хорошо она будет себя чувствовать, когда я наполню ее своей спермой.

Я чувствую почти головокружение, когда последние капли спермы вытекают из моего члена, мои пальцы поглаживают ствол, пока я выдавливаю из него последние капли, желая, чтобы я осушил себя досуха. Я хочу, чтобы у меня была ясная голова, когда я встречу эту девушку. Я не хочу, чтобы у меня был шанс предать свой собственный моральный кодекс, единственные остатки человечности, за которые я могу цепляться в мире, который требует, чтобы я был монстром ради власти и семьи.

Если я причиню ей боль, я стану точно таким же, как мой отец. Я всю свою жизнь пытался не быть таким. Я не намерен позволять одной женщине сломать меня.

Моя голова действительно проясняется, когда удовольствие спадает. Я заканчиваю принимать душ, выхожу и вытираюсь, выбирая костюм для вечерней встречи. Мой отец не будет ожидать от меня ничего меньшего, чем совершенства, безупречного наследника, которого он вырастил, утонченности и элегантности, жестокости и насилия, воплощенных в одном идеально отточенном человеке.

Спускаясь вниз, я больше не вижу Марику, и я рад. Я не хочу слушать еще одну ее лекцию, не сейчас, когда я сосредоточен на предстоящей ночи. Все, что мне нужно сделать, это убедительно принять предложение, и тогда я смогу спрятать девушку в одной из своих квартир, с глаз долой и из сердца вон, пока не пройдет достаточно времени, чтобы я мог отослать ее прочь.

Я иду по коридору в кабинет моего отца. Это комната с подчеркнуто мужским интерьером; книжные полки из красного дерева, еще один длинный письменный стол из красного дерева, позолоченная барная тележка и кожаные кресла с подголовниками рядом с камином. Сейчас он стоит перед незажженным камином, потягивая водку из стакана, отвернувшись от меня. Он не поднимает глаз, когда я вхожу, и я иду налить себе выпить, не утруждая себя ожиданием приглашения. Об этом он тоже ничего не говорит. Он медленно поворачивается ко мне лицом, бутылка водки звякает о хрусталь, и я вижу задумчивый взгляд в его глазах.

— Нарокова и его дочь сейчас ведут к нам. — Он прищуривается, глядя на меня. — В конце концов, я подумывал забрать ее себе. Подобное предложение такое заманчивое. Но у меня может быть любая дочь-девственница, какая мне понравится. Я мог бы приказать любому из моих людей отдать мне своих дочерей, и они бы сделали это из страха передо мной. Гораздо интереснее отдать ее тому, кого она не ожидает, тебе не кажется?

Я не уверен, в какую игру играет мой отец, но я киваю.

— Ты никогда не просил ни о чем подобном. — Он делает глоток водки, оценивая меня. — Ты тоже мог бы получить любую из них. Ты сын Пахана. Разве это не то, чего ты жаждешь? Девственницу в твоей власти? Девушку, которой приказано лечь в твою постель? Это исключительное удовольствие.

В глубине моего сознания звучит предупреждение. Мой отец гордится жестоким сыном, которого он вырастил, тем, что я не отступаю перед насилием и кровью. У меня возникает внезапный, глубокий страх, что он планирует испытать мои пределы. Чтобы увидеть, как далеко я могу зайти, проверяя пределы моей порочности.

Я успокаиваю себя. Конечно, есть некоторые границы, которые даже мой отец не переступит, то, чего он не потребует от собственного сына. Мне нужно будет только согласиться, а не доказывать, что я готов нарушить их.

Я слышу звук шагов в коридоре и цоканье каблуков по паркету. Она за дверью. Глубоко внутри меня все сжимается от предвкушения, которое я не могу игнорировать. Меньше часа назад я фантазировал об этой девушке, покрывая стену моего душа своей спермой, когда представлял ее себе. Сейчас я узнаю, кто она и какая. Это будет испытанием моей воли, но я никогда не был из тех, кто ломается, когда мне бросают вызов.

Дверь открывается. Первым входит ее отец, высокий, долговязый мужчина с лицом, которое выглядит так, словно легко треснуло бы под моим кулаком, если бы я того пожелал. Мужчина, от которого разит слабостью с того момента, как я посмотрел в его глаза. Прекрасно, он не понравился мне с самого начала… но затем он отходит в сторону, и я снова слышу стук каблуков.

Дверь открывается немного шире, и она входит внутрь.

ЛИЛЛИАНА

Когда я вхожу, в комнате двое мужчин.

Один из них, несомненно, Пахан. Он старше моего отца, с тщательно зачесанными назад седыми волосами и чисто выбритой челюстью, которая, возможно, когда-то была сильной, но теперь, в его преклонные годы, под ней появились щеки. Его костюм тщательно сшит, его линии пытаются скрыть жир, который занял место того, что когда-то, вероятно, было мышцами, а его лицо заострено. Однако его глаза, голубые и холодные, проницательны и настороженны. Он смотрит на меня, и я вижу похоть, от которой мой желудок скручивается от тошноты, когда его взгляд скользит по моему телу, вбирая в себя каждый его дюйм.

Другой мужчина моложе, скорее всего, ему от двадцати пяти до тридцати, но он достаточно похож на мужчину рядом с ним, чтобы я поняла, что это, должно быть, сын Пахана, без того, чтобы мне об этом сказали. Он воплощение красоты, каким, я ожидаю, когда-то был его отец. У него густые темные волосы, точеное, великолепное лицо и те же голубые глаза. Его тело, сплошные мускулы, обтянутые сшитым на заказ костюмом цвета древесного угля, и все в нем кричит о силе и контроле. Его взгляд тоже скользит по мне, но более бесстрастно. Как будто его не интересую я и то, что я могу предложить.

Я ловлю себя на том, что жалею, что меня не отдали этому мужчине, тому, кто, похоже, не хочет меня. Может быть, тогда я была бы избавлена от ожидающей меня судьбы, но я вижу неприкрытое желание на лице Пахана, и мне интересно, смогу ли я вообще выйти из этой комнаты без того, чтобы меня не трахнули. Он выглядит так, как будто хочет проглотить меня целиком, грязный уебищный старик, пускающий слюни из-за девушки, которая, вероятно, лет на сорок моложе его, если не больше.

Я не знаю, как я переживу лишение девственности без рвоты. Это, если не что иное, вероятно, станет причиной того, что в конце меня убьют.

Мой отец почтительно склоняет голову.

— Пахан. Позвольте мне представить мою дочь, Лиллиану Нарокову.

Я знаю, чего от меня ждут. Я сцепляю руки перед юбкой, наклоняю голову, не отрывая взгляда от блестящего деревянного пола передо мной.

— Очень приятно, — бормочу я, хотя это совсем не так.

Вероятно, это будет худшая ночь в моей жизни, и это большое достижение. Ура мне!

— Хм. — Говорит Пахан. — Ты пришел сюда, чтобы предложить ее мне, Нароков? За место в моем ближайшем окружении, да?

— Да, это так. — Голос моего отца заискивающий. Я ловлю себя на том, что хочу, чтобы Пахан разозлился на это и пристрелил его на месте. Даже если это закончится и моей собственной смертью, было бы приятно знать, что все это было напрасно, и мой отец в конце концов не получил того, чего хотел.

— Это отличное предложение. — Мужчина постарше подходит ко мне, держа в руке хрустальный бокал с водкой. Его взгляд снова скользит по мне, как у собаки, пускающей слюну на сырой стейк. Он обходит меня кругом, и все, что я могу сделать, это стоять прямо и неподвижно под тяжестью его оценивающего взгляда.

Другой мужчина ничего не делает. Он ничего не говорит. Он стоит очень неподвижно. Я не отрываю глаз от пола, но ловлю себя на мысли, что мне интересно, что бы я увидела на его лице, если бы подняла глаза.

— Я испытываю искушение согласиться и взять ее для себя, — продолжает Пахан, и мое сердце замирает в груди. Что это значит? Меня же и предлагают ему. Какие еще есть варианты? Есть отрицание, но мысль об этом вызывает у меня такую же тошноту, как и возможность принятия. Я не переживу своего возвращения в дом моего отца, если Пахан отвергнет его предложение.

Пахан замолкает, возвращаясь на свое место перед камином. Я чувствую напряжение моего отца, гнев, исходящий от него, когда он рассматривает возможность того, что вся его работа и инвестиции были напрасны. Мне почти нравится Пахан за то, что он заставляет его потеть. Может быть осознание этого, поможет мне пройти через это, если он возьмет меня.

— Но мой сын, Николай… — Пахан бросает взгляд на бесстрастного мужчину рядом с ним. — Я думаю, он заслужил награду. Поэтому я приму твое предложение, Нароков. От имени моего сына, если он этого пожелает. Но я думаю, что сначала ему следует поближе присмотреться к девушке. Чтобы убедиться, что она соответствует его стандартам. — Он указывает на мужчину рядом с ним… Николая. — Подойди ближе, сынок. Посмотри на нее и скажи мне, что ты думаешь.

Никаких колебаний, но я чувствую, что Николай не хочет. Я не уверена почему, и это выбивает меня из колеи. Быть отданной Пахану было бы достаточно плохо, но я, по крайней мере, знаю, чего он хочет. Этот же человек ведет себя странно, и это пугает меня еще больше. Минуту назад я хотела, чтобы это был он. Теперь, когда это действительно может быть он, я задаюсь вопросом: не ошибалась ли я?

Николай останавливается передо мной. Он протягивает руку, приподнимая мой подбородок так, чтобы я смотрела на его лицо, и его прикосновение удивительно нежное, сдержанное, как будто он прилагает усилия, чтобы быть таким. Его пальцы приподнимают мое лицо, и мой взгляд встречается с его.

Вблизи его глаза потрясающие. Я вижу, что они серо-голубые, и сейчас в них бурлят эмоции, которые я не могу прочитать. Его лицо еще красивее, чем я заметила сначала, воплощение каменной мужественности, и у меня возникает внезапное желание протянуть руку и провести пальцами по его острой челюсти. Что блядь со мной не так? Я немедленно подавляю это, сжимая кулак, и тут же сожалею о своем движении. Я должна была знать, что это будет иметь последствия.

— Она выглядит так, как будто в ней есть немного огня, — ворчит Пахан с довольной ноткой в голосе, как будто он наслаждается шоу. — Я полагаю, тебе это может понравиться. Не так ли, сынок?

— Конечно. — Голос Николая ровный и дымчатый, обволакивающий меня, как бархат. Что-то сжимается глубоко в моем животе, что-то, чего я не понимаю. Я сжимаюсь сильнее, когда он проводит большим пальцем по моей челюсти, до моей полной нижней губы, прижимаясь к ней, и что-то в этих бурных глазах разгорается.

Его рука опускается.

— Я возьму ее. — Его голос ровный и бесстрастный, и Пахан сужает глаза.

— Как ты можешь быть уверен наверняка? — Он кивает в мою сторону. — Ты очень мало рассмотрел ее. Возможно, ей следует снять платье, чтобы ты мог быть уверен, что ее тело нравится тебе.

О боже, пожалуйста, нет. Как я раньше не подумала о такой возможности, во всех моих жутких фантазиях? Я не думала о том, что меня заставят раздеться догола перед моим отцом и этими двумя другими мужчинами. Стыд от этого жарко разгорается у меня в животе, подступая к горлу, слезы подступают к глазам. У меня под платьем ничего нет, и я с болезненным ощущением понимаю, что это было именно по этой причине. Мой отец это предвидел.

Челюсть Николая сжимается, и я чувствую слабый проблеск надежды, каким бы глупым он ни был. Что, если он не так плох? Возможность кажется смехотворной, но я цепляюсь за нее.

— Если мне доверяют ее невинность, — спокойно говорит он, — то я бы предпочел быть единственным мужчиной, который видит ее обнаженной. В конце концов, на такое красивое произведение искусства лучше всего смотреть только одной парой глаз. — Он смотрит на меня, жар в его взгляде темнеет. — Если она — моя награда, то я буду единственным, кто наслаждается ее прелестями во всех их многочисленных проявлениях.

Пахан издает хрюкающий звук, делая еще один влажный глоток своей водки. Мое сердцебиение замедляется, облегчение захлестывает меня, но только на мгновение.

— Тогда, по крайней мере, протестируй ее, — рычит он. — Я не верю этому мужчине на слово, что она нетронута. — На его лице застывает предвкушающее выражение, как будто он ждет, что произойдет дальше.

Что-то мелькает в глазах Николая. Что, черт возьми, это значит? Интересно, мое сердце снова учащенно бьется, когда Николай подходит ближе ко мне. Он стоит передо мной, его тело загораживает мое от взглядов двух других мужчин в комнате, и он заполняет все пространство, его мускулистое тело излучает тепло.

У меня никогда не было мужчины так близко ко мне. Все в нем кричит об опасности. Он нависает надо мной, его глаза сейчас затуманиваются, а одна рука лежит на моей талии, длинные пальцы впиваются в меня, когда он смотрит вниз на мое лицо.

— Не двигайся, зайчонок, — бормочет он, и это прозвище повергает меня в абсолютную неподвижность, когда я чувствую, как его рука сжимает мою юбку, приподнимая ее, чтобы он мог просунуть руку под нее.

О боже. Мое сердце бешено колотится в груди, ощущение болезненное. Мне кажется, что я не могу дышать, как будто я могу потерять сознание и рухнуть на твердый деревянный пол. Я понятия не имею, что этот человек собирается со мной сделать. Ужас наполняет меня, и что-то еще тоже, когда я чувствую, как его рука скользит под мою юбку, материал обтягивает его мускулистое предплечье. Жар, которого я никогда раньше не испытывала, расползается по моей коже. Его пальцы касаются натянутой кожи моего живота, чуть выше вершины бедер. Я понимаю, что он собирается сделать, и эти острые слезы стыда снова жгут мне глаза.

Я хочу умолять его не прикасаться ко мне вот так, не перед моим отцом и его, если бы я только могла как-то отговорить его от этого, но я знаю, что это бесполезно. Меня привели сюда для удовольствия Пахана, и, похоже, что ему доставляет удовольствие и то, что он отдает меня своему сыну, и то, что его сын унижает меня здесь, в этой комнате, так или иначе.

Попрошайничество только усугубит мой позор.

Я вздергиваю подбородок, вызывающе глядя на Николая, пока его пальцы скользят ниже. Мне было приказано побриться наголо, и я это сделала. Моя киска мягкая и гладкая, и я вижу, как его челюсть сжимается, когда он прикасается ко мне, его губы сжимаются, когда один палец скользит по шву между моими бедрами. По моей коже снова разливается тепло. Он еще даже не проник между моих складочек, а я уже чувствую, как что-то покалывает меня, тревожное ощущение, от которого мне хочется ерзать, но я держу себя прямо и неподвижно, отказываясь даже вздрагивать, когда его палец касается моих внешних складок, его глаза сужаются, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Ну? — Требует Пахан. — Она кажется нетронутой?

— Это так, зайчонок? — Голос Николая низкий и грубый, как бы приглушенный. Интересно, если я посмотрю вниз, увижу ли, что он возбужден. Я чувствую странное, порочное искушение сделать именно это, но я заставляю себя выдержать его взгляд. Я не хочу, чтобы он заметил малейший интерес с моей стороны. — Ты невинна, как утверждает твой отец?

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Я безмолвно киваю, мой язык прилип ко рту.

— Используй слова, зайчонок. — Николай потирает палец взад-вперед. — Ты не тронута?

— Д-да. — Мне удается выдавить это слово. — Я девственница, если это то, о чем ты спрашиваешь.

— Никто не трогал? — Его палец проникает между моих складочек, и я чувствую, как его кончик касается моего клитора.

Я почти задыхаюсь. Мне с трудом удается подавить звук, заставляя себя молчать. Его палец постукивает по мне, в этом чувствительном месте, и его глаза сужаются снова.

— Ты трогала себя здесь, Лиллиана?

Это первый раз, когда он использовал мое имя. Шок от этого, рычания его глубоким голосом с акцентом, сотрясает меня, и, к моему вечному унижению, я чувствую, как пульсирует кончик его пальца… и впервые в жизни я мокрая.

— Ответь мне, — бормочет он предупреждающим тоном. — Знаешь, ни у кого здесь нет бесконечного терпения, зайчонок.

Я не хочу ему отвечать. Но я выдавливаю из себя слова, зная, что не могу испытывать свои возможности здесь. Не сегодня. Если меня отправят домой, моя жизнь закончится до восхода солнца. Мое стремление выжить сильнее, чем чувство стыда.

— Нет, — шепчу я. — Никогда.

Глаза Николая слегка расширяются, как будто мне удалось удивить этого человека. В этом есть намек на удовлетворение, если это правда. Его палец немного сильнее прижимается к моему клитору, и я снова подавляю вздох.

— Никогда? — Его палец потирает взад-вперед, совсем чуть-чуть, и я чувствую еще один постыдный поток возбуждения, влагу, собирающуюся вокруг его пальца. Мне кажется, я чувствую, как у меня по бедрам начинает стекать вода, а щеки пылают. Я чувствую на себе взгляды его отца и моего, и я начинаю задаваться вопросом, а не предпочтительнее ли смерть в конце концов.

— Мне трудно поверить, что ты никогда не прикасалась к этой прелестной киске. Никогда не заставляла себя кончать. — Второй палец проскальзывает между моих складочек, и они скользят ниже, к моему входу. — Но опять же, судя по тому, как ты пачкаешь мою руку…

— Я никогда не хотела, — яростно шепчу я, слова хрипят и застревают у меня в горле. — Мне все равно, веришь ты мне или нет. Это правда.

Это моя единственная бравада, все, на что я способна. И это правда. С тех пор как я стала достаточно взрослой, чтобы понимать, что такое секс, меня учили, что мое тело, моя сексуальность будут использоваться как инструмент продвижения моего отца. Секс всегда был угрозой. Обещание ужасающего конца моей невинности. Я никогда не прикасалась к себе. Я никогда не хотела этого, потому что, даже если я чувствовала малейший намек на возбуждение, я всегда помнила, что произойдет, когда ко мне прикоснется не моя рука.

У меня никогда не было причин хотеть этого.

Николай смотрит на меня, как будто определяет, лгу я ему или нет. Его кончики пальцев прижимаются к моему мокрому входу и погружаются внутрь совсем чуть-чуть, ища сопротивления. Для доказательства. Они остаются там на самые короткие секунды, и, к моему вечному ужасу, я чувствую, что сжимаюсь вокруг него. Я сжимаюсь вокруг его двух пальцев, как будто хочу, чтобы они были внутри меня, и я вижу, как его взгляд темнеет от внезапной, мгновенной похоти, которая пугает меня. А затем, так же быстро, все исчезает. Он вытаскивает руку из-под моей юбки, позволяя ей упасть на место, и кивает, поворачиваясь лицом к нашим отцам.

— Нароков говорит правду, — решительно заявляет он. — Она девственница, я уверен в этом.

— Ну что ж. — Пахан выглядит почти сожалеющим, как будто он передумывает отдавать меня. Он делает еще один глубокий глоток водки, его пристальный взгляд скользит по мне в последний раз. — Ты принимаешь предложение, сынок? Или мне следует отправить ее обратно с ее отцом?

Я напрягаюсь. Это момент, который решает, жить мне или умереть или, по крайней мере, проживу ли я немного дольше, после того времени, которое потребуется моему отцу, чтобы забрать меня домой, но и по факту я не знаю, что Николай со мной сделает.

Но я думаю, что это может быть лучше, чем то, что сделал бы его отец.

Николай смотрит на меня. Его бурный взгляд пробегает по моему телу, но он не такой развратный, как у Пахана. В нем есть похоть, но она другая. Мрачнее, как будто он борется с чем-то внутри себя. Как будто он не хочет меня. Увы, я этого не понимаю. Не могу прочесть его.

— Нет, — наконец говорит он, и я чувствую, как мой желудок опускается до кончиков пальцев на ногах. Я труп. Я чертовски мертва. Выражение лица моего отца тщательно скрывается, но я знаю, что скрывается под ним.

— Я не приму предложение забрать ее девственность, — продолжает Николай, и я в замешательстве смотрю на него. Что?

— Но, — говорит он, его голос внезапно становится твердым. — Я приму ее как невесту.

ЛИЛЛИАНА

Поначалу я думаю, что неправильно его расслышала. Я не могу понять. Невеста? Моя голова кружится от замешательства. Это не имеет смысла. Я чувствую себя ошарашенной, прикованной к своему месту в комнате, мои колени слабеют от шока.

Я не та девушка, которая выходит замуж за наследника Братвы. Мой отец… никто. Я и сама никто. Я не могу предложить ему ничего, кроме того, что было предложено сегодня вечером, а кроме этого, у меня нет никакой ценности. Это урок, который преподают мне с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы понимать. Нет причин, по которым такой мужчина, как он, захочет жениться на мне.

Мой отец выглядит пораженным, но склоняет голову:

— Это неожиданная честь, — удается ему. — Если это то, чего ты хочешь…

— Так и есть, — резко говорит Николай, обрывая его. — И пока она доставляет мне удовольствие, твоя голова останется нетронутой. Как и ее.

Я смотрю на отца Николая. Его лицо старательно ничего не выражает, и мое сердце колотится от ужаса, когда я думаю, что он думает о предложении сына. Он не может быть доволен этим. Даже я знаю, насколько это необычно и как нелогично.

Я не понимаю, зачем Николаю это делать.

Я подготовила себя, насколько это было в моих силах, к перспективе ночи с Паханом. Я пыталась подготовиться к тому, что бы это ни было. Я успокаивала себя, снова и снова, напоминанием, что, если я выживу, у меня будет свобода, когда все это закончится. Это была сделка, которую мне обещали. Моя девственность, ради жизни по моему выбору, когда я больше не буду нужна мужчине, которому меня отдали.

То, что предлагают сейчас, это не свобода. Это постоянная тюрьма.

— Нет. — Мои руки сжаты в кулаки, слово с трудом вырвалось из меня сквозь панику. — Нет. Я не выйду за тебя замуж.

Мгновенная реакция моего отца и Пахана, обрушилась на меня в один ужасающий момент, напоминая мне, какой ошибкой это было. Пахан смотрит на меня, на его лице смешаны гнев и неверие, а мой отец делает шаг вперед, ярость пылает в нем, когда он поднимает руку, чтобы ударить меня.

— Встань на колени перед теми, кто лучше тебя, девочка, — шипит он. — И будь благодарна за то, что они тебе дают.

Его рука прокладывает дорожку в воздухе к моей щеке, готовая опустить меня на пол прежде, чем у меня появится шанс повиноваться, но Николай оказывается рядом до того, как может быть нанесен удар, его широкая рука простирается, чтобы схватить руку отца. Он сжимает пальцы моего отца в кулак, окруженный своими, и я вижу, как на лице моего отца вспыхивает боль от силы его хватки.

— Дайте мне побыть с ней минутку, — рычит Николай, и прежде, чем кто-либо успевает ответить, он кладет руку мне на талию и отводит меня в конец комнаты, подальше от других мужчин.

— Тебе нечего бояться, зайчонок, — тихо говорит он, и это странное прозвище звучит странно хрипло на его губах. — Но и пытаться отказываться тоже нет смысла. Я женюсь на тебе, но я не причиню тебе вреда. Тебе не нужно этого бояться.

Я смеюсь. Я ничего не могу с этим поделать. Я заглушаю звук за плотно сжатыми губами, заглушая его.

— Ты женишься на мне, это уже причиняет мне боль, — говорю я ему, слова выдавливаются с трудом. — Ты не можешь причинить мне боль. Причиняет боль, то кто ты есть.

Он не улыбается. При этих словах его лицо становится жестче, а рука сжимается на моей талии.

— Отказа не будет, Лиллиана, — повторяет он, и снова звук моего имени в его тяжелом голосе с акцентом вызывает во мне прилив тепла, который не имеет смысла. — Ты выйдешь за меня замуж, даже если мне придется приказать охранникам вести тебя к алтарю и держать там, пока я произношу за тебя твои клятвы.

У меня приоткрывается рот. Я ничего не могу с этим поделать. В его словах есть порочная уверенность, которая заставляет меня чувствовать себя… странно. Я не понимаю, что происходит.

— Почему ты хочешь жениться на мне? Почему? — Шепчу я, глядя на него снизу вверх и борясь одновременно с желанием попытаться убежать и желанием прижаться к нему.

Кажется, что оба желания могут быть одинаково опасны, но я принимаю только одно.

Его рот сжимается, а другая рука ложится на мою талию, когда он наклоняется, притягивая меня к себе. Сквозь слои ткани между нами я чувствую его твердую фигуру у своего таза, предупреждение о том, что должно произойти. Думаю, я буквально, и вынужденно глотаю очередной взрыв истерического смеха.

— Потому что, маленький зайчонок, — шепчет он мне на ухо, его дыхание согревает меня — Я хочу сам определить зону твоей ловушки.

Ловушка.

Это, безусловно, то, что я чувствую прямо сейчас. После того, как Николай отстранился от меня, ведя меня туда, где ждут наши отцы, было решено, что мы поженимся через две недели. Почему именно столько времени и к чему такая спешка, я не знаю.

Ничто из этого не имеет смысла.

Контракт был подписан чернилами и кровью. Быстрый удар ножом по моему большому пальцу, Николая и каждого из наших отцов, свидетелей соглашения. Варварство, подумала я, но едва ли почувствовала это. Я была слишком сбита с толку. Слишком ошарашена.

Я думала, что Николай отведет меня в какую-нибудь другую комнату и трахнет после этого. Что он захочет насладиться призом, на который претендует, но вместо этого его отец позвонил в звонок, и в дверях появилась женщина в черной униформе. Она проводила меня по винтовой лестнице на третий этаж и оставила в комнате, в которой я сейчас и стою.

Я услышала, как за ней захлопнулась дверь. И теперь я застыла перед ней, пытаясь разобраться в том, что происходит. Я собираюсь выйти замуж за Николая Васильева. Наследника братвы Васильевых. Это похоже на кошмар. Как будто этого не может быть на самом деле. Мой большой палец пульсирует в том месте, где он был порезан, и я смотрю на него, видя маленькие капли крови, все еще выступающие из пореза.

В гневе я провожу им по юбке своего платья, портя нетронутую ткань. Это обжигает, и я сжимаю руку в кулак, морщась от боли. Это все, может помочь мне погрузиться в то, что кажется туманом невозможности. Я должна была стать свободной, когда все это закончится, но свободы не будет. Никакой возможности сбежать от брака и принадлежать Братве.

Не будет вывески Голливуд в Калифорнии, и я не буду кататься на роликовых коньках по дощатому настилу Венис-Бич. Не погружу пальцы ног в ярко-белый песок Флориды. Не буду бродить среди старых зданий в Англии или рассматривать древнее искусство в Италии, или, по крайней мере, если я отправлюсь в любое из этих мест, это будет не по моей воле, чтобы бродить, как мне заблагорассудится, и проводить свои дни так, как я хочу. Это будет с человеком, у которого свои планы на мою жизнь, который захочет моего времени и внимания для себя. Это все будет не так, как я мечтала.

Николай будет владеть мной вечно, и я ничего не смогу с этим поделать.

Каким-то образом мои ноги толкают меня вперед. Я хватаюсь за дверную ручку и дергаю ее, но она заперта, как я и думала. Я до мозга костей заяц, попавший в ловушку, как он и сказал. Паника переполняет меня, густая, горячая и истекающая кровью, пока я не теряю контроль, за который цеплялась всю ночь кончиками пальцев.

Сжимая обе руки в кулаки, я начинаю колотить в дверь. Я бью кулаками по тяжелому дереву снова и снова, а когда никто не приходит, я добавляю к этому крик. Я кричу изо всех сил, бью руками до синяков, пока боль не становится невыносимой, и я чувствую вкус крови, а затем я падаю на пол.

Я прислоняюсь спиной к двери, горячие слезы наворачиваются на глаза. Я в ловушке. Слова повторяются в моей голове снова и снова в жалком цикле, и я пытаюсь заставить себя принять их, как я принимала все остальное в своей жизни до сих пор.

На что это будет похожа, жизнь с Николаем Васильевым? Я не понимаю его, и это пугает меня больше, чем если бы я была отдана его отцу. Я знаю мужчин, подобных его отцу. Он бы забрал у меня все, что ему заблагорассудится, и это причинило бы мне боль, возможно, даже убило меня, но это было бы предсказуемо, и я знала, чего ожидать. Но действия Николая не имеют для меня никакого смысла. Я не сомневаюсь, что он, должно быть, такой же жестокий человек, как и его отец, он должен быть таким, чтобы быть наследником в таком беспощадном мире, но казалось, что он пытался… сдерживать себя. Как будто он хотел держаться от меня подальше.

Он отказался раздевать меня перед другими. Он прикасался ко мне, но что-то подсказывало мне, что на самом деле он тоже не хотел этого делать. Что он делал это, потому что знал, что у него нет другого выбора. Что для него было бы хуже, если бы он этого не сделал.

Похожи ли мы в этом?

Я отбрасываю эту мысль прочь. Не может быть, чтобы мы с Николаем были похожи ни в каком смысле этого слова. Он наследник могущественной криминальной семьи, миллиардер, человек, обладающий достаточной властью, влиянием и деньгами, чтобы иметь и делать все, что он захочет. И я в его власти.

Маленький зайчонок.

Воспоминание о странном прозвище, слетевшим с его губ, посылает во мне еще один незнакомый трепет тепла.

Мне придется трахаться с ним. Не как его шлюхе, а как его жене.

На самом деле разницы нет. Меня продали ему в любом случае. Но мои мысли задерживаются на этом. Я пытаюсь отвлечься от этого, подумать о чем-нибудь другом… о чем угодно другом, но я продолжаю ощущать эхо его пальцев между моими бедрами, мягко потирающих, вызывающих во мне ощущения, которых я никогда раньше не испытывала.

Я никогда не думала, что у меня будет такой опыт.

Моя рука скользит вниз, чтобы схватить мою юбку так, как это делал он, прежде чем я успеваю дважды подумать об этом, медленно поднимая ее вверх по бедрам. Я проникаю под нее, проводя пальцами по мягкой внутренней поверхности. Я чувствую липкость там, мое возбуждение прилипает к моей коже, и я чувствую жар между моих бедер. Я никогда не трогала себя там. Даже на мгновение. У меня никогда не было оргазма.

Я не обязана давать ему это.

Наступает небольшой момент бунта, который вспыхивает и разгорается пламенем. Я прижимаю палец к шву своей киски, как это делал он. Я потираю им взад и вперед, по внешней поверхности, и чувствую, как внутри меня все пульсирует.

Обещание удовольствия на кончиках моих пальцев.

Я задыхаюсь, когда провожу пальцем между своих складочек, постукивая кончиком пальца по своему клитору. Я все еще насквозь мокрая, и ощущение, пронзающее меня, поразительное и новое, наполняющее мои вены. В качестве эксперимента я провожу пальцем взад-вперед, тестируя это.

О боже.

Я сдерживаю всхлип, моя голова откидывается назад, прислоняясь к двери, бедра выгибаются в моей руке. Я кружу по своему клитору, потирая его сильнее, желая большего удовольствия, не имея ни малейшего представления о том, что я делаю, только о том, что это так чертовски приятно. Все эти годы я могла бы заниматься этим. Это так здорово.

Я промокла насквозь. Я чувствую, как с меня капает, пропитывая юбку, и я колеблюсь, занося другую руку между ног. Я не смею засовывать пальцы внутрь себя, не смею рисковать возможностью лишить себя девственности. Тем не менее, я обвожу внешнюю сторону своего входа, погружая внутрь самые кончики пальцев, как это делал он.

Я не хочу думать о Николае, пока я делаю это. Но как только я это делаю, я, кажется, не могу остановиться. Я вспоминаю, как его длинные пальцы гладили меня, как они нежно касались моей влажной, горячей плоти, и какое удовольствие он вызывал во мне. Интересно, как будет выглядеть его член, большой он или маленький, толстый или тонкий. Интересно, как он будет трахать меня. Интересно, будет ли с ним так же приятно, как сейчас.

Он заставит тебя делать все, предупреждает меня тихий голос в моей голове. Он заставит тебя позволить ему трахнуть и твой рот. Твою задницу. Он возьмет тебя всю в качестве оплаты. Но, когда мои пальцы кружат по моему набухшему клитору, это не кажется таким уж ужасным. Мой разум затуманивается от удовольствия, вещи, которые когда-то были ужасающими, теперь возбуждают меня, а моя спина выгибается дугой. Я сопротивляюсь желанию засунуть пальцы глубже внутрь себя, мои бедра теперь двигаются в устойчивом ритме с другой моей рукой.

Я чувствую беспорядок между бедрами, мои пальцы липкие, пропитанные возбуждением, которое, я знаю, унизит меня позже. Я сохну по мужчине, который купил меня, который сказал мне, что я не могу отказаться, что он так или иначе поведет меня к алтарю, и все это для того, чтобы он мог потребовать мою девственность под святостью брака по какой-то гребаной причине.

Но прямо сейчас меня это нихуя не волнует.

Впервые в жизни все, о чем я забочусь, это оргазм, и я неустанно веду себя к нему, представляя, как Николай нависает надо мной, его пальцы проникают между моих складочек, то, что в конце концов толкает меня за грань.

Я вытаскиваю одну руку из-под юбки, зажимаю ею рот, чтобы заглушить рваный, грязный стон, который срывается с моих губ. Я чувствую запах своего возбуждения на своих пальцах, его вкус на губах, когда я жестко кончаю, возбуждение бьется о мою руку, когда я испытываю оргазм впервые за двадцать лет своей жизни. Такое чувство, что удовольствие разрывает меня по швам.

Это то, чего мне не хватало. И тут же в голову приходит мысль: что, если он заставит меня чувствовать то же самое?

Я избавляюсь от этого, горячее смущение быстро сменяется приливом желания, когда удовольствие угасает, и я понимаю, что натворила. Я испытала первый оргазм в своей жизни, фантазируя о мужчине, который поймал меня в ловушку. Который силой толкает меня к алтарю. Который превратит остаток моей жизни в тюрьму, из которой я никогда не выберусь.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, я снова ощущаю вкус своего возбуждения от прикосновения пальцев. Слезы стыда жгут мне глаза, и на этот раз я позволяю им пролиться, они текут по моему лицу, когда я прислоняюсь спиной к двери и закрываю глаза, мои плечи, а затем и все мое тело сотрясают рыдания.

Я не осознавала, насколько сильно цеплялась за обещание свободы, пока оно не ушло. Как сильно я полагалась на идею, что мне нужно будет лишь недолго потерпеть чью-то близость, а затем всю оставшуюся жизнь я буду принадлежать только себе. Сейчас на это нет никаких шансов. Смерть, мой единственный выход, и я с новой волной стыда осознаю, что очень хочу жить, даже если это не на моих собственных условиях. Меня это не должно волновать. Я должна хотеть найти любой выход из сложившейся ситуации, но, видимо, моя воля к выживанию сильнее, чем я думаю.

Усталость накрывает меня, и я чувствую, как мои глаза закрываются. Посреди комнаты стоит кровать, огромная, удобная и манящая, но я не могу найти в себе силы встать. Я не могу даже пошевелиться. Тяжесть дня наваливается на меня, и я приваливаюсь к двери, засыпая прямо там, где сижу.

НИКОЛАЙ

— Что, черт возьми, с тобой не так?

В голосе моего отца звучит ярость, которую я никогда раньше не слышал в свой адрес, и я знаю, что должен быть в ужасе. Для него нарушение самообладания означает, что я перешел черту слишком далеко, но я не могу найти в себе силы пожалеть об этом.

По правде говоря, я не знаю, что на меня нашло. Все, что я знаю, это то, что я прикоснулся к Лиллиане Нароковой и понял, что должен обладать ею. Я понимал, что не смогу отвезти ее домой, или куда-то еще, не сделав ее своей, не трахнув ее всеми доступными мне способами, а это были бы все из них.

Я отказался принуждать ее. Отказался переступать эту черту. Я не стану мужчиной, который насилует женщин. Был только один выход из положения, который мог придумать мой затуманенный мозг. Поэтому я заговорил раньше, чем подумал.

Я сказал, что женюсь на ней.

Нет, я потребовал, чтобы ее отдали мне в жены.

Мой отец выглядит так, словно хочет меня убить. Ее отца уже выпроводили, пообещали встречу с внутренним кругом Васильева, чтобы обсудить его повышение. Теперь я остался наедине со своим отцом.

Нет.

Я наедине с Паханом братвы Егором Василевым, и он в ярости на меня.

— Что на тебя нашло? — Требует Егор. — Ты гребаный наследник! Твой брак предназначен для создания союзов. Привлечь в лоно еще одну семью и подчинить ее нашей воле, чтобы увеличить наше богатство и нашу власть. Таков порядок вещей. Ты это знаешь. Марика это знает. И все же ты говоришь, что женишься на той… на той…

— Будь осторожен, — предупреждаю я, и я не узнаю говорящий голос или слова, которые слетают с моих губ. Никто не осмеливается так разговаривать с Паханом Васильевым, даже я, и все же я это делаю. — Ты говоришь о моей невесте.

Рот Егора сжимается. Я вижу, что он обдумывает последствия, если убьет меня. Какими будут последствия для семьи. Сможет ли он выдать замуж Марику за кого-то, кто будет готов отказаться от своей фамилии ради нашей и таким образом продолжить родословную. Я вижу все эти мысли и многое другое на его лице, и почему-то меня это не трогает. Я не боюсь своего отца. Это странно осознавать, особенно в такое время, как это, когда я вижу, что он хочет моей крови.

— Объяснись, — говорит он низким и опасным голосом. — Заставь меня понять это, сынок.

— Ты предложил мне награду. — Мой голос звучит так же натянуто и сердито, но я так же зол на себя, как и он. Я не могу понять, что на меня нашло. Это был глупый поступок. Это не имеет смысла.

— И это та награда, которую ты искал? Никчемный кусок пизды, который не принесет нашей семье ничего, кроме позора? Я предложил тебе ее трахнуть, а не жениться!

— Осторожно, — снова предупреждаю я, глядя ему прямо в глаза. — Она моя невеста. Контракт был подписан кровью. Скажи о ней так еще раз, и остаток твоей крови присоединится к той.

Я знаю, что это за угроза, и к каким последствиям это может привести.

— Верен ли Пахан своему слову? — Спрашиваю я, каждый из моих вопросов резок и холоден. — Может ты разорвешь контракт и отправишь ее домой к ее отцу? Или я все же поведу ее к алтарю через две недели?

— Ты знаешь, я не могу позволить тебе сделать это без наказания. — Глаза Егора сужаются. — Ты бросил мне вызов, сынок. Первый раз в своей жизни ты выбрал этот путь. Я должен вернуть тебя к правильному.

В его голосе слышится что-то похожее на сожаление. Как будто он не хочет причинять боль своему ребенку. Я не могу до конца верить, что это правда. Я бы с большей вероятностью поверил в это, если бы это была Марика. Я не думаю, что ему доставило бы удовольствие избивать ее. Я думаю, он хочет напомнить мне о моем месте. Всегда на одну ступеньку ниже его, пока он не окажется в шести футах под землей.

— Надеюсь, она того стоит, — это все, что он говорит, проходя за свой стол, открывая ящик и вытаскивая моток грубой толстой веревки, равномерно завязанный по всей длине. — Мне лучше не слышать от тебя ни звука, сынок.

Я тянусь к пуговицам своей рубашки, не требуя, чтобы мне говорили. Прошло много лет с тех пор, как мой отец наказывал меня. С тех пор, как я был мужчиной, нет. Но то, что я сделал сегодня вечером, могло бы обернуться для меня гораздо худшим. Я не собираюсь сообщать ему, какую боль это мне причиняет. Так же, как я надеюсь, что смогу остановить себя от того, чтобы позже выместить это на Лиллиане.

Я просто надеюсь, что она того стоит.

***

Горячие струи душа причиняют боль, поскольку смывают кровь с моей спины, просачиваясь в порезы и разорванную плоть, оставшуюся от завязанной веревки. Моя спина уже покрыта синяками, становящимися фиолетовыми и черными, и у меня горячая, неистовая потребность испытать ту же боль и причинить ее кому-нибудь другому. Если бы у нас были заключенные или кто-либо, нуждающийся в пытках, было бы легко найти освобождение.

Но единственного человека, который у нас был прямо сейчас, я убил ранее сегодня.

Мои пальцы чешутся о лезвии, плоскогубцах, или о чем-нибудь другом. Лопатка, флоггер, трость. Женщина, извивающаяся и умоляющая, пока я вымещаю свою боль и гнев на ее мягкой плоти, но женщина, которая, тем не менее, готова.

Даже если это потому, что я заплатил ей.

Это, по крайней мере, я могу удовлетворить. Мне даже не придется раздеваться, поэтому мне не придется сносить жалостливый взгляд, который заработают синяки на моей спине и приведут к дальнейшему насилию.

Если есть что-то, чего я, блядь, терпеть не могу, так это жалость.

Выйдя из душа, я неохотно одеваюсь, выбрасывая окровавленное полотенце в мусорное ведро. Черные брюки и черную рубашку, чтобы скрыть дальнейшее кровотечение. Боль пронизывает меня каждый раз, когда я двигаюсь, но я опираюсь на нее. Принимая это.

Жизнь, это боль. Я не исключение из этого правила, но не всегда. В нашем мире ты получаешь то, что берешь. Насилие, это требование, а не вариант. Я взял нечто большее, чем то, что мне должны были предложить, и я должен был знать, что будут последствия.

Я звоню своему водителю и говорю ему, куда меня отвезти. Один из клубов нашей семьи, особое место под названием Пепельная роза. Подземелье, где женщины, которые там работают, примут все, что угодно. У некоторых клиентов больше развратных желаний, чем я могу себе представить. Они ценят, когда появляются мужчины вроде меня, мужчины, склонные к насилию, но не такие… творческие, как другие.

Когда я захожу, мне приятно видеть, что одна из работающих женщин, моя любимая симпатичная стройная блондинка, которая называет себя Ашей похожая на фарфоровую куклу, но может вынести больше, чем любая другая женщина, с которой я когда-либо был, и искренне наслаждаться этим. Я редко видел, чтобы женщина так сильно кончала с другого конца флоггера. Она видит меня и поворачивается ко мне, ее глаза расширяются от довольного узнавания.

— Николай. — Ее голос, чувственное мурлыканье. Она одета в черный латекс от груди до пальцев ног, буквально. Она облачена в корсет, пояс с подвязками и полоску, которая проходит между ее бедер, тех самых бедер, обутых в высокие черные сапоги из латекса. Она выглядит как доминатрикс, что говорит мне о том, что именно над этим она работает сегодня вечером.

Она также единственная женщина, которую я когда-либо встречал, которая отдает так же хорошо, как и берет. Не то чтобы я испытал это на себе, я не получаю удовольствия от порки. Но я слышал.

— Сегодня вечером я хозяйка, — говорит она мне, и я слышу сожаление в ее голосе. Ей нравится, когда я прихожу и спрашиваю о ней.

— Ты будешь той, кем я хочу тебя видеть, пока я плачу, — говорю я ей и вижу ее мгновенную реакцию на это, румянец на ее острых скулах. Аша, одна из немногих женщин, которые, я знаю, искренне хотят меня. Это то, что заставляет меня возвращаться к ней. Но я все еще не уверен, что она трахнула бы меня, если бы я ей не платил. Никогда не отдавай то, на чем можно заработать доллар. Я знаю, это ее мантра. Я знаю ее очень, очень хорошо.

— Это твой клуб, босс, — говорит она с соблазнительной улыбкой, ее язык проводит по краю ее полной, накрашенной красным нижней губы. — Если ты хочешь, чтобы я заменила латекс на кружево, я могу это сделать. Или что угодно еще, что ты пожелаешь.

Все, что я пожелаю. Я знаю, что это то, что здесь предлагается. Я пользуюсь этим в течение многих лет. Я владею эти местом, или по крайней мере моя семья владеет, благодаря чему все девушки меня знают.

Лиллиана возникает в моем сознании, непрошеная. Маленький испуганный зайчонок в ловушке, но дерзкий. Я также очень скоро буду владеть ею, согласно букве закона, и согласно закону Братвы, я уже владею ею, но я знаю, что она так не считает. Она собирается бороться со мной, пока я не научу ее подчиняться, пока я не заставлю ее хотеть этого, и привлекательность этого заставляет мою эрекцию угаснуть прежде, чем соблазнительное выражение лица Аши сможет оживить ее.

— Вообще-то, если подумать, не позволяй мне отрывать тебя от твоей ночной работы. — Я одариваю ее непринужденной, приветливой улыбкой. — В конце концов, я знаю, сколько заплатят чикагские политики за то, чтобы ты наступила им на яйца. Я вижу книги.

— Надеюсь, тогда ты не увидишь немного лишнего, что я кладу в карман. — Она кокетливо подмигивает мне, как будто ей насрать, что я ей отказал, но я вижу намек на разочарование на ее лице. Я знаю, что она хочет меня. Обычно мне этого было бы достаточно, чтобы отвести ее вниз и дать нам обоим то, что мы хотим и в чем нуждаемся.

Но сегодня вечером это не то, чего я хочу. Женщина, которую я действительно хочу, находится в моем семейном особняке, запертая в одной из многочисленных спален, ожидая того дня, когда мы скажем свое "ДА". И хотя я не собираюсь поддаваться искушению и трахать ее сегодня вечером, я действительно хочу ее увидеть. Мне нужно ее увидеть, и это то, с чем мне нужно будет решить, что делать, прежде чем это доставит мне еще больше неприятностей, чем уже есть.

— Спокойной ночи, — говорю я Аше, и она посылает мне воздушный поцелуй, когда я ухожу, выражение ее лица не меняется. Я уважаю это в ней, она скрывает свои эмоции так же хорошо, как и я, прячет их за сексом и соблазнением, так же как я прячу свои за холодной, жестокой внешней оболочкой, которую я так тщательно оттачивал. Она никогда не позволяла мне видеть, как она вздрагивает, не более чем на секунду.

Я убеждаю себе идти спать, пока водитель отвозит меня обратно в особняк не для того, чтобы найти Лиллиану и заглянуть к ней. А еще лучше, я должен попросить своего водителя отвезти меня в мой пентхаус на Золотом побережье, чтобы между мной и женщиной, которая еще не является моей женой, была дистанция. Но мне не нравится идея оставлять ее в доме моего отца, пока меня нет рядом. Я не думаю, что он прикоснулся бы к ней, не принимая во внимание законные последствия, если бы он прикоснулся пальцем к моей будущей жене, но есть часть меня, которая не обязательно пропустила бы мимо ушей моего отца мысль о том, что он выше любых последствий.

Я хочу, чтобы она была в безопасности. От него, и от меня. Я не понимаю этого побуждения, но оно удерживает меня от того, чтобы сказать водителю отвезти меня в другое место, пока я не вернулся в знакомое фойе особняка моего отца.

Конечно, ничего не стоит выяснить, какую комнату они ей предоставили, или получить ключ. Здесь мне никто ни в чем не отказывает, кроме моего отца, а он уже лег спать. К счастью, и Марика тоже. И снова мне невыносима мысль о том, чтобы столкнуться с ее осуждением или иметь дело с ее реакцией, если она уже знает, что я сделал.

Я знаю, что отчасти мой отец беспокоится о том, что мое бунтарство подпитает ее. Поскольку я сделал что-то, выходящее за рамки наших традиций, она начнет думать, что, возможно, она тоже сможет. Какой бы брак он ни придумал для нее за закрытыми дверями, все пройдет не так гладко, как он планирует.

Я не думаю, что в Марике есть что-то вроде бунтарства. Но я ошибался и раньше. До сегодняшнего вечера я бы тоже не подумал, что у меня это есть.

Комната Лиллианы находится на третьем этаже, в задней части длинного холла. Я вставляю ключ в замок, поворачиваю ручку, и встречаю сопротивление. Я хмурюсь, сбитый с толку, и толкаю дверь. Я слышу глухой удар и низкий стон, и я просовываюсь в отверстие, вглядываясь вниз в тусклом свете, чтобы увидеть фигуру на полу.

— Что за черт? — Я понимаю, что она распростерта на полу, и моя первая испуганная мысль, что она нашла какой-то способ покончить с собой. Что идея выйти за меня замуж была настолько ужасающей, что она выбрала другой выход.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ней, прижимаю пальцы к ее тонкой шее. Я чувствую ее пульс, как пойманную бабочку под ее кожей, и выдыхаю, когда меня охватывает облегчение. Я не забочусь о ней, не настолько, но, кажется, я забочусь достаточно, чтобы не желать ее смерти.

Она издает еще один низкий, мягкий стон, и я понимаю, что она не отключилась…не совсем. Но она явно настолько измотана, что даже то, что ее толкнули с того места, где она, должно быть, уснула, прислонившись к двери, не разбудило ее. Я смотрю на нее сверху вниз и чувствую, как волна незнакомой жалости захлестывает меня.

Интересно, ненавидит она жалость, так же сильно, как и я?

Она сворачивается калачиком, с ее губ срывается еще один из тех низких стонов, и мой член набухает. Легко представить, что она издает этот звук по другой причине, которая имеет отношение ко мне. Я чувствую, как мои бедра напрягаются, когда я наклоняюсь, подхватываю ее на руки и поднимаю с пола. Она все еще в платье, в котором пришла сюда, и ткань опасно сползает на ее груди, угрожая показать мне ее грудь. Когда я прижимаю ее к себе, я ощущаю острый запах женского возбуждения, и мои брови хмурятся.

Что за черт?

Я несу ее через комнату, укладывая спиной на кровать. Ее голова склоняется набок, тело погружается в мягкость матраса, и я знаю, что должен укрыть ее и оставить в таком состоянии. Все остальное приведет только на рискованный путь, который грозит подойти очень близко к той черте, которую я для себя нарисовал. Но я все еще чувствую ее запах. Я знаю, что это ее, потому что раньше он был у меня на пальцах. Я все еще чувствую скользкое, влажное тепло на своей руке. Она была зла и напугана, и, судя по ее рассказам, настолько невинна, что даже не пробывала кончить. Но она стала мокрой для меня. От моих прикосновений.

Я хочу больше этого. Отчаянно.

Ни одна женщина никогда не вызывала у меня такого вожделения. Такую потребность. Я надеюсь, что, узаконив это, сделав ее своей женой, чтобы больше не тащить ее в постель силой, я утолю этот голод. Она будет у меня, и она мне наскучит, как и все остальное. Я помещу в нее ребенка, а затем вернусь к своим собственным развлечениям, даже не погрузившись слишком глубоко во тьму, из которой нет возврата.

Блядь.

Мысль о моей сперме в ней, пускающей корни, заставляет мой член болеть. Я тянусь к ее руке, прежде чем могу остановить себя, наклоняясь над ее спящим телом, чтобы вдохнуть аромат ее пальцев, чтобы выяснить, верны ли мои подозрения.

О, черт возьми, ДА.

Я чувствую ее запах на всех ее пальцах. Я не думаю, что она лгала, когда говорила, что никогда не прикасалась к себе, я чувствую, когда кто-то лжет, после многих лет оттачивания этого конкретного навыка, что может означать только одно. Она ненавидит то, что я сделал с ней внизу, в кабинете моего отца, но это также возбудило ее настолько, что она не смогла удержаться от того, чтобы заставить себя кончить впервые в своей жизни.

Я возбужден и в ярости одновременно. Мысль о хорошенькой, невинной Лиллиане на полу, с рукой под юбкой, поглаживающей свой клитор, пока она не кончит от своей руки, заставляет меня пульсировать до боли, но в то же время я безмерно зол, что она украла у меня ее первый оргазм. У меня был шанс быть первым, кто заставит ее кончить, и теперь она испытала это удовольствие без меня. Я не увижу ее удивления, когда она испытает это впервые. Я не смогу наблюдать, как она открывает это для себя.

— Я собираюсь наказать тебя за это, — бормочу я, и слова пугают меня. Я, конечно, говорил их раньше, но женщинам, которые хотели их услышать, за деньги или нет. Я произносил их в середине сцены, согласовывал, используя стоп-слово. Я никогда не говорил этого невинной, беззащитной, спящей женщине, запертой в комнате моего дома, которой некуда от меня деться.

От этой мысли у меня начинает болеть член. Я чувствую, как предварительная сперма стекает с кончика, скользя вниз по моему стволу, создавая мучительное трение в брюках, когда мой ствол скользит по ткани, в которой он застрял. Такое чувство, что у меня было тяжело всю гребаную ночь, с того момента, как я увидел, как она вошла в ту дверь, и я не знаю, смогу ли я вернуться в свою комнату, ничего с этим не предприняв.

Я не буду ее трахать. Не так. Я подожду до нашей брачной ночи, даже если это меня убьет, просто чтобы я мог жить с самим собой. Но мне кое-что нужно.

Я просовываю руку ей под юбку и чувствую влажный участок ткани под ней.

— О, ты моя, грязная девочка, — стону я, и мой член пульсирует, когда я тянусь расстегнуть пряжку, чтобы освободиться. — Держу пари, твоя хорошенькая киска в таком же беспорядке. Грязная девчонка.

Слова напевно вырываются из моего рта, когда я провожу пальцами между ее бедер. Я прав, она насквозь промокла, вся ее киска и внутренняя поверхность бедер мокрые, липкие от этого, и когда я просовываю пальцы между ее складочек, меня встречает чертовски сильное возбуждение.

— Боже. — Я провожу пальцами по ее киске, поспешно освобождая другой рукой свой член, чувствуя, как подергиваются ее бедра, когда я глажу ее клитор. Мой член свободно пружинит, прохладный воздух комнаты ударяет по моей набухшей, разгоряченной плоти, и я убираю от нее руку, когда использую ее влагу для смазки своего ствола, смешивая ее со своей предварительной спермой, обхватывая кулаком свою ноющую длину.

Моя левая рука скользит под ее юбку, где мгновение назад были мои пальцы, и я легко нахожу ее набухший клитор. Я не могу представить, насколько она, должно быть, устала, чтобы проспать все это, но, хотя я вижу, как поднимается и опускается ее грудь, ее дыхание немного учащается, когда я провожу пальцем медленными кругами по ее чувствительной плоти, она не просыпается. Ее полные губы приоткрываются, и она тихо стонет. Ее бедра подергиваются под моей рукой, ее клитор пульсирует, и мой кулак сжимается вокруг моего члена, поглаживая, в то время как моя ладонь потирает мою набухшую головку.

Я собираюсь кончить так чертовски сильно, и я собираюсь оставить вкус этого на ее губах. Напоминание о том, кому она теперь принадлежит. Кому она принадлежит…кому она будет подчиняться.

Возможно, она и получила свое первое удовольствие от собственных рук, но я буду единственным мужчиной, который когда-либо доставит ей его. И прежде, чем закончится первая ночь…

Я заставлю ее умолять о большем.

Я глажу себя быстрее, мои яйца напряжены и ноют. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не забраться к ней на кровать, раздвинуть ее бедра и задрать юбку, прижаться ртом к этой сладкой влажной киске и заставить ее кончить моим языком, прежде чем я жестко трахну ее. Если бы она была кем-то другим, я бы так и сделал. Если бы она захотела.

Но она моя. Моя невинная, дерзкая будущая невеста, и я отказываюсь подчиняться своему желанию к ней. Я отказываюсь позволять ей заставлять меня делать вещи, которые позже заставят меня ненавидеть себя. Это заставит меня пожалеть, что я не сделал иной выбор. Это достаточно плохо. Я знаю это, даже когда чувствую, как она извивается под моей рукой во сне, как ее тело выгибается навстречу удовольствию, сама того не осознавая. Но мне это нужно. И судя по тому, как реагирует ее тело, ей тоже.

Мой член тверд, как скала, на грани разрыва. Я провожу рукой вдоль него длинными, твердыми движениями, проходя по головке с каждым скольжением, на самом краю моего удовольствия. Я так чертовски близок. Как будто я не дрочил сегодня в душе. Как будто я не кончал месяцами. Я думаю о ее возбуждении на моих пальцах, о том, как она потирает себя до своего первого неистового оргазма, о той же влажности на стволе моего члена прямо сейчас, об ослаблении моей руки, когда я глажу себя, и я качаюсь вперед, чувствуя, как нарастает удовольствие, мой член твердеет и набухает, когда я кончаю в кулак, и я также чувствую, как она кончает. Боже, я чувствую, как она кончает. Я чувствую, как пульсирует ее клитор под моими пальцами, чувствую, как она сжимается ниже, и я могу представить, каково это было бы вокруг моего члена. Это посылает через меня еще один толчок, мой член содрогается в моем кулаке, когда я чувствую, как ее киска затопляет мою руку, и каким-то образом, несмотря на все это, она так и не просыпается.

Она наверно подумает, что ей приснился влажный сон. Тот, от которого она проснется, задаваясь вопросом, что произошло и что за вкус у нее на губах. Эта мысль посылает еще один толчок по моему члену, сперма струится по другой моей руке и попадает на край одеяла, забрызгивая ее юбку. Меня снова пробирает дрожь, при виде моей спермы, растекшейся по девственно чистой ткани ее платья, а затем я вижу и кое-что еще.

Полосу крови на бледно-голубом.

Я снова тянусь к ее руке, мой наполовину твердый член все еще торчит из брюк, когда я смотрю на ее большой палец в тусклом свете, где он был порезан. Теперь он покрыт царапиной, и я знаю, что искушаю судьбу, рискуя, что она проснется и найдет меня здесь. Я не хочу, чтобы она знала, как сильно я хочу ее, давая ей власть, которую она, кажется, имеет надо мной.

Если все пойдет по плану, я удалю ее из своей системы прежде, чем она это осознает. Но я не могу остановиться. Я наклоняюсь, прижимаюсь губами к ее раненому пальцу, слегка втягивая его в рот, пока не чувствую вкус ее крови. Я вытираю руку о ее юбку, еще больше спермы растекается по ней. А затем я беру свои пальцы, все еще влажные от моего оргазма, и прижимаю их к ее губам. Я провожу своей спермой по этой полной нижней губке, видя, как она блестит в слабом освещении комнаты, и отпускаю ее.

Я беру мягкое одеяло в изножье кровати и укрываю ее, как для того, чтобы удержаться от дальнейших прикосновений к ней, так и из-за желания позаботиться о ней. Она уже кажется мне зависимостью. Как будто она может заставить меня что-то делать, хочу я того или нет, разрушая мой здравый смысл.

Она сделала это уже дважды, всего за одну ночь.

Все мое тело словно пульсирует. Мне требуется физическое усилие, чтобы выйти из комнаты, оставив ее там, закрывая дверь и запирая ее за собой. Если бы только это могло удержать меня так же, как это удерживает ее. Я должен был насладиться ею, а затем выбросить ее, не более того. Если бы я мог это сделать, мне было бы намного проще, но в ней есть что-то такое, что заставляет меня делать то, что я делаю. Это же придало мне решимости жениться на ней, вместо того чтобы просто трахнуть ее, и в глубине души, несмотря на мои попытки отрицать это, я знаю, что это нечто большее, чем просто моя решимость не переступать черту, от которой я никогда не смогу отступить.

Она проявила силу и отвагу перед лицом чего-то ужасающего, но она все равно нежная и хрупкая. Я вижу это. Это заставляет меня хотеть защитить ее, как я мало что хотел защитить в своей жизни.

Хотеть этого опасно в мире, подобном моему.

Для нее и для меня.

ЛИЛЛИАНА

Я просыпаюсь с головной болью, такое чувство, как будто меня переехал грузовик. Все мое тело болит, и я провожу рукой по лицу, облизывая сухие губы. На вкус они странно соленые, и я задаюсь вопросом, не плакала ли я во сне?

Я чувствую себя…странно.

Я помню, что мне снились странные сны о том, как ко мне прикасаются, приятные, беспокойные сны, от которых мне становится жарко и неловко вспоминать о них. Я выпрямляюсь, сбрасывая с себя одеяло, которым, должно быть, когда-то прикрылась, и, разинув рот, смотрю на свою юбку, когда вижу на ней полный беспорядок.

Я снова прикасалась к себе во сне? Это единственный вывод, который приходит мне в голову… я довела себя до очередного оргазма из-за сна, или именно из-за этого и был сон, и я размазала собственное возбуждение по своей юбке.

Мое лицо вспыхивает еще жарче, и я тянусь к молнии своего платья, желая освободиться от него. Я не знаю, что на меня нашло. За одну ночь я прошла путь от того, чего всю свою жизнь боялась и отгораживалась с отвращением от мысли о сексе, до того, что, казалось бы, стала жадной до удовольствия. Если бы я не знала лучше, я бы подумала, что они меня чем-то накачали, но я ничего не ела и не пила с тех пор, как ушла из дома прошлой ночью. Мой желудок урчит, напоминая мне об этом факте, а во рту все еще сухо, как наждачная бумага. Я бросаю взгляд на дверь в левой части комнаты, надеясь, что она ведет в ванную.

Мне отчаянно нужно в душ и пописать.

К моему облегчению, это работает. Я включаю воду, чтобы она нагрелась, пока пользуюсь ванной, после этого плещу холодной водой на лицо и смотрю на себя в зеркало. Я стройная, на грани сильной худобы, но, кроме этого, я не могу найти ничего предосудительного в своей внешности. Я также не могу найти ничего особенно захватывающего, такого, что побудило бы такого человека, как Николай, принять такое решение, которое он принял прошлой ночью. То, которое, как я подозреваю, не соответствует выбору, который он должен был сделать.

Горячая вода приносит облегчение. Я остаюсь в душе так долго, как могу, мою волосы и тщательно использую дорогие туалетные принадлежности, расставленные на полках. После того, как я умылась чем-то розовым, я сажусь на кафельный пол, позволяя горячей воде литься на меня, пока она не остывает. Только тогда до меня доходит, что мне нечего надеть, кроме испачканного платья, которое я оставила на полу в спальне.

Николай же не ждет, что его будущая жена будет разгуливать голой?

Я вытираюсь одним из пушистых, толстых полотенец, по крайней мере, одним из преимуществ моего заключения являются улучшенные удобства, и я заворачиваюсь в него, возвращаясь в спальню… и останавливаюсь как вкопанная.

В центре комнаты стоит очень симпатичная блондинка, на несколько дюймов ниже меня и очень миниатюрная, с серо-голубыми глазами, которые мгновенно напоминают мне Николая. Она раскладывает груду одежды на смятой кровати, и когда она поднимает глаза и видит меня, на ее лице вспыхивает улыбка.

— Ты, должно быть, Лиллиана! Я Марика, сестра Николая. — Она указывает на одежду. — Я принесла тебе кое-что надеть. Я думаю, что у нас, вероятно, примерно одинаковый размер. Не совсем, но достаточно близко, пока твои вещи не смогут быть доставлены из твоего дома. Я думаю, Ники сегодня пришлет людей, чтобы забрать их. Мы также собираемся за покупками, так что если ты хочешь купить что-нибудь новенькое…

Она делает паузу, оценивая выражение моего лица.

— Я знаю, что Ники сделал прошлой ночью, — серьезно говорит она. — Папу это очень разозлило. Но он не нарушит обязывающий контракт. Итак, ты будешь моей невесткой. — Она поджимает губы. — Я знаю, что это, вероятно, не то, чего ты хотела. На самом деле, я уверена в этом, исходя из того, что я подслушала. Но Ники неплохой человек…

— Они сказали, что свадьба через две недели. — Я прервала ее, не в силах больше выносить ее жизнерадостный монолог. — Это все еще так?

Марика прикусывает нижнюю губу, беспокоясь из-за этого.

— Да, — говорит она наконец. — И меня назначили ответственной за то, чтобы ты подготовилась. Мы сегодня собираемся за покупками…

— Ты это уже говорила. — Я знаю, что веду себя грубо, но я не могу заставить себя обращать на это внимание. Я не знаю, как я могу провести день, выбирая вещи для моей нежелательной свадьбы с совершенно незнакомым человеком, как будто ничего не случилось. — Почему кто-нибудь просто не спланирует это и не скажет мне, где появиться? Это примерно такой же большой выбор, какой у меня был до сих пор.

— Я знаю. — Марика бросает на меня сочувственный взгляд, и почему-то я ненавижу это даже больше, чем ее жизнерадостность. Я не хочу ее жалости. Я не хочу этого ни от кого из них.

Я приготовила себя к тому, чтобы стать секс-игрушкой для Пахана. Я даже приготовилась к возможности некоторое время побыть его любовницей, посещать мероприятия под его руку, притворяться, что мне приятно его внимание. Но, в конце концов, это помогло бы мне избавиться от всего этого. Я не была готова к свадьбе. Я не планировала становиться частью этой гребаной семьи. И я чертовски уверена, что не хочу быть невесткой Марики, какой бы милой она, вероятно, ни была. Я не хочу быть близкой ни с кем из этих людей. Вся моя жизнь вращалась вокруг этой семьи и того, как они собирались меня использовать. Теперь мне вынесли пожизненный приговор, и я отказываюсь натягивать улыбку на лицо под свисты "встречайте невесту", вплоть до моей гибели.

— Ники предоставил нам неограниченный бюджет, — говорит Марика, как будто от этого станет лучше. Как будто экстравагантность свадьбы каким-то образом меняет тот факт, что я выхожу замуж насильно.

— Могу ли я использовать это, чтобы выкупить свою свободу? — Огрызаюсь я, и тень пробегает по лицу Марики, но она не отвечает. Она просто смотрит на меня, и сочувствие в ее глазах почти такое же сильное, как если бы она послала меня нахуй. — Тогда я позабочусь о том, чтобы потратить как можно больше денег, — говорю я ей сердито, и ее лицо смягчается, возвращается улыбка, как будто мы с ней сообщники в этом.

— Идеально. — Она подталкивает локтем одежду. — Одевайся. Внизу приготовлен завтрак. Я буду ждать тебя снаружи и покажу тебе все.

Она определенно не похожа на своего брата, думаю я про себя, роясь в куче одежды. Прошлой ночью Николай был немногословен и контролировал себя, только эти его бурные глаза выдавали какие-то эмоции. Марика игристая, как лопнувшее шампанское.

Джинсы, которые она принесла, пришлись мне впору, хотя они на несколько дюймов коротковаты, поэтому я вместо этого закатываю их и снова засовываю ноги в босоножки на высоком каблуке, которые были на мне прошлой ночью, несмотря на жалобы тела и боль в пальцах ног. Я надеваю черную шифоновую рубашку без рукавов, которая мне тоже подходит. Она тоже немного коротковата, но джинсы с высокой талией, так что в целом я выгляжу по крайней мере прилично сложенной. По крайней мере, я не поставлю в неловкое положение саму себя.

— Может кто-нибудь выбросить мое платье? — Спрашиваю я Марику, когда присоединяюсь к ней на улице. — Я действительно не хочу когда-либо смотреть на него снова.

— Его можно отдать в химчистку, если ты… — Она смотрит на выражение моего лица и пожимает плечами. — Конечно. Я могу сказать горничной, приставленной к твоей комнате, выбросить его.

Я больше никогда не хочу видеть это платье. При одной мысли об этом мое лицо горит от стыда, когда я вспоминаю, что я сделала, и что случилось со мной в нем, перед его отцом и моим в том кабинете.

Сначала я не думаю, что смогу есть. Марика ведет меня, как я предполагаю, в неформальную столовую, за столом все еще могут разместиться по меньшей мере двенадцать человек, и комната огромная, роскошно оформленная, с тяжелыми занавесками, задернутыми на окнах, и резными стульями вокруг стола из красного дерева, но это не так величественно, как я представляю себе их столовую для званых ужинов.

Я никогда раньше не была в особняке, подобном этому. Одна только эта комната могла бы вместить больше половины квартиры, в которой я выросла. Я также никогда не видела столько еды, и определенно не той, которую мне разрешено есть.

На столе стоят накрытые тарелки, и Марика снимает крышки, разглядывая их. Есть два накрытых места, одно для нее, другое для меня, я полагаю, и останавливаюсь в нескольких футах от нее, чувствуя неуверенность и замешательство.

— Николай не ест с нами? Или твой отец?

Марика смеется.

— Папа встает очень рано по утрам. Обычно он завтракает в одиночестве. Так было с тех пор, как умерла наша мама. Ники обычно ест на ходу. Просто протеиновый коктейль или что там у него по дороге в спортзал. — Она закатывает глаза. — Так что обычно только я и все это. Я рада, что у меня появилась компания. Садись.

Она указывает на стул, и я… разинув рот смотрю на еду, пораженная расточительством, которое, должно быть, происходит каждый день. Такая миниатюрная девушка, как Марика, ни за что не съест больше небольшой порции этого.

— Ешь что хочешь. Угощайся. — Она снова жестикулирует, глядя на меня так, как будто не совсем понимает мою реакцию, а затем начинает накладывать себе на тарелку яичницу-болтунью, смешанную с каким-то сыром и зеленью.

У меня в животе громко урчит, и я с трудом сглатываю, потянувшись за своей тарелкой. Я так много лет соблюдаю строгую диету моего отца, что не знаю, что делать с буквально стоящим передо мной шведским столом.

— Николай не против этого?

Марика смотрит на меня так, как будто я сумасшедшая.

— Почему его это должно волновать?

Потому что он не захочет, чтобы его жена растолстела. Эта мысль приходит мне в голову, даже когда я осознаю, насколько это нелепо. Мне предстоит пройти долгий путь, прежде чем я смогу хотя бы приблизиться к этому, и даже тогда я буду в форме, если буду придерживаться своих обычных процедур. Сейчас я ужасно похудела, и упражнения в соответствии с режимом, которого я придерживалась, сколько себя помню, обычно вызывают у меня головокружение и усталость.

Он хочет, чтобы я была такой.

— Лиллиана. — Марика издает звук, похожий на разочарованный вздох. — Ешь. Нам нужно успеть на встречу.

Я кладу себе на тарелку несколько яиц и кусочек сухого тоста, ковыряясь в тарелке. Несмотря на то, что я голодна, от беспокойства у меня перехватывает горло и становится трудно что-либо проглотить. Все это не кажется реальным. Прошлой ночью я готовилась к потере своей девственности. Теперь я смотрю под дуло нежелательного брака. Я и представить себе не могла, как быстро все изменится.

Марика расправляется со своей едой, а затем ждет меня, пока не становится ясно, что я больше ничего есть не собираюсь. Она достает свой телефон, набирает быстрое сообщение, а затем встает.

— Водитель будет здесь через минуту. Поехали.

Водитель. Я испытываю минутное удовлетворение, когда мы выходим на ступеньки перед особняком, и перед нами останавливается черный внедорожник. Это именно то, к чему стремится мой отец, водитель и машина, чтобы его повсюду возили, и достаточно денег, чтобы тратить их без ограничений. Я не хочу этого, но есть что-то, немного удовлетворяющее, факт того, что я получаю такую блажь, в то время как мой отец не намеревался ничего другого сделать, кроме как продать мое тело, чтобы получить доступ ко всему этому для себя.

Марика садится напротив меня и, протянув руку к деревянной панели, открывает ее. Я вижу сухой лед и маленькие бутылочки шампанского и апельсинового сока. Она достает два бокала, протягивает один мне, пока сама готовит мимозу, а затем разливает нам.

— Возможно, ты не чувствуешь особого праздника, — объясняет она, — но так или иначе это снимет напряжение.

Я снова вижу этот намек на сочувствие в ее глазах и смотрю на маленькую бутылку шампанского. У меня никогда не было возможности пить так. Мне никогда не разрешали. Волна бунта захлестывает меня, и я думаю, почему бы и нет?

Не то, чтобы Николай сказал мне, что я не могу пить. И кого это вообще волнует? Что он может сделать со мной, чего еще не было сделано или не будет сделано очень скоро? Моего отца здесь нет, чтобы сказать мне "нет", и я больше не принадлежу ему. К черту все. Я принимаю "мимозу" и делаю большой глоток.

Шампанское разливается по моему языку. Оно сухое и терпкое, со сладостью апельсинового сока, и я почти уверена, что это один из лучших напитков, который я когда-либо пробовала.

— Тебе нравится? — Марика улыбается мне, и я понимаю, что ей нравится… знакомить меня с новыми вещами.

Она, кажется, рада, что у нее появится сестра или подруга. Это заставляет меня чувствовать себя немного виноватой за то, как холодно я к ней отношусь. Она не виновата, что мой отец готовил меня к продаже ее семье, или что ее брат принуждает меня к нежелательному браку. В конце концов, ее, вероятно, тоже заставят это сделать.

— Потрясающе, — говорю я ей, и она улыбается. — Действительно потрясающе.

— Ну, здесь этого добра много, если захочешь еще. — Она опрокидывает свой бокал, осушает его, а затем чокается с моим. — За то, чтобы потратить деньги моего брата.

Три мимозы внутри к тому времени, как мы добираемся до бутика для новобрачных, мир становится немного размытым по краям, и я чувствую себя немного более способной справиться с тем, что ждет меня впереди, пока. Когда мы заходим внутрь, я вижу стену из белого шелка и кружев, окружающую меня, и я чувствую, как у меня сводит живот.

— Я не могу этого сделать, — шепчу я Марике, как будто она мое доверенное лицо, а не часть плана врага, и она снова бросает на меня сочувственный взгляд.

Боже, я ненавижу осознавать, что меня жалеют.

— Ты можешь. — Она похлопывает меня по руке. — В конце концов, нам всем приходится с этим сталкиваться. Я уверена, что скоро подойдет моя очередь.

За исключением того, что я не должна была этого делать! Я хочу накричать на нее. Я не дочь влиятельной семьи, рожденная с такой судьбой. Я должна была получить свободу. Я должна была отбыть только небольшой срок, а не пожизненное заключение.

Хотела бы я знать, почему это происходит со мной.

Марика разговаривает с одной из девушек, симпатичной брюнеткой с жизнерадостной улыбкой на лице.

— А! госпожа Нарокова. Мы ждем вас. Вы с госпожой Васильевой, пройдите со мной, пожалуйста.

