Наследница солёной воды (Кровь и Вода - 1)

НАСЛЕДНИЦА СОЛЁНОЙ ВОДЫ

Серия: Кровь и Вода. Книга 1.

Автор: Кэссиди Кларк

Переводчик: Gosha_77

Редактор: TatyanaGuda, _Kirochka_

Вычитка: enzhii

Переведено для группы

https://vk.com/booksource.translations

При копировании просим Вас указывать ссылку на наш сайт!

Пожалуйста, уважайте чужой труд.

Наследница солёной воды (Кровь и Вода - 1)

АННОТАЦИЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ГЛАВА 55

ГЛАВА 56

ГЛАВА 57

ГЛАВА 58

ГЛАВА 59

ГЛАВА 60

ГЛАВА 61

ГЛАВА 62

ГЛАВА 63

ГЛАВА 64

ГЛАВА 65

ГЛАВА 66

ГЛАВА 67

ГЛАВА 68

ГЛАВА 69

ГЛАВА 70

ГЛАВА 71

ГЛАВА 72

ГЛАВА 73

ЭПИЛОГ

АННОТАЦИЯ

Принцесса королевства Никс - Сорен - не понаслышке знакома с утратами после десятилетней войны с соседним королевством Атлас. Однажды её лучший друг становится жертвой ужасного яда Атласа, и тогда-то у неё назревает безумный план: выкрасть с поля боя принца неприятеля и обменять его жизнь на противоядие.

Но когда принц обращается к ней по имени... имени своей сестры, чья смерть десять лет назад стала поводом для начала войны... всё меняется.

Попав в ловушку в тылу врага, Сорен вынуждена притворяться, что вспоминает о своей жизни в королевстве Атлас, в окружении семьи, которую не помнит. Она ищет антидот, которым, по её мнению, владеет только Атлас, всё это время переживая битву странных воспоминаний с воспоминаниями о другой жизни, другом доме, другой девушке.

С возвращением Сорен просыпаются не только воспоминания. Начинает оживать тёмная, запрещённая магия, угрожая и новой, и старой жизни Сорен. И когда в каждой тени таится смерть, потерянная принцесса должна сражаться упорнее и пожертвовать большим, чем она когда-либо мечтала, чтобы спасти то, что ей дороже всего.

ГЛАВА 1

СОРЕН

— Двигайся.

Сорен не дала полусонному болвану в своей постели никакой возможности услышать сказанное. Она закрыла дверь резким пинком, сбросила сапоги и затопала. В ногах покалывало раздражение от неудовлетворительных ударов ступней по половицам. Ей стоило оставаться в сапогах, пока у неё внутри не перестанет кипеть.

Она улеглась на кровать и толкнула Элиаса ногой, не обращая внимания на его протестующие стоны, пока он в итоге не пододвинулся, освободив ей место.

— Дай мне одеяло, — сказала она, прижав пальцы ног к его ноге.

Единственным его ответом было рычание.

Она схватила в пригоршню тяжёлое стёганое одеяло и потянула, обнажив широкие, покрытые обильными татуировками плечи и взлохмаченную массу чёрных как смоль волос. Обернув одеяло вокруг головы и плеч, как плащ, она прижалась спиной к изголовью кровати и хмуро уставилась в дальнюю стену.

По-детски? Может быть. Помогло ли это её настроению? Нет. Но, по крайней мере, она была в тепле. Как бы то ни было, ему одеяло было не нужно. Он во сне был как печка.

Рядом с ней раздался долгий вздох. Элиас перевернулся, но глаза не открыл. Его рука начала блуждать в поисках украденного одеяла.

— Кажется, я сказал тебе пользоваться своим одеялом.

Она отскочила, шлепнув его по руке.

— Это моя кровать, осёл.

— А это моё одеяло, умница.

Сорен тихонько фыркнула, плотнее укутав плечи в одеяло.

— Тогда проснись и забери его.

Пауза. Затем Элиас снова вздохнул, громко и тяжело. Потянувшись, он сел рядом с ней. Даже в тусклом свете свечи, мерцающей на её ночном столике, он был хорош, не как принц, не тонкокостный и с острым подбородком, а по-военному: квадратный, крепкий и грубо высеченный, как будто был вырезан из красновато-коричневого камня горных хребтов на западе. Нитка чёрных чёток свисала с его шеи, а соответствующий амулет в виде черепа покоился на его сердце.

— Ты чего дуешься? — спросил он, сонно моргнув.

— Я не дуюсь. Я беспокоюсь.

Он закатил глаза и, накрутив один из её локонов на палец, дёрнул его.

— Отлично. Что тебя беспокоит?

Во рту пересохло, слова застряли на языке.

Это было несправедливо. Ничего из этого не было. Она не хотела признавать, что пыталась... или что потерпела неудачу. Но он заслуживал знать, да и, в конце концов, он всё равно узнает.

— Я наконец-то попробовала поговорить с мамой. О поиске лекарства.

Сонливость немного ушла из его глаз, и он потёр свои молитвенные чётки. Выражение его лица смягчилось, как только он связал её признание с гневом.

— Она сказала нет, не так ли?

В горле снова пытался о себе дать комок, поэтому она проигнорировала вопрос, вытерев ладонью холод с кончика носа. Она почувствовала запах льда и ветра... и что-то более тёплое. Более ароматное.

— Ты открывал окно?