Она отводит нас обратно в отдельную гардеробную, уже заполненную образцами платьев. Вокруг трехстороннего зеркала расставлено несколько розовых бархатных стульев, стойка с поясами и вуалями, а также барная тележка с креплениями для мимоз.

— Не стесняйтесь наслаждаться, — говорит брюнетка, я вижу табличку с именем, на которой написано Анита, она указывает рукой на барную тележку. — Я вернусь через минуту, Дениз сама поможет вам сегодня.

Через несколько минут я узнаю, что Дениз, владелица бутика, что, полагаю, имеет смысл, поскольку я выхожу замуж за Васильева. Я не сомневаюсь, что ей сообщили, сколько денег, вероятно, будет потрачено здесь сегодня. У меня были сомнения по этому поводу, но сейчас, когда шампанское бурлит в моей крови, я начинаю задаваться вопросом, какое здесь самое дорогое платье и понравится ли оно мне.

— Посмотри на это. — Дениз лучезарно улыбается мне. — Анита уже приготовила для тебя комнату. Посмотрим, понравится ли тебе что-нибудь из этого, а если нет, у нас есть для тебя гораздо больше эксклюзива, чтобы все примерить. Не стесняйся, дай мне знать, и я принесу это для тебя.

Пока она говорит, я понимаю, что она имеет в виду, и почему остальная часть магазина пуста. Сначала я просто подумала, что у нас первая встреча за день, но потом до меня доходит, что магазин для нас закрыт. Это частное назначение. Я буквально управляю бутиком.

Зачем он это делает?

Я не понимаю. Я вообще не могу понять его мотивов жениться на мне, но вот так баловать меня? В этом нет никакого гребаного смысла. Он мог бы послать своего личного помощника сообщить кому-нибудь мои размеры, выбрать что-нибудь и сказать мне, чтобы я это надела. Я совсем не понимаю Николая Васильева, и чем больше я это осознаю, тем больше я его боюсь. Я не могу бороться с тем, чего не понимаю.

— У тебя прекрасная фигура. Я не могу придумать ничего, что не смотрелось бы на тебе хорошо, — хвалит Дениз, когда я снимаю джинсы и топ и с тревогой стою там, пока она снимает первое платье с вешалки. Сейчас я ношу позаимствованное нижнее белье, которое кажется неудобным, но, по крайней мере, оно чистое. У Марики, по-видимому, почти мой размер чашечек, бюстгальтер только немного приоткрывается в уголках. Без бретелек, что было продуманно, учитывая, что она знала, что мы будем покупать свадебные платья.

При других обстоятельствах она могла бы мне действительно понравиться. Я могла бы захотеть стать ее другом, хотя у меня никогда не было друга, так что я бы даже толком не знала, как к этому подступиться, но я не могу позволить себе забыть, что она сестра Николая. Она не мой союзник, какой бы доброй она ни казалась.

Я надеваю первое платье, которое протягивает мне Дениз, облегающее белоснежное атласное платье, которое облегает меня, подчеркивая, насколько я худая. Я знаю, что она морочила мне голову, когда говорила, что у меня прекрасная фигура, есть множество силуэтов, которые мне не подойдут. Но я здесь с деньгами Васильева, так что она собирается подлизываться ко мне. Это кажется странным. Я никогда не была в таком положении. Я не уверена, что мне это нравится. Но, если я выхожу замуж за Николая, мне придется к этому привыкнуть.

Платье прекрасное, хотя на вешалке выглядело так себе. Вырез драпируется над моей небольшой ложбинкой, присборенные бретельки выгодно сидят по обе стороны от моих острых ключиц, а юбка облегает мои ноги. Я думаю, что в этом я немного похожа на мраморную статую, и я не возражаю против этого. Это заставляет меня вспомнить о том, что Николай сказал обо мне прошлой ночью, назвал мое тело прекрасным искусством, и что меня должна видеть только одна пара глаз, и теперь я не уверена, что мне это платье нравится.

Дениз застегивает последнюю пуговицу сзади, поправляя так, чтобы платье идеально сидело на мне, а затем открывает дверь.

— Иди посмотри в зеркало, — призывает она, и я слышу тихий вздох Марики, когда выхожу.

— О девочка, ты прекрасно выглядишь! — Восклицает она, ее бокал с мимозой слегка наклоняется, когда она наклоняется вперед, чтобы посмотреть на меня. — Примерь к нему вуаль!

Дениз достает простую фату длиной до кончика пальца с необработанным краем и проводит расческой по моим волосам, пока я стою перед зеркалом. Я выгляжу как невеста, в этом нет сомнений. Этот вид идеально подойдет для журналов.

— Попробуй несколько других, — поощряет Марика, по-видимому, понимая, что я вот-вот скажу, что беру это, чтобы покончить со всем. У меня так и вертится на кончике языка сказать это в любом случае, но по какой-то причине мне неприятно разочаровывать ее.

Итак, я возвращаюсь в комнату, позволяю Дениз снять с меня атласное платье и зашнуровать меня в платье без бретелек с корсетной подкладкой, пышной юбкой и кружевной аппликацией, ниспадающей с лифа без бретелек на тяжелую атласную юбку.

Этот мне не очень нравится. Силуэт слишком сильно нависает надо мной, подавляя мою стройную фигуру, поглощая меня. Мне приходит в голову, что, возможно, мне следует выбрать вместо того такое. Что, возможно, мне не стоит доставлять Николаю удовольствие видеть меня в таком идеальном платье, как первое.

— Мне больше понравился первое, — задумчиво говорит Марика, когда я выхожу. — Может быть, попробовать что-нибудь с более стройным силуэтом, но сплошь кружевное? Посмотрим, что ты об этом думаешь?

В итоге получилось три платья: атласное с драпировкой, которое я примерила первым, полностью кружевное белоснежное платье с фестончатыми кружевными бретельками, вырезом сердечком и юбкой-трубой, а также платье-русалка без бретелек из плотного атласа кремового цвета с кружевом по краю юбки. По настоянию Марики я снова примеряю все три из них и в итоге получаю то, которое примерила первым, вместе с вуалью с необработанными краями, предложенной Дениз.

Я не потрудилась посмотреть ни на один из ценников. Моя челюсть чуть не падает на пол, когда, сняв с меня мерки, Дениз сообщает Марике цену на то, что кажется таким простым платьем. Но Марика, не моргнув глазом, достает толстую черную кредитную карточку, вручает ее Дениз, и, прежде чем я успеваю опомниться, она выводит меня из магазина на тротуар.

— Теперь нам следует поискать обувь. Может быть, украшения? У тебя должна быть деталь для чего-нибудь нового. И еще кое-что из одежды, я знаю, что Ники послал людей за твоими старыми вещами, но ты должна выбрать что-нибудь новое…

Она продолжает болтать, пока мы идем по тротуару, но мои мысли уже устремились в другом направлении. Мне приходит в голову, что мы находимся в центре города, в самом центре города, в месте, куда мне раньше никогда не разрешали выходить. Что мешает мне просто сбежать? У меня нет с собой денег, но я могла бы добраться автостопом, может быть даже достаточно далеко. Это не самый безопасный план действий, но неужели быть убитой человеком, который подбирает попутчиков, действительно хуже, чем выйти замуж за наследника Василевых?

Я не смогу далеко убежать на этих каблуках, но если я смогу убежать от Марики до того, как она увидит, куда я пошла, я могла бы остановиться и снять их… Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что находится позади меня, готовая к полету, и вижу трех мускулистых охранников в черной одежде позади нас, с пистолетами у бедра, наблюдающих за нами обоими орлиным взором.

Мое сердце падает. Я могла бы попытаться убежать, но не думаю, что у меня получилось бы далеко. Не похоже, что они могут бегать очень быстро, но это меня удивляет меньшее, чем то, как мне их обойти. Они почти перекрывают весь тротуар.

Когда я оборачиваюсь, Марика смотрит на меня с тем сочувствующим выражением, которое я быстро начинаю ненавидеть.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит она, беря меня под руку и таща за собой по тротуару, и я понимаю, что это такое, жест, направленный на то, чтобы держать меня в поле зрения, и в то же время дружеский. — Но в этом нет смысла. Ты бы далеко не ушла. Моя семья владеет большей частью этого города, а те части, которые им не принадлежат, принадлежат людям, которые нашли бы тебя и причинили тебе боль, чтобы отомстить нам так, что даже мой брат содрогнулся бы. — Она останавливается перед ювелирным магазином, ее тонкие руки с длинными пальцами обвиваются вокруг моих, когда она смотрит на меня. — Я знаю, ты не хотела быть частью этого, Лиллиана, — мягко говорит она. — Но теперь ты хочешь. Ты обручена с моим братом, чернилами и кровью, в традициях нашей семьи, уходящих корнями в прошлое поколений. Я знаю, это не то, что ты ожидала, но я обещаю тебе, мой брат не такой злой человек, каким, я знаю, ты его считаешь. Он может быть жестоким и неистовым, но таков уж наш мир. Он постарается поступить с тобой правильно, но тебе лучше не усложнять это больше, чем нужно.

Она смотрит на меня так, словно умоляет понять, и я глубоко вздыхаю.

— Хорошо, — говорю я ей, слово выходит немного резче, чем я намеревалась, и Марика выглядит слегка успокоенной.

Но внутренне я собираю весь гнев, который раньше был притуплен шампанским, а теперь снова разогревает мою кровь, и сжимаю его в твердый комок, позволяя ему поселиться у меня в животе. Я отказываюсь поддаваться этому. Я отказываюсь позволять Николаю или его семье думать, что они могут менять правила этой игры, когда им заблагорассудится, и подчинять меня своей воле.

Я не могу избежать этого брака. Но я не обязана быть чертовски рада этому.

ЛИЛЛИАНА

Сама того не желая, я трачу значительную сумму денег. Я никогда не выходила из дома вот так, с безлимитной кредитной картой и с помощником под рукой. Я выбираю каблуки для своего свадебного платья, не глядя на ценник, и чуть не падаю в обморок, когда понимаю, что они стоят больше тысячи долларов. В ювелирном магазине я нашла сапфировый браслет, на покупке которого настояла Марика, сказав, что это будет что-то новое для меня в качестве подарка, и что-то прекрасно голубое, и как я могла устоять перед тем, что, по сути, было сделкой "два в одном". Браслет был прекрасен: темный овальный сапфир, окруженный нежным мелкозернистым бисером и соединенный маленькими круглыми бриллиантами, даже доводы Марики звучали убедительно, пока она не оплатила его, а он стоил почти пятизначную сумму. У меня никогда не было ничего настолько дорогого. Никогда даже не мечтала о таком. Если бы у меня когда-нибудь было что-нибудь стоимостью почти в десять тысяч долларов, я бы продала или заложила это за билет из Чикаго, подальше от моего отца, и начала бы где-нибудь в другом месте. Идея носить столько денег на запястье кажется безумной. Но я не могу взять свои слова обратно. И даже после этого Марика потащила меня за покупками одежды, настаивая, что я должна добавить несколько новых вещей в свой гардероб. К тому времени, как мы заканчиваем, я, по крайней мере, могу сменить свои туфли на высоком каблуке на пару дизайнерских кроссовок, и это немного облегчает мою вину за то, сколько мы потратили сегодня, без малого пятнадцать тысяч долларов на покупки за один день. Я смотрю на новую кожаную сумку рядом со мной, когда машина везет нас домой, чувствуя легкую тошноту от чувства вины. Пока я не вспоминаю, что мужчина, который дал Марике ту тяжелую черную кредитную карточку, прошлой ночью запустил руку мне под юбку, прежде чем объявить, что собирается жениться на мне, в одно мгновение перевернув весь мой жизненный план, и чувство вины исчезает.

После той жизни, которую я вела до этого момента, возможно, я заслуживаю шоппинга на пятнадцать тысяч долларов.

Когда мы возвращаемся в особняк без сумок, Марика сообщила мне, что кто-то из персонала отнесет их в мою комнату, нас сразу же останавливает мужчина в черном костюме, который приветствовал моего отца и меня прошлой ночью, который, как я теперь понимаю, должен вести домашнее хозяйство.

— Вас ждут в малой столовой, мисс Нарокова, — чопорно сообщает он мне. — Мисс Василева, ваш отец попросил вас присутствовать на ужине в его личной гостиной.

Что это блядь, за гребаный дворец? Я чувствую себя так, словно нахожусь в центре королевской власти, как будто меня унесло в совершенно другой век, не говоря уже о другой жизни, где все, с чем я выросла, и мир, который я знала, больше не применимы. Я чувствую себя не в своей тарелке, выбитой из колеи, и, следуя за мужчиной в черном костюме в столовую, я не знаю, чего ожидать.

Я остаюсь у двери, и когда я вхожу, Николай встает, чтобы поприветствовать меня со своего места во главе стола. За смехотворно длинным столом есть два места, как и сегодня утром, и я вспоминаю уроки моего отца с немалой долей иронии. Я не думала, что мне понадобятся эти гребаные уроки манер за столом, но, похоже, я ошибалась.

За последние двадцать четыре часа я во многом ошибалась.

— Лиллиана. — Мое имя звучит греховно в его устах. Как будто он смакует его. Неожиданно в моем животе разливается тепло, и я чуть не спотыкаюсь о собственные ноги, чувствуя, как пылают мои щеки. Что черт возьми, со мной не так?

Николай не должен оказывать на меня такого влияния. Я ненавижу, что он оказывает на меня такое влияние.

— Я не одета для ужина. — Я смотрю вниз на свои кроссовки, закатанные джинсы и рубашку, которая угрожает задраться и обнажить полоску бледного живота, несмотря на высокую талию. — Я должна…

— Все в порядке. Правда. Пожалуйста, садись. — Он выдвигает для меня другой стул, и я вижу, что он одет безупречно: черные брюки от костюма, идеально сшитые на нем, подчеркивающие мускулистые бедра и задницу, слишком идеальную для любого мужчины, и темно-синюю рубашку на пуговицах, которая оттеняет его глаза. Две верхние пуговицы расстегнуты, показывая намек на волосы на груди, и у меня пересыхает во рту.

Серьезно, что, черт возьми, со мной не так?

— Я действительно чувствую себя неподобающе одетой…

— Лиллиана. — На этот раз мое имя звучит у него на языке резче, и мои щеки горят. Я тяжело сажусь на стул и пытаюсь не думать о его руке у меня под юбкой, и о голосе, шепчущем мне, когда он спрашивал меня, трогала ли я когда-нибудь себя.

— Мы начали не с той ноги. — Николай тянется за графином красного вина, наливая нам обоим по бокалу. — Я организовал для нас частный ужин сегодня вечером. Я подумал, что, возможно, мы могли бы узнать друг друга немного лучше.

— Свидание. — Мой голос ровный.

— Ужин. — Он улыбается мне, подталкивая ко мне бокал с вином. — Надеюсь, тебе нравится красное. Это превосходный винтаж.

Я не знаю, какое вино мне нравится. Я не говорю этого вслух, потому что на самом деле не хочу, чтобы он знал, насколько я жалкая. Я не хочу, чтобы он понял, что меня, по сути, держали в плену всю мою жизнь, и теперь я просто меняю один тип клетки на другой.

Я делаю глоток вина, пытаясь выглядеть так, как будто я это ценю. Вкус у него хороший, насыщенный и землистый, но я не могу сказать, какие в нем нотки и лучше ли оно любого другого сорта вина.

Дверь открывается, и сотрудник ставит перед нами салат, композицию из зелени, посыпанную сушеными ягодами и кусочками мягкого белого сыра. Я смотрю на сервировку стола передо мной, надеясь, что помню, какую вилку использовать.

Даже если я выберу неправильную, Николай ничего не скажет.

— Тебе понравился сегодняшний день проведенный с моей сестрой? — Он смотрит на меня, откусывая кусочек салата. — Я знаю, Марика может быть…экстравертом. Но она очень рада приветствовать тебя в своей семье.

— Она была очень милой. — Я сохраняю свой тон ровным и дипломатичным. — Это было прекрасно. — Кажется, что "Прекрасно" неподходящее слово для описания пятизначного похода по магазинам, но часть меня хочет недооценить его. Я хочу, чтобы Николай увидел, что меня все это не волнует. Что я не впечатлена и не покорена.

Освободив меня, он произвел бы на меня впечатление. Отпустив меня, он сделал бы меня похожей на него. Но это не пошло бы ему на пользу, так что этого не произойдет. К моему удивлению, он не упоминает о кредитной карте и не спрашивает, сколько я потратила, как будто это действительно не имеет для него значения. Он откусывает еще кусочек салата, как будто обдумывает, что он хочет сказать.

— Это то, чем ты любишь заниматься? Ходить по магазинам? — Спрашивает он, и мне приходится бороться с тем, чтобы не закатить глаза от того, что кажется болезненно банальным вопросом.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом? — Я спрашиваю его прямо, делая еще один глоток вина. — Почему тебя это волнует?

Николай выдыхает, постукивая пальцами по краю стола.

— Я хотел бы получше узнать свою будущую жену, прежде чем мы поженимся, — просто говорит он. — Что тебе нравится делать… твои интересы.

— Зачем? Чтобы узнать, подходим ли мы друг другу? — Мой тон настолько насмешливый, насколько я хочу, чтобы это было. — Ты не подумал выяснить это до того, как мы подписали гребаный контракт на крови?

Я сожалею о том, что выругалась, как только слова слетели с моих губ. Такой тон заслужил бы мне пощечину от моего отца или, по крайней мере, несколько дней взаперти в моей комнате. Но, с другой стороны, мне почти хочется надавить на него. Я хочу выяснить, насколько жестоким будет мой новый муж. По крайней мере, тогда я смогу подготовиться к тому, что грядет.

Николай не дрогнул.

— Я понимаю, что это трудно для тебя, — говорит он наконец. — Но могло быть и хуже. Мой отец всерьез подумывал взять тебя себе.

Я смотрю на него, понимая, что он говорит серьезно. Он думает, что так будет лучше.

— Я бы предпочла, тебе твоего отца, — говорю я наконец, мой тон резок. — Он бы трахнул меня, и я бы ему быстро надоела. Тогда я могла бы уйти и жить своей собственной жизнью. Это тюремная жизнь, Николай. Это не гребаное одолжение.

Рот Николая подергивается. Его пальцы барабанят по столу, и я задаюсь вопросом, не выходит ли он из себя. Если так, то я понимаю, что его терпение подходит к концу. Если я хочу выжить, было бы разумно узнать Николая.

— Мой отец, скорее всего, убил бы тебя, — говорит он наконец. — Ты была бы не первой. И твой отец совершенно ясно дал понять, что он может делать с тобой все, что ему заблагорассудится. Все зависело бы от его настроения. А с твоим острым язычком он мог бы вырвать его у тебя изо рта, прежде чем покончить с тобой.

То, как он это говорит, так бесстрастно, как будто говорит о погоде, вызывает у меня тошноту. Я не могу откусить еще кусочек салата, поэтому вместо этого тянусь за вином.

— Просто отпусти меня. — Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. Я не хочу умолять его, но я также не знаю, как я смогу здесь оставаться. Этот мир не для меня. Эта семья… это все, что я презираю. — Я не могу выйти за тебя замуж. Пожалуйста, просто отпусти меня.

Николай долго смотрит на меня.

— Нет, — наконец говорит он, и мне кажется, что мне плеснули холодной водой в лицо. Кажется, я действительно вздрагиваю.

— Ты была отдана мне, — говорит он через мгновение. — Я планирую обладать тобой во всех отношениях.

Опять же, он говорит это так спокойно. Как будто это было обычным делом заявлять за салатами и вином. Нормальные слова, которые можно сказать, когда приходит сотрудник, чтобы убрать наши тарелки и заменить их супом.

Я чувствую, что попала в какое-то альтернативное измерение.

— Ты будешь моей женой, Лиллиана, — говорит он мне. — Но я не буду жесток к тебе. Я могу быть жестоким человеком, это правда, но не к своей невесте. О тебе будут заботиться. Ты будешь пользоваться привилегиями, которыми должна пользоваться жена наследника Василева. У тебя будет все, что ты хочешь.

— Я хочу свою свободу.

— Никто не держит тебя в плену.

— Могу ли я отказать тебе? — Бросаю вызов я. — Могу ли я отказаться от этого брака, сказать, что он был заключен под принуждением? Ты дашь мне денег на билет на самолет, куда я захочу отправиться? Позволишь мне начать новую жизнь и не будешь преследовать меня?

Он молчит, и я качаю головой, сдерживая бесполезные слезы.

— Тогда я пленница, — говорю я ему категорично. — Золотая клетка, это все еще клетка.

— Я не причиню тебе вреда. — Он говорит это так, как будто это имеет значение. Как будто от того, что он считает себя добрым тюремщиком, становится лучше.

— Ты делаешь мне больно, удерживая меня здесь. Прикасаясь ко мне, когда я этого не хочу, заставляя меня выйти за тебя замуж.

— А ты не хочешь? Я имею в виду, чтобы я… — Его голос понижается, словно дым обволакивает меня, соблазнительно ложась на мою кожу. Напоминая мне о том, как он прикасался ко мне в кабинете своего отца. Как он коснулся пальцем моего клитора, и я мгновенно стала влажной для него.

Я ненавижу, что он напоминает мне об этом. Я ненавижу его за это.

— Пошел ты… — Я смотрю на свой суп, аппетит пропал.

— Так и будет. — Его голос сохраняет тот же шелковый тон. — Но не раньше, чем мы поженимся.

— Почему? — Я поднимаю на него глаза. — Почему бы не сделать это прямо сейчас? Почему бы просто не наклонить меня и не трахнуть, пока твои слуги приносят основное блюдо? — Ты даже можешь съесть десерт, пока делаешь это, если сможешь продержаться так чертовски долго.

Николай вздыхает, как будто я веду себя как капризный ребенок.

— Нет необходимости усложнять это, Лиллиана.

— Пошел ты, — повторяю я и осушаю свой бокал вина.

Он замолкает, и это затягивается на несколько долгих минут, прерываемых только звоном ложки о фарфор и звуком вновь наполняемых бокалов.

— Ты училась в колледже? — Наконец спрашивает он, как будто ничего из предыдущего разговора не произошло. Как будто мы на самом деле на гребаном свидании.

— Нет. — Идея смехотворна. Мой отец никогда бы не выпустил меня так далеко из поля своего зрения. Никогда не рисковал бы тем, чтобы я встретила какого-нибудь парня, который мне понравится, и я позволила бы ему украсть мою тщательно охраняемую девственность. — У меня были репетиторы дома. Так что я не идиотка.

Он игнорирует это, как будто для него это несущественно.

— У тебя есть какие-нибудь хобби?

— Я думала о том, чтобы начать кое-что, как только смогу жить своей собственной гребаной жизнью. — Я прищуриваюсь, глядя на Николая. — Но нет.

Он поджимает губы, и я вижу, что он снова борется за контроль. В этих серо-голубых глазах снова что-то бурное, эмоция, которую я не узнаю. Интересно, хочет ли он ударить меня. Я бы предпочла, чтобы он это сделал, а не эту искусственную любезность.

— Ты едва притронулась к еде. — Он указывает на тарелку передо мной, на идеально приготовленное основное блюдо из бараньих отбивных и картофеля с чесноком, мелко взбитых с густым соусом в центре и окаймленных жареными овощами. У меня никогда не было ничего более навороченного.

Я не хочу доставлять ему удовольствие от того, что ем.

— Тебе нравится вино. — Он смотрит на мой бокал. — Ешь свой ужин, а я его снова наполню.

Я свирепо смотрю на него.

— Я не ребенок, которого подкупают, чтобы он съел свой ужин, обещая десерт.

— Тогда перестань вести себя как ребенок. — Его голос становится глубже, резче, и я вижу, как он теряет контроль, как жестокий мужчина скрывается под маской. — Тебя привели сюда с определенной целью, Лиллиана. Я решил, какой будет эта цель. Таков уж этот мир.

— Не тот мир, в котором я хотела бы жить.

Он вздыхает.

— Ешь, Лиллиана.

Я хочу отказаться. Но, боже, я так чертовски голодна. Я была голодной всю свою жизнь. И еда передо мной выглядит как рай. Я не думаю, что голодовка повлияет на Николая. Поэтому я ем. Он снова наполняет мой бокал, как и обещал. И когда подают десерт, взбитый мусс с клубникой, я ем и его тоже. На самом деле нет смысла бороться с этим. Может быть, если я растолстею, он не захочет меня.

— Пойдем со мной, — говорит он, когда тарелки убраны. — Ночь еще не закончилась.

О, ладно. Я смотрю на него с выражением, спрашивающим, как, по его мнению, я могла бы этого хотеть, но он игнорирует это, уводя меня из малой столовой в комнату, куда нас с отцом впервые привели, чтобы мы дождались встречи. Или, по крайней мере, я думаю, что это она. В этом огромном доме трудно быть уверенной.

В камине горит и потрескивает огонь, перед ним расстелен толстый пушистый ковер, а на очаге установлен поднос. Я понимаю, что это не та комната, мой разум бессмысленно вспоминает, что в комнате, куда нас привели, не было ковра и, прежде чем я это осознаю, Николай подводит меня к ковру и тянет вниз, чтобы я села на него рядом с ним, протягивая руку к подносу из дерева и шифера, чтобы откупорить стоящую там бутылку дорогого виски.

— Ты любишь виски? — Спрашивает он, и я смотрю на него.

— Понятия не имею, — говорю я ему категорично, внезапно почувствовав сильную усталость. Я вижу, как передо мной простирается остаток моей жизни, когда я жена этого человека, и мне интересно, сколько времени пройдет, прежде чем ему надоест притворяться. Пока он не придет к мысли, что мы враги, и никакие попытки притвориться хорошим парнем никогда не заставят меня перестать ненавидеть его за то, что он лишил меня шанса на свободу.

— Это особенный вкус, — сообщает он мне, наливая немного в каждый из хрустальных бокалов. — Мой отец предпочитает водку, и мне она тоже нравится, но хороший виски, это удовольствие. Конечно, не говори ему, что я это сказал, он ненавидит ирландцев, и шотландцев тоже, хотя последние никогда по-настоящему не открывали здесь бизнес, так что я не знаю почему. — Николай протягивает мне бокал. — Нотки торфа и ванили. Немного жгучий в горле, но приятно сглаживается.

Когда он произносит это, в его голосе снова звучат те соблазнительные нотки, которые касаются моей кожи, как изнаночная сторона бархата, и это заставляет меня вспыхнуть от жара, который, я знаю, не от огня. Я сопротивляюсь этому, пытаясь оттолкнуть. Он может заставить меня выйти за него замуж, но, конечно же, он не может заставить меня хотеть его.

Должно быть что-то, что находится под моим контролем.

Я беру у него стакан. Я хочу отказаться, но что-то подсказывает мне, что он будет настаивать на этом, и мне любопытно. В его устах это звучит как восхитительное угощение.

Выбирай свои битвы, Лиллиана. Эта мысль поражает меня, когда я беру хрустальный бокал из его руки. Если мне придется выйти замуж за этого человека, моя жизнь превратится в долгую войну на истощение, усеянную битвами, которые, как я подозреваю, я в значительной степени проиграю. Если я буду бороться со всеми ними, я выдохнусь раньше, чем пройдет шесть месяцев.

Я делаю глоток виски. Он обжигает мой язык, огненная линия проходит к задней стенке моего горла, и я кашляю, когда проглатываю его, жидкость расплескивается в стакане, когда я резко наклоняюсь вперед. Николай берет стакан из моей руки, его другая рука внезапно оказывается у меня на спине, когда я снова кашляю, и я вижу легкую ухмылку на его лице, когда он смотрит на меня сверху вниз. На короткую секунду мне почти кажется, что сквозь веселье я даже вижу проблеск беспокойства. Но я уверена, что мне это померещилось.

— Это может немного ошеломить, когда ты пробуешь его в первый раз. — Его голос все еще прокуренный, в словах чувствуется намек на недосказанность, как будто он не совсем имеет в виду напиток. — Если хочешь, я могу принести тебе вина.

— Нет, все в порядке. — Я тянусь за стаканом, внезапно решив допить его. Я не хочу доставлять ему удовольствие от осознания того, что я не могу справиться с чем-то таким незначительным.

Вот и все, что нужно для выбора моих битв.

Я делаю еще глоток, на этот раз заставляя себя подержать напиток во рту секунду, прежде чем проглотить, готовясь к ожогу. Я пытаюсь попробовать то, о чем мне рассказал Николай, торф и ваниль, почувствовать, как они разглаживаются после первоначальной волны тепла. Второй глоток не дает мне этого, как и третий. Но к тому времени, как я добираюсь до четвертого глотка, я начинаю понимать, что он имел в виду.

Виски хорош. Не мой любимый напиток, я все еще думаю, что вино мне нравится больше, но в нем есть что-то соблазнительное и мужественное, что заставляет меня чувствовать себя увереннее, сидя здесь и потягивая виски рядом с этим мужчиной. Например, может быть, я смогу постоять за себя в этой ситуации. Пока я не смотрю на него и не замечаю его взгляд на своих губах, и дрожь страха снова пробегает по мне. Кого я обманываю? Николай возьмет то, что хочет. Он всегда будет так делать. Я могу бороться с этим, и я планирую, но все это просто игра, чтобы заставить меня думать, что он кто-то лучше, чем жестокий головорез, который взял жену против ее воли.

Я ставлю стакан на стол. В нем еще осталось немного янтарной жидкости, но я потеряла к ней вкус.

— В этом нет необходимости, — говорю я ему категорично, указывая на напитки, камин и толстый, мягкий ковер под нами. — Все это…показуха. Я бы предпочла просто покончить с этим, если выхода нет.

Взгляд Николая поднимается на мой, и я вижу, как его серо-голубые глаза темнеют. В них есть что-то горячее и жестокое, что-то, что я вижу, он сдерживает, и его голос низкий и грубый, когда он говорит.

— И что ты под этим подразумеваешь, красивая девушка?

Красивая девушка. Я говорю по-русски так же хорошо, как и все остальные, мой отец принадлежит к первому поколению, и он привил мне этот язык наряду с английским. Я знаю, что это должно смягчить меня, и сказано в качестве комплимента мне. Я отказываюсь позволить себе принять и то и другое.

Я выдерживаю его взгляд. Это лучшее, что я могу сделать… не отступать. Его полные губы приоткрываются, и он протягивает руку к моему лицу, притягивая меня к себе. Я должна попытаться отстраниться, дернуться назад и избежать его поцелуя. Но я чувствую себя оленем в свете фар, застывшим, когда он тянет меня вперед, его большой палец почти нежно касается моей челюсти. Кончики пальцев этого мужчины были внутри меня, но это наш первый поцелуй. Все так нелепо наоборот.

И затем его губы впервые касаются моих, и все мысли вылетают у меня из головы.

Я подумаю позже о том, как сильно я ненавижу себя за это. Как бы я хотела, чтобы поцелуй, мой первый поцелуй, был отвратительным, чтобы он меня отключил. Но вместо этого я чувствую прилив тепла, когда его теплый рот прижимается к моему, вкус виски на его губах, на его языке, когда он проводит им по моей нижней губе. Я слышу его тихий стон глубоко в его горле, чувствую его другую руку на своей талии, когда он притягивает меня ближе по ковру, и я внезапно осознаю все, что я чувствую: густой мех под моими руками, когда я сжимаю его, вцепляясь руками в ковер, чтобы не поддаться желанию протянуть руку и прикоснуться к нему, мерцающий жар камина напротив нас и интимное ощущение его большого, мускулистого тела так близко от моего.

Через две короткие недели это мускулистое тело окажется на моем. Он не просто будет целовать меня, он будет внутри меня. Он возьмет то, что было приготовлено для него, чему меня учили всю мою жизнь и от чего я должна была отказаться. Но вместо одной ночи или нескольких, это будет навсегда.

Эта мысль заставляет меня напрячься, прогоняя нарастающее удовольствие, ощущения, растекающееся по моей коже, когда он начал углублять поцелуй, его язык дразнил мои губы. Мои руки сжимаются на толстом меху ковра, и я напрягаюсь. Я отстраняюсь, вся зарождающаяся мягкость во мне исчезает.

Я жду, когда он подтолкнет проблему. Чтобы притянуть меня к себе на колени. Опрокинуть меня обратно на ковер, снять с меня одежду и взять то, на что он претендует. Когда мой взгляд скользит вниз, я вижу свидетельство того, как сильно он этого хочет, натягивающееся спереди на его отлично сшитых брюках. Он твердый и огромный. Я испытываю страх другого рода, видя толстый выступ на ткани его штанов. Я понятия не имею, как это поместится внутри меня. Особенно если я не хочу, чтобы он был там.

Я не идиотка. У меня есть некоторое представление о том, как все это работает. И я знаю, что имеет значение, включена я или нет. Ну, у меня не было особых проблем с тем, чтобы промокнуть, когда он трогал меня перед аудиторией, не так ли? От этой мысли горячая краска поднимается по моей шее, заливает щеки, смущение охватывает меня в одно мгновение. Я отпускаю ковер, обхватываю себя руками и отворачиваюсь от Николая.

— Я устала, — натянуто говорю я ему. — Это был долгий день. Я бы хотела сейчас лечь спать.

Я ожидаю, что он откажется. Скажет мне, что я пойду спать, когда, он закончит со мной. Но вместо этого он встает, не говоря больше ни слова, протягивая мне руку. На мгновение мои глаза оказываются на уровне его члена, и я смотрю на самую короткую секунду. Я ничего не могу с собой поделать. Не то чтобы я никогда раньше не видела возбужденного мужчину, но не так. В буквальном смысле недостаточно близко, чтобы я могла дотронуться, если бы захотела.

Но я не хочу. Я не хочу.

Когда я поднимаю глаза, на его лице снова эта ухмылка. Он видел, что я смотрю. И я снова ненавижу его за это. Я не беру его за руку. Я поднимаюсь на ноги и вызывающе вздергиваю подбородок, свирепо глядя на него.

— Я сама могу найти дорогу обратно в свою комнату.

— Я все равно пойду с тобой. — В его голосе слышны командные нотки, которые говорят мне, что в этой битве не стоит выбирать. Я проиграю, и это будет бессмысленно.

Поэтому я позволила ему пойти со мной. Он больше не прикасается ко мне, даже не кладет руку мне на спину, пока мы поднимаемся по винтовой лестнице на этаж, где находится моя спальня, он не касается даже тогда, когда он открывает дверь, чтобы впустить меня. Он не следует за мной внутрь, и я вижу блеск ключа в его руке, когда он стоит там, глядя на меня.

Он снова собирается запереть меня. Я не удивлена, но мой желудок сжимается от смеси страха и гнева, которые выводят меня из себя.

— Ты сказал, что не держишь меня в плену. — Я киваю на ключ, и он пожимает плечами, его лицо старательно остается непроницаемым.

— Может быть, ты убедила меня в обратном. — В его глазах все еще та буря, но на лице больше ничего нет. — Спокойной ночи, Лиллиана. Увидимся утром.

Он закрывает дверь, и мгновение спустя я слышу щелчок замка.

НИКОЛАЙ

Моя невеста приводит меня в бешенство.

Я не ожидал, что она согласится, но я ожидал, что она будет податливой. Я ожидал, что она придет к нам подготовленной к своей участи. Даже когда я увидел ее в кабинете моего отца, я не осознал, сколько в ней непримиримого духа. Я быстро в этом разобрался. И проблема в том, что как бы она ни сводила с ума, это не заставляет меня хотеть ее меньше.

Обычно я быстро встаю по утрам, одеваюсь и направляюсь к своей обычной рутине, которая не менялась годами. Но я ловлю себя на том, что задерживаюсь в постели, думая о своей будущей жене, учитывая, что она всего этажом выше и в нескольких дверях от меня. С тех пор, как ее привезли сюда, я живу в особняке, а не в своем пентхаусе, не желая оставлять ее так близко к моему отцу без моего присутствия здесь. Я уже чувствую себя собственником, защищающим ее, и это чувство настолько мне незнакомо, что я не знаю, что с ним делать.

Я не раз думал о посещении Айши. Она была бы готова, даже жаждала помочь мне снять напряжение и нарастающую похоть, которые Лиллиана усиливает с каждым днем, когда я ее вижу. Но каждый раз, когда я подумываю о том, чтобы отправиться в подземелье и насладиться компанией моего любимого сабмиссива, я обнаруживаю, что похоть угасает. Она угасает, и я, блядь, этого не понимаю.

В моей жизни никогда не было момента, когда я был бы мужчиной с одной женщиной. У меня никогда не было гребаных отношений. У меня были женщины, которых я трахал в течение длительного периода времени время от времени, Аша одна из них, но я никогда ни с кем не задерживался. Я всегда встречался с несколькими женщинами одновременно. Мысль о том, что одна женщина может заставить меня хотеть ее так сильно, что мысль о том, что кто-то другой меня не интересует, смехотворна. Но каждый раз, когда у меня встает, все, о чем я могу думать, это Лиллиана. О ее шикарном ротике и мягкой киске, какой влажной она становится под моими пальцами вопреки себе. Как я смогу все это использовать, когда она станет моей женой, как я сделаю ее своей, и как я приготовлю для нее завтрак, после того как закончу с ней в нашу первую брачную ночь, если у меня получится. Я хочу, чтобы она осознала, насколько полностью она принадлежит мне с самой первой ночи.

Это заставляет меня чувствовать себя чертовски возбужденным подростком. Я годами так часто не пользовался своей рукой, в этом нет смысла, когда готовая женщина находится на расстоянии телефонного звонка или короткой поездки. Но я обнаруживаю, что просыпаюсь каждое утро в течение двух недель между подписанием этого контракта и днем нашей свадьбы с твердым, ноющим членом, который отказывается сдуваться, пока я не обхватываю его рукой, поглаживая себя почти обиженно, пока не кончаю в кулак. И это касается не только утра.

Я придерживаюсь постоянного режима в течение многих лет. Я встаю, беру завтрак в дорогу и иду в спортзал. После этого я обращаюсь к любым делам, которые у моего отца есть для меня, к любым встречам, которые мне нужно посетить, или к людям, которых мне нужно навестить. Позже иногда бывают деловые ужины, а иногда есть время расслабиться, что означает вечер с хорошим ужином, хорошими напитками и женщиной, которая согреет мою постель к концу ночи… или посещение места, где я могу удовлетворить свои темные предпочтения.

Сейчас я чувствую себя разбитым. Тренажерный зал, хорошее отвлечение от постоянного, низменного возбуждения, которое, кажется, вызывает во мне Лиллиана. Я ловлю себя на том, что толкаюсь сильнее, чем когда-либо, но к концу этого я оказываюсь в душе, рука снова сжимается вокруг моего члена, когда я представляю ее прижатой к кафелю, ее гладкую бледную кожу под моими руками, когда я трахаю ее жестко и быстро, ее несомненно музыкальные крики удовольствия наполняют воздух.

Я достаточно скоро пройду через это, говорю я себе, когда со стоном заканчиваю, разбрызгивая сперму по кафелю, думая о той ночи, когда я проскользнул в ее комнату, о том, как я оставил немного своего вкуса на ее губах.

Я женюсь на ней и трахну ее, а потом выброшу ее из головы.

Я изгоню дьявола, что бы это ни было, и все вернется на круги своя.

Больше всего в ней бесит то, как она бросает мне в лицо все, что я делаю, пытаясь облегчить ей задачу. Я сказал, что женюсь на ней, потому что знал, что не смогу отказаться от "награды" моего отца, и я знал, что не смогу держать свои руки подальше от нее, как только увезу ее. Не имело значения, где я бы ее прятал. Я мог бы отправить ее в гребаную Антарктиду, а на следующий день был бы в самолете, чтобы трахнуть ее. Нет места достаточно далекого, что я мог спрятать ее.

Был только один способ удержать себя от непростительного насилия над ней и не навлечь на себя гнев моего отца. Я знал, что он разозлится из-за предложения руки и сердца, но отказаться от вознаграждения и показаться неблагодарным, особенно перед таким ничтожеством, как Нароков, было бы еще хуже. Насколько я мог видеть, это было единственное решение, но Лиллиана, похоже, не может этого понять. Тот острый на язык разговор за нашим первым совместным ужином на этом не закончился. С тех пор я перепробовал несколько разных способов заставить ее открыться, осознать, что моя цель во всем этом, максимально предотвратить причинение ей боли.

Я организовал еще несколько приватных ужинов. Попытался организовать вечер для нас двоих в частном кинотеатре особняка с фильмом. Попытался сделать то, что я никогда раньше даже не думал делать для женщины, просто чтобы смягчить удар, нанесенный этим для нее. Чтобы успокоить ее, пока мы не сможем завершить брак, я смогу выкинуть ее из своей системы, и тогда она сможет привыкнуть к жизни избалованной и игнорируемой жены наследника Василева.

Похоже, это хорошая ставка для нее. Она ни в чем не будет нуждаться. У нее будет все, что она пожелает, без необходимости потакать моей компании или моему члену, как только она мне надоест. Я не понимаю, почему она так чертовски злится из-за всего этого.

Последнюю неделю я в основном оставил ее в покое. Каждый раз, когда я ее вижу, она вызывает у меня желание впасть в ярость и трахнуть ее до бесчувствия, и я решаю, что для нас обоих будет лучше, если у нас будет немного времени до дня свадьбы. Я планировал полностью игнорировать ее, пока не увижу, как она идет к алтарю. Но за две ночи до свадьбы я снова оказываюсь перед ее дверью, хотя знаю, что я не должен, я знаю, что в конечном итоге это только разозлит меня еще больше и не удовлетворит.

Я сильно стучу в дверь, и на мгновение мне кажется, что она уже спит. Это не имеет значения, у меня есть ключ, но проходит несколько секунд, и я слышу ее резкий голос через дерево.

— Ты же знаешь, что она, блядь, заблокирована, верно? Если ты хочешь войти, тебе придется ее открыть.

Я вставляю ключ в замок и толкаю дверь.

— Я пытался быть джентльменом, зайчонок. Но я могу входить без предупреждения, если хочешь. — Я не утруждаю себя тем, чтобы скрыть намек в своих словах, и я вижу, как она вздрагивает со своего места, где она сидит, свернувшись калачиком в кресле у окна с книгой на коленях. — Я вижу, кто-то принес тебе кое-что чтобы убить время.

— Марика была достаточно мила, чтобы принести мне что-нибудь почитать. Она даже спросила, что мне нравится.

— Я тоже пытался спросить, что тебе нравится. — Я бросаю взгляд на книгу. Это любовный роман. Я пытаюсь вызвать в себе некоторое презрение к этому, но все, что я чувствую, это что-то вроде смутного любопытства о том, почему она выбрала это для чтения. Пытается ли она получить представление о том, что произойдет через несколько дней? Представляя себе другое будущее для себя, такое, в котором она окажется с героем, а не со злодеем? У меня сложилось впечатление, что она вообще не интересуется романтикой.

— Но тебе же действительно все равно. — Она откладывает книгу и смотрит на меня с плоским, скучающим выражением на лице.

— А ты думаешь, Марике нет?

Она пожимает плечами.

— Похоже, ей действительно не все равно, да. Я думаю, ей нравится, что я рядом. Она кажется… одинокой.

— Может быть, и мне нравится, когда ты рядом.

Лиллиана фыркает.

— Я тебя только раздражаю. Ты думаешь, я не вижу? Ты не хочешь, чтобы я была здесь. Ты не хочешь жениться на мне. И я ни за что на свете не смогу понять, почему женишься.

Что-то темное и тяжелое закручивается спиралью во мне, заполняя мои вены, как дым. Она сводит меня с ума вот уже две недели, злит и возбуждает, доводит меня до бешенства. Я держал это в ежовых рукавицах, и себя тоже, но сейчас, когда я выпил слишком много дорогого виски и знаю, что еще через два вечера я покажу ей, как по-другому использовать ее изящный рот, я чувствую, что мой контроль ослабевает.

Я подкрадываюсь к креслу и вижу краткий момент, когда ее неповиновение тоже колеблется, на ее лице появляется тень неуверенности. Я хватаюсь за это, нависая над ней, положив руки на подлокотники кресла и глядя сверху вниз в ее прекрасное, нежное лицо, освещенное светом лампы рядом с ней.

— Давай проясним кое-что, Лиллиана, — рычу я, изо всех сил стараясь, чтобы слова не сливались воедино, виски кружит у меня в голове. — Я здесь единственный, кто контролирует ситуацию. Ты можешь бороться со мной сколько угодно, но через два дня ты станешь моей женой. Ничто этого не изменит. Ты не можешь этого изменить. И как только ты станешь моей, мне больше не придется расстраиваться из-за того, что я собираюсь с тобой сделать. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Клянусь, я чувствую, как дрожь проходит через нее при этом, вибрируя в воздухе между нами. Клянусь, я вижу, как у нее перехватывает дыхание, как будто она чертовски хочет этого, как будто эти слова заводят ее. Интересно, если бы я прямо сейчас скользнул рукой по ее обтягивающим леггинсам и трусикам, будет ли она мокрая?

От этой мысли мой член дергается и набухает, пульсация желания проходит через меня. Она вздергивает подбородок, ее ярко-голубые глаза впиваются в мои.

— Хочешь кое-что прояснить, Николай? — Спрашивает она мягким и резким голосом, и я ухмыляюсь, глядя на ее мягкие, полные губы, когда она говорит.

— Конечно, — говорю я ей полунасмешливо. — Просвети меня, зайчонок. Скажи, что ты хочешь сейчас, потому что через два дня эти прелестные губки будут обхватывать мой член.

Она пытается не вздрогнуть от этого, но терпит неудачу.

— Ты можешь заставить меня выйти за тебя замуж, — резко шипит она. — Заставишь стать твоей женой, но ты не можешь заставить меня полюбить тебя, но я все же всегда буду рядом с тобой.

Я смеюсь над этим коротким, резким лающим звуком. Я ничего не могу с собой поделать.

— Я не хочу, чтобы ты любила меня, милый маленький зайчонок, — говорю я ей, протягивая руку, чтобы слегка коснуться ее щеки. Я чувствую, как она напрягается, пытаясь не отстраниться. — Мне все равно, если ты этого не сделаешь. Но ты будешь долго со мной. Ты можешь делать то, что тебе нравится в твоем сердце, мне на это насрать. Но остальное, только со мной…

Я медленно провожу взглядом по ее телу, по ее хорошенькому личику, ее дерзким грудям в обтягивающей майке, которую она носит, замечая, что на ней нет бюстгальтера. Я вижу мягкие, маленькие формы под тонкой тканью, ее соски, мягко прижимающиеся к ней, и мои пальцы зудят от желания прикоснуться к ней, пощипать чувствительную плоть, пока она не станет тугой и окоченевшей, пока она не начнет умолять меня о большем.

Мой взгляд скользит ниже, к верхушке ее бедер, где, как я подозреваю, прямо сейчас ей тепло и влажно, независимо от того, как сильно она это отрицает.

— Я собираюсь показать тебе все способы, которыми такой мужчина, как я, может использовать такую девушку, как ты, — говорю я ей, мой голос срывается, когда я снова смотрю на ее лицо. — Ты будешь моей во всех отношениях, которые имеют значение. Мы с тобой произнесем наши клятвы, будем сидеть на нашем приеме, и танцевать, разрежем торт, и съедим наше свадебное угощение, а потом я увезу тебя, и я…

Слова застревают у меня в горле, яростное возбуждение пульсирует во мне при мысли об этом. Я хочу этого прямо сейчас, вытащить ее из кресла и наклонить к себе, запустив кулак в ее волосы, пока я стаскиваю эту тугую ткань вниз по ее бедрам и засовываю в нее свой ноющий член. Это было бы чертовски приятно. Я никогда раньше так ни в чем себе не отказывал, как сейчас, за всю свою жизнь. Мне никогда не приходилось. Но если я сделаю это сейчас, если я возьму ее до нашей брачной ночи, я перейду черту, которая, как я определил, отделяет мужчину от монстра. Я причиню ей непростительную боль.

Каким-то образом я снова сдерживаю это желание. Я смотрю вниз, в ее нежное, вызывающее лицо, и отпускаю стул, отступая на дюйм, и другой, пока не чувствую, что снова могу дышать. Я вижу, как ее взгляд скользит вниз, к переду моих брюк, как ее глаза на мгновение расширяются, видя силу моего возбуждения. Сомневаюсь, что она когда-либо видела член лично, не говоря уже о члене моего размера.

— Я собираюсь трахнуть тебя, — говорю я ей, низко и грубо, и вижу, как ее глаза расширяются еще немного. Она боится. Хорошо. Ей нужно быть такой. Она должна понять, что чему бы ни научил ее отец, когда дело касалось таких мужчин, как я, он должен был научить ее лучше держать язык за зубами. — В нашу первую брачную ночь и столько ночей, сколько я захочу, после. Я прошу, и ты не говоришь мне "нет". Тебе это понравится.

Она смеется. Я, блядь, не могу в это поверить. Она немного откидывает голову назад и смеется.

— Конечно, это то, что ты собираешься сделать, — говорит она мне, ее тон сейчас почти насмешливый. — Но ты не можешь заставить меня наслаждаться этим, Николай. Ты не сможешь заставить меня захотеть этого. Это единственное, чего ты не сможешь сделать.

Интересно, понимает ли она, насколько она неправа. Она должна, после того, что произошло в кабинете, после того, какой влажной она была у меня на кончиках пальцев, хотя я знаю, что такая девушка, как она, никогда бы не хотела, чтобы это произошло. Она должна знать, что я контролирую не только нашу свадьбу.

— Ты будешь женой, в которой я нуждаюсь и которую хочу, — говорю я ей категорично, стараясь скрыть возбуждение в своем тоне. Я произношу это как указ, команду, потому что сейчас мне нужно установить некоторую дистанцию между нами, иначе я сорвусь. — Ты просто еще этого не знаешь. Ты останешься со мной, и ты будешь той, кем я тебе скажу быть. На коленях или на спине, так долго, как мне будет угодно.

Губы Лилиан сжимаются.

— Я ненавижу тебя, — шипит она. — Ты ведь знаешь это, правда? Каково это, знать, что твоя будущая жена ненавидит тебя? Что я буду ненавидеть тебя каждую секунду, когда ты…

Я снова делаю шаг к ней. Я ничего не могу с этим поделать. Она притягивает меня, как магнит, и я хочу обхватить рукой ее горло и притянуть ее губы к своему члену. Но вместо этого я тянусь к ее руке, мои пальцы смыкаются вокруг ее маленького запястья, когда я кладу ее руку себе на брюки.

Она не может скрыть вздоха, который вырывается у нее изо рта, когда ее ладонь прижимается к гребню моего члена. Я знаю, что она чувствует, как я пульсирую под ее прикосновениями. Я настолько тверд, что это чертовски больно, достаточно тверд, что она, вероятно, может почувствовать гребаные вены через ткань, и на мгновение мне кажется, что я действительно могу кончить просто от теплого давления ее руки на меня, как зеленый ребенок без самоконтроля вместо взрослого мужчины.

— Похоже, что мне не все равно, если ты меня ненавидишь? — Спрашиваю я, держа ее за руку там. Я хочу потереть ее ладонь о себя, посмотреть, поддастся ли она желанию обхватить меня пальцами, но я не смею рисковать. Я чувствую, как влага моего собственного возбуждения скользит по моему стволу, усиливая трение, и я так близок к тому, чтобы потерять преимущество в этом споре. Я могу только представить, что бы она сказала, если бы заставила меня кончить в штаны вот так.

Лиллиана облизывает губы, и, боже, я хочу верить, что это потому, что она хочет взять меня в рот. Но я знаю, что это от страха.

— Нет, — тихо говорит она. — Это совсем не похоже на это.

— Запомни это, — говорю я ей. — Это то, что ты будешь чувствовать в нашу первую брачную ночь. Не имеет значения, что ты говоришь. Не имеет значения, как сильно ты меня ненавидишь. Я спасаю тебя от худшей участи, Лиллиана Нарокова. И ты это поймешь, в конце концов. Но через две ночи я не остановлюсь.

Я отпускаю ее руку, отступая во второй раз несмотря на то, что каждая клеточка моего тела кричит мне продолжать, использовать ее для своего удовольствия. Мне отчаянно нужно кончить. Она смотрит на меня, на этот раз потеряв дар речи. И я использую этот момент, чтобы заставить себя выйти из комнаты.

Я не могу выбраться с третьего этажа. Я ныряю в ближайшую ванную, через две двери от меня, закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, лихорадочно тянусь к молнии. Я даже не утруждаю себя включением гребаного света. Я сжимаю свой член в кулаке, и мои мысли заняты Лиллианой, ее вызывающими глазами, ее полными губами, ощущением ее руки, прижатой ко мне. Я провожу кулаком по всей длине, сильно и быстро, и перед моим мысленным взором она стоит на коленях, на ее лице горит тот же вызывающий взгляд, когда я просовываю свой член между ее губ в нашу первую брачную ночь.

Я кончаю через несколько секунд, накрыв другой ладонью головку моего члена, когда я толкаюсь в свою руку, представляя, что это ее, что я расстегнул молнию на себе и заставил ее почувствовать мою горячую плоть, когда я кончил в ее ладонь. Только когда головокружительный прилив удовольствия схлынул, и я стою, тяжело дыша и потея в темноте с пригоршней собственной спермы, я понимаю, как именно это утверждение прозвучало в моем сознании. Именно то, о чем я подумал, когда позволил себе расслабиться.

Наша брачная ночь должна наступить достаточно быстро. Чем скорее она будет у меня, тем скорее я смогу ее забыть.

Прежде чем она станет чем-то таким, от чего я не смогу избавиться.

ЛИЛЛИАНА

Утро дня моей свадьбы выдалось ярким и прекрасным, и мне кажется, что это совершенно неправильно. Это должна быть буря, гром и молния, мрачная и сердитая, то, что я чувствую по поводу всего этого фарса, который мне навязали. Вместо этого солнечный свет проникает сквозь шторы, когда я просыпаюсь. Я прижимаю руку к лицу, задаваясь вопросом, что произойдет, если я просто перевернусь и исчезну под одеялами.

Вместо этого раздается стук в дверь, все настаивают на вежливом стуке, что кажется мне совершенно нелепым, учитывая тот факт, что я всегда заперта здесь, и мгновение спустя Марика толкает ее и входит внутрь.

— Лиллиана? — Ее голос неуверенный, и я могу сказать, что она гадает, собираюсь ли я попытаться сопротивляться. Я хочу, но какой в этом смысл? Я выйду замуж за Николая, если даже им придется тащить меня туда, я не сомневаюсь.

По крайней мере, он был предельно ясен, когда приходил ко мне. С сегодняшнего дня, я буду принадлежать ему. И нет никого, кто может с этим что-то сделать.

Я ничего не слышала от своего отца. Если бы Николай передумал или если бы он не получил то, что хотел, я уверена, что каким-то образом получила бы весточку. Но это было всего лишь молчание. Я выполнила свою задачу, и что бы ни случилось со мной сейчас, это не его проблема.

— Завтрак готов, и я принесла мимозы, — говорит Марика, ее голос звучит настолько ободряюще, насколько она может. Она широко раздвигает шторы, заливая комнату светом, и я прижимаю руку к глазам.

— Церемония состоится позже во второй половине дня. Я не могу поспать?

— Уже больше одиннадцати утра, глупышка. — Она улыбается мне, но даже я вижу, что уголки ее лица натянуты. Ей интересно, насколько это будет сложно, сможет ли она быть моим другом или ей придется участвовать в принуждении моего похода к алтарю. — На то, чтобы сделать тебе прическу и макияж, уйдет некоторое время.

Моя спальня становится постоянным потоком людей, входящих и выходящих. Сотрудница, которая приносит упомянутый Марикой завтрак, который я уплетаю сразу же, как только выхожу из душа и надеваю шелковый халат, который она оставила висеть на двери ванной. Парикмахеры и визажисты, которых кто-то нанял, суетятся надо мной на глазах у Марики, завивают мне волосы и вытирают лицо, пока я не превращаюсь в само совершенство для своего особенного дня. И я действительно выгляжу прекрасно. Это я должна признать. Мои волосы падают на лицо и плечи густыми, блестящими, как у голливудской сирены, светлыми волнами, а макияж безупречен. Я выгляжу лучше, чем когда-либо в своей жизни, даже в ту ночь, когда мой отец привел меня сюда, чтобы представить Пахану.

Я никогда не была так разочарована тем, что я красивая.

Я вижу, как Марика разглаживает мое свадебное платье, пока женщина, делающая мне макияж, приклеивает тонкие отдельные реснички к каждому моему веку, и я отчаянно пытаюсь не моргать. Все это выглядит нелепо, как разыгрывание спектакля, о котором все вокруг меня знают правду. Я не понимаю, почему мы не можем просто подписать кое-какие документы и покончить с этим. Хотя, конечно, понятно. Семья Николая, глава самой могущественной организации Братвы в Чикаго, а он наследник. Это должно быть зрелищным. И мне придется сыграть свою роль или заплатить за это позже.

Марика приносит мое платье, прогоняя остальных. Она расстегивает пуговицы на спине, пока я сбрасываю халат, в этот момент мои движения кажутся почти роботизированными. Под халатом на мне только белые кружевные стринги, которые мы купили, ничего такого, что могло бы оставить неприглядные складки под моим шелковым платьем. Тем не менее, Марика едва бросает на меня взгляд, хотя я чувствую себя уязвимо обнаженной. Она просто поднимает платье, чтобы я могла надеть его, стягивает шелковые бретельки с моих плеч и начинает застегивать пуговицы на спине.

— Ты будешь самой красивой невестой, — мягко говорит она мне, как будто это что-то меняет. Как будто от этого станет лучше, а не хуже. — Моему брату очень повезло.

Нет, твой брат своевольный и требовательный. Удача здесь ни при чем. Мой отец сделал ставку на власть, а Николай в ответ сыграл по-своему. Вот и все, что здесь происходит. Однако я этого не говорю. Мой “острый язычок”, как выразился Николай, замер, хотя бы по той простой причине, что в этом, похоже, нет смысла. Ничто из того, что я говорю, не изменит того, что произойдет. Время надеяться, что я смогу получить отсрочку, прошло.

Марика вздыхает, застегивая пуговицы, ее пальцы быстро и проворно движутся вверх по спинке моего платья.

— Нет смысла вести себя так, будто ты идешь на казнь, — говорит она мне, хотя ее голос звучит ласково, когда она это говорит. — Он не причинит тебе вреда. Он постарается быть достойным мужем. И с тобой будут обращаться так, как подобает жене наследника. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

— Я знаю. — Мой голос звучит ровно и гулко, совсем не похоже на мой собственный. — Он все это мне рассказал.

— Ты можешь попытаться извлечь из этого максимум пользы…

Я думаю, Марика чувствует, как я напрягаюсь, моя челюсть сжимается, когда я проглатываю то, что хочу сказать в ответ, потому что после этого она замолкает, застегивая последние несколько пуговиц на иллюзионном кружеве сзади моего платья, а затем отступает назад.

— Я собираюсь пойти переодеться в свое платье, — наконец говорит она. — Я вернусь и заберу тебя, а потом мы спустимся к машине.

Я слышу, как за ней запирается дверь, когда она уходит. Я опускаюсь на край своей кровати, не особо заботясь о том, помну ли платье, и провожу пальцами по гладкому шелку. За эти годы я представляла себе так много сценариев, зная, что в конечном итоге меня ожидает. Но я никогда не представляла себе этот. Я представляла, что это закончится моей свободой или моей смертью, но никогда свадьбой. Звучит драматично, когда говоришь, что чувствуешь себя хуже. Но в этот момент это так.

Я не уверена, сколько проходит времени, прежде чем Марика снова стучит в дверь и открывает ее, одетая в бледно-розовое платье подружки невесты, ее волосы убраны набок бриллиантовой заколкой, а макияж тщательно нанесен. Она держит в руках мой букет и свой собственный, и мне приходится подавить почти истерический смех при виде этого. Все это кажется таким невероятно глупым… устраивать такое шоу из-за чего-то, что, как мы все знаем, является подделкой.

Возможно, я не хочу этого, но сам брак действительно реален. Я стану женой Николая, очень скоро. Я лягу в его постель и, в конце концов, мне придется подарить ему наследника. От меня будут ожидать, что я буду играть роль его жены всегда, всеми способами, когда он этого ожидает.

Это игра, но это не значит, что она не ужасна, ужасна реальна.

***

Я чувствую все на грани, когда мы прибываем: чувствую яркость послеполуденного солнца, стук моих каблуков по ступеням церкви, густой аромат цветов, звук музыки, проникающей в воздух, когда мы с Марикой стоим там, ожидая, когда прибудет мой отец и откроются двери, чтобы мы могли начать нашу процессию по проходу.

Я не видела своего отца с той ночи. Я не знаю, чего я ожидаю, когда он войдет. На самом деле, я ничего не ожидаю. Я надеюсь, что смогу получить хотя бы подтверждение того, что это дает ему. Какой-нибудь знак привязанности. Некоторая награда за то, что я была послушной дочерью, которую он вырастил, даже если у меня не было особого выбора. Некоторое признание того, что я не заставляла их тащить меня сюда, брыкающуюся и кричащую.

Вместо этого я ничего не получаю. Его лицо ничего не выражает, когда он подходит ко мне, как будто он даже не узнает меня. И затем, когда его рука скользит по моей, зацепляя мой локоть за его сгиб, я чувствую крепкую хватку другой его руки на своем предплечье, когда он наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо, как отец, делящийся мудростью со своей любимой дочерью в день ее свадьбы.

— Не облажайся с этим, — шипит он, его горячее дыхание касается моей щеки. — Встреча прошла хорошо, но я могу сказать, что хожу по тонкому, блядь, льду. Ты сделаешь его счастливым, что бы тебе ни приходилось делать.

Он отстраняется, и я замечаю проблеск беспокойства на лице Марики. Совсем немного, но недостаточно, чтобы что-то изменить. Недостаточно, чтобы заставить ее положить всему этому конец, как будто она могла бы. Это единственное, что заставляет меня не ненавидеть ее. Я знаю, что в конце концов, у нее так же мало власти во всем этом, как и у меня, и в конце концов, они придут и за ней.

Двери открываются, и свадебный марш устремляется к нам по проходу. Марика начинает идти, и я смотрю вниз на букет, рассыпающийся по моим рукам, пока считаю шаги. На мгновение, когда наступает моя очередь, мне кажется, что мои ноги не сдвинутся с места. Что я собираюсь остаться прикованной к этому месту на ковре и остаться здесь, замороженной. Но мой отец подталкивает меня вперед, как я и предполагала.

— Двигайся на хрен, Лиллиана, — шипит он на меня. Затем он практически ведет меня к алтарю, в такт музыке, но целеустремленным шагом, в котором ясно выражено намерение доставить меня к моему жениху прежде, чем я решу устроить драку.

Я не поднимаю глаз. Пока мы идем, я не отрываю взгляда от букета в своих руках, с ужасом ожидая момента, когда увижу Николая. Я перебираю названия цветов, которые я вижу: розы, это очевидно, маргаритки, я думаю, пионы. Несколько бордовых цветов в россыпи розового и белого, которые я не узнаю. Повсюду вкрапления зелени, и затем я вижу, как Марика забирает букет из моих рук, а широкая мужская рука берет одну из моих, когда мой отец передает ему меня.

Передо мной мужские туфли. Дорогие на вид, из полированной кожи, поверх них темно-серые брюки от костюма. Я не могу заставить себя поднять глаза. Все это время я вызывающе смотрела на Николая, а теперь не хочу видеть его лицо. Это будет реально, если я это сделаю. Его палец касается моего подбородка сквозь тонкое кружево покрывающей его вуали. Он приподнимает его, и я вижу его, священник начинает говорить.

— Просто повтори слова, Лиллиана, — тихо говорит он, и на мгновение мне почти кажется, что я слышу сочувствие в его голосе.

Но это не имеет смысла, потому что, если бы у него была хоть капля сочувствия ко мне, он бы меня отпустил. Я не знаю, как я справляюсь с церемонией. Николай произносит свои клятвы сильным, уверенным голосом, и я повторяю свои медленно, как птица, повторяющая слова, которые она на самом деле не понимает. Он без заминки надевает обручальное кольцо мне на палец, но, когда наступает моя очередь, я чуть не роняю его. Я едва держусь, умудряясь надеть его на безымянный палец, повторяя клятвы, которые велит мне священник.

С этим кольцом…почитать, лелеять, любить…

Это все такая полная чушь. Я не буду лелеять Николая, и он не будет любить меня. Я не буду поклоняться ему своим телом, и, хотя он мог бы одарить меня всеми своими земными благами, он не собирается почитать меня. Я ловлю себя на мысли, что удивляюсь, когда я пропустила ту часть, где священник спрашивает, не возражает ли кто-нибудь, и жалею, что не услышала этого и не набралась смелости высказаться. Сказать, что меня к этому принуждают… как будто это что-то изменит.

Священник, вероятно, не стал бы сбиваться с ритма. И я ничего не могу сказать, чтобы что-то изменить. Я смутно слышу, как он говорит, что Николай может поцеловать невесту. И в этот самый момент я понимаю, что Николай собирается поцеловать меня, впервые с тех пор, как он попытался инсценировать то “свидание” с ужином и виски у камина.

Его руки поднимают вуаль с моего лица, позволяя ей упасть на затылок моим волосам, и его губы касаются моих, легкие, но твердые. Я чувствую в этом собственничество, сопричастность. Напоминание о том, что сегодня вечером он поцелует меня гораздо более интимно. Что теперь я принадлежу ему.

Длинные пальцы переплетаются с моими, наши ладони прижаты друг к другу.

— Почти закончилось, — тихо говорит он, его голос низкий и грубый, и снова это звучит почти так, как будто он пытается помочь мне пройти через это. Как будто у него есть некоторое сочувствие к моей ситуации.

В этом нет никакого гребаного смысла.

Но он прав. Эта часть почти закончена. Все, что мне нужно сделать, это пройти с ним по проходу, натянуто улыбаясь, пока гости вежливо хлопают нам, через двери в церковный неф и выйти на солнечный свет, где нас ждет машина, стоящая на холостом ходу у обочины, чтобы отвезти нас на прием.

Я не дышу, пока не оказываюсь внутри, пока под моими руками не оказывается прохладная кожа, и я вдыхаю искусственно охлажденный воздух, запахи роз и ладана исчезают и заменяются одеколоном Николая, когда он садится в машину рядом со мной.

— Ну вот. Первая часть закончена. — Он ослепляет меня зубастой улыбкой, и я сопротивляюсь желанию стереть довольное выражение прямо с его лица.

— Пошел ты, — бормочу я, обхватывая себя руками за талию, когда смотрю в окно, машина начинает отъезжать от тротуара.

— Так не разговаривают с мужем. — Его рука касается моей, кончики пальцев соприкасаются. — Это не обязательно должно быть так плохо, Лиллиана. Мы могли бы даже насладиться вечером…

— Нет. — Я стискиваю зубы, пытаясь дышать сквозь желание заплакать. Я чувствую себя в панике, в ловушке, и у меня на мгновение возникает навязчивая мысль открыть дверцу машины и броситься в поток проезжающих машин. Я могла бы это сделать. Чего бы Николай ни ожидал от меня, но, вероятно, не этого. Я могла бы положить конец всему этому, с дополнительным бонусом в том, что это может преследовать его семью вечно. Я уже вижу заголовок в газете, если им не удастся вовремя убрать его.

Молодая жена наследника криминальной семьи совершает самоубийство всего через несколько минут после их свадьбы!

Краем глаза я вижу, как у Николая сжимается челюсть.

— Тебе нужно быть осторожнее, Лиллиана, — категорично говорит он. — Если ты когда-нибудь будешь говорить со мной подобным образом в присутствии кого-то вроде моего отца, я не всегда смогу тебе помочь. Я буду вынужден наказать тебя, или мне придется отойти в сторону и позволить кому-то другому сделать это. В этой жизни есть правила. Твоему отцу следовало научить тебя этому, прежде чем втягивать тебя в это.

— Я не должна была быть постоянной частью этого, — шиплю я на него, тяжело сглатывая. — Ничего из этого не должно было случиться. Так что пошел ты.

Николай резко, разочарованно вздыхает.

— Хорошо, — резко говорит он. — Мы можем сделать это трудным путем.

Я больше ничего не говорю. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы дышать неглубоко, удерживая себя от потери контроля, когда до меня все доходит, золото моего обручального кольца поблескивает у меня на коленях. У меня нет помолвочного кольца, Николай не потрудился купить мне его. Что, конечно, имеет смысл, такие кольца это для предложений. Меня никто не спрашивал. Такое кольцо было бы более нелепым фарсом, чем вся эта постановка до сих пор.

Мы собираемся пойти на прием, отведать дорогой ужин и потанцевать, чтобы все могли видеть, как мы счастливы, а затем… Я тяжело сглатываю, сцепляя пальцы на коленях. Я не хочу загадывать так далеко вперед.

Банкетный зал находится на высшем уровне одного из самых эксклюзивных, дорогих ресторанов в городе, все помещения освобождены для семьи Василевых и их гостей. Это великолепно: шиферные стены, одна из которых полностью стеклянная, с видом на город, а остальное все черное, мраморные столы и декор, гладкие и элегантные. Он щедро украшен белыми цветами повсюду, для нас с Николаем накрыт милый столик, а за ним расчищено место для танцпола, за которым уже начинает играть живая группа. С того места, куда мы входим, я вижу кухню под открытым небом, где персонал готовится подать первые блюда.

Если бы я хотела что-нибудь из этого, все было бы идеально. Помещение красивое, еда изысканная, все сервировано, как те претенциозные блюда, отмеченные звездами Мишлен в фильмах, вино идеально сочетается с каждым блюдом. Я отпиваю, едва пробуя еду, и вижу в зале море гостей, которых я не узнаю, и, конечно же, того, кого знаю я. Моего отца, одетого в более дорогой костюм, чем я когда-либо видела на нем раньше, пьет дорогой ликер и беседует со всеми, к кому он когда-либо хотел получить доступ, и все это за мой счет.

Мой желудок сжимается при виде этого. Я отложила вилку, тупо уставившись на морского гребешка, красиво покрытого полированной раковиной, с чем-то вроде усиков горошин и воздушным муссом вокруг.

— Тебе не нравится еда? — В голосе Николая снова слышны слегка насмешливые нотки, и я с трудом сглатываю, пытаясь сдержать резкий ответ, который немедленно срывается у меня с языка.

— Я устала, — говорю я категорично, глядя на танцпол. Мысль о том, чтобы выйти туда и покачиваться в объятиях Николая, заставляет меня чувствовать себя по-настоящему измотанной, а после этого предстоит пережить еще так много ночи.

— Я бы не ожидал, что ты сможешь заснуть в ближайшее время. — Его рука находит мое бедро, большой палец скользит по шелку, и я напрягаюсь под его прикосновением. — Но сегодня ночью ты будешь спать в роскоши, когда доберешься до кровати. Я выбрал самый хороший отель в городе специально для тебя, маленький зайчонок.

Я никогда не чувствовала себя настолько загнанной в ловушку, как сейчас.

— Кто все это спланировал? — Лениво спрашиваю я, когда приносят следующее блюдо. — Никто ни о чем меня не спрашивал.

Николай пожимает плечами.

— Марика, наверное? Помощница моего отца? Моя? Кто знает. Я, конечно, не знаю.

— Я не знакома с твоей матерью. Я полагаю…

— Она мертва, — коротко говорит он. — Здесь только мой отец, Марика и я. — Он бросает на меня косой взгляд, его вилка слишком яростно погружается в филе размером с большой палец перед ним. — О чем ты бы знала, если бы участвовала в любом из разговоров, которые я пытался вести с тобой в течение последних двух недель.

Если он хочет, чтобы я взаимодействовала с ним сейчас, я этого не делаю. Я плотно сжимаю губы, отрезая себе кусочек еды и отправляя ее в рот хотя бы для того, чтобы иметь причину не говорить. Я не знаю, почему его волнует, что я не поговорила с ним. Почему это может иметь для него значение.

Мне не удалось избавиться от пышности приема. Выкатывают огромный многоярусный торт, а группа играет сладкозвучную песню, которую я не узнаю. Николай стоит рядом со мной, накрыв мою руку своей, пока мы проводим ножом по слоям шоколада и помадки.

— Открой рот, зайчонок, — бормочет он, ловко обхватывая пальцами маленький кусочек торта, и я морщу нос, глядя на него. Я уже ненавижу это прозвище. Зайчонок. Русский язык я ненавижу даже больше, чем английский.

— Не вороти носиком, зайчонок, это не принесет тебе никакой пользы. — Он подносит пирожное к моему рту, его серо-голубые глаза прикованы к моим, и я приоткрываю губы, прежде чем могу остановить себя. Я хочу сразиться с ним, но ничего хорошего из этого не выйдет. Во всяком случае, это только сделает то, что произойдет позже сегодня вечером, намного хуже.

Торт лопается у меня на языке, приторный и слишком сладкий, и я тянусь за своим собственным кусочком торта, чтобы его пальцы не задержались на моих губах, если уж на то пошло. Я почувствовала давление его пальца на мою нижнюю губу, то, как интимно он оставался там слишком долго, и я хотела, чтобы он перестал прикасаться ко мне.

Даже если это означает прикоснуться к нему вместо этого.

Я подношу торт к его губам, и в тот момент, когда его глаза встречаются с моими, я знаю, что он собирается поставить меня в неловкое положение хотя бы потому, что получает от этого какое-то болезненное удовольствие. Я запихиваю приторную сладость ему в рот и чувствую, как его язык касается кончиков моих пальцев, его губы смыкаются вокруг них, и мне хочется плюнуть ему в лицо. Не только из-за порочного блеска в его глазах, но и из-за дрожи, которая пробегает по моей спине, когда я чувствую тепло его языка, скользящего по моим пальцам.

Я не хочу желать его. Я не хочу, чтобы он вызывал у меня что-либо, кроме отвращения, и каждый раз, когда я это делаю, я ненавижу его все больше.