Он устало кивнул в сторону тумбочки и курильницы рядом со свечой, чёрного керамического черепа с кроваво-красными хрустальными розами, распустившимися из глазниц. Тончайшая струйка дыма всё ещё плясала на кончике одной из палочек.

— Я знаю, что это вызывает у тебя головную боль.

Суеверный мужчина. И это именно он вызывал у неё головную боль.

— Я думала, мы договорились, что ты будешь молиться в дворцовой часовне. Или что это может подождать до утра. Мортем не будет скучать по твоему бормотанию всю ночь.

Его рот изогнулся вверх, таким было его бессловесное извинение. Он почесал затылок, избегая её взгляда.

— Это было не для молитв. Я... от кое-чего защищался.

Она потянулась к его влажными от пота волосам.

— Снова кошмары?

Его молчание было достаточным ответом.

Сорен проворчала проклятия в адрес религиозных мальчишек и их грустных манипулятивных глаз, но стянула со своих плеч поношенное красное одеяло и прикрыла их обоих.

— Тебе повезло, что я люблю тебя.

Элиас потянулся к изножью кровати, подоткнул одеяло под пятки и натянул его на её лодыжки, как они любили спать.

— Тебе повезло, что я в основном терплю тебя.

И это был мужчина, которого она выбрала своим лучшим другом. Сорен ударила его по руке.

— Я заставлю тебя идти домой в темноте.

— В кузницу или в казарму?

— О, определенно в кузницу.

Он повернулся и с сомнением посмотрел в окно за изголовьем из тёмного дерева. Окно завалено таким количеством снега, что сквозь него ничего не видно. Кузница его семьи находилась в добрых пяти милях от дворца, если не больше.

— В рубашке или без?

— Догадайся.

Смех Элиаса был мягким, недоверчивым. Он откинул голову на подушку и поглядел на неё снизу вверх, в его глазах уже снова появилась сонливость.

— Все готовы к завтрашнему дню?

Всякое веселье скукожилось и умерло, адреналин стиснул её грудь. Она пошевелилась, сопротивляясь желанию поискать нож, который держала под подушкой.

— Настолько готовы, насколько могут быть. Ходят слухи, что силы Атласа были замечены движущимися к одному из приграничных городов, кажется, к Урсе. Нам придётся уйти на рассвете, если мы хотим отрезать их.

Элиас нахмурил брови, и тихо выругался. Рука Сорен метнулась к её груди.

— Такой язык у святого человека!

— Ох, прекрати. Стоит ли мне вообще спать?

— Если ты не будешь давать мне спать всю ночь своим бормотанием, я прикончу тебя.

— Я не говорил, что проведу время в молитве.

В её сердце бушевал жар, но она быстро его подавила. Она знала, что лучше не надеяться, что он наконец-то понял, как флиртовать. Это было бы настоящим чудом.

— А как ещё ты мог бы его провести?

Во взгляде, который он бросил на неё, была вся торжественность похорон.

— Я подумываю о том, чтобы заняться вязанием крючком.

Она сжала губы в улыбке, игнорируя тонкую нить разочарования, которая пыталась связать её сердце.

— В таком случае мне действительно не помешала бы новая пара носков.

Элиас тихо фыркнул, и на какое-то время воцарилась тишина, которую нарушал только рёв зимней бури снаружи и приглушенный смех дворцовых жителей в зале.

— Я знаю, что ты старалась изо всех сил, — наконец сказал он. — Всё в порядке.

Новая волна гнева пронзила руки Сорен, и она сжала их в кулаки.

— Вообще-то, это не так.

— Мы знали, что она не отпустит тебя.

Сорен устроилась на своей подушке. Тепло его дыхания коснулось её щеки, пока она таращилась в стеклянный потолок. Хотя она не могла видеть звёзды сквозь снег, она знала, что они мерцают далеко-далеко, холодные, далёкие и бесполезные. Её мать всегда говорила ей, что её самые заветные желания были переданы звёздам, и они доставят их прямо на луну, чтобы увидеть, как они исполняются.

Какие бы желания Сорен ни загадывала звёздам в последнее время, они, должно быть, были очень медленными.

— У меня ещё есть месяцы, если не больше, — добавил Элиас. — Одна жертва прожила целых два года, прежде чем подействовал яд.

Она отказывалась смотреть на него или на повязку, всё ещё обмотанную вокруг его правой руки, скрывающую гноящуюся рану смертного приговора. Каждый раз этот вид был подобен удару под ребро.

— Ты совершенно прав. По крайней мере, дотянешь до двадцати двух. Считай, старый.

Он щёлкнул зубами.

— Я просто говорю, что у меня есть время.

Сорен не сводила глаз с потолка. Её слова едва достигали завывающего снаружи ветра.

— Недостаточно.

Не похоже, чтобы она ожидала, что мать с энтузиазмом примет её предложение. Идея Сорен отправиться через королевство тех самых людей, которые нанесли Элиасу смертельную рану... нет, она не ожидала, что это будет лёгкая победа. Но она отрабатывала свой аргумент неделями, повторяя его со своими сёстрами, пока они не убедились, что изучили все контраргументы, которые могла предложить королева Равенна.

Но, по большому счёту, это не имело значения. Энна едва удосужилась выслушать, прежде чем недвусмысленно сказала ей, что экскурсий по Атласу не будет. Даже ради спасения жизни её боевого товарища.

— Кто знает, поможет ли Арбориус, — пробормотал Элиас, его голос был приглушён сном и шёлковой наволочкой.

Он снова устроился на животе, мышцы спины расслабились, разглаживая рунические татуировки, которые он получил во время своего пребывания в храме Богини Смерти.

— Королева Арбориана, как ты знаешь, рождена в Атласе. Сестра королевы Адриаты.

— Это не имеет значения. Их целители дают клятву лечить любого, кто придёт к ним за помощью, независимо от королевства, независимо от местоположения. Если мне придётся пройти через Атлас, чтобы получить противоядие в Арбориусе, я буду более чем счастлива сделать это.

— Ты даже не пересечёшь границу. Твой атласский акцент ужасен.

Она схватила лишнюю подушку со своего края кровати и кинула её ему в голову.

— Не так плох, как у тебя.

Её напарник едва вздрогнул и, открыв рот, зевнул. Он снова зашарил рукой, пока не нашёл её руку и не сжал её.

— Не беспокойся обо мне. В любом случае, рисковать жизнью не стоит. У меня есть время, и когда оно закончится... Я знаю, куда иду. Я не боюсь.

Сорен тяжело сглотнула, её взгляд скользнул к амулету в виде черепа, висевшему над его сердцем. В её горле завязался клубок неистовых эмоций, каждая из которых обжигала сильнее, чем предыдущая.

Вера Элиаса всегда была для неё загадкой. Она слышала слухи, ходившие по казармам, когда он только поступил на военную службу: священник-стажёр, который отказался от своего призвания, променяв молитву и мир на кровопролитие, и месть во имя своего отца, погибшего от атласского клинка.

Так чертовски несправедливо, что та же участь, которая стоила Элиасу его отца, теперь будет стоить ему собственной жизни.

"Я не боюсь", — сказал он, и она знала, что он не боялся. Это был Элиас — бесстрашный и тронутый огнём.

— А я боюсь, — сказала она громче, чем собиралась.

Единственным его ответом был храп.

— Это грубо, — пробормотала она, просто чтобы убедиться, что он спит.

Затем она снова села и убрала от него руку. Она спрятала руку под подушку. Её пальцы скользнули по ножу, закрывавшему небольшую книжку, которую она спрятала вместе с ним, единственную, которую ей удалось найти по ядам в публичной библиотеке. Самые потенциально опасные книги находились в личной библиотеке королевы на четвёртом этаже дворца, и она знала, что лучше не попадаться на том, что она вынюхивает. В прошлый раз она и Элиас оба попали в затруднительное положение, и как бы ни было забавно наблюдать, кто быстрее сгребает конский навоз, она не горела желанием снова быть брошенной на месяц в конюшню.

Обложка была потёртой и мягкой под её мозолистыми пальцами, страницы потрескались из-за часов лихорадочных исследований, когда Элиаса не было рядом, что в эти дни случалось нечасто. Они всегда делили её комнату во дворце в ночь перед отправкой, но поскольку он был отравлен, ему вообще было трудно спать в казармах. Он утверждал, что жалость других солдат вызывает у него тошноту.

Отвлекшись на книгу, лежащую у неё на коленях, читая, она гладила волосы Элиаса, его храп усилился. Свеча начала догорать, её пламя из прозрачно-золотого превратилось в умирающе-красное. Её глаза цеплялись за обрывки текста, сканируя части, которые она подчеркнула:

Яды медленного действия редки, но не менее смертоносны...

Жертвы могут жить без симптомов от нескольких недель до нескольких лет...

Как только серьёзные симптомы появляются, жертвы часто не проживают и неделю.

Её охватил новый ужас, и ей пришлось провести рукой по спине Элиаса, чтобы убедиться, что она всё ещё тёплая, всё ещё двигается с каждым вдохом, всё ещё охраняет бьющееся где-то внизу сердце.

Это была её вина. Она на полсекунды потеряла концентрацию, и Атласская Гадюка прорвалась сквозь её защиту, вонзив нож по рукоять в руку Элиаса. Её ошибка сделала его новой жертвой этой элитной секты воинов с клеймом в виде змеиных голов на доспехах и особенно жестоким ядом на ножах. Целью Атласа было не только поражение Никса, но и страдания Никса. Гадюка могла отравить более двадцати солдат в одном бою, просто задев их своим ножом. Некоторые даже не осознавали, что их ударили, пока несколько месяцев спустя у них не начали проявляться симптомы на давно зажившей ране.

Она с резким щелчком захлопнула книгу. Элиас подскочил и засопел, но не проснулся.

Не было смысла задерживаться на этом сегодня вечером. Завтра ожидает война, и ей нужен был отдых. Она сможет снова спросить Энну, когда они вернутся... Она спросит, а если это не сработает, она потребует. Она собиралась добраться до Арбориуса, чего бы это ни стоило.

Но когда она задула свечу, погрузив их во тьму, она не могла не задаться вопросом, что бы она делала, если бы ей пришлось проводить ночи перед отправкой в одиночестве.

ГЛАВА 2

ЭЛИАС

В оружейной царил хаос.

Какофонический хор "Брось мне сапоги!", "Это мой меч, тупица" и "Кто взял мои наручи? Уна, я знаю, что это была ты! Отдай их!" — раздавались в комнате, пока Элиас протискивался сквозь накачанных адреналином солдат в различной боевой форме. Стены оружейной роты имели встроенные деревянные отсеки, похожие на бельевые шкафы, битком набитые личными вещами и доспехами. Смех и словесные перепалки сопровождались тревожной тишиной, каждый щелчок часов над дверью приближал их к отъезду.