Я убираю руку так быстро, как только могу, и тянусь за салфеткой, чтобы вытереть и липкость торта, и тепло его рта. Я снова вижу довольную улыбку на его лице, но, когда я снова смотрю на него, я вижу и кое-что еще.

Что-то, что заставляет меня дрожать в страшном ожидании.

В его глазах ужасающий голод и, как я говорю себе, нежеланный.

— Ты будешь сладкой, как этот торт, зайчонок, — бормочет он низким чувственным мурлыканьем, когда его рука обнимает меня за талию и он притягивает меня к себе.

На этот раз, когда он целует меня, он медлит. Его губы прижимаются к моим на глазах у всех, и я слышу легкое одобрение в комнате, а почему бы и нет? Николай муж, целующий свою молодую жену перед нашим свадебным тортом. Он устраивает шоу, которого все они ожидают. Мне хочется дать ему пощечину, когда он отстраняется. Моя рука сжимается в кулак, сопротивляясь порыву, и он, должно быть, видит это, потому что его рука ловит мою, поднимает к своим губам и целует тыльную сторону моих побелевших костяшек.

— Осторожнее, милая, — бормочет он. — Я не позволю тебе делать что-либо неподобающее на глазах у всех наших гостей. Представь, что случиться с твоим отцом, если ты это сделаешь.

— Ты предполагаешь, что меня волнует то, что с ним происходит, — шиплю я, и глаза Николая чуть-чуть расширяются.

— Но тебе небезразлично, что происходит с тобой, я уверен. — Он притягивает меня к себе, когда музыка усиливается, ведя меня на танцпол для нашего первого танца. — Так что вместо этого ты можешь иметь это в виду.

Должна ли я? Николай выводит меня на танцпол на глазах у всех, его рука на моей талии и предплечье. Интересно что самое худшее, что он может сделать? Убить меня? Мое чувство самосохранения поддерживало меня в живых так долго, но тогда я думала, что после этого у меня будет другая жизнь, что я заработаю свою свободу, лежа на спине в постели Пахана. И все же я не могу набраться смелости, необходимой для того, чтобы выяснить, зашел бы он так далеко.

Может быть, есть выход, думаю я про себя, когда он разворачивает меня, притягивая обратно мгновением позже, его теплая рука на моей пояснице. Он не может держать меня взаперти вечно. Может быть, я смогу сбежать. Я цепляюсь за это, пока мы танцуем, и пытаюсь использовать это, чтобы отвлечься от того, каково это быть так близко к Николаю. Я хочу думать о возможности побега, а не о резком, пряном запахе его одеколона в моих ноздрях, или о его широкой, мускулистой фигуре в прекрасно сшитом костюме, или о том, каково это чувствовать его так близко ко мне. Его рука собственнически прижата к моей пояснице, пальцы проводят по шелку вдоль позвоночника, и я понимаю, что это заставляет меня чувствовать, что я действительно и делаю.

Мне действительно это нравится.

Он снова разворачивает меня, притягивая к себе резким движением запястья, его рука скользит вокруг моей талии. Он наклоняется, его теплое дыхание касается моего уха, и я напрягаюсь, чтобы он не почувствовал дрожь, пробегающую по моему позвоночнику.

— Недолго осталось, зайчонок. Я чувствую, как ты дрожишь. Мы уйдем, прежде чем ты успеешь оглянуться.

Это то, чего я боюсь. Это достаточно плохо, быть вынужденной натягивать улыбку и притворяться, что от его рук на мне у меня не бегут мурашки по коже, как будто я не хочу кричать перед всеми собравшимися здесь, что это против моей воли, как будто кому-то есть до этого дело. Но что будет дальше…

Все будет еще хуже.

Это происходит слишком быстро. Не успеваю я опомниться, как появляется очередь, чтобы попрощаться с нами, когда Николай ведет меня к двери, из ресторана, к другой ожидающей машине. На этот раз, когда его рука опускается на мое бедро, это более собственнически, чем раньше. Предвкушение. В его прикосновениях чувствуется жажда, и я вижу, как его серо-голубые глаза сияют в темноте, когда он указывает водителю дорогу.

Я действительно в ловушке.

ЛИЛЛИАНА

Комната, в которую он меня приводит, так же прекрасна, как и все остальное, великолепный номер для новобрачных. Он позволяет мне войти первой, всегда притворяясь джентльменом, а затем закрывает за нами дверь.

На балкон ведут две двойные двери, и я подхожу к ним, глядя на город за ними. Я слышу Николая позади себя, шорох, когда он снимает пиджак и ослабляет галстук, звяканье льда в стакане, когда он наливает себе выпить.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — Его голос такой небрежный, как будто это ничего не значит. Как будто ему нравится растягивать это.

Я стискиваю зубы, с трудом сглатывая.

— Нет, — выдавливаю я. — Я в порядке. — За ужином я выпила достаточно вина, чтобы снять напряжение, все остальное только усложнит сохранение самообладания.

— Как тебе будет угодно. — Раздается звон жидкости в стакане, и я борюсь с желанием повернуться и удовлетворить свое любопытство относительно того, водка это или виски. Я узнаю достаточно скоро, когда он поцелует меня.

От этой мысли по моему позвоночнику пробегает очередная волна страшного предвкушения, и я стискиваю зубы, сдерживаясь. Я не хочу этого. Я не хочу ничего из этого. В тот момент, когда его пальцы скользнули мне под юбку, и я была скользкой от желания к нему, когда он поцеловал меня перед камином, и я захотела большего, это была не я. Это было не потому, что я хотела его. Это то, что я говорю себе. Но когда я слышу его шаги по ковру, чувствую его присутствие позади меня, учащенное биение моего сердца в груди угрожает выдать это.

Его руки ложатся на мою талию, пока что это единственная часть его тела, прикасающаяся ко мне.

— Сейчас только мы, зайчонок — бормочет он. — Я могу сделать это безболезненным для тебя, если ты мне позволишь.

Кислота срывается с моего языка, прежде чем я могу это остановить, гнев в словах направлен как на меня, так и на него.

— Я не хочу, чтобы ты был хорошим, — шиплю я, все еще отворачиваясь от него. — Я не хочу тебя. Я не хочу ничего из этого.

— Посмотрим. — Его пальцы гладят мою талию сквозь шелк, медленно и терпеливо, и мое сердце замирает.

Я надеялась, что он будет слишком ненасытен, чтобы действовать медленно, что две недели наших метаний туда-сюда, когда он ждал чего-то, чего так явно хотел, приведут к тому, что он сорвет с меня платье и изнасилует меня, как похититель в старом романе об Арлекине. Что он трахнет меня жестко и быстро, и это, вероятно, будет больно, но все закончится так же быстро. Что у него не будет времени заставить мое тело предать меня. Что он не сможет заставить меня захотеть этого из-за своей собственной жадности.

Но мне ясно, что Николай контролирует себя, возможно, ему даже нравится заставлять себя ждать еще немного. Его пальцы еще мгновение гладят мою талию, прежде чем он протягивает одну руку, легким движением пальцев отводя мои волосы с затылка.

— Теперь ты моя, зайчонок — бормочет он. — Я могу брать тебя столько раз, сколько захочу. Если тебе не понравится в первый раз, всегда есть второй или третий. У меня никогда раньше не было девственницы, но я слышал, что требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к этому.

— Тебе придется ждать, пока ад не замерзнет, — огрызаюсь я, не отрывая взгляда от городских огней за окном. — Я уже говорила тебе. Я знаю, что ты собираешься меня трахнуть. Ты не можешь заставить меня хотеть этого.

Он хихикает, проводя кончиками пальцев по моей шее сзади. Моя кожа покрывается мурашками от его прикосновения, и он снова смеется, низко и мрачно.

— О? Разве я не могу?

— Здесь холодно.

— Конечно. — Его пальцы скользят ниже, играя с верхней пуговицей моего платья. — Чем скорее ты покончишь с этим и ляжешь в постель, тем скорее мы сможем все разогреть.

Первая кнопка расстегивается. Еще одна, и еще. Его пальцы скользят по моему позвоночнику с каждым разом, все ниже и ниже, и я чувствую, как мою кожу покалывает, а дыхание перехватывает. Я лгу, мне совсем не холодно. Моя кожа горит от жара, незнакомые ощущения покалывают мою плоть, когда она обнажается понемногу. Внезапно я очень боюсь, что проиграю битву даже раньше, чем я изначально опасалась.

Я ненавижу Николая Васильева всем своим существом. Я ненавижу. Но каким-то образом он заставляет меня так легко реагировать на него.

Когда платье расстегнуто до поясницы, он протягивает руку вверх, осторожно снимая бретельки с моих плеч, его пальцы обводят мои ключицы, верхнюю часть плеч, когда он отодвигает шелк. Драпированный вырез опускается, задевая мои напрягшиеся соски, когда оно соскальзывает, и я слышу его низкий стон удовольствия, когда платье опускается на мои бедра.

— Под ним так мало. И все для меня.

— Линии под платьем все испортили бы, — съязвила я, отчаянно желая испортить момент, не дать ему увлечь меня своим хриплым голосом, звук которого обволакивает меня и заставляет хотеть раствориться в нем.

— Это было бы позором. — Его руки проникают под шелк к моим бедрам, пальцы скользят к пояснице. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови, отказываясь делать что-либо, что могло бы заставить его подумать, что мне это нравится. Я отказываюсь ахать, отказываюсь стонать. И затем я чувствую, как его пальцы обхватывают открытые бока платья. Его губы касаются раковины моего уха, костяшки пальцев вдавливаются в кожу моих боков.

— Я все равно собирался испортить платье, зайчонок.

А затем он срывает его.

Оно легко расстегивается на спине, пуговицы разлетаются по ковру, когда остальная часть платья разваливается, падая к моим ногам. Я остаюсь стоять в одних кружевных стрингах, с моих губ невольно срывается вздох, сердце колотится в груди. Николай хватает меня за талию и поворачивает лицом к себе.

Его взгляд темный и бурный, наполненный похотью, которая пугает меня и одновременно разгорячает мою кровь. Я не хочу, чтобы это возбуждало, но в нем есть какой-то магнетизм, прекрасная жестокость, которая угрожает утащить меня вниз, как подводное течение, и я изо всех сил пытаюсь удержать голову над водой, когда он притягивает меня к себе.

Он все еще полностью одет, если не считать пиджака и галстука, которые он снял, когда брал свой напиток. Я чувствую себя более уязвимой, чем когда-либо, почти обнаженной, когда он притягивает меня ближе, убирая одну руку с моей талии, чтобы взять пальцами за подбородок, не давая мне отвести взгляд.

— Я не собираюсь позволять тебе закрыть глаза и торопиться с этим, зайчонок, — бормочет он. — Ты будешь помнить каждую секунду сегодняшнего вечера.

Почему? Я так отчаянно хочу спросить об этом, но не могу заставить свой рот произнести слово. Я вообще не могу заставить себя что-либо сказать. У меня перехватывает горло, и когда его рука скользит в мои волосы, его кулак запутывается в них, когда он притягивает мой рот к своему.

Виски. Это было виски в стакане. Я ощущаю его вкус на его губах, когда он прижимает их к моим, его кулак прижат к моему затылку, когда он целует меня. Это не нежный поцелуй. В нем нет ничего нежного или романтичного, но я чувствую, как сильно он хочет меня, какой тяжелой рукой он все еще сдерживает свое желание.

— Просто сделай это, — шиплю я, отрывая свои губы от его. Между нашими губами нет ничего, кроме дыхания, я не могу отойти дальше этого, не с его рукой, запутавшейся в моих волосах. — Нет смысла делать из этого большую постановку. Все это…

— …это то, что я хочу, — заканчивает он за меня, другая его рука сжимается на моей талии, сильно притягивая меня к нему. Я чувствую толстую, твердую длину его эрекции под брюками от костюма, горячо прижимающуюся к моему обнаженному бедру, всего лишь тонкая полоска кружева между ним и мной, ничего, что могло бы защитить меня. — Я хочу не торопиться, Лиллиана. Я хочу, чтобы ты почувствовала все, что я собираюсь с тобой сделать. Каждое прикосновение… — его рука на моей талии скользит вверх по позвоночнику. — Каждый поцелуй. — Его губы снова касаются моих, его пальцы теребят мои волосы, когда он откидывает мою голову назад, его рот находит край моей челюсти, опускаясь еще ниже к гладкой коже моего горла. Я чувствую прилив желания, когда его язык касается мягкого местечка прямо под моим ухом, прокладывая дорожку ниже, и мою кожу покалывает под его губами.

— Тебе это нравится. — Это не вопрос, прошептанный у моей кожи.

— Нет, — настаиваю я. Но я начинаю задаваться вопросом, почему я все еще пытаюсь настаивать на обратном. Николай не дурак, и он определенно не девственник. Он знает, как реагирует женщина, которая хочет его, я уверена в этом. И хотя мой разум, возможно, кричит, чтобы меня выпустили отсюда, мое тело хочет выгнуться навстречу ему, расстегнуть его рубашку и узнать, каково это твердое, мускулистое тело под моими руками.

О чем я думаю? За две недели я превратилась из той, которая никогда даже не фантазировала о сексе, боясь самой мысли об этом, в дрожащую от желания при воспоминании о его пальцах у меня под юбкой. И теперь…теперь он собирается сделать гораздо больше.

Его рука обхватывает мою грудь, ладонь теплая на моей коже, его большой палец касается моего затвердевшего соска.

— Каждый дюйм твоего тела, совершенство, — бормочет он, и внезапно его рука отпускает мои волосы, когда он отступает назад, его взгляд скользит по моей почти обнаженной фигуре. — Мне не нужно было заставлять тебя раздеваться, чтобы узнать, что там будет. И я рад, что не сделал этого. — Его глаза голодны, когда он рассматривает мое лицо, мою грудь, мою узкую талию и стройную выпуклость моих бедер, опускаясь ниже, к вершине моих бедер. — Сними трусики, Лиллиана. Позволь мне посмотреть на все остальное.

Я содрогаюсь. Я ничего не могу с собой поделать. До этого момента он раздевал меня, я не имела особого права голоса в этом вопросе. Но теперь он хочет большего. Он хочет, чтобы я помогла в моем собственном унижении. В моем подчинении его желаниям.

— Сними их сам. — Я вздергиваю подбородок, призывая на помощь остатки своего неповиновения. — В конце концов, ты знаешь, чего хочешь.

— Я хочу, чтобы моя жена слушалась меня. — Его взгляд темнеет. — Знаешь, я мог бы заставить тебя раздеться. Перед моим отцом, перед твоим. Я мог бы потребовать практически чего угодно, и ты была бы вынуждена это сделать. Моему отцу нравится идея унижения, когда дело касается красивых, невинных молодых женщин.

— Но ты не хотел, чтобы он меня видел. Ты уже решил, что я твоя, и только твоя. Так заставь меня. — Я свирепо смотрю на него. — Возьми то, что ты украл, Николай. Я ни черта тебе не дам сама.

Он сокращает расстояние между нами за мгновение, его рука снова обхватывает мои волосы, когда он смотрит на меня сверху вниз серо-голубыми глазами, ставшими стальными.

— Будь осторожна в своих просьбах, Лиллиана, — рычит он, и мое имя звучит как грех на его языке, как будто он произносит его с вожделением, которого я никогда ни от кого не слышала и не представляла.

— Я никогда ни о чем тебя не попрошу. — Я выдыхаю эти слова сквозь стиснутые зубы, борясь с диким клубком эмоций внутри меня. Я больше не знаю, что я чувствую, мой разум и мое тело полностью противоречат друг другу, и когда Николай подталкивает меня к кровати, я чувствую, как мое сердце скачет в груди.

— Нет, — бормочет он. — Ты будешь умолять.

А затем он швыряет меня обратно на кровать, его кулак хватает трусики сбоку, когда он срывает их с меня, разрывая кружево, что вызывает дрожь во мне от головы до кончиков пальцев ног.

— Раздвинь ноги, — требует он, но я игнорирую его. Мои бедра прижаты друг к другу, потому что я не хочу, чтобы он видел, что я влажная, моя кожа покраснела и начинает набухать от возбуждения, мое тело начинает пульсировать от боли, значение которой я только недавно узнала.

— Я же сказала тебе, что не сделаю ничего, чего бы ты меня не заставлял. — Я стискиваю зубы от страха надавить на него. В чем разница между этим и тем, что произошло бы с Паханом? Если я позволю Николаю взять надо мной верх сейчас, какой бы опасности это меня ни подвергало, это создаст прецедент для нашего брака.

Он может причинить мне боль, если я разозлю его. Но я всегда была готова к боли. К чему я не была готова, так это к тому, что меня поймают в ловушку, из которой я никогда не смогу выбраться. Если я сделаю это достаточно неприятным для него, возможно, он даже решит, что со мной покончено, после сегодняшней ночи.

Николай шипит сквозь зубы, и я вижу, как напрягается его член, выступающий спереди из брюк. Его руки опускаются на мои ноги чуть выше колен, пальцы впиваются в мою плоть с едва сдерживаемой яростью, и он раздвигает их, руки скользят вниз по внутренней стороне бедер, пока не смыкаются вокруг мягкой кожи, когда он раздвигает мои колени и отводит их назад. Он раздвигает меня для себя, чтобы он мог видеть всю мою обнаженную и уязвимую нежно-розовую плоть, и я чувствую, как мои щеки горят от стыда и нежелательного возбуждения, когда он издает низкий, удовлетворенный стон.

— Это то, что я хотел увидеть, девочка, — бормочет он, его глаза жесткие и темные от вожделения.

— Что это? — Я выдавливаю слова, сдерживая слезы унижения. Это почему-то кажется хуже, чем то, что произошло в кабинете. Он держал это в секрете между нами, постыдное возбуждение, которое я чувствовала, когда его пальцы дразнили мой клитор. Но это…

Почему я думала, что он не узнает? Он всегда собирался в конце концов прикоснуться ко мне.

— Правду. — Его руки скользят выше, удерживая меня открытой, и его пальцы поглаживают мои внешние складки, так близко к тому месту, где я начинаю набухать и пульсировать, боль распространяется по мне. — Ты можешь лгать мне сколько угодно, Лиллиана. Будут последствия, но твой хорошенький ротик может излить всю неправду, какую ты пожелаешь. Но твое тело… — он снова стонет, его пальцы раздвигают меня, его взгляд жадно впитывает каждый дюйм моей киски, раздвинутой для его удовольствия. — Твое тело скажет мне правду.

Его палец касается моего клитора. Это легкое прикосновение, кончик пальца скользит по твердому бугорку плоти, приподнимая капюшон, когда он проводит взад-вперед легчайшими царапинами. Но все мое тело дергается, мои бедра выгибаются навстречу его пальцам, и он хихикает, снова этот низкий, удовлетворенный звук.

— Ты хочешь меня. И когда ты узнаешь, сколько удовольствия я могу тебе доставить, ты будешь умолять меня.

— Нет, — шепчу я. — Я никогда ни о чем не буду тебя умолять.

Его палец снова скользит по моему клитору. Кажется, он точно знает нужное давление, чтобы заставить меня дергаться и выгибаться под ним против моей воли, хотя до этого он прикасался ко мне так всего один раз. Этого недостаточно, чтобы заставить меня кончить, даже если он делал это долгое время по крайней мере, я так не думаю, но этого достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание, чтобы эффективно лишить меня возможности ответить ему тем же, чего, я думаю, он именно и хочет.

— Может быть, не сегодня. — Его другая рука небрежно тянется к пуговицам на рубашке, расстегивая одну за другой, как будто он не ласкал меня интимно другой. — Но я собираюсь заставить тебя кончить сегодня вечером, завтра ночью и снова послезавтра. Ты пристрастишься к удовольствию, Лиллиана. Ты будешь жаждать этого, жаждать меня. И, в конце концов, я откажусь от этого. И тогда…

Он заставляет думать о себе, как о наркотике. И я не хочу ему верить. Но удовольствие, медленно разогревающее мою кровь, заставляет меня задуматься в тот момент, мог ли он сделать именно то, чем угрожает.

Его рубашка распахивается, обнажая мускулистую грудь и пресс, легкую россыпь темных волос на мощ ...

Его рубашка распахивается, обнажая мускулистую грудь и пресс, легкую россыпь темных волос на мощных грудных мышцах, спускающихся по выступам мышц живота, над пупком и исчезающих под пряжкой ремня. Когда он пожимает плечами, позволяя рубашке упасть на пол, я вижу мускулистые плечи и бицепсы, которые было бы трудно обхватить руками.

Я помню, Марика говорила что-то о том, что он ходит в спортзал и она не шутила. У меня немного пересыхает во рту, когда я смотрю на него, забывая на самую короткую секунду, что это мужчина, которого я должна ненавидеть. Мужчина, которого я не хочу, потому что он великолепен. Абсолютно охуенный.

Его рука тянется к поясу, другая все еще почти рассеянно поглаживает меня, пока он снимает одежду, и страх снова пронзает меня, когда мой взгляд опускается к его эрекции. Он огромный, если только очертания его брюк спереди не оптический обман. Я не знаю, как физически возможно, чтобы он был внутри меня, если он такой большой. Я хочу выглядеть так, как будто мне все равно, но я чувствую, как мои глаза расширяются, когда он расстегивает пряжку ремня, и медленная, удовлетворенная ухмылка расползается по его губам, когда он убирает руку от моей киски.

— Не поджимай ноги, — говорит он, слова произносятся в четком порядке. — Держи себя открытой для меня, Лиллиана, или тебе не понравится то, что произойдет, когда я сам снова открою тебя.

— Мне это все равно не понравится, — огрызаюсь я на него, но ответ звучит не так искренне, как раньше. Я понимаю, что не имеет значения, что я говорю. Он видел, что я хочу его. Что мое тело уже жаждет большего удовольствия, которое он мне доставил. Я чувствую, какая я влажная, как пульсирует и трепещет мой клитор, когда он убирает пальцы, желая, чтобы он продолжал поглаживать. Мои пальцы дрожат, прижатые к кровати, и я смотрю, как он тянется к молнии.

— Ты никогда раньше не видела обнаженного мужчину, не так ли? — Его глаза сужаются, руки тянутся, чтобы стянуть с бедер брюки от костюма.

— Конечно, видела. — Я тяжело сглатываю. На самом деле это правда, но он мне не верит. Я вижу это по ухмылке на его лице.

— Так вот почему ты пялишься на мой член, как будто боишься, что он может напасть на тебя? Или это просто потому, что тебе не терпится узнать, как он будет ощущаться внутри тебя?

Говоря это, он стягивает штаны, и когда они падают, оставляя его таким же голым, как и я, его член высвобождается, ударяясь о его живот и оставляя слабый след предварительной спермы на его коже, он такой блядь твердый. Это не было оптической иллюзией. Он охуенный. Его рука обхватывает его член, опуская его так, что набухшая головка направлена на меня, и я тяжело сглатываю. Какое бы желание я ни испытывала, оно, по крайней мере, на мгновение снова сменилось страхом.

— Я не могу его принять. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, потому что я уверена, что, если он попытается трахнуть меня, он разорвет меня на части. — Это не…. это невозможно.

— Ты сможешь. — Он подходит ближе, между моих ног, и на ужасающий момент мне кажется, что он собирается вонзиться в меня быстро и сильно, так, как, как я думала, я хотела бы, чтобы он это сделал. Я думала, что хочу, чтобы он трахнул меня и покончил с этим. Но если бы он это сделал, я думаю, я была бы в отделении неотложной помощи.

Если бы он позаботился о том, чтобы потом отвезти меня туда.

Его рука медленно скользит вниз по его толстому стволу. На кончике есть перламутровая капелька жидкости, стекающая вниз, и он втирает ее в нижнюю часть своего члена, расслабляя кулак, когда она скользит по его напрягшейся плоти. На этот раз он протягивает левую руку, кончики его пальцев снова касаются моего клитора, прежде чем скользнуть вниз к моему входу.

— Ты будешь удивлена, что ты можешь взять, прелестный маленький зайчонок — бормочет он. — Мой язык, мои пальцы…мой член. Ты будешь удивлена, куда ты можешь меня взять. И ты это сделаешь, потому что ты будешь моей хорошей девочкой. Моей послушной женой.

Два пальца скользят внутри меня, совсем слабо, как у него было в кабинете, когда он прикоснулся ко мне в первый раз. Он оставляет их там на мгновение, как будто позволяет мне привыкнуть к ощущениям, его рука все еще медленно скользит вверх и вниз по всей длине его члена. Его голодный взгляд останавливается у меня между ног, и я с каким-то отстраненным шоком осознаю, что он делает это именно так. По выражению его лица я вижу, что он едва сохраняет самообладание, что он хочет быть внутри меня сейчас вместо того, чтобы вот так готовить меня к нему. Это то, что он делает, смутно осознаю я, когда он медленно вводит в меня два пальца. Поначалу растяжение поражает, что-то вроде ожога, когда я впервые испытываю странное ощущение чего-то внутри себя. Это только поначалу странно, а потом, когда он медленно начинает двигать пальцами, это становится приятным.

Я чувствую, что непроизвольно сжимаюсь в его объятиях, и мои щеки заливает румянец. По блеску в его глазах я вижу, что он знает, что делает со мной. Его рука замедляется на члене, как будто он пытается сохранить контроль, и его пальцы проникают глубже, большой палец прижимается к моему клитору, усиливая удовольствие.

— Скоро это будет мой член, моя прелестная жена, — бормочет он, его пальцы поглаживают внутри меня. Это одновременно странно и приятно, давление превращается во что-то лучшее, более сильное. — И это будет ощущаться ничуть не хуже. Это будет ощущаться лучше.

Я делаю глубокий вдох, призывая на помощь все остатки присутствия духа, которые у меня остались, и, глядя ему прямо в глаза, выплевываю:

— Иди нахуй.

Его рука замирает. Его большой палец сильно надавливает на мой клитор, и улыбка расплывается по его лицу.

— О, Лиллиана. Мне это не понадобится.

НИКОЛАЙ

Лиллиана Нарокова, теперь Васильева, сведет меня с ума, блядь.

Я должен был просто трахнуть ее. Я должен был сорвать с нее свадебное платье, бросить ее на кровать и трахнуть ее так, как я представлял это с той ночи, когда она вошла в кабинет моего отца. Но мое решение не делать этого было двояким.

Я сказал себе, что это просто потому, что я не хотел причинять ей боль. Я никогда не причинял боли женщине и не планировал начинать в свою первую брачную ночь. Кроме того, я хотел насладиться ею больше одного раза, и я не смог бы этого сделать, если бы она была повреждена. Но это было нечто большее. Я хотел заставить ее хотеть меня. Не просто разрешить мне делать с ней то, что я хотел, но и отдаваться. Я хотел, чтобы она промокла для меня, возжелала меня. Я хотел, чтобы она научилась жаждать меня. К концу вечера я хотел, чтобы она умоляла о большем. Но она также успела достать меня.

Я не планировал срывать с нее свадебное платье. Я не представлял, как трудно будет протанцевать эту тонкую грань между насилием и заботой, между желанием поглотить ее и быть уверенным, что не сломаю ее. Даже сейчас невероятно трудно не вонзиться в нее, забыть, что она не готова. Ее теплая, влажная сердцевина сжимается вокруг моих пальцев, бархатное тепло прижимается к моей руке, и я чувствую, как она подергивается под моим большим пальцем. Я заставлю ее кончить до того, как закончится ночь. Она думает, что я не буду, но я знаю лучше. Я чувствую, как она реагирует на меня. В этом есть новый вид удовольствия. Я сказал ей правду, когда сказал, что никогда раньше не был с девственницей. И Лиллиана моя… вся она. Никто другой никогда не прикасался к ней, и никто другой никогда не прикоснется.

Я погружаю пальцы глубже в нее, наслаждаясь тем, как расширяются ее глаза. Она думает, что скрывает от меня свое удовольствие, убеждая меня, что она этого не хочет. Она думает, что может заставить меня поверить, что она мне не отвечает. Но все, что я вижу и чувствую, говорит мне об обратном.

Я хочу попробовать ее на вкус. Но я планирую оставить это на потом. Я планирую научить Лиллиану всем способам, которыми я могу заставить ее тело жаждать моего, пока она не поймет, что выхода нет. Что она не может убежать от того, чего она действительно хочет. Что она не может убежать от меня.

Я должен убрать руку со своего члена, иначе я не продержусь достаточно долго, чтобы насладиться ею так, как я действительно хочу. Я двигаю двумя пальцами внутри нее, позволяя ей почувствовать растяжение, слыша ее тихий вдох, который она пытается сдержать.

Она так чертовски красива. Ее тело во всех деталях такое совершенное, каким я его себе представлял, ее светлые волосы ниспадают на лицо и плечи так, что мне хочется погрузить в них свои руки. Я хочу целовать и прикасаться к каждому дюйму ее тела, изучать каждый мягкий изгиб и линию. И я сделаю это, когда она подчинится мне.

Когда она сдастся.

А потом, когда я узнаю о ней все, я устану от того, что у меня нет ничего нового, и я избавлюсь от навязчивой идеи, которая заключается в Лиллиане Василевой. Она проживет остаток своей жизни, наслаждаясь преимуществами того, что она моя жена, выполняя свой долг передо мной, а я вернусь к удовольствиям быть богатым и могущественным, и почти никому не чем не обязанным.

Ее голова откидывается назад, когда я провожу большим пальцем по ее клитору. Ее полные губы приоткрыты, и я хочу снова почувствовать их на своих, тепло ее рта, ее языка, когда я скольжу в нее. Мой член пульсирует, предварительная сперма стекает по моему стволу, капает, когда я просовываю пальцы в ее киску. Я поднимаю руку вверх, добавляя третий палец, когда она издает внезапный испуганный крик, который направляется прямо к моему члену.

— Вот и все. Ты издаешь такой приятный звук, когда набита до отвала. — Я снова вращаю большим пальцем, ослабляя давление моих пальцев внутри нее. — Ты готова к моему члену, зайчик? Или мне заставить тебя взять мою руку целиком, просто для уверенности?

Ее глаза широко распахиваются, и я ухмыляюсь ей.

— Я так понимаю, мой член — лучший вариант?

Она упрямо смотрит на меня, и я подумываю о том, чтобы заставить ее взять четвертый палец, просто чтобы показать ей, что я не прибегаю к пустым угрозам. Но я не думаю, что смогу долго ждать. Я так давно не жаждал такой женщины. Мне нужно было погрузиться в нее.

Невинность Лиллианы — моя награда, и я не могу больше ждать, чтобы заявить на нее права. Я внезапно выскальзываю из нее пальцами и слышу, как она ахает, когда я отстраняюсь, мой член все еще непристойно торчит передо мной. Я откидываю одеяло вниз, обнимаю ее за талию и укладываю обратно на подушки.

— Николай…

Это первый раз, когда она произносит мое имя за всю ночь. Странная боль ударяет меня в грудь от страха, который пронизывает ее. Я не хочу, чтобы она боялась меня. Подчинилась мне, да. Умоляла меня, да. Но боялась?

Я женился на ней, чтобы защитить ее. Ей нечего меня бояться.

— Моя семья старомодна, — говорю я ей, укладывая ее на спину поверх простыней, ее голова погружается в подушки. — Они будут ожидать увидеть простыни утром.

— О-о. — Ее глаза снова широко распахиваются от шока, и я вспоминаю, что она не была готова к браку. Она была готова отдаться мужчине, который трахнул бы ее и выбросил.

Я не знаю, почему мысль об этом меня злит. Так не должно быть. В свое время я отвергал множество женщин. Но Лиллиана… Я отгоняю эту мысль, когда наклоняюсь над ней, убирая волосы с ее лица с большей осторожностью, чем раньше. Я чувствую, как она начинает дрожать, и мысль о ее страхе меня не заводит. Я хочу, чтобы она ответила на это.

Другая моя рука скользит между ее ног, слегка лаская ее, мои пальцы касаются ее клитора.

— Это может быть приятно, если ты позволишь, — бормочу я, наклоняя голову, чтобы мои губы прошлись по ее уху. — Тебе не обязательно бороться со мной, маленькая.

Она напрягается подо мной, и это все, что я могу сделать, чтобы не испустить разочарованный вздох.

— Ты такая мокрая. — Мои пальцы снова проникают в нее, поглаживая, большой палец задевает ее клитор. Ее бедра подергиваются, и я знаю, что она хочет большего. — Ты такая мокрая для меня.

Она открывает рот, как будто протестуя, но я не хочу этого слышать. То, чего я хочу, я больше не могу ждать, и я наклоняюсь, заставляя ее замолчать поцелуем, когда я провожу себя между ее бедер, кончик моего члена упирается в нее, в то время как я держу одну руку прижатой к ее подбородку, не давая ей прервать поцелуй. На мгновение мне кажется, что этого будет недостаточно. Она такая тугая, настолько, что я думаю, что она, возможно, все-таки не сможет меня принять. Я полон решимости не причинять ей боль, я сделал это, чтобы не причинить ей боль, и я колеблюсь на грани нерешительности, чувствуя, как ее напряженное тело пытается не пустить меня.

— Зайчонок. Девочка моя. Лиллиана. — Я выдыхаю ее имя ей в губы, мои пальцы снова движутся между нами, мой член трется о нее, когда я начинаю поглаживать ее клитор. Мне нужно заставить ее кончить, как бы она ни сопротивлялась этому, я заставлю ее кончить.

Ее легко почувствовать. Даже когда она пытается не реагировать, ее тело не может удержаться от реакции на новые прикосновения, на новые ощущения. Она дрожит подо мной, когда я провожу пальцами по ее клитору, не дразня, как раньше, а на этот раз целенаправленно. Каждый раз, когда я провожу пальцами вверх, ее бедра дергаются, и она отворачивает лицо в сторону, ее глаза упрямо закрыты.

Я дотягиваюсь до ее лица, поворачивая ее к себе.

— Посмотри на меня, Лиллиана, — бормочу я, прижимая большим пальцем ее нижнюю губу. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда будешь кончать за мной.

— Я не… — слова обрываются на выдохе, когда я ускоряюсь, увеличивая давление своих пальцев, когда я снова и снова провожу ими по ее чувствительной плоти, чувствуя, как она напрягается подо мной. Она близко, ее киска намокла, когда я провожу пальцами вниз, собирая кончиками пальцев ее возбуждение, прежде чем потереть им ее ставший гладким клитор, увеличивая удовольствие, когда Лиллиана стискивает зубы, сдерживая стон. — Я не буду…

— Да, так и будет. — Я наклоняюсь, провожу губами по ее подбородку, позволяя себе еще раз попробовать ее на вкус, прежде чем увидеть, как она распадается на части для меня. — Кончи для меня, Лиллиана. Кончай на мои пальцы, чтобы я мог тебя трахнуть.

Я ее раскусил. Она смотрит на меня, ее лицо напряжено от ужасающего удовольствия, когда эти последние грязные слова пробуждают что-то глубоко внутри нее, и она пугается. Ее бедра приподнимаются, и мой член, все еще прижатый к ее входу, когда я ласкал ее до оргазма, начинает скользить внутри нее, когда она сжимается вокруг меня, трепеща, когда кончает на мои пальцы, а теперь и на мой член.

Удовольствие ошеломляющее. Я должен сдерживать себя, чтобы не вонзиться в нее так глубоко, как только могу, рябь ее влажного, бархатистого тепла вокруг меня почти заставляет меня потерять контроль. Она все еще выгибается под моими пальцами, ее зубы впиваются в губу, когда она сдерживает стон, и я обещаю себе, когда еще один дюйм моего члена скользит в нее, что однажды я услышу, как она кричит для меня.

Она чувствует себя чертовски замечательно, даже если и сопротивляется этому.

Я держу руку на ее подбородке, заставляя ее посмотреть на меня, когда я проскальзываю глубже.

— Как ощущения, жена? — Я вздыхаю, странный прилив удовольствия проходит через меня при слове, при всем, что оно подразумевает, ее принадлежность мне, ее невинность, ее тело, вся она, моя для взятия, и теперь навсегда. Ни у кого другого она никогда не была. Никто другой никогда не прикоснется к ней.

Мысль о том, что кто-то смотрит на нее, вызывает у меня жажду убийства.

Сначала она не произносит ни слова. Она смотрит на меня снизу вверх, ее сердитое выражение лица расходится с тем, как она дрожит подо мной, ее бедра все еще выгибаются навстречу моим, когда она принимает больше моего члена, сжимаясь вокруг меня.

— Это… — Она тяжело сглатывает, понимая, что я не позволю ей отделаться полным молчанием. — Это так много…

При этом меня охватывает удовольствие, своего рода удовлетворенный трепет, когда мои бедра качаются вперед, так близко к тому, чтобы полностью погрузиться в нее.

— Ты так хорошо меня принимаешь, — бормочу я, поглаживая большим пальцем ее скулу. — Такая хорошая девочка. Принимаешь мой член. Тебе просто нужно было кончить первой.

Ее глаза сужаются, и она замирает подо мной.

— Я не…

— Да, ты это сделала. Я почувствовал это. Не лги мне. — Я поддаюсь своим порывам, всего один раз, чтобы показать ей, насколько я серьезен. Мои бедра резко выдвигаются вперед, погружая последние дюймы моего члена в ее тугую, влажную киску, и она невольно задыхается, крик срывается с ее губ, когда ее руки вцепляются в простыни.

— Ты хочешь кончить снова? — Я удерживаю себя там, несмотря на мучительное удовольствие, давая ей время привыкнуть к моему члену. — Ты хочешь кончить на мой член, зайчонок?

Она бросает на меня безмолвный, мятежный взгляд, и я медленно начинаю двигаться. Я чувствую себя как в раю. Она промокла насквозь, несмотря на ее протесты, и я вхожу в нее и выхожу из нее легче, чем раньше, покачивая бедрами так, что с каждым толчком прижимаюсь к ее клитору. Я чувствую, как она начинает терять контроль, то, как она каждый раз немного выгибается, желая большего трения, то, как ее губы приоткрываются при вздохе, который она пытается сдержать. Она великолепна, и я не могу даже представить, на что это было бы похоже, если бы она расслабилась, если бы она отдалась мукам желания и позволила мне увидеть ее полностью уничтоженной.

— Я хочу, чтобы ты кончила снова, — говорю я ей, наклоняясь вперед так, что мои губы почти касаются ее. — Так и будет.

Я целую ее, прежде чем она успевает что-либо сказать. Какой-то части меня начинают нравиться ее резкие ответы, ее дерзость хотя бы потому, что это интереснее, чем женщины, которые из кожи вон лезут, чтобы доставить мне удовольствие любым способом, который, по их мнению, мог бы мне понравиться. Но прямо сейчас я не хочу слышать ее острый язычок. Достаточно скоро я покажу ей другое применение этому.

Мои бедра снова подаются вперед, когда я целую ее, мой язык переплетается с ее языком, когда я вгоняю в нее свой член, и на этот раз я на мгновение остаюсь глубоко внутри нее, покачивая бедрами напротив ее, позволяя своему тазу тереться о ее клитор. Она все еще мучительно тугая, но я чувствую, как она подергивается каждый раз, когда набухшая головка моего члена касается определенного места внутри нее, и я знаю, что ей это нравится. Она бы отрицала это, если бы могла, но я знаю, что я чувствую.

Я целую ее, пока не чувствую, что она начинает дрожать вокруг меня, резкий подъем и опадение ее груди учащаются по мере того, как она приближается к краю и тогда я прерываю поцелуй, откидываясь на колени и скользя руками вниз по задней части ее бедер, поднимая ее ноги вверх.

— Что ты… — она прерывается со вздохом, когда новый ракурс меняет то, как мой член толкается внутри нее, заставляя чувствовать, что я каким-то образом вошел глубже, хотя я уже погрузился в нее каждым дюймом. Я закидываю ее ноги себе на плечи, поворачивая ее так, чтобы видеть между ее бедер, и этого зрелища достаточно, чтобы мои яйца напряглись и подтолкнули меня очень близко к моему собственному оргазму.

Она туго обнимает меня, зрелище настолько непристойное, что заставляет мой член пульсировать. Ее маленький, набухший клитор виден над тем местом, куда я пронзил ее. Я наклоняюсь, снова начинаю поглаживать его, когда немного вытаскиваю и проскальзываю обратно, просто ради удовольствия видеть это.

Ее челюсть сжимается, и я знаю, что она старается не издавать ни звука. Ее руки сжимаются в кулаки на простынях, и она снова отворачивает голову, стараясь не смотреть на меня.

— Я говорил тебе, — рычу я, снова вытаскивая из нее свой член, отрывая глаза от вида ее тела, обернутого вокруг моей длины, достаточно надолго, чтобы посмотреть на ее упрямо застывшее лицо. — Смотри на меня, зайчонок.

— Я тебя ненавижу, — шипит она, но ее спина выгибается дугой, когда она произносит это, когда мои пальцы снова касаются ее клитора. — Ты…

— Что? — Я прерываю слово стоном, когда снова погружаюсь в нее, другой рукой удерживая ее лицо, чтобы она все еще смотрела на меня. Я наклоняю ее подбородок вниз, заставляя ее смотреть на то, куда я вхожу в нее, на вид моего члена, раздвигающего ее. — Если ты так сильно меня ненавидишь, девочка, кричи об этом, когда кончишь. Но ты будешь смотреть на меня, пока кончаешь.

Ее глаза убийственны, но они смотрят на меня. Она удерживает мой взгляд, пока я все быстрее тру ее клитор, чувствуя, как мой член твердеет внутри нее, зная, что я не собираюсь делать это намного дольше. Мне нужно кончить в нее, мои яйца вот-вот покалечатся от того, как долго я это вытягивал, мой член болезненно тверд. Мне нужна разрядка, но она кончит со мной.

— Скажи мне, как сильно ты меня ненавидишь, — бормочу я и двигаюсь вверх по ее клитору, вгоняя в нее свой член, чувствуя, как ее сладкое, влажное тепло снова окутывает меня.

Я думаю, она могла бы откусить себе язык, прежде чем позвать меня. Я вижу, как она стискивает зубы, чтобы не выдать даже намека на удовольствие, даже когда ее спина выгибается дугой, а руки запутываются в простынях, когда она кончает. Я не смог бы выйти, даже если бы захотел, ее и без того тугая киска держит меня в тисках, когда она двигается по всей моей длине, сжимая меня снова и снова с таким удовольствием, что это почти чересчур.

— Я собираюсь кончить в тебя, зайчонок, — бормочу я сдавленными словами, когда мой член пульсирует, и я отпускаю ее челюсть, чтобы сильно вонзить пальцы в ее бедро, чувствуя, как первый поток моей спермы начинает извергаться из моего члена.

Возможно, она снова послала меня нахуй. Я не могу быть уверен. Я не могу быть уверен ни в чем, кроме того, что она чертовски хороша, что я кончаю сильнее, чем, я думаю, когда-либо в своей жизни, достаточно сильно, что мое зрение расплывается по краям, когда я раскачиваюсь на ней, чувствуя жар наших оргазмов, смешанных, когда она извивается подо мной, наконец, откидываясь на подушки.

Я не хочу ускользать от нее. У меня мелькает мысль, что я мог бы снова возбудиться, если бы остался внутри нее, я напоминаю себе, что несколько минут назад она была девственницей, а мой член большой. Я не хочу причинять ей боль.

Медленно я выхожу из нее, шипя сквозь зубы от ощущения этого вдоль моего сверхчувствительного ствола.

— Тебе повезло, что я не беру тебя снова прямо сейчас, — бормочу я, откатываясь от нее на спину, когда мой член опускается на мое бедро, все еще наполовину твердый и влажный от нее. — Я мог бы снова возбудиться через мгновение, просто подумав об этом.

— Мне повезло. — Она закатывает глаза, поднимаясь с подушек и направляясь к краю кровати. Прежде чем я успеваю подумать о том, что делаю, моя рука вытягивается вперед, пальцы обвиваются вокруг ее запястья.

— Куда ты идешь?

— В душ. — Ее губы плотно сжимаются. — Не волнуйся, я не собираюсь пытаться вырваться из своей ловушки. Какой в этом смысл сейчас?

Ее плечи слегка опускаются, и я знаю, о чем она думает. Она сказала мне, что хотела обрести свободу после того, как ее девственность была бы принесена в жертву. Я сделал это для нее невозможным. Но, конечно, она должна видеть, что это лучше.

— Завтра ты будешь жива, Лиллиана. — Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее, мои длинные пальцы все еще сжимают ее запястье. Она маленькая и изящная, и я содрогаюсь при мысли о том, что такой мужчина, как мой отец, мог сделать с такой хрупкой на вид девушкой. — Без меня тебя могло бы и не быть. На самом деле, ты, возможно, была бы уже мертва. Мой отец не дал бы тебе двух недель, чтобы ты привыкла к мысли лечь в его постель.

— Ты понимаешь, на что похожа твоя речь? — Она поворачивается, глядя на меня своими ярко-голубыми глазами. — О, Лиллиана, тебе так повезло! Тебя принуждают к нежелательному браку и к другому нежелательному члену, вместо того чтобы трахнуть, а затем убить! Мой герой блядь, — саркастически добавляет она. — Пошел ты, Николай.

И снова я действую раньше, чем успеваю подумать, ее слова поражают меня так, что я никогда раньше не испытывал такой острой, сердитой боли. Я дергаю ее обратно на кровать, на спину, наваливаясь своим мускулистым телом на нее, прежде чем она успевает увернуться.

— Ты этого хочешь, зайчонок? — Мурлычу я, проводя пальцами по ее слегка припухшим губам. — Трахнуть меня? Потому что это можно устроить.

Мой член дергается, мгновенно твердея, когда я наклоняюсь над ней, кончик задевает ее живот. Я чувствую, как она вздрагивает, и я ухмыляюсь ей сверху вниз.

— Ты хотела мой член. — Я протягиваю руку между нами, касаясь ее чувствительных складочек. — Я почувствовал это. Ты была влажной для меня. Промокла полностью.

Я не должен трахать ее снова. Я должен дать ее телу отдохнуть. Но она смотрит на меня своими вызывающими глазами, поджав губы, как будто хочет плюнуть мне в лицо, и желание заставить ее умолять о том, что, по ее словам, она ненавидит, непреодолимо. Я толкаю свой член вниз, толстая головка прижимается к ее входу.

— Я мог бы наполнить тебя своей спермой снова и снова, прямо сейчас. — Я толкаюсь в ее сторону и вижу, как широко распахиваются ее глаза, слышу быстрое шипение ее прерывистого дыхания, и я знаю, что ей больно.

Мне требуется вся моя сила, чтобы отстраниться. Каждая частичка меня кричит о том, чтобы снова погрузиться в нее. Я такой твердый и изнывающий, как будто я вообще никогда ее не трахал. Но каким-то образом я заставляю себя отстраниться.

Я перекатываюсь на спину, член непристойно торчит в воздухе, когда я заставляю себя не смотреть на нее. Если я увижу ее красивое, нежное тело, раскинувшееся передо мной прямо сейчас, как десертный столик в буфете, я не смогу удержаться от того, чтобы не поглотить ее.

— Что ты…

— Иди прими душ. — Я выдавливаю из себя слова и краем глаза вижу, что она колеблется. — Сейчас! — Огрызаюсь я. — Прежде чем я потеряю контроль и трахну тебя снова.

Она мгновенно встает с кровати. Я не позволяю себе смотреть, пока не слышу звук закрывающейся за ней двери ванной, а затем бросаю взгляд на кровать, где она лежала. На простынях есть необходимое пятно крови. Спасибо, черт возьми, за это. Я достаточно умен, чтобы знать, что не у каждой девственницы течет кровь в первую ночь и что в этой архаичной практике столько дерьма, но особенно в этих обстоятельствах, когда ее отец купил место за нашим столом ее девственностью, мой отец настоял бы на этом. Я бы не позволил ей столкнуться с последствиями, если бы у нее не было кровотечения, я бы нашел способ притвориться, но сейчас все намного проще. Я бы в любом случае не сомневался, что она девственница. Для меня это было ясно как день. Но не больше.

Черт. Мой член все еще тверд, как скала, и я сжимаю его в кулаке, стараясь не думать об иронии того факта, что моя хорошенькая жена находится в одной комнате от меня, голая и мокрая, в душе, а я все еще дрочу. Но я увидел боль на ее лице, когда мой член снова коснулся ее. Она слишком измучена для продолжения сегодня вечером.

Моя длина все еще влажная от нее и от моей спермы. Мой кулак легко скользит по ней, и я закрываю глаза, представляя, как она распутничает и стонет для меня, умоляя о большем. Я могу доставить ее туда. Сегодня вечером она дважды приходила за мной и мне еще так много нужно ей показать. Мне так много нужно ей показать, это научит ее тому, сколько удовольствия можно получить.

Я мог бы сломать ее. Я мог бы заставить ее умолять меня, причинять ей боль, пока она не даст мне то, что я хочу. Но я не хочу этого таким образом. Я не хочу, чтобы она была сломлена, я хочу ее добровольного подчинения. Я хочу, чтобы она отдалась мне несмотря на то, что она думает, что не хочет.

Новая фантазия начинает заполнять мой разум, когда я глажу себя посреди моей супружеской постели, мой большой палец прижимается к набухшей головке при каждом движении, как будто это она сжимается вокруг меня. Фантазия о том, чтобы она была одна, где-нибудь в уединении, без отвлекающих факторов. Ничего, кроме нее и меня, и шанс погрузить ее в удовольствие, пока она не пристрастится ко мне. Я не позволяю себе думать о том, как навязчиво это звучит. Насколько это заставляет думать, что я зависим от нее. Например, я хочу неограниченный доступ к ней, без каких-либо других затрат моего времени.

Медовый месяц. Я возьму ее с собой в гребаный медовый месяц. Но не на Карибы или еще куда-нибудь, где мы могли бы ездить на экскурсии и проводить время за другими делами, кроме как наслаждаться друг другом в постели. Я хочу, чтобы ей нечем было заниматься, кроме как мной.

Мой член нетерпеливо пульсирует в моем кулаке. У меня не было планов увозить ее в свадебное путешествие, но чем больше идея обретает форму, тем больше она мне нравится. Похоже, это хороший план. Тот, который мог бы сработать. Может быть, к тому времени, когда это закончится, я вычеркну ее из своей системы.

Дверь ванной со щелчком открывается, и я понимаю, как долго я лежал здесь, поглаживая свой член и фантазируя о том, как увожу свою жену. Это должно вызвать тревогу, я никогда так долго не сосредотачивался ни на одной женщине, но эта мысль сейчас и близко не стоит на переднем плане моего сознания. Что у меня на уме, так это великолепная картина, на которой моя новобрачная выходит из ванной, плотно обернутая вокруг себя толстым халатом, и то, как расширяются ее глаза, когда она видит, как я дрочу.

— Что ты делаешь? — Ее голос не такой резкий, как раньше, но она звучит потрясенно. — Какого хрена…

— Тебе слишком больно, чтобы снова взять мой член. — Что-то в предложении вызывает еще один толчок во мне, и моя рука судорожно сжимает твердую длину. — Но я возбужден, и мне нужно кончить. Так что либо иди сюда и прикрой свой хорошенький ротик, либо дай мне закончить.

Ее губы приоткрываются, но я знаю, что это не для того, чтобы подойти сюда и отсосать мой член. Она пока не хочет делать это добровольно.

— Я мог бы приказать тебе сделать это. — Я провожу рукой вверх, сжимая головку, пока она смотрит на меня. Ее потрясенный взгляд, наблюдающий за тем, как я глажу себя, увеличивает удовольствие, и я стискиваю зубы, внезапно желая продержаться дольше. — Я мог бы сказать тебе, чтобы ты встала на колени между моих ног и этими прелестными губками возбудила меня и проглотила мою сперму. Но ты была такой хорошей девочкой сегодня вечером…

Я медленно провожу рукой по напрягающейся длине, позволяя ей увидеть это.

— Ты так хорошо встретила мой член. Так что я проявлю к тебе немного милосердия и вместо этого кончу вот так.

Она тяжело сглатывает. Я вижу, как двигается ее горло, и, боже, я хочу быть, блядь, похороненным внутри него. Я наклоняюсь, обхватываю свои яйца, немного выпендриваясь перед ней, и она начинает разворачиваться, чтобы убежать обратно в ванную.

— О нет, ты этого не сделаешь. — Слова выходят немного более сдавленными, чем мне бы хотелось. Я близок к краю, предварительная сперма стекает по моему члену во время поглаживания, и я сдерживаю кульминацию, пока не буду готов к ней. — Иди сюда, зайчонок.

— Ты сказал…

— Я не собираюсь трахать тебя или заставлять отсасывать у меня. Но ты будешь смотреть. — Я похлопываю по кровати рядом со мной, моя рука скользит вниз к основанию моего члена и жестко удерживается там. — Ты сейчас увидишь, что именно ты делаешь со мной.

Она колеблется, и я, прищурившись, смотрю на нее.

— Итак, Лиллиана, — рычу я, и что-то в использовании ее имени подталкивает ее вперед.

Она не снимает халат, когда забирается в постель рядом со мной, и я знал, что она этого не сделает. Моя рука снова скользит по моей длине, и я знаю, что не собираюсь делать это намного дольше. Я переворачиваюсь, встаю на колени и тянусь к завязке ее халата. Ее губы приоткрываются, чтобы возразить мне, и я качаю головой.

— Я не собираюсь тебя трахать, — повторяю я. — Но я собираюсь посмотреть на то, что принадлежит мне.

Она хочет, чтобы я думал, что она меня ненавидит. Может быть, так оно и есть. Может быть, она просто верит, что ненавидит. Но я вижу мелкую дрожь, которая проходит через нее, когда я говорю это.

Моя рука двигается по моему члену, быстро-быстро, приближая меня к кульминации, которую я больше не могу сдерживать. Я распахиваю ее халат, глядя на бледное пространство ее совершенного тела передо мной. Я качаюсь вперед на коленях, головка моего члена раздувается, а яйца сжимаются, и я чувствую, что вот-вот кончу.

— Николай, нет… — восклицает она, когда понимает, что я собираюсь сделать, но сейчас это уже не остановить.

Я издаю глубокий, приятный звук, когда сперма извергается из моего члена, горячо покрывая ее груди, живот и бедра. Моя рука дергается и зависает над ней, мое дыхание становится прерывистым, когда я рисую ее кожу своей спермой. Когда с кончика капает последняя жемчужина, я наклоняюсь над ней, просовывая головку между ее складочек и к ее клитору, пока я начисто тру свой член о ее киску.

— Ты, блядь… — Теперь она дрожит от ярости, я вижу это по ее лицу. — Я, блядь, только что приняла душ!

Она снова начинает вставать, но на этот раз, когда я прижимаю ее руку к кровати, я говорю серьезно. В ней есть что-то такое, что пробудило во мне чувство собственности, которого я никогда раньше не испытывал, и я знаю, чего хочу прямо сейчас.

Она не собирается говорить мне "нет".

— Ты останешься здесь, — говорю я ей низким и мрачным голосом. — Ты будешь спать, покрытая моей спермой, зайчонок. — Моя прекрасная жена рядом со мной, моя сперма оставляет следы на ее коже. — Ты сможешь принять душ утром, если будешь хорошей девочкой.

Взгляд в ее глазах снова убийственный. Но я думаю, она знает, насколько я серьезен, или не хочет проверять пределы того, что произойдет, если она бросит мне вызов, потому что она тяжело сглатывает и не двигается. Я ложусь обратно в кровать рядом с ней, чувствуя, что наконец-то могу заснуть, и выключаю свет.

— Спокойной ночи, жена, — бормочу я, ложась рядом с ней, но она не издает ни звука и не двигается.

Очертания ее имени у меня на губах, когда я засыпаю.

ЛИЛЛИАНА

Я просыпаюсь от стука в дверь и звука голоса, объявляющего, что ждет обслуживание номеров. Все мое тело затекло и болит, боль между бедрами усилилась. Моя кожа кажется натянутой и липкой, и сначала я не понимаю почему, пока последние события предыдущего вечера не всплывают в моей памяти, и я прижимаю простыню к груди, понимая, что кто-то собирается войти в комнату, пока я все еще голая в постели, покрытая спермой моего мужа.

Этот новоиспеченный муж встает, тянется за своими боксерами и небрежно проходит передо мной, обнаженный и твердый как скала. Его член натягивает ткань, когда он надевает их, и я в ужасе смотрю на него.

— Ты собираешься вот так открыть дверь?

Он ухмыляется мне.

— Почему бы и нет? Ты бы предпочла сама в своем состоянии? — Он указывает на меня, прекрасно зная, что скрывается под простыней, и я свирепо смотрю на него.

— Я приму это как отказ. — Он шагает через комнату, оглядываясь еще раз со злобным выражением на лице. — Кто знает? Может быть, женщина снаружи увидит это и захочет этого больше, чем моя хорошенькая жена.

Он показывает на свою эрекцию, и мое лицо вспыхивает. Я чувствую мгновенный, раскаленный добела прилив ревности при мысли о том, что другая женщина видит, прикасается, трахается с Николаем, и это сводит меня с ума, потому что я не хочу его. Я должна быть в восторге от мысли, что любая другая женщина заберет его из моих рук. Это означало бы конец сосредоточению его внимания на мне. Но мысль о том, что он трахает кого-то другого так, как он был со мной прошлой ночью…

Я выкидываю картинку из головы, потому что внезапно чувствую горячие, беспричинные слезы, обжигающие глаза, и ненавижу себя за это. Я ненавижу все это.

Он открывает дверь, и официант снаружи, насколько я понимаю, мужчина вкатывает тележку в комнату. Мужчина ненадолго замолкает, его взгляд скользит по кровати, и я внезапно отчетливо осознаю свои обнаженные плечи над простыней и то, насколько очевидно, что я обнажена под ней. Интересно, догадывается ли этот мужчина, что я вся в сперме. Сервер смотрит на меня на секунду дольше, чем нужно, и лицо Николая искажается от ярости.

— Убирайся нахуй! — Рычит он, делая шаг к мужчине, и я никогда в жизни не видела, чтобы кто-то двигался так быстро.

Дверь за ним закрывается, и я свирепо смотрю на Николая.

— Ты даже не дал ему чаевых.

— Ему повезло, что я его не задушил, учитывая то, как он на тебя смотрел.

— Перестань вести себя так, будто тебе не насрать. — Я плотнее заворачиваюсь в простыню. — Тебе на меня наплевать.

— Меня волнует, что кто-то смотрит на то, что принадлежит мне. — Его взгляд скользит по мне, и я вижу голод, который не имеет ничего общего с едой на тележке рядом с ним.

Я открываю рот, но не могу ничего возразить. Я не знаю, почему это так на меня действует, то, как он это говорит, когда называет меня своей. Я не хочу быть его. Я хочу быть свободной. Но что-то в этом сжимает мой живот и заставляет меня каждый раз краснеть.

— Я уберу простыни после того, как мы поем и оденемся, — говорит Николай, беря тарелку. — Их нужно будет отнести моему отцу.

— Ты это серьезно? — Мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы, когда я говорю это, и Николай поднимает глаза, выражение его лица испуганное. Думаю, это один из немногих случаев, когда мне удалось застать его врасплох.

Мои щеки пылают при мысли о том, что перед Паханом будут выставлены окровавленные, покрытые спермой простыни, чтобы он увидел доказательства того, что его сын трахал меня. Не то чтобы он все равно не знал, вчера была проклятая свадьба, но что-то в идее отца Николая, небрежно рассматривающего оставшиеся улики, вызывает у меня тошноту в животе.

— Это традиция, — коротко говорит он.

— Это традиция для тебя жениться на дочери какого-то безымянного солдата братвы? — Я выплевываю. Я знаю, что нет реального смысла бороться с этим, это все равно произойдет, но, кажется, я не могу остановиться.

— Тебе не обязательно спорить из-за каждой мелочи. — Он ставит тарелку и идет к кровати. Я все еще вижу форму его члена в боксерах, все еще наполовину твердого. — У нас нет выбора, Лиллиана. Выброси это из головы.

Я чувствую, как жар на моих щеках усиливается, горячие слезы подступают к глазам. Я не совсем уверена, почему именно это так сильно на меня влияет, но я ненавижу это. Мне ненавистна мысль о том, что отец Николая увидит окровавленные простыни. Это все равно что выставлять напоказ перед ним свой позор, свое заточение, как будто от меня осталось всего лишь пятно на свадебной кровати.

— Здесь нечего стесняться, — говорит Николай почти нежно, как будто он может слышать мои мысли. — Тебе даже не обязательно там быть. Это ерунда, зайчонок.

— Я бы хотела, чтобы ты просто трахнул меня и отпустил. — Я слышу слезы, угрожающие моему голосу, и я тоже это ненавижу. Я так старалась бороться с ним, не показывать слабости, но я чувствую себя такой уставшей после прошлой ночи. Снова и снова я понимаю, что это навсегда. Тонкое золотое кольцо на моей левой руке с таким же успехом могло бы быть стальными кандалами, потому что оно так крепко держит меня взаперти.

— Я бы никогда не удовлетворился только одним разом.

Когда он произносит это, в его голосе слышатся глубокие, грубоватые нотки, которые я начинаю распознавать как желание. Что-то сжимается глубоко внутри меня, когда я слышу это, ответ, с которым я ничего не могу поделать, но я стискиваю зубы, все еще крепко прижимая простыню к груди. Я вижу, как его член дергается под боксерами, наталкиваясь на ткань, и я качаю головой, когда вижу, как он стягивает их.

— Я не могу, — шепчу я, зная, как я близка к тому, чтобы умолять, не так, как он хочет, но, тем не менее, умолять, а я не хочу умолять его ни о чем. — Мне слишком больно. Я не смогу это снова вынести.

Его член теперь выглядит еще больше, при дневном свете в комнате, достаточно близко, чтобы дотронуться. Я вижу пульсирующие вены, толстый обхват почти касается его пресса, и я чувствую укол боли при мысли о том, что он снова толкает его в меня. Я не могу этого сделать.

— Все в порядке, — говорит он, направляясь к кровати, и я отшатываюсь.

— Я действительно не могу. — Я с трудом сглатываю. — Я не разыгрываю недотрогу, Николай, я не могу…

— Я знаю. — Он толкает меня обратно на подушки, положив одну руку мне на грудь, его пальцы сжимают простыню и оттягивают ее от меня, несмотря на мои попытки вернуть ее обратно. — Вместо этого я тебя успокою.

Сначала я не понимаю, что он имеет в виду. Я слишком сосредоточена на том, чтобы оставаться прикрытой, халат давным-давно потерян, и у меня не было ничего, кроме простыни, но Николай стягивает ее, открывая мою голую, пропитанную спермой кожу его голодному взгляду. Он опускается на колени между моих ног, его руки почти нежно прижимаются к внутренней стороне моих бедер, когда он раздвигает их, и он издает низкий стон.

— Ты действительно выглядишь нежной. — Его пальцы слегка поглаживают мои внешние складочки, и я стискиваю зубы, сдерживая вздох, который может быть от удовольствия или боли, я не уверена, что именно. Сейчас все кажется запутанным. — Я могу помочь тебе с этим.

— Я не… — Я тяжело сглатываю, когда он наклоняется, его пальцы слегка поглаживают мою покрытую синяками внутреннюю часть тела, пока он раздвигает мои ноги, а затем я чувствую теплую ласку его языка, когда он нежно прижимается ртом к моим бедрам.

Это заставляет меня замолчать. Я не ожидала нежности или удовольствия. Я видела, как ему тяжело, и я не думала, что он откажется от своей собственной потребности ухаживая за мной. Честно говоря, я никогда не представляла, что кто-то может сделать это со мной. Я не думала, что человек, которому я была продана ради продвижения моего отца, будет настолько озабочен тем, чтобы доставить мне удовольствие своим ртом. Я не могла представить, что мужчинам действительно нравится это делать. И я, конечно, не думала, что Николаю понравится. Но его язык скользит по моей киске, как будто это его заводит. Его язык скользит по моему входу, слегка облизывая, как будто он пытается унять болезненность. На ощупь тепло, влажно и так чертовски приятно, и я чувствую, что дрожу, пытаясь подавить любой признак того, что мне это нравится.

Николай медленно вздыхает, его рот на мгновение покидает мою киску, когда он смотрит на меня, его волосы беспорядочно падают на лицо.

— Нет смысла притворяться, что тебе это не нравится, зайчонок, — говорит он мне почти раздраженным голосом. — Просто позволь себе чувствовать это.

Но я не могу.

Он не понимает, что признание в удовольствии означает уступку. Я уступлю ему дюйм, с которым, я знаю, он будет бегать, требуя от меня все больше и больше, пока он не заставит меня признать, что я хочу его член, что это приятно, что мне нравится, когда он меня трахает. Он бы давил и давил, если бы я доставила ему хоть малейшее удовлетворение, признав, что горячее, влажное скольжение его языка по моей киске похоже на гребаный рай.

Я определенно этого не признаю. Но я также знаю, что, если он продолжит это делать, я не смогу удержаться и кончу. И он узнает. Он знал, когда я кончила за ним прошлой ночью. Мои щеки снова горят, вспоминая это. Как его пальцы ощущались на моем клиторе. Он точно знал, как прикасаться ко мне, и я ненавижу мысль о том, что он это знает, потому что доставлял удовольствие стольким другим женщинам, что заставляет меня ревновать. Это просто потому, что это несправедливо, говорю я себе. Было так важно, чтобы я была девственницей, но одному богу известно, скольких женщин он трахнул. Это не потому, что меня волнует, что он делал это с кем-то другим.

Я так старалась удержаться от ответа. Но это было так чертовски приятно. Лучше, чем мои собственные пальцы. Он нашел именно то, что мне нравится, хотя я едва ли даже знала. И когда он сделал это снова, пока был внутри меня… Его член огромен. Я была права, что он был слишком большим. Но что-то в этом растяжении, в его полноте тоже было приятным. Я знаю, как со временем, привыкнув к этому, это может быть невероятно. За исключением того, что я не хочу привыкать к этому. Я не хочу. Я не хочу снова кончать с его членом, заполняющим меня, и его пальцами на моем…

Николай выбирает этот момент, чтобы провести языком по моему клитору, покручивая его таким образом, что моя спина выгибается дугой, а рот приоткрывается, когда я резко втягиваю воздух, и я чувствую, как его губы изгибаются в улыбке на моей плоти. Я могу только представить самодовольный взгляд на его гребаной физиономии. Но я не могу придумать, что сказать. Он все еще порхает языком по мне, обводя его, повторяя рисунок, пока мышцы моих бедер не напрягаются, а руки не вцепляются в простыни, и я знаю, что даю ему то, чего он хочет, позволяя ему увидеть, как это приятно, но я не могу остановиться. Я не могу остановиться, и я, блядь, не могу сказать ему остановиться, потому что я хочу кончить.

Я хочу кончить ему на лицо, пока он лижет меня.

Его язык совершает медленные круги, лучше, чем мои пальцы, лучше, чем все, что я когда-либо чувствовала в своей жизни. Моя голова откидывается на подушки, мои губы приоткрываются в судорожном вздохе, и я чувствую момент, когда я кончаю, раскрывшись на его языке. Это все, что я могу сделать, чтобы не стонать его имя. Я стискиваю зубы, сдерживая крики удовольствия, и хуже всего то, что я знаю, что он прав, что, если бы я позволила себе расслабиться, это было бы еще лучше, чем сейчас. Это могло бы быть еще больше, и я так сильно этого хочу. Я хочу знать, на что это похоже…

Оргазм захлестывает меня, мои бедра напрягаются вокруг его головы, пока он продолжает поглаживать меня языком, продлевая удовольствие, делая его больше, чем я когда-либо думала, что это возможно. Его руки хватают меня за внутреннюю поверхность бедер, прижимая их к кровати, заставляя меня лежать там, раздвинутую для него, и когда я наклоняюсь к его лицу, я чувствую, как он убирает одну руку с моей ноги и засовывает в меня два пальца. Это вызывает у меня приступ боли от болезненности, но есть и удовольствие. Он погружает свои пальцы внутрь меня, поглаживая более нежно, чем он делал со своим членом прошлой ночью. Я чувствую, как оргазм спадает, а затем нарастает снова, его язык все еще скользит по моей горячей, набухшей плоти на протяжении всего этого, посылая мне вторую волну удовольствия, когда он умело играет на моем теле, как на хорошо настроенном инструменте.

У меня болит челюсть от того, как сильно я стискиваю зубы, пытаясь удержаться от стона, выкрикивая его имя. Стон срывается с моих губ, мои бедра поднимаются вверх, и Николай удерживает меня там, заставляя испытывать удовольствие, пока я не обмякаю и не начинаю задыхаться.

Пальцы внутри меня выскальзывают, когда я смотрю на него, все еще тяжело дыша, когда он отрывается от моего сверхчувствительного клитора, его рука обхватывает свой напряженный член. На секунду мне кажется, что он все равно собирается войти в меня, но вместо этого он начинает поглаживать, глядя на меня сверху вниз с разгоряченным выражением лица. На его пальцах все еще ощущается мое возбуждение, они поглаживают его член, и что-то в этом вызывает во мне прилив желания, который, я знаю, я не должна чувствовать. Я дрожу от смеси истощения, страха и возбуждения. Я не могу пошевелиться, когда бедра Николая дергаются вперед и содрогаются, его тело наклоняется ко мне, когда его сперма выплескивается на мой живот во второй раз с прошлой ночи.

Он выгибается вперед, потирая головку своего члена о мой клитор, когда горячая сперма проливается на меня, и я вижу удовлетворенное выражение, которое распространяется по его лицу вместе с удовольствием, когда он стонет, его рука скользит по всей длине.

— Черт, — выдыхает он, отстраняясь, последние капли его спермы стекают с головки члена на мою киску. — Ты выглядишь чертовски великолепно в таком виде.

Я не чувствую себя великолепно. Я чувствую себя усталой и изможденной, с моей покрытой спермой кожей и спутанными волосами. Я хочу принять душ и снова лечь спать, и когда Николай соскальзывает с кровати, я бросаю взгляд на тележку с обслуживанием номеров и задаюсь вопросом, смогу ли я вообще поесть, чувствуя себя так.

Он смотрит на меня, и что-то в выражении моего лица, должно быть, становится для него очевидным, потому что он пожимает плечами.

— Иди в душ, если хочешь, — небрежно говорит он. — После этого мы отправимся домой.

— Куда домой? — Спрашиваю я неуверенно. — Обратно в особняк?

Николай ухмыляется.

— Нет. Я отвезу тебя в свой пентхаус в городе. И после этого…

Он умолкает, и я с трудом сглатываю, гадая, что он имеет в виду. Что следует после? Мне не нравится тишина, которая повисает в воздухе после того, как он это говорит.

— Мы поговорим об этом позже, — наконец говорит он. — Иди прими душ.

Я не даю ему шанса передумать. Я соскальзываю с кровати, и когда я начинаю проходить мимо него, он хватает меня за руку, его пристальный взгляд снова скользит по мне.

— Не забивай себе этим голову, — говорит он, и я прищуриваюсь, глядя на него.

— Я ни хрена не понимаю, о чем ты говоришь.

— Конечно, понимаешь. — Он отпускает мою руку. — Ты злишься, что кончила. Ты злишься на меня за то, что я заставил тебя кончить, но ты также злишься на себя за то, что я кончил, хотя ты ничего не могла с этим поделать. Не тогда, когда я вот так ел твою киску.

— Ты высокомерный… — Я чувствую, как мои щеки заливает жар, и они краснеют.

Он смеется, обрывая меня.

— Теперь ты моя жена, Лиллиана. Ты принадлежишь мне. Когда я захочу тебя, я получу тебя. Но я хочу, чтобы ты тоже этого хотела. Вот почему я не заставил тебя снова взять мой член этим утром. Тебе было бы больно, а я хотел доставить тебе удовольствие.

— Ты этого не сделал. — Я отворачиваюсь от него, обнимая себя за талию и чувствуя, как липкая плоть касается моих рук. — Ничто в тебе не доставляет удовольствия.

— Если тебе так легче жить, тогда говори себе это. Но ты не можешь лгать себе вечно.

Николай отворачивается от меня, возвращаясь к кровати. Я не могу заставить себя посмотреть на него и спешу в ванную, пока он не решил, что хочет от меня чего-то еще и не даст мне принять душ. Все, чего я хочу, это чтобы он убрался от меня. Я не хочу никаких следов того, чем мы занимались со вчерашнего вечера. Я хочу ненадолго забыть, что это происходит.

Но я не уверена, что даже горячего душа достаточно, чтобы смыть ощущение языка Николая на мне.

НИКОЛАЙ

— Мне нужно кое-что сделать, прежде чем я отвезу тебя домой, — говорю я Лиллиане, когда мы выходим из отеля, как только простыня с кровати снята и убрана в мою сумку, чтобы отнести ее моему отцу. — Я ненадолго оставлю тебя в особняке, а потом вернусь и заберу тебя.

— Как собака за своей игрушкой, — бормочет она себе под нос, и я предпочитаю игнорировать это. Мне кажется, это более мудрый выбор.

К тому времени, как она вышла из душа, завтрак остыл, но она все равно поела, проглотив несколько сухих тостов и немного фруктов. Я предоставил ей столько места, сколько мог, пытаясь игнорировать то, как она смотрела на меня, как будто я был монстром, который мог наброситься на нее в любой момент. После того, как я взял за правило не навязываться ей ранее, это было похоже на оскорбление.

Если я увезу ее ненадолго, это что-то изменит, говорю я себе, пока мы спускаемся на лифте в вестибюль. Лиллиана стоит по другую сторону кабины лифта, одетая в джинсы и футболку, ее руки обхватывают ее тонкую талию. Она выглядит измученной, и я решаю дать ей ночь отдохнуть в пентхаусе, прежде чем отвезти ее в наш медовый месяц. Я смогу не трогать ее одну ночь.

Я чувствую вспышку желания, даже когда думаю об этом, просто глядя на нее, прислонившуюся к противоположной стене, и это выбивает меня из колеи. Я никогда не встречал женщину, которая заставляла бы меня чувствовать себя так, почти обезумевшим от потребности. Я никогда не встречал никого, кто заставлял бы меня чувствовать себя не в силах контролировать себя.