Некоторые в последний раз находились в этой комнате.

Элиас провёл пальцами по чёткам, вознося молитву Мортем, чтобы он не оказался одним из таких людей.

В оружейной было душно и сыро, несмотря на холод снаружи, бодрящий запах свежевыпавшего снега заглушался нервным потом, а между друзьями передавались фляги прекрасного никсианского виски. Перед битвой всегда было напряжение, но на этот раз что-то ощущалось иначе, как будто у каждого была перенапряжённая мышца, которая которую не было возможности расслабить, и слишком острая боль, лишающая возможности дрожать. Некоторые вытаскивали религиозные символы и статуэтки, смеясь над нанесёнными ударами, сжимая свои символы в кулаках с побелевшими костяшками.

На этот раз "Элиас Благочестивый" был не единственным, кто выставлял напоказ свои суеверия, но это его не утешало. Он чувствовал кислый привкус страха в воздухе.

— Элиас!

Голос Сорен прорезал шум, её рыжие волосы сверкнули в лучах утреннего солнца, когда она помахала ему рукой. На ней оказалось меньше брони, чем он ожидал. Она надела тёплые штаны цвета крови и белый верх без рукавов, обнажив мускулистые веснушчатые руки. На её левом плече виднелся старый глубокий шрам от ножа, который едва не задел её шею; другое было сплошное месиво, кожа покоробилась от огня, который сжег дом её детства. Её волосы были собраны в небрежный пучок, пряди свободно ниспадали на плечи, а глаза блестели, как будто этим утром она уже побывала в драке и рвалась в другую.

Грудь Элиаса свело, и одновременно в ней вспыхнул жар, что-то в нём расслабилось при виде её. Он не часто полагался на людей в поисках умиротворения, но почему-то с Сорен всё стало немного логичнее. Как будто она привела всё в фокус.

— Ты опоздал, — отругала она, когда он сел на скамейку напротив и повернулся к ней лицом. — Ты заблудился?

— Не все просыпаются утром перед битвой с таким воодушевлением, как ребёнок во время Зимней Ярмарки, — он замолчал, скользнув взглядом по её ногам. — Ты снова в моих носках.

— Упс, — невозмутимо ответила она. — Сегодня утром было так темно.

Он опустил руку и потянул за кончик носка, наполовину стянув его с её ноги.

— Возьми свои, ладно? У моей матери закончилась шерсть.

— Мои не такие тёплые, и ты знаешь, что твоя мама не против, отпусти!

Она нерешительно пнула его пальцы, её внимание скользнуло в конец комнаты. Она понизила голос до шепота:

— Не смотри сейчас, но на тебя смотрят.

Элиас послушно опустил взгляд на свои ботинки, натянув их и зашнуровав.

— Лили?

— Нет, она перешла к Криссу.

— И чьи это глаза?

— Ну, это больше похоже на глаз, если не считать стеклянного.

Элиас тихо застонал.

— Только не это.

— Я просто говорю, что ты мог бы добиться кое-чего и похуже, чем Ракель. Она умная, забавная и красивая, кроме того…

— Она? Я не заметил.

Он заметил. Не заметить Ракель Ангелов было просто невозможно.

— Она всё ещё смотрит?

— Я не уверена, что она хотя бы моргает.

Сорен вытянула шею, и он пнул её ботинком, жар прилил к затылку.

— Ты ведёшь себя очевидно.

— Нет, она очевидна. Быстро сними рубашку.

Он это не сделал.

— Я больше не буду с тобой разговаривать. Можешь ухаживать за ней, если считаешь, что она такая удивительная.

Сорен тяжело вздохнула и снова наклонилась, чтобы зашнуровать свои ботинки.

— К сожалению, много лет назад я пообещала Джире, что не буду ухаживать ни за кем из её братьев и сестёр, и теперь, когда она мертва, я должна придерживаться обещания. Если ты нарушишь обещание, данное другу, ты просто придурок. Если ты нарушишь обещание, данное мёртвому другу, ты мудак.

— Сорен.

— Элиас. Ты не будешь вечно молодым и чуть менее уродливым. Она умная, она красивая. Что ещё ты ищешь?

Элиас поднял глаза и стал изучать Сорен, пока она не отвлеклась: скопление веснушек на ложбинке на её шее, кривой нос из-за того, что его не раз ломали, то, как она рассеянно возилась с краем штанины, прежде чем заправила его в ботинок.

— Сейчас я ничего не ищу, — сказал он. — В любом случае, все знают, что я — это ненадолго. Никто не хочет делить постель с умирающим.

— Некоторые могут и хотеть. И ты это знаешь. Выходят замуж за старых или больных, чтобы они могли унаследовать поместье. Во всяком случае, это делает обстоятельства захватывающими. Каждая совместная ночь может стать для тебя последней.

Элиас нахмурился.

— Ох, ну спасибо. Я чувствую себя намного лучше.

Она потёрла его ботинок своим, резко став серьёзной.

— Я просто шучу. Кроме того, тебе не нужно об этом беспокоиться, потому что ты не умрёшь. Я же сказала, что помогу тебе.

— Верно. И напомни мне, как всё произошло с Энной?

— Кто-то меня звал?

Сухой, весёлый голос его королевы заставил Элиаса вскочить на ноги, а его щёки залил румянец. Как она умудрялась всегда появляться именно тогда, когда кто-то говорил о ней, он не знал. Он быстро поклонился.

— Ваше Величество.