Я хочу, чтобы эта потребность ее исчезла из моей системы.

Она молчит всю дорогу до особняка, сидя как можно дальше от меня на заднем сиденье машины. Я чувствую исходящий от нее гнев, и это бесконечно расстраивает меня. Я не причинил ей вреда. Если бы ее отдали моему отцу, ей было бы намного хуже. И все же, она обращается со мной как с врагом.

— Я вернусь через несколько часов, — говорю я ей, провожая ее вверх по лестнице и обратно в особняк. — Ты можешь делать все, что тебе нравится, но я рекомендую держаться подальше от моего отца, если ты не хочешь вести неприятный разговор.

Ее щеки розовеют, и я знаю, что она думает о простынях.

— Я просто поднимусь в свою старую комнату, — натянуто говорит она, и я ухмыляюсь ей.

— Если ты собираешься спрятаться, я отведу тебя в свою комнату. Мне нравится идея, что ты будешь ждать меня там, когда я вернусь.

Лиллиана смотрит на меня, но ничего не говорит. На этот раз она не борется со мной, и это лучше, чем альтернатива.

— Вздремни, — предлагаю я. — Мы поужинаем и вернемся в пентхаус, когда я закончу.

— Хочу ли я вообще знать, куда ты направляешься? — Едко спрашивает она, и я пожимаю плечами.

— Наверное, нет, — честно говорю я ей, ведя ее вверх по лестнице в свою комнату на втором этаже. — Но, если ты решишь, что хочешь знать, возможно, я расскажу тебе, в зависимости от того, насколько вежливо ты спросишь.

Она морщит нос, и это более очаровательный жест, чем следовало бы. Мне не должно это нравиться так, как мне нравится. Мне в любом случае должно быть насрать. Но когда я вхожу с ней в комнату, я не могу удержаться и притягиваю ее к себе, моя рука на ее локте, когда я опускаюсь губами к ее губам.

Прощальный поцелуй, это более интимно, чем я хочу быть с ней. Но я не могу сопротивляться притяжению ее мягких губ. Она напрягается под моими прикосновениями, не отвечая на поцелуй, и я заставляю себя не реагировать. Вести себя так, как будто мне все равно.

— Я вернусь, — говорю я ей, а затем закрываю за собой дверь. Я не утруждаю себя запиранием. Теперь она моя, и я не думаю, что она попытается убежать. В какой-то момент мне придется поверить, что она останется на месте. Я не могу охранять ее вечно.

Бизнес, о котором я должен позаботиться, связан с одним из семейных предприятий, недорогим баром за городом, который в основном используется как прикрытие для отмывания денег. В последнее время реестров стало немного не хватать, и поскольку предупреждения, полученные менеджером, похоже, не прижились, моя работа — пойти и разобраться в этом.

Это напоминание о том, кто я такой: жестокий человек, который выполняет самую грязную работу для моего отца, когда я единственный, кому он может ее доверить. Я не мягкий человек, не эмоциональный. Что бы Лиллиана ни заставляла меня чувствовать, искушение быть мягче, хотеть чего-то, что смягчит меня, в конце концов, может только сделать меня слабее. И, если есть что-то, чего мой отец терпеть не может, так это слабость. Я не могу позволить ему думать, что мой выбор жениться на ней сделал меня менее способным. Несмотря на это, я думаю о Лиллиане, пока машина едет в ту часть города, где расположен бар. Я уже снова хочу ее, мои ладони чешутся прикоснуться к ней. То, что она чувствовала под моими руками, ее вкус… она блядь была опьяняющей. И лишение ее невинности…

Если бы дело было только в этом… если бы она не нравилась мне так сильно сейчас, когда она не девственница, даже если это только я прикоснулся к ней, но, судя по тому, как мой член пульсирует у моего бедра, я не думаю, что дело было только в ее чистоте.

Я заставляю себя отвлечься от мыслей о ней и прошлой ночи, когда захожу в бар в поисках Маркуса, человека, отвечающего за это. Я нахожу его в бэк-офисе, изучающим те же самые бухгалтерские книги, и захожу, со щелчком закрывая за собой дверь. Взгляда, который пробегает по его лицу, прежде чем он снова обретает контроль над своим выражением, достаточно, чтобы дать мне понять, что подозрения моего отца не беспочвенны.

— Маркус. Нам нужно поговорить.

Лицо мужчины становится серовато-белым, когда я прислоняюсь спиной к двери, жестом приказывая ему встать.

— Я бы хотел взглянуть на эти бухгалтерские книги, — продолжаю я, и он поднимается со стула, тяжело сглатывая.

— Конечно, босс. Нет проблем. Взгляните.

Я сажусь в неудобное офисное кресло, листаю страницы, одним глазом поглядывая на вспотевшего мужчину, чтобы убедиться, что он не бросится к двери. Он пытается сохранить непроницаемое лицо, насколько это возможно для напуганного человека. Все знают, что, если я спущусь по делам, а вы сделаете что-то не так, остаток вашего дня будет таким, что вы не скоро забудете. Если вы проживете достаточно долго, чтобы иметь возможность запомнить это, то да.

Четыре часа спустя мои руки в крови на складе в десяти милях отсюда, Маркус извивается, как рыба на крючке, рассказывая мне все, что мне нужно знать. Это не он готовил бухгалтерские книги, но тот факт, что он держал это в секрете, достаточно плох. Он хорош в своей работе, поэтому вместо того, чтобы убить его, я отнимаю три пальца. Левой рукой, чтобы он все еще мог писать, но в качестве напоминания о том, что с этого момента цифры должны быть правильными.

Человек, ответственный за это, к утру будет на дне реки Чикаго, но мне не обязательно быть тем, кто это сделает. Я пришлю нескольких парней, которым, я знаю, могу доверять, чтобы они позаботились об этом. Я говорю себе, что это не имеет никакого отношения к Лиллиане. Что я отказываюсь от этой части работы не потому, что хочу вернуться к ней вместо того, чтобы иметь дело с предателями и ворами, которые думают, что могут навредить нашей семье.

Я всегда испытывал определенное удовлетворение от того, что я делаю, от своих возможностей как наследника империи моего отца и того, кто способен навязывать свою волю тем, кто нуждается в напоминании. Но прямо сейчас я не испытываю такого удовлетворения. Я чувствую, что хочу смыть кровь со своих рук и одеться в чистую рубашку, прежде чем вернусь проведать свою милую жену.

Мой телефон жужжит, когда я выхожу туда, где меня ждет машина, и я тянусь за ним. Я уже знаю, что это будет мой отец, еще до того, как включаю экран.

Встретимся в моем кабинете, когда вернешься.

Я сдерживаю стон разочарования. Я планировал пойти прямо к Лиллиане и отвезти ее обратно в свой пентхаус, но ясно, что с этим придется подождать. Встречу, которую требует мой отец, нельзя перенести.

Он ждет в своем кабинете, когда я возвращаюсь в особняк, точно, как и ожидалось, стоя перед камином. Это напоминает о той ночи, когда Лиллиану привели к нам на встречу, и я думаю, судя по простыне, накинутой на один из стульев, он специально устроил эту маленькую сценку.

— Ты доволен своей новоиспеченной женой? — Задает он вопрос, не оборачиваясь, и по тону его голоса трудно сказать, в каком он настроении. Он говорит это ровно, без каких-либо интонаций.

— Да. — Я не вдаюсь в дальнейшие подробности. Я не особенно хочу обсуждать с ним Лиллиану, это похоже на минное поле, на котором у меня нет ориентиров.

— По крайней мере, у нас есть доказательства того, что ее отец не лгал. — Он указывает на простыню. — Тебе не нужно оставлять ее. Есть способы…

— Я доволен своей женой, — говорю я ему с намеком на силу в моем тоне. — На самом деле, я собираюсь увезти ее на несколько дней. В охотничий домик. Я думаю, нам двоим не помешало бы немного побыть наедине. Чтобы привыкнуть друг к другу.

Мой отец поворачивается, и я вижу легкую ухмылку в уголках его рта, понимающее выражение.

— Что ж. Если с ней случится несчастный случай, я уверен, мы все будем опустошены. Не хотелось бы так скоро потерять свою новоиспеченную невестку.

Он говорит это с оттенком беспокойства, как будто он говорит серьезно, но я знаю его слишком хорошо, чтобы не понять, что скрывается за этими словами. Я чувствую, как мои плечи напрягаются.

— Я уверен, что Лиллиана будет очень осторожна. И, в конце концов, я буду рядом, чтобы присматривать за ней.

Последнее не является угрозой, не совсем. Я не думаю, что мой отец пошел бы наперекор мне, чтобы причинить вред моей жене. Но он лидер нашей семьи. Его авторитет превосходит меня. Он может делать все, что ему нравится. И я знаю, что он недоволен моим выбором.

— У тебя есть доказательства того, что ее отец не лгал. — Я указываю на простынь, которая почему-то выглядит еще более непристойно, выставленная здесь, в элегантном кабинете моего отца. — Я бы предпочел, чтобы ты избавился от этого, теперь, когда ты это увидел.

— Конечно. — Он смотрит на это, и его лицо остается таким же бесстрастным, как всегда. Нет способа узнать, сожалеет ли он о том, что отдал мне Лиллиану, есть ли в этом ревность, есть ли мысль, что он мог бы быть тем, кто наслаждается ею. Но все равно этого достаточно, чтобы заставить меня чувствовать себя неловко. — Ее отец получил то, что хотел. Место в нашем внутреннем кругу, как раз под началом одного из наших бригадиров. Посмотрим, справится ли он с этой задачей.

Я киваю.

— А если он этого не сделает?

Мой отец пожимает плечами.

— Мы избавимся от него.

Я не спрашиваю, что это значит для Лиллианы. Как моя жена, она должна иметь полную защиту. Я не должен беспокоиться о ней. Но мой отец не тот человек, от которого можно отвернуться и верить, что он не найдет способ все же нанести удар тебе в сердце.

ЛИЛЛИАНА

Как бы мне не хотелось доставлять Николаю удовольствие от выполнения всего, что он скажет, я все же вздремну, пока его нет. Я слишком устала, чтобы заниматься чем-то еще. Я падаю на огромную двуспальную кровать, стараясь не думать о том, приводил ли он сюда когда-нибудь других женщин, и засыпаю почти в тот момент, когда моя голова касается подушки.

Меня будит звук открывающейся двери. Я вглядываюсь сквозь приоткрытые веки и вижу, как он входит, с почти раздраженным выражением лица.

— Просыпайся, — говорит он, подходя к шкафу и открывая его. — Мы уезжаем через час. Тебе нужно собрать вещи.

— Собрать что? — Сонно спрашиваю я, приподнимаясь на локте. — Здесь нет ничего из моих вещей.

Николай нетерпеливо указывает на шкаф, и я убираю волосы с лица. Никак не могу отойти от своего глубокого сна, все кажется туманным и замедленным. Мне требуется минута, чтобы понять, о чем он говорит.

В шкафу висит ряд женской одежды, и я вижу еще больше сложенной на полке над ней. На полке ниже стоит обувь, и я понимаю, что кто-то сделал покупки и убрал эти вещи. У меня нет ни малейших сомнений в том, что это был не Николай, возможно, личный помощник, но, тем не менее, это поражает меня.

— Что все это значит? — Сажусь, моргая. — Я не понимаю.

— Я попросил кое-кого выбрать вещи для тебя. — Он говорит это небрежно, как будто нет причин, по которым мне могло бы не понравиться, что он поручил кому-то покупать вещи для своей новой жены. — Все остальное, что тебе может понадобиться, также находится здесь. В ванной комнате есть туалетные принадлежности в большом ассортименте. Все остальное, что ты пожелаешь, можно приобрести, если хочешь. Но если тебе что-нибудь понадобится, дай мне знать, прежде чем мы уедем. Несколько дней нас не будет рядом с цивилизацией.

Я чувствую скручивающийся узел в животе. Он увозит меня, чтобы избавиться от меня? Возможность того, что он может захотеть избавиться от меня, не приходила мне в голову. Я боялась этого со стороны его отца, но зачем было так утруждать себя женитьбой на мне только для того, чтобы убить меня позже? Честно говоря, я не понимаю, зачем он вообще взял на себя роль мужа.

— Чемодан наверно тоже в шкафу? — Спрашиваю я, и Николай поднимает бровь.

— Все тот же острый язычок. — Его голос звучит небрежно, как будто ему на самом деле все равно. — Я с нетерпением жду возможности немного смягчить его.

— Ты не ответил на мой вопрос. — Теперь я чувствую себя немного более проснувшейся, и мое раздражение на него возвращается.

— В шкафу есть чемодан. И нижнее белье в верхнем ящике, кое-что из этого даже выбрано мной. — Его взгляд темнеет, в его глазах снова появляется тот штормовой блеск. — Не стесняйтесь брать с собой что-нибудь из этого, или не делай этого. Ты мне также нравишься обнаженной.

Я думаю, это должно быть комплиментом. И, возможно, другой женщине было бы приятно услышать это из его уст, но я не другая женщина. Я женщина, на которой он решил жениться, не спросив меня, и у меня такое чувство, что очень скоро он пожалеет об этом выборе.

Я встаю с кровати, не обращая внимания на свою мятую одежду и спутанные волосы. Меня не должно волновать, что он думает о том, как я выгляжу, напоминаю я себе, подходя к шкафу, разглядывая то, что внутри, пока он идет к комоду, чтобы упаковать кое-что из своих вещей. Я чувствую себя неуютно интимно, находясь вместе с ним в комнате, собирая вещи. Как будто мы супружеская пара…кем мы и являемся… но у меня нет никакого желания на самом деле находиться в этом статусе.

Кто бы ни делал покупки, он проделал отличную работу. Вся одежда красивая, моего размера, и это заставляет меня задуматься, приложила ли к этому свою руку Марика. Николай не жалеет средств, чтобы нарядить меня, это и так ясно. Здесь есть все, что мне может понадобиться, и даже больше, и это снова сбивает меня с толку.

От него не ожидаешь ничего подобного. Предполагалось, что я буду игрушкой для его отца, кем-то, кем можно насладиться и выбросить. Но теперь я жена Николая, смотрящая на шкаф, полный дизайнерской одежды, которую вот-вот увезут куда-то, по моему мнению предположительно в свадебное путешествие.

По крайней мере, если он купил мне все это, он, вероятно, не планирует вывезти меня и убить. Это была бы пустая трата денег.

Я не беру с собой ничего из нижнего белья, хотя бы из чистого упрямства. Он может заставить меня трахаться с ним, но он не может заставить меня носить белье, которое он выбрал.

— Куда мы едем? — Спрашиваю я, укладывая три пары джинсов в сумку. — Я понятия не имею, что брать с собой.

— Домик в лесу, — говорит он небрежно. — Возьми с собой то, что будет удобно. Не будет никаких изысканных ужинов или шопингов.

Он говорит это почти насмешливо, как будто ожидает, что я буду разочарована. Как будто меня это вообще волнует. Как будто меня кто-нибудь, когда-нибудь о чем-то спрашивал.

— Я этого не ожидала, — говорю я ему категорично, доставая две пары джинсов и заменяя их леггинсами. Если он говорит "удобно", тогда мне будет чертовски удобно. Если у него будут претензии к тому, что ему приходится видеть свою жену в одежде для домашнего отдыха, я напомню ему о том, что он сказал. У меня нет желания разгуливать по лесу в коктейльном платье и бриллиантах.

— Машина скоро будет здесь. — Он смотрит на свой телефон. — Поторопись.

— Тороплюсь. — Я засовываю горсть футболок в сумку. — Самолет вылетает или что-то в этом роде? У тебя нет частного самолета?

— Мы едем на машине. Я готов скорее убраться отсюда, вот и все.

В его тоне есть что-то напряженное, что мне все же не нравится. Если нам не нужно успевать на самолет, нет причин так спешить, и мой желудок сжимается от холодного беспокойства, я иду в ванную, чтобы побросать все, что мне может понадобиться, в сумку. Это занимает у меня больше времени, чем, я думаю, ему нравится, но я на самом деле не знаю, что было куплено для меня, поэтому мне требуется минута, чтобы найти все это.

— Ты закончила? — Он едва ли не притопывает ногой, когда я выхожу со своими сумками, и я, прищурившись, смотрю на него.

— Может быть, тебе действительно нужен отпуск. Ты всегда такой напряженный?

Его лицо не меняется.

— Пойдем, Лиллиана.

Я начала понимать, что, когда он использует мое настоящее имя, а не одно из прозвищ, которые я презираю, это означает, что он серьезно относится ко всему, что говорит. Все, что это делает, это заставляет меня еще больше сопротивляться этому, потому что я не хочу, чтобы он думал, что может заставить меня делать то, что он хочет, используя мое имя.

От того, как он торопится, у меня бегут мурашки по коже. Сама идея отправиться с ним в отдаленный коттедж после того, как он так себя ведет, вызывает у меня все больший дискомфорт, но я не вижу выбора для себя. От этого никуда не деться. Если бы я попыталась сбежать, его охрана схватила бы меня, или он схватил бы меня сам, и я думаю, что предпочла бы, чтобы меня схватили охранники.

— Лиллиана. — Его голос снова прорезает воздух, и я свирепо смотрю на него.

— Да иду я! Поехали.

Когда мы выходим на улицу, там стоит машина, но без водителя. Я смущенно смотрю на Николая, когда он берет мои сумки и указывает на пассажирское сиденье.

— Я говорил, что буду за рулем.

— Нет, не говорил… — я замолкаю, чувствуя, как затягивается узел беспокойства. Он сказал, что мы ...

— Нет, не говорил… — я замолкаю, чувствуя, как затягивается узел беспокойства. Он сказал, что мы поедем, что я истолковала как означающее, что нас повезут. Но теперь, видя припаркованный там Maserati и отсутствие водителя, становится ясно, что он сам повезет нас куда бы то ни было.

Вернусь ли я?

Все это не имеет смысла. Ему не нужно было жениться на мне, если он просто собирался убить меня на следующий день после свадьбы. Ему, конечно, не нужно было покупать мне одежду стоимостью в универмаг и другие предметы. Но это все еще заставляет меня чувствовать, как будто что-то не так.

— Ты не можешь купить мое доверие и любовь, — говорю я ему, садясь в машину, и он заводит двигатель. — Дизайнерская одежда и крутая машина, это не путь к моему сердцу.

— Я говорил тебе, что твое сердце меня не интересует. — Двигатель урчит, когда он сворачивает на длинную подъездную дорожку, и я борюсь с желанием потереть руки о маслянисто-мягкие кожаные сиденья. Я никогда раньше не была в такой шикарной машине.

— Ну да, конечно, только мое тело. — Я не утруждаю себя попытками скрыть отвращение в своем голосе. Я хочу, чтобы он знал, как сильно я этого не хочу. И я не хочу… точнее вообще-то уже не знаю.

— Лучше я, чем другие. — Он не смотрит на меня, выезжая на шоссе. — Я не причиню тебе вреда.

— У нас с тобой разные представления о том, что такое вред. — Я засовываю руки между колен. — Ты заставляешь меня делать то, чего я не хочу. Я думаю, это все же причиняет боль и некий вред.

— Тогда ты понятия не имеешь, что такое настоящая боль.

— А ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — огрызаюсь я в ответ, стиснув зубы, пытаясь сдержать мгновенную вспышку гнева, которая разрастается в моей груди. Как он смеет? Он понятия не имеет, какой была моя жизнь, и через что я прошла.

— Я понимал бы лучше, если бы ты разговаривала со мной вместо того, чтобы постоянно бросать в меня резкими словами. — Челюсть Николая сжата, и я могу сказать, что он тоже злится. Вот и чудненько. Если мы супружеская пара, мы могли бы и поспорить.

— Я не думаю, что тебя это действительно волнует.

— Думай что хочешь. Но мы собираемся побыть вместе несколько дней, и, если ты не хочешь тратить время на разговоры, я знаю, на что еще мы его потратим. — Он смотрит на меня с горячим блеском в глазах. — Но мы все равно будем делать именно это, большую часть времени.

Мой желудок снова завязывается узлом, от страха, говорю я себе, а не от какого-либо предвкушения. Я не хочу ложиться с ним в постель. Я не хочу иметь с ним ничего общего, но у меня мелькает воспоминание о сегодняшнем утре, о его языке между моих ног, мягком, влажном и горячем, и мои бедра непроизвольно сжимаются, между ними возникает слабая пульсация.

Чем дальше мы удаляемся от города, тем больше ощущается зима. К тому времени, как Николай сообщает мне, что мы подъезжаем к коттеджу, идет снег, и я с опаской смотрю на него, пока он замедляет ход машины на извилистой дороге. Последнее, чего я хочу, это быть заваленной снегом вместе с ним.

Мне пришло в голову, что я могла бы использовать это как возможность сбежать. Что есть шанс, что здесь мне будет легче ускользнуть от него. Он не сказал, будет ли охрана или нет, а если нет, то это будет только он. Если бы я могла украсть немного денег или машину, или даже если я не смогу, я все равно могла бы сбежать. С остальным я разберусь позже.

Я знаю, что на самом деле это не план. Во всяком случае, не какой-то приличный, но я понятия не имею, что еще можно сделать. Если я вернусь с ним в город, когда закончится этот странный медовый месяц, я не думаю, что у меня будет еще одна попытка. Не скоро…если вообще когда-нибудь.

Хижина не такая, как я себе представляла. Я представляла что-то крошечное и простоватое, но то, что возвышается посреди деревьев и снега, приветствуя нас, гораздо роскошнее. Она сделана из светлого дерева, двухэтажная, с темной остроконечной крышей и верандой вокруг. Подъезжая ближе, я вижу, что дверь окрашена в темно-зеленый цвет леса, а на земле разбросан снег, из-за чего все это выглядит как картинка из журнала.

Николай бросает на меня взгляд.

— Добро пожаловать в наш медовый месяц.

ЛИЛЛИАНА

Николай заглушает двигатель, выходит, чтобы обойти и открыть мне дверь. Я плотнее запахиваю пальто, выходя, чувствуя, как усиливается ветер. Дело не столько в том, что здесь холоднее, чем в городе, но ощущения другие. Воздух кажется свежим и колким, а снег хрустит под моими ногами, когда я следую за Николаем к передней части дома.

Он включает свет, когда мы заходим внутрь, и дом мгновенно заливается теплым маслянистым сиянием. Полы из блестящего твердого дерева, тканый ковер ведет из фойе в холл, и я скидываю ботинки, вешаю пальто, когда Николай снимает его с моих плеч. Он ведет себя как джентльмен, но я все еще беспокоюсь обо всем этом. Я не видела других домов на многие мили вокруг, и мне здесь очень неуютно из-за этого… только мы вдвоем. Но я также не видела никакой охраны. Это означает, что мой предварительный план в какой-то момент может оказаться просто возможным.

Неужели это так плохо? Эта мысль мелькает у меня в голове, и я тут же отгоняю ее. Я имею в виду именно это, когда говорю, что он не купит мое согласие, и я твердо намерена придерживаться этого. Мне никогда ничего из этого не было нужно, напоминаю я себе, когда мы входим в гостиную дома. И я не собираюсь начинать сейчас.

Николай включает другой светильник, наполняя комнату тем же теплым, уютным сиянием. Дом меблирован и оформлен в теплых тонах дерева и мягкого текстиля, а у дальней стены, между двумя большими окнами, выходящими на снежную ночь за окном, есть огромный каменный камин.

— Я разведу огонь и принесу нам что-нибудь выпить. Садись. — Он указывает на один из мягких темно-коричневых диванов.

— Ты когда-нибудь говоришь что-нибудь таким образом, чтобы не звучало, как будто ты отдашь приказы?

Я ожидаю от него раздраженной реплики, но вместо этого он внезапно поворачивается, подходя ближе ко мне. Он двигается плавно, быстрее, чем я ожидала, и его пальцы оказываются у меня под подбородком, приподнимая его так, что я смотрю в эти серо-голубые глаза.

— Когда я буду отдавать тебе приказы, зайчонок, — бормочет он. — Ты будешь знать это.

Мое сердце замирает в груди. Так не должно быть. Но он смотрит на меня сверху вниз, его голос внезапно становится ровным и дымным, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание и учащается пульс.

— Садись, — снова говорит он. — Или ты будешь сидеть у меня на коленях.

Каким-то образом я заставляю свои ноги двигаться, протискиваясь мимо него к дивану. Я вижу ухмылку, играющую на его губах, и ненавижу его за это. Он заставляет меня чувствовать себя виноватой в том, что я этого не хотела, как будто это со мной все сложно, в то время как именно он принудил меня к браку, которого я не хотела.

Он садится на корточки перед камином, достает поленья из латунной подставки рядом с ним и вставляет между ними щепки для растопки, и это заставляет меня на секунду забыть, как я зла, потому что я так удивлена, что действительно вижу, как он разводит огонь. Я предполагала, что здесь будет охрана и персонал, как в особняке, что такой богатый и влиятельный человек, как Николай, ничего не будет делать для себя сам. Но, похоже, нас здесь действительно только двое.

В комнате тихо, и я сижу, сцепив руки на коленях, наблюдая, как он возится с огнем. Я не знаю, что будет дальше, но не могу представить, что это что-то хорошее. Я не понимаю, зачем он потрудился привести меня сюда. С таким же успехом он мог бы трахнуть меня в особняке или в своем пентхаусе, о котором он постоянно упоминает. Ему не нужно было увозить меня неизвестно куда.

Николай встает, отряхивая руки о темные джинсы, в которые он переоделся перед нашим уходом, и я снова поражаюсь его мускулистым размерам. Он высокий, с широкими плечами и заметными мышцами на руках и бедрах, темные джинсы и темно-коричневая ткань футболки туго натянуты поверх них. Он сгибает руки, и я вспоминаю, какими они были на ощупь на моей коже.

Я не хочу хотеть его, но волна тепла распространяется по мне, покалывая кожу, и я чувствую, как у меня пересыхает во рту, когда он подходит к тому месту, где я сижу на диване.

— Голодная? — Спрашивает он, и я понимаю, что голодна. Я не ела весь день, если не считать сухих тостов и фруктов, которые я попробовала, пока мы были в отеле. Но я ничто иное, как упрямство, когда дело касается Николая. Я не хочу давать ему что-то еще, чтобы использовать против меня.

Я пожимаю плечами.

— Я в порядке.

Он свирепо смотрит на меня, раздраженно выдыхая.

— Сколько раз мне нужно повторять тебе, что ты не обязана бороться со мной ни за что, Лиллиана? Я знаю, что ты голодная. Я спросил из вежливости, но я знаю, что ты почти ничего не ела этим утром, и я готов поспорить, что ты не обедала в особняке из вредности.

В этом он прав. Мысль о том, что у меня есть персонал, по-прежнему вызывает у меня чувство неловкости, и у меня не было ни малейшего желания спуститься на кухню и найти кого-нибудь, кто приготовил бы мне еду. Я не думаю, что мне разрешат готовить самой. Более того, я боялась столкнуться с его отцом, но я не собираюсь признавать это вслух.

— Где мы возьмем еду? — Скрещиваю руки на груди. — Я не думаю, что здесь, у черта на куличках, есть доставка суш.

— Я ненавижу суши, — сообщает мне Николай. — Но здесь много еды.

— Кто будет готовить? Ты? — На самом деле я довольно приличный повар, но я не собираюсь говорить об этом Николаю. Я отказываюсь быть его прислугой, пока он держит меня здесь взаперти.

— Таков был план. — Николай жестом приглашает меня следовать за ним. — Пойдем со мной. Я принесу тебе бокал вина, пока готовлю ужин.

— Оно будет отравлено?

Николай выглядит так, как будто он изо всех сил пытается сохранить свое терпение, что выводит меня из себя еще больше. Он не имеет права испытывать нетерпение, раздражение или что-либо еще. Он архитектор всей этой ситуации.

— Просто пойдем со мной, Лиллиана.

Он назвал меня Лиллианой, а не одним из своих прозвищ, больше с тех пор, как мы добрались до хижины, чем с тех пор, как мы встретились. Это похоже на своего рода победу, тем более что это означает, что я проникаю ему под кожу. Я не отказалась от идеи, что, если я буду его достаточно раздражать, возможно, он просто разведется со мной, когда устанет от меня в постели.

Итак, я соглашаюсь с этим и выхожу вслед за ним из гостиной.

Он ведет меня на огромную открытую кухню с большим островом из того же светлого дерева, столешницей из черного гранита и висящей над ней железной стойкой в деревенском стиле, на которой размещены всевозможные кастрюли и сковородки. Николай жестом предлагает мне сесть на один из барных стульев с кожаным верхом, а затем переходит к черной гранитной столешнице на другой стороне кухни, где стоит винный шкаф, сделанный из того же грубого железа.

— Кажется, я припоминаю, что тебе понравилось вино, которое мы пили за ужином в тот первый вечер. — Он снимает бутылку со стойки, плавно открывает ее и пододвигает стеклянный графин к тому месту, где он стоит. Все, что он делает, кажется легким и отработанным, и мне интересно, сколько времени он проводит здесь.

— Ты часто бываешь здесь? Чтобы побыть одному или… — Вопрос вылетает у меня из головы, и я останавливаю себя на полпути, проклиная себя за то, что проявляю хоть какой-то интерес ко всему, что он делает. Я сожалею об этом еще больше, когда вижу легкую ухмылку, которая появляется в уголках полных губ Николая.

— О. Я вижу, ты наконец проявляешь интерес к своему мужу. — Он протягивает руку, открывает один из деревянных шкафчиков и достает два бокала для вина, прежде чем подойти к черному металлическому холодильнику, где достает белый бумажный пакет и кладет его на стойку, но, пока, не отвечая мне.

Николай поворачивается, смотрит на меня, прислоняясь бедром к стойке.

— Тебе что-нибудь принести, пока вино остывает? Немного воды?

— Ты что, гребаный обслуживающий персонал? — Я свирепо смотрю на него. — Ты не отвечаешь ни на один вопрос? Я уже жалею, что вообще спросила.

— Ты не отвечаешь на очень многие мои вопросы. — Он лезет в другой шкаф, достает стакан и наполняет его водой, прежде чем подтолкнуть его через весь остров ко мне. На самом деле мне хочется пить, но я к нему не притрагиваюсь.

— Отлично. На самом деле мне все равно. — На стакане капелька конденсата, и я вспоминаю, что мой долгий дневной сон означает, что я выпила так же мало, как и съела сегодня. Я тянусь за стаканом, надеясь, что он не станет раздувать из этого проблему.

Николай разворачивает бумажный пакет, и я вижу два толстых стейка.

— Надеюсь, ты ешь мясо, — небрежно говорит он, начиная расхаживать по кухне. — Полагаю, я действительно не знаю, была ли ты просто вежлива на предыдущих ужинах и на нашем приеме.

— Если бы я не ела мясо, я бы не была вежливой. — Я чувствую себя немного дикаркой, глядя на стейки и другие блюда, которые Николай начинает выкладывать на прилавок: маленький красный картофель, пучок свежей на вид спаржи, сливочное масло, лимон и зелень. Я не смогу притворяться, что не голодна, когда он начнет готовить, если он вообще хоть немного умеет готовить.

— Конечно. Это было глупо с моей стороны. Когда ты когда-нибудь щадила мои чувства? — В его голосе слышен сильный сарказм, когда он подходит к тому месту, где я сижу, и ставит бокал с вином рядом со мной, графин в центр столика, когда одна из его рук с длинными пальцами обвивается вокруг края барного стула, его рука прижимается к моей спине.

— Ты уже моя, зайчонок, — бормочет он. — Мы можем узнать больше друг о друге со временем, если хочешь. Мы можем попытаться сделать из этого что-то вроде мирного брака… заключить перемирие, если хочешь. Но я буду терпеть твое поведение только до тех пор, пока это возможно. Я даю тебе достаточно пространства, Лиллиана, потому что я знаю, что это трудно для тебя, но со временем, если ты не обуздаешь это свое, казалось бы, естественное упрямство, ты повесишься из-за него.

От этого у меня мурашки бегут по коже, и мне приходится заставить себя сохранять невозмутимое выражение лица, не реагировать.

— Это угроза? — Спрашиваю я, поднимая подбородок, чтобы заглянуть в эти серо-голубые глаза, и Николай тихо смеется.

— Еще раз, зайчонок. Если бы я угрожал тебе, ты бы это знала.

Я не сомневаюсь, что это правда. Я чувствую мощную массу его тела, склонившегося надо мной, его надвигающееся присутствие, и я знаю, что он может заставить меня сделать все, что угодно, чего бы он ни захотел.

Я должна выбраться отсюда. Я должна найти выход.

Самый очевидный ответ, заставить его ослабить бдительность. Здесь нет охраны, некому, кроме Николая, держать меня в ловушке. Но если он на взводе из-за того, что я постоянно его подначиваю, он будет очень внимательно наблюдать за мной. Однако, если я вдруг стану милой и уступчивой, он тоже заподозрит неладное. Это не та игра, в которой я могу выиграть, не продумывая каждый свой ход.

Он отступает назад, наливая вино в наши бокалы.

— Может быть, это поможет тебе немного расслабиться. Это наш медовый месяц, зайчонок. Отпуск так сказать.

Николай возвращается к приготовлению ужина, а я делаю глоток вина. Оно восхитительное, и я почти уверена, что это действительно то, что мы пили на том первом ужине, который он организовал для нас, хотя я не уверена. Мой вкус не настолько изыскан.

Как я и ожидала, пахнет потрясающе. Кухня за считанные минуты наполняется ароматами сливочного масла, чеснока, трав, цитрусовых и готовящегося мяса. Я прикусываю губу, чтобы не издать звук, который дал бы Николаю понять, с каким нетерпением я жду ужина.

Изысканная еда, шкаф, полный дизайнерской одежды, и великолепный мужчина, который хочет выебать мне мозги? Может быть, я действительно слишком сильно протестую.

Однако это принцип. Я не выбирала быть здесь. Меня вынудили. И ничто из этого никогда не было частью того, к чему я была готова. Это не то, что мне нужно. Не имеет значения, чем он меня подкупает, строго напоминаю я себе.

Я не сдамся.

Гораздо труднее запомнить это, когда Николай пододвигает ко мне синюю керамическую тарелку, наливает мне вина, прежде чем сесть напротив меня на островке, снова наполняя свой бокал.

Это божественно. На стейке корочка из голубого сыра и чеснока, картофельное пюре бархатистое и сливочное, и я думала, что ненавижу спаржу, но, очевидно, не обжаренную так, с зеленью и лимоном. Я никогда не пробовала ничего подобного, это даже лучше, чем то, что готовил для нас персонал особняка или что подавали на нашем приеме, и я заканчиваю тем, что делаю ему комплимент, прежде чем могу остановить себя.

— Это невероятно, — выпаливаю я, и Николай поднимает на меня взгляд. Я ожидаю саркастической ухмылки, едкого замечания, но он просто наблюдает за мной мгновение, как будто ему нравится смотреть, как я ем приготовленную им еду.

— Я рад, что тебе нравится, — наконец говорит он, и я снова слышу свой голос, даже когда мысленно кричу на себя. Предполагается, что меня не должно волновать все это дерьмо.

— Зачем ты научился готовить? У тебя есть армия слуг, готовая удовлетворить все твои потребности. — Ну вот, последняя часть уже лучше. Осуждающая. Немного грубовато. Что он и привык ожидать от меня.

Теперь Николай ухмыляется, качает головой и делает еще один глоток вина.

— Каждому нужно хобби, — говорит он, пожимая плечами.

— Разве у тебя не вырывание ногтей и конечностей, или что-то в этом роде? — Я закатываю на него глаза, накалывая вилкой еще один кусочек спаржи.

Что-то мелькает на его лице, чего я не могу понять.

— Ну, бывают дни, когда ногти и конечности у всех остаются нетронутыми, и мне нужно чем-то заняться, — говорит он наконец, но немного юмора в его голосе пропало.

— Зачем ты привез меня сюда?

Николай хмурится, снова наполняя наши бокалы вином.

— Это медовый месяц, Лиллиана. Знаешь, то, что делают после свадьбы.

— И ты решил привезти меня сюда, в глушь?

— Разве это недостаточно красиво для твоих утонченных вкусов? — Он бросает на меня испытующий взгляд, и я должна признать, что он меня достал. Даже этот, предположительно, деревенский, изолированный домик намного превосходит то, в чем я выросла. Это определенно расширяет границы определения “деревенский”. Я бы зашла так далеко, что сказала бы, что это относится только к эстетике места, а не к самому домику.

— Здесь есть гидромассажная ванна в помещении на открытом воздухе, — говорит он через несколько мгновений, откусывая еще кусочек стейка. — Почему бы тебе не подняться наверх и не надеть бикини, как только ты покончишь с едой? — Я все уберу.

Я моргаю, глядя на него.

— Я ничего такого не брала.

Он поднимает бровь, и я снова вижу эту чертову ухмылку в уголках его рта.

— Нет? Почему нет?

Я стискиваю зубы, чтобы не накричать на него.

— Помнишь, когда ты сказал мне, что везешь меня в лесной домик посреди зимы? Я не собирала вещи для тропического уикенда.

Улыбка расплывается по его лицу, и я понимаю, что оказалась именно там, где он хотел.

— Ну, тогда, я полагаю, тебе просто придется искупаться нагишом.

— Или я могла бы пойти спать. — Я снова сожалею о словах, как только они слетают с моих губ, видя выражение его лица.

— Что ж, если это то, где я тебе нужен, тогда…

Я свирепо смотрю на него.

— Я хочу спать.

Николай смеется.

— О, ты еще некоторое время не будешь спать, Лиллиана. Я планирую провести с тобой как можно больше ночи, пока мы оба не станем слишком уставшими.

— Предполагается, что это заманчиво?

— Могло бы быть, если бы ты позволила.

Мы смотрим друг на друга через стол, и Николай испускает долгий вздох.

— Я собираюсь прибраться, — говорит он наконец, когда мы доедаем. — И поскольку у тебя нет купальника, ты можешь посидеть прямо здесь, пока я не закончу, и я покажу тебе горячую ванну.

Понятно, что я не получаю права голоса в том, как пройдет ночь, не то, чтобы я действительно думала, что получу его в любом случае. Я также знаю, что мне придется приложить больше усилий, если я хочу получить хоть какой-то шанс не попадаться ему на глаза достаточно долго, чтобы сбежать.

Я продолжаю потягивать вино, ожидая, пока Николай закончит, надеясь, что немного кайфа от алкоголя сделает ночь более сносной, и стараясь не думать о том, каково это, видеть его здесь с другой стороны. Мужчина, который приготовил ужин и в данный момент загружает посудомоечную машину, не похож на жестокого, высокомерного наследника Братвы, с которым меня познакомили. Он кажется почти нормальным.

Он по-прежнему принуждал тебя выйти за него замуж. Он не отпускает тебя. И он по-прежнему тот, кто настаивает, чтобы ты выполняла все его прихоти. Пару раз помыв посуду, это ничего не меняет.

Но когда он ведет меня туда, где находится гидромассажная ванна, этого почти достаточно, чтобы заставить меня забыть о том решении, которое было у меня ранее.

Гидромассажная ванна — это не точное описание для нее, точно так же, как удаленная хижина, не лучший способ объяснить, где мы остановились. В задней части коттеджа есть большая комната во всю его ширину, с барной стойкой, встроенной в одну стену, большим телевизором и зоной отдыха с другой стороны, а затем, вдоль стены, обращенной к лесу, которая представляет собой всего лишь одно стеклянное окно от пола до потолка, есть бассейн из черного гранита, встроенный по всей длине. Это единственный способ описать это — бассейн, а не джакузи. Он узкий, шириной, возможно, в двух человек, стоящих бок о бок, если бы они были широкоплечими, и когда мы с Николаем подходим ближе, я вижу, что стеклянное окно выходит на заснеженный пейзаж за коттеджем, с бассейном, простирающимся снаружи. От него поднимается пар, а внутренняя часть украшена светящимися гирляндами, натянутыми вдоль потолка, создавая эффект звезды над бассейном с подогревом.

Я не могу контролировать выражение своего лица. Я никогда не видела ничего подобного, и я знаю, что Николай видит это.

— Я могу сказать, что тебе нравится вид. — В его голосе почти что-то довольное, как будто он доволен тем, что мне это нравится. Как будто это каким-то образом имеет для него значение. Он для меня загадка. Так много в нем не имеет смысла. И я не могу позволить себе начать хотеть разгадать его.

Николай снимает рубашку, и я стараюсь не смотреть. Но я не могу. При всей моей ненависти к нему, при том, что я не хочу быть его женой… он чертовски великолепен. Его мышцы растягиваются и изгибаются, когда он снимает рубашку и бросает ее на соседнее сиденье, демонстрируя всю эту татуированную плоть, чернила, растекающиеся по его груди и животу, по плечам и вокруг рук в узорах, на которые я не позволяла себе толком смотреть. Я никогда не хочу, чтобы он поймал меня на том, что я пялюсь. Но вот так он выглядит смертельно красивым, и на короткую секунду я позволяю себе просто смотреть.

Его руки тянутся к поясу, и он делает мне знак.

— Снимай одежду, зайчонок, — говорит он своим низким, хриплым голосом, и я чувствую, как у меня в горле учащается пульс.

Я не двигаюсь.

— Я не хочу, — говорю я тихим голосом, ненавидя себя за это, но если неповиновение не сработает, тогда я могу попытаться вызвать сочувствие. Я могу попытаться обратиться к любой другой его стороне, которая, кажется, проявилась здесь.

Челюсть Николая напрягается.

— Помнишь, раньше я сказал, что ты узнаешь, если я отдам тебе приказ? Раздевайся.

Его ремень расстегивается, и его руки задерживаются на нем. У меня внезапно возникает видение того, как эта кожа складывается, ударяясь о мою кожу, и я не уверена, откуда это берется. Он никогда напрямую не угрожал ничем подобным. Хуже всего то, что я испытываю странный укол жара от этой идеи.

— Мы собираемся насладиться водой вместе, — мягко говорит он, его пальцы расстегивают молнию. — И я собираюсь насладиться тобой без одежды. Так что сделай это, зайчонок. На этот раз я делаю это для себя.

У меня нет выбора. Я знаю, что у меня его нет, и это злит меня еще больше.

— Отлично, — шиплю я, хватая подол своей футболки и стягивая ее через голову. Я не собираюсь чувственно раздеваться для него.

Я чувствую на себе его взгляд, когда бросаю футболку на пол.

— Теперь бюстгальтер, — говорит он низким и ровным голосом.

— Ты теперь собираешься решать, в каком порядке мне раздеваться?

— Ты делаешь это для моего удовольствия, Лиллиана. — Снова звучит мое имя, но теперь оно звучит более декадентски на его языке, его акцент усиливается, как будто он смакует его произнесение. От этого у меня по спине пробегает дрожь, и что-то сжимается внизу живота, и я пытаюсь бороться с этим ощущением. Такое чувство, что это замедляет меня, затягивает на дно. Притягивает меня к нему. Если я попытаюсь угодить ему, возможно, у меня будет больше возможностей сбежать.

Я протягиваю руку за спину, расстегивая бюстгальтер. Я слышу низкий звук, который он издает своим горлом, когда видит мою грудь, почти рычание предвкушения, и я заставляю себя посмотреть на него, опустив ресницы, бросаю лифчик на пол и тянусь к пуговице своих джинсов.

— Медленно. — Его голос теперь более хриплый, полный вожделения, от которого дрожат мои руки. Его взгляд скользит по моему телу, и я вижу, как сильно он меня хочет.

В этом есть что-то немного пьянящее, например мысль о том, что этот могущественный мужчина так сильно хочет меня. Это то, во что я могу влипнуть, если не буду осторожна. Что-то, что могло бы меня погубить, если бы я позволила этому.

Я медленно спускаю джинсы с бедер, стягивая вместе с трусиками, в качестве последнего акта бунта. Я знаю, что он захочет, чтобы я сделала это отдельно, но я не хочу уступать ему весь контроль.

— Хорошая девочка. — Слова мягки, как патока, на его губах, и я снова чувствую покалывание тепла на своей коже. — Но тебе следовало оставить трусики.

Он все еще полуодет, и я знаю, что это такое…сила, которая исходит от того, что он все еще частично одет, в то время как я стою тут голая. Я знаю, ему это нравится. И мне не должно, но если я этого не делаю, тогда почему я чувствую влажный жар, собирающийся между моих бедер, эту боль, распространяющуюся по мне, когда я стою тут под тяжестью его взгляда?

Я знаю ответ на этот вопрос, и он мне не нравится.

— Ты все равно собирался сказать мне снять их.

— Конечно. — Он начинает стягивать с себя джинсы. — Но это было бы мое решение.

Он наполовину возбужден, когда снимает штаны, и я вижу, как он напрягается, когда смотрит на меня, его член поднимается, его взгляд снова скользит по моему обнаженному телу.

— Давай, зайчонок — мягко бормочет он, направляясь к бассейну и указывая на меня. — Я тебя не съем. Пока.

Боже.

От воспоминаний о его языке между моих бедер у меня слабеют колени. Я задерживаю дыхание, следуя за ним, и одна из худших частей всего этого, то, что мне нравится. Это не тот мир, к которому я стремилась, сегодняшний вечер определенно понравится мне больше всего… если бы он мне действительно нравился.

Я бы хотела, чтобы все это нравилось мне. Уединенный домик, романтическая атмосфера, вкусный ужин, который он сам приготовил для нас, а теперь купание нагишом в роскошном бассейне с подогревом и вид на заснеженный пейзаж прямо за нами, все это из области фантазии. Это не та фантазия, которая у меня когда-либо была, но та, которая, возможно, у меня могла бы быть, если бы я когда-нибудь почувствовала, что для меня это возможно. Было бы так легко позволить себе погрузиться в это. Принять, что это моя нынешняя жизнь. Это мое будущее. Попытаться найти в этом какую-то форму счастья. Но это означало бы отдать победу ему. И цепляться за свой отказ наслаждаться всем, что он мне предлагает, это все, что мне осталось. Конечно, не по моей собственной воле или выбору.

— Лиллиана. — Я слышу раздражение в его голосе. — Иди сюда.

В словах есть четкий порядок, и это снова вызывает у меня непокорность, но я все равно иду. Я вхожу в воду, тепло обволакивает меня, поднимаясь до талии, и я чувствую на себе взгляд Николая.

— Приятно, не так ли? — Он делает шаг ко мне, вода плещется вокруг его бедер, и он тянется ко мне, притягивая меня ближе.

— Да, — признаю я. Нет смысла лгать. Вероятно, это одна из лучших вещей, с которыми я когда-либо сталкивалась, и он это знает.

Почему? Я спрашиваю себя снова и снова, когда он притягивает меня к себе и опускает свой рот к моему. Зачем соблазнять меня таким образом? Зачем вообще пытаться быть романтичным? Какой в этом смысл? Он получил то, что хотел. Я у него есть, столько, сколько он хочет. Я могу бороться с ним, но не могу прямо отказаться. Я всегда думала, что соблазнение, это для мужчин, которые не могут просто взять. Николай уже взял меня. Поэтому все это кажется таким бессмысленным. Если только это не просто потому, что он хочет, чтобы я сдалась и попалась в его ловушку. Он просто хочет поймать своего маленького зайчонка.

Я не могу помешать ему поцеловать меня, но я не целую его в ответ. Я стою там, в воде, его пальцы сжимают мою талию, а его полные, мягкие губы наклоняются к моим, и я притворяюсь, что ничего из этого не происходит.

Он может получить кое-что из того, что хочет. Но не все.

НИКОЛАЙ

Зачем я это делаю?

Вопрос застревает у меня в голове, когда я целую ее и чувствую, как она деревенеет под моими прикосновениями. Почему я вообще беспокоюсь? Если я хочу удовольствия, я могу его получить. Мне не нужно соблазнять ее, чтобы она оказалась в моей постели. Мне не нужно делать ничего из того дерьма, которое я натворил сегодня вечером только для того, чтобы трахнуть ее.

Но я хочу чего-то большего.

Я хочу ее подчинения. Я хочу ее желания. Я хочу, чтобы она признала то, в чем не может признаться даже самой себе, что она хочет меня. Что она хочет того, что я могу с ней сделать, что я могу ей дать.

Я сказал, что не собираюсь причинять ей боль. Разве это не самая жестокая вещь из всех… заставить ее сдаться, а затем забрать все?

Я ничего не забираю. Она по-прежнему будет моей избалованной женой. Я просто буду тем, кто контролирует ситуацию. Тем, кто решает, привлекает ли она мое внимание и когда именно. Я не буду чувствовать себя таким расстроенным. Диким. Нуждающимся. Такой человек, как я, не должен нуждаться. Ни в ком и ни в чем. Мир склоняется передо мной, а не наоборот.

Она собирается склониться передо мной.

— Я многое хочу сделать с тобой сегодня вечером, — бормочу я ей в губы, мои руки поглаживают ее талию. Я хочу, чтобы она смягчилась в моих объятиях, застонала, дала мне понять, что ей это нравится. — Но мы начнем с этого.

Я поднимаю ее из горячей воды, сажая на край бассейна. Она издает небольшой, непроизвольный вздох, ее полные губы приоткрываются, и есть так много гребаных вещей, которые я хочу от нее. Я так много хочу, чтобы она сделала этим ртом, чего я еще не требовал.

Мои руки скользят вверх по ее ногам по влажной коже, раздвигая их. У нее самая красивая киска, которую я когда-либо видел, мягкая, розовая и тугая, и я хочу попробовать ее снова. Я хочу показать ей, сколько удовольствия я могу ей доставить, если она мне позволит.

Я поворачиваю голову, запечатлевая поцелуй на внутренней стороне ее бедра. Это нежнее, чем я хочу быть, но, возможно, это то, что ей нужно. Немного нежности, чтобы смягчить ее.

Это не работает. Во всяком случае, она только сильнее напрягается под моими губами и руками, и я борюсь с волной разочарования и желанием просто затащить ее обратно в воду и насадить на мой член. Мне не нужно быть с ней таким терпеливым. Мне не нужно давать ей так много места. Я мог бы просто взять то, что хочу.

Но если я это сделаю, то в итоге никогда не получу того, чего действительно хочу.

Я наклоняюсь, касаясь губами мягких внешних складок ее киски. Ее руки сжимаются на бортиках бассейна, ее тело напрягается от усилия не реагировать. Она изо всех сил старается не дать мне понять, что это приятно, но она не понимает, что я уже знаю. Я точно знаю, что я делаю, и, может быть, это высокомерно, но у меня никогда не возникало сомнений в том, что я могу довести женщину до оргазма.

Лиллиана придет за мной, хочет она того или нет.

Я провожу руками вверх, обводя пальцами ее мягкие складочки, раздвигая их для моего языка. Она все еще напряжена под моими прикосновениями, но я игнорирую это, высовываю язык, чтобы погладить ее клитор, сосредоточившись прямо на том месте, где, я знаю, это доставит ей наибольшее удовольствие.

Ее тело дергается, когда я лижу ее, и я чувствую толчок удовлетворения. Вот. Теперь ты не такая деревянная, не так ли? Я чувствую, как дрожат маленькие мышцы ее бедер там, где они прижаты к моим рукам, и я снова провожу по ней языком. Она сладкая на вкус, и я поворачиваю голову, нежно облизывая и покусывая ее мягкую плоть, когда она непроизвольно втягивает воздух.

— Вот так, зайчонок. Наслаждайся этим. В этом нет никакого вреда.

— Ты сказал, что не собираешься меня есть, — шепчет она дрожащим голосом, и я смеюсь.

Я ничего не могу с этим поделать. Это первая доля юмора, которую я получил от нее, даже если это сказано голосом, который звучит так, как будто она боится, и я снова целую ее в бедро, потирая ее руками.

— Я сказал “пока”, зайчонок — бормочу я, прокладывая себе путь поцелуями туда, где я больше всего хочу поцеловать ее. — И я не мог больше ждать.

Я провожу языком по ее киске, скользя им между ее внутренними складками, и слышу, как она делает еще один резкий вдох, когда я толкаю свой язык внутрь нее. Ее ноги напрягаются, спина выгибается дугой, когда она хватается за бортики бассейна с такой силой, что костяшки пальцев белеют.

— Николай, прекрати, — стонет она, и я отстраняюсь, но не потому, что планирую ее слушать.

Я встаю в полный рост, склоняюсь над ней и провожу рукой по ее затылку, накручивая ее волосы на кулак.

— Меня не остановить, — бормочу я, наклоняясь ближе. — Теперь ты моя. Я женился на тебе, и ты принадлежишь мне. Но я планирую сделать эту ловушку для тебя очень приятной, если ты мне позволишь.

— Николай. — Теперь в ее голосе звучит что-то почти умоляющее, и мне интересно, что я буду делать, если она попросит меня остановиться. Я не хочу. Я уверен, что ей нравится…ее вкус возбуждает меня, и я удерживаюсь от того, чтобы трахнуть ее, только потому, что хочу, чтобы она сначала кончила мне на язык. Но если она умоляет…

Я провожу пальцами по ее киске. Она влажная, как от моего языка, так и от ее удовольствия, и я провожу кончиками пальцев вокруг ее входа.

— Позволь мне заставить тебя кончить, зайчонок, — бормочу я, просовывая пальцы внутрь нее, до первого суставчика. — Просто сдайся. Тебе будет намного лучше, когда ты это сделаешь.

Хотя мне все равно, она все равно все отдаст мне. Не важно, сколько времени это займет. Жестокость мысли поражает меня.

Лиллиана сжимается вокруг моих пальцев, крепко и влажно, ее рот открывается в мольбе, которая превращается в испуганный вздох удовольствия, когда я сжимаю их внутри нее.

— Вот так, — шепчу я, наклоняя голову, чтобы провести губами по ее уху, одновременно откидывая ее голову назад. — Сожми мои пальцы. Тебе нравится быть наполненной. Я знаю, нравится. Я чувствовал, как крепко ты сжимала мой член прошлой ночью.

Она сжимает челюсти, свирепо глядя на меня, и я смеюсь, низкий, мрачный звук, который грохочет у ее уха.

— Сопротивляйся сколько хочешь, зайчонок, но я чувствую, о чем ты не хочешь мне говорить.

Я продолжаю скользить пальцами внутри нее, поглаживая эту тугую, горячую влажность, пока не чувствую, что она начинает содрогаться. Я наклоняюсь губами к ее шее, слегка целуя и посасывая мягкую плоть, но я не хочу чувствовать, как она кончает на моих пальцах. Я хочу чувствовать, как она кончает на моем языке.

Я удерживаю ее на месте, крепко держа одной рукой за бедро, когда соскальзываю обратно в горячую воду, и одним быстрым движением вытаскиваю из нее пальцы, заменяя их своим языком. Все ее тело снова дергается, и она издает тихий вскрик шока, ее бедра выгибаются вверх напротив моего рта. Я сжимаю свой язык внутри нее, скручиваю его, вылизываю ее изнутри, трахая ее им, как уменьшенной версией своего члена, и ее дыхание учащается, превращаясь в короткие вздохи, когда я довожу ее до края.

Я прижимаю большой палец к ее клитору, перекатывая его под мягкой подушечкой, и она распадается на части. Я не могу описать, каково это, чувствовать, как она сжимается вокруг моего языка. Я чувствую, как она сжимается и трепещет, и я так отчаянно хочу ощутить это вокруг своего члена, что я почти кончаю на месте, мой член дергается в воде, когда я чувствую, как ее возбуждение наполняет мой рот.

Она такая охуенно вкусная. Я мог бы есть ее всю ночь, и когда ее спазмы начинают уменьшаться, ее тело расслабляется вокруг меня, я провожу языком вверх, снова заменяя язык пальцами.

Ее второй оргазм почти мгновенный. Я чувствую исходящий от нее гнев, но это как будто усиливает его для нее. Ее бедра упираются в мой рот, тихие всхлипы вырываются сквозь ее стиснутые зубы, пока она борется с удовольствием, и чем больше она борется с этим, тем сильнее кончает.

Мне нужно ее трахнуть. Я позволяю ей пережить кульминацию, жду, пока она перестанет дрожать и извиваться на моем языке, а затем притягиваю ее к себе, захватывая ее рот в глубоком, голодном поцелуе, втягивая ее обратно в воду и разворачивая так, чтобы она отвернулась от меня.

— Держись за край крепче, — приказываю я ей, моя рука скользит вокруг ее талии, когда я перемещаю ее в нужное мне положение. Другой рукой я сжимаю ее идеальную задницу, прежде чем подвести свой член к ее влажному входу.

Я не планировал трахать ее в бассейне. Но я не могу перед ней устоять.

Она все еще трепещет, когда я толкаюсь в нее, растяжение почти слишком сильное, даже после того, как она кончила дважды. Она такая чертовски тугая, что почти больно сжимает мой член, но я все равно проскальзываю глубже, принимая ее немного жестче, чем прошлой ночью. Я не хочу причинять ей боль, я знаю, что у нее все еще болит, и это всего лишь второй день, но я не могу действовать так медленно, как ей, возможно, нужно. Я слишком сильно хочу ее для себя.

Я слышу звук, который она издает сквозь стиснутые зубы, и он звучит почти как мое имя, сдерживаемое, чтобы она не простонала его вслух. Ее спина выгибается, бедра прижимаются ко мне, и я знаю, что выигрываю эту битву. Она все еще борется со мной, но ее тело хочет того, чего, по утверждению ее рта, не хочет.

— Вот и все, зайчонок, — бормочу я, скользя рукой по ее бедру. — Хорошая девочка. Ты так хорошо принимаешь мой член. Такая тугая и влажная для меня.

— Не для тебя. — Она выдыхает слова, ее киска снова невольно сжимается вокруг меня. — Никогда для тебя. Я не буду…

— Тогда для кого? — Я хватаю ее за задницу, сильно сжимая, когда снова вонзаюсь, погружаясь на этот раз глубоко, достаточно, чтобы заставить ее немного вскрикнуть от жесткого толчка моего члена, полностью входящего в нее. — Если ты думаешь о ком-то другом, зайчонок, мне придется найти его и убить.

— Ни для кого. — Выплевывает она слова. — Я ни о ком не думаю, и о тебе в первую очередь.

— Я тебе не верю. — Еще один жесткий толчок. Боже, она чувствуется невероятно. Я прижимаюсь к ней бедрами, погружаясь так глубоко, как только могу.

— Мне все равно. — Ее голова наклоняется вперед, руки мертвой хваткой вцепляются в бортики бассейна. — Мне все равно, что ты думаешь.

Почти трудно выскользнуть обратно просто потому, что так чертовски приятно быть в ней вот так, погрузив в нее каждый дюйм моего члена, ее бедра невольно покачиваются напротив меня. Я двигаюсь в ней, вокруг нас плещется горячая вода, и когда мне наконец удается найти в себе силы снова вонзиться, я снова вонзаюсь в нее, не в силах сопротивляться желанию взять ее так сильно, как я хочу, всего на мгновение.

В этот момент, когда я снова вонзаюсь в нее, жесткое, грубое скольжение посылает толчок удовольствия вниз к моим пальцам ног, она издает крик, который останавливает меня. Это явно крик боли, и я отпускаю ее бедро, все еще погруженный в нее, когда чувствую, как она вздрагивает.

— Прости, зайчонок. — Я провожу рукой по ее талии, пытаясь успокоить ее. — Я не хотел причинить тебе боль.

— Ты всегда делаешь мне больно. — Она отворачивает голову, и впервые я чувствую, что мое возбуждение немного спадает. Ее настойчивость в том, что я причиняю ей боль, начинает меня раздражать, даже когда я пытаюсь оттолкнуть это.

— Я не хотел причинить тебе такую боль. — Я замираю внутри нее, давая мгновение, чтобы боль утихла, прежде чем снова начать двигаться, на этот раз медленно. Я провожу рукой по ее животу, спускаюсь между ее бедер и поглаживаю пальцами ее клитор, желая почувствовать, как она кончает, когда я кончаю. Я хочу снова ощутить, как она сжимает мой член, когда я наполняю ее. Еще один тихий стон срывается с ее губ, как будто мое прикосновение успокаивает боль, и мне это нравится больше, чем следовало бы.

— Вот и все, зайчонок. Кончай для меня. — Я потираю ее клитор чуть сильнее. — Позволь мне доставить тебе удовольствие.

Ее спина выгибается, и я могу сказать, что она теряет контроль.

— Я не… хочу, — она тяжело дышит, и я качаю головой, снова входя в нее и изо всех сил удерживая контроль над собственной кульминацией, пока провожу пальцами по ее набухшему клитору.

— Хочешь. Перестань бороться с этим. Перестань бороться со мной.

Она издает звук, похожий наполовину на стон, наполовину на всхлип, и все ее тело сотрясается, когда я чувствую внезапный поток горячей влаги на своем члене, ее тело сжимается и пульсирует вокруг меня, пробегая рябью по моему твердому стволу, когда я громко стону и качаюсь вперед, входя в нее так глубоко, как только могу, не причиняя ей боли снова. Я чувствую, как сильно она растянута вокруг меня, как ее оргазм раздвигает границы того, что она может вынести, и ощущение ее такой сводит меня с ума.

Удовольствие слишком велико. При звуке ее стона, ее потери контроля, ощущении ее рядом со мной мой член набухает и пульсирует сильнее, чем, я думаю, когда-либо был в своей жизни, когда я снова вхожу в нее, чувствуя, как мои яйца ноют от изысканного удовольствия, я наполняю ее своей спермой.

Она издает еще один из этих звуков, еще один рыдающий стон, когда чувствует горячий прилив моей спермы. Это посылает через меня еще одну волну освобождения, продлевая мой оргазм при звуке ее стонов из-за моего члена. Ее руки все еще сжимают край бассейна, когда она стоит там, опустив голову, и когда я выскальзываю из нее, я тянусь к ней, притягивая ее в свои объятия. Скольжение моего члена из нее вызывает сладкую боль, моя сверхчувствительная плоть хочет большего и не может этого принять. Тем не менее, это омрачено тем фактом, что я не знаю, почему я чувствую желание успокоить ее, утешить. Я всегда хотел уединения от той, кто была в моей постели после того, как я кончил, но теперь я хочу, чтобы она была в моих объятиях.

— Иди сюда, зайчонок. — Я провожу рукой по ее влажным волосам, и на одну короткую секунду она прислоняется к моей груди, ее руки прижаты ко мне, как будто она тоже хочет утешения.

А затем она отстраняется, скрестив руки на груди и тяжело сглатывая.

— Доволен? Чувствуешь себя лучше? Могу я теперь подняться наверх и лечь спать.

Мгновенная мягкость, которую я почувствовал по отношению к ней, мгновенно сменяется острым уколом раздражения.

— Нет, — говорю я ей так спокойно, как только могу. — Мы собираемся насладиться вечером, как я и планировал. А потом, после, посмотрим, что мы будем делать в постели. Но я не думаю, что это будет сон.

Лиллиана стискивает зубы, но ничего не говорит. И я задаюсь вопросом, может быть, впервые моя невеста не боится мысли оказаться в моей постели так сильно, как ей хотелось бы, чтобы я поверил.

НИКОЛАЙ

Пока она стоит там, в бассейне, и смотрит на меня так, словно я пнул ее любимого щенка, я выхожу и иду в бар, чтобы принести нам напитки.

— Хочешь вина, зайчонок? Или чего-нибудь еще?

— Что нужно сделать, чтобы заставить тебя перестать называть меня так? — Процедила она сквозь зубы, и я вижу, что ее отношение вернулось в полную силу.

— Ничего, — Спокойно отвечаю я ей, доставая хрустальный бокал и наливая в него немного хорошего виски. — Мне нравятся прозвище, которые я выбрал для тебя. Оно кажется подходящим.

— Только для тебя.

— Ну, это то, что имеет значение. — Я делаю большой глоток виски и добавляю еще одну порцию. Лиллиана, вероятно, заставит меня пить до конца ночи.

К сожалению, это часть того, что привлекает меня в ней. Ее непокорность, ее бунтарство, ее дерзкий язык, все это так отличается от того, к чему я привык, от того, как женщины обычно относятся ко мне. Я никогда не думал, что конфронтация возбудит меня, но каждый раз, когда Лиллиана говорит со мной, мне кажется, что это доходит прямо до моего члена.

— Ты можешь сказать мне, чего ты хочешь, или я выберу что-нибудь для тебя, — говорю я ей и слышу, как она вздыхает.

— Вино, — наконец говорит она. — Ты действительно хочешь остаться здесь?

— Ты не хочешь? — Я указываю на бассейн и вид за ним, и я вижу, что у нее нет аргументов для этого. Это действительно потрясающе, и я вижу, как ее взгляд скользит к снежному пейзажу за окнами.

Я не заморачиваюсь с полотенцем, когда выхожу, чтобы принести наши напитки, и я чувствую на себе ее взгляд, когда откупориваю и наливаю вино, полностью обнаженный. Мой член смягчился, но он все еще толще и длиннее, чем у большинства мужчин, даже когда я не возбужден, и я знаю, что ей также нравится смотреть на остальную часть меня. Я видел, как она смотрела на меня, когда думала, что у нее достаточно времени, чтобы я не заметил, или когда она просто не могла ничего с собой поделать.

Мне нравится думать, что я не особо высокомерный мужчина, но я всегда наслаждался женским вниманием. Хотя что-то в том, что Лиллиана не может не смотреть на меня, кажется лучше. Как будто я что-то выиграл, если она не может перестать пялиться.

Эта девушка действительно действует тебе на нервы, Василев.

Я приношу ей вино, лениво размышляя, не разобьет ли она бокал и не ударит ли им меня. Я был бы почти впечатлен, если бы она попыталась, но она просто берет его у меня, когда я сажусь обнаженный на край бассейна, потягивая виски, в то время как она делает медленный глоток вина.

— Я еще сделаю из тебя знатока вин, — говорю я ей, соскальзывая обратно в воду и ставя свой бокал на край.

— Я думаю, это время было бы потрачено впустую. — Она делает еще один глоток. — Сомневаюсь, что у них был бы совсем другой вкус.

— Ну, есть только один способ выяснить. — Я наблюдаю за ней, когда говорю это, и выражение ее лица не меняется. Я не знаю, почему я чувствую желание познакомить ее с новыми вещами, показать ей, что жизнь, частью которой она сейчас является, не обязательно должна быть тюрьмой, как она думает. Как бы я ни старался не обращать на это внимания, такое чувство, что она продолжает пробиваться обратно.

Я допиваю виски, а затем указываю на окно от пола до потолка.

— Давай выйдем на улицу.

Лиллиана смотрит на меня так, как будто я сошел с ума.

— Там холодно. Ниже нуля.

— Это приятно, когда ты в горячей воде. Поверь мне.

Как только я вижу выражение ее лица, я понимаю, каким нелепым было это заявление. Конечно, она мне не доверяет. Я вижу момент, когда она раздумывает, спорить или нет, а затем пожимает плечами.

— Хорошо. Но если я почувствую, что у меня отмораживаются сиськи, я немедленно вернусь в дом. И лягу спать.

— Какой же у тебя грубый язык. — Цокаю я и позволяю своему взгляду скользнуть по ее обнаженной груди, позволяя ей увидеть, насколько мне нравится смотреть на нее, когда она обнажена для меня вот так. — Договорились, зайчонок. Но если ты пойдешь спать, я пойду с тобой. Так что просто помни это.

Она больше не спорит со мной по этому поводу. Она следует за мной через отверстие из граненого стекла, которое ведет к открытой части бассейна, от воды поднимается пар, и я вижу легкое покалывание гусиной кожи на ее руках и верхней части плеч. Я почти хочу, чтобы она сказала, что слишком холодно, и я смогу отвести в постель.

Я вижу, как ее взгляд скользит по пейзажу, и я хочу увидеть ее реакцию. Здесь красиво: земля, покрытая снегом, деревья, возвышающиеся на заднем плане, темное небо, усыпанное звездами. У меня возникает внезапное желание рассказать ей, как сильно я люблю приезжать сюда, каким расслабляющим я нахожу это место вдали от моего отца и обязанностей нашей семьи. Как часто мне нравится приходить сюда одному, когда я могу, и как ее присутствие здесь…

Что именно я хочу ей рассказать? Я не должен говорить приятных вещей, Лиллиана сейчас не самый приятный собеседник, по крайней мере, в общении. Интересно? Я не думаю, что она воспримет это как комплимент, тем более она уже знает, как сильно мне нравится трахать ее.

— Здесь прекрасно, — мягко говорит она, и, возможно, это одна из первых искренних вещей, которые я от нее услышал, без оттенка сарказма или едких комментариев. Я думаю, она понимает, как только слова слетают с ее губ, что она сказала, потому что она отводит взгляд, обхватывая себя руками. — И холодно, — добавляет она, как будто вспомнила, что ей все это не должно нравиться.

Я двигаюсь по воде к ней, обнимаю за талию, притягивая ее спиной к себе, и наклоняюсь, касаясь губами ее плеча, где кожу покалывает.

— Ты действительно выглядишь немного замерзшей, — бормочу я. — Может, нам подняться наверх и согреться?

Она мгновенно напрягается.

— Все не так уж плохо.

— Ты скорее замерзнешь, чем позволишь мне трахнуть тебя снова? Это не так уж плохо, Лиллиана. Я довел тебя до оргазма больше раз, чем ты за всю свою жизнь. В конце концов, ты сказала, что никогда даже не прикасалась к себе.

Я жду, когда она признается, что она сделала в первую ночь в особняке. Я понятия не имею, сколько еще раз она заставляла себя кончить за две недели между той ночью и нашей свадьбой и это сводит меня с ума, когда я представляю это, но я знаю, что она сделала в ту ночь, после того как я прикоснулся к ней в кабинете. Скажет она мне или нет, еще предстоит выяснить.

— Ты уверен в себе, — натянуто говорит она, все еще обнимая себя руками. — Может быть, я притворялась.

— Я знаю разницу. Но если ты не понимаешь… — Я позволяю одной из своих рук скользнуть по ее животу, ниже, чуть выше того места, где, как мне кажется, я мог бы найти ее горячей и влажной, если бы прикоснулся к ней там. — Я мог бы помочь напомнить тебе. И не волнуйся, — добавляю я, мои пальцы поглаживают гладкую обнаженную плоть в верхней части ее киски и чувствуют ее дрожь. — Достаточно скоро ты будешь наполнена мной.

Она отстраняется от меня, скользя по воде, пока между нами не оказывается расстояние в несколько вытянутых рук.

— Такие речи действуют на женщин? — Бросает она мне через плечо, отворачиваясь, пытаясь не дать мне смотреть на ее обнаженную грудь. — Потому что они на меня не действуют, Николай.

— Иногда. — Я следую за ней и чувствую вспышку горячего возбуждения. Это не требующая особых усилий погоня, но, тем не менее, это погоня, и здесь, в темной тишине, где нет ничего, кроме заснеженного леса, я чувствую, что она моя добыча. Симпатичный маленький зайчонок, ждущий, когда я поймаю его и сожру.

Она пытается отодвинуться от меня, но я хватаю ее за талию, притягивая спиной к себе, позволяя ей почувствовать, что я снова тверд, когда я прижимаю свой член к ее заднице.

— Может быть, пришло время подняться наверх, — шепчу я ей на ухо и чувствую легчайшее подергивание ее бедер, ее задница непроизвольно прижимается ко мне от ощущения моего члена, прежде чем она спохватывается.

Лиллиана может притворяться, что я ей совсем не нужен, но мало-помалу она выдает себя. Я веду ее обратно в дом, давая ей полотенце, пока собираю нашу одежду. Она упирается, когда мы начинаем идти к лестнице, и я смотрю на нее, качая головой.

— Я могу отнести тебя наверх, Лиллиана, но тебе и близко не понравится, когда мы поднимемся туда, если ты заставишь меня это сделать.

Она смотрит на меня, ее губы поджимаются, но она следует за мной. Здесь происходит странное перетягивание каната, которое я не совсем понимаю, которое постоянно выводит меня из равновесия, и мне это не нравится. Я никогда не могу сказать, что заставит ее сдаться, а когда я хочу сдаться, она, кажется, чувствует и борется сильнее.

Она заставляет меня чувствовать, что я схожу с ума, и все потому, что я не могу оставить ее на милость отцу, хотя это я уже придумал для нее или для себя. Все потому, что я хочу ее сам. Потому что я не могу заставить себя выбросить ее из голы.

Я включаю свет в спальне, и меня снова вознаграждает тихий, непроизвольный вздох Лиллианы. Она оглядывается, ее глаза слегка расширяются, когда она замечает огромную кровать с балдахином в деревенском стиле, узловатый сосновый пол, толстый меховой ковер перед каменным камином, железную люстру, висящую над бархатными креслами с подголовниками рядом с книжной полкой и окном, из которого открывается вид за его пределами. Тут есть балкон, но для него слишком холодно.

— Я разведу огонь, — говорю я ей. — В шкафу есть халат, но не беспокойся об этом. Я хочу, чтобы сегодня вечером ты была обнажена для меня. Ты можешь распаковать свои вещи завтра.

Она пристально смотрит на меня, когда я иду к камину.

— Как ты можешь говорить это так небрежно? — Возмущается она. — Ты не можешь просто приказать мне быть голой. Предполагается, что это…

— Что? — Я поворачиваюсь и смотрю на нее, присаживаясь на корточки перед камином. — Как это должно быть, Лиллиана? Потому что я могу гарантировать, что мой отец тоже не оставил бы тебе выбора, и он был бы гораздо менее нежен по этому поводу.

Она тяжело сглатывает при напоминании.

— Ты мог бы отпустить меня, — тихо говорит она. — Ты мог бы трахнуть меня и отпустить.

— Нет, я не мог, — просто говорю я ей и оставляю все как есть.

Она стоит несколько долгих секунд, пока я начинаю разводить огонь, а затем краем глаза я вижу, как она начинает расхаживать по комнате, осматриваясь, все еще прижимая полотенце к груди. Она больше не подходит ко мне близко, пока в очаге не начинает бушевать огонь, и тогда я встаю, сбрасываю свое полотенце и прочищаю горло.

— Иди сюда, зайчонок.

Просто отдавая ей приказ, мой член твердеет. Я чувствую, как он набухает и твердеет, когда она поворачивается, и к тому времени, когда она оказывается лицом ко мне, я снова возбуждаюсь для нее. Я вижу, как ее взгляд мгновенно опускается, и выражение опасения появляется на ее лице.

— Тебе не нужно меня бояться, зайчонок, — мягко говорю я ей. — Пока ты слушаешься. Так что иди сюда.

Я вижу момент, когда она обдумывает попытку бросить мне вызов, а затем медленно подходит ко мне. Она останавливается на расстоянии вытянутой руки и нервно убирает с лица прядь своих длинных влажных светлых волос. Это милый, восхитительный жест, и он заставляет меня почувствовать странное шевеление в груди, которого я никогда раньше не чувствовал.

— Брось полотенце, — говорю я ей так мягко, как только могу. — Не заставляй меня просить дважды, Лиллиана, и тебе это понравится гораздо больше.

И снова я вижу момент, когда она подумывает возразить, несомненно, что-то о том, что ей это все равно не понравится, но она останавливает себя. К моему удивлению, она протягивает руку, ослабляет полотенце там, где оно подоткнуто у нее над грудью, и позволяет ему упасть на пол.

Готовность ее жестов, так же, как и ее обнаженное тело, возбуждает меня невероятно. Как бы мне ни нравился ее склочный характер, видеть, как она подчиняется мне даже в малейшей степени, причиняет мне боль, и я должен сопротивляться желанию дотянуться до нее и отвести прямо в постель. Во-первых, у меня есть другие вещи, которые я хочу от нее получить.

Я отступаю назад, чтобы на меховом коврике для нее было достаточно места, рядом с нами потрескивает огонь.

— Встань на колени, зайчонок, — говорю я ей и вижу, как расширяются ее глаза.

— Николай…

Мой член пульсирует при звуке того, как она произносит мое имя.

— Я хотел твой рот прошлой ночью. Но я хотел дать тебе время. Я больше не жду, малыш.

Она колеблется. От одного взгляда на ее рот у меня начинает все болеть, предварительная сперма перламутром выступает на кончике моего члена. Я вижу, как она переводит взгляд на это, как судорожно сжимается ее горло, и я нуждаюсь в этом.

— Итак, зайчонок. — На этот раз мой голос звучит немного резче. — Не заставляй меня повторять тебе.

Она выглядит так, как будто о чем-то думает, вспоминает что-то. Мгновение спустя, к моему удивлению, она медленно делает шаг вперед, пока не оказывается передо мной. И затем, чудо из чудес, она опускается на колени.

Блядь.

Она выглядит так чертовски красиво вот так, стоя на коленях на меховом ковре, полностью обнаженная, ее светлые волосы обрамляют лицо, а эти большие голубые глаза смотрят на меня снизу вверх. Ее руки покоятся на голых бедрах, и она смотрит на меня с тщательно скрываемым выражением лица.

— Ты собираешься сказать мне, чего ты хочешь? — Спрашивает она, но в ее словах не так много яда, как я ожидал.

Такое чувство, что что-то не так. Но мой разум затуманен похотью, мой член пульсирует в дюйме от ее губ, и я не могу мыслить совершенно ясно. Она наконец-то устала от борьбы, это все, о чем я могу думать, и, хотя у меня такое чувство, что я принимаю желаемое за действительное, я ловлю себя на том, что просто смотрю на нее.

Она как гребаное произведение искусства, ждет, чтобы отсосать мой член.

— Я хочу, чтобы твой рот был на моем члене, девочка, — бормочу я. — Начнем с этого.

Она наклоняется вперед, ее широко раскрытые голубые глаза смотрят на меня, когда она осторожно проводит языком по кончику. Это легкое прикосновение, его почти недостаточно, чтобы почувствовать, но все равно меня пронзает волна ощущений, просто из-за его абсолютного эротизма. Она выглядит такой красивой, такой невинной, и даже более того, она выглядит так, как будто наконец-то подчиняется моим желаниям.

— Вот и все. — Я подхожу немного ближе, головка моего члена касается ее рта, когда я провожу пальцами по ее волосам. — Оближи мой член, как хорошая девочка.

Она слегка вздрагивает. Но она снова скользит языком по мне, на этот раз немного более решительно, обводя им круги, прежде чем скользнуть под головку и погладить там мягкую кожу кончиком языка. Это немного поражает меня, потому что кажется немного чересчур опытным для девушки, которая никогда раньше не сосала член.

Эта мысль задерживается всего на секунду, прежде чем исчезнуть, потому что ее губы теперь прижаты к головке моего члена, ее язык все еще потирает это чувствительное местечко, и она медленно обхватывает меня губами, ее великолепные глаза все еще прикованы ко мне, когда она берет первый дюйм в рот.

— Вот так. Аккуратно и медленно. — Я снова глажу ее по волосам, проводя пальцами по ее затылку. — Тебе не обязательно торопиться, зайчонок. Не торопись. Ты сможешь получить мою сперму, когда будешь готова.

При этом у меня перехватывает дыхание, и мои губы кривятся в ухмылке. Моей девочке нравится, когда я говорю ей непристойности. Она никогда бы в этом не призналась, но это так.

Она принимает мое разрешение не торопиться. Я бы подумал, что, если бы она просто играла с первым дюймом моего члена, облизывая и посасывая без особого мастерства, у меня бы пропала эрекция. Я привык к женщинам, которые знают, как заглатывать член, как профессионалки, но что-то в том, что Лиллиана прикасается ко мне, делает меня твердым как камень, я пульсирую напротив ее губ, когда она начинает экспериментировать с проникновением меня глубже.

Она новичок, это точно. Время от времени слышен скрежет зубов и неловкие движения ее рта, когда она узнает, каково это, впервые почувствовать член там. Но что меня то и дело сбивает с толку, когда я пробиваюсь сквозь туман удовольствия, так это то, что она, кажется, знает, что пытается сделать. Как будто она посмотрела кучу порно и пытается подражать этому. Возможно, именно это и происходит. Возможно, в попытке научиться доставлять удовольствие тому, кому она собиралась отдаться, она пыталась узнать, как все это работает.

Научиться угождать моему отцу.

Эта мысль выводит меня из себя. Мысль о том, что она пыталась научиться сосать член, чтобы доставить удовольствие другому мужчине, вызывает во мне горячий прилив гнева, и мои пальцы сжимаются в ее волосах, оттягивая ее рот дальше по всей длине. Она слегка задыхается, ее губы обхватывают меня, и я мгновенно чувствую вспышку вины. Я не должен наказывать ее за то, в чем не было ее вины. Но в то же время… почему меня это волнует?

Ее глаза немного слезятся, и я протягиваю другую руку, убирая немного влаги с уголка ее глаза.

— Ты выглядишь так мило, когда твой рот полон моего члена, — мурлычу я, ослабляя хватку на ее волосах, так что длинные пряди просто ниспадают на мои пальцы. — Не торопись, малышка.

Она кивает, скользя еще немного вниз, ее язык движется по стволу. Она проводит кончиком языка по пульсирующим венам, как будто изучает меня, проверяя, на что это похоже, и я нахожу, что мне нравится, как она меня исследует. Мне нравится ощущение, когда она играет с моим членом, даже если она делает это неопытно.

Лиллиана откидывается назад, ее щеки втягиваются, когда она делает вдох, головка моего члена все еще влажно упирается в ее нижнюю губу. Я не могу удержаться, чтобы не обхватить рукой свой член, слегка поглаживая, когда я касаюсь им ее рта, потирая кончик по ее полной нижней губе. Предварительная сперма стекает по мягкой, покрасневшей плоти, и мой член пульсирует в моей руке.

Боже, она охуительно красива. Я никогда не питал пристрастия к невинности, но Лиллиана, похоже, все это изменила.

Ее язык снова выскальзывает, кружась вокруг моего кончика, слизывая предварительную сперму. Она не стонет от вкуса, но и не показывает никаких признаков того, что ей это не нравится. Она облизывает меня на мгновение, как будто переводит дыхание, и ощущения захлестывают меня, еще больше моего возбуждения капает ей на язык, когда она дразнит меня.

Я вижу, что ей тоже приятно. Она бы отрицала это, если бы я что-нибудь сказал, но я вижу, как она ерзает на ковре, одна рука сильно прижата к ее бедру, когда она лижет и сосет мой член, ее ноги время от времени сжимаются вместе. Если бы я потянулся между ними, я уверен, что нашел бы ее мокрой для меня.

Не волнуйся, зайчонок, думаю я, когда она снова берет меня в рот, продвигаясь вниз на первый дюйм. Я заставлю тебя кончить снова, прежде чем закончится ночь.

Она проходит половину моей длины, прежде чем снова начинает задыхаться, ее глаза слезятся, когда она изо всех сил пытается взять больше. Я провожу пальцами по ее волосам, и это борьба с тем, чтобы не засунуть себя ей в горло. Ощущение, когда она задыхается от моей головки, кажется чертовски невероятным, и я могу только представить, насколько лучше было бы чувствовать, как ее горло обвивается вокруг меня, сжимая.

— Ты можешь взять больше, — вместо этого я подбадриваю ее. Я мог бы заставить ее, но я хочу, чтобы она этого захотела. Я хочу видеть, как она пытается изо всех сил засунуть меня себе в глотку. — Только понемногу за раз. Хорошая девочка.

Я не могу сказать, насколько ей нравится похвала, но я думаю, это ее задевает. Я вижу, как она снова ерзает на ковре, когда смотрит на меня, изо всех сил пытаясь выдержать еще немного. Она все еще не взяла в рот несколько дюймов моего члена, и я обхватываю его пальцами, слегка поглаживая, пока ее губы касаются моей руки с каждым движением.

Она отрывает свой рот от моего члена, тяжело дыша.

— Я не могу, — шепчет она. — Это слишком.

Я вижу, что она говорит серьезно. Я мог бы заставить ее, мог бы продолжать, пока она не проглотит все это и кончить ей в горло. Это заманчиво. Мой член ноет, мои яйца напряжены от потребности в освобождении, а ее припухшие губы так хорошо смотрятся рядом со мной. Но я также знаю, что, если я не буду давить на нее, она с большей вероятностью уступит мне. Признается, чего она хочет. Может быть, не сегодня вечером, но позже.

— Все в порядке, девочка, — бормочу я, протягивая к ней руки. Я поднимаю ее с ковра, мой член пульсирует в знак протеста против потери ее рта и моей руки, но у меня другие планы.

Я поворачиваю ее к одному из кресел с подголовниками, беру ее руки и кладу их на подлокотники, нежно прижимая ее пальцы к бархату.

— Оставайся вот так, — шепчу я ей. — Ноги врозь.

Она тяжело сглатывает, и я вижу нервозность на ее лице, но я хочу, чтобы она была уязвима. Я провожу рукой по ее спине, пальцы скользят вдоль позвоночника, вниз к пояснице.

— Выгнись для меня, малышка, — бормочу я. — Покажи мне, какая ты красивая, когда задираешь для меня свою задницу.

Лиллиана издает тихий звук, который может означать шок или протест, но она делает, как я ей говорю. Это поражает меня, я ожидал, что она будет сопротивляться. Но она выгибается под моей рукой, и я перемещаюсь, чтобы встать позади нее, скользя руками по плавным изгибам ее задницы и слегка сжимая.

Я хочу трахнуть ее так сильно, что это почти причиняет боль. Но я хочу научить ее тому, что ее усилия вознаграждаются. Что если она доставит мне удовольствие, я доставлю ей удовольствие в ответ.

Я медленно опускаюсь на колени на меховой коврик позади нее. Я слышу ее резкий вдох и вижу, как она дергается, оглядываясь на меня, ее глаза поражены.

— Николай…

— Хорошая девочка. Мне нравится слышать, как ты произносишь мое имя. — Со временем я даже надеюсь, что это будет не просто протест.

Я провожу руками по ее ногам, ощущая мягкость ее кожи под своими ладонями, когда раздвигаю ее ноги достаточно широко, чтобы увидеть, как ее мягкие складки раздвигаются для меня.

— Шире, — призываю я ее, осторожно раздвигая ее ноги дальше, и чувствую ее легкое сопротивление, когда она снова смотрит на меня. В ее глазах мольба о том, чтобы я остановился или о большем, я не уверен. Но в любом случае, я уже знаю, что собираюсь с ней сделать.

— Николай, не… — шепчет она, но я уже смотрю на нее, широко раздвинутую и уязвимую для меня, ее задница и киска на полном обозрении.

— Ты выглядишь восхитительно, зайчонок, — бормочу я, прижимая большие пальцы к мягкой плоти ее внутренней поверхности бедер, пока я раздвигаю ее ноги, не позволяя ей сомкнуть их. — Достаточно хорош, чтобы съесть тебя.

И я планирую.

Я наклоняюсь вперед, проводя языком по ее складочкам. Она так жаждет меня, как я и представлял, и это заставляет мой член пульсировать, думая о том, как она возбуждается, когда я у нее во рту. Я чувствую, как она подергивается, содрогаясь под моими руками, когда я на мгновение просовываю в нее свой язык, скручивая его и облизывая, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Я хочу услышать ее стон. Я трахаю ее своим языком немного дольше, наслаждаясь влажным теплом, стекающим по моим губам и подбородку, когда ее бедра непроизвольно выгибаются назад напротив моего лица.

Я протягиваю руку между ее бедер, поглаживая ее гладкий клитор, снова просовывая язык, и слышу, как она ахает. Ее ноги дрожат, колени слегка подгибаются, и я поддерживаю ее другой рукой на бедре, удерживая равновесие, пока доставляю ей удовольствие языком и пальцами.

Когда я, наконец, отстраняюсь, все еще потирая ее клитор, я слышу, как она тяжело дышит. Ее руки так крепко сжимают подлокотники кресла, что я вижу вмятины, которые ее пальцы оставляют на бархате, волосы падают ей на лицо, а бедра подергиваются и содрогаются.

— Ты попросишь меня заставить тебя кончить? — Бормочу я, мои пальцы все еще скользят по ее набухшему клитору. — Я хочу услышать, как ты просишь, Лиллиана.

— Нет, — выдавливает она, слово застревает у нее в горле. — Я не собираюсь тебя ни о чем просить.

— За исключением того, чтобы я отпустил тебя. — Я тру немного быстрее, желая почувствовать подчинение ее тела. Я хочу почувствовать, как она кончает для меня, чтобы она поняла, что от этого никуда не деться. Что она хочет меня, нравится ей это или нет.

— Ты собираешься отпустить меня, если я кончу? — Она тяжело дышит, и я смеюсь, другой рукой обхватывая свой член и делая себе несколько быстрых, резких поглаживаний, чтобы облегчить боль.

— Нет, малышка. Ты действительно в ловушке. Но тебе будет легче, когда решу, что пришло время тебя трахнуть.

Я вижу, как ее челюсти сжимаются.

— Нет, — шипит она, и я снова чуть не смеюсь, потому что точно знаю, почему ее ответ был таким коротким. Это все, на что она способна, когда так возбуждена.

— Ты все равно кончишь, — говорю я ей. — Но… когда я решу.

И я убираю пальцы от ее клитора.

Представляю, как ей приходится стискивать зубы, чтобы не издать протестующий стон, и даже в этом случае, несмотря на все ее усилия, у нее вырывается всхлип. Ее тело содрогается, спина выгибается дугой, ее тело теряется в своей потребности, даже когда она изо всех сил пытается контролировать это.

У нее был свой шанс. И теперь я собираюсь мучить ее с удовольствием, пока она либо не сдастся, либо я не решу, что больше не могу ждать, и заставлю ее кончить.

Я делаю именно это. Я дразню ее клитор языком и пальцами, чередуя, проводя по нему языком с быстрыми движениями пальцев, ожидая, пока не почувствую, что она начинает напрягаться, прежде чем отстраниться. Я ласкаю ее вот так, снова и снова, пока она не превращается в липкое, мокрое месиво, ее кожа начинает блестеть от пота из-за близости камина, и когда я снова провожу языком по ее клитору, я вижу, как она дрожит.

— Попроси меня, — бормочу я, и она качает головой.

— Я никогда не собираюсь просить тебя об этом, — выплевывает она, и я хихикаю, снова скользя языком по ее мокрой киске.

— Не будь так уверена, — предупреждаю я ее, а затем даю ей то, что планировал, если она откажется выполнить мою просьбу.

Я прижимаю два пальца к ее клитору, потирая, когда я толкаю большой палец внутрь нее, давая ей сжаться, пока я перекатываю ее чувствительную плоть под кончиками пальцев. И затем, как только я чувствую, что она на грани срыва, я поднимаю подбородок, проводя языком по ее тугой попке.

— Николай, нет! — Кричит она, ее шея и лицо краснеют от стыда, потому что в то же мгновение, когда я провожу языком по ее узкой маленькой дырочке, она жестко кончает на меня.

Все ее тело изгибается, бедра отклоняются назад, она насаживается на мой язык и одновременно пытается тереться о мои пальцы, и я без тени сомнения знаю, что, если бы я не лизал ее задницу, она не кончила бы так сильно, как сейчас.

— Хорошая девочка, — бормочу я, все еще потирая ее клитор, когда она вздрагивает, ее колени подгибаются к спинке стула. — Кончи для меня, Лиллиана. Хорошая девочка.

Она издает беспомощный стон, звук, который почти похож на стон, и я снова провожу языком по ее заднице, прижимаясь к ней кончиком, пока она извивается под моим ртом и рукой, ее возбуждение стекает по моим пальцам.

— Черт, — выдыхаю я, и я не могу больше ждать. Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, и мне нужно быть внутри нее. Сегодня я уже однажды поимел ее сзади, но сиденье недостаточно широкое, чтобы уложить ее на меня, а я не могу ждать достаточно долго, чтобы уложить ее на кровать.

Я поднимаюсь на ноги, хватаю ее за бедра и засовываю свой член в ее мокрую киску. Она такая влажная, что даже ощущение растягивания ее немного меньше, чем раньше, сводит мои пальцы на ногах, когда я вхожу в нее, толкаясь так глубоко, как только могу, и шок от этого заставляет ее вскрикнуть.

— Николай! — Мое имя срывается с ее губ, наполовину стон, наполовину крик, и я теряю всякий контроль при звуке, как она выкрикивает мое имя.

Мой член пульсирует, когда она сжимается вокруг меня, горячий поток спермы наполняет ее, и мои пальцы впиваются в ее бедра, удерживая ее на своем члене, пока я втираюсь в нее. Она восхитительна на ощупь, и я наматываю ее волосы на кулак, оттягивая ее голову назад, когда наклоняюсь над ней и прижимаюсь губами к ее горлу, вдыхая теплый аромат ее кожи, когда изливаюсь в нее.

Она издает тихие, беспомощные вздохи, когда я вынимаю член, и вид моей спермы, капающей из ее маленького влажного входа, почти снова возбуждает меня. Она долго остается так, согнувшись, и я не думаю, что это для моего удовольствия.

— Лиллиана? — Я слышу нотку беспокойства в своем голосе. На нее не похоже оставаться такой так долго.

— Пошел ты, — выдыхает она, тяжело сглатывая. — Пошел ты за то, что заставил меня это сделать.

— Лиллиана. — Я пытаюсь сдержать свое разочарование, но не могу сдержать его полностью. — Нет ничего постыдного в том, чтобы наслаждаться этим. Ты моя жена.

— Я не хочу ею быть. — Она все еще застыла на месте, и я тянусь к ней. Что-то в ее застывшем гневе делает все это гораздо менее эротичным. — Ничего из этого не мой выбор.

— Это не обязательно должно быть так.

Она отворачивается от меня, ее ноги плотно прижаты друг к другу, руки сложены на груди.

— Я хочу лечь спать. — Она смотрит на кровать с балдахином напротив нас, и я чувствую, что она находится так далеко от меня, как только может, все еще находясь физически в комнате.

Чего я не понимаю, так это почему меня это волнует.

Когда я ничего не говорю, чтобы остановить ее, она направляется в ванную, с силой захлопывая за собой дверь. Я слышу, как включается душ, и часть меня, которая хочет овладеть ею, заставить ее подчиниться, хочет сказать ей, чтобы она убиралась нахуй из душа, ложилась спать с моей спермой, все еще находящейся в ней.

Часть меня, которая хочет, чтобы она сама этого хотела, оставляет ее в покое.

Я лежал в постели, пока она принимала душ, вспоминая, что произошло с тех пор, как я привез ее сюда. Я могу сказать, что с ней что-то не так каждый раз, когда мы вместе, и это выходит за рамки того факта, что она не хотела выходить за меня замуж. Такое чувство, что она отключает какую-то часть себя всякий раз, когда я с ней близок, часть, которая скрывается за гневом, который она выплескивает на меня.

Похоже, она знает о сексе больше, чем следовало бы. Я не сомневаюсь, что она была девственницей, она говорила правду об этом, но я не могу не задаться вопросом, занималась ли она другими вещами. От этой мысли меня сводит с ума жажда убийства, и я все еще прокручиваю ее в голове, с каждой минутой злясь на нее все больше и больше, когда Лиллиана выходит из ванной, завернутая в толстый махровый халат.

— Ты знаешь, как ты должна ложиться спать, зайчонок.

Она прищуривает глаза и распахивает халат. На краткий миг мне кажется, что она действительно делает то, что ей сказали, но потом я вижу, что под ним у нее хлопковые шорты и майка.

Я должен был бы разозлиться на нее за ее поведение и за то, что она отказалась раздеться для меня, но почему-то она выглядит так же восхитительно в этом маленьком ночном наряде, как и полностью обнаженной, только совершенно по-другому. Но потом я думаю о том, что кто-то другой прикасался к ней так, как я, кто-то, кто не лишил ее девственности, но, возможно, был близок к этому, и ярость снова наполняет мои вены.

— Скажи мне, зайчонок, — бормочу я низким и мрачным голосом, когда беру ее за запястье и тяну в постель. — Кто еще прикасался к тебе до меня?

Она вздрагивает, пытаясь вырвать у меня запястье, но мои пальцы сжимаются вокруг нее сильнее.

— Никто, — огрызается она. — Я же говорила тебе. Я никогда даже не прикасалась к себе сама.

— Я не уверен, что верю тебе. — Мой большой палец проводит по основанию ее запястья. — Я думаю, ты, возможно, знаешь о том, что делаешь, больше, чем показываешь.

— Я ничего не знаю. — Она снова дергает меня за запястье. — Во всяком случае, ничего такого, до тех пор, пока ты не показал мне.

Ее губы плотно сжимаются, и я все еще уверен, что она что-то скрывает.

— Я была девственницей. — Ее слова отрывистые, сердитые. — Никто никогда не прикасался ко мне, кроме тебя. Никто бы не смог.

Ее руки обвиты вокруг талии, и она отводит от меня взгляд. Впервые я чувствую неуверенность в том, что мне следует делать. Я мог бы попытаться вытянуть это из нее. Я мог бы попытаться заставить ее рассказать мне, что она скрывает, и я знаю, что там что-то есть. Но если я это сделаю, я знаю, это закроет любую возможность того, что между нами может быть что-то, кроме напряженных, антагонистических отношений, которые существуют сейчас.

Какого черта меня это волнует? Я не могу сказать, почему меня это волнует. Но я чувствую, что хочу быть с ней осторожным, когда дело доходит до этого.

— Завтра мы отправляемся на охоту, — говорю я ей, меняя тему. — Ты когда-нибудь была на охоте?

— Охота? — Ее брови взлетают до линии волос. — Нет, конечно, нет.

— Я научу тебя. Просто будь осторожна. Это одна из немногих вещей, которые здесь можно сделать, кроме того… Я поднимаю бровь, и она краснеет. — Но, конечно, если ты предпочитаешь оставаться дома и получать больше удовольствия от… занятий в помещении.

— Нет, все в порядке. Мы пойдем на охоту. — Ее голос немного дрожит, когда она говорит это. — Я уверена, что это будет… весело. — Она нервно облизывает губы, бросая на меня взгляд. — Я удивлена, что ты доверишь мне оружие.

Я ухмыляюсь ей.

— Я сплю рядом с тобой, зайчонок. Если бы ты хотела моей смерти, ты бы нашла способ.

Она смотрит на меня, как будто не может поверить в то, как бесцеремонно я это сказал.

— Ты думаешь, я не смогла бы? — Наконец произносит она, и я смеюсь.

— Нет. Я так не думаю, малышка. Но ты можешь попробовать.

Что-то в выражении ее лица заставляет меня подумать, что я должен приковать ее наручниками к кровати. Идея имеет определенные достоинства, и я не исключаю ее полностью. Но пока я собираюсь оставить все как есть.

И я посмотрю, что будет дальше.

ЛИЛЛИАНА

Я сделала все возможное, чтобы скрыть свой страх от Николая прошлой ночью, когда он впервые затронул тему поездки на охоту. Я не хотела доставлять ему удовольствие видеть меня еще более напуганной, чем раньше, думаю, небольшая часть меня надеялась, что, если он не получит желаемой реакции, он может вообще отказаться от этой идеи. В конце концов, разве хищник не хочет, чтобы его жертва боялась? Разве страх не является частью острых ощущений?

Но когда я просыпаюсь на следующее утро и вижу, что Николай взял на себя смелость разложить для меня одежду, на том же кресле с подголовником, где он трахал меня прошлой ночью, этот холодный приступ ужаса пробирает меня до костей.

К моему удивлению, его нет рядом со мной. Я ожидала, что, проснувшись, он все еще будет в постели, ожидая, что я удовлетворю его желания. Я приготовилась к тому, что его тело прижмется к моему, твердый член прижмется к моей заднице, руки будут блуждать по мне, когда он потребует большего удовольствия и большего моего, которое я не хотела ему давать. Но вместо этого я просыпаюсь в пустой, спокойной постели или, по крайней мере, настолько спокойной, насколько это возможно, когда я вижу разложенную одежду и понимаю, что он не шутил по этому поводу, он не передумал.

На стуле аккуратно сложены джинсы и плотный шерстяной свитер кремового цвета, через руку перекинуто прочное пальто в рабочем стиле, а перед ним, походные ботинки на шнуровке. Что-то в том, насколько намеренно это сделано, только усиливает мой страх. Как будто он наряжает меня для того, что он запланировал.

Он собирается охотиться на меня? Это похоже на самую безумную вещь, которую я только могла себе представить. Что за мужчина женится на женщине, а затем уводит ее в лес, чтобы использовать в качестве добычи? Но в любом случае это Николай Васильев. Я на самом деле не знаю его, и человек, который сделал бы это, был бы тем же человеком, который играл бы со мной в безумные интеллектуальные игры, готовил бы мне еду своими руками и притворялся, что играет в семью, все это время планируя выследить меня в лесу ради развлечения.

Зайчонок. Маленький зайчонок. Прозвище теперь кажется зловещим, а не просто его представлением о плохой шутке. Мои мысли начинают выходить из-под контроля, я вспоминаю все, что произошло. Николай — жестокий человек, я это знаю. Увидел ли он меня в кабинете своего отца и представил меня идеальной добычей: наивной, невинной и не защищенной? Его возбудила идея заставить меня думать, что он женился на мне из похоти или чтобы уберечь меня от рук своего отца, зная, что в конечном итоге мы окажемся здесь?

Делал ли он когда-нибудь это раньше?

Я прижимаю одеяло к груди, мое сердце колотится так сильно, что почти причиняет боль. Я чувствую себя замороженной, уставившись на одежду, как будто, встав и надев ее, начну тикать часы, которые закончатся тем, что я побегу, спасая свою жизнь, по заснеженному лесу, играя в прятки с психопатом. Но какова альтернатива? Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока он придет за мной. Так или иначе, я в конечном итоге встану с этой кровати, оденусь и отправлюсь по этой туристической тропе. Я в этом не сомневаюсь. У меня есть единственный выбор, это то, как это будет происходить.

Я могу согласиться с этим, сохранить достоинство и, может быть, попытаться найти какой-нибудь способ сбежать? Я не знаю точно, где мы находимся, и бегство от человека с пистолетом, который, возможно, захочет охотиться на меня, похоже, играет ему на руку. Ну и что? Я притворяюсь, что соглашаюсь на эту маленькую охоту, пока он не протянет руку?

Я не могу придумать никакого реального плана, который привел бы к какому-либо хорошему результату для меня. Но борьба или бегство, похоже, это может быть именно тем, чего он хочет. Я должна попытаться сыграть против него, если это действительно то, что здесь происходит.

Я быстро встаю с кровати и одеваюсь, прежде чем он сможет подойти и увидеть меня обнаженной и получить какие-либо идеи. Тот факт, что я проснулась этим утром без его рук на мне, ощущается как отсрочка приговора, и я не хочу, чтобы что-то это меняло. Серьезно? Этот тихий, игривый голос говорит мне на ухо, пока я одеваюсь, тыкая в меня. Разве ты втайне не наслаждаешься тем, что он с тобой делает? Разве это не возбуждает тебя? Ты не можешь притворяться, что это не так.

Это просто физическая реакция, твердо говорю я себе, натягивая джинсы и свитер, зашнуровывая ботинки и собирая свои длинные волосы в хвост. Это ничего не значит. Я не могу это контролировать, но я могу контролировать то, что я думаю и говорю. Это то, что имеет значение. Я могу продолжать пытаться сопротивляться ему. Хотя, если он действительно имеет в виду то, что я думаю, он мог бы, я не знаю, что я собираюсь делать.

Трудно побороть страх, когда я спускаюсь вниз. Я чувствую запах еды, как только поднимаюсь по лестнице, и на мгновение останавливаюсь, напоминая себе не показывать, как я боюсь. Если он думает, что не добился от меня никакой реакции, возможно, это выиграет мне время.

Николай на кухне, готовит завтрак, и я в очередной раз поражаюсь виду, как он готовит. Я никогда бы не подумала, что брутальный наследник Василева приготовит мне яичницу с беконом. Он ставит передо мной тарелку почти сразу, как я сажусь за стол на островке.

— Апельсиновый сок? — Спрашивает он, кивая на что-то похожее на кувшин свежевыжатого сока. Я прищуриваюсь, глядя на него, заставляя себя не думать о своих подозрениях. Относиться к этому так же, как к любому другому утру, любому другому ужину, который мне приходилось проводить с ним.

— В чем дело? — Я все равно наливаю немного в стакан. Несмотря на мой страх, я умираю с голоду. Мне никогда не разрешали есть все, что я захочу, а все, что я ела с тех пор, как приехала погостить к Николаю и его семье, очень вкусно. Я оставила попытки притвориться, что собираюсь объявить голодовку, чтобы выпутаться из этого. — Почему ты играешь в "домашнего мужа"?

— Мне нравится готовить здесь для себя. — Он кладет бекон и яйца на другую тарелку для себя и садится напротив меня точно так же, как он делал накануне за ужином.

— Тебе нравится играть в обычного парня? — Я поднимаю бровь, глядя на него. — Здесь никто не будет заискивать перед тобой.

— Может быть, мне это нравится. — Он наклоняет голову в мою сторону. — Ты когда-нибудь задумывалась об этом?

— Нет. — Я накалываю вилкой кусочек бекона. — Таким мужчинам, как ты, всегда нравится, когда перед ними заискивают. Ты этим питаешься. Внимание. Страх.

— Ты ничего не знаешь обо мне, Лиллиана. — Его голос понижается, и в нем слышится что-то опасное. Это заставляет меня хотеть поднажать еще немного.

— Возможно, тебе следовало рассказать мне больше, прежде чем ты женился на мне.

— Может быть, это не имеет значения.

Мы смотрим друг на друга с другого конца острова, и он глубоко вздыхает.

— Мы могли бы попытаться насладиться сегодняшним днем, — предлагает он. — Немного узнать друг друга.

— Что бы ты сказал мне такого, чего я еще не знаю? — Я прищуриваюсь, глядя на него. — Что вообще может иметь значение?

— Ты могла бы спросить. — Он пожимает плечами, и я снова принимаюсь за еду.

— Что мы делаем сегодня? — Вместо этого я спрашиваю, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более непринужденно. — Ты сказал охота. Что это значит? Есть ли что-то конкретное, на кого тебе нравится охотиться?

— Мы отправимся в короткую прогулку и посмотрим, что получится. — Он пожимает плечами. — Возможно, мы ничего не получим. Это не имеет значения, это больше связано с деятельностью. Олени довольно обычны в это время года. Иногда встречаются звери поменьше. Это больше для того, чтобы побыть на свежем воздухе и повеселиться. — Он подмигивает мне, и я чувствую смутную тошноту. Для него это забава.

— Отправиться в поход по холоду?

— Ты недолго будешь мерзнуть. А если замерзнешь, я могу тебя согреть. — Он ухмыляется мне, и я закатываю на него глаза.

— Ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь еще?

Николай ухмыляется. Он встает, оставляя свою еду, и подходит ко мне, наклоняясь, чтобы убрать волосы с моей шеи, от его прикосновения по спине пробегает покалывание, которое приводит меня в ярость от того, что я вообще это чувствую.

— Я дал тебе передышку этим утром, — бормочет он, его пальцы слегка поглаживают мой затылок. — Но я проснулся сильно напряженный. Я хотел трахнуть тебя, зайчонок. Я хотел ввести в тебя свой член и почувствовать, как ты кончаешь на него. Мне так чертовски хорошо, когда ты кончаешь на меня.

— Это не для тебя. — Я отворачиваюсь от него. — Это потому, что я ничего не могу с этим поделать.

— Так ты признаешь, что кончаешь. — Я чувствую, как его ухмылка прожигает мне затылок.

Я отворачиваюсь от него, чувствуя, как краснеет мое лицо.

— Иди на хрен.

— Ты продолжаешь это говорить. — Он наклоняется, касаясь губами моего уха. — Я могу отвести тебя наверх, и мы сможем обсудить достоинства разных видов секса, если хочешь.

Я отталкиваюсь от него, вставая и увеличивая расстояние между нами.

— Давай выдвигаться, если мы собрались.

Николай ухмыляется мне.

— Ладно. Давай отправимся в поход.

Он ведет меня в помещение, похожее на гостевой дом, но оказавшейся самым милым сараем, который я когда-либо представляла. Он достает из шкафа две винтовки, и я мгновенно чувствую, как мой желудок сжимается от страха. Это происходит на самом деле. Я снова чувствую себя сумасшедшей из-за того, что представляю себе что-то настолько диковинное, но, возможно, именно так поступают богатые люди, когда у них заканчиваются способы развлечься, а потом он протягивает мне одну из винтовок, и я чувствую, как мой лоб морщится от замешательства. Почему он вооружает меня, если охотится за мной? Это часть игры, посмотреть, смогу ли я дать отпор? Какого хрена он это делает?

Я ничего не понимаю из того, что здесь происходит.

— Я собираюсь показать тебе, как этим пользоваться, — говорит он, — и ты должна меня выслушать. Это не игрушка.

— Я знаю. — Я прищуриваюсь, глядя на него, мой страх на мгновение отодвигается в сторону его постоянной способностью выводить меня из себя. — Я не ребенок.

— Я просто хочу убедиться. — Он отходит от меня, показывая, как держать винтовку, демонстрируя на себе.

— Мне обязательно оружие? Что, если я просто… пойду с тобой? — Я выпаливаю эти слова, прежде чем успеваю толком подумать о них. Мне не нравится, как это ощущается в моих руках, или идея нести за это ответственность. Я думаю, какая-то маленькая часть меня надеется, что, если я просто соглашусь с его планом "похода и охоты", у него исчезнет все хищническое влечение, которое у него есть.

Глупо? Если у тебя есть пистолет, ты можешь защитить себя. Но, у меня нет ни малейшего представления о том, как на самом деле им пользоваться. Я больше беспокоюсь о том, чтобы сделать за него его работу и случайно застрелиться этим.

Николай хмурится.

— Это то, чего ты хочешь?

Сказать ли мне "да"? Сказать ли ему, что я не хочу нести ответственность за оружие? Или я беру его и, возможно, играю именно так, как он хочет? Я перевожу дыхание, все еще не совсем уверенная в том, что собираюсь сказать, и вдруг в моей голове начинает формироваться идея. Если он действительно хочет поохотиться на меня, я не думаю, что его удастся отговорить только потому, что я не приму его предложение об оружии. Но, возможно, если я буду осторожна и не выведу его из себя слишком рано, я смогу сделать больше, чем просто защищаться, если он нападет первым.

Может быть, я действительно смогу выбраться отсюда.

— Нет, я попробую. Тебе будет что мне показать. — Я изо всех сил пытаюсь улыбнуться ему, стараясь быть убедительной. — Ты хотел, чтобы мы стали ближе во время нашего "медового месяца", верно?

Николай поднимает бровь, и на мгновение мне кажется, что он, возможно, уловил, о чем я думаю. Но затем он кивает и встает позади меня, помогая мне приспособиться к тому, как держать винтовку.

Он стоит очень близко. Я ненавижу себя за то, что у меня учащается пульс в горле, когда я чувствую, что его руки касаются моих. Я должна ненавидеть каждый раз, когда он прикасается ко мне, сейчас больше, чем когда-либо. Предполагается, что зайчонок не хочет, чтобы волк его съел. Но у меня перехватывает дыхание в тот момент, когда я чувствую, как он касается меня, как тепло его тела проникает в мое. Я не хочу его, повторяю я снова и снова в своей голове, но что-то внизу моего живота сжимается, когда он шепчет мне на ухо инструкции, которые, я знаю, я должна запомнить.

Я собираюсь сделать все, что в моих силах.

— Ты не готова ко всему этому? — Спрашивает Николай, когда мы начинаем спускаться по тропе, ботинки хрустят по снегу. Ночью снова выпал снег, и мои ботинки немного увязают в нем, когда мы поднимаемся в гору.

— Что натолкнуло тебя на эту идею? — Я прищуриваюсь, глядя на него, пока мы идем, прекрасно осознавая, что я уже немного запыхалась. Сколько себя помню, у меня был абонемент в спортзал, но находиться на улице на неровной тропе в снег и холод, это совсем другое.

— Ты просто не выглядишь так, как будто это то, к чему ты привыкла. — Он с любопытством смотрит на меня. — Но ты хорошо подтянута, а ты говорила, что у тебя нет никаких хобби.

— Я не часто выходила. — Я пожимаю плечами, пытаясь сделать вид, что в этом нет ничего особенного.

— Под “не часто выходила” — Николай смотрит на меня. — ты предпочитала прогулки в парке или ходила в зал?

— Да, я ходил в спортзал. — Я поджимаю губы, надеясь, что он найдет другую тему для вопросов. Я не хочу говорить о моей жизни в детстве или о том, насколько не защищенной я была со своим отцом.

— Ну, я имею в виду… я тоже хожу в зал. — Он смеется коротким, резким звуком. — Но на улице, я думаю, гораздо приятнее.

— Неужели? — Я дрожу. Даже пальто, которое я позаимствовала, недостаточно, чтобы полностью предотвратить озноб.

— Ты достаточно скоро согреешься. На его лице появляется что-то похожее на искреннюю улыбку. — Или…

— Я знаю. Ты меня согреешь. — Это должно быть саркастично, когда я это говорю, но выходит почти как внутренняя шутка между нами. Как будто мы устанавливаем какую-то гребаную связь.

Чего, блядь, я хочу меньше всего.

Он снова смотрит на меня.

— Это действительно все, что ты делала? Ты просто ходила в спортзал и шла домой? Это не очень похоже на хорошую жизнь.

Я должна держать рот на замке. Я не должна позволять ему заманивать меня в очередную ловушку. Но что-то в том, как он продолжает давить, доводит мои и без того натянутые нервы до предела, и я свирепо смотрю на него, внезапно слишком разозлившись, чтобы не огрызнуться в ответ.

— У меня всегда было время только на это — выдавливаю я, убирая пряди волос с лица одной рукой. — Каждая секунда моей жизни была распланирована, потрачена на подготовку к продаже такому человеку, как твой отец. Такому, как ты. Но мой отец не планировал, чтобы это соглашение превратилось в брак, или чтобы мой неожиданный новый муж брал меня на охоту. Так что нет, я не была готова к этой конкретной поездке.

Николай долго молчит, пока мы идем.

— Мне жаль, что твоя жизнь так долго была такой узкой, зайчонок, — наконец говорит он. Он внезапно останавливается, поворачиваясь ко мне с выражением лица, которое я не совсем понимаю. Оно выглядит почти сожалеющим. Как будто он о чем-то думает и гадает, мог ли бы он сделать это по-другому.

— Может быть, мы сможем это изменить, — говорит он наконец. — Это все намного больше, чем был твой мир, Лиллиана. Он может быть совсем другим.

— Так и должно было быть. — Утверждение не такое резкое, как я ожидала. Такое ощущение, что тот кратковременный прилив гнева уже начал покидать меня, и я чувствую усталость. Я устала от игры, в которую Николай играет со мной. Устала от непонимания того, что здесь происходит на самом деле: почему он женился на мне, почему он иногда такой холодный и похотливый, а иногда кажется шокирующе нормальным. Устала гадать, когда упадет вторая туфля и начнется насилие, которого я ожидаю от любого соглашения, которое я принимаю. Например, если это начнется сегодня, с охоты Николая на своего маленького зайчонка.

Он все еще смотрит на меня, стоящую посреди тропы.

— Ты хорошо выглядишь на морозе, зайчонок. — Его глаза скользят по моему лицу, и я вижу в них знакомый жар. — У тебя носик и щечки порозовели. Мне нравится, когда ты краснеешь.

Я бросаю на него свирепый взгляд, но в нем не так много яда, как обычно. Я не хочу наслаждаться его комплиментами. Сейчас, как никогда, я не должна этого делать. Но я чувствую теплый румянец, когда он говорит это, вероятно, только усиливая румянец на моем лице, который, по его словам, ему нравится. Я никогда не получала особых комплиментов в своей жизни, до Николая. Когда мой отец делал мне комплимент, это всегда казалось грязным. Это никогда не касалось только меня саму. Это всегда было о том, что я смогу сделать для него, когда-нибудь в будущем. Любая красота, или ум, или очарование, или грация, или юмор, которыми я обладала, всегда удостаивались комплиментов только с точки зрения того, как это может сослужить ему службу, в конечном счете.

Комплимент звучит искренне. Как будто он говорит это потому, что ему действительно нравится видеть меня раскрасневшейся здесь, на холоде. И хотя я никогда не думала, что в теле Николая, или любого другого человека, подобного ему, найдется хоть одна настоящая косточка, мне это не может не нравиться.

Он жестом показывает мне следовать за ним, и я следую. Что оказывается еще более раздражающим, так это то, что он прав. К тому времени, как мы достигаем следующего слоя деревьев, я начинаю согреваться и даже чувствую себя немного поджаристой в своем свитере и куртке. Я отказываюсь снимать куртку из чистой злости, но это не единственное, в чем он был прав. Несмотря на холод, поход действительно приятен. Воздух свежий, и слышно слабое пение каких-то идиотских птиц, несмотря на температуру, и все пахнет зеленью и свежестью.

— Тебе действительно нравится здесь, не так ли? — Я смотрю на него с любопытством. Я не хочу видеть в нем ничего, кроме жестокого, высокомерного мужчины, которого я встретила в ту первую ночь, ничего, кроме воплощения всего, что я ненавижу всю свою жизнь. Но он все усложняет. Так много в том, каким он стал всего за этот день, что мы здесь… здесь он другой. И я не знаю, которой настоящий Николай. Каждый момент, который я провожу с ним, все больше и больше сбивает меня с толку. Это не имеет значения, напоминаю я себе. В любом случае, он женился на мне против моей воли.

Так что это, блядь, не имеет значения.

Мы сворачиваем за угол, поднимаемся немного на заснеженный холм, где тропа сужается и становится неровной, и я вижу стоящее дерево. Мой желудок мгновенно сжимается, колени подгибаются, когда я понимаю, что мы здесь. Если намерения Николая настолько нездоровы, как я боюсь, что они могут быть, я собираюсь выяснить это очень быстро и я все еще не знаю, что я собираюсь делать.

Мне приходится ухватиться за одно из деревьев, чувствуя головокружение от страха, и Николай смотрит на меня с выражением, которое кажется неподдельным замешательством, хотя я отказываюсь этому доверять.

— Ты в порядке? — Спрашивает он с любопытством, и я заставляю себя кивнуть.

— Просто немного запыхалась, — говорю я ему, и это не звучит как ложь. Мой голос выходит высоким и слабым, застревает в горле, и он смеется, качая головой.

— Тогда, я полагаю, нам нужно чаще совершать подобные походы, — говорит он с ухмылкой. — Это одно из моих любимых занятий, когда я не…

— Отрываешь ногти? — Я предлагаю, пытаясь пошутить хотя бы для того, чтобы не вырвало от ужаса. Я не знаю, могу ли я списать это на то, что просто устала от ходьбы в гору.

— Я собирался сказать "не работаю", — сухо говорит Николай. — Как только ты придешь в себя, мы поднимемся на верх.

Я моргаю, глядя на него. Если мы оба идем на верх, означает ли это, что я не добыча?

— Мы охотимся, чтобы потом это съесть? — Выпаливаю я, вопреки всему надеясь, что именно здесь он развеет мои страхи, и все это окажется чрезмерной реакцией с моей стороны. — Мне не нравится идея охоты ради спорта. — Особенно если спорт… это я.

Он поднимает бровь.

— Я не думал, что у тебя есть мнение на этот счет.

Правда в том, что еще несколько минут назад у меня не было своего мнения, по крайней мере, об охоте в целом. У меня никогда не было причин его формулировать. Но теперь у меня есть, и я упрямо смотрю на Николая, внезапно очень уверенная в том, что я чувствую по этому поводу.

— Мягкосердечный маленький зайчонок. — Он наклоняется вперед, целуя меня в нос, и я вздрагиваю в ответ. Это неожиданно нежный жест, и я не знаю, как я к нему относиться. — Да, я планировал использовать в пищу все, что мы здесь добудем. Ты когда-нибудь ела свежего кролика? — Он ухмыляется мне, и я смотрю на него в ужасе в течение короткой секунды.

Все, о чем я могу думать, это то, что я была права. Я была права во всем этом. Он женился на мне, потому что видел во мне невинную добычу, затащил меня к себе в постель, чтобы насладиться моей неволей, а затем увез меня неизвестно куда, чтобы прикончить свою добычу. Чтобы волк из Братвы мог поохотиться на своего маленького кролика или зайчонка.

Никогда нельзя убегать от хищника. Все это знают. Если за вами гонится собака, или волк, или медведь, или горный лев, вы должны притвориться мертвым. Упасть и притвориться, что ничего не происходит. Но нет смысла притворяться мертвым, когда мой охотник… человек из плоти и крови. И страх слишком велик, чтобы я могла его контролировать.

Итак, я поворачиваюсь и бегу.

Снег взлетает вокруг моих ботинок, когда я бросаюсь к деревьям. Винтовка ударяется о мое плечо, когда я бегу, и я сбрасываю ее, позволяя ей упасть в снег. У меня не будет времени использовать ее для самозащиты. Я с самого начала едва понимала, как ей пользоваться. Все, о чем я могу думать сейчас, это о том, чтобы уйти достаточно далеко, чтобы Николай меня не поймал. И если я смогу выбраться из леса…

Хотя на самом деле я не знаю, куда я иду. Я бегу в слепой панике, прислушиваясь к звуку шагов позади меня, ожидая выстрела из пистолета, боли, которая последует за этим. Жду, когда мой волк поймает меня.

Проходит совсем немного времени, прежде чем я слышу, как он идет за мной, зовет меня по имени. Лиллиана, Лиллиана. Он выкрикивает имя, а не то ненавистное прозвище… не зайчонок, а мое имя. Он звучит смущенным. Обеспокоенным. Но я не могу позволить этому остановить меня. Я более чем когда-либо уверена, что это просто уловка. Уловка. Что если я остановлюсь, он набросится на меня, и это будет либо концом, либо только началом любых других идиотских игр разума, которые он запланировал для охоты.

Мои икры горят, а легкие сжаты от нехватки воздуха. Я никогда так не бегала, напрягаясь, так далеко, по снегу и неровной земле. Я чувствую, что мои шаги начинают сбиваться, и я поскальзываюсь на неровной тропе, чуть не падая, прежде чем снова ловлю себя на ногах.

Он ближе. Я уверена в этом. Я слышу, как он снова выкрикивает мое имя, и я запинаюсь, боль в боку усиливается. Мои ноги снова цепляются за неровную землю, и носок моего ботинка ударяется о заснеженный корень, заставляя меня качнуться вперед. Я растягиваюсь на снегу, боль пронзает то место, где я ловлю себя руками, и я слышу Николая позади себя. Я начинаю подтягиваться, мое сердце колотится в груди, и я чувствую, как сильная рука внезапно хватает меня за руку.

Я извиваюсь в его руках, извиваясь и молотя, и это выводит нас обоих из равновесия. Мы падаем на землю, Николай сверху, вдавливая меня лицом в снег, и я дико дергаюсь под ним, паникуя.

Смутно я понимаю, что он твердый. Я чувствую, как он прижимается к моей заднице через джинсы, твердый как камень от того, что я извиваюсь рядом с ним или потому, что он возбужден мыслью о том, что он собирается сделать со мной дальше.

— Оставь меня! — Кричу я. — Оставь!

— Я сделаю это, как только ты скажешь мне, почему ты убегала. — Рот Николая очень близко к моему уху, его дыхание теплое на нем, и я ненавижу дрожь, которую это вызывает во мне. Ничто в этом не должно меня возбуждать. Но его тело твердое, горячее и мускулистое напротив моего, его член прижимается ко мне, и я могу представить, как он берет меня здесь, на снегу, входя в меня, как животное, которым я его себе и представляю.

Это не должно быть тем, чего я хочу. Что со мной не так? Почему он заставляет меня думать о таких ужасных, грязных вещах?

— Отпусти меня! — Я снова сопротивляюсь ему, и он протягивает руку, прижимая мои запястья. Это посылает через меня еще один горячий толчок возбуждения, и я бью его по голеням, отчаянно пытаясь выбраться из-под его веса. — Я не собираюсь быть твоей гребаной добычей!

Николай очень тихо нависает надо мной. Его руки не отпускают мои запястья, но он остается тихим и неподвижным в течение нескольких долгих секунд, а затем я чувствую, как он начинает дрожать надо мной. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он смеется.

Он поднимается, отступая назад, когда отряхивается, глядя на меня с полным недоверием.

— Лиллиана, ты же не пытаешься сказать…черт возьми, ты думаешь, я привел тебя сюда, чтобы охотиться на тебя?

Он смотрит на меня так, как будто у меня выросло две головы, и это меня бесит. Боже, иногда он так чертовски злит меня, что я хочу убить его. Он все еще смеется, его рот подергивается, и я смотрю на него с другой стороны разделяющего нас пространства, дрожа.

— О, как будто это такая новость! — Кричу я на него, чувствуя, как весь этот гнев снова начинает подниматься у меня в животе. — Ты называешь меня зайчонком, ты дразнишь меня тем, что хочешь меня съесть, ты берешь меня в лес на предположительно импровизированную охоту…

— Это хобби, Лиллиана, — терпеливо говорит он. — У людей они есть.

— Не у организованных преступников-социопатов! — Мой голос все еще отдается эхом среди деревьев, но мне все равно. Мне уже все равно.

— Это то, за кого ты меня принимаешь?

— Это то, кто ты есть! Ты… — Я замолкаю, тяжело дыша, и он качает головой, глядя на меня.

— Я блядь не могу поверить, что ты думала, что я привел тебя сюда, чтобы охотиться на тебя. Это пиздец малышка. — Он все еще чертовски смеется, когда говорит это, и это заставляет меня чувствовать себя уязвимо.

— Это пиздец? — Я бросаюсь на него, сильно толкая в грудь, и когда он отшатывается, я замираю, мой желудок внезапно скручивается узлом.

Я не думала о том, что я делаю. Это была непроизвольная реакция на то, что я считала ужасной шуткой и я не только, вероятно, не должна была бить Николая Васильева, я еще и в ужасе от того, что это ощущается… почти как обычный спор. Похоже на глупое недоразумение, возникающее у супружеской пары. Как будто у нас первая ссора.

Мы вместе уже два дня. Он уже действует мне на нервы. Я чувствую острую вспышку паники, и она только усиливается, когда Николай ухмыляется, его серо-голубые глаза выглядят особенно голубыми и озорными, когда он наклоняется и зачерпывает пригоршню снега, набирает его в ладони и швыряет в меня, прежде чем я успеваю подумать о реакции. Это поражает меня настолько, что я не двигаюсь в течение секунды после того, как снежок попадает в меня, ударяясь о плечо и забрызгивая одежду. И когда я реагирую, это не то, что, я думаю, я должна была сделать.

Поначалу почти не осознавая, что я делаю, я наклоняюсь и зачерпываю пригоршню собственного снега, скатываю его в шарик, прежде чем швырнуть в Николая. Он смотрит на меня короткую секунду, как будто не может до конца поверить, что я действительно это сделала. Я ожидаю, что он набросится на меня. Чтобы наказать меня. Не может быть, чтобы это было нормально, что я шлепнула наследника Василева по руке, а затем запустила в него снежком.

Но вместо этого он смеется. И бросает еще один снежок.

Я не совсем понимаю, что происходит. На несколько минут я забываю, что должна ненавидеть его, и что минуту назад у меня были ужасные подозрения на его счет, и я не хочу быть здесь. Мне никогда по-настоящему не было весело с кем-то. Я никогда не играла просто ради удовольствия. Но на короткое время я поиграю в снежки с Николаем Васильевым, и это будет весело.

Я останавливаюсь, запыхавшись и пораженная происходящим, а Николай оказывается совсем рядом со мной.

— Похоже, тебе это понравилось, зайчонок, — бормочет он, протягивая руку, чтобы провести большим пальцем по моей скуле. Его взгляд опускается на мои губы, а затем снова поднимается, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд мягче, чем был раньше, и это поражает меня. — Не говори, что ты не так, — бормочет он. — Я не хочу этого слышать.

Дело в том, что я не собираюсь говорить, что мне это не нравится. Впервые мне не хочется лгать ему и утверждать, что это было невесело, и это пугает меня до чертиков. Ничего не должно измениться. И я помню расплывчатый план, который я пыталась составить, прежде чем мы начали поход сюда.

— Давай просто продолжим, — говорю я ему, отстраняясь, прежде чем он успевает поцеловать меня. — Я хочу быть за тем деревом, подальше от ветра. — Я хочу немного побыть с ним наедине, но я знаю, что пока этого не получу. Больше всего на свете я хочу, чтобы весь этот странный, испорченный день закончился.

— И ближе ко мне? — Ухмыляется Николай. — Ты уверена, что я не собираюсь тебя съесть?

— Давай просто уйдем? — Я протискиваюсь мимо него, возвращаясь тем же путем, которым мы пришли.

— Ты знаешь, куда идешь? — Спрашивает он мне вслед, и я продолжаю упрямо идти вперед, отказываясь оглядываться на него

— Я пойду по твоим огромным, очевидным следам, — огрызаюсь я и слышу, как он смеется у меня за спиной.

— Ты знаешь, что говорят об огромных ногах, но это не имеет значения. Ты уже видела это.

Серьезно, он когда-нибудь останавливается? Я продолжаю тащиться вперед, сквозь снег, всю обратную дорогу к стоянке деревьев. Я чертовски измотана, голодна и более чем немного взбешена, и мне интересно, сколько времени это займет, прежде чем мы сможем вернуться и поесть. Интересно, взял ли он ланч.

Интересно, есть ли хоть малейшая вероятность, что я все еще смогу осуществить свой план.

Что, если я уже не хочу? Что, если…

Заткнись. Прекрати это. Ты хочешь убраться отсюда. На самом деле ты не хочешь быть замужем за Николаем Васильевым. Игра в снежки и милый момент этого не меняют. Приведи в порядок свою гребаную голову.

Я подхожу к лестнице и начинаю подниматься, прежде чем понимаю, что иду первой, значит, у него будет вид, что он наблюдает за мной. Проходит всего несколько секунд, прежде чем я слышу его голос позади себя, и мне не нужно видеть ухмылку на его лице, чтобы понять, что она есть.

— Мне нравится вид, зайчонок, — говорит он с нижней ступеньки лестницы, и я взбираюсь быстрее, надеясь, что он не попытается меня лапать. — Я должен позволить тебе сначала полазить по всему.

— Я собираюсь на много чего залезать? — Огрызаюсь я на него в ответ, забираясь на дерево. — Я этого не планировала, так что дай мне знать.

Николай прямо за мной, он снимает винтовки с плеча и тянется ко мне. Я понимаю, что он, должно быть, также схватил ту, которую я отбросила в сторону, когда шел за мной обратно.

— Иди сюда, зайчонок, — бормочет он, и я пытаюсь отстраниться.

— Разве мы не должны высматривать свою добычу? — Его руки скользят под мою куртку, и у меня такое чувство, что это зайдет так далеко, как я не хочу.

— У меня уже она есть мой маленький зайчонок, пойманный прямо здесь. — Его рука поднимается, чтобы захватить мой подбородок, удерживая меня там, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Ты попытаешься застрелить меня, если я сбегу? — Рычу я, но слова выходят не так сердито, как я хотела. Его рот теплый и мягкий, и его прикосновение к моему вызывает приятное покалывание на моей коже, которое, я знаю, я должна игнорировать. Я думала, что он собирается убить меня двадцать минут назад, и теперь, когда он дразнит меня по этому поводу, это заводит мня, потому что он использует это, чтобы говорить непристойности? Я что схожу с ума?

— Сначала тебе нужно было бы попытаться. — Его голос, низкое, рокочущее мурлыканье, и это должно было напугать меня. Если бы у него не было такой откровенно недоверчивой реакции на то, что я подумала ранее, так бы и было. Но даже сейчас я знаю, что это не должно оказывать на меня того эффекта, который оказывает. Даже когда непосредственная угроза миновала, меня не должно бросать в жар, когда я слышу, как он бормочет это, когда его руки сжимают мою талию.

Он опрокидывает меня на деревянный пол, его руки блуждают под моим свитером. Его руки холодные на ощупь, и я задыхаюсь, пытаясь вывернуться, но от Николая не так-то просто убежать.

— Мне нравится, когда ты извиваешься, зайчонок, — шепчет он мне на ухо. — Чувствовать, как ты вот так трешься об меня… боже, это заводит меня так чертовски сильно. — Он двигает бедрами, прижимаясь ко мне, и я чувствую, что он говорит правду. Он твердый, как скала, прижат к моему бедру, и я чувствую прилив возбуждения от этого ощущения.

— Мы не можем сделать это здесь. — Я снова пытаюсь увернуться от него, если не по привычке, то хотя бы потому, что слишком хорошо понимаю, что делаю только хуже.

— Почему бы и нет? — Николай наклоняется, покусывая мягкую кожу моей шеи. — Здесь нас никто не видит и не слышит, зайчонок.

Его бедра снова прижимаются к моим, и мне приходится подавить вздох. Он тянется вниз, дергая за пуговицу моих джинсов, и на краткий миг я невольно задаюсь вопросом, почему я так стараюсь скрыть то, как он заставляет меня реагировать. Не то чтобы он уже не знал.

Потому что ты не хочешь доставлять ему удовольствие, напоминаю я себе, как раз в тот момент, когда его рука проскальзывает в мои джинсы.

Я уже влажная для него. Этого не скроешь, нет способа притвориться, что ощущение его твердого, мускулистого тела поверх моего и давление его члена, трущегося о мое бедро, не возбуждают меня. Я слышу его стон, то, как он хихикает, когда его пальцы скользят между моих складочек, и мне интересно, что бы он сделал, если бы я его укусила.

Ему бы, наверное, понравилось.

Я чувствую, как кончики его пальцев касаются моего клитора, скользя по нему, в то время как другая его рука тянется к поясу, и я поднимаю бедра вверх, чтобы освободиться. Я собиралась попытаться освободиться. Это то, что я хотела сделать, на самом деле. Но я не могу лгать самой себе. Все, что я делаю, это вжимаюсь в его руку, добиваясь большего трения, большего прикосновения, и я чувствую, как он смеется в меня, прижимаясь ртом к моему плечу и быстрее двигая пальцами.

— Через мгновение я буду внутри тебя, зайчонок, потерпи — бормочет он. — Так что, если ты хочешь кончить до того, как тебе придется взять мой член, тебе следует перестать сопротивляться.

Пошел ты. Я не знаю, думаю ли я эти слова или произношу их, потому что я все равно проигрываю битву между моим желанием воздержаться от чего-либо, что могло бы доставить ему удовольствие, и переполняющим меня возбуждением. Давление его пальцев ощущается так приятно, и я не могу удержаться, чтобы снова не прижаться бедрами к его руке, желая большего.

— Вот и все, зайчонок. Заставь себя кончить на мои пальцы. Я знаю, ты этого хочешь. — Его рука давит вниз, даря мне еще больше этого сладкого трения, и я стискиваю зубы, чтобы не захныкать, беспомощно раскачиваясь на нем.

Я собираюсь кончить. Мне с трудом удается не произнести это вслух, сдерживая стоны, когда я чувствую нарастающий оргазм, и я знаю, что собираюсь кончить прямо на его пальцы. Я ничего не могу с этим поделать. Кажется, он точно знает, где потереть, надавить, погладить, чтобы меня затопило удовольствие, каждый дюйм моей кожи покалывает от этого, и я чувствую, как сжимаюсь, желая наполниться. Я хочу его член, и я так сильно ненавижу себя за это.

Я чувствую, как разматывается этот тугой узел удовольствия, чувствую, как мои ногти царапают деревянный пол. Я смутно осознаю, стараясь не кричать от удовольствия, что он другой рукой расстегивает молнию. Я каждый раз поражаюсь тому, насколько огромен его член. Я все еще содрогаюсь от своего оргазма, когда его другая рука стаскивает мои джинсы вниз, достаточно далеко, чтобы он мог проникнуть между моих бедер. Мне приходится сдержать еще один крик, когда набухшая головка его члена упирается в мой вход.

— Боже, ты такая чертовски тугая, — выдыхает он, прижимаясь ко мне, пока его бедра толкаются вперед. Это всего лишь первый дюйм, но растяжка обжигает жгучей болью, которая почти сразу превращается в удовольствие, как в первую ночь заново. Сколько времени это займет, прежде чем мне перестанет казаться, что я каждый гребаный раз теряю девственность? Я практически теку, а его все еще почти слишком много.

Я поднимаю руку, намереваясь попытаться оттолкнуть его, но вместо этого хватаю его за плечи, впиваясь ногтями в шерсть его свитера, когда его бедра снова качаются вперед, толкая в меня еще больше своего невероятно толстого члена. Это так приятно, я бы хотела, чтобы это было не так хорошо. Это может вызвать привыкание, то, как он толкается, наполняя меня, прижимая к деревянному полу. Это ощущается лучше, чем в постели, лучше, чем в бассейне, что-то грубое и безумное в том, чтобы трахаться в лесу в охотничьем стойбище, где любой проходящий мимо может услышать, если бы слушал достаточно долго.

Кажется, что промолчать почти невозможно. Я знаю, что он пытается заставить меня кричать с каждым сильным толчком. Его рука скользит под мой свитер, под мой лифчик, его ладонь накрывает мою грудь, так что она трется о мой сосок с каждым движением его бедер, пока не возникает ощущение, что между моим твердым соском и твердым скольжением его члена проходит прямая линия трепещущего удовольствия.

Он собирается заставить меня кончить снова. Выхода из этого нет. Это слишком приятно, его распухшая головка трется о точку глубоко внутри меня, о существовании которой я даже не подозревала, снова и снова, пока давление не нарастает, и мне кажется, что она вот-вот лопнет.

Мои ногти впиваются в шерсть его свитера, сквозь ткань впиваются в его кожу. Я слышу, как он стонет, чувствую, как он содрогается рядом со мной, и у меня появляется какая-то безумная надежда, что он может кончить первым, что этого может быть достаточно, чтобы сделать это быстро, хотя я знаю, что это оставит во мне боль и неудовлетворенность.

Я должна была знать лучше. Он входит в меня так глубоко, как только может, прижимаясь ко мне бедрами так, что каждое движение прижимает его к моему клитору, его член заполняет меня, и я не могу остановить нахлынувшее наслаждение, воспламеняющее каждый нерв в моем теле, когда я разрываюсь по швам.

Я громко стону. Я ничего не могу с собой поделать. Из меня вырывается звук, крик удовольствия, когда я кончаю на его член, сжимаюсь вокруг него, и он следом издает стон удовольствия и толкается еще раз, и я чувствую, как жар его спермы наполняет меня, когда он прижимает меня к деревянному полу, и мы кончаем вместе.

Блядь. Дрожь пробегает по мне от осознания. Это кажется ужасно интимным, и внезапно мне ничего так не хочется, как выбраться из-под него, подальше от него, стереть ощущение его прикосновений со своего тела. Слишком близко. Сегодня все было слишком близко. Шутки, игра в снежки, этот… Николай, тот, кого я здесь не узнаю, и он, кажется, опасно близок к тому, чтобы стать тем, кто мне мог бы понравиться.

Мне не может нравиться кто-то, кто не позволяет мне делать мой собственный выбор.

Мысль о том, что я, возможно, теряю из виду ситуацию, в которой нахожусь, невольно попадаю во что-то с ним, повергает меня в панику. Я толкаю его в грудь, желая, чтобы он отстранился от меня, и, к моему удивлению, он встает, подтягивая джинсы одной рукой, пока я влезаю обратно в свои.

— Это все? — Огрызаюсь я, внезапно очень сильно желая разозлиться на него. Это похоже на разрядку другого рода. — Ты просто привез меня сюда, чтобы найти новое место, чтобы трахнуть меня?

Николай смеется, и это бесит меня еще больше.

— Нет, малышка, — говорит он мне. — Я привел тебя сюда именно для того, что и говорил. Если ты хочешь думать иначе, это твое дело. — Он качает головой, и я снова вижу, как на его лице пляшет веселье. — Придумывай все безумные сценарии, которые тебе нравятся, зайчонок. Это всего лишь обычная поездка в лес.

— Я не вижу, чтобы происходила какая-либо охота.

— Ну, сначала я должен был убедиться, что ты удовлетворена. Не мог допустить, чтобы ты пыхтела мне в ухо, пока я пытаюсь прицелиться, находясь в таком близком расстоянии. — Он говорит эту чушь, и я знаю, что он точно знает, как сильно бесит меня каждым своим словом.

— Ты, блядь…

— Продолжай, зайчонок, — говорит он легким тоном. — Мне нравится, когда ты дерзкая. Возбуди меня еще раз, и мы, возможно, снова окажемся на полу.

Я бросаю на него сердитый взгляд, но больше ничего не говорю. Через мгновение он пожимает плечами и поднимает винтовку, отыскивая место у маленького квадратного окошка сбоку от стойки с деревьями.

— Молчи, — говорит он низким голосом. — И дотронься до меня, если увидишь там что-нибудь.

На маленьком пространстве воцаряется тишина, и обычно я была бы благодарна за это, но прямо сейчас я бы отдала все, чтобы заглушить свои скачущие мысли. В моей голове все перепуталось, паутина замешательства из-за того, как приятно трахаться с ним, насколько он изменился здесь, теория, которая у меня была, была настолько неверной, и план, который я начала предварительно формировать, когда поняла, что мы забираем оружие глубоко в лес.

Это мой шанс сбежать. Я не знаю, как именно, по крайней мере, я не знаю, как после того, как я прошла мимо Николая. Однажды я уже убежала в лес и узнала из первых рук, как трудно будет найти выход. Сбежать. Но я не могу просто так это оставить. Я не могу просто сдаться и позволить посадить себя в клетку. Кто-нибудь скоро будет искать меня, если я добьюсь успеха, а у меня нет ни документов, ни денег, ни чего-либо еще. Если я вернусь в хижину, я могу найти немного денег в вещах Николая. Мне почти наверняка придется рискнуть. Но без удостоверения личности я никуда не смогу купить билет. Ни на самолет, ни на поезд, ни на что другое. Я не смогу даже арендовать автомобиль.

Я разберусь с этим, тихо говорю я себе, сидя там и наблюдая за снежным простором за нами с Николаем. Моя винтовка рядом, в пределах досягаемости, и я нервно дышу, ожидая момента, когда Николай наконец увидит оленя, медленно бредущего по снегу. Что-то сжимается у меня в груди. Это выглядит так невинно, так мирно. Оно ничего не сделал, чтобы заслужить это. На него охотятся, и он даже не знает об этом.

Я хочу схватить Николая за руку и сказать ему остановиться. Но мне нужно, чтобы он отвлекся. Мне нужно убежать больше, чем оленю. Поэтому я не двигаюсь. Я не говорю. Я ничего не предпринимаю, пока не вижу, как его палец нажимает на спусковой крючок, раздается эхо выстрела, и я понятия не имею, выстрелил он или нет, потому что я уже хватаюсь за свой собственную винтовку.

— Черт! — Восклицает Николай, но в его голосе нет злости. — Это был чертовски удачный выстрел. Послушай, зайчонок…

Его голос затихает, когда он поворачивается и видит, что моя винтовка направлена прямо на него.

НИКОЛАЙ

На мгновение я не могу поверить в то, что я, блядь, вижу.

Моя милая, невинная жена, Лиллиана Васильева-Нарокова, держит меня на гребаной мушке. Она держит винтовку, направленную мне в грудь, и, хотя я совсем не уверен в ее способности эффективно обращаться с этой штукой, я думаю, что с такого расстояния было бы трудно промахнуться.

— Лиллиана. — Я вкладываю в свой голос каждую унцию серьезности, на которую способен, чтобы убед ...

— Лиллиана. — Я вкладываю в свой голос каждую унцию серьезности, на которую способен, чтобы убедиться, что она слышит, насколько я чертовски зол. — Какого хрена ты думаешь, что делаешь?

— Я ухожу отсюда. — Ее голос дрожит, но я чертовски уверен, что она так просто не отступит. Это то, чего она требовала с того момента, как я приготовил для нас ужин. — Отпусти меня, и я не буду в тебя стрелять.

— Ты в любом случае в меня не выстрелишь. — Я не совсем уверен в этом, на самом деле, я думаю, что есть вероятность, что она может выстрелить в меня просто случайно.

— Ни хрена подобного. — Ее голос похож на шипение сквозь зубы, и я слышу, как она зла. Как отчаянна, как напугана.

Почему она не может понять, от чего я пытаюсь ее уберечь?

— Лиллиана. Опусти оружие.

— Отпусти меня, и я заберу это с собой. После этого ты можешь делать все, что захочешь.

— Я пойду за тобой, поверь мне. И ты не уйдешь.

— Я рискну. — Ее голос снова дрожит. — Отпусти меня.

— Нет. — Я стою там, глядя на нее сверху вниз, и я знаю, что все, что я собираюсь сделать, мне придется делать быстро. Ее палец находится рядом со спусковым крючком, слава богу, я думаю, она не хуже меня знает, как легко она может случайно выстрелить, и, если ей удастся добраться до него, она может ранить или убить меня. Черт возьми, она, вероятно, поранится от отдачи.

Я надеюсь, еще на мгновение, что, если я надавлю на нее, она сдастся. Но быстро становится очевидно, что этого не произойдет.

Я разоружал опытных мужчин с оружием. Мне просто нужно действовать быстро, и я действую. Прежде чем она успевает отреагировать, я хватаю ствол и отворачиваю его, а у нее недостаточно сил, чтобы удержать его. Я вырываю его у нее из рук, и она ахает, ее глаза расширяются от ужаса.

— Николай…

— Нет, это мы проходили. Убирайся. Спустись по лестнице. Я последую за тобой. — Я направляю винтовку в ее сторону, и она издает испуганный писк, который доставляет больше удовольствия, чем следовало бы.

Хорошо. Ей нужно бояться. Ей нужно понять, что это не игра.

— Иди, — рычу я на нее, и впервые в своей чертовой жизни она повинуется.

Я и подумать не мог, что день пройдет вот так, где я вывожу свою жену из-за деревьев в лесу с оружием, приставленным к ее спине. Я с сожалением смотрю на мертвого оленя на снегу, это чертовски бесполезная трата времени, но я не могу пойти и забрать его сейчас, а в доме намеренно больше никого нет. Это просто нужно предоставить природе.

Взгляд Лиллианы тоже переключается на оленя, но я знаю, что она думает о чем-то совсем другом. Она видит себя там, в снегу, истекающей кровью. Я подхожу к ней ближе, винтовка упирается ей в позвоночник.

— Если бы ты была кем-то другим и наставила на меня пистолет, — говорю я ей тихим, опасным тоном, — ты бы делала именно то, о чем сейчас думаешь. Ты бы истекала кровью в этом снегу, и ничто не смогло бы тебе помочь. Ты понимаешь меня? Ты жива только потому, что ты моя жена.

— Это поможет мне остаться в живых? — Шепчет она, и я впервые слышу настоящий страх в ее голосе. Я ненавижу это и люблю одновременно, я никогда не хотел, чтобы она боялась меня, но что-то в этом страхе меня тоже волнует.

Она недооценила меня. Она недооценила, каким мужчиной я могу быть. И, возможно, ей пора научиться. Я подталкиваю ее к тропе, приставив пистолет к ее спине.

— Мы возвращаемся в хижину. А потом мы поговорим.

Я не знаю, долго ли разговоры будут частью происходящего. Я собираюсь наказать ее. Это то, что должно было произойти, когда она начала эту договоренность с острого языка и язвительных слов. Я пытался быть с ней нежным. Пытался быть мягче. Я пытался дать ей понять, что помогаю ей. Но все закончилось тем, что оружие было направлен мне в грудь.

Итак, теперь все изменится.