— О, не делай этого. Ты смущаешь нас обоих, — королева Равенна нетерпеливо отмахнулась от него и села рядом с Сорен.

Она была принцессой-воином, прежде чем стала мирной королевой, и это всё ещё было заметно в её осанке: в том, как её плечи откинулись назад при звуке точившихся мечей, и в том, как её рука блуждала по бедру, как будто она искала собственное оружие. Она была более чем способна возглавить дипломатический саммит или армию в своём лавандовом шёлковом платье и переливчатых туфлях. Её чёрная кожа сверкала, мерцающая серебристая пыль струилась по её скулам, как следы, оставленные падающими звёздами, и её вьющиеся чёрные волосы качались, когда она наклонялась ближе к Сорен, облизывая большой палец и вытирая пятно на щеке Сорен.

— Постой, милая, у тебя тут немного сиропа.

Сорен протестующе застонала, отдергивая руку, а по оружейной прокатились хихиканье и улюлюканье о маминой дочке.

— Мама, пожалуйста. Я не ребёнок.

— Спорно, — сказал Элиас, зарабатывая себе ещё один пинок по голени.

— И всё же ты ешь, как дитя, — Энна игриво нахмурилась, но линия её челюсти говорила о беспокойстве. — Не думаю, что тебе следует идти.

— Всегда думаешь, что я не должна идти.

— Ну, особенно сейчас, мне кажется, что тебе не стоит идти.

Сорен взяла мать за плечи и поглядела на неё.

— Я никогда не стану генералом, если ты продолжишь пытаться снять меч с моего пояса. Кроме того, ты хочешь, чтобы я оставила Элиаса без его напарника? Он будет мёртв через несколько секунд.

— Она права, — согласился Элиас, откидываясь на перегородку и указывая на себя. — Посмотрите на меня. Я совершенно беспомощен.

Сорен нахмурилась.

— Перестань играть мускулами, когда говоришь это. Это всё портит.

— Ты всё разрушаешь.

— Твоё лицо всё портит...

— Хватит, — прервала Энна, постукивая Сорен по голове костяшками пальцев. — Просто будь осторожна. У тебя с собой маска?

— На месте.

— Меч?

— Очевидно.

— Носки и нижнее белье?

— Мама! — Сорен прокричала, а лицо Элиаса вспыхнуло. — Ты ставишь Элиаса в неловкое положение.

Энна нахмурилась.

— Нет ничего такого, чего он не видел раньше.

— Сортировка на поле боя едва ли интимна, — Сорен ухмыльнулась ему, злобно, как укус гадюки. — Кроме того, я даже не надела свои хорошие вещи.

Его язык пронзила боль. Сорен подняла свою сумку, всё ещё споря с Энной, когда та направилась на выход. Он почувствовал что-то металлическое — кровь. Он прикусил язык.

Мортем спаси его. Ему нужно было взять себя в руки.

Теперь на него смотрел весь патруль, борясь с ухмылками и хлопая ресницами. Лили дошла до того, что издала в его адрес звуки поцелуя, и он бросил в неё свой ботинок.

— Что со всеми вами?

— Бедный дурак, — вздохнул Джейкоб, светловолосый, грузный капитан их роты, всего на два года старше Элиаса. — Ты до сих пор ей не сказал?

— Я понятия не имею, на что ты намекаешь.

По комнате прокатился хор стонов, а Джейкоб повернулся к Элиасу спиной, раскинув ладони.

— Вы слышали его. Кто поставил деньги на его признание к концу недели?

— Завтра конец недели, — запротестовал Фригга, солдат средних лет с коротко остриженными волосами и узловатым шрамом поперёк рта. — У нас ещё есть день!

— К вечеру этого не произойдет, Фригг. Плати.

— Ты… — пробормотал Элиас, жар запульсировал от его поврежденного языка к щекам и шее, когда между ладонями замелькали монеты, по крайней мере, половина солдат в его роте сдавала деньги. — Ты принимаешь ставки? На что?

Джейкоб сунул деньги в карман, сверкнув улыбкой ярче любой монеты.

— Не беспокойся об этом, Благочестивый. Просто подумай, сколько пыток ты действительно готов вынести. Принцессе каким-то образом удаётся быть остроумной, как гвоздь, и тупой, как кирпич.

Это было правдой. Сорен справлялась со многими вещами с ловкостью интеллекта, который мог соперничать с большинством других, но, когда дело доходило до здравого смысла, она была склонна к идиотизму. Однако это не ответило на его вопрос.

— Я до сих пор не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Тогда ты ещё тупее кирпича, — Джейкоб хлопнул его по плечу и крикнул: — Хорошо, веселье закончилось! Нам нужно обогнать солнце и снести несколько голов Атласа. Собирайте вещи и на выход. Всё, что осталось позади, останется позади.

— В таком случае, почему бы тебе не побыть здесь немного? — спросил Варран, боевой товарищ Джейкоба.

Джейкоб показал ему грубый жест в ответ, поймав его захватом за голову, когда они вышли, костяшки пальцев вонзились в скальп Варрана, пока он боролся и со смехом проклинал Джейкоба. Он оттолкнул руки Джейкоба, немедленно потянувшись проверить, не развязались ли две косы, завязанные узлом на его затылке.

Элиас инстинктивно последовал его примеру, обнаружив в волосах собственную траурную косу. Эти пряди были в два раза длиннее остальных, грубая ткань, заправленная внутрь, натирала кончики пальцев.

Никсианский обычай: когда товарищ по битве умирал, выживший из пары отрезал частицу униформы своего мёртвого товарища по битве и вплетал её в свои волосы. Некоторые видели в этом знак позора, нарушенную клятву. Другие почитали их как память о своих павших.

Он носил свою как позор. Сорен носила свою как вызов — вызов, чтобы попытаться обвинить её в том, что произошло, отважиться даже попытаться забыть её дикую и злую боевую подругу Джиру, которая погибла в той же битве, что и Кайя, первая напарница Элиаса. Иногда он задавался вопросом, было ли это одной из причин, почему они с Сорен так хорошо подходили друг другу — их горести в некотором роде совпадали.

Он догнал её за дверью. Энны и других солдат уже не было, но на месте Энны стояли три другие девочки — сводные сёстры Сорен.

Ивонн, самая старшая, возилась с кудрями Сорен, её собственные белоснежно-золотые волосы были заплетены в корону на макушке. Наследная принцесса застонала, выплёвывая проклятия своими дерзкими розовыми губами.

— Боги, клянусь, у твоих волос есть собственное мнение. Эм, у тебя есть заколки?

Эмберлин, вторая по старшинству, была противоположностью светлокожей, светловолосой Ивонн. Её рыжевато-коричневая кожа была покрыта шрамами от кузнечного дела — Эмбер была мастером-оружейником, недавно вернувшаяся из ученичества в своём родном королевстве, Артем. Она выдернула заколку из собственных чёрных как смоль волос, открыла её зубами и протянула Ивонн, которая сморщила нос.

— Ртом, эм, серьёзно?

— Если тебе нужны были манеры, ты должна была спросить Аурели.

Сорен рассмеялась, сбрасывая руки Ивонн со своей головы.

— Ты прекратишь? Вы трое нас задерживаете.

Аурели — самая младшая из четырёх сестёр, пятнадцати лет, — скрестила руки, надула губы, вздёрнула носик-пуговку, каштановые волосы задрожали при движении.

— Элиаса здесь ещё нет.

— Простите, что разочаровал, — произнёс Элиас, и взгляды всех четырёх девушек метнулись к нему.

— Элиас! — Аурели бросилась прямо на него, её голова выбила воздух из его груди, а её тонкие руки обхватили его талию. — Тебя не было вчера за ужином!

Элиас выдавил из себя улыбку, почувствовав взгляд Сорен, сверлящий его череп.

— Прости, Аура. Аппетита особого не было. Я рано пошёл спать.

Сияющая улыбка Аурели немного поблекла, и он, молча, выругал себя, заметив, как старшие сёстры обмениваются взглядами за головой Аурели. Аурели потянулась к его рукаву.

— Это укус Гадюки? Может, тебе не стоит идти с остальными?

— Уже пробовала, Божья коровка, — небрежно сказала Сорен, но он услышал в её голосе напряжение. — Он идёт туда же, куда и я.

— Тогда, может быть, вам обоим стоит остаться, — Аурели прикусила нижнюю губу зубами. — У меня плохое предчувствие.

— Что я говорила о твоих плохих предчувствиях?

Сорен высвободилась из хватки Ивонн и осторожно вытащила Аурели из объятий Элиаса, обхватив своими мускулистыми руками младшую сестру. Она поцеловала её в макушку.

— Единственный способ доказать их неправоту — игнорировать их. Кроме того, мы не можем просто оставаться дома. Мы нужны нашей роте. Элиас — один из немногих молящихся людей, которые у нас есть, и кто знает, что с нами будет без благословения Мортем, верно?

Аурели снова надулась.

— Ты даже не веришь в Мортем.

— Тссс. Не говори так в его присутствии, мне всю дорогу до Урсы будут читать лекции.

Пока Сорен тащила Аурели дальше по коридору, Эмбер остановила Элиаса, положив ему руку на грудь.

— У меня есть кое-что для тебя.

— Для меня?

— О той услуге, которую ты просил меня? Наконец-то я закончила, — Эмбер положила ему на ладонь небольшой сверток, лёгкая улыбка тронула её обычно невозмутимые губы. — Как новое.

Шея Элиаса залилась жаром, и он поспешно сунул сверток в карман.

— Спасибо. Сколько я тебе должен?

— Элиас. Ты же знаешь, что лучше не спрашивать. Это не было проблемой, — она склонила голову набок, кинжально-острые глаза выискивали любую брешь в его броне. — Что случилось? Ты не выглядишь довольным.

Прежде чем он успел придумать ответ или, желательно, правдоподобную ложь, Сорен окликнула его из конца зала.

— Давай, осёл, мы отстаём!

Элиас застенчиво улыбнулся Эмбер и быстро поклонился.

— Долг зовёт.

— Элиас, — сказала Эмбер, снова останавливая его, когда он начал проходить мимо неё. Она посмотрела ему в глаза, скривив челюсть и нахмурив брови. — Не оставляй её там, слышишь?

Беспокойство вспыхнуло в его животе, как плохо разведённый огонь, но он кивнул.

— Никогда.

Она шлёпнула его по здоровому плечу, а потом отстранилась.

— Может быть, однажды я вернусь туда с тобой.

— Уверен, что каждый Атласец молится о том, чтобы этот день когда-нибудь наступил, — сказал он, чем вызвал редкий смех оружейницы.

К тому времени, как он догнал Сорен, Аурели торопливо уходила, вытирая лицо на ходу. Глаза Сорен тоже не были совсем сухими, прощания не были её сильной стороной, сколько бы раз она их ни произносила.