— Нам не о чем говорить, — шипит она с неожиданной язвительностью для женщины на прицеле. — Ты не можешь сказать ничего такого, что заставило бы меня захотеть остаться здесь, с тобой, Николай. Особенно теперь, когда я знаю, что ты действительно такой человек, как и все твое окружение. Жестокий и грубый и…

Я снова приставляю винтовку к ее спине, просто чтобы напомнить ей о ее ситуации, пока мы идем.

— Я не собираюсь убеждать тебя остаться здесь со мной, Лиллиана. Нет мира, в котором ты не будешь со мной. А что касается того, что я за человек… ты наставила на меня пистолет. Я реагирую на это. И как я уже сказал, если бы ты не была моей женой, все прошло бы совсем по-другому.

У нее нет ответа на это. На самом деле, она не произносит ни слова, пока мы не возвращаемся в коттедж, и в этот момент она упирается пятками в перспективу зайти внутрь.

— Николай…

— Иди в дом Лиллиана. Ты войдешь внутрь, а затем поднимешься по лестнице, и мы пройдем весь путь до спальни. Затем мы поговорим.

— Мне не нравится, как ты это говоришь.

— Мне все равно. — Я снова тыкаю оружием ей в спину. — Иди.

Она делает то, что я ей говорю. Я вижу, как дрожат ее руки, и она сжимает их в кулаки, медленно проходя через дом и поднимаясь по лестнице, направляясь в спальню, которую я, к сожалению, считаю нашей. В тот момент, когда она очень медленно входит внутрь, я кладу пистолет за пределами комнаты. А затем закрываю дверь и запираю ее.

— Сейчас. Никакого оружия. Тебе нечего пытаться схватить и угрожать мне, и тебе нечего бояться, что я собираюсь применить его против тебя.

— Ты можешь причинить мне много вреда и без оружия. — Ее пристальный взгляд скользит по мне, и я вздыхаю.

— Лиллиана, я не собираюсь тебя бить, или что бы ты там ни думала. Я никогда не бил женщину. Но ты должна кое-что понять.

— Что? — Она выплевывает слова, но они начинают терять часть своего яда.

— Из этого нет выхода, зайчонок. — Я смотрю на нее через разделяющее нас пространство, надеясь, что она каким-то образом смягчится и поймет. Мне все равно придется наказать ее, она должна быстро научиться, иначе в какой-то момент она допустит ошибку перед кем-то важным, даже перед моим отцом, и все будет намного хуже. Но я мог бы поступить с ней проще, если бы она сдалась и поняла. — Ты моя жена, и ты останешься такой. Ты будешь вести себя так, как подобает жене. Ты научишься доставлять мне удовольствие, когда я говорю, и при необходимости сдерживать свой язык, и ты не будешь мне угрожать. — Я качаю головой, разочарование поднимается снова. — Твой отец должен был кое чему научить тебя, Лиллиана. Я знаю, он должен был это сделать, учитывая то, что он запланировал для тебя.

— Не говори со мной о моем отце, — шипит она. — Ты понятия не имеешь, чему он меня научил или не научил. Но что известно, так это то, что мужчины вроде тебя, высокомерные, жестокие, зацикленные на себе ублюдки, которым нравится контролировать других. Причинять другим боль. Так что, блядь, покончи с этим. Ударь меня, или поставь на колени, или пристрели меня, мне все равно. Я хочу уйти. Но ты не собираешься меня отпускать. Так как ты можешь винить меня за попытку?

Последние слова, особенно, задевают что-то во мне. Этого почти достаточно, чтобы заставить меня изменить свои намерения. Я чувствую отчаяние в ее голосе, страх, и у меня возникает странное желание потянуться к ней и успокоить, заключить ее в свои объятия и сказать ей, что я мог бы быть добр к ней, если бы она дала мне шанс. Что это не обязательно должно быть таким язвительным. Что мы могли бы наслаждаться друг другом, пока похоть не перегорела, и тогда о ней позаботились бы.

Я пытался быть с ней нежным. Я испытывал терпение, насколько мог. И вот к чему это привело.

— Могу я винить тебя или нет, не имеет значения, Лиллиана. Ты моя жена. Ты бросала мне вызов снова и снова, а я был слишком снисходителен. Я подверг риску нас обоих, заставив тебя поверить, что это приемлемо. Что тебе это сойдет с рук. Теперь все меняется.

Я киваю ей.

— Раздевайся. По одному предмету одежды за раз.

Она пристально смотрит на меня.

— Ты, должно быть, неудачно пошутил.

Я не могу поверить, что мы ведем этот разговор.

— Я наставил на тебя пистолет две минуты назад. До этого ты наставила его на меня. Я думаю, мы закончили эту песню и танец о том, могу ли я сказать тебе раздеться или нет. Раздевайся, Лиллиана, или я раздену тебя сам, и это придется тебе не по вкусу.

Она скрещивает руки на груди, и я молю бога, чтобы я мог удивиться, когда она выплевывает:

— Нет.

— Отлично. — Я подкрадываюсь к ней двумя быстрыми, широкими шагами и хватаю ее за плечи, прежде чем она успевает метнуться прочь. Я удерживаю ее там, одной рукой сжимая ее руку, чтобы она не убежала, и тянусь за ножом в кармане.

Ее глаза расширяются, когда она видит это.

— Николай…

— Я говорил тебе, что тебе это не понравится. Теперь стой спокойно, или тебе это понравится еще меньше.

Я никогда раньше вот так не срезал с женщины одежду. Никогда не угрожал никому ножом, и я знаю, что Лиллиана чувствует угрозу, даже если у меня нет намерения резать ее. Я не знаю, что я чувствую по поводу странного трепета, который проходит через меня, когда я прижимаю нож к верху ее свитера, и того, как мой член подергивается в джинсах, когда я начинаю стаскивать его вниз. Я всегда был жестоким человеком. Эффективным, когда дело доходит до боли. Я хорошо выполняю свою работу для моего отца. Но мне это никогда не доставляло удовольствия.

Кончик ножа прижимается к плоти Лиллианы, и от ее вздоха мой член мгновенно напрягается. Я не собираюсь пускать кровь, но, когда я провожу по ней, появляется слабый румянец, и пульс подскакивает к горлу.

— Видишь, зайчонок? — Бормочу я, медленно разрезая свитер, обнажая ее обнаженную кожу дюйм за дюймом. — Я сдержан.

— Это твоя работа? — Выплевывает она, шипя сквозь зубы. — Запугивать женщин, чтобы они делали то, что ты хочешь?

Я смеюсь, низко и мрачно, опуская нож чуть ниже, обнажая внутренние изгибы ее грудей.

— Ты не хочешь знать, в чем заключается моя работа, малышка. Дело не в этом. Я не причиняю вреда женщинам.

— Ты делаешь мне больно.

— Нет, и я не собираюсь. — Я прижимаю кончик к ее коже немного сильнее и чувствую, как она вздрагивает. Небольшая часть меня задается вопросом, от страха это или от желания, и мысль о том, что это может быть последнее или даже и то, и другое, заставляет мой член набухать еще больше. — Если бы я хотел причинить тебе боль, Лиллиана, ты бы знала это. Я не причиню тебе вреда. И тот факт, что ты таковым меня считаешь, говорит мне о том, что ты недостаточно знаешь о мире, в который попала.

— В который ты меня втянул. — Она тяжело сглатывает. — Я не хотела быть частью всего этого.

— Может быть, и нет. Но ты всегда собиралась быть здесь. Я просто позаботился о том, чтобы твое знакомство с ним не закончилось твоей смертью.

Я опускаю нож, разрезая кремовую шерсть ее свитера до конца, и он разлетается в стороны. Я вижу изгибы ее грудей в светлом бюстгальтере, который она носит, бледную плоть ее подтянутого живота, и мне хочется протянуть руку и прикоснуться к ней. Я хочу провести руками по всему ее телу, поглотить ее, но это не то, для чего я здесь прямо сейчас. Она должна понять ситуацию, в которой оказалась.

— Не притворяйся, что тебе это не доставляет удовольствия. — Я хочу думать, что это не так. Но когда я делаю движение ножом, чтобы она стряхнула куски свитера, мой член снова дергается под тканью моих джинсов. Она не двигается, и я вздыхаю.

— Чем сложнее ты это делаешь, тем больше времени это займет, зайчонок, — говорю я ей, протягивая руку и стаскивая свитер. Тремя быстрыми движениями я разрезаю бретельки ее бюстгальтера, и он тоже спадает, оставляя ее обнаженной выше талии, стоящей в ногах нашей кровати. — Ты можешь сама снять джинсы, зайчонок. Или я начну с них.

Ее пальцы дрожат, когда она расстегивает пуговицу, ее взгляд прикован к ножу. Она рывком расстегивает их, спуская джинсовую ткань с бедер, и на этот раз оставляет трусики на себе не потому, что хочет подчиниться мне, я знаю, а потому, что не хочет быть полностью обнаженной, прежде чем я заставлю ее.

— Они следующие. — Я указываю на черный хлопок, и она сердито смотрит на меня. — Хорошо. — Я пожимаю плечами, делая шаг вперед, и она отшатывается.

— Ладно! — Ее пальцы зацепляются за пояс. — Я сниму их. Не… — она прикусывает губу, снова вздрагивая, когда смотрит на нож, и я не могу не задаться вопросом, испытывает ли она такое отвращение к нему, потому что он пугает ее, или потому, что он ей немного нравится. Я узнаю достаточно скоро.

Лиллиана спускает черные трусики с бедер, открывая мне остальную часть себя, и я получаю свой ответ, даже не прикасаясь к ней. Ее киска розовая и раскрасневшаяся, губы слегка припухли, и я вижу намек на ее возбуждение, поблескивающий по краям ее складочек, и не только потому, что в ней все еще осталась моя сперма с прошлого раза. Этой мысли достаточно, чтобы заставить меня напрячься. Мой член упирается в ширинку, и Лиллиана видит это, ее губы кривятся, когда она насмехается надо мной.

— Ты увлекаешься запугиванием женщин. Посмотри на себя. Ты сейчас чертовски тверд, после того как наставил на меня нож.

— У меня возбуждение от того, что я заставляю тебя раздеться. — Я свирепо смотрю на нее, складываю нож и убираю его обратно в карман, пока она пинком отбрасывает трусики. — Но, если ты хочешь проверить свою маленькую теорию, мы можем попробовать.

Она тяжело сглатывает, и я киваю.

— Хорошо. Ты начинаешь понимать, что болтовня в мой адрес не сделает это лучше. Теперь давай попробуем следующий шаг. — Я тянусь к пряжке своего ремня и вижу, как ее глаза расширяются. — Повернись и нагнись. Хватайся за подножку.

— Нет. — Ее нижняя губа дрожит. — Тебе было недостаточно трахать меня там, для тебя…

— Я не собираюсь трахать тебя. — Я выдергиваю ремень из петель своих джинсов, складывая в руке, и глаза Лиллианы расширяются.

— Николай! Ты не можешь…

— Я могу, — уверяю я ее. — И я собираюсь. Но если ты хочешь продолжать так произносить мое имя, пока я это делаю, я не буду жаловаться.

Я вижу, как ее подбородок выпячен, нижняя губа все еще дрожит, и, черт возьми, если это не заставляет мой член пульсировать и болеть. Я хотел, чтобы это было чисто наказанием, а не тем, чем я занимаюсь с женщинами, которым плачу в секс-клубах Чикаго. Тем не менее, мысль о том, чтобы увидеть ее покрасневшую задницу от моего ремня, заставляет мой член напрягаться, предварительная сперма стекает по моему стволу и пропитывает мои боксеры, когда я снова делаю ей знак повернуться.

Она качает головой, тяжело сглатывая, и я вздыхаю.

— Ты только делаешь себе хуже. — Я делаю шаг вперед, моя рука на ее плече, когда я решительно разворачиваю ее, толкая ее вниз, так что она наклоняется к краю кровати. — Хватайся за подножку и держись. Если ты пошевелишься, я найду способ привязать тебя к ней. Ты не выберешься из этого, зайчонок.

— Перестань называть меня так, — шепчет она дрожащим голосом, когда ее пальцы сжимаются на подножке. Я вижу, что она напугана, но мне трудно думать о чем-то другом, кроме того, как чертовски великолепно она выглядит, вот так наклонившись, изгиб ее спины и наклон ее задницы создают самую красивую гребаную картинку, которую я когда-либо видел, припухшие губки ее киски выглядывают между бедер. Я все еще вижу перламутровые капли моей спермы между этими розовыми складочками и свежее, блестящее возбуждение, которое говорит мне, что что-то в этом тоже возбуждает ее.

— Считай, зайчонок — говорю я ей. — Если ты будешь слушаться меня и не будешь сопротивляться, я остановлюсь на двадцати.

— Двадцать? — Выдыхает она, и я делаю шаг за ней, все еще достаточно далеко, чтобы видеть идеальный вид на нее сзади, но в состоянии дотянуться до нее ремнем. — Николай, пожалуйста…

— Теперь слишком поздно умолять, малышка.

Я не опускаю ремень так сильно, как мог бы, при первом ударе. Она все равно дергается на месте, испуская вздох, когда кожа касается ее бледной плоти, оставляя след, который заставляет мой член дернуться, видя красную полосу, оставшуюся позади. Она больше ничего не говорит, и я замолкаю в ожидании. Когда больше ничего не приходит, я качаю головой.

— Я сказал тебе считать, Лиллиана.

— Пошел ты, — выплевывает она, и я вздыхаю.

— Лиллиана, я буду продолжать делать это до тех пор, пока ты не начнешь считать. И дальше будет двадцать. Если ты заставишь меня ждать слишком долго, я начну увеличивать это число. — Я протягиваю руку, провожу пальцами по оставленной отметине, и она вздрагивает от моего прикосновения. — Ты не можешь бороться с этим, маленький кролик. Ловушка причиняет меньше боли, когда ты перестаешь извиваться.

Она медленно, прерывисто вздыхает, ее пальцы сжимают деревянную подножку. Когда я снова опускаю ремень, она снова ахает, но на этот раз шепчет:

— Один.

— Хорошая девочка. — Я опускаю ремень с противоположной стороны.

— Два.

Она продолжает считать, а я опускаю кожу снова и снова, наблюдая за рисунком, который она оставляет на ее идеальной плоти. К пяти я слышу, как она начинает хлюпать носом во время счета, а к десяти она плачет. Но к двенадцати я могу сказать, что происходит что-то еще, то, что я подозревал с того момента, как разрезал ее свитер.

Она мокрая. Я вижу, как возбуждение начинает стекать по ее бедрам, ее киска еще более набухла и покраснела, на оттенок светлее, чем ее покрасневшая задница. И когда я опускаю ремень для четырнадцатого удара, тихий вскрик, который она издает, заканчивается стоном.

— А, вот и мы, зайчонок. — Я протягиваю руку, нежно проводя пальцами по оставленным мной отметинам. — Тебе это нравится, не так ли? Это больно, но и приятно.

Лиллиана качает головой, и это меня не удивляет. Она никогда не собирается в этом признаваться. Но она не может скрыть это от меня, так же, как и свое возбуждение в постели.

— Это нормально, когда тебе это нравится, малышка. — Я снова опускаю ремень, мой член дергается, когда она, задыхаясь, досчитывает до пятнадцати. — Начни стонать для меня, зайчонок. Позволь мне услышать, как сильно тебе нравится, когда мой ремень касается твоей красивой кожи.

Она возмущенно качает головой, ее челюсти сжаты. С того места, где я стою, я вижу, как она напряжена.

— Ты не сможешь скрыть это. — Я опускаю ремень, чувствуя еще один прилив возбуждения, когда она издает шестнадцатый стон. — В конце концов, тебе придется признать это, девочка.

Она снова качает головой, единственный звук, который она издает, это хриплые стоны, когда она отсчитывает каждый удар, снова и снова, пока все мое тело не начинает пульсировать от желания. Я знаю, что не должен прикасаться к ней, когда закончу, что речь идет не о том, чтобы трахнуть ее, и она не захочет, чтобы я этого делал, но я достигаю двадцатого удара и смотрю вниз на ее дрожащее тело, на ее набухшую киску, истекающую возбуждением, и я чувствую, как нить моего самоконтроля ослабевает.

Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо было так тяжело. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо нуждался в чем-то так сильно, как мне нужно быть внутри нее. И когда она отпускает подножку, отворачиваясь от меня, прежде чем я скажу ей, что она может, что-то щелкает. Я опускаю ремень на ее бедро.

— Я говорил тебе, что ты можешь двигаться? — Я рычу, мой голос мрачен и убийственен, и она издает тихий вскрик.

— Положи руки обратно на кровать. Раздвинь ноги.

— Николай…

Я должен был услышать мольбу в ее голосе, насколько ее голос отличается от прежнего. Неповиновение ушло, сменившись трепетным страхом. Сейчас она умоляет меня, умоляет так, как я надеялся, что она будет умолять меня продолжать, не останавливаться. Но я уже не слушаю ее. Во мне вскипает разочарование, смешанное с похотью, и я переступаю черту, за которую поклялся себе не переступать.

— Раздвинь ноги, Лиллиана.

Ее ноги раздвигаются, ее руки хватаются за изножье кровати, и я хочу увидеть, как она кончает от ремня. Я хочу, чтобы она развалилась для меня на части, прежде чем я вонжусь в нее своим членом, и я опускаю кожу на внутреннюю сторону ее влажных бедер, больше не прося ее считать. Я вижу, как ее киска сжимается, открытая и уязвимая для меня, когда ее ноги, вот так раздвинуты, и я вижу по тому, как подергиваются мышцы ее бедер, что она близко.

— Кончай, не прикасаясь к себе, Лиллиана, и я не буду опускать этот ремень на твой прелестный маленький клитор. Потому что, когда я это сделаю…

— Николай, нет… — она выдыхает мольбу, ее голова поворачивается, эти огромные голубые глаза смотрят на меня со страхом. — Ты не можешь… я не могу…

— Ты можешь. — Я снова защелкиваю ремень на ее бедре, вижу, как выгибается ее спина, и слышу ее беспомощный стон. — Кончи для меня. Я знаю, ты можешь это сделать.

— Николай, пожалуйста…

Она не умоляет о большем. Но это все, что я слышу. Я быстро трижды прижимаю ремень к ее набухшей киске, влажный звук наполняет комнату, и Лиллиана вскрикивает, ее колени подгибаются, когда она жестко кончает.

Я сбрасываю ремень, мокрая кожа падает на пол, когда я расстегиваю джинсы, мой член едва выходит наружу, прежде чем я хватаю ее за покрасневшую задницу и вонзаюсь в нее так сильно, как только могу. Это первобытно, по животному, все рациональные мысли в моей голове исчезли, когда я вонзаю в нее каждый дюйм своего члена, и ее крик только разжигает похоть, пульсирующую в моих венах.

Она охуенная. Горячая, влажная и тугая, все еще сжимается и трепещет вокруг моего члена после ее оргазма, и я знаю, что долго не протяну. Удовольствие неописуемо, ощущение, от того, как она сжимает меня, как вскрикивает при каждом толчке, ее рот открыт в мольбе, которая заканчивается моим именем. Я сжимаю ее задницу, чувствуя рубцеватую плоть под своими ладонями, воспоминание о том, как мой ремень ударялся о ее изгибы, влажный звук, с которым он ударялся о ее клитор, когда она кончала, это толкает меня к краю быстрее, чем я надеялся.

Мой член набухает и твердеет, извергаясь в нее, когда я вхожу в нее еще раз, толкаясь так сильно, как только могу. Я трахаю ее так как всегда хотел, жестко и быстро, продолжая трахать ее, не щадя ее, выпуская в нее струю горячей спермы за струей, видя, как она размазывается по моему члену, пока я вдалбливаюсь в нее, пока моя эрекция не начинает смягчаться.

Я выхожу из нее, тяжело дыша, и она поворачивается ко мне, прежде чем я успеваю перевести дыхание, как будто она ждала этой возможности. У меня даже нет времени попытаться схватить ее, прежде чем она бросается на меня, царапая ногтями мое лицо.

ЛИЛЛИАНА

Он потерял контроль. Я знаю, что это так. Но и я тоже.

Все эмоции последних полутора часов или около того: страх, гнев и нежелательное возбуждение, боль и удовольствие, сплетенные воедино, которых я не хотела, все это накатывает в тот момент, когда я чувствую, как он выскальзывает из меня, и я разворачиваюсь, бросаясь на него, как разъяренная кошка, выпустив когти и царапая ему лицо.

Он уклоняется, пытаясь увернуться от моей руки, но я не останавливаюсь. Я чуть ли не вою на него, когда атакую, царапаю ногтями его щеку, другой рукой шлепаю его, накидываясь в ярости. Когда он пытается схватить меня, из меня вырывается звук, сумасшедший крик, и я вижу кровь на его лице, на груди, где я его поцарапала.

— Пошел ты нахуй! — Кричу. — Пошел ты, пошел ты! Я сказала тебе, что не хочу этого! Я не хочу быть твоей женой. Я не хочу оставаться. Я не хочу ничего из этого…

Слова замолкают, слезы текут по моему лицу, когда я снова даю ему пощечину, впиваясь ногтями в его руку. Следующим я собираюсь взять его член, и я думаю, он знает это, потому что быстро отступает, отбиваясь от меня, и направляется к двери.

— Поговорим с тобой, когда ты успокоишься, — удается ему увернуться, его рука нащупывает замок, и я издаю странный, пронзительный смешок, чувствуя, как будто все мои нервы на пределе.

— Я больше никогда не хочу с тобой разговаривать! Придурок! — Кричу я, и Николай быстро отступает, поднимая одну руку, чтобы оттолкнуть меня, когда он чуть приоткрывает дверь.

Я пытаюсь сбежать. Я забыла, что я голая, у меня все болит от порки, которую он мне устроил, и от того, как он трахал меня потом, его сперма все еще стекает по моим бедрам. Я забыла обо всем, кроме своего желания уйти, и пытаюсь пройти в дверь вслед за ним, мои пальцы чуть не врезаются в нее, когда он закрывает ее, и я слышу звук замка позади него.

— Мы поговорим позже, когда ты успокоишься, — повторяет он через дверь, и я снова кричу, ударяя в нее кулаками.

— Пошел на ты хуй! — Я визжу, и на этот раз от него не слышно ни колкости, ни замечания о том, как он покажет мне, что значит трахаться с ним, или чего-то подобного. Я слышу его удаляющиеся шаги по коридору, и я снова и снова колочу кулаками в дверь, как в зеркале той первой ночи, которую я провела в особняке его отца, плача и вопя.

Я потеряла всякий контроль, и я знаю это. Наказание сломало что-то внутри меня, и я задыхаюсь, когда рыдания берут верх, и я падаю на пол, плача сильнее, чем когда-либо за долгое время. Я в ловушке. Я никогда не чувствовала себя такой загнанной в ловушку, и теперь я знаю, что Николай сделает со мной, если я разозлю его. Что он может сделать со мной.

Он заставил меня кончить. Отшлепал меня ремнем между ног, и я кончила из-за этого. Что со мной не так?

Тихий голос говорит, что все в порядке. Что у меня есть излом, вот и все. Что-то, о чем я не знала, потому что как я могла, учитывая то, как я выросла? Я никогда не знакомилась ни с чем подобным. И тут же возражающий голос, говорит, что все это прекрасно, но не имеет значения, что это возбудило меня. Проблема не в том, что мне это понравилось. Дело в том, что Николой заставил меня, чтобы мне это понравилось.

Я наставила на него оружие. Что, по моему мнению, он собирался сделать, если одержит верх? И как, по моему мнению, это должно было произойти на самом деле?

Я не знаю, как долго я сижу там и плачу. К тому времени, как мне удается подняться с пола, на улице уже темно, а Николай так и не вернулся. Я не знаю, как долго он планирует оставлять меня здесь, или собирается ли он приносить мне еду, но я не слышала его шагов.

Я медленно встаю. Все мое тело болит, моя задница натерта и болит от порки, и я хочу в душ. Я ковыляю в смежную ванную, включаю воду настолько горячую, насколько могу это выдержать, и залезаю в нее, слезы снова текут из моих глаз, когда брызги обжигают мою истерзанную кожу.

Я смываю с себя все его следы, какие возможно, пока вся я не становлюсь розовой и чувствую себя разбитой. Я остаюсь в душе, до тех пор, пока вода не остывает, и пытаюсь придумать, что собираюсь делать дальше.

Я планировала сбежать. Я не заботилась о том, чтобы причинить ему боль, даже не планировала стрелять в него, если только он не собирался остановить меня, хотя он, конечно, это сделал, и мне все еще не удалось его застрелить. Но суть в том, что я на самом деле не хочу убивать Николая. Я хочу выбраться отсюда. И мой лучший шанс все еще здесь, пока мы в коттедже, а не в городе.

Как только мы вернемся в Чикаго, я никуда не денусь. Вокруг него все время слишком много охраны и, несомненно, вокруг меня тоже будет охрана, чтобы я не сбежала, когда его не будет рядом возможно, даже швейцар в его пентхаусе, и слои телохранителей, через которые нужно пройти, а здесь только он и я.

Комната заперта. Как, черт возьми, я думаю, мне удастся сбежать? Николай не собирается давать мне ни дюйма свободы действий после этого. Я не удивлюсь, если утром он отвезет нас обратно в Чикаго. Наш “медовый месяц” испорчен, и он не захочет рисковать, чтобы я попробовала что-то еще.

Если я собираюсь сбежать, то это должно произойти сегодня вечером.

Я выхожу из душа, медленно формулируя в голове новый план, пока вытираюсь и надеваю чистые джинсы и другой свитер потолще. У меня есть кожаная куртка на флисовой подкладке, и я кладу ее на кровать, пока нахожу пару ботинок, каждые несколько секунд поглядывая на дверь на случай, если войдет Николай. Я не хочу, чтобы он понял, что я замышляю.

Наклонившись, я выглядываю в окно, чтобы посмотреть, как далеко находится спальня. Трудно оценить в темноте, когда свет падает только с фасада дома, но я знаю, что нахожусь на втором этаже. Вопрос только в том, смогу ли я спуститься, не причинив себе вреда. Как только я начну свой план, я должна действовать быстро. Если Николай войдет и поймает меня, станет очевидно, что я делаю. И тогда…

Я содрогаюсь при мысли о том, как бы он, вероятно, отреагировал. При мысли о том, что он снова меня накажет. Но я не совсем уверена, что это просто дрожь страха. У меня нет времени анализировать, почему его наказание возбудило меня. Почему к тому времени, когда счет дошел до пятнадцати, я почувствовала, как меня окатывает тот же тугой жар, который я чувствую, когда он прикасается ко мне. Почему я не могу не кончать каждый раз, когда он что-то делает со мной.

Я должна убираться отсюда.

Я роюсь в шкафу в поисках запасных простыней. Так быстро, как только могу, я снимаю постельное белье, связывая его вместе, пока у меня не получается длинная веревка из сшитой ткани. Прямо сейчас я чувствую себя нелепым, очевидным персонажем, собирающимся вылезти из окна по веревке, сделанной из простыней, но, если это работает, почему меня это волнует? Если я могу уйти, не имеет значения, как я это сделаю.

Он не подумал закрыть окна. Я медленно открываю их, готовая остановиться, если услышу скрип, но они хорошо смазаны и за ними ухаживают. Окно скользит вверх, врывается порыв холодного воздуха, и я дрожу, когда тянусь за простынями, привязанными к столбику кровати.

Пошел ты, Николай, я думаю в последний раз, и начинаю вылезать из окна.

Я сразу понимаю, что это не так просто, как кажется. У меня есть абонемент в спортзал или был, но беговая дорожка и несколько легких упражнений на бицепс пять раз в неделю, это не подготовка к попыткам бесшумно спуститься по стене дома, удерживая вес собственного тела, такой, какой он есть. На краткий, ужасающий момент я уверена, что поскользнусь и упаду на землю со второго этажа или я собираюсь поднять такой шум со стороны дома, что Николай выйдет и найдет меня прежде, чем я смогу убежать.

Я задерживаю дыхание, вцепляясь в простыни, молясь всем, кто может слышать, чтобы они не разорвались и стараюсь двигаться как можно тише. Я больше не делаю вдоха, пока не дойду до конца веревки. Между мной и землей все еще есть пространство, но, похоже, этого недостаточно, чтобы причинить мне вред. Я делаю еще один вдох, сворачиваясь калачиком, и позволяю себе упасть.

Из меня вышибло весь воздух, когда я ударилась о замерзшую землю. Это было невысоко, но мое плечо и бедро ударились о ледяную грязь, и острой боли почти достаточно, чтобы заставить меня вскрикнуть. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы остановиться, чувствуя вкус крови, и секунду лежу так, размышляя, стоит ли это того.

Я могла бы подождать, пока Николай найдет меня. Он бы снова наказал меня, но прямо сейчас я не знаю, смогу ли двигаться. Боюсь, я что-то сломала. Я медленно шевелю пальцами рук и ног. Я пытаюсь подняться и, к своему облегчению, понимаю, что ничего не сломано. Я просто вся, вероятно в синяках и ссадинах, и я с трудом поднимаюсь на ноги, понимая, когда ко мне возвращается дыхание и проясняется зрение, что начинается снег.

Не просто легкий снег. Начинается сильный снегопад.

Еще один шанс, Лиллиана. Возвращайся и извинись. Скажи Николаю, что тебе жаль. Спи в теплой постели. Да, это будет рядом с ним. Да, он трахнет тебя. Но так ли это плохо? Он заставляет тебя кончать. Просто будь хорошей женой, и все будет не так плохо.

Я не могу этого сделать. Я не могу заставить себя вернуться. Сколько я себя помню, я проходила через все, что пережила, говоря себе, что в конце этого свобода, пока я могу выживать. Теперь у меня есть путь к этому. Я не знаю, как далеко отсюда до дороги. Но я начинаю удаляться от дома, направляясь к деревьям, надеясь, что это даст мне достаточно укрытия, чтобы Николай не смог увидеть, куда я пошла. Я понятия не имею, сколько времени потребуется ему, чтобы понять, что я ушла.

К тому времени, как я немного углубляюсь в деревья, снегопад усиливается. Поднялся ветер, пронизывающий насквозь кожаную куртку и свитер, и я обхватываю себя руками, дрожа, когда углубляюсь в лес. Мне нужно найти дорогу, но к настоящему времени свет в доме исчез, и я не совсем уверена, с какой стороны я пришла.

Блядь. Я останавливаюсь, оглядываясь по сторонам, пытаясь сориентироваться. В лесу кромешная тьма, если не считать лунного света, пробивающегося сквозь деревья, а я не захватила с собой никакого источника света. Снег не прекращается, и чем сильнее он падает, тем больше я понимаю, какой глупой была эта идея.

Мне чертовски холодно. Как только я останавливаюсь, я понимаю, насколько здесь холодно и мне кажется, что температура падает. Я ничего из этого не продумала, у меня не было времени, чтобы это обдумать, но до меня начинает доходить, насколько это ужасная ситуация.

Ладно. Я попытаюсь найти дорогу обратно к дому. Я перевожу дыхание, пытаясь найти свои следы, но снег падает так сильно, что следы уже заметены. Я окружена деревьями, которые все выглядят одинаково, в белом лесу, и даже если бы я могла видеть звезды, я бы не знала, что, черт возьми, с этим делать.

Я заблудилась. От этой мысли меня пронзает холодная волна паники. Сейчас меня трясет не только от низких температур, но и от страха, и я пытаюсь успокоиться, помнить, что чем больше я паникую, тем больше вероятность, что я отсюда не выберусь. Но я не уверена, что это больше имеет значение.

Я начинаю пытаться вернуться в том направлении, откуда, как мне кажется, я пришла, но проходит всего несколько минут, прежде чем я понимаю, что это невозможно. У меня нет способа узнать, какой путь правильный. Я не могу найти дорогу обратно к дому для того, чтобы вернуться и попросить прощения у Николая, если бы захотела.

Я собираюсь здесь умереть. Осознание этого поражает меня не так сильно, как я думаю. Я не смогу выбраться отсюда, я почти уверена. У меня нет способа согреться. В конце концов, я засну, и из всего, что я знаю о воздействии что, по общему признанию, не так много, я не проснусь.

Часть меня не совсем уверена, что это так уж плохо. Может быть, это лучше, чем быть замужем за Николаем, проведя остаток своей жизни в роли жены наследника Братвы. Когда я думала, что меня отдают на растерзание Пахану, я знала, что могу не выбраться оттуда живой. Это просто другая версия этого. Возможно, я никогда не должна была выбраться из этого живой.

Замерзнуть до смерти, вероятно, лучше, чем то, что случилось бы со мной в этом сценарии.

Я продолжаю идти, потому что мне хочется сдаться и просто остановиться. Я продолжаю надеяться, что деревья уступят место более четкой тропинке, дороге, виду на шоссе. Этого не происходит. В какой-то момент мне кажется, что я хожу по кругу, но на самом деле нет способа определить. В конце концов, я слишком устала, чтобы продолжать идти. Я не знаю, насколько уже поздно или как долго я шла, но мои ноги сводит от холода. Я спотыкаюсь и почти падаю, и какая-то часть меня просто… сдается. Я опускаюсь на снег, сворачиваясь в калачик, и в ужасе думаю, сколько времени нужно, чтобы замерзнуть до смерти.

Я нахожусь где-то на грани потери сознания, когда чувствую, что меня поднимают в воздух. Смутно я задаюсь вопросом, похоже ли это на смерть, может быть, это какое-то ощущение пребывания вне своего тела, но мне кажется, я чувствую сильные руки вокруг себя, твердость широкой груди у моей щеки, тепло, проникающее в меня. Этого недостаточно, чтобы вернуть меня к сознанию. Тем не менее, я смутно осознаю это в последние мгновения перед тем, как надвигается темнота… и больше ничего не остается.

НИКОЛАЙ

Я проклинаю себя в тот момент, когда понимаю, что она ушла из дома.

Как я мог не подумать, что она найдет способ попробовать еще раз? У нее хватило наглости держать меня на мушке, и после того, как я ее наказал, вполне логично, что она придумала какой-то план б. Но я не ожидал, что она вылетит в гребаное окно. И с веревкой из простыней. Она не смогла бы выбрать более банальный способ сделать это, даже если бы попыталась. Это было бы смешно, если бы это не означало, что она на холоде, одна и, вероятно, заблудилась.

Я должен пойти за ней, и впервые я проклинаю не только себя, но и отсутствие охраны или вообще кого-либо еще здесь, со мной. У меня нет никакой помощи, никого, кто мог бы помочь выследить ее. И если я не буду осторожен, я тоже там заблужусь.

Надвигается метель. Я знал это из прогноза погоды до того, как поднялся проверить, как она, и обнаружил, что окно открыто, а в комнате холодно, из него свисает самодельная веревка. Я был в процессе подготовки дома к этому, убедившись, что с нами все будет в порядке, если отключат электричество, прежде чем пойти посмотреть, спит ли она.

Я наполовину надеялся, что найду ее на земле снаружи. Она была бы ранена, если бы упала, но это было бы лучше, чем заблудиться в лесу во время надвигающейся бури. Как бы то ни было, у меня нет выбора, кроме как надеяться, что я смогу найти ее, даже если ее следы уже замело.

Я беру с собой несколько пригоршней красных пластиковых лент, распихиваю их по карманам пальто после того, как укутываюсь и выхожу в сарай, прихватив с собой винтовку на всякий случай. Я сомневаюсь, что в такую погоду на улице будут опасные животные, но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Я также прихватил с собой второе пальто, чтобы укутать ее, если она вышла на улицу без куртки. Я не думаю, что она настолько глупа, но я не могу быть уверен. Она была расстроена, когда я ушел от нее, и я понятия не имею, какие еще иррациональные решения она могла принять.

Я должен был подумать об этом. Мне следовало быть с ней более осторожным. Сожаление обжигает настолько, что оно согревает меня, когда я выхожу на холод, обвязывая ветви деревьев красными полосками пластика, чтобы отметить свой путь. Снег падает густо и тяжело, и нет никаких шансов, что я смогу просто повторить свои шаги на обратном пути. Сильный ветер дует на меня и обжигает царапины на моем лице, там, где Лиллиана вцепилась в меня когтями.

Пройдет немало времени, прежде чем я найду ее, достаточно долго, чтобы я испугался, что не смогу или что, когда я найду, будет слишком поздно. Когда я, наконец, замечаю фигуру на снегу, уже наполовину покрытую толстым слоем снега, я ускоряю шаг, сердце бьется у меня в горле, когда я подхожу к ней.

Моя Лиллиана. Она почти без сознания, когда я тянусь к ней, осторожно беру ее на руки, ее голова откидывается набок с тихим стоном, когда я прижимаю ее к своей груди. Она холодная на ощупь, и я иду так быстро, как только могу, по тропинке, которую оставил позади, обратно к дому. К тому времени, как я возвращаюсь в дом, Лиллиана без сознания, ее голова на моем плече. Это моя вина, это все, о чем я могу думать, когда вношу ее в дом, несу в спальню и укладываю поверх одеял.

У нее все еще есть пульс, но он неглубокий. Я укрываю ее, иду в ванную, чтобы нагреть мочалку, возвращаю ее, чтобы осторожно промокнуть ей лоб и щеки. Я знаю, что мне нужно медленно разогревать ее, но в остальном я не совсем уверен, что делать.

Ей нужен врач. Как только у меня появляется эта мысль, гаснет свет.

Блядь. В доме есть резервный генератор, но он не включается. Я был в процессе двойной проверки всего, когда понял, что она ушла, и теперь я разрываюсь между тем, чтобы спуститься вниз и попытаться выяснить, что с этим случилось, и остаться здесь с ней. У меня растет страх, что если я оставлю ее хотя бы на мгновение, то вернусь и обнаружу, что она мертва.

Предполагалось, что все будет не так. Я иду к шкафу для белья в прихожей за новыми одеялами, чтобы накинуть на нее. В комнате темно, поэтому я включаю фонарик на своем телефоне и отправляюсь на поиски походного фонаря и свечей, чтобы зажечь их. Это ненадолго отвлекает меня, но проходит недостаточно времени, прежде чем мне не остается ничего другого, как сидеть рядом с Лиллианой в тусклом свете, чувствуя сокрушительное давление вины, давящей на меня.

Она мне небезразлична. Чертовски трудно это осознать, но за то короткое время, что мы провели вместе, она сумела заставить меня думать о ней больше, чем когда-либо о ком-либо. Если бы она проснулась и услышала это, я бы перечислил все причины: ее выдержку даже перед лицом обстоятельств, которые привели бы в ужас большинство людей, ее жесткость, даже ее остроумие несмотря на то, что это часто направлено против меня. Если бы она смогла преодолеть свое негодование по поводу обстоятельств нашего брака, она была бы такой женщиной, которая стала бы мне лучшей женой, чем я когда-либо мог ожидать.

Я хотел трахать ее до тех пор, пока мне не надоест, а затем оставить ее в качестве избалованного трофея, чтобы забегать, когда мне понадобится жена под руку. Но она могла быть гораздо большим, чем это. Она умна и хорошо образована, сообразительна, ее нелегко напугать, и она могла бы быть настоящим партнером. Такую жену таким мужчинам, как я, не часто выпадает возможность найти.

Я не думал, что хочу этого. Я никогда даже не представлял себе этого. Я всегда представлял свою жизнь прожитой на моих собственных условиях, а не разделенной поровну с кем-то. Но за очень короткое время Лиллиана сделала больше, чем просто проникла мне под кожу и заставила меня вожделеть ее. Она заставила меня заботиться.

Если честно, что-то в ней заставило меня забеспокоиться с того момента, как я ее увидел, как бы нелепо это ни звучало. Я не из тех мужчин, которые когда-либо верили во что-то подобное. Но она поразила меня с того момента, как вошла в кабинет моего отца, не только своей красотой, но и своим присутствием. Ее отказ позволить моему отцу, или мне, или кому-либо еще сломать ее, поражал меня.

Пока я не сломал ее.

Ту самую женщину, о которой я сейчас понимаю, что забочусь больше, чем когда-либо о ком-либо в своей гребаной жизни. И я в ужасе, что может быть слишком поздно. У меня такое чувство, что она, скорее всего, все равно не простит меня, что бы я ни сказал или ни сделал, если она переживет это. Она, похоже, не собиралась прощать меня до того, как я наказал ее, и не испортил ситуацию. Но есть шанс узнать, только если она выживет.

Через некоторое время в комнате становится достаточно холодно, чтобы я забрался к ней в постель, забираясь вместе с ней под груду одеял, все еще полностью одетый, в попытке согреть нас обоих. И именно тогда я понимаю, что, хотя ее кожа была холодной на ощупь раньше, когда я привел ее в дом, сейчас она вся горит.

Стараясь выпускать как можно меньше тепла, я снова встаю, на этот раз собираюсь намочить мочалку прохладной водой. Она издает еще один из тех тихих стонов, когда я провожу ей по ее лбу и щекам, и я ловлю себя на том, что скучаю, когда эти стоны были по другой причине. Не из-за дискомфорта, а из-за удовольствия, которое доставлял ей я. Удовольствие, которым она не позволяла себе наслаждаться в полной мере.

Во мне нарастает разочарование, когда я сижу там, охлаждая ее лицо тканью, все еще пытаясь согреть ее, наблюдая, как она дрожит под грудой одеял, время от времени пытаясь заставить ее сделать глоток воды. Мне никогда не нужно было ни о ком заботиться. Мой бизнес всегда был прямо противоположен этому, разделять людей, а не собирать их вместе. В этой ситуации я в полной растерянности.

Лиллиана единственный человек, которого я когда-либо хотел защитить, кроме, Марики. И в этот момент я понимаю, насколько я совершенно беспомощен, чтобы сделать это в любой ситуации, которая не требует насилия. Я думал, что был ее лучшей надеждой.

Но теперь я вижу, что она заслуживает гораздо лучшего, чем я.

ЛИЛЛИАНА

Когда я начинаю приходить в сознание, я понимаю, что никогда в жизни не чувствовала себя так дерьмово.

Комната наполнена туманным рассветным светом, когда мои глаза распахиваются, и я понимаю, что в постели со мной кто-то есть. На мне столько одеял, что это неудобный вес, и я вся в поту.

Я поворачиваюсь в сторону, оглядываясь, чтобы понять, что это Николай, пристроившийся рядом со мной и спящий, склонив голову набок. Он выглядит измученным даже во сне: фиолетовые круги под глазами, лицо немного бледнее обычного. Я вижу наполовину зажившие царапины на его лице, в тех местах, куда я вцепилась в него когтями, прежде чем он вышел из комнаты.

Я медленно пытаюсь принять сидячее положение. Я чувствую себя слабой и опустошенной, как котенок, пытающийся ходить, и мне удается преодолеть примерно четверть пути, прежде чем я падаю обратно на подушки.

По комнате разбросаны походный фонарь и свечи, сейчас все задуты. Когда я поднимаю голову, чтобы выглянуть из окна рядом с кроватью, я вижу простор белого снега, который покрывает все в пределах видимости. Рядом со мной Николай начинает шевелиться. Его глаза распахиваются, а затем широко раскрываются, когда он видит, что я проснулась.

— Лиллиана!

То, как он произносит мое имя, поражает меня. Это звучит…счастливо. С облегчением. Как будто он ждал этого момента, затаив дыхание.

— Что случилось? — Слова вырываются с трудом, как будто мой язык работает не совсем правильно, а челюсть болит, как будто я сжимала ее в течение нескольких дней.

Николай проводит рукой по волосам, выпрямляясь. Я никогда не видела его таким неопрятным, по-прежнему одетым в джинсы, толстый свитер и тяжелую рабочую куртку.

— Ты заблудилась в лесу, — медленно говорит он, его пристальный взгляд скользит по мне так, как я никогда раньше не видела. Он оценивающий, но не похотливый. Как будто он пытается убедиться, что со мной все в порядке.

— Я помню это. — Я провожу рукой по лицу, пытаясь вспомнить остальное. — Кажется, я потеряла сознание?

— Ты была близка к этому, когда я нашел тебя. Я принес тебя обратно в дом и попытался согреть. Отключилось электричество, на самом деле его все еще нет и резервные генераторы не работают. Не смог вызвать врача.

— Ты пошел за мной? — Я не уверена, почему именно это меня удивляет. Я ценное имущество, как и все остальное, чем он владеет. Он вряд ли позволил бы, чтобы меня украли, или повредили, или я сбежала. Но я полагаю, часть меня думает, что он мог бы чувствовать, что избавился от меня, если бы я умерла там, в снегу.

— Конечно, я пошел за тобой. — К моему удивлению, он протягивает руку, нежно убирая спутанные волосы с моего лица. — Я не собирался позволить тебе умереть, Лиллиана.

То, как он произносит мое имя, все еще звучит нежно. Я не знаю, что с этим делать.

— Я сожалею о том, что произошло, — медленно говорит он. — Раньше я был… слишком груб с тобой. Я позволил этому выйти из-под контроля. Я не могу выразить тебе, как сожалею…

— Это ничего не меняет. — Я обхватываю себя руками, отстраняясь от его прикосновений. На мгновение я забыла о наказании. Я забыла обо всем, кроме того факта, что он пришел за мной, что он выглядит так, как будто почти не спал, ожидая, когда я проснусь. Я забыла, кто на самом деле мой муж. — Как долго я была в отключке?

— Прошло два дня. У тебя была высокая температура. Я подумал… — Николай сглатывает, и мне кажется, я вижу настоящее сожаление на его лице. Я должна напомнить себе, что это ничего не значит. Что он лжец, человек, который заманил меня в ловушку и причинил мне боль. — Я думал, у тебя ничего не получится.

— Ну, я жива. Я тяжело сглатываю, стараясь не думать о том, как близко я действительно могла быть к смерти. Там, в снегу, измученная и безнадежная, я сумела убедить себя, что все было бы не так уж плохо. Теперь эта идея наполняет меня холодным, парализующим ужасом.

— Я чувствую себя ужасно. Мне нужно в ванную. И в душ. Питание снова включено?

Николай качает головой.

— Нет. Но я могу подогреть немного воды на походной плите, чтобы ты могла умыться, если хочешь.

В моем горле закипает смех, который, как мне кажется, может перерасти в истерику, если я его выпущу. Все это кажется смутно невероятным, мысль о том, что Николай, могущественный, богатый наследник Васильевых, собирается нагреть воду на плите, чтобы я могла обтереться губкой, потому что мы застряли посреди леса.

Он встает, с трудом потягиваясь.

— Я принесу тебе что-нибудь поесть.

Я смотрю, как он уходит, все еще чувствуя, что все это какая-то лихорадочная галлюцинация. Как мы здесь оказались? Из-за него трудно ненавидеть его. Он был таким с тех пор, как мы пришли в хижину, за исключением того момента, когда он отшлепал меня, напоминаю я себе. Но даже это…

Я отгоняю мысль о том, как он заставил меня кончить с ремнем. Как чертовски приятно было чувствовать, как он входит в меня, даже несмотря на то, что я не хотела этого, я не хотела, действительно не хотела. Как с ним всегда так чертовски хорошо?

Николай готовит для меня горячую воду и батончики мюсли, в точности как он и обещал, оставляя горячую воду в ванной, чтобы я могла немного побыть наедине. Это поражает меня, потому что я не ожидала, что он будет таким вдумчивым.

— Я буду здесь, когда ты закончишь, — говорит он мне, и я чувствую на себе его взгляд, когда иду в ванную, но это не кажется таким похотливым, как обычно.

Чего я действительно хочу, так это принять ванну или горячий душ, просто погрузиться в горячую воду на столько, на сколько это возможно, и смыть всю боль, чтобы действительно почувствовать тепло до костей, но ничего не заставляет меня чувствовать себя лучше.

Я снимаю одежду, в которой меня лихорадило несколько дней, дрожу, когда тянусь за мочалкой и быстро вытираюсь губкой. Я заворачиваюсь в махровый халат, все еще дрожа в холодной комнате, и мою волосы остатками воды, пока она еще слегка теплая.

Николай ждет меня в спальне, в точности как он и сказал. Он указывает на стакан воды рядом с кроватью.

— Выпей немного. Я поил тебя как мог, пока ты была без сознания, но это было тяжело.

Я киваю, беру стакан и делаю глоток. Между нами возникает странная неловкость, которой никогда раньше не было. Я не узнаю эту версию Николая, и я не совсем уверена, что он сам узнает ее. Он пытается заботиться обо мне, и я не думаю, что он знает как.

Наступает долгое молчание, а затем, когда я ставлю стакан на стол, он протягивает руку, убирая прядь мокрых волос с моего лица.

— Я думал, ты умрешь, — тихо говорит он, как будто убеждает себя, что я все еще жива, и я не знаю, что с этим делать.

Я знаю еще меньше, что с этим делать, когда его рука нежно прижимается к моему лицу, притягивая меня к себе, когда он наклоняет свой рот к моему. Он никогда раньше так меня не целовал. Это мягко и медленно, его губы касаются моих, как будто он беспокоится, что я могу сломаться. Я знаю, что должна отстраниться, сказать ему, что я его не хочу, но меня никогда раньше так не целовали, и мне это нравится. Где-то в глубине души я знаю, что должна быть в ужасе от этого, но его губы приятны на ощупь. Они мягкие и теплые, его пальцы скользят по моей скуле, когда он обхватывает ладонями мое лицо. Я бессознательно наклоняюсь, мои руки погружаются в теплую шерсть его свитера, когда его язык скользит по моей нижней губе.

Николай стонет, обе его руки скользят по моим волосам, когда его язык проникает в мой рот, и я резко прихожу в себя. Я упираюсь в его грудь, пытаясь вывернуться из его рук.

— Николай…

— Пожалуйста, не надо, зайчонок, — бормочет он мне в губы, и я на мгновение замираю в абсолютной тишине. Он никогда раньше ни о чем меня не просил. Никогда не говорил "пожалуйста" мне. Он всегда хотел, чтобы я все выполняла. — Мне нужно…

Он стонет, опрокидывая меня на спину на подушки, наклоняясь надо мной, когда тянется за одеялом, чтобы укутать нас и защитить от холода.

— Ты нужна мне, — бормочет он мне в рот. — Я так чертовски сильно хочу тебя, Лиллиана…

Я чувствую, как сильно он меня хочет. Он прижимается твердым, как скала, к моему бедру, его член напрягается сквозь ткань джинсов, прижимаясь к моему обнаженному бедру там, где мой халат сдвинут в сторону. Он уже возится со своей одеждой, сбрасывая слои, пока жадно целует меня, и я чувствую, как волна его желания угрожает захлестнуть и меня.

Кажется, что быть такой желанной…это здорово. Чувствовать, как он изголодался по мне, не в состоянии снять свою одежду достаточно быстро, рука, не обхватывающая мое лицо, шарит между его одеждой и моим халатом в спешке, стремясь ощутить прикосновение кожи к коже.

Я должна сказать ему нет, даже если это ничего не изменит. Я должна протестовать, сказать ему, что я этого не хочу. Но. Я чувствую, как меня охватывает та же боль, желание ощутить его теплую плоть напротив моей, сладкое, доставляющее удовольствие растяжение его члена, наполняющего меня, напоминание о том, что я жива. Я все еще слаба, чувствую, что едва могу двигаться, но Николай скользит рукой по моему боку, откидывая халат, и со стоном снова целует меня.

— Я буду осторожен девочка моя, — шепчет он мне в губы. — Я не причиню тебе боли. Пожалуйста, Лиллиана. Я хочу…

Он прерывисто втягивает воздух, сбрасывает джинсы и снимает свитер, одеяла подоткнуты вокруг нас обоих, когда я чувствую, как его широкая мускулистая грудь касается моей, вся эта твердая обнаженная плоть скользит по мне, когда его член устраивается между моих бедер.

— Боже, Лиллиана… — он снова стонет мое имя, его рот наклоняется к моему, когда он проникает между нами, его головка члена упирается в мой вход. — Я буду двигаться медленно, я…

Я чувствую, какая сдержанность требуется ему, чтобы сделать именно это. Он такой чертовски твердый, его член толстый и твердый, когда он начинает входить в меня, и я не могу удержаться от стона в поцелуе, когда чувствую, как он начинает заполнять меня.

— Скажи мне, что это приятно, — выдыхает он мне в рот. — Девочка…

Я не должна. Я должна бороться с ним, как я всегда делаю. Но я тоже не могу найти в себе силы бороться с тем, что я чувствую, не прямо сейчас. Это приятно, так чертовски приятно, и я снова стону, когда он толкается, еще один дюйм его члена погружается в меня, когда его рука сжимает подушку рядом с моей головой, другая зарывается в мои волосы.

— Это приятно, — выдыхаю я, мои бедра выгибаются навстречу ему, мое тело хочет большего. Еще дюйм, и я слышу стон, который вырывается из моего рта, моя киска сжимается вокруг него, втягивая его глубже. — О…

— Да. — Он стонет, входя в меня еще на дюйм. — Это так чертовски приятно. О боже, Лиллиана…

Он никогда не был таким раньше. Такого раньше никогда не было, медленно, романтично и сладко, Николай медленно берет меня в дюймы, пока я не начинаю задыхаться от удовольствия, моя спина выгибается дугой, пальцы впиваются в простыни. Я собираюсь кончить, просто от медленного, раскачивающегося трения его обо меня, и я не могу с этим бороться. Я не хочу с этим бороться.

— О боже, я… — выдыхаю я ему в ухо, снова выгибаясь, и Николай стонет, входя в меня так глубоко, как только может.

— Правильно, зайчонок. Иди за мной. О боже, иди за мной, маленькая…

Я кончаю, распадаясь под ним, удовольствие накатывает на меня волнами, когда я вскрикиваю, хватаясь за его плечи, когда мои бедра прижимаются к его. Оргазм продолжается, когда Николай делает толчки, перекатываясь через меня и заставляя меня чувствовать, как будто каждый нерв в моем теле горит, когда я стону, извиваясь под ним, сжимаясь и трепеща по всей длине его члена.

— Блядь… — он стонет, снова толкаясь, и я чувствую, как все его тело напрягается. — Я собираюсь… боже…

Я чувствую горячий прилив его спермы, когда он заполняет меня, его бедра содрогаются напротив моих, его рот прижимается к моему плечу, когда он жестко кончает. Это посылает через меня еще один волнистый толчок удовольствия, ощущение его горячего и твердого члена внутри меня, почти отправляющее меня через край в очередную кульминацию.

Николай долгое время не двигается, тяжело дыша, возвышаясь надо мной.

— Лиллиана… — он выдыхает мое имя, протягивает руку, чтобы провести пальцами по моей щеке, и я чувствую, как мое сердце подпрыгивает в груди, когда я отворачиваю лицо.

В последствии все это стремительно возвращается. Я вспоминаю, почему я должна ненавидеть его, почему я так долго боролась с ним, почему я должна стараться не получать удовольствия от того, что он со мной делает. Он заставил меня выйти за него замуж, заставил произнести мои клятвы и затащил меня к себе в постель. Он наказал меня, причинил мне боль, и теперь я здесь, оправляюсь от воздействия, потому что он напугал меня так сильно, что я убежала в снежную бурю. Он не должен мне нравиться, и я не должна хотеть его, или видеть в нем кого угодно, кроме дьявола, жестокого человека, от которого я должна сделать все, чтобы убежать. Я думаю, Николай чувствует, что я отключаюсь, потому что он отстраняется от меня, его член выскальзывает, когда он перекатывается на бок, стараясь подоткнуть вокруг себя одеяла.

— Лиллиана… — он снова начинает говорить, но я качаю головой, тяжело сглатывая и отказываясь смотреть на него. Я чувствую его сперму на своих бедрах, и я не хочу думать о том, как это было приятно, как мне нравится, когда он вот так прикасается ко мне. Как сладкий, медленный секс угрожает разрушить все барьеры, которые я воздвигла между нами, чтобы он не заставлял меня чувствовать к нему то, чего я не должна.

— Очевидно, что я не могу уйти от тебя, — натянуто говорю я ему, все еще отводя взгляд, когда туго натягиваю одеяло на грудь. — Но я не обязана любить тебя. Я никогда не буду. Ты мне не нужен, Николай, и это не изменится.

Он долго молчит, а затем я чувствую, как он сдвигается, немного приподнимается и смотрит на меня.

— Ты ошибаешься, Лиллиана, — тихо говорит он. — Я знаю, что ты хочешь меня. Я чувствую это каждый раз, когда мы вместе. Я вижу это по тому, как ты иногда смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Ты можешь притворяться сколько угодно, бороться с собой сколько угодно, но я знаю правду. И в этом нет ничего плохого.

Я плотно сжимаю губы, отводя взгляд, но не отвечаю.

— Нам могло бы быть хорошо вместе, — тихо говорит он. — Ты и я. У нас могло бы получиться хорошее партнерство, если бы ты просто позволила себе увидеть это, зайчонок.

Я качаю головой, открывая рот, чтобы возразить и мы оба замираем, когда слышим звук возвращающегося питания, свет в комнате мерцает и делает ярче ранний утренний свет, уже проникающий в спальню.

Я должна быть рада. Электричество вернулось, значит, нам будет тепло. Я могу принять душ, а Николай приготовить еду. Скоро мы сможем уехать. Но я чувствую странную вспышку разочарования при мысли о том, что нам больше не нужно будет оставаться рядом, чтобы согреться.

— Что ж, подожди минуту, пока водонагреватель придет в норму, и ты сможешь принять настоящий душ. Или ванну. — Николай откидывает одеяла и тянется за своей одеждой. — Я пойду посмотрю и удостоверюсь, что все в порядке. Просто оставайся здесь и отдыхай, малышка.

Он больше не прикасается ко мне и не целует меня перед уходом. Это должно меня радовать. Я должна хотеть дистанции между нами, но я не понимаю, почему у меня сжимается живот, когда он уходит, закрывая дверь и оставляя меня.

ЛИЛЛИАНА

На следующее утро мы отправляемся обратно в Чикаго. Николай расчистил дорожку к дороге, и, когда электричество снова включили, мы приняли душ, переоделись в чистую одежду и насытились горячим ужином и завтраком. Все это испытание начало казаться дурным сном.

На обратном пути мы оба молчим. Николай больше не пытался прикоснуться ко мне прошлой ночью или этим утром, и я чувствую, что что-то не так. Раньше у него никогда не было никаких ограничений, и я не совсем понимаю, что происходит. Это выбивает меня из колеи. Я понимала, как он вел себя раньше. Он женился на мне, и я принадлежу ему. Но теперь он относится ко мне по-другому. Я чувствую, как узел в моем животе затягивается по мере приближения к городу.

— Мы едем в особняк? — Наконец я спрашиваю его, и он кивает.

— Мне нужно поговорить с моим отцом. После этого мы отправимся в пентхаус.

После этого в машине снова воцаряется тишина, и я складываю руки на коленях, тяжело сглатывая. Я бы почти предпочла, чтобы все вернулось к тому, как было раньше, просто чтобы я не чувствовала себя такой неуверенной.

Николай заезжает на подъездную дорожку, заглушая двигатель. Он обходит машину, чтобы открыть мне дверцу, и я выхожу из машины и тянусь за своей сумкой, прежде чем мы оба застываем на месте.

Дверь в особняк открыта. Не просто открыта… петли сломаны, дверь свисает с них, расщеплена там, где были замки.

— О боже… — У меня отвисает челюсть, а Николай уже шагает вперед, сжав челюсти и сжимая в руке пистолет, который я никогда не видела, чтобы он доставал, и даже не подозревала, что он был при нем.

— Держись ко мне поближе, — огрызается он, и на этот раз у меня нет ни малейшего намерения спорить.

В фойе грязные отпечатки ботинок, на мраморе потеки крови. Весь дом в руинах; дыры от пуль в стенах, кровь забрызгала мебель, а тела сотрудников опрокинуты на стулья. Николай движется быстрее, оглядываясь на меня через плечо с выражением лица, которого я никогда раньше не видела, таким жестким и холодным, что по мне пробегает волна ужаса.

— Я не знаю, что я собираюсь найти в кабинете, — натянуто говорит он. — Но мне нужно, чтобы ты оставалась рядом со мной, Лиллиана. Не выпускай меня из виду ни на секунду.

Я киваю, чувствуя комок страха в горле, который мешает мне говорить. Все, что выходит, это сдавленный звук, который, я надеюсь, звучит утвердительно, поскольку я делаю именно так, как он говорит, оставаясь рядом с ним, когда он медленно открывает дверь в кабинет, держа пистолет на прицеле.

Он толкает дверь до упора, поднимая пистолет, но в комнате темно и пусто… если не считать тела, навалившегося на стол. В воздухе витает сильный запах чего-то тошнотворного, и я прикрываю рот рукой, издавая сдавленный вздох.

Тело… это отец Николая. И он мертв уже некоторое время.

— Оставайся здесь. — Николай указывает туда, где я стою у стены. — Не двигайся.

— Запах…

— Я не хочу, чтобы ты исчезала из поля моего зрения! — Его голос резкий и грубый, и он прочищает горло, коротко качая головой. — Мне жаль, Лиллиана. Просто, пожалуйста… Просто оставайся там, где ты есть.

Судя по запаху, я не думаю, что тот, кто убил отца Николая, все еще в доме. Но я понимаю, почему он требует, чтобы я не двигалась. Я стою там, зажав рот и нос рукой, неглубоко дыша, пока Николай идет исследовать тело. Мгновение спустя он шагает обратно ко мне, на его лице снова то же холодное и сердитое выражение.

— Мне нужно найти Марику, — резко говорит он. — Пойдем со мной. Оставайся…

— Оставаться рядом, — вторю я. — Я поняла, Николай.

На мгновение я забыла, что мы созданы для разногласий. Я ничего не имею против Марики, она была добра ко мне, когда меня впервые привезли сюда, и мысль о том, что мы можем найти ее в ситуации, подобной их отцу, вызывает у меня тошноту, желчь поднимается и обжигает горло.

Мы поднимаемся на каждый этаж, второй и третий, и проходим через каждую спальню. Но Марики нет.

— Блядь! — Николай выкрикивает проклятие, его челюсти сжаты, и я вздрагиваю в ответ. — Я не знаю, кто, черт возьми, это сделал, — он проводит рукой по волосам, дергая их. — Они, блядь, умрут, как только я узнаю.

Он смотрит на меня, его грудь заметно поднимается и опускается, когда он пытается взять себя в руки.

— Я отвезу тебя в пентхаус, — говорит он наконец. — Там достаточно защищено, чтобы ты была в безопасности. А потом я посмотрю, что я могу узнать об этом дерьме.

Я не знаю, что сказать. Мое сердце бешено колотится, когда мы возвращаемся к машине, ужасный комок все еще стоит у меня в горле. Николай открывает передо мной дверцу машины, и я хватаюсь за края сиденья, пытаясь как-то заземлиться, пока он садится с другой стороны, захлопывает дверь и заводит двигатель.

Я чувствую, как от него волнами исходит гнев, пока он ведет машину. Он направлен не на меня, но все равно ужасает. Я сижу там, дрожа, пытаясь дышать, стараясь не вспоминать запах смерти в доме.

Я никогда раньше не видела мертвого тела. Никогда даже близко к нему не подходила. Я чувствую, что могу упасть в обморок или меня вырвет, и я не думаю, что Николай в настроении разбираться ни с тем, ни с другим, поэтому я сижу там, впиваясь пальцами в маслянистую кожу сидений, изо всех сил цепляясь за последнюю крупицу своего здравомыслия.

Он лавирует в потоке машин, пока мы направляемся в центр города, с пугающей скоростью снуя туда-сюда, пока мы не добираемся до здания, где находится его пентхаус, и он заезжает в подземный гараж. Он подходит, чтобы снова открыть мою дверь, и я обнаруживаю, что не могу пошевелиться. Я застыла на своем месте, дрожа.

— Лиллиана. — Его голос звучит менее резко, чем я ожидала. — Мне нужно отвести тебя внутрь. Давай детка.

Каким-то образом мне удается выбраться из машины. Мои ноги дрожат так сильно, что я чувствую, что они могут подвести меня в любой момент, но я следую за ним к лифту, понимая, что его пистолет снова у него в руке.

— Ты же не думаешь… — Мой взгляд устремляется к оружию, сердце колотится в груди. Мне нужно, чтобы это замедлилось, иначе я потеряю сознание.

— Лучше перестраховаться, — коротко говорит Николай. — Я иду первым, когда эти двери открываются, Лиллиана. Ты остаешься позади меня, пока мы не окажемся в безопасности внутри.

Я молча киваю. На этот раз у меня нет желания с ним спорить. Я хочу быть в безопасности внутри, ...

Я молча киваю. На этот раз у меня нет желания с ним спорить. Я хочу быть в безопасности внутри, но понятия не имею, будет ли даже этого достаточно, чтобы я почувствовала, что я вне опасности. Это было совсем не то, к чему я ожидала вернуться.

Двери лифта открываются, и Николай выходит, держа пистолет у бедра и выглядывая в коридор. Я немного оглядываюсь вокруг него, стараясь по-прежнему оставаться позади него, как было указано, но все, что я вижу, это одетых в черное охранников, которые, как я ожидала, выстроились вдоль коридора.

— Пошли, — резко говорит Николай, шагая вперед и жестом приглашая меня следовать за ним. Смутно я осознаю, что при любых других обстоятельствах я была бы в ярости от того, что меня вот так ведут. И все же я не могу заставить себя беспокоиться. Я чувствую, что меня так туго затянули, что, как только я отпущу, я рухну, как марионетка, у которой обрезали веревочки.

Николай быстро открывает дверь, проходя мимо охраны, стоящей у нее.

— Заходи внутрь, — говорит он мне. — Я буду там через минуту. Мне нужно поговорить со своей охраной.

Я киваю, молча заходя внутрь. Я вижу проблеск чего-то похожего на беспокойство в его чертах лица, как будто он смущен моим молчаливым согласием, но это проходит почти так же быстро.

Пентхаус красивый, хотя и немного мужской, на мой вкус. Все в черном, сером и кремовом цветах, железо, кожа и дерево, с одной стеной, которая в основном представляет собой окно с видом на город за его пределами. В оцепенении я подхожу к ближайшему дивану, мои ботинки утопают в толстом кремовом ковре, расстеленном на блестящем темном деревянном полу, прежде чем я падаю на черный кожаный диван.

Мои руки приятно холодит, кажа дивана. Я лежу, уставившись в потолок, на железную люстру, висящую справа от меня. В стиле пентхауса Николая есть определенная деревенская стилистика, которая отражает интерьер коттеджа, и я понимаю, что это, должно быть, то, что ему нравится. Жесткие края, грубая текстура, смягченная каким-то плюшевым текстилем.

На одной из стен висит картина, в рамке из какого-то черного металла, похожего на скрученное железо, под ней у стены рояль, и я готова блядь поспорить, что Николай не умеет играть. Картина акварельная, все коричневое, зеленое и белое, и я думаю, что это одна из тех дерьмовых абстрактных картин, которые вы на самом деле не должны понимать, а интерпретировать по-разному. Лежа тут, я начинаю вдумываться, о чем она, потому что я вижу размытые коричневые пятна, превращающиеся в очертания того оленя в лесу, белый снег под его копытами, когда он стоял там, не имея ни малейшего представления о том, что он вот-вот умрет. К его голове был приставлен прицел, а он даже не знал об этом. На рисунке нет красного, но на мгновение я почти вижу его, его всплеск на размытом белом фоне.

О чем, черт возьми, я вообще думаю? У меня такое чувство, что я схожу с ума. Менее часа назад я смотрела на мертвое тело, а теперь я думаю об оформлении интерьера. Должно быть, это реакция на травму.

Я не знаю, как долго я лежала, глядя вверх, прежде чем услышала, как открывается дверь. Я мгновенно села, откидываясь на спинку дивана, но это всего лишь Николай, и при виде его с моих губ срывается нервный всхлип смеха, прежде чем я опускаю лоб на колени и начинаю плакать.

Никогда бы не подумала, что настанет день, когда я почувствую облегчение, увидев, как Николай входит в дверь.

— Лиллиана. — Его голос все еще мягче, чем обычно, когда он подходит, чтобы сесть рядом со мной. Он протягивает руку, касаясь моего бедра, и я вздрагиваю в ответ. Я ничего не могу с этим поделать. — Лиллиана, все в порядке. Ты здесь в безопасности, пока остаешься внутри.

— Откуда ты знаешь? — Я вытираю лицо, смахивая слезы. Такое чувство, что на меня все обрушивается одновременно, и мне хочется свернуться в клубок и рыдать, пока все не закончится. Но я не могу сделать это перед ним.

Не в первый раз я желаю, чтобы он ушел.

— У меня достаточно хорошая охрана, чтобы сюда никто не смог проникнуть. — Его рука все еще лежит на моем бедре, но впервые я чувствую, что это из чувства комфорта, а не похоти. — У меня также есть еще чертова армия, которая будет держать это место под замком, пока я не вернусь… пока я не разберусь, что происходит.

— Думаешь это действительно принесет какую-нибудь гребаную пользу? — Я непонимающе смотрю на него. — В особняке тоже была охрана. В чем разница?

Губы Николая подергиваются.

— Мой отец был высокомерным, — просто говорит он. — Он обеспечил себе меньше безопасности, чем следовало, и у меня такое чувство, что тот, кто это сделал, достаточно часто бывал в его компании, чтобы распознать в этом закономерность. Я веду себя по-другому.

— Почему ты так заботишься о моей безопасности? — Я снова шмыгаю носом, потирая лицо руками. — Какая, блядь, разница? Твоя сестра исчезла. Почему ты вообще все еще здесь?

Николай смотрит на меня, медленно выдыхая. Я не могу прочитать выражение его лица, но на этот раз я верю в искренность его слов, когда он говорит.

— Ты моя жена, Лиллиана. Твоя безопасность ничуть не менее важна для меня.

Он встает одним плавным движением.

— Я собираюсь разобраться с этим, зайчонок. Оставайся здесь, пока я не вернусь. Держи свой телефон рядом с собой. Ни в коем случае не покидай квартиру, ты поняла?

На последнем слове его голос твердеет, и я киваю. Идея сражаться с ним ради этого кажется глупой и далекой сейчас, после того, что произошло сегодня.

— Я останусь внутри, — говорю я тихим голосом, и он кивает.

— Хорошая девочка. — Он наклоняется, проводит рукой по моим волосам и целует меня в макушку. Это такой безобидный жест, что мои глаза снова наполняются слезами, и я удивляюсь, когда он не пытается поцеловать меня в губы. Он мог бы… я застыла, ожидая этого, совершенно сбитая с толку тем, что на этот раз я чувствую себя в безопасности с ним. Что я не хочу, чтобы он уходил. У меня никогда не было к нему такого чувства, и ирония этого не ускользает от меня. Но вместо этого он бросает на меня еще один взгляд, затем отворачивается и шагает обратно к входной двери.

***

В итоге я засыпаю на диване. Я не знаю, как долго я лежала и плакала, прежде чем заснуть. К тому времени, как я это делаю, у меня саднит в горле, лицо опухло, все тело ноет от напряжения, которое часами не отпускало мои мышцы. Я засыпаю от полного изнеможения, погружаясь в самый глубокий сон, который, я думаю, у меня когда-либо был, который не был настоящей бессознательностью.

Меня выводит из задумчивости звук, похожий на выстрел.

Я резко выпрямляюсь, вцепляясь руками в кожаную обивку дивана, и только по звуку шагов, быстро приближающихся ко мне по деревянному полу, я понимаю, что, по-моему, это хлопнула дверь. В руке тени, идущей в мою сторону, нет оружия.

— Вставай, зайчонок.

Его голос не похож ни на что, что я слышала от него раньше. Мрачнее, злее, наполненный ядом, который пробирает меня до костей ужасом еще до того, как я полностью осознаю, что происходит. Я открываю свои слипающиеся глаза и вижу Николая, нависающего надо мной, силуэт на фоне городских огней, струящихся через окна, его лицо — жесткая маска гнева, когда он наклоняется вперед и запускает руку в мои волосы.

Это волк, думаю я, когда он поднимает меня с дивана за волосы. Это монстр Братвы. Дьявол Василев. И теперь он по какой-то причине пришел за мной.

— Николай… — Я не могу заставить себя чувствовать какой-либо стыд за то, как я плачу, произнося его имя. Я никогда так не боялась. Мужчина, держащийся за меня, не чувствует, не выглядит и не говорит, как мой муж. Та версия Николая, которую я знаю, была достаточно пугающей. Но я думаю, что именно эту версию видят его враги… последнее, что они видят. И каждая частичка меня замирает от страха, когда он поднимает меня на ноги.

— За этим стоит твой отец. — Его голос убийственно тих. Он протягивает другую руку, и я вижу в тусклом свете, что она покрыта пятнами крови. Когда он тащит меня к окну, освещая нас обоих светом, я вижу, что повсюду кровь. На его лице, горле, одежде. Он забрызган насилием.

— Я не понимаю, — слабо шепчу я. — Мой отец? Мой отец — никто.

Интересно, слышит ли он убежденность в моем голосе. Уверенность моих слов. Мой отец всегда был никем, и проникновение во внутренний круг Василева никогда не могло этого изменить. Он будет никем до своего последнего вздоха, потому что таким человеком он был всегда.

— Он достаточно хорош, чтобы проникнуть в дом моего отца. Отнять у моего отца жизнь. Отнять у меня сестру. И все потому, что он использовал тебя, чтобы сблизиться.

Другая рука Николая поднимается, его пальцы скользят по моему горлу. Я понимаю с внезапной, ужасающей уверенностью, что он думает, что я что-то знаю об этом. Что он каким-то образом думает, что я была замешана в том, что сделал мой отец.

— Николай, пожалуйста. — Я никогда не умоляла его раньше, никогда не позволяла себе умолять его, и я знаю, что он хотел услышать это все это время. Я не хочу начинать сейчас, но я так напугана, что больше ничего не могу с собой поделать. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я ничего не знаю…

— Не обманывай меня! — Он выкрикивает это, его рука начинает сжиматься вокруг моего горла. — Я знаю, что ты сделала. Пришла в мой дом, в дом моего отца, разыгрывая невинность с широко раскрытыми глазами. Ты с твоим отцом спланировала все это, не так ли? План состоял в том, чтобы разрушить могущественную империю Василева изнутри. Ты коварная сука…

Где-то смутно, как будто это снаружи моего тела, я слышу, как я начинаю смеяться. Мои плечи начинают трястись, я вся дрожу в его объятиях, и смех становится громче, почти истерическим, как будто я схожу с ума.