Он обвил рукой её плечи.

— Никогда не становится легче, не так ли?

Сорен вздохнула, обняв его за талию, и они пошли в ногу.

— Легче. Когда ты со мной, мне легче.

ГЛАВА 3

СОРЕН

Город Урса сверкал, как скопление звёзд в предрассветном свете за горной равниной, его далёкая красота диссонировала с криками битвы внизу.

Сорен вытерла заложенный нос и спрятала подзорную трубу, а затем снова натянула шарф на лицо. Она немного пошевелилась, пытаясь снять напряжение в теле, с уступа посыпались камни. Прошёл уже час, судороги начали ползти вверх и вниз по её согнутым ногам, в то время, когда она ждала сигнала для их роты присоединиться к битве.

— Беспокойно? — поинтересовался голос с дальнего конца тропинки и, обернувшись, Сорен увидела приближающуюся Ракель.

Её шарф был опущен, открывая поразительно красивое лицо. Её походка была уверенной и сильной, на тёмно-коричневой коже виднелся лишь слабый намёк на обветренный румянец. Её чёрные волосы были заплетены в две косы, открывая глубокие шрамы, которые тянулись от левого глаза до виска. Её левое ухо тоже было наполовину искалечено, а из полос по бокам головы не росли волосы. Ходило множество слухов о том, как она получила шрамы, начиная от несчастного случая на ферме и заканчивая битвой с каким-то огромным горным зверем, но она никогда не подтверждала ни один из них.

Она посмотрела на Сорен, приподняв одну чёрную бровь.

— Джейкоб не торопится отпускать нас, да?

— Как обычно, — пробормотала Сорен, избегая её взгляда.

Голос Ракель звучал слишком похоже на голос её покойной сестры, чтобы когда-либо зазвучать легко для ушей Сорен. Каждая беседа с ней была сродни разговору с более суровым и скучным призраком Джиры.

— Атлас привёл с собой солдат, благословленных Анимой. Биомансеры.

Выругавшись, Ракель достала свою подзорную трубу и, упав рядом с Сорен, поднесла её к здоровому глазу. Сорен протянула руку и направила подзорную трубу в сторону зарослей ежевики, которые она заметила ранее... определённо не местные. Ничего подобного в этих горах не росло.

— Сомневаюсь, что ты чувствуешь себя более расположенной к магии? — спросила она Ракель.

Плечи Ракель напряглись.

— Не особенно.

Магия Ракель была тайной, в которую были посвящены очень немногие. Джейкоб знал, так как был капитаном их казармы, Сорен знала, потому что Джира рассказала ей, а Элиас знал, потому что Сорен не видела смысла хранить от него секреты. Несмотря на то, что Ракель была одной из редких людей в Никсе, благословленных Темпестом, Богом Природы, она отказалась использовать свою магию. Сорен не сказали почему.

Она не стала настаивать на этом, хотя было бы неплохо хоть раз ощутить прикосновение магии в их рядах. Казалось несправедливым, что Атласу удалось сохранить это преимущество. Вместо этого она сказала:

— Знаешь, тебе не обязательно нянчиться со мной.

— Знаю. Это работа Лоча, — в голосе Ракель прозвучал вопрос, который Сорен не очень понравился. — Похоже, вы двое неразлучны с тех пор, как его укусили. Ну, ещё больше, чем раньше.

— Почему бы тебе просто не спросить меня, свободен ли он, Ракель?

Глаз Ракель закатился, когда она опустила подзорную трубу.

— Я здесь не поэтому. Хотя я должна предупредить тебя, что Джейкоб скоро начнёт следующий раунд ставок.

— Я сэкономлю тебе немного денег. Мы с Элиасом не такие.

Не то чтобы она не пыталась намекнуть тут и там, когда чувствовала себя особенно смелой.

Ракель снова вздохнула.

— Если бы вы двое были похоронены ещё глубже в отрицании, потребовалась бы целая рота, чтобы откопать вас. Но, если серьёзно, то я здесь не поэтому. Ты знаешь, что не так с сегодняшним днём?

Сорен решила, что лучше проигнорировать первое замечание и вместо этого сосредоточиться на последнем. Она возилась с пряжкой на ботинке.

— Солейл. Их мёртвая принцесса. Сегодня у неё день рождения.

Уголки глаз Ракель приподнялись.

— Ты знаешь, что это значит.

Затылок Сорен обожгла ненависть.

— Он где-то здесь.

Большинство солдат, погибших в этой бессмысленной войне, не получили никакого истинного возмездия за свою смерть. Поле боя сделало всех безликими, сократив их до герба на доспехах и флагов, под которыми они сражались. Она с такой же вероятностью убила бы кого-то другого, как и того, кто убил её подругу. Целенаправленная месть была бессмысленным предприятием, лучше ориентироваться на цифры, чем на конкретику.

Но не в этом случае. Ей чертовски повезло, что убийца Джиры, возможно, был единственным опознаваемым человеком в армии Атласа.

Ракель невидящим взглядом смотрела вперёд, на её лбу не было ни намека на эмоции.

— Моя сестра умерла два года назад. Уже как два года ему позволено пережить её... Я чувствую их, понимаешь? Я чувствую каждый его вдох, которого она никогда не получит.

Горло Сорен сжалось. Эта боль не была ей чуждой, в ней зияла пустота, оставленная потерей, которая никогда больше не будет ощущаться правильно, как сломанная и плохо сросшаяся кость.