Николай смотрит на меня так, как будто я уже сошла с ума. Его руки на моем горле и в моих волосах на короткое мгновение ослабевают, а затем снова сжимаются, его лицо превращается в маску такой раскаленной ярости, что на секунду мне кажется, что он собирается свернуть мне шею и прикончить меня здесь и сейчас.

— Это не смешно. — Его голос доносится до меня, холодный и твердый как лед. — Ты глупа, если думаешь, что это так. Это не шутка, зайчонок.

Прозвище теперь звучит намного мрачнее на его языке. Его гнев такой холодный, такой непреклонный. Такое чувство, что от этого никуда не деться, и я не могу поверить, что умру из-за чего-то, о чем я абсолютно ничего не знаю.

Он разворачивает меня так быстро, что я задыхаюсь от страха и шока, когда он прижимает меня к стеклу. Оно холодное на моей щеке, и я делаю вдох, мое сердце колотится так сильно, что причиняет боль.

— Я собираюсь вытянуть из тебя правду так или иначе, — рычит он мне на ухо. — Ты не знаешь, в какую игру играешь девочка. — Его рука на моем горле убирается, он тянется вниз, чтобы схватить меня за задницу, которая все еще немного побаливает от порки, которую он мне устроил несколько дней назад. — Ты думаешь, это было больно? Ты понятия не имеешь, что ты будешь чувствовать, когда я снова накажу тебя.

— Я ничего…не…знаю! — У меня перехватывает дыхание в горле от страха и его хватки. Я чувствую, что мне трудно глотать. — Боже, Николай! Я не знаю, что делал мой отец!

— Я тебе не верю, — усмехается он. Он разворачивает меня спиной к стеклу, нависая надо мной. Его рука запутывается в моих волосах, дергая их так сильно, что я в ужасе боюсь, что в любой момент он может их вырвать. — Я не верю ни единому слову из твоего лживого маленького рта.

Его рука оставляет мою задницу, хватает мою руку, поднимая ее к свету. Мои ногти все еще ухожены после свадьбы, и он прижимает большой палец к одному округлому кончику, оттягивая его назад.

— Ты можешь представить, каково это, когда их отрывают по одному, зайчонок? Отрывают, пока ты связана и не можешь пошевелиться?

Его пальцы в крови.

— Это то, что ты делал? — Задыхаюсь я. — Пытал кого-то?

— Как ты думаешь, откуда я знаю, что происходит? — Его большой палец сильнее прижимается к ногтю. Я не хочу думать о том, какую боль он описывает. — Я мастер добывания информации, зайчонок. Я не уклоняюсь от крови, и крики меня не трогают. Твои тоже.

Я пытаюсь найти в себе хоть какую-то меру мужества. Где-то должно быть что-то. Я не могу рухнуть перед ним. Мои слезы не помогут.

— Ты можешь делать все, что захочешь, — выдавливаю я каждое слово, хотя все мое тело начинает трястись. — Это не будет иметь значения, потому что мне, блядь, нечего рассказывать, Николай! Мой отец никогда мне ничего не рассказывал! Все, что я знаю, это то, что я должна была делать, быть игрушкой и сожительницей твоего отца или того, кому он решил отдать меня. Вот и все. Я клянусь … я даже не знаю, кого он пытался заменить. Все, чему он когда-либо учил меня, все, что он когда-либо говорил мне, это то, что, по его мнению, сделало бы меня лучшей любовницей. Я клянусь, Николай, пожалуйста. Ты хотел услышать, как я умоляю. Прекрасно. Пожалуйста, поверь мне. Я не знаю, что, черт возьми, происходит… и ты собираешься разорвать меня на части ни за что.

Слова вылетают в спешке, налетая друг на друга, и я чувствую, как он замирает. Его лицо по-прежнему представляет собой маску, все еще полную холодного гнева, когда он смотрит на меня сверху вниз, но я чувствую, как рука в моих волосах слегка ослабевает. И затем он отпускает меня, так быстро, что я соскальзываю по стеклу, а мои колени подкашиваются на жестком деревянном полу. Я приземляюсь на задницу, глядя на него снизу вверх, а он смотрит на меня сверху вниз со смесью ярости и презрения, такого взгляда я у него никогда раньше не видела.

— Вставай, Лиллиана, — говорит он низким и опасным голосом. — Я даю тебе один шанс объясниться. Вот и все. Так что сделай это быстро.

ЛИЛЛИАНА

На мгновение мне кажется, что я не смогу. Я не думаю, что смогу заставить свои ноги держать меня. Но я медленно поднимаюсь на ноги, с трудом сглатывая, когда смотрю на своего мужа, мужчину, которого я сейчас даже не узнаю. Он никогда раньше не показывал мне эту сторону себя. Я даже не знаю, собирается ли он меня слушать. Собирается ли он слышать то, что я скажу.

— Я ничего не знаю о том, что происходит, — говорю я ему приглушенным голосом. — Если ты говоришь, что это мой отец, я тебе верю. Мой отец ужасный, ужасный человек. Но я не знаю, что он планировал. Я никогда не представляла…

— Не начинай, блядь, ныть, — шипит Николай. — Богом клянусь, Лиллиана… — Его кулаки сжимаются по бокам. — То, что я потерял сегодня…

— Марика мертва? — Я прижимаю руку ко рту, сдерживая слезы. Я уверена, что, если я начну плакать, это сведет его с ума, и у меня не будет шанса даже попытаться объяснить, прежде чем он начнет отрывать от меня кусочки. Я чувствую, насколько близка эта нить к истиранию. — Николай…

— Прямо сейчас нет. — Его голос напряженный. — Но я не знаю, где ее держат. Я собираюсь, черт возьми, выяснить. Но сначала мне нужно знать то, что знаешь ты. Что ты и твой отец…

— Ничего! — Взорвалась я. — Я продолжу повторять это, снова и снова, что я должна тебе сказать, чтобы ты мне поверил? Я не знаю, о чем, черт возьми, он думал…

— Тогда расскажи мне, что ты знаешь, — рычит он. — Скажи мне, почему у девушки, которой едва перевалило за двадцать, нет хобби, кроме занятий в спортзале и визитов к парикмахеру. Скажи мне, почему ты можешь назвать каждый город в каждой стране на каждом континенте, но не можешь поддерживать разговор, который не был бы простым повторением фактов. Скажи мне, почему ты должна была быть девственницей… ты была девственницей, которая утверждает, что никогда даже не прикасалась к себе, но ты сосешь член так, как будто знаешь, что мне должно нравиться. — Его руки, сжатые в кулаки, сгибаются и дрожат. — Скажи мне, Лиллиана, или я все равно заставлю тебя рассказать мне все.

Я знаю, что он это сделает. Самое сложное — заставить слова слететь с моих губ.

— Мой гребаный отец готовил меня как способ глубже проникнуть в Братву, — шиплю я, яд в моих словах очевиден с того момента, как я начинаю говорить. Я не могу сдержаться. Я заглушала боль всех тех лет в его доме, всех тех вещей, которые он делал, всех тех чувств, которые он вызывал во мне, столько лет, сколько я там жила. Я ненавидела его примерно столько же. И я хочу, чтобы Николай понял, что в нем нет утраченной любви. Что я не хочу иметь никакого отношения к моему отцу или его делам, и что он всегда хотел от меня только одного.

— Я всегда была предназначена только для того, чтобы развлекать, — говорю я ему. — Не невеста. Он никогда не мечтал, что, кому бы я ни была отдана… твоему отцу или тому, кого выбрал твой отец, я выйду замуж. — Я тяжело сглатываю, пытаясь дышать. — Меня научили всему, что, по его мнению, мне нужно было знать, чтобы не отрываться от руки Пахана так долго, как я была нужна. Меня научили, как правильно питаться на изысканном ужине, как поддерживать беседу на любое количество тем, когда молчать, а когда говорить, как одеваться, как делать макияж и прическу. И меня научили, как нравится мужчинам в постели.

Лицо Николая мрачнеет.

— Так ты солгала мне? — Он делает угрожающий шаг вперед, и я отшатываюсь, издавая тихий вскрик, когда чувствую, как стекло прижимается к моей спине, напоминая, что между мной и длинным падением на улицу внизу есть такой хрупкий слой. — Ты, блядь, не была девственницей?

— Нет! — Я поднимаю руки, пытаясь отогнать его, пытаясь сдержать жгучие слезы в моих глазах. — Я была! Клянусь, я была. Я сказала правду. Я даже не прикасалась к себе, как и говорила. Мне была ненавистна сама идея секса. Ничто в этом меня не возбуждало. Я не хотела иметь с этим ничего общего.

— Почему? — Челюсть Николая напрягается. — Тогда что ты имеешь в виду, говоря, что тебя учили? Твой отец… он прикасался к тебе?

Я тяжело сглатываю.

— Нет. — Я качаю головой. — Не так. Никто не прикасался ко мне. Он был предельно ясен в этом вопросе. Но он платил…людям. Сопровождающим. Мужчинам и женщинам. Он приглашал их ко мне на квартиру, потому что он отказался вести меня в любое другое место и заставлял их выполнять всевозможные… действия.

— Какого рода действия? — Спрашивает Николай, слова произносятся мрачно и медленно. — Будь немного яснее, Лиллиана. Ты же не хочешь, чтобы со мной сегодня вечером возникли недоразумения.

— Половые акты, — шепчу я. — Как подрочить мужчине. Минет. Как трахаться. Все разные позы, все это в мучительных деталях крупным планом. Перегибы, которые могут быть у человека, то, что он может сказать, и как реагировать. А потом он меня расспрашивал обо всем этом. Заставлял смотреть снова и снова, а затем задавал вопросы. Мой отец говорил то, что, по его мнению, мог сказать мне Пахан, и… наказывал меня, если я не реагировала так, как, по его мнению, было бы… достаточно возбуждающе.

Последнее предложение я вынуждена выдавить. Это отвратительно, ужасно — то, что он заставлял меня делать и чувствовать, даже не прикасаясь ко мне.

— Теперь, ты можешь понять, почему я не лежала ночью в постели и не прикасалась к воображаемым фантазиям о мужчине, который собирался в конечном итоге изнасиловать меня при поддержке моего отца. — Слова сочатся горечью, холодным гневом, под стать словам Николая, и я чувствую, как часть напряжения покидает меня, когда я смотрю на него. Я даже не уверена, что меня больше волнует, верит ли он мне. Я внезапно чувствую себя измученной, вспоминая все это, вспоминая, насколько все это было ужасно.

На лице Николая появляются жесткие, сердитые морщины.

— И он думал, что это достигнет того, что ему нужно? — Его голос такой осторожный, такой напряженный, что я чувствую, будто он бомба с тикающим механизмом, готовая взорваться. Все, что я скажу, может вывести его из себя. Но у меня странное чувство, что, возможно, он злится больше не на меня.

— Он хотел, чтобы я была достаточно хороша, чтобы угодить Пахану. Он предполагал, что если я понравлюсь ему, то он получит то, что хочет. Это была просто еще одна часть моего образования. — Я выплевываю последнее слово, как будто не могу произнести его достаточно быстро. — Он был амбициозен, и он использовал меня для своих амбиций. Это все, что я знаю. Он контролировал все в моей жизни. Что я ела, во что одевалась, как причесывалась, какие упражнения выполняла в спортзале. Все было идеально продумано, чтобы превратить меня в идеальную особь, которая станет игрушкой для твоего отца. Он издевался надо мной, и у меня не было выбора, кроме как позволить ему.

Я резко втягиваю воздух, глядя на Николая сверху вниз, чувствуя, как слезы невольно подступают к глазам.

— Даже когда я выходила из дома, он контролировал меня. Поэтому, когда ты спрашиваешь меня об увлечениях или ведешь светскую беседу, мне нечего отвечать, у меня даже друга никогда не было… — Я качаю головой. — К черту это. Я не хочу, чтобы ты меня жалел. Но мне нужно, чтобы ты понял, что я ни черта не знаю о том, о чем думал или делал мой отец, за исключением того, что у него были амбиции, и он использовал меня, чтобы их реализовать. Мне обещали свободу, а вместо этого меня отправили в другую тюрьму. — Я качаю головой, сдерживая угрожающий всхлип. — Я понятия не имею, на что он способен, — говорю я Николаю. — Но я полагаю, что этого достаточно.

И затем я прижимаю руку ко рту, подавляя вырывающийся всхлип, потому что я больше не могу говорить. Мне требуется вся моя сила, чтобы не разрыдаться. Николай надолго замирает. Первое, что я вижу, это его руки, которые расслабляются из сжатых в кулаки рук. Его лицо все еще напряжено, но когда он заговаривает, то говорит совсем не то, что я ожидала услышать.

— Мне жаль, — тихо говорит он. — Теперь я понимаю. Все имеет смысл… то, какой ты была. И я сделал только хуже.

Я не знаю, что сказать. Слезы текут из моих глаз по щекам. Он не придвигается ближе и не пытается прикоснуться ко мне. Он просто продолжает смотреть на меня, его лицо суровое, но слова, которые он произносит, мягче всего, что я когда-либо слышала.

— Я наказал тебя… и теперь сожалею об этом. Я знаю, что это не делает ситуацию лучше и не исправляет ее. Но я бы никогда… если бы я знал…

— Тебе не следовало знать. — Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить, и я вздрагиваю, ожидая, что он ответит. Но, к моему удивлению, он этого не делает.

— Ты права, — говорит он. — Я не должен был. Я никогда не должен был прикасаться к тебе так. Я должен был понять. И я не должен был заставлять тебя выходить за меня замуж. Я должен… — Он переводит дыхание. — Я должен был смириться с тем, что ты не можешь быть со мной, и найти способ избавить тебя от всего этого.

— Что ты имеешь в виду? — Я смотрю на него в замешательстве. — Я не…я не понимаю, что ты пытаешься сказать.

— Я хотел тебя. — В его глазах, когда он смотрит на меня, таится глубина эмоций, которую я не могу полностью уловить. — Я хотел тебя так сильно, что не видел способа удержаться от того, чтобы взять тебя. — Дрожь проходит через него, как будто он хочет подойти ко мне, хочет прикоснуться ко мне и заставляет себя не делать этого. — Я никогда в жизни не принуждал женщину. Поэтому я подумал, что, если бы я женился на тебе, все было бы по-другому. Тогда ты была бы моей. От нас ожидали бы, что мы ляжем в постель. Я мог бы овладеть тобой, не причинив тебе вреда.

Я смотрю на него, пытаясь осознать этот запутанный образ мыслей.

— Ты всегда причинял мне боль, — шепчу я.

— Теперь я это вижу. — Его голос низкий и спокойный. — Все, что я могу сделать, это попросить тебя простить меня, Лиллиана. За сегодняшнюю ночь, и за все ночи до этого. Мне так жаль. Если бы я знал… но ты права. Мне не нужно было знать, чтобы делать что-то по-другому.

Маленькая часть меня, очень маленькая часть, хочет сказать, что я прощаю его. Я верю ему. Я думаю, что теперь он видит то, чего не мог видеть раньше, и все потому, что я рассказала ему о своем прошлом. Но я имела в виду то, что сказала, ему не нужно было знать. И даже если он поймет это сейчас, это ничего не изменит.

— Это не имеет значения, — говорю я ему, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не сорвался. — Мне все равно, что случится с моим отцом, и я уверена, теперь ты понимаешь почему. Если он действительно стоит за всем этим, мне все равно, что ты с ним сделаешь. Но я также не хочу иметь ничего общего с тобой.

Я крепко обхватываю себя руками, пытаясь удержаться от того, чтобы снова не начать дрожать.

— Я не могу сбежать от тебя или этого брака, — тихо говорю я ему. — Но я не собираюсь тебя прощать. И если ты действительно понимаешь, тогда ты оставишь меня в покое.

Николай долгое время ничего не говорит. Интересно, что он собирается сделать или сказать, собирается ли он вообще ко мне прикасаться, настаивать, чтобы я простила его, сказать мне, что я его жена и что я принадлежу ему. Но вместо этого он просто бросает на меня грустный взгляд, самый грустный, который я когда-либо видела на его лице.

— Спальня твоя, Лиллиана, — наконец говорит он. — Я буду спать здесь. А утром я уйду, чтобы заняться делами. Просто оставайся здесь и будь в безопасности. Это единственное, о чем я попрошу.

И затем, прежде чем я успеваю сказать еще хоть слово, он поворачивается и шагает к входной двери. Он открывает ее, и я мельком вижу охрану снаружи, прежде чем он закрывает ее, и я слышу звук замка.

Он ушел. И впервые я не совсем понимаю, что я чувствую по этому поводу. Я опускаюсь на пол, закрывая лицо руками, и позволяю себе развалиться на части.

НИКОЛАЙ

Я попросил у нее прощения, но уже слишком поздно.

Какая ирония судьбы в том, что я, который всю свою жизнь посвятил тому, чтобы знать, что думают, делают и чего хотят люди вокруг меня, пропустил все эти вещи, когда дело касалось моей жены. Меня воспитали в убеждении, что в браке эти вещи не имеют значения, что все, что имеет значение, это послушание, но я знаю, что это не оправдание. Это не оправдание тому, что я не понял, через что прошла Лиллиана.

Ничему из этого нет реального оправдания.

Если ее отец действительно несет ответственность за все это, если все, что она сказала, правда, тогда, возможно, есть способ заслужить ее прощение. Эта мысль приходит мне в голову, когда я еду в офис в центре города, откуда я могу позвонить хакерам, которые, возможно, смогут найти информацию о том, куда он ушел, и отследить Марику. Лиллиана не страдает от потерянной любви к своему отцу, я уверен в этом. Если я смогу отомстить за нее, то, возможно, это все изменит.

Сцена продолжает проигрываться в моей голове снова и снова, моя рука в ее волосах, вытаскивание ее из сна и подъем с дивана, грубый, жестокий способ, которым я обращался с ней, такой ужасно уверенный в себе и своей теории. Я снова облажался. Я, как она сказала, все это время причинял ей боль, полная противоположность тому, что я всегда собирался делать.

Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Я не собираюсь тебя прощать.

Как я мог винить ее? Я ничего не могу сказать, что могло бы загладить то, что я сделал. Единственное, о чем я могу думать, это сделать что-нибудь, и решение, которое у меня есть, принесет пользу нам обоим.

Ее отец исчез, забрал мою семью и отомстил ей. Я не могу придумать лучшего способа выполнить две задачи одновременно. У меня есть команда, которая работает над проблемами отслеживания людей, которых мне нужно найти, и другими цифровыми вопросами; учетными записями, которыми нужно манипулировать, цифровым отслеживанием, онлайн-следами. Все они выпускники лучших школ с огромными долгами по студенческим кредитам и сомнительными моральными устоями, и они меня еще ни разу не подвели, смесь мастерства и знания того, что произойдет, если они это сделают. До конца ночи у них будет для меня необходимая информация, местоположение или список возможных мест, где я мог бы найти Марику.

Тем временем я расхаживаю по офису, беспокойный и на взводе. Мне не нравится оставлять Лиллиану в пентхаусе одну, но я знаю, что она не хочет моей компании. Там достаточно охраны, чтобы я чувствовал себя комфортно, она будет в безопасности от любого, кто может прийти за ней. И я осознаю кое-что еще, когда расхаживаю по комнате, что-то более чем немного тревожное.

Я…скучаю по ней. Я блядь действительно скучаю по ней.

Я бы предпочел быть дома с ней, чем здесь, беспокоясь о том, что найдут мои хакеры. Я бы предпочел познакомиться с ней, узнать то, что муж должен знать о своей жене. Или, в качестве альтернативы, помочь ей узнать то, чего она сама о себе не знает. Теперь все имеет смысл: ее отношение к еде, то, что она никогда раньше не пробовала никаких напитков, отсутствие у нее хобби. Ей никогда не разрешали развивать в себе какой-либо тип личности, кроме той, какой мужчина мог бы пожелать, чтобы она была, и все же в какой-то степени ей все еще приходилось, даже если это было едко. Когда она все это сказала, мне пришло в голову, что я мог бы дать ей свободу всему этому научиться. Она могла бы узнать, кем она хочет быть, попробовать то, чего она еще не пробовала.

А если это означает, что она станет кем-то, кто тебе не нравится? Или кем-то, кому ты нравишься еще меньше? Все это похоже на неизведанную территорию. На самом деле, я никогда ни о ком не заботился, кроме своей сестры. Марика, единственный человек, который когда-либо пробуждал во мне защитный инстинкт, который когда-либо заставлял меня хотеть быть нежным или осторожным в своих словах или действиях, до Лиллианы. Я никогда не встречал романтического увлечения, которое вызывало бы у меня такие чувства. Но теперь…

Она не хочет иметь со мной ничего общего. Мне трудно поверить, что это невозможно изменить. Что я не могу найти способ заставить ее прийти в себя.

Я слышу звук голоса, доносящийся из динамика, Дэвида, человека, отвечающего за мою цифровую команду.

— Мистер Васильев — у нас есть координаты. Но нам понадобится нечто большее, чем просто вы, чтобы войти. Это будет более масштабная операция.

Когда он выводит на экран данные службы безопасности здания, нет, комплекса, координаты которого он отследил, я сдерживаю слышимый стон. Потребуется целая армия людей, чтобы проникнуть туда, и я знаю это очень хорошо, потому что я знаю, где это находится. Он принадлежит моей семье, и теперь выскочка-предатель отец Лиллианы пытается присвоить его себе. Оперативная база, с помощью которой он организовал свой маленький мятеж.

— Я соберу людей, — говорю я ему. — Не спускай с этого глаз. Я хочу подсчитать, кого ты видишь приходящим и уходящим, есть ли кто-нибудь из списков мужчин, которые работали на нас. Посмотри, сможешь ли ты найти способ отключить камеры, прежде чем я войду. Завтра ночью мы устроим атаку и посмотрим, сможем ли мы положить конец этому дерьму.

— Я вас понял. Я дам вам знать, что мы обнаружим, сэр.

Звонок заканчивается, и я немедленно встаю, пишу своему водителю сообщение, чтобы сообщить ему, что мне нужно подогнать машину. Я еду домой к Лиллиане, и она узнает, что я запланировал. Я хочу, чтобы она поняла, что я собираюсь сделать. Свободу, которую я собираюсь получить для нее, а также для Марики.

Когда я вхожу, ее нет в гостиной. Я чувствую укол беспокойства, но моя служба безопасности заверила меня, что все в порядке, что не было даже намека на враждебность или признака того, что кто-то пытается проникнуть на уровень пентхауса.

Я нахожу ее, на балконе главной спальни, и я снова чувствую острый укол страха.

— Лиллиана, — медленно, осторожно произношу ее имя, выходя из открытой двери. Я не знаю, думала ли она о прыжке или нет, но я не хочу рисковать напугать ее так сильно, что она упадет. После такого падения никто не выживет.

— Николай. — Она не оборачивается. Ее голос мягкий и ровный, но все равно что-то внутри меня встряхивается, когда я слышу, как она произносит мое имя. Я хочу услышать, как она произносит это по-другому. Я хочу слышать, как она шепчет, стонет, кричит от удовольствия. Даже ее язвительное остроумие лучше, чем эта почти безэмоциональная плоскость.

— Я должен тебе кое-что сказать. — Я выхожу на балкон, все еще двигаясь медленными, осторожными шагами, как будто она действительно дикое животное, маленький зайчик, которого я не хочу пугать. Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня своими голубыми глазами, широко раскрытыми и водянистыми, и начинает смеяться.

— Ты боишься, что я собираюсь прыгнуть? — Она проводит пальцами по перилам. — Ты выглядишь так, будто это то, о чем ты думаешь.

— Я знаю, что ты сейчас взволнована…

— Взволнованна? — Она издает еще один резкий смешок. — Я взволнованна? О, Николай, ты понятия не имеешь, какая я. Но я еще не настолько отчаялась, чтобы прыгать с этого балкона. Если бы я была готова сдаться, я бы сделала это задолго до того, как мой отец попытался продать меня твоему.

— Ты не можешь винить меня за то, что я думаю, что это возможно.

Затем ее взгляд немного смягчается, мягкий и печальный, и она прикусывает нижнюю губу, проводя по ней зубами.

— Нет, — тихо говорит она. — Я могу винить тебя за многое, но, полагаю, не за это.

— Я пришел сказать тебе, что я почти уверен, что знаю, куда отправился твой отец, куда он забрал Марику и готовится к следующему шагу. Моя команда хакеров отследила его местоположение…

Лиллиана снова смеется, на этот раз более горько.

— Хакеры. Отслеживание. Боже, лучше бы я никогда не рождалась в этой жизни. Я бы предпочла быть кассиром в гребаном супермаркете, чем иметь дело с этим дерьмом.

Я смотрю на нее, на пустое выражение ее лица, и принимаю решение, о котором и не подозревал, что способен принять.

— Хорошо, зайчонок, — тихо говорю я ей. — Если это то, чего ты хочешь, то, когда все закончится, ты сможешь получить это.

Она моргает, глядя на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Я тебя отпущу. Дам тебе развод. Ты можешь жить любой жизнью, какой захочешь. Ты можешь быть кассиром, или официанткой, или студенткой, или певицей. Выбирай. Получишь свободу, о которой мечтаешь. Жизнь, которую ты решила вести после того, как сделала то, что приказал тебе твой отец. Ты сделала это, не так ли? Так что, как только все уладится, и я буду знать, что ты в безопасности… — Я развел руками. — Я открою ловушку, зайчонок. Ты можешь возвращаться в лес.

Лиллиана тяжело сглатывает.

— Я тебе не верю, — тихо говорит она.

— На самом деле я этого не ожидаю от тебя. Но это правда. — Я медленно выдыхаю. — Твой отец будет мертв, Лиллиана. Я отомщу за нас обоих. А потом ты можешь делать то, что тебе нравится.

— Я не думаю, что ты сможешь это сделать. — Лиллиана встречает мой пристальный взгляд, на ее лице все еще застыло то пустое выражение. — У твоего отца была охрана. Власть. Все, что есть у тебя. И мы нашли его гниющим в его офисе. Я думаю, что мой взял верх над вами, и теперь он получит то, что хочет. И, в конце концов, это моя вина, даже если я не знала об этом, потому что я была ключом. Меня использовали, но я все равно открыла дверь. Так почему ты позволишь мне уйти? Это конец всему, что он замышлял годами, и я была той, кто заставил тебя и твоего отца согласиться впустить его.

— Я сделаю это. — Я спокойно смотрю на нее, желая, чтобы она поняла, что дело не в этом. Эту месть ее отцу я не оставлю на волю случая или спасение моей сестры. Это произойдет, и все закончится.

Лиллиана качает головой.

— Прекрасно. Знаешь что? Если тебе это удастся…

Она подходит немного ближе ко мне, а затем еще ближе, достаточно близко, чтобы я мог почувствовать аромат ее кожи, сладкого мыла и немного пота. Аромат, который заставляет мой член подергиваться в штанах, и мой разум ненадолго переключается на идеи перегнуть ее через перила, чтобы костяшки ее пальцев побелели от сжатия, пока я вхожу в нее, заставляя ее кричать от удовольствия над горизонтом Чикаго. Изображение не просто заставляет меня дергаться. Я чувствую, как мой член набухает, пульсирует у моего бедра, и мне требуется весь мой самоконтроль и решимость, чтобы не протянуть руку и не прикоснуться к ней.

— Если у тебя это получится, — мягко говорит она, — я дам тебе то, что ты хочешь. Ночь, где я притворяюсь, что полностью принадлежу тебе. Я буду стонать твое имя, умолять о твоем члене и умолять тебя заставить меня кончить. Я сделаю все, что ты захочешь. Я буду твоим хорошим маленьким зайчонком. Как это звучит, Николай?

Она почти мяукает мое имя, ее рука на перилах внезапно оказывается очень близко к моей, и я тверд как скала, боль распространяется по мне, пока я не совсем уверен, как я собираюсь уйти от нее, не погрузившись в нее хотя бы еще раз. Но я не хочу ее притворства. Я не хочу больше никакой лжи, и я больше не хочу причинять ей боль… я никогда не хотел причинять ей боль в первую очередь.

— Нет, — тихо говорю я ей, и ее глаза расширяются.

— Нет? Разве это не то, чего ты сейчас хочешь?

— Этого недостаточно. — Я вижу испуганный взгляд на ее лице и продолжаю, говоря быстрее, прежде чем она сможет прервать меня или неправильно понять. — Я хочу, чтобы это было реальностью, зайчонок, а не игрой, в которую ты играешь для меня.

Я подхожу немного ближе, достаточно близко, чтобы наши тела почти соприкасались, но не совсем. Она смотрит на меня, ее голубые глаза расширяются, и я думаю про себя, что никогда в жизни не видел такой красивой женщины, как она. Как я мог до сих пор не видеть, насколько она идеальна для меня? Насколько она идеальна?

Я протягиваю руку, нежно отводя прядь светлых волос с ее лица.

— Я хочу, чтобы ты произносила мое имя, потому что ты жаждешь меня, зайчонок. Я хочу, чтобы ты умоляла о моем члене, потому что ты не можешь вынести ни минуты без того, чтобы я не наполнил тебя. Я хочу, чтобы ты умоляла о том, чтобы мой язык коснулся твоей киски, потому что тебе нужно, чтобы я довел тебя до оргазма так сильно, что ты не сможешь этого вынести. Я хочу, чтобы все это было по-настоящему. И если это ненастоящее, зайчонок, тогда я этого не хочу.

Последние слова я шепчу, наклоняясь вперед так, что мои губы касаются раковины ее уха, а затем отстраняюсь, все еще глядя на нее сверху вниз, достаточно близко, чтобы прикоснуться.

— Я хочу тебя навсегда, Лиллиана, — нежно говорю я ей и действительно прикасаюсь к ней, кончики моих пальцев касаются ее щеки. Я никогда не прикасался к ней так нежно, и я чувствую дрожь, которая проходит через нее. — Знание того, кто ты, только заставляет меня хотеть тебя еще больше. Знание того, через что ты прошла, заставляет меня видеть тебя в другом свете. Я еще ничего не сделал, чтобы заслужить тебя. Так что мне пора попробовать.

Моя рука прижимается к ее щеке, чувствуя, как ее тепло проникает в мою кожу. Я наклоняюсь вперед, мои губы прижимаются к ее губам, и я игнорирую боль в моем члене, пульсирующую, настоятельную потребность развернуть ее и взять ее, наполнить ее своей спермой, делать ее своей снова и снова. Я сосредотачиваюсь на поцелуе и только на нем, на ее губах, прижатых к моим, на мягкой полноте ее губ, на том, как я чувствую, как они приоткрываются для меня, как ее тело невольно смягчается навстречу моему. Я чувствую горячее, влажное прикосновение ее языка к моему, чувствую, как она дрожит, слышу тихий звук в глубине ее горла, и, боже, я такой твердый, что это причиняет боль. Но все, что я делаю, это целую ее, моя рука касается ее щеки. Я чувствую, как она выгибается мне навстречу. Я мог бы надавить, и я думаю, что она уступила бы. Я думаю…нет, я знаю, что она хочет меня несмотря на то, что она говорит. Я знаю, что не потребуется много усилий, чтобы заставить ее перейти эту черту.

Но я хочу, чтобы она сама меня захотела. Поэтому я отстраняюсь, делая шаг назад и еще один, пока больше не смогу прикоснуться к ней, даже если бы захотел.

— В следующий раз, когда я прикоснусь к тебе вот так, зайчонок, в следующий раз, когда я затащу тебя в постель, это будет потому, что ты хочешь меня, — говорю я ей.

И затем, прежде чем она успевает сказать хоть слово, я поворачиваюсь и ухожу.

В следующий раз, когда я увижу ее, на моих руках будет кровь ее отца, и я покажу ей доказательство его кончины.

***

Все как в тумане.

Когда я прихожу в сознание, у меня возникают всплески памяти, момент, когда сработал единственный сигнал тревоги, который пропустили мои хакеры, звуки криков и выстрелов и вид доверенных людей, которые были со мной, рушащихся на бетонный пол. Зная, что я в меньшинстве, что отцу Лиллианы удалось перехитрить не только моего отца, но и меня…и я не мог сдержать слепую ярость, которая пришла с этим.

Я изо всех сил боролся, чтобы не позволить им завладеть мной. Но все равно закончилось тем же самым. И я знаю, что будет дальше, еще до того, как просыпаюсь от боли от удара по лицу, достаточной, чтобы вырвать человека из глубокого сна, а меня… из черного беспамятства.

Я пытал достаточно мужчин, чтобы понять, что произошло, через мгновение после первоначального взрыва. Удар кулаком в челюсть, достаточно сильный, чтобы расшатать зубы, порвать кожу в уголке рта от кольца на руке, которая меня ударила. Я знаю, потому что я делал это раньше. Но я никогда не был на принимающей стороне, не так, как сейчас. Не сдерживаемый, в темноте, вкус крови во рту, где мгновение назад было только бессознательное ничто.

Загорается свет. Яркий, над головой. Ослепительный. Я тоже знаю эту тактику. Шок от этого, внезапное превращение всего в четкий фокус. Лицо, нависающее надо мной, та же рука в моих волосах. Я вырываюсь из ремней и чувствую, как кожа скрипит на моей коже. Ремни, удерживающие меня на стуле.

Оглядываясь по сторонам, я вижу слишком знакомый рабочий стол с инструментами. Тонкие ножи, ручная терка с грубыми краями, проверенные плоскогубцы, кабели для батарей. Еще один кожаный ремень, и я морщусь, вспоминая, как грубо однажды применил один из них к Лиллиане под видом приемлемого наказания.

Мужчина, нависающий надо мной, — отец Лиллианы. Я сразу узнаю его, даже когда мои глаза все еще привыкают к резкому освещению. Я насмехаюсь над ним, отказываясь позволить ему увидеть, что что-либо в этом причиняет мне боль.

— Мне понадобится информация от тебя, — говорит он твердым и невыразительным голосом. — Номера счетов. Имена. Мужчины, на которых я могу положиться, и те, кто настолько предан тебе, что мне придется пристрелить их, как собак, чтобы они меня не укусили. Ты даешь мне то, что мне нужно, и это будет не так больно.

— Иди нахуй. — Я плюю в него, капля слюны попадает на его щеку и скатывается по челюсти, и я не вижу, как кулак приближается, прежде чем он ударяет по моей скуле почти точно в то место, куда попала слюна.

— Твоей сестре тоже будет не так больно, — рычит он, снова ударяя меня, и я чувствую острую вспышку боли в том месте, где кольцо попадает в кость. — У меня есть много мужчин, заинтересованных в том, чтобы попробовать ее. Много мужчин, которые, возможно, хотели бы познакомить ее со всевозможными вещами. Я мог бы заставить тебя посмотреть. Тебе бы этого хотелось, Васильев? Я слышал, ты всегда по-настоящему защищал ее. Влюбился в кого-то, в кого тебе не следовало?

— Ты больной ублюдок. — Я отворачиваю от него голову. — Я знаю все тактики, Нароков. Я сам написал книгу о некоторых из них, так сказать. Я уже могу придумать все, что ты собираешься сделать. Так что продолжай. Я предлагаю начать с ремня, чтобы ты мог использовать ножи на ранках для максимальной боли.

На краткий миг он выглядит озадаченным, и это похоже на победу. Я уверен, что это не та победа, которая не принесет новой боли, но, тем не менее, это победа, и я возьму то, что смогу получить. Я не жалею об этом, даже когда вижу, как он вместо этого тянется за тонкими ножами.

— Я думаю, я отмечу, где я хочу, чтобы рубцы были нанесены вот этим, — задумчиво говорит он. — А затем посмотрим, какие узоры образует кровь. Если, конечно, тебе не захочется начать говорить. Ты можешь начать с номеров счетов, в которых больше семи цифр.

Я, конечно, не разговариваю. Не из-за лезвий, врезающихся в мою кожу, или кожаного ремня, врезающегося в нежную плоть, или сердитых кулаков, которые он применяет ко мне позже, разъяренный тем, что я не ломаюсь. Я не думаю, что он понимает, что такого человека, как я, невозможно сломить. Я ломаю других. Я всю жизнь готовился к тому, что кто-то попытается вернуть то, что я всегда раздавал.

Пока дверь не откроется, и двое мужчин не затолкают кого-то внутрь. Женщину. Красивую женщину со светлыми волосами цвета меда и испуганными голубыми глазами, которая мгновенно привлекает мое внимание, и я думаю, что, возможно, в конце концов, есть способ сломать меня.

Что она больше похожа на ключ, чем она думает. Не только на дверь, через которую хотел пройти ее отец, но и на замок, который держит мои губы на замке.

ЛИЛЛИАНА

Я чувствую безнадежность, когда меня втаскивают в лагерь.

Я не чувствовала себя в безопасности, особенно в пентхаусе, но я не думала, что они смогут добраться до меня. Николай был так уверена, что они не смогут добраться до меня и все же они это сделали. Мой отец, должно быть, тщательно выполнял свою работу, чтобы знать, как проникнуть за пределы обороны Николая или же предателей было больше, чем Николай предполагал.

Я подозреваю, что это последнее.

Я все еще в пижаме, мои волосы растрепаны, ноги босые. Они даже не позволили мне надеть обувь, когда вытаскивали меня из спальни к ожидавшей машине. Единственное, что делает все это лучше, это то, что они, по крайней мере, не связали меня, но опять же, зачем им это? Я не представляю угрозы ни для кого из них. Даже вооруженная, я не смогла бы ничего сделать.

На складе холодно, и они ведут меня всю дорогу по коридору так быстро, что я чуть не спотыкаюсь о себя, до тяжелой двери, которую двое мужчин распахивают и заталкивают меня внутрь. Краем глаза я вижу своего отца, светловолосого и властного, наблюдающего за мной, как ястреб, но я не могу даже взглянуть на него из-за ужаса передо мной.

Я не могу поверить в то, на что смотрю.

Мужчина передо мной едва ли напоминает Николая, по крайней мере, когда я впервые бросаю взгляд на него. Его лицо распухло и в синяках, рот опухший, губа разбита, по подбородку стекает струйка крови. Одна из его рук выглядит так, как будто несколько пальцев были сломаны, и я вижу пурпурно-черные кровоподтеки на его обнаженной груди. На нем нет ничего, кроме свободных спортивных штанов, и я вижу кровавые полосы на его коже, как будто кто-то порезал его ножом, рубцы, которые выглядят так, как будто его кто-то избил.

Я сказала ему, что не хочу иметь с ним ничего общего, и я имела в виду именно это. Я сказала ему, что не могу его простить, и я тоже имела в виду это. Но я никогда не хотела видеть его таким. Я никогда не хотела, чтобы с ним случилось что-то из этого.

— Видишь, что я делаю для тебя? — Мой отец хватает меня за подбородок, заставляя смотреть прямо перед собой, чтобы я увидела, что они с ним сделали. — Этот мужчина требовал твоей руки. Взял тебя силой. Заставил тебя стать его женой. Видишь, как я наказал его? Он думал, что заслуживает тебя как жену, а не просто то, во что можно засунуть свой член.

Он отпускает мой подбородок, проводя пальцами по моим волосам в извращенной насмешке отца, успокаивающим свою дочь.

— Ты хочешь, чтобы я отрезал ему член, Лиллиана? Может быть, позволить тебе раздавить его каблуком? Ты хочешь сделать это сама? — Он ухмыляется мне, потянувшись за ножом. — Ты пока не можешь этого сделать. Мужчина может выдержать не так много, и нам нужно предпринять шаги, прежде чем мы доберемся туда. Но ты можешь подержать нож, если хочешь. Почувствуй его вес. Подумай о том, каково это будет, проникать сквозь его член.

— Если бы у меня в руке был нож, я бы ударила им тебя, — шиплю я, и он отдергивает его, цокая и качая головой.

— Разве так можно разговаривать с дорогим отцом? Человеком, который дал тебе все?

— Ты забрал у меня все. — Я тяжело сглатываю, не в силах продолжать смотреть на Николая, на ужасающий вид его измученного лица и тела. — Мое детство. Любую невинность, которая не была физической. Мой выбор. Ты забрал все это. Ты не можешь сказать иначе.

— Это было для нас. — Его рука снова гладит мои волосы, и мне приходится приложить все силы, чтобы не отстраниться. — Спасибо, Лиллиана. Как только я стану главным, ты сможешь получить все, что захочешь. Ты станешь богатой вдовой. И тогда… — Его рука прижимается к моему затылку, пальцы сжимают мой череп. — Ты снова будешь полностью моей, сладость.

Николай дергается от ремней, удерживающих его на стуле.

— Отвали от нее, Нароков, — выплевывает он, и мой отец качает головой, отпуская меня ровно на столько, чтобы сделать два быстрых шага вперед и сильно ударить Николая, прямо в его и без того распухший рот.

— Прекрати это! — Кричу я. Николай не издает ни звука, но по тому, как он дергается назад и содрогается, я могу только представить, как сильно это, должно быть, причиняет ему боль. — Прекрати. Пожалуйста…

Мой отец поворачивается ко мне, его брови нахмурены.

— Так он тебе небезразличен? — Он качает головой. — Мне жаль, Лиллиана. Я думал, ты сильнее этого. Достаточно жесткая, чтобы не позволить своим чувствам вмешаться. Если уж на то пошло, я подумал, что это будет подарком для тебя. Кое-что, что покажет тебе, как я заботился о тебе, даже когда этот грубиян ломал тебя. Жаль, что мне пришлось сделать это таким образом. Я бы предпочел, чтобы ты оставалась со мной, нетронутой до тех пор, пока я не решу, что пришло подходящее время научить тебя самому. Но выбора действительно не было. И теперь ты не ценишь то, что я для тебя сделал. — Он снова прищелкивает языком. — Возможно, тебе тоже стоит кое-что исправить.

Николай издает сдавленный рев, снова дергаясь в ремнях.

— Ты гребаный ублюдок, — рычит он. — Серьезно, свою собственную дочь? Больной ублюдок, это мне ты хочешь причинить боль. Так что возвращайся сюда и почувствуй себя мужчиной, не трогая того, кто не может дать сдачи.

Он сплевывает кровь в моего отца, и он поворачивается обратно к Николаю, еще один кулак попадает Николаю в челюсть.

— Пожалуйста, — снова шепчу я. Я понятия не имею, как я хочу, чтобы все сложилось между мной и Николаем, и чем все это обернется, но я знаю, что это не то, я знаю, что не хочу видеть, как мой отец избивает его до полусмерти.

Я знаю, прежде всего, что я не хочу, чтобы у моего отца была такая власть, за которую он хватается. И я знаю, что не хочу того, что он запланировал для меня.

— Пожалуйста, остановись.

Мой отец дергает головой в сторону чего-то позади меня, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть двух огромных охранников в брюках-карго и черных рубашках, направляющихся ко мне.

— Поместите ее в камеру к другой, — резко говорит он. — Там она может подумать о своей лояльности.

— Что? — Я задыхаюсь, пытаясь отойти за пределы их досягаемости, но у меня нет на это никаких шансов. — Нет, я…прекрати это! Не прикасайся ко мне.

— Оставь ее в покое! — Рычит Николай, но слова обрываются стоном боли. Я не вижу, что с ним случилось, и мне стыдно признаться, но часть меня рада, что я этого не вижу. Я не уверена, сколько еще я смогу вынести.

Двое охранников хватают меня и тащат из комнаты, даже когда я извиваюсь и брыкаюсь в их хватке. Я знаю, что это бесполезно, мне отсюда никак не выбраться. Они не слишком грубы со мной, но я не могу заставить себя беспокоиться так или иначе. Все, о чем я могу думать, это Николай, связанный в той комнате, по милости моего отца и не похоже, что у него много шансов. Я не знаю, почему меня это удивляет, после всех лет, которые я провела на другом конце его “учения”. Но я знаю, сколько в нем жестокости.

Если ему удастся то, что он пытается сделать…

Я не могу позволить себе думать, что это возможно. Если это так, то ни у кого из нас нет надежды. Я скорее умру, чем уступлю тому, чего хочет от меня мой отец и я полагаю, что так и сделаю, если буду бороться с ним слишком долго и упорно. Или он запрет меня и заберет то, что хочет. Меня затошнило от этой мысли. Охранники ведут меня по коридору к ряду камер, и я ахаю, когда вижу кто внутри, в той, перед которой мы останавливаемся.

Сначала я не узнаю девушку, сидящую внутри точно так же, как я не узнала Николая. Но на этот раз дело не в том, что ей так сильно физически больно, а в том, что просто кажется, будто из нее выкачали все. Ее длинные светлые волосы безвольно свисают вокруг лица, растрепанные и жирные, а ее лицо такое бледное, что кажется почти прозрачным. Она выглядит похудевшей, чем раньше, и настолько измученной, что я почти ожидаю, что она упадет в обморок в любой момент.

— Марика? — Шепчу ее имя, и она устало поднимает взгляд, ее глаза немного расширяются, когда она видит меня, как будто это все, на что она способна.

— Лиллиана. — Она печально произносит мое имя, и один из охранников распахивает дверь камеры, а другой бесцеремонно заталкивает меня внутрь.

— Вы двое можете наверстать упущенное. Веселитесь, дамы. — Он захлопывает дверь, и я вздрагиваю, услышав, как поворачивается замок.

Мы выберемся из этого, я не хочу быть запертой в комнате до конца своей жизни.

— Ты в порядке? — Я немедленно подхожу к ней, сажусь на тонкую койку рядом с ней и осторожно протягиваю руку, чтобы убрать волосы с ее лица. Она вздрагивает от моего прикосновения, и я тут же жалею, что пыталась. Мне следовало знать лучше.

— По сравнению с Николаем? — Она горько смеется. — Они показали его мне сегодня утром, ты знаешь. Я видела, что они сделали. Я могу только представить, насколько хуже все стало с тех пор.

— Я тоже только что его видела, — шепчу я. — Мне так жаль, я…

— Это не твоя вина. — Она поворачивает голову и видит выражение моего лица. — Ты действительно думаешь, что я думала, что ты имеешь к этому какое-то отношение? Я знаю таких мужчин, как твой отец, Лиллиана. Я выросла среди них. Мужчины хватаются за соломинку, за власть любым доступным им способом. Николай тоже жестокий человек. Но ему никогда не нужно было стремиться к власти. Твой отец, маленький человек, и он не может подняться достаточно высоко, чтобы схватить это, не создав под собой башню из тел, на которую можно взобраться и встать.

Она тяжело сглатывает.

— Мне жаль. Я не должна была говорить это о…

— Нет, ты должна. — Я тянусь к ее руке, слегка сжимая ее. — Мой отец ужасный человек. Он всегда был таким. Он вырастил меня для того, чтобы отправить в постель твоего отца, зная, что я могу не выбраться оттуда живой и первая часть этого была тоже достаточно плохой. Я провела всю свою жизнь, готовясь к удовольствию одного мужчины и амбициям другого.

— О, Лиллиана. — Марика грустно смотрит на меня. — Я даже представить не могу. А потом Николай…

— Я знаю, что он пытался уберечь меня от рук твоего отца. И я не хочу говорить плохо…

— Все в порядке. — Марика одаривает меня легкой грустной улыбкой. — Мне уже сказали, что он мертв. Мне, конечно, грустно, он был моим отцом, и не самым худшим. В нашем мире есть и худшие. Ты это знаешь, теперь я понимаю. Но он тоже не был хорошим отцом. Я не могу сказать, что буду огорчена очень долго.

Ее плечи опускаются, как будто все это отняло у нее что-то, но она не отпускает мою руку.

— Я не знаю, что с нами будет.

— Я знаю, что мой отец хочет, сделать со мной, — я рассказываю ей, что он сказал в комнате с Николаем, и Марика морщится.

— Я даже не знаю, что сказать. Это…

Я киваю, тяжело сглатывая.

— Кто-нибудь поможет. — Я пытаюсь придать своему голосу хоть какую-то убежденность. — У Николая должны быть преданные ему люди. Кто-нибудь придет.

Марика кивает.

— У него их предостаточно. Мой брат всегда был жесток, когда дело касалось наших врагов, но у любого, кто предан нам, есть причины уважать его. — Она смотрит на меня, когда говорит это, слегка нахмурившись. — Я знаю, тебе, вероятно, трудно в это поверить. Я знаю, у тебя есть причины ненавидеть его, я уверена. Я не виню тебя, ты ни о чем из этого не просила. Но он по-своему хороший человек. Он присматривает за подчиненными. Он гарантирует, что об их семьях позаботятся. Их вдовах, их детях, если до этого дойдет. Он не просит их о том, чего не хочет делать сам. И это важно в нашем мире.

Она долго молчит, медленно вдыхая и выдыхая. Это заставляет меня задуматься, что с ней произошло, пока она была здесь.

— У него всегда был кодекс. Я не могу сказать, что всегда думала, что этого было достаточно. Он делал вещи, которые я не могу назвать простительными, по крайней мере, для тех, кому он это сделал. Но я знаю, что он всегда старался быть лучше, чем мир вокруг него. Наш мир.

Я слышу убежденность в ее голосе, и мне тоже хочется в это поверить, хоть немного. Я думала о нем на балконе, о беспокойстве на его лице и в голосе, когда он подумал, что я, возможно, подумываю о прыжке, о том, как нежно он прикасался ко мне, как он отклонил мое предложение провести ночь, где я удовлетворила бы каждое его желание. Я имела в виду именно это, и я думаю, он знал, что я имела в виду именно это. Но он сказал "нет".

Он сказал, что хочет, чтобы это было правдой, а не иллюзией.

Могло ли это когда-нибудь случиться? Маленькая часть меня, та часть, которая пока не чувствует себя достаточно сильной, чтобы быть уверенной, думает, что он действительно может сожалеть о том, что натворил. Что он, возможно, действительно хочет заслужить мое прощение. Но даже так…

Смогу ли я когда-нибудь дать ему это?

— Я устала, — тихо говорит Марика. — Прости. Я думаю, что хочу попытаться уснуть…

— Нет, все в порядке. — Я встаю, направляясь к койке с другой стороны маленькой камеры. — Отдохни немного. Я не знаю, что произойдет завтра.

— Я тоже, — шепчет она, ее голос слегка прерывается, а затем она переворачивается на бок, отвернувшись от меня.

Я долго лежу без сна, думая о том, что она сказала, о Николае, о его реакции на все, что я ему сказала. О его настойчивости в том, что он хотел, чтобы я простила его, если бы могла. О том, что я чувствовала, видя его таким, привязанным к стулу и замученным.

Могу ли я испытывать к нему серьезные чувства?

Я не знаю, пришло ли сейчас время разобраться в этом. Но у меня может не быть другого шанса. Возможно, он не такой плохой человек, как я себе представляла. нехороший человек, ни при каком напряжении воображения, но и не тот жестокий грубиян, каким я нарисовала его в своей голове. Марика описала его как человека, который является продуктом окружающего мира, но, несмотря на это, изо всех сил старается быть порядочным. Я не уверена, что полностью в это верю. Но я вижу, откуда это берется. Я видела проблески того, кто мог бы мне понравиться. Возможно, даже полюбила бы, если бы у меня был шанс. Больше этой части Николая, больше времени, больше всего.

Если нет выхода из этого брака, может есть способ быть счастливым в нем?

Я закрываю глаза, чувствуя, как слезы текут из уголков при мысли о том, что сделал мой отец. Все это хуже, чем я могла себе представить. И теперь, в конце концов, мне слишком поздно что-либо менять, как будто я когда-либо действительно могла это сделать.

Я бы никогда не подумала, что смогу спать на неудобной койке, в холодной камере, только с одним тонким одеялом и подушкой. Но я измотана, и сон в конце концов подкрадывается ко мне, безжалостно затягивая в хаотичные сновидения.

Мне снится Николай, прижимающий меня к снегу у дерева, мы оба обнажены, но почему-то не замерзаем, его твердое, горячее, мускулистое тело прижимается к моему, когда я чувствую неумолимое скольжение его члена внутри меня, его голос, стонущий мое имя мне на ухо: Лиллиана, боже, с тобой так хорошо, Лиллиана, прими меня, зайчонок, возьми меня, блядь, блядь…

Поток сознания, слова, произносимые странным образом, как это часто бывает во снах, и ощущение, как мое тело сжимается, разжижается, распадается вокруг него. Снег тает, стекая реками крови, а потом Николай уходит, и остаюсь только я, лежащая в мокрой грязи, и все вокруг меня, моя собственная кровь, мои руки и ноги, попавшие в ловушки для животных. Мой отец нависает надо мной, на его лице злобная похоть, лицо искажено насмешкой. Зайчонок, зайчонок, он издевается. Что за дурацкое прозвище, но ты в любом случае в ловушке, не так ли? И большой злой волк…

Я резко просыпаюсь, задыхаюсь, плачу, мой желудок скручивает от тошноты, которая заставляет меня наполовину спотыкаться, наполовину ползти к туалету в углу, чтобы выплеснуть все, что во мне есть. Это отвратительно, и от этого становится только хуже, меня тошнит, пока я не могу выплюнуть ничего, кроме желчи.

Сон…

Мне понравилась первая часть. Когда Николай был там. Во сне я не боролась, чтобы убежать. Я не отворачивалась от его рта, не говорила ему, чтобы он шел нахуй, и не пыталась притворяться, что не хочу кончать. Я выгибалась под ним, бедра изгибались для большего проникновения его члена в меня, ногти впивались в его плечи, пока я гонялась за удовольствием, которое нарастало с каждым ударом, каждым толчком его глубоко внутри меня. Я хотела его. Я хотела того, что он делал со мной. Пока это не исчезло, а затем…

Зайчонок, попал в ловушку.

Ловушка никогда не была ловушкой Николая. Она была ловушкой моего отца. Николай женился на мне, чтобы спасти меня от самого себя. Чтобы найти способ обладать мной, не насилуя меня, в соответствии с его собственным извращенным образом мышления. И не только это, но, и чтобы держать меня подальше от его отца. От того, чтобы меня отправили обратно к моему. Он не белый рыцарь, не прекрасный принц, но он пытался спасти меня по-своему.

Мой отец — тот, кто хочет, чтобы я попала в ловушку и оказалась в его власти. И теперь у него есть именно это. Он собирается попытаться использовать меня, чтобы сломить Николая. И, понимая, что он делает сейчас, я очень беспокоюсь, что у него может получиться.

ЛИЛЛИАНА

Первым делом с утра меня будит звук поворачиваемых в двери ключей.

— Ты, — огрызается охранник, указывая на меня. — Ты остаешься здесь. — Добавляет он, бросая взгляд на Марику. — Лучше надейся, что он не разрешит мне вернуться и пожелать тебе доброго утра.

Она морщится, отшатываясь, но ничего не говорит.

Мне не предлагают завтрак или даже чашку воды. Меня ведут прямо обратно в комнату, где Николай был прошлой ночью, и когда дверь открывается, и меня засовывают внутрь, я вижу, что он все еще там. Он выглядит ужасно. Его лицо все еще опухшее, тяжелое, под глазами усталые мешки, порезы на теле покрыты коркой крови, а синяки болезненного фиолетово-зеленого оттенка. Он слегка приподнимает голову, когда меня вталкивают в комнату, и я вижу ужас в его глазах.

— Оставь ее в покое, — хрипло говорит он, и я вижу, как мой отец отталкивается от стены и шагает ко мне.

— Тогда скажи мне то, что я хочу знать, — просто говорит он, и Николай испускает долгий вздох, который, кажется, исходит откуда-то из самых его глубин. Его серо-голубые глаза поворачиваются ко мне, сейчас они более серые, чем что-либо другое, и выражение в них одновременно печальное и смиренное.

— Прости, зайчонок, — тихо говорит он. Мой отец бросается к нему, его кулак врезается в плечо Николая, где на коже остаются глубокие рваные раны. По опухоли я вижу, что она, вероятно, уже была смещена.

Николай издает низкое ворчание, и это все, хотя я могу только представить, как это, должно быть, на самом деле больно.

Мой отец подходит ко мне сзади, и я чувствую укол лезвия в затылок.

— Не двигайся, — предупреждает он, и мгновение спустя я чувствую, как он прорезает ткань, разрывая тонкий материал майки, в которой я спала, когда меня похитили прошлой ночью. Он сбрасывает ее с моих плеч, оставляя меня обнаженной выше талии, а затем стягивает свободные пижамные штаны, которые были на мне. Мои трусики прилагаются, и я остаюсь стоять в луже одежды, дрожа, глядя на Николая, который смотрит на моего отца с такой злобой, какой я никогда раньше не видела на его лице.

— Урод, блядь, не смей, — рычит он, его руки сжимаются в кулаки, как будто он прорвется сквозь ремни, чтобы добраться до него и остановить то, чего я боюсь, вот-вот произойдет. — Не смей ее трогать…

— Я не собираюсь. — Мой отец качает головой. — Во всяком случае, не так. Вытащи свой разум из канавы, Васильев.

— Я слышал, что ты сказал, что хочешь. Ты больной кусок…

— Конечно. Это то, чего я всегда хотел от моей хорошенькой Лиллианы. Намного красивее, чем ее мать. Она действительно пошла в меня во внешности. Но я не собираюсь упускать удовольствие от первого раза, делая это перед тобой. Особенно не тогда, когда мне уже пришлось пожертвовать столь многим от нее ради тебя. Нет, я думаю о чем-то другом.

Он тянется к кожаному ремню, который, как я вижу, с тошнотворным скручиванием желудка, покрыт засохшей кровью, кровью Николая.

— Поскольку ты, кажется, так хорошо переносишь свое наказание, давай посмотрим, как она справится, приняв его за тебя.

Беспомощный рев ярости Николая смешивается со звуком кожи, ударяющейся о мою обнаженную кожу. Я спотыкаюсь вперед, почти падая, когда ремень ударяет сбоку по моей заднице, размахиваясь со всей силой руки, держащей его, горячая боль разливается по моей коже. Я вскрикиваю, не в силах остановиться, и хватаюсь за спинку деревянного стула рядом со мной, слезы уже наполняют мои глаза.

— Ты, должно быть, хорошо ее обучил. — Мой отец прищелкивает языком. — Посмотри на нее, она на грани того, чтобы наклониться, как хорошая девочка, для своего наказания. Мне приходилось шлепать ее годами, и она не была такой покладистой. Но я думаю, что она это заслужила. Или, скорее, ты, и она собирается это принять.

Ремень опускается снова. Николай бьется в удерживающих его ремнях, ругается, сыплет угрозами в адрес моего отца, но это не имеет значения. Нет ничего, кроме боли, ремень опускается на мою кожу снова и снова, горячие линии боли врезаются в мою плоть, оставляя на мне отметины, проливая кровь. Я рыдаю, зная, что это не будет иметь значения, зная, что мне ничто не может помочь, и маленькая часть меня желает, чтобы Николай просто дал моему отцу то, что он хочет, чтобы это прекратилось. Более рациональная часть меня знает, что, если он это сделает, все равно все будет намного хуже.

Я не знаю, как долго это будет продолжаться. Я не знаю, как я буду ходить, когда все это закончится. Все, что я знаю, это то, что в какой-то момент удары прекращаются, и рука моего отца оказывается у меня на затылке, дергая меня назад, когда он бросает в меня полотенце, которое слегка пахнет плесенью, но на данный момент я готова на все, чтобы прикрыться.

Я обматываю им свое дрожащее тело, мои колени подкашиваются, и я чувствую, что могу потерять сознание. Боль разливается по ногам и спине, впиваясь в живот, как крюки, угрожающие разорвать меня на части. Я чувствую, что меня сейчас стошнит. Отец хватает меня за руку, выводит из комнаты и захлопывает за собой дверь. Ему приходится почти тащить меня, мои ноги угрожают подкоситься, когда он тащит меня в другую, пустую комнату.

— Ты можешь все это остановить, — говорит он, глядя на меня. — Придумай, как сломать его. Заставь его сказать мне, что мне нужно. И тогда мне больше не придется причинять боль никому из вас.

Я пристально смотрю на него.

— Это должно быть стимулом? Дать тебе всю власть, которую ты хочешь, и ты перестанешь мучить меня и моего мужа? Ты слышишь себя?

— Ты всегда знала, чего я хотел, Лиллиана.

— Нет, я этого не знала! — Я смаргиваю подступающие слезы. — Я никогда этого не знала. Я только знала, что ты хотел подняться выше. Ты был амбициозен, но я не думала, что ты настолько глуп…

Он дает мне пощечину так сильно, что, когда моя голова откидывается в сторону, я подумала, что он сломал мне шею. Как бы то ни было, я чувствую, как что-то тянет, и я знаю, что позже будет больно.

— Я не буду тебе помогать, — шиплю я, слезы текут по моим щекам. Мне слишком больно, чтобы остановить их. — Ты солгал мне. Я должна была обрести свободу после ночи с Паханом. Я смирилась со всем этим, вытерпела, сделала, как мне сказали, потому что мне было обещано, что после этого я смогу делать все, что захочу. А вместо этого я оказалась гребаной невестой.

— Это твой ответ? — Спрашивает он холодно, как будто я никогда не говорила. — Ты не поможешь?

— Я ни черта не сделаю для тебя, тебе придется меня заставить.

Холодная, злая усмешка искажает его лицо. Это что-то неузнаваемое, но опять же, я не думаю, что я когда-либо вообще его знала.

— Тогда ты умрешь вместе с ним, — холодно говорит он. — После того, как я наслажусь тем, что всегда должно было принадлежать мне, в любом случае. Если ты не доставишь мне удовольствия, конечно. Тогда я мог бы сохранить тебе жизнь еще немного, дочь.

На этот раз я не могу сдержать рвоты.

***

Меня бросают обратно в камеру к Марике. Она слишком слаба, чтобы много говорить, и у меня тоже нет сил. Я, распухшая масса боли, ничего, кроме полотенца, не защищающего мою скромность, и грубой махровой ткани, натирающей кровавые рубцы на моей коже. Марика пока нетронута, и я в ужасе от того, что может случиться с ней утром. Если мой отец думает, что я не смогу сломить Николая, я не сомневаюсь, что следующей он попытается убить ее.

В этом я права. На следующее утро нас обоих тащат в комнату, где Николай привязан к тому же стулу, его торс покрыт еще одной массой порезов и синяков, рот настолько распух, что я не уверена, где заканчиваются его губы и начинается плоть. Это ужасно, и я начинаю плакать в ту минуту, когда нас запихивают в комнату, меня охватывает всепоглощающая безнадежность.

Марика раздета, как и я вчера. Она стоит там, глядя на своего брата, когда кожа спускается с ее тела.

— Не говори им ни хрена, — шепчет она, прежде чем ее бросают вперед, на колени, слишком слабую, чтобы встать под градом ударов. Она остается вот так, скорчившись на полу, в то время как Николай наблюдает за происходящим в полном отчаянии, с выражением лица человека, который желает смерти.

— Ты можешь перестать причинять им боль, — рычит он сквозь стиснутые зубы. — Это ни хрена не изменит. Я не скажу тебе того, что ты хочешь знать. Все впустую…

— О, я почти уверен, что уже понял, что ты этого не сделаешь, — говорит мой отец, с силой опуская ремень на спину Марики. — Но это не пустая трата времени, теперь это просто для моего собственного удовольствия.

Он толкает меня на пол рядом с Марикой, мы обе скорчились на полу, когда он стоит позади нас, ремень также опускается на мою кожу, отмечая всю плоть, оставшуюся нетронутой вчера. Я снова чувствую, как по моему лицу текут слезы, и я тоже хочу, чтобы это закончилось. Я бы предпочла просто умереть и позволить этому завершиться. После всего, это слишком.

Я настолько потеряна в своих страданиях и боли, что сначала не слышу звука открываемой пинком двери или криков. Только когда я слышу выстрелы, я бросаюсь на пол в ожидании почувствовать острую боль от пули, я смотрю в сторону и понимаю, что стреляют не в нас с Марикой, что это не мой отец, решил наконец, что пришло время для нашей казни.

Кто-то пришел, чтобы спасти нас.

Пуля пролетает мимо, и я слышу, как Марика кричит, кровь разбрызгивается по полу, когда пуля попадает в ее икру. Верстак, полный инструментов, опрокидывается, когда двое мужчин пересекают комнату, и Марика бросается вперед, за ней тянется струйка крови, когда она хватает нож. На одно дикое мгновение мне кажется, что она присоединяется к драке, но затем я вижу, как она разрезает ремни, удерживающие Николая, освобождая его.

Он вскакивает со стула как дикий зверь, его лицо настолько полно темной ярости, что это пугает даже меня. Я ничего не слышу из-за выстрелов, и вскоре комната заволакивается дымом, кровь разбрызгивается во все стороны, вокруг нас разгорается драка, подобной которой я никогда не видела и не представляла. Я чувствую, как в меня врезается нога в ботинке, отбрасывая меня в сторону, а затем что-то тяжелое приземляется рядом со мной, заставляя меня вскрикнуть.

Я не могу дышать. Все, что я чувствую, это боль. Я тянусь к Марике, но вижу, как мускулистый мужчина в спортивных штанах и обтягивающей рубашке поднимает ее, обернув простыней вокруг ее тела, пока он баюкает ее в своих объятиях. Я не вижу Николая, а мне очень хочется увидеть Николая, знать, что он там, но я его совсем не вижу.

Комната вращается. Я чувствую, как кто-то поднимает меня, прохладная ткань оборачивается вокруг моего тела, и я все равно вскрикиваю, потому что это больно, несмотря на нежность, с которой меня подняли. Я не знаю, куда меня везут и кто меня держит. Я оцепенело слышу имя Николая на своих губах, ощущаю его очертания, а потом все погружается во тьму, и я отключаюсь.

ЛИЛЛИАНА

Я никогда раньше не была рада просыпаться с Николаем. На этот раз он не со мной в постели. Он сидит напротив кровати, на стуле возле стеклянных дверей, и я понимаю, что мы вернулись в его пентхаус. Технически, я полагаю, наш пентхаус, поскольку мы женаты.

Странная мысль.

— Как долго я была в отключке? — Шепчу я, мой голос звучит надтреснуто и хрипло, и Николай дергается на своем сиденье, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. Он одет в свободные спортивные штаны и футболку, и кожа, которую я вижу, все еще покрыта синяками. Его лицо тоже в синяках, порезы на скулах и челюсти затянулись, а губы все еще опухли, хотя и не так сильно. Я боюсь увидеть, как я выгляжу. — Марика, она…

— Ты была без сознания несколько дней, — тихо говорит он. — Врач подключил тебя к капельнице на некоторое время, чтобы поддерживать гидратацию. — Он кивает на мою руку, и именно тогда я вижу повязку на ее сгибе, совершенно белую на фоне всех синяков. — Марика… ну, я не решаюсь сказать, что с ней все в порядке. Но она жива. И со временем с ней все будет в порядке.

— А ты? — Мой голос звучит как карканье. Я вижу, что он жив. Это делает меня счастливее, чем я могла себе представить, и я стараюсь не показывать этого. Я не хочу, чтобы он знал, что я рада, не тогда, когда я не знаю, как я отношусь ко всему остальному, связанному с ним и нашим браком. Не тогда, когда я еще не знаю, что я хочу делать.

— Я цел. — Он поднимает левую руку, на которой наложена шина, пальцы по отдельности обернуты марлей и металлом. — Но я определенно чувствовал себя лучше в своей жизни.

Я слегка приподнимаюсь на подушках, или пытаюсь, и он мгновенно оказывается на ногах. По его скованным движениям я вижу, что ему еще многое предстоит вылечить самому, но он подходит к ближайшему к нему боковому столику и наливает мне стакан воды из кувшина.

— Вот, — говорит он, протягивая его мне и помогая мне подкрепиться подушками. — Это должно помочь.

Я никогда не думала, какой вкусной может быть вода. Она прозрачная и холодная, и я заставляю себя сделать глоток. Я также рада, что это дает мне занятие, которое не требует от меня разговора. Он долго стоит там, глядя на меня, и я не имею ни малейшего представления о том, что сказать.

— Я сожалею о том, что с тобой случилось, — наконец говорит он низким и спокойным голосом. — Это было ужасно. Твой отец… — Он прочищает горло. — Он сбежал. Я устроил за ним охоту. Он не будет бегать вечно, и когда его найдут…

Николаю не обязательно заканчивать это предложение. Я вижу гнев в его глазах, тщательно контролируемую ярость, и я знаю, что мой отец не сможет пережить это.

— Я имел в виду то, что сказал перед уходом, — продолжает он. Его голос становится ровным, бесстрастным, но у меня странное чувство, что это так, потому что так должно быть для него, потому что иначе он был бы слишком эмоциональным. — Когда я буду уверен, что для тебя будет безопасно уехать, ты сможешь. Я дам тебе развод.

Он засовывает свою невредимую руку в карман и, наконец, встречается со мной взглядом. Я не могу прочитать эмоции там, но он выглядит смирившимся.

— Мне не следовало удерживать тебя против твоей воли. Я не могу изменить то, что произошло, но я могу позволить тебе самой выбирать свою дальнейшую жизнь. Я отомщу за тебя и Марику, и тогда ты сможешь быть свободна по-настоящему.

Я не ожидала, что он сдержит обещание. Я не ожидала, что он действительно так думает. Он медленно садится по другую сторону кровати от меня, и я делаю то, что, я знаю, не должна. Я наклоняюсь вперед, медленно и осторожно, и касаюсь его лица так нежно, как только могу.

Наклоняясь вперед, я провожу своими губами по его губам.

Он стонет от прикосновения, и я мгновенно отстраняюсь, но он качает головой.

— Это не боль, зайчонок, — бормочет он, и я слышу оттенок похоти в его голосе. — Прошло уже несколько дней. Мне гораздо больнее не быть внутри тебя.

При этом по моей коже пробегает покалывание, каждый волосок встает дыбом, пульс подскакивает к горлу. Я не должна целовать его снова. Я должна сказать ему, чтобы он ушел, но я ловлю себя на том, что наклоняюсь вперед, мои губы снова касаются его губ, все еще остерегаясь припухлости.

Его здоровая рука поднимается, касаясь изгиба моей груди.

— Я не хочу причинять тебе боль. — Его голос теперь хриплый, и я слышу в нем желание. Я не ненавижу это так, как раньше. Я чувствую, что хочу, чтобы он чувствовал себя лучше.

Что мы оба и сделали.

Николай наклоняется ко мне, его руки нежно лежат на моей талии, когда он укладывает меня обратно на подушки, и я качаю головой. В тот момент, когда я это делаю, он перестает прикасаться ко мне, и я удивленно моргаю, глядя на него.

— Я же сказал тебе. Больше ничего, если ты этого не хочешь.

— Я… — Я не могу заставить себя сказать это. Я чувствую пульсацию под кожей, распространяющуюся по мне, боль, которую я раньше не чувствовала, даже с ним. Я хочу большего. Но я не питаю иллюзий, что мы могли бы пройти весь путь, даже если бы я прямо сказала ему, что хочу этого. Возможно, он хотел бы попробовать, но я знаю, что мы оба слишком травмированы. Я облизываю губы, снова ощущая это настойчивое, вибрирующее электричество, когда смотрю на напряженное выражение его лица, ожидая увидеть, что я буду делать.

— Следи за мной, — предлагаю я, откидывая одеяло. — Поскольку у тебя только одна здоровая рука.

Его глаза немного расширяются, когда он понимает, что я имею в виду. Я голая под одеялами и стараюсь не смотреть на пятнистые синяки на моей коже. Я всегда знала, что я красива, но из-за пурпурного, желтого и зеленого цветов, покрывающих большую часть моего тела, мне трудно так себя чувствовать. Но, когда я поднимаю глаза и вижу лицо Николая, оно не меняется. Он по-прежнему смотрит на меня так, как будто я самое желанное существо, которое он когда-либо видел. Его здоровая рука скользит к поясу брюк, и я киваю, затаив дыхание, моя собственная рука скользит между моих бедер, когда мой пульс учащается.

— Ты хочешь, чтобы я наблюдал за тобой? — Хрипотца в его голосе ощущается так, словно бархат потерли не тем способом. — Ты хочешь наблюдать за мной?

Я киваю, и он, прищурившись, смотрит на меня.

— Ты должна сказать это, Лиллиана. Я не поверю тебе, пока ты не скажешь это вслух.

— Я хочу, чтобы мы смотрели друг на друга, — шепчу я. Затем у меня перехватывает дыхание, когда он одной рукой стягивает штаны с бедер, его член выскальзывает на свободу, и вид того, как он обхватывает пальцами его твердую длину, вызывает у меня головокружение от вожделения.

Его взгляд скользит по мне, вплоть до того места, где мои пальцы находятся между бедер, я раздвигаюсь, чтобы он мог видеть, и я вижу, как его член пульсирует в его руке, когда он начинает поглаживать.

— Ты такая красивая, — бормочет он хриплым от желания голосом, и я чувствую, какая я уже влажная.

— Все еще? — Я невольно слышу дрожь в своем голосе, и это не только желание.

— Всегда. — Взгляд Николая голоден, он перебегает с моего лица на грудь, мягкую влажность между бедер и снова вверх. — Ты не представляешь, как трудно не быть внутри тебя прямо сейчас. Если бы я думал, что не причиню тебе боли…

Он стонет, его член дергается в кулаке, и я вижу, как напрягаются мышцы его бедер.

— Черт, Лиллиана, — выдыхает он. — Это было слишком давно. Я не знаю…

— Это не займет много времени. — К моему удивлению, это правда. Я не знаю, то ли дело в том, сколько времени прошло с тех пор, как он трахал меня, то ли в непристойности того, что я добровольно демонстрирую себя ему, то ли просто в тесной интимности того, что мы делаем, но я тоже на грани. Я слышу, как мои пальцы влажно поглаживают мой клитор. Когда Николай сжимает свой член, его дыхание учащается, когда я вижу, как его ствол блестит от вытекшей предварительной спермы, я знаю, что близка к краю, как и он.

— Я хочу, чтобы ты кончил на меня, — шепчу я, и Николай стонет, его глаза закрываются, когда его член дергается и содрогается.

— Черт…просто слыша это, я получаю удовольствие. — Он стискивает зубы, замедляя движения, его кулак скользит вниз к основанию члена и на мгновение останавливается там, когда он наклоняется вперед. — Куда ты хочешь, зайчонок? — Его голос хриплый и грубый, и я знаю, что он может кончить в любой момент. — Куда ты хочешь, чтобы я кончил, зайчонок?

— Прямо туда, где я касаюсь. — Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю обдумать их слишком долго, но это то, чего я хочу. Я раздвигаю себя пальцами, продолжая быстро потирать клитор тугими круговыми движениями, и слышу стон Николая, когда он наклоняется ближе. — Я так близко… — Я втягиваю воздух, чувствуя, как напрягаются мои бедра. — Я кончу, когда ты это сделаешь. Когда я почувствую…

— О Боже, — стонет Николай, и его член набухает в кулаке, когда он наклоняет его вниз, первая горячая струя его спермы струится по моей киске, пропитывая мои складочки и пальцы, его жар на моем клиторе, последнее, что мне нужно, чтобы тоже подтолкнуть меня к краю.

— Николай! — Я впервые по собственной воле выкрикиваю его имя, мои бедра раздвигаются, и приподнимаются навстречу его руке, и он все еще кончает, когда я это делаю, его сперма брызжет на мою руку и мой клитор, его лицо напрягается от удовольствия, когда мы оба кончаем вместе, и удовольствие головокружительное. Это продолжается дольше, чем я когда-либо кончала вот так, пока он дрожащей рукой не выдавливает остатки своей спермы, и я чувствую, что не могу отдышаться.

Он откидывается назад, укрываясь, и встает так быстро, как только может.

— Просто подожди, — говорит он мне, пересекая комнату и исчезая в ванной, а мгновение спустя возвращается с чем-то в руке.

Я не совсем верю в это, пока он на самом деле не делает это… нежно вытирает сперму с моей кожи теплой тканью. Я не думаю останавливать его, я так поражена, и когда он отступает, мне требуется мгновение, чтобы заговорить.

— Ты не должен был этого делать. — Я никогда не видела, чтобы он делал что-то настолько нежное. Он долго молча смотрит на меня.

— Я знаю, — наконец говорит он и поворачивается, чтобы вернуться в ванную.

Когда он возвращается, я уже почти сплю, все еще измученная своими травмами и оргазмом. Но прежде, чем я засыпаю, я чувствую, как он осторожно откидывает одеяло, ложась в кровать рядом со мной.

— Я уйду, если ты этого хочешь, — тихо говорит он. И впервые я действительно верю, что он ушел бы.

— Нет, — шепчу я между сном и бодрствованием, зная, что хочу, чтобы он остался. Я хочу проснуться рядом с ним. И прямо сейчас я не хочу слишком много думать о том, почему. — Ты можешь остаться.

Я чувствую, как он устраивается на кровати с другой стороны от меня. Мгновение спустя я чувствую, как его здоровая рука касается моей.

А затем мы вместе засыпаем.

НИКОЛАЙ

Утром меня будит сильный стук в дверь. Я не могу двигаться быстро, но я встаю с кровати так быстро, как только могу, не желая, чтобы это разбудило Лиллиану. Она мирно спит, и ей нужен весь отдых, который она может получить. Я все еще в шоке от того, что произошло между нами вчера. Я не ожидал, что она даже поцелует меня снова, не говоря уже… Это заставляет меня думать, что у нас все еще может быть шанс. Что я, возможно, все-таки заслужу ее прощение.

Когда я открываю дверь, я вижу Адрика с другой стороны, охранника, который помог вывести Марику из лагеря.

— У меня есть кое-что для тебя, — тихо говорит он, и я выхожу ему навстречу в коридор, осторожно закрывая за собой дверь.

— Что это? — Я слышу нотку нетерпения в своем голосе, но впервые за несколько дней я хорошо спал рядом с Лиллианой. Я бы предпочел все еще быть там, чем разговаривать с ним прямо сейчас.

— У нас есть Нароков, — просто говорит Адрик, и это все, что мне нужно было услышать.

— Где он?

— Он у нас на одном из складов у доков. Он никуда не денется.

— Хорошо. — Я оглядываюсь на дверь. — Я собираюсь узнать, сможет ли Лиллиана пойти со мной. Дай мне несколько минут.

— Я здесь ради вас, — официально говорит он, отступая назад, когда я отворачиваюсь, чтобы вернуться в спальню.

Лиллиана все еще спит. Мне не нравится будить ее, особенно когда ей нужно отдохнуть, но я знаю, что она захочет быть там, чтобы увидеть, что станет с ее отцом. И я хочу, чтобы у нее был шанс самой отомстить, если она этого захочет.

Я осторожно наклоняюсь, убирая волосы с ее лица.

— Зайчонок, — бормочу я, касаясь ее щеки. — Лиллиана. Ты спишь?

Ей требуется минута, чтобы пошевелиться. Она протирает глаза, прогоняя сон, и смотрит на меня с выражением, которое заставляет мое сердце на мгновение учащенно забиться в груди. У меня никогда не было женщины, которая заставляла бы меня чувствовать себя так одним взглядом. Черт возьми, я не уверен, что хоть одна из них когда-либо заставляла меня чувствовать себя так вообще.

— Николай? — Это второй раз за два дня, когда она произносит мое имя без злобы или язвительности на языке. Это звучит так, как, я думаю, я хотел бы слышать это от нее каждое утро, и это причиняет мне боль.

— В чем дело? Что-то не так?

— У нас твой отец, — тихо говорю я ей. — Я подумал, что ты, возможно, захочешь быть там и посмотреть, что произойдет.

Ее глаза немедленно открываются, и она приподнимается наполовину, морщась при этом.

— Что ты имеешь в виду… вы взяли его?

Я киваю.

— Мои люди сделали это. Я подумал, что у тебя должен быть выбор, если ты хочешь пойти с нами. Или, если ты хочешь, чтобы я позаботился об этом, чтобы тебе не пришлось видеть его снова.

Она качает головой, тяжело сглатывая.

— Нет-нет, я действительно хочу быть там. Мне нужно увидеть его, прежде чем…

Лиллиана не может закончить предложение, и я понимаю. Об этом нелегко думать, когда ты никогда раньше так близко не сталкивался со смертью, особенно со смертью кого-то из твоих близких.

Я протягиваю к ней руку, помогая сесть. Ее зубы впиваются в нижнюю губу, и я могу сказать, что она борется с болью.

— Тебе не обязательно идти, — снова говорю я ей, ненавидя вид того, как ей больно. Я собираюсь еще раз осмотреть каждый из этих синяков на ее теле. — Это будет некрасиво.

— Я знаю, — шепчет она. Она прижимает простыню к груди, когда полностью садится, медленно дыша, чтобы справиться с болью. — Ты можешь помочь мне одеться?

Что-то в том, как она это говорит, уязвимость, о которой я никогда раньше от нее не слышал, разбивает мне сердце. В данный момент мы не противники, какими были с той ночи, когда ее привели в кабинет моего отца. Мы муж и жена, и моя жена нуждается в моей помощи.

Я нахожу в шкафу мягкое свободное хлопчатобумажное платье и приношу его ей, помогая натянуть его через голову. Она слабо улыбается мне, когда оно ниспадает на бедра, ее глаза усталые и печальные.

— Я не могу представить, что ты до сих пор находишь меня привлекательной. — Она указывает на свободное черное платье, синяки на ее руках, бледное лицо, и у меня снова начинает болеть грудь.

Я осторожно протягиваю руку, мои пальцы касаются края ее подбородка. Ее лицо, единственная часть ее тела, которая не повреждена, за исключением синяка на левой щеке, где он ее ударил. Холодная ярость снова наполняет меня, когда я вижу это, и я напоминаю себе, что теперь он у нас. Он заплатит за все это, но сначала мне нужно убедиться, что о Лиллиане позаботятся.

— Я нахожу тебя такой же прекрасной, как в ту ночь, когда я встретил тебя, — нежно говорю я ей. — Я хочу тебя ничуть не меньше. Единственная причина, по которой ты сейчас не на этой кровати со мной между твоих ног, заключается в том, что есть другие вещи, которые мы должны сделать прямо сейчас, и потому что я не уверен, что ты хочешь, чтобы я был там.

На ее лице появляется выражение, которое я не могу толком прочесть. Она смотрит на меня так, как будто не совсем уверена, что обо мне думать, и я жалею, что у меня нет времени узнать, о чем она думает. Но нам нужно идти.

— Ты сможешь дойти до лифта? — Спрашиваю ее. — Я помогу тебе.

Она кивает.

— Мне не нравится чувствовать себя такой беспомощной, — тихо говорит она, не глядя на меня. — Это чувство…

— Я знаю. — И я действительно знаю. Никакая физическая боль никогда не может быть такой ужасной, как душевные муки от того, что я был привязан к этому стулу, наблюдая, как страдают Лиллиана и Марика, и я ничего не мог с этим поделать. — Все наладится. Знание того, что он ушел, поможет.

— Я надеюсь на это. — Ее рука на моей руке, когда мы выходим в жилую зону пентхауса, к входной двери и мимо моей охраны к лифту. Продвигаемся медленно, но мы добираемся туда без каких-либо серьезных сбоев, и моя охрана присоединяется к нам внизу, прежде чем мы идем к машинам.

Это спокойная, тихая поездка на склад. Руки Лиллианы сцеплены на коленях, губы сжаты, напряжение пронизывает каждый дюйм ее тела. Она похожа на статую, застывшую, как будто она может в любой момент разбиться вдребезги от одного слова или прикосновения. Я хочу дотянуться до нее, утешить ее, но я знаю, что это может принести больше вреда, чем пользы.

Я помогаю ей выйти из машины, когда мы подъезжаем к складу, и она на мгновение останавливается на солнце, дрожа.

— Ты уверена, что хочешь туда зайти? — Спрашиваю ее, и она натянуто кивает.

— Я не знаю, подходит ли слово "хочу", — шепчет она. — Но я знаю, что должна. Так что давай покончим с этим.

Я впечатлен ее храбростью, тем явным упорством, с которым она переставляет ноги на всем пути через эту дверь, в теплый, зловонный воздух склада, туда, где ее отец сидит привязанный к стулу, лицом к нам и окруженный охраной. Они не были нежны с ним, и я рад это видеть. Его светлые волосы потемнели от пота и слиплись от крови, а на лице и челюсти уже расцветают синяки. Он поднимает взгляд, свирепо глядя на нас обоих, но я вижу ужас в его глазах. Он знает, что его ждет, и в отличие от меня, он не из тех, кто может отнять у других то, что ему отдали.

Я вижу темное, расползающееся пятно у него в паху и смеюсь.

— Я еще даже не прикоснулся к тебе, а ты уже обоссался. Какой ты мужчина. Какой ты будущий Пахан? — Я снова смеюсь и вижу, как его взгляд метнулся к Лиллиане. — Нет. Не смей, блядь, смотреть на нее. Смотри на меня, ты, предательский сукин сын.

Но его взгляд прикован к дочери, широко раскрытые глаза умоляют, как будто есть хоть малейший шанс, что она поможет ему сейчас.

— Лиллиана. Ты не можешь стоять здесь и смотреть, как он причиняет боль твоему отцу. Где твоя преданность? Где твой кодекс о преданности?

Ее тело напрягается, резко вздрагивая, когда она смотрит на него сверху вниз.

— Ты имеешь в виду, что только ты можешь причинять мне боль? — Тихо спрашивает она, ее голос похож на резкий шепот, вырывающийся из пересохшего горла. — Например, ты можешь заставить Николая смотреть, как избиваешь меня до полусмерти, как угрожаешь мне вещами, о которых не должен думать ни один отец, ты об этом? За исключением… — Ее рот кривится в такой порочной улыбке, что я никогда не думал, что увижу что-либо подобное на ее лице. — Николаю было больно видеть, что ты со мной делаешь. Мне не навредит посмотреть, как он сделает то же самое с тобой.

Она отступает, и я знаю, что это как бы, то ни было, ее молчаливое согласие с тем, что бы я ни хотел с ним сделать, она не станет спорить.

И я делаю много.

Вытащить из него нужную мне информацию несложно. Иван Нароков, не тот человек, который создан для того, чтобы не ломаться. Он никогда не был создан для того, чтобы выдерживать боль. Требуется всего несколько сломанных пальцев и ногтей, прежде чем он рассказывает мне весь свой план, большую часть которого я уже знаю, поскольку он основывался на использовании Лиллианы для достижения своей цели, а затем на использовании этой позиции для получения информации, которая ему понадобится для организации переворота. Чего я действительно хочу, так это имен людей, которые помогали ему. Других предателей, тех, кого я разберу по частям за их готовность предать нас таким образом, и за то, что они помогли Нарокову убить моего отца и причинить боль моей жене и сестре.

Он легко отказывается от них. Вероятно, я мог бы получить от него информацию без каких-либо дальнейших мучений, но на данный момент я причиняю ему боль ради собственного удовольствия, а также ради того, что это заставляет его говорить. Когда он весь в синяках и крови, с лицом, распухшим от моего кулака и его плача, сорванной одеждой и каждым дюймом его тела, отмеченным синяками и ранами, которые он нанес мне, моей жене и моей сестре, я поворачиваюсь к Лиллиане. Я протягиваю ей нож, как и он, выражение моего лица спокойное.

— Ты хочешь это сделать? Это твое право, если ты это сделаешь.

Лиллиана долго смотрит на нож. Я вижу, как дрожат ее губы, как трясутся руки по бокам. Я вижу, как она думает, представляя, как бы это прошло, как бы она себя чувствовала, будучи той, кто оборвал жизнь ее отца. Она смотрит на него, почти неузнаваемого сейчас, кровавый комок дышащего мяса. А затем она снова смотрит на меня и медленно качает головой.

— Я не могу, — шепчет она, и я сжимаю руку на рукоятке ножа, держа его сбоку.

— Ты хочешь уйти, пока я этим занимаюсь? — Спрашиваю ее, давая ей время подумать, и она снова качает головой.

— Нет. Мне нужно видеть…мне нужно увидеть, что он мертв. Я просто…я не могу…

— Я понимаю. — Я поворачиваюсь к нему и вижу ужас в его опухших глазах, вижу, как его губы складываются в мольбу, которую он больше не может найти в себе сил произнести. Я делаю шаг вперед, хватаю его за окровавленные волосы и дергаю его голову назад, прижимая лезвие к его горлу.

Я даю ему время осознать, что сейчас произойдет. Я растягиваю это, позволяя страху проникнуть внутрь, позволяя ему осознать тот факт, что он через мгновение умрет. Несмотря на всю боль, которую я ему причинил, он все еще выглядит как человек, который хочет жить. Который думает, что каким-то образом все это можно исправить, и он может вернуться к тому, кем он был раньше.

Я провожу ножом по его горлу. Медленно, чтобы он почувствовал каждый дюйм лезвия, раздвигающего его кожу. Я не вздрагиваю, когда кровь брызжет на меня. Я не останавливаюсь, пока ему не перерезаю горло, а затем отступаю назад, наблюдая, как он смотрит на меня и Лиллиану в немом ужасе, пока его жизнь покидает его.

Я смотрю на свою жену, которая стоит там, дрожа, ее кулаки сжаты по бокам.

— Он больше никогда не причинит тебе боли детка, — тихо говорю я ей.

А затем я провожаю ее обратно к ожидающей машине.

Возвращаемся в дом, который будет нашим еще совсем недолго.

ЛИЛЛИАНА

Я никогда раньше не видела Николая таким. Он стоит в прихожей, все еще весь в крови, его руки дрожат. Когда он поднимает на меня взгляд, на его лице выражение такого отчаяния, что я не знаю, как начать это понимать.

— Ты можешь уйти утром, если хочешь, — тихо говорит он, его голос низкий и безжизненный, как смерть. И затем он проходит мимо меня быстрыми, широкими шагами, исчезая в спальне, с грохотом закрывая за собой дверь.

Поначалу я не знаю, следовать за ним или нет. Я все еще тоже дрожу, в шоке от зрелища, распоротого горла моего отца. Там было так много крови. Умирая, он смотрел прямо мне в глаза, но хуже всего то, что я не хотела, чтобы он жил. Я не жалею, что не попыталась остановить Николая. Во всяком случае, небольшая часть меня сожалеет, что я не сделала этого сама, как предложил Николай. Но… я не смогла. Я никогда никого не убивала. Я не думаю, что смогла бы начать с собственного отца.

Чего я хочу от Николая?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Я верю ему, когда он говорит, что освобождает меня. Что я могла бы выйти за эту дверь завтра утром, и он дал бы мне развод, который обещал, и, возможно, также щедрое урегулирование, и я могла бы жить так, как мне заблагорассудится.

Но, стоя на пороге этого, я больше не знаю, хочу ли я уходить.

Николай делал неправильные вещи. Вещи, которые причиняли мне боль. Но я верю, что он хочет все исправить. И я… Я вспоминаю о человеке, который бросал в меня снежками в лесу, который приготовил мне ужин, который взял на себя труд организовать ужин и романтические напитки для нас, хотя в этом не было необходимости. Он интересовался мной…первый человек, который когда-либо действительно интересовался моей жизнью, тот кто нашел меня в снегу в буре, заботился обо мне, и сохранил мне жизнь.

Который, я думаю, может полюбить меня… если он еще этого не сделал.

И я…

Что я чувствую к нему?

Иногда он выводит меня из себя. Он обижает меня, других, но он также подходит мне, остроумие за остроумие, и никогда не заставляет меня чувствовать, что я должна быть ниже его. Если уж на то пошло, я думаю, он хочет помочь мне найти те части меня, о которых я еще не знаю. То, что я никогда не могла обнаружить из-за той жизни, которую я вела до сих пор.

Я слышу треск из спальни, и это то, что побуждает меня к действию и заставляет меня быстро переместиться с того места, где я застыла на месте у двери, в комнату, которую я делю с Николаем… нашу спальню, и эта мысль до сих пор не укладывается у меня в голове. Ничто в этом пентхаусе не похоже на наше, но, возможно, я могла бы это изменить, если бы мы сделали это реальным.

Если бы я решила остаться.

Его нет в спальне. Я осторожно, быстро иду в ванную, открываю дверь, и вот тогда я вижу его. Он стоит над раковиной, окруженный сверкающим стеклом. Зеркало над ней разбито, и по его кровоточащим костяшкам пальцев и окровавленному стеклу на столешнице я вижу, что он ударил по нему кулаком.

— Николай? Я подхожу к нему с той же тихой осторожностью, с какой он подошел ко мне на балконе. — Николай, ты в порядке? — Я чувствую себя и в правду зайцем, приближающимся к волку, но я больше не боюсь, что он меня укусит.

Теперь иногда мне кажется, что я хочу, чтобы он сделал это.

Он сжимает свою недавно поврежденную руку в той, что в шине, и когда он резко поднимает на меня взгляд с выражением удивления на лице, я вижу слезы, блестящие в его глазах. Это не боль в его руке. Этого не может быть. Николай перенес боль гораздо худшую, чем эта, и не издал ни звука. Я видела это сама.

— Лиллиана. — Он произносит мое имя шепотом, как будто хочет умолять меня о чем-то, хотя однажды именно он сказал, что я буду умолять его. Его глаза влажны, ресницы дрожат от слез, и я не могу представить, как этот человек плачет, но он на грани этого. — Я не знаю, что сказать.

— Ты мог бы начать с того, почему ты разбил зеркало. — Мой голос звучит спокойнее, чем я ожидала. — Если ты злишься на меня, я могу уйти сегодня вечером…

— Я не злюсь на тебя. — Слова выходят плоскими, почти безнадежными. — Я зол на себя.

— Почему? — Я смотрю на него в замешательстве. — Ты получил то, что хотел сегодня. Мой отец мертв. Он больше не может угрожать твоей семье или твоему положению. Твоя сестра в безопасности. И я…

— … больше не моя, — заканчивает он, и я пристально смотрю на него.

— Это все из-за моего ухода?

Николай смотрит на меня, и на мгновение я вижу огонь, к которому привыкла, его типичную реакцию на меня. Это почти облегчение.

— Конечно, дело в этом — рычит он. — Ты уйдешь утром. И я…

На мгновение я не могу говорить. Кажется, я начинаю понимать, что он собирается сказать. И поскольку я понятия не имею, что сказать в ответ, я просто жду.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — заканчивает он. — И я зол на себя, потому что это моя вина, что ты здесь, и что этим я оттолкнул тебя, потому что не мог упустить шанс заполучить в жены женщину, которая потрясающе красива, умна, храбра и упорна. Я отталкивал тебя при каждом удобном случае, который у меня был, потому что был высокомерным и упрямым, и не хотел понимать, что именно тебе от меня нужно.

На мгновение я не могу дышать. Я не могу придумать, что сказать.

— Что мне было нужно? — Спрашиваю тихо, мое сердце бьется где-то в горле, и Николай печально смотрит на меня.

— Терпение. Доброта. Понимание. Я не дал тебе ничего из этого. И теперь… — Он тяжело сглатывает, его кровоточащая рука сжимается в кулак. — Теперь слишком поздно.

Я медленно делаю шаг вперед, следя за стеклом. Я наклоняюсь, когда оказываюсь рядом с ним, открываю шкафчик под раковиной, чтобы найти аптечку, которая, я знаю, там есть, и не говоря ни слова, я достаю ее и кладу на стойку, открывая, чтобы найти спиртовые прокладки, марлю и медицинскую ленту.

— Лиллиана, что ты…

Я игнорирую его на мгновение, открывая одну из спиртовых салфеток.

— Ты назвал меня упорной, а себя упрямым. — Я прижимаю салфетку к костяшкам его пальцев, слыша быстрое шипение его дыхания. — Но оба эти слова означают одно и то же, Николай. Просто одно звучит лучше другого. — Я делаю еще один проход спиртовой салфеткой, прежде чем отложить ее в сторону и достать мазь, чтобы втереть в раны. — Мы оба упрямые. Мы оба бодаемся головами, и часто. И все же…

— Что? — Он тяжело сглатывает, глядя на меня сверху вниз, когда я начинаю перевязывать его руку бинтом. — Что, Лиллиана? Ты снова и снова говорила мне, что я причиняю тебе боль. А я не слушал. Казалось, я тебя не слышу. Я хотел заслужить твое прощение, но я не думаю…

— Это не тебе решать. — Я закрепляю бинт, но не отпускаю его руку. — Я не собиралась оставаться, Николай. Но потом, так много всего произошло с тех пор, когда ты вышел на тот балкон и сказал мне, что отпустишь меня. Я узнала о тебе больше. Я увидела определенные вещи в другом свете. И я вижу, что ты пытаешься.

Я медленно вдыхаю, взвешивая свои слова, когда смотрю на него.

— Разве не таким должен быть брак? Продолжать пытаться, даже когда терпишь неудачу?

— Возможно, обычный брак. — Челюсть Николая все еще напряжена, когда он смотрит на меня. — Брак, в котором два человека любят друг друга.

Я чувствую, как колотится мое сердце в груди.

— Ты любишь меня, Николай? — Мягко спрашиваю я, и он испускает вздох, который я не осознавала, что он задержал, его пристальный взгляд прикован к моему.

— Да, — бормочет он. — Я не уверен, когда это случилось, Лиллиана. Я не могу сказать наверняка. Но я действительно люблю тебя.

— И я… — Я смотрю на него и тоже не могу сказать наверняка, когда. Я не могу сказать, было ли это, когда он готовил мне ужин той ночью в хижине, и я увидела другого мужчину, не того, за которого, как я думала, вышла замуж, или это была игра в снежки в лесу, или когда я проснулась, думая, что замерзла до смерти в снегу, только чтобы обнаружить его рядом со мной.

Возможно, прошло меньше часа назад, когда я наблюдала, как он мстил человеку, который контролировал всю мою жизнь, который никогда не переставал контролировать ее, на самом деле, пока Николай не перерезал ему горло ножом.

Возможно, это случилось, когда он освободил меня.

— Я думаю, что я тоже люблю тебя, — шепчу я. — Я люблю. Я действительно люблю тебя. Я не знаю как, но…

Николай делает шаг вперед. Я чувствую прикосновение бинта к своей щеке, когда он касается моего лица, поднимая его к своему, и его рот опускается на мой. Это медленно и бережно, и это то, чего я хочу. Его губы касаются моего рта, снова и снова, как будто он пытается запомнить ощущение моего рта на своем, форму моих губ, их полноту, их вкус. Как будто он слепой, изучающий меня на ощупь. Он долго стоит там, просто целуя меня, пока его язык не высовывается, чтобы попробовать мою нижнюю губу, и я задыхаюсь, по мне пробегает дрожь желания.

— Ты нужна мне, Лиллиана, — шепчет он мне в губы. — Я буду осторожен с нами обоими. Но мне нужно…

— Я знаю, — шепчу я. — Мне тоже.

Он ведет меня спиной к кровати, его руки уже вцепляются в платье, несмотря на его раны, и стягивают его через мою голову. На этот раз я не чувствую страха, что ему не нравится то, что он видит. По выражению его лица, по тому, как его руки блуждают по мне, нежно, но настойчиво, я могу сказать, что во мне нет ничего такого, чего бы он не хотел. Он хочет все это, всю меня.

— Мне нужно попробовать тебя на вкус, — шепчет он, его пальцы вырисовывают узоры на моей коже, когда он целует меня снова и снова, его тело напряжено от сдержанности, необходимой для того, чтобы делать это так нежно. Его рот спускается по моему горлу, к ключице, еще ниже, его рот оставляет поцелуи на каждом дюйме покрытой синяками кожи, пока его руки нежно не раздвигают мои бедра, открывая меня для него.

— Николай, тебе тоже больно, — шепчу я, и он качает головой.

— Мне было больно по гораздо худшим причинам, чем эта, — бормочет он, а затем опускает свой все еще слегка припухший рот между моих бедер.

Его язык подобен раю. Он был прав с самого начала, удовольствие возрастает во сто крат, когда я отдаюсь ему. Он скользит языком по моим внешним складочкам, дразня меня на короткое мгновение, прежде чем погрузиться между ними, слишком голодный, чтобы растягивать это надолго, и я не хочу, чтобы он этого делал. Все мое тело словно пульсирует, ноет от потребности в освобождении. Я вскрикиваю, когда его язык порхает по моему клитору, его губы обхватывают набухшую плоть, когда он всасывает ее в рот, быстро подводя меня к краю.

— Николай — я произношу его имя, мне больше не важно, какие звуки я издаю, что я говорю. Это больше не имеет значения, и это тоже своего рода облегчение… избавиться от страха дать ему понять, что я хочу его, перестать бороться со своими собственными желаниями. Я отдаюсь этому, горячему удовольствию, ощущению его сосущего рта, его языка, кружащегося по моей самой интимной плоти, его рук, прижатых к моим бедрам, и я вскрикиваю, когда он прижимает свой язык к самому чувствительному месту… и я кончаю, разлетаясь под его ртом.

Я выкрикиваю его имя, мои бедра прижимаются к нему, оргазм обрушивается на меня сильнее, чем что-либо, что я испытывала до этого. Он удерживает меня на месте, все еще посасывая, облизывая, унося меня все выше, и я думаю, что это никогда не закончится. Я никогда не перестану кончать на его рот, никогда не перестану чувствовать, как будто мир вокруг меня растворяется в жидком тепле, а затем, когда оно начинает исчезать, он скользит вверх по моему телу, и я чувствую его плотное давление на мой влажный вход.

— Ты можешь сказать мне остановиться, — хрипло шепчет он. — Я остановлюсь, если ты хочешь, Лиллиана. Но, Боже, мне нужно быть внутри тебя.

— Ты мне тоже нужен, — шепчу я и вижу выражение его лица, это все, что он когда-либо хотел услышать. — Ты мне нужен. Пожалуйста…

Он медленно входит в меня, осторожно касаясь моего покрытого синяками и побоями тела. Каждый дюйм его набухшего члена кажется почти чрезмерным, растягивая меня сверх моих пределов, но это тоже приятно. Мне нравится ощущение, когда он наполняет меня, мне всегда нравилось, даже когда я ненавидела это. И теперь, когда я поддалась этому, это кажется намного лучше.

Как он и обещал мне, так и будет.

— Николай — я выдыхаю его имя, и он стонет, прижимаясь губами к моему плечу, его бедра вздрагивают, когда он погружает в меня последние дюймы себя, и я сжимаюсь вокруг него, желая удержать его там.

— Я не знаю, как долго это продлится, — шепчет он у моей кожи. — Это было слишком долго… боже…ты ощущаешься так чертовски хорошо…

— Ты тоже. — Я запускаю руки в его волосы, мои бедра выгибаются под ним, мое тело не обращает внимания на синяки. Я чувствую болезненность, боли во мне, которые не имеют ничего общего с удовольствием, а все, что связано с болью… мне все равно. Он нужен мне. Мне нужно это.

Медленно я двигаюсь против него, чувствуя, как напрягаюсь и пульсирую по всей его длине, как он медленно и горячо скользит во мне. Я чувствую его дыхание на своей коже, учащающееся по мере нарастания удовольствия, все выше и выше, пока я не понимаю, что мы оба собираемся разлететься, и ни один из нас больше не может сдерживаться.

— Черт возьми, Лиллиана… — он стонет мое имя, его лицо утыкается в мою шею, губы скользят по моей коже, а затем он целует меня, его язык скользит в мой рот, когда его член снова глубоко проникает в меня. Я чувствую, как он начинает дрожать, когда горячая волна его спермы наполняет меня, его член пульсирует, когда я сжимаюсь вокруг него, мой собственный оргазм волнами пульсирует по моему телу, я опускаю пальцы на его плечи и прижимаюсь к нему.

Я шепчу его имя ему в рот, звуки теряются в поцелуе, мы двое выгибаемся и напрягаемся вместе, когда удовольствие пульсирует в нас обоих, и я чувствую, как он дрожит рядом со мной, когда оргазм, наконец, начинает утихать.

Николай заваливается набок, тяжело дыша.

— Пройдет немного времени, прежде чем я снова смогу с этим справиться. Но как только я смогу… — Он протягивает руку, проводя пальцами по моей груди. — Ты уверена, что хочешь остаться, Лиллиана?

Я киваю, беру его за руку и переплетаю свои пальцы с его.

— Я уверена, — говорю я ему мягко. — Я хочу тебя. И я…я люблю тебя.

Он поворачивается ко мне, поднося мою руку к своим губам.

— Я тоже люблю тебя, Лиллиана. И я буду заглаживать свою вину перед тобой каждый день своей жизни.

Я мягко улыбаюсь ему, осторожно придвигаясь, чтобы лечь как можно ближе к нему, почти в его объятия.

— Ты уже это сделал.

НИКОЛАЙ

Месяц спустя

Месяц назад я бы и представить себе не мог, что это возможно. Я смотрю на пляж, направляясь к стройной фигуре, лежащей в шезлонге, с напитками в руках, и мне кажется, что я нахожусь во сне. Моя жена улыбается мне, ей не терпится увидеть меня. Этим утром я слышал, как она выкрикивала мое имя, когда я заставил ее кончить три раза… пальцами, ртом и, наконец, своим членом, и теперь я вижу, как она машет мне, подзывая к себе, желая, чтобы я снова был рядом с ней.

Я никогда не думал, что нам с Лиллианой суждено обрести любовь или счастье. Я думал, что лучшее, что я мог сделать, это спасти ее от судьбы, которой она не заслуживала, а затем спрятать ее там, где никому из нас не пришлось бы беспокоиться о другом. Но вместо этого я нашел то, о чем никогда не подозревал, что это возможно для такого человека, как я… жестокого человека из братвы, сына Пахана, человека, который всю свою жизнь учил, что то, что я чувствую к ней, ведет только к потерям и неудачам.

Любовь.

Для меня нет никого, кроме Лиллианы. Я сказал ей об этом через неделю после того, как она сказала, что хочет остаться, с кольцом, которое я тайно купил для нее, и одно воспоминание о том утре снова возбуждает меня.

Я будил ее мягкими поцелуями в губы, челюсть, горло, пока она не начала извиваться подо мной, все еще полусонная и жаждущая большего. Мне приходилось быть очень осторожным с ней, когда мы оба исцелялись, на самом деле, все еще лечились, но, если она умоляет об этом, я хочу дать ей это.

Я тащусь от ее вкуса. Я не думаю, что когда-нибудь устану от этого. Я прокладывал поцелуями свой путь вниз по ее телу, уделяя время игре с ее грудями, облизывая и посасывая ее соски, пока она полностью не проснулась и ее руки не зарылись в мои волосы, ее бедра извивались подо мной. Я был тверд как скала, жаждал оказаться внутри нее, но у меня были другие планы, прежде чем я трахну ее. В то утро я заставил ее немного умолять. Я целовал ее тазовые кости, внутреннюю поверхность бедер, скользя языком по ее складочкам, покусывая и посасывая внешние складки ее киски, пока не увидел, как с нее капает, и она затаила дыхание, шепча мольбы, стекающие ко мне. Пожалуйста, Николай. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты полизал мою киску. Пожалуйста.

Я еще не привык к тому, как Лиллиана умоляет меня, к тем грязным словам, которые срываются с ее языка без моего принуждения. Этого было достаточно, чтобы с моего члена потекла предварительная сперма, чтобы я прижался к кровати, прижимаясь ртом между ее ног, задаваясь вопросом, не испачкаю ли я простыни, прежде чем смогу войти в нее. Вместо этого я скользнул языком внутрь, представляя, что это мой член, горячий влажный бархат ее тела, сжимающийся вокруг меня, когда я трахал ее им, завивая свой язык внутри нее и потирая то сладкое местечко, которое заставляло ее извиваться, ее пальцы впивались в мою кожу головы, когда она дергала меня за волосы.

— Боже, Николай!

Я действительно думал, что собираюсь кончить тогда, от звука того, как она выкрикивала мое имя, умоляя меня. Мой член пульсировал, и я беспомощно откинулся на кровать, протягивая вниз едва зажившую левую руку, чтобы погладить себя. Мне нужна была моя правая рука для нее, но я не мог больше ни секунды не дотрагиваться до своего члена. Он болел, был на грани взрыва.

Я провел языком по влажным складкам ее киски, до ее клитора, катая языком по этому твердому камушку плоти так, как, я знал, ей нравится. Я нашел ритм, кружил, потирал, моя рука сжимала мой собственный член, чтобы предотвратить мой оргазм, когда ее вкус заполнил мой рот, и я обнаружил, что не могу сдерживаться.

— Я собираюсь кончить только от того, что лижу твою киску, — простонал я в ее плоть. — Я собираюсь сделать гребаное месиво по всей своей руке только от твоего вкуса. Боже, Лиллиана, твою мать, твою мать…

Я сосал ее клитор, чувствуя, как мой член набухает и извергается в моей руке, горячая сперма лилась по моим пальцам и на простыни, когда я сосал и лизал ее пульсирующую плоть, и я почувствовал, как она выгнулась дугой, услышал, как она выкрикивает мое имя, когда она сильно кончила, орошая мой рот и подбородок своим возбуждением, и еще больше моей гребаной спермы брызнуло из моего члена, как будто я не мог перестать кончать, пока она этого не делала.

Я все еще был чертовски возбужден, когда она расслабилась в моих объятиях, и слава богу, потому что иначе это разрушило бы мой план. Я был не в состоянии держать себя в руках, не из-за того, какая она на вкус, как хорошо она себя чувствовала, но я наклонился, засовывая свой покрытый спермой член в ее мокрую киску, когда я полез под подушку, и когда я начал входить в нее под сладкие звуки ее стонов, я потянулся к ее левой руке.

— Я должен был сделать это с самого начала, — сказал я ей, мой голос охрип, когда я снова вонзился, удерживая себя глубоко внутри нее, когда я говорил. — Но я делаю это сейчас. Ты уже моя жена, Лиллиана. Но я хочу, чтобы это был твой выбор.

Я раскрыл ладонь, чтобы она увидела кольцо на ней, кольцо из розового золота с блестящим круглым бриллиантом, кольцо инкрустировано бриллиантами поменьше, сверкающими на свету.

— Ты выйдешь за меня снова, Лиллиана? — Спросил я, и она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты просишь меня выйти за тебя замуж, пока ты внутри меня? — Выдохнула она, как будто не могла в это поверить, и я улыбнулся ей, покачивая бедрами, чтобы она могла почувствовать твердую выпуклость моего члена, погруженного в нее.

— Мне показалось, что это правильный способ задать вопрос.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Но я не могу сказать тебе нет. Она протянула руку, взяла кольцо с моей руки и надела его себе на палец, прежде чем обхватить рукой мой затылок и притянуть меня к себе, чтобы поцеловать. — Я не хочу говорить тебе нет. Так что …да, Николай. Я снова выйду за тебя замуж…

Легкая, порочная улыбка заиграла на ее губах, и я почувствовал ее на своих.

— При условии, что ты заставишь меня кончить по крайней мере еще дважды.

Я просунул свои пальцы между ее, ощущая новое ощущение кольца на ее руке.

— Договорились, — прошептал я, а затем снова начал трахать ее, именно так, как, я знал, ей нравится.

Я увидел, как кольцо сверкнуло на солнце, когда она помахала мне, и я подошел к шезлонгам, ставя наши напитки. Ее улыбка такая же ослепительная, как бриллиант, и я наклоняюсь, прикасаясь губами к ее губам и нежно целую ее.

— Для тебя здесь достаточно солнечно и тепло? — Спрашиваю ее, поддразнивая. Я обещал ей медовый месяц после того, как мы обновили наши клятвы, только мы вдвоем с Марикой рядом. Она сказала мне, только если мы поедем куда-нибудь, где на этот раз не будет снега.

— О, здесь определенно достаточно тепло. — Ее рука обвивается вокруг моей шеи сзади, притягивая меня для еще одного поцелуя. — Но мы можем разогреться еще сильнее позже, если хочешь.

— Мне нравится, как это звучит. — У ее рта вкус ананаса с легким привкусом водки, и я раздумываю, не следует ли нам прямо сейчас вернуться в комнату. — Я думал о том, что мы будем делать, когда вернемся домой, — говорю я ей, откидываясь на спинку стула и потянувшись за своим напитком. — Ты хочешь продолжать жить в особняке? Или пентхаусе? Или ты предпочитаешь что-нибудь другое? Я могу позвонить кому-нибудь, чтобы они были готовы предоставить нам несколько вариантов, как только мы вернемся…

Лиллиана на мгновение замолкает.

— Я думаю, с особняком у нас обоих связаны плохие воспоминания, — тихо говорит она. — А твой пентхаус, он прекрасен, но это твой. Это никогда не было нашим. Поэтому я думаю, может быть… может быть, лучше всего было бы, если бы мы выбрали что-то вместе. Начнем все сначала. Что-то, что мы могли бы создать сами с самого начала.

Ее рука лежит на моей ноге, и я наклоняюсь, беру ее и провожу большим пальцем по костяшкам ее пальцев.

— Мне нравится, как это звучит, — говорю я ей, и я серьезно. Идея создать с ней дом, место, в котором останутся только наши воспоминания и ничего больше, звучит как мечта, о которой я никогда не думал. Что-то новое, чего я мог достичь, о чем я даже не подозревал, что захочу.

Она растягивается на шезлонге, ее груди призывно двигаются под тонким черным материалом ее бикини… топа, если его можно так назвать, только мельчайшие полоски ткани, прикрепленные к золотым цепочкам, накинутым на ее бледную кожу, и от одного взгляда на нее мой член становится твердым.

— Мы могли бы отнести эти напитки в отель, — бормочет она, выгибая спину, и я знаю, что она нарочно дразнит меня. — И я могла бы посмотреть, как выполняются некоторые из тех обещаний, которые ты прошептал мне на ухо этим утром.

— О том, как я собирался заставить тебя выкрикивать мое имя? — Я наклоняюсь вперед, мои губы снова касаются раковины ее уха. — Или о том, как я бы трахнул тебя на балконе с видом на пляж, чтобы все могли это услышать?

— И то, и другое. — Она поворачивает голову, захватывая мои губы своими.

До отеля всего несколько минут ходьбы, но мы добираемся туда в два раза быстрее, в спешке забывая о напитках. Это к лучшему, потому что, как только она оказывается у меня в лифте, я прижимаю ее к зеркальной стене, поднимая ее руки над головой, пока я терзаю своим членом тонкую полоску ткани, прикрывающую ее киску. Я не возражал быть нежным с ней, пока она выздоравливала, я знал, что это было то, в чем она нуждалась, по нескольким причинам, чем одна, но я хочу ее ненасытно, и хорошо иметь возможность прикасаться к ней так, как я хочу.

Это даже лучше, зная, что она хочет этого не меньше взамен.

— Николай. — Она выдыхает мое имя, выдыхая его у моих губ, когда я целую ее, прижимаясь своими бедрами к ее. Я никогда не устану от того, как это звучит на ее губах, слышать, как она стонет, кричит и хнычет мое имя, как я когда-то сказал ей, что она будет. Она всегда сводила меня с ума от желания, но ничто не заводит меня сильнее, чем осознание того, что она хочет меня, искренне и безоговорочно. Что она моя, что она отдала себя мне.

И что, когда я беру ее, это потому, что она этого хочет.

Я просовываю пальцы под ее плавки бикини, чувствуя, как скользкая влага уже собирается на ее внешних складках.

— Кто-нибудь может войти, — шепчет она, глядя в сторону дверей. У нас пентхаус на курорте, и между нами и ним несколько этажей. — Кто-нибудь может увидеть…

— Ну и пусть. — Я просовываю пальцы между ее губ, чувствуя, как их покрывает скользкий жар. — Они могут смотреть, как ты кончаешь на мои пальцы, зайчонок. Они могут наблюдать, как мой зайчонок извивается в своей ловушке.

— Это все еще ловушка, если я хочу, чтобы меня поймали? — Ее голос хриплый, ее бедра двигаются, прижимаясь к моим пальцам, несмотря на ее протесты. — О боже, Николай…

Я ввожу свой средний палец в ее киску, и она сжимается вокруг меня, из ее рта вырывается резкое хныканье.

— У нас могут быть проблемы…

— Никто не скажет ни слова. — Я сжимаю палец, поглаживая его внутри нее, мой член ноет от ощущения ее влажного, тугого тепла. — И, если они это сделают, они пожалеют об этом. А ты, мой зайчонок… — Добавляю я второй палец, зная, что она не может приблизиться к моему члену, зная, что это все еще дразняще, даже когда она извивается на моей руке. — Если ты не позволишь мне наслаждаться тобой вот так, то вместо этого мой рот может оказаться на твоей киске. Что бы ты почувствовала, если бы кто-нибудь вошел и увидел это?

Я провожу пальцами внутри нее, наслаждаясь звуком ее всхлипываний, плотно сжатыми губами, когда она продолжает с тревогой поглядывать на дверь.

— Или я мог бы трахнуть тебя. Тебе бы это понравилось больше? Находиться с моим членом в твоей киске, пока кто-то другой смотрит? Пока они наблюдают, как ты кончаешь? — Я наклоняюсь ближе, просовывая пальцы глубоко внутрь нее, мой большой палец находит ее клитор. — Или я мог бы трахнуть тебя в задницу…

— Николай! — Она вскрикивает, и я чувствую, как она сжимает мои пальцы, поток возбуждения захлестывает мою руку, когда она жестко кончает. Я чувствую, как твердею до боли при мысли, что она кончила, потому что я упомянул, что трахну ее в задницу.

О, у меня есть планы на тебя, мой маленький зайчонок.

Я держу свои пальцы в ней, пока лифт продолжает подниматься, поглаживая ее внутри, лениво поглаживая большим пальцем ее клитор, чтобы удержать ее на этом краю подъема к новому удовольствию. Я время от времени прижимаю свою руку к члену через плавательные шорты, пытаясь сдержать свою ноющую эрекцию, пока не смогу заполучить ее в нашу комнату и полностью для себя.

Я наблюдаю, как число ползет вверх. Никто не заходит в лифт, и я вижу выражение облегчения на лице Лиллианы, когда лифт достигает этажа прямо перед пентхаусом. Я снова погружаю в нее свои пальцы, заставляя ее ахнуть, а затем высвобождаю их, подношу к своим губам и облизываю, как раз в тот момент, когда открываются двери.

Лицо Лиллианы заливается ярко-красным румянцем, когда она следует за мной в пентхаус, и я беру ее с тихим вскриком поднимая на руки и выношу на балкон.

— Я говорил тебе, что трахну тебя прямо здесь, — выдыхаю я ей в ухо, разворачивая ее, кладя ее руки на перила. — Я хочу, чтобы ты выкрикивал мое имя так громко, чтобы тебя услышали на другом конце пляжа.

А затем я опускаюсь на колени позади нее, оттягивая ткань ее плавок от бикини в сторону, и прижимаюсь ртом к ее мокрой киске. Она вскрикивает, выгибая спину, когда я одной рукой заставляю ее ноги шире раздвинуться, мой язык проникает между ее складочек и внутрь нее, до ее клитора, облизывая ее длинными движениями, которые заставляют ее извиваться спиной к моему лицу, ее сверхчувствительные нервы держат ее на острие ножа удовольствия. Я слышу ее стон, ее руки сжимают перила, ее задница прижимается к моему лицу, когда я заставляю ее снова кончить на меня своим языком, желая ощутить ее вкус, наполняющий мой рот, когда я провожу языком по ее клитору, и она вскрикивает.

Я сдвигаю ее купальник в сторону, когда вытаскиваю свой член, поглаживая себя один раз твердой хваткой, когда я подталкиваю набухшую головку к ее входу, толкаясь в нее. Она такая чертовски приятная на ощупь, тугая, горячая и влажная, и она снова стонет, когда я сильно толкаюсь, погружая всего себя в нее долгим движением.

— Николай! — Кричит она, и мой член пульсирует, когда я слышу мое имя на ее губах.

— Я собираюсь оттрахать твою задницу здесь, на балконе, — шепчу я ей на ухо, снова толкаясь. — Здесь, где все могут слышать звуки, которые ты издаешь. Ты хочешь этого, зайчонок? Мой большой член в твоей заднице, наполняющий тебя спермой, делающий тебя моей во всех отношениях, в то время как любой может заглянуть сюда и увидеть, как тебя трахают?

Стон, который она издает, эхом разносится по всему ее телу, она сотрясается в ответ на меня, когда извивается на моем члене, и я тянусь, чтобы потереть ее клитор, желая почувствовать, как она кончает еще раз. Мне нравится доводить ее до оргазма, сейчас больше, чем когда-либо, когда я знаю, что она тоже этого хочет.

— Скажи мне да. Я вонзаюсь снова, жестко и глубоко. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я трахнул твою задницу. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы мой член был в единственной дырочке, которую ты еще не позволила мне взять.

Ее голова наклоняется вперед, ее задница прижимается ко мне, когда я трахаю ее, и на мгновение я не уверен, что продержусь достаточно долго, чтобы не кончить в ее задницу. Ее клитор пульсирует под моими пальцами, набухший и чувствительный. Она издает беспомощный стон, когда снова начинает кончать, содрогаясь напротив меня, когда ее спина глубоко выгибается, и она вскрикивает.

— Да, — выдыхает она сквозь стон, издавая небольшой всхлип, когда я снова глажу ее клитор. — Я хочу, чтобы ты трахнул мою задницу, я хочу, чтобы ты трахнул меня везде. Пожалуйста…

Я выскальзываю из нее, наслаждаясь тихим вскриком, который она издает, когда я больше не наполняю ее, и провожу пальцами по ее намокшей киске, используя ее собственное возбуждение, чтобы смазать ее маленькую, узкую дырочку, когда я прижимаю к ней головку своего члена.

— Член там будет казаться слишком большим, — предупреждаю я ее. — Но ты можешь взять его, зайчонок. Ты сможешь Лиллиана.

Она кивает, затаив дыхание.

— Я смогу взять твой член, — шепчет она, ее задница прижимается ко мне, и я чувствую, как пульсирую от предвкушения.

Мне приходится действовать медленно… мучительно медленно. Она такая тугая, и мне трудно, даже такой мокрой, как она, засунуть головку моего члена в ее задницу. Я толкаюсь в нее, раздвигая ее, и крика, который она издает, когда мой член входит в нее, достаточно, чтобы заставить некоторых посетителей пляжа внизу посмотреть на наш балкон.

Я надеюсь, они смогут увидеть, как я ее трахаю.

— Хорошая девочка, — бормочу я, проводя рукой по ее спине. — Такая хорошая девочка. Это только первый дюйм, но ты сможешь взять все.

Она задыхается, тяжело дышит, но кивает. Ее молчаливое согласие делает меня тверже, чем когда-либо, и я толкаюсь вперед еще немного, погружаясь еще на дюйм в ее тугую задницу, и она вскрикивает.

Медленно, понемногу, я заставляю ее взять все. Она тяжело дышит и постанывает к тому времени, как я полностью усаживаюсь на ее идеальную попку, мои пальцы поглаживают ее клитор, чтобы облегчить это, и я даю ей время привыкнуть, пока я пульсирую внутри нее, тугой жар настолько хорош, что я знаю, что пройдет всего несколько поглаживаний, прежде чем я заполню ее.

Она снова вскрикивает, когда я начинаю толкаться, стонет так громко, что я вижу, как люди внизу теперь полностью наблюдают за нами, и это заводит меня еще больше. Снова и снова я погружаюсь в нее, пока не слышу, как она стонет мое имя, чувствую, как пульсирует ее клитор под моими кончиками пальцев, и она кричит, что кончает. Оргазм настолько интенсивен, что почти болезнен. Мой член набухает и твердеет в ее заднице, наполняя ее спермой, когда я слышу, как она просит об этом, умоляет, ее собственный оргазм берет верх, пока ее колени почти не подгибаются, и она хватается за перила, и я не уверен, что когда-либо в своей жизни кончал так сильно и так много. Я вижу, как сперма стекает вокруг моего члена, стекая по ее коже, и я все еще чувствую, как она пульсирует, вырываясь из моего члена.

Когда я выскальзываю из нее, падая обратно на один из шезлонгов, она на мгновение не двигается. Все, о чем я могу думать, это о том, как чертовски великолепно она выглядит, ее плавки от бикини все еще сдвинуты, ее киска розовая, пухлая и опухшая, и моя сперма капает из ее задницы, ее грудь вздымается, когда она цепляется за перила и пытается отдышаться. Мгновение спустя она поворачивается, подходит, чтобы присоединиться ко мне в гостиной, и прислоняется к моей груди, сворачиваясь калачиком в моих объятиях.

— Мне это понравилось, — тихо говорит она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в шею. Мое сердце немного замирает, когда я слышу, как она это говорит. Было время, когда она никогда бы не призналась, что ей это понравилось, что я заставил ее кончить, и что она хочет, чтобы я сделал это снова. — Я люблю тебя, Николай.

Говоря это, она смотрит на меня, и я провожу пальцем под ее подбородком, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

— Я тоже люблю тебя, зайчонок.

Было время, когда мне казалось, что я причиняю ей боль каждым своим прикосновением. Как будто моя страсть к ней была ядом в ее венах, медленно убивающим ее. Но я нашел способ исцелить ее, и она тоже исцелила меня. И теперь она будет со мной навсегда.

Именно так, как я поклялся.

ЭПИЛОГ

ЛИЛЛИАНА

Прошел еще месяц после того, как мы вернулись, и у нас появился наш новый дом. Мы не торопились, выбирая его, желая, чтобы он был идеальным, и это так.

Новый дом, это все, о чем я могла мечтать, все, о чем я никогда не думала мечтать, на самом деле. Это массивный каменный особняк за городом, на красивой ландшафтной территории, практически поместье. Сам дом четырехэтажный, в нем столько комнат, что я не знаю, как мы вообще сможем их заполнить, и джакузи с огромными окнами во всю стену, настолько похожий на тот, что был в домике, в котором мы останавливались, что я спросила Николая, можем ли мы оборудовать бассейн с подогревом и барную стойку, как это было в домике. Он сказал "да", конечно. Не так уж много он мне не дает, если я прошу об этом. Его нежелание давить на меня слишком близко сменилось преданностью, любовью, которая поражает меня тем, как много он, кажется, способен дать, и поэтому то, что когда-то, казалось бы, проклятием, теперь является тем, чем я рада поделиться с ним.

Я жду первой ночи в нашем новом доме, уже в основном, обставленном декораторами, которых мы наняли и с которыми работали. Я сижу на кухонном островке, совсем как в ту первую ночь в коттедже, пока он готовит мне ужин, и когда он подходит, чтобы налить мне бокал красного вина, которое, как он знает, я люблю, я качаю головой.

Николай хмурится.

— Ты уверена? Ты же любишь…

Он замирает, глядя на меня.

— Лиллиана…

Я киваю, чувствуя внезапный комок в горле.

— Ты уверена? — Спрашивает он, и я снова киваю, пытаясь подобрать слова.

— Я абсолютно уверена, — шепчу я. — Николай, ты…

— Рад? — Он бросает щипцы, обходит столик, чтобы поднять меня с сиденья и посадить на него, его рука скользит по моему все еще плоскому животу. — Я в восторге. Я не могу поверить…о, черт, Лиллиана. Я так чертовски счастлив.

К моему шоку, он наклоняется и целует мой живот через тонкий шифон блузки. Это такой неожиданный жест, что у меня на глаза наворачиваются слезы, и я провожу рукой по его волосам, проводя пальцами по голове, пока его руки скользят вверх по моим бедрам.

— Когда? — Спрашивает он, и я тихо смеюсь.

— Я думаю, это мог быть наш медовый месяц, — признаю я. — У нас было много секса.

— Да так и было, — соглашается он, и я вижу внезапный жар в его глазах, его руки задирают черную юбку-карандаш, которая на мне надета. Остров для него на уровне бедер, и я вижу выпуклость на его брюках, толстый гребень его внезапно отвердевшего члена. Я издаю тихий, хриплый стон при виде этого, прикусывая нижнюю губу, и его рука мгновенно тянется к поясу.

Он наклоняется вперед, целует меня, высвобождая свой член, подтягивает меня к краю островка, а другой рукой задирает мою юбку до конца.

— На всякий случай, — поддразнивает он, его член толкается у моего входа, и я смеюсь.

— Я думаю, что все остальное это перебор, — говорю я ему, но мои бедра уже раздвигаются, моя киска становится влажной для него, когда я чувствую, как он начинает входить в меня. Ему так чертовски хорошо, и мне всегда также хорошо, я обхватываю ногами его бедра, притягивая его ближе, когда он начинает толкаться.

Я чувствую запах подгорающего ужина. Но его пальцы на моем клиторе, мой собственный оргазм близок, и когда он проводит зубами по моей шее и начинает трахать меня сильнее, шепча мне на ухо, как сильно он хочет наполнить меня своей спермой, я решаю, что мне все равно. Мы всегда можем приготовить еще один ужин. И прямо сейчас Николай это все, чего я хочу.

Он — все, чего я когда-либо захочу. Навсегда.

КОНЕЦ

БОННУС

Дополненная версия Лиллианы на события в хижине в лесу

Николай включает свет в спальне, и я ахаю, мои глаза слегка расширяются, когда я оглядываюсь вокруг и замечаю огромную кровать с балдахином в деревенском стиле, сосновый пол, толстый меховой ковер перед каменным камином, железную люстру, свисающую над бархатными креслами с подлокотниками рядом с книжной полкой и окном, из которых открывается вид на окрестности. Тут даже есть балкон, но для него слишком холодно.

— Я разведу огонь, — говорит он, взглянув на меня. — В шкафу есть халат, но не беспокойся о нем. Я хочу, чтобы ты была обнажена для меня сегодня вечером. Ты сможешь распаковать свои вещи завтра.

— Я смотрю на него, пока он идет к камину. — Как ты можешь говорить это так небрежно? — Требую я. — Ты не можешь просто приказать мне, раздеться. Это должно быть…

— Что? — Он поворачивается и смотрит на меня, присаживаясь на корточки перед камином. — Как это должно быть, Лиллиана? Потому что я могу гарантировать, что мой отец тоже не оставил бы тебе выбора и отнесся бы к этому гораздо менее мягко.

Я с трудом сглатываю при этом напоминании. Это не то, о чем я хочу думать.

— Ты мог бы отпустить меня, — мягко говорю я. — Ты мог бы трахнуть меня и отпустить.

— Нет, я не мог, — просто говорит он.

Я стою там несколько долгих секунд, наблюдая, как он разводит огонь, а затем начинаю медленно расхаживать по комнате, осматриваясь, все еще прижимая полотенце к груди. Это красивая комната, роскошная и уютная одновременно, но я не могу расслабиться. Только не с Николаем рядом.

Я оглядываюсь и вижу, как в камине ревет огонь, а затем он встает, роняя полотенце и прочищая горло. Трудно не пялиться, у него великолепная мускулатура, чернила покрывают большую часть его кожи, на груди, руках и по бокам бедер, и, хотя он еще не встал, его член, прижатый к бедру, все еще впечатляет.

— Иди сюда, зайчонок, — говорит он, и я чувствую, как по мне пробегает дрожь.

Я вижу, что ему становится тяжело просто от того, что он просит меня подойти к нему. Его член набухает и удлиняется, дергаясь, когда он твердеет и касается его живота, и я хочу его вопреки себе, и немного боюсь этого. Он такой чертовски огромный, и каждый раз я задаюсь вопросом, смогу ли я это вынести.

— Тебе не нужно бояться меня, зайчонок, — говорит он на удивление мягко. — До тех пор, пока ты будешь повиноваться. Так что иди сюда.

На мгновение я подумываю о том, чтобы бросить ему вызов. Но какой в этом смысл? Я знаю, что это ничего не изменит. Это не вытащит меня из этого. Итак, очень медленно я начинаю приближаться к нему. Я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки, убирая с лица прядь влажных волос, и вижу, как его пристальный взгляд скользит по мне.

— Брось полотенце, — говорит он все еще мягче, чем я ожидала. — Не заставляй меня просить дважды, Лиллиана, и тебе это понравится гораздо больше.

Я могла бы поспорить с ним. Я чувствую, что должна поспорить с ним, сказать ему, что мне это все равно не понравится, что я не хочу его. Но я останавливаю себя. Я поднимаю руку, ослабляя полотенце там, где оно подоткнуто у меня над грудью, и позволяю ему упасть на пол.

Я не думала, что он может стать еще тверже, но, когда его взгляд снова скользит по мне, его член дергается, ударяясь о пресс и оставляя немного влаги там, где кончик коснулся его кожи. Он отступает назад, оставляя мне достаточно места на меховом ковре, где он стоит.

— Встань на колени, зайчонок, — говорит он, и я чувствую, как мои глаза расширяются.

Он никогда раньше не просил меня отсосать ему. Я не знаю, смогу ли я это сделать. Я не знаю, смогу ли я вообще взять его в рот, и как это у меня получится…

Ты знаешь, как это сделать. У тебя это неплохо получится.

Но ему может не понравится. Мне вдалбливали это снова и снова, так часто, последствия того, что я не угожу мужчине, которому буду отдана. Эта мысль приводит меня в ужас.

— Николай… — выдыхаю я, и он качает головой. Я вижу, как заметно пульсирует его член, перламутровый от предварительной спермы на кончике.

— Прошлой ночью я хотел твой рот. Но я хотел дать тебе время. Я больше не собираюсь ждать, зайчонок.

Я в замешательстве. Я ничего не могу с собой поделать. Его член иногда пугает меня, но я знаю, что он не собирается меня отпускать. Я смотрю, как его предварительная сперма стекает по стволу, и часть меня хочет попробовать ее на вкус. Попробовать его на вкус.

— Ну… зайчонок? — На этот раз его голос звучит резче. — Не заставляй меня повторять тебе снова.

Я могу это сделать. Просто надо вспомнить, что я видела. То, за чем мне приходилось наблюдать. У меня были наглядные примеры. Я знаю, что мужчинам нравится, когда это делают. Я видела это снова и снова. Просто сделай это. Он будет счастлив.

Я медленно делаю шаг вперед, становясь перед ним, и он выглядит немного удивленным, как будто не был уверен, что я действительно это сделаю. А потом я опускаюсь на колени, совершенно голая, на меховой ковер, подняв к нему широко раскрытые глаза, и я знаю, что ему нравится то, что он видит. Доказательства прямо передо мной.

Я спокойно кладу руки на свои голые бедра и смотрю на него снизу вверх.

— Ты собираешься сказать мне, чего ты хочешь? — Просто спрашиваю я, и он опускает взгляд, его глаза полны такой похоти, что это пугает и возбуждает одновременно.

— Я хочу, чтобы твой рот был на моем члене, девочка, — бормочет он. — Начни с этого.

При этих словах я наклоняюсь вперед, все еще глядя на него снизу вверх, и осторожно провожу языком по кончику. Я мгновенно ощущаю вкус его предварительной спермы, соленой и острой на моем языке, и я не возражаю против этого. Часть меня хочет большего, и я снова щелкаю языком, перекатывая жемчужину жидкости на языке, когда он подходит немного ближе ко мне.

— Вот и все. — Головка его члена касается моих губ, его пальцы пробегают по моим волосам. — Оближи мой член, как хорошая девочка.

Я слегка вздрагиваю. Я ничего не могу с собой поделать. Но я знаю, что я должна делать. Я провожу по нему языком, на этот раз немного настойчивее, вращая им вокруг себя, прежде чем просунуть его под головку члена и погладить там нежную кожу, как мне и было сказано. Дразня его. Дразню его еще немного, всего на мгновение, прежде чем приблизиться губами к кончику и взять в рот первый дюйм, обхватывая его губами.

— Вот так-то. Аккуратно и медленно. — Он снова гладит меня по волосам, его пальцы обхватывают мой затылок. — Тебе не обязательно торопиться, зайчонок. Не торопись. Ты сможешь получить мою сперму, когда будешь готова.

Что-то в этом, непристойные слова и то, как он их произносит, заставляет меня затаить дыхание, мой клитор оживает от внезапной пульсации удовольствия. Мои губы широко обхватывают его член, и я не уверена, сколько еще смогу выдержать, поэтому сначала немного поддразниваю его. Я играю с первым дюймом его члена, облизывая и посасывая, пытаясь узнать, что ему нравится. Кажется, ему все это нравится, он твердый, как скала, пульсирует у моих губ, и я решаю попробовать взять его немного глубже.

Это не идеально. Я знаю, что это так. Я чувствую, как мои зубы несколько раз ударяют по нему, мой рот неловко обхватывает его в попытке взять так много. Но он остается напряженным, капая предварительной спермой мне на язык, его бедра слегка покачиваются, когда я скольжу вниз так сильно, как только могу. Его пальцы сжимаются в моих волосах, и он притягивает мой рот чуть дальше по всей длине. Я задыхаюсь, мои губы плотно обхватывают его, мои глаза немного слезятся. Он наклоняется, смахивая одну из слезинок, грозящих скатиться, и от этого что-то сжимается у меня в груди.

— Ты выглядишь такой хорошенькой, когда твой рот полон моего члена, — бормочет он, ослабляя хватку на моих волосах, его пальцы все еще играют с прядями. — Не торопись, зайчонок.

Я киваю, скользя еще немного вниз, мой язык движется по всей его длине. Я дразню пульсирующие вены кончиком, проверяя, что ему нравится, играю с ним. Я хочу выяснить, что ему нравится, если мне придется это делать. Мне не нравится играть с ним, твердо говорю я себе. Я делаю это, чтобы быстрее кончить от него, когда он этого потребует.

Мне приходится сделать вдох, и когда я отстраняюсь, кончик его члена все еще упирается в мою нижнюю губу. Николай обхватывает себя рукой, слегка поглаживая ее, когда прикасается к моему рту, проводя кончиком по моей полной нижней губе. Я чувствую его предварительную сперму на своей коже, стекающую по моим губам, и могу ощутить ее вкус, когда его член пульсирует у меня во рту.

Мой язык помимо моей воли выскальзывает наружу, кружась вокруг него, слизывая его возбуждение. Мне приходится заставлять себя не стонать, не показывать, что мне нравится его вкус, ощущение его члена на моих губах. Я облизываю его на мгновение, переводя дыхание, и мои бедра сжимаются вместе, когда я ерзаю по ковру. Я чувствую, как растет мое возбуждение, моя киска становится влажной только от того, что я сосу его член.

Я снова беру его в рот, частично скользя вниз по его длине, прежде чем снова начинаю задыхаться, мои глаза наполняются слезами. Он проводит пальцами по моим волосам, и я не думаю, что смогу больше выносить это.

— Ты можешь взять его, зайчонок, — бормочет он. — Только понемногу за раз. Хорошая девочка.

Блядь. Я не хочу, чтобы мне нравилась похвала. Я не хочу, чтобы мне что-то из этого нравилось, но я снова чувствую эту пульсацию между моих бедер, пульсацию моего клитора, когда я ерзаю по ковру и изо всех сил пытаюсь взять в себя еще немного его члена. Он обхватывает пальцами ту часть, которая не у меня во рту, слегка поглаживая, задевая мои губы.

Я отрываю свой рот от его члена, тяжело дыша, чувствуя легкую панику.

— Я не могу, — шепчу я. — Это уже слишком. — Я не могу взять его всего. Я не могу этого сделать.

Я думаю, он собирается принудить меня к этому. Что он собирается засунуть свой член мне в глотку и задушить меня им, заставить меня взять его целиком, но вместо этого он бормочет:

— Все в порядке, девочка, — и тянется ко мне, поднимая с ковра.

На мгновение я остолбенела, не в силах пошевелиться. Он поворачивает меня к одному из кресел с подлокотниками, берет меня за руки и наклоняет, прижимая мои ладони к бархату.

— Оставайся так, как сейчас, зайчонок — бормочет он. — Ноги врозь.

Я с трудом сглатываю, неуверенная в том, что он собирается делать. Он проводит одной рукой по моей спине, пальцы скользят вдоль позвоночника, вниз к пояснице.

— Выгнись для меня дугой, зайчонок — тихо говорит он. — Дай-ка я посмотрю, какая ты хорошенькая, когда задираешь для меня свою задницу.

Я издаю тихий, беспомощный звук, желая сказать ему "нет", но не могу. Я делаю, как он просит, выгибаясь под его рукой, и чувствую, как он двигается позади меня, скользя руками по моей заднице и слегка сжимая ее.

А потом, к моему шоку, он опускается на колени на меховой ковер позади меня. Я втягиваю воздух, оглядываясь на него с испуганным выражением на лице, когда понимаю, что, по-моему, он собирается сделать.

— Николай…

— Вот и все, зайчонок. Мне нравится слышать, как ты произносишь мое имя. — Он проводит руками вниз по моим ногам, раздвигая их, пока я не понимаю, что он может ясно видеть между моими бедрами. — Шире, — настаивает он, раздвигая их еще больше, и я пытаюсь сопротивляться. Я слишком уязвима, слишком открыта. Я снова оглядываюсь на него, умоляя его глазами остановиться. Но я знаю, что он этого не сделает. Даже если я буду умолять.

— Николай, не надо… — умоляю я, но по тому, как он смотрит на меня, я вижу, что его ничто не остановит.

— Ты выглядишь восхитительно, — бормочет он, вдавливая пальцы во внутреннюю поверхность моих бедер и раздвигая мои ноги. — Достаточно хороша, чтобы тебя можно было съесть.

А потом он наклоняется вперед, проводя языком по моей киске, и я знаю, что он знает, какая я влажная, как сильно меня возбуждает то, что он опускается на меня. Я вздрагиваю от его прикосновений, вздрагиваю, когда он проталкивает в меня свой язык, как будто миниатюра члена, облизывает меня изнутри. Я чувствую, как сжимаюсь вокруг него, смущение захлестывает меня от того, как легко он заставляет меня отвечать. Он трахает меня своим языком, скользя им внутрь и наружу, и я чувствую, какая я влажная, сколько моего возбуждения, должно быть, на его лице, особенно когда я, сама того не желая, выгибаюсь навстречу ему, прижимаясь к его рту.

Он просовывает руку между моих бедер, поглаживая мой клитор, и снова вводит свой язык, и я задыхаюсь. Я ничего не могу с собой поделать. Это так приятно, у меня дрожат колени, и я чувствую, как он поддерживает меня рукой на бедре, удерживая в вертикальном положении, продолжая использовать свой язык и пальцы, чтобы подвести меня ближе к краю. Его язык выскальзывает из меня, его пальцы все еще трутся о мой клитор, и я тяжело дышу, мои руки так крепко сжимают подлокотники кресла, что оставляют вмятины на бархате.

— Ты попросишь меня заставить тебя кончить? — Бормочет он, его пальцы все еще ласкают мой набухший клитор. — Я хочу услышать, как ты просишь, Лиллиана.

Я хочу кончить так сильно, что это причиняет боль. Но я отказываюсь просить.

— Нет, — выдыхаю я, от удовольствия слова застревают у меня в горле. — Я не собираюсь тебя ни о чем просить.

— За исключением того, чтобы я отпустил тебя. — Он трет немного быстрее, и я чувствую, как мои бедра начинают дрожать. Это так приятно. Слишком хорошо. Я не смогу остановить это в ближайшее время.

— Ты отпустишь меня, если я кончу? — Я задыхаюсь, и он смеется, его пальцы все еще работают у меня между бедер.

— Нет, зайчонок. Ты по-настоящему в ловушке. Но тебе будет легче, когда я решу, что пришло время трахнуть тебя.

К черту его. Иногда мне кажется, что я ненавижу его так сильно, что это причиняет боль.

— Нет, — шиплю я, но это все, на что я способна, удовольствие разливается по мне, мое тело парит на грани блаженства. Я так чертовски близка.

— Ты все равно кончишь, — говорит он. — Но тогда, когда я решу.

И он убирает свои пальцы с моего клитора. Я стискиваю зубы так сильно, что они почти хрустят, чтобы не издать стон протеста, и даже при этом я не могу сдержать вырывающийся стон. Мое тело содрогается, спина выгибается дугой, потребность кончить настолько сильна, что я едва могу ее контролировать. Я едва сдерживаюсь, чтобы не начать умолять.

Когда он снова прикасается ко мне, я почти делаю это. Он дразнит мой клитор своим языком и пальцами, быстро проводя языком по моему клитору, а затем делает то же самое кончиками пальцев, выжидая до того самого момента, когда я подхожу так близко к краю, что почти готова перевалиться через край, и тогда он снова отстраняется. Он делает это снова и снова, пока я не впадаю в такое отчаяние, что мне хочется кричать, но я отказываюсь сдаваться. Я отказываюсь давать ему то, что он хочет.

Я насквозь промокла, моя кожа влажная от жары, и я чувствую, что могу потерять сознание от головокружительного удовольствия, кровь шумит у меня в ушах. Когда он снова проводит языком по моему клитору, я чувствую, что дрожу.

— Попроси меня, — бормочет он, прижимаясь губами к складочкам моей киски, и я качаю головой.

Пошел ты, снова думаю я, стискивая зубы.

— Я никогда не собираюсь просить тебя об этом, — выплевываю я и слышу, как он хихикает, снова скользя языком по моей влажной, ноющей плоти.

— Не будь так уверена, — предупреждает он, а затем прижимает два пальца к моему клитору, засовывая большой палец внутрь меня, перекатывая мою сверхчувствительную плоть между пальцами. И как раз в тот момент, когда я собираюсь кончить, как раз в тот момент, когда я больше не могу этого выносить, его язык скользит по моей заднице, и я чуть ли не кричу.

— Николай, нет! — Я вскрикиваю, моя шея и лицо вспыхивают, и мне так стыдно, что я могу умереть, потому что в тот момент, когда его язык скользит по моей заднице, я кончаю для него сильнее, чем, думаю, когда-либо прежде.

Все мое тело дергается, бедра подаются назад, я насаживаюсь на его язык и одновременно пытаюсь прижаться к его пальцам, и кончаю так сильно, что, кажется, могу потерять сознание.

— Хорошая девочка, — бормочет он, все еще потирая мой клитор. — Кончай для меня, Лиллиана. Моя хорошая девочка.

Я невольно издаю беспомощный всхлип, звук, который так близок к стону, что я ненавижу его. Он снова лижет мою задницу, почти просовывая кончик своего языка внутрь меня, пока я извиваюсь под его ртом и рукой, такая влажная, что чувствую, как влага стекает по моим бедрам.

— Черт, — выдыхает он у меня за спиной, и я чувствую, как он поднимается на ноги, сжимая мои бедра, когда вонзает в меня свой член. Я такая мокрая, что это не так сложно, как обычно, и это чертовски приятно, когда он весь входит в меня одним долгим, глубоким толчком, от которого меня бросает в дрожь, и я делаю то, о чем говорила, что никогда не буду.

— Николай! — Я выкрикиваю его имя, наполовину стону, наполовину кричу, и чувствую, как он теряет контроль.

Он пульсирует внутри меня, когда я прижимаюсь к нему, и я чувствую горячий прилив его спермы, его пальцы впиваются в мои бедра, удерживая меня на своем члене, пока он жестко вгоняет его глубже в меня. Он наматывает мои волосы на кулак, оттягивая мою голову назад, прижимаясь ртом к моему горлу, вдыхая меня, пока наполняет меня. Я задыхаюсь, когда он выходит, не в силах ничего с собой поделать. Я чувствую, что он смотрит на меня, но не могу пошевелиться, застыв на месте, дрожа.

Он заставил меня кончить. Он заставил меня выкрикивать его имя. И я ненавижу его за это.

— Лиллиана? — В его голосе звучит что-то похожее на беспокойство, но мне все равно. Я ему не верю.

— Пошел ты, — выдыхаю я, с трудом сглатывая. — Пошел ты на хуй за то, что заставил меня это сделать.

Перевод осуществлён TG каналом themeofbooks - t.me/themeofbooks

Переводчик_Sinelnikova