Джира, убитая в бою. Её родная семья, её братья, сестра и родители, погибли, когда их деревня, полная невинных людей, была сожжена дотла в отместку за нападение Никсианского короля на Атлас. Бесчисленное множество других друзей, чьи погребальные костры она помогала возводить.

Сегодня вечером все и каждый чувствовали себя ближе. Они цеплялись за её плечи, как конденсат, утяжеляя её, нашептывая ей на ухо мысли о мести.

Однажды, когда они с Элиасом сидели плечом к плечу у костра, так близко, что её дыхание смешалось бы с его, если бы она не сдерживала его, Элиас тихим шёпотом, заглушаемым воем ветра, рассказал ей историю. Он шептал ей о душах без покоя. Как они скитались по потустороннему миру со спинами, согнутыми от бремени, которое несли, в одежде, разорванной ветрами, как когтями, моля Мортем о приюте.

Но они ничего не найдут. Ни мира, ни покоя, пока их смерти не будут отомщены.

Первый Принц Атласа не был ответственен за все смерти. Она не могла освободить каждую душу, которую любила, от страданий, описанных Элиасом. Но отомстить хотя бы за одну было бы хорошим началом.

Она протянула руку Ракель.

— Первый, кто увидит его, убьёт?

Ракель фыркнула, постукивая по уголку своего стеклянного глаза.

— Первый, кто его увидит? По-моему, это звучит не очень честно.

— Даже не пытайся притворяться, что ты не вдвое смертоноснее любого Атласца, с двумя глазами или без них.

Ухмылка тронула полные губы Ракель.

— Достаточно справедливо, — она сжала руку Сорен. — Первый, кто увидит, убивает.

В этот момент до неё донёсся звук скрежета ботинок о камень, она обернулась и увидела, как из-за поворота тропы появляется Элиас, его губы сжаты в мрачную линию. Медленно расцветающая заря осветила его тёмные волосы ореолом огня, глаза блестели боевым напряжением.

— Пора, — сказал он.

* * *

О, боги, это длилось целую вечность.

Сорен сжала рукоять меча и оглянулась на тело, над которым молился её боевой товарищ.

— Элиас, мёртвые тебя не слышат. Ты же знаешь это, верно?

Он вздохнул, прижав ладонь ко лбу мёртвого солдата, его колено зарылось в пропитанную кровью грязь поля боя. Его чёрные доспехи были забрызганы грязью и кровью от его собственных убийств, чётки туго обмотаны вокруг костяшек пальцев.

— Чем больше ты меня торопишь, тем больше мне потребуется.

Из её груди вырвался стон, и она подпрыгнула на пятках, вращая плечами, чтобы расслабить их. Они ссорились с самого рассвета, и она должна была быть измотана. Вместо этого жажда крови наполнила новой энергией каждую её клеточку, которая начала уставать.

— Битва подходит к концу. Нас обвинят в дезертирстве, если ты не поторопишься.

— Нас не собираются обвинять в дезертирстве. Расслабься. Тебе ещё предстоит пролить много крови.

— Меня больше беспокоит то, что Джейкоб скажет моей матери, что я провела половину битвы, наблюдая за своим боевым товарищем, стоящим на коленях. Против чего я бы не возражала при других обстоятельствах, но...

Она могла бы поклясться, что его лицо покраснело под слоем грязи и запёкшейся крови.

— Умница.

Она высунула язык.

— Осёл.

— Если ты хочешь, чтобы я поторопился, тебе нужно перестать говорить. Мортем не слышит меня из-за всего твоего нытья.

— Ты так груб со мной.

Небольшая ухмылка тронула уголки его рта, но он снова сжал их в торжественную линию.

— Просто дай мне закончить, ладно?

Она могла бы продолжать рычать на него, но это не принесло бы никакой пользы, он был упрям в таких вещах. Когда он впервые вступил в армию, песнопения "Элиаса Благочестивого" эхом разносились по любой казарме, в которую он заходил. Солдаты могут быть жестоки к новичкам, особенно конкретный молодой солдат, который заметил красивого новобранца, носящего чётки, и ничего не смог с собой поделать.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы простить её за это прозвище.

Она наблюдала, пока он произносил свою речь, разглядывая раскинувшееся перед ними заснеженное поле боя. К счастью, буря прекратилась незадолго до их прибытия, так что видимость была хорошей. Они поднялись на холм, где остались только мертвецы, вражеские силы отступили, силы Никса преследовали их.

Атлас отступал.

Это должно было быть хорошей новостью, но подозрение кольнуло глубоко в её животе. Атлас никогда не отступал. Скорее всего, это была перегруппировка, может быть, даже ловушка. И она до сих пор не заметила мужчину, которого искала.

Голос Элиаса донёсся сквозь её тревоги, с тоном благоговения, который она никогда не слышала, кроме его молитв.

— Ты сражался с честью и отвагой. Пусть Мортем приведёт тебя домой, друг, и пусть ни одно живое существо не потревожит твой сон.

Последняя часть была знакомой, заключительные слова молитвы, читаемой на похоронах непосредственно перед тем, как гроб был заперт, а ключ расплавлен. Суеверие из гораздо более мрачных времён; старое, но от него трудно избавиться.

Она волочила ноги за Элиасом, пока он карабкался дальше по холму, переходя от тела к телу, снова и снова бормоча одну и ту же молитву. Она была в нескольких мгновениях от того, чтобы начать вырывать себе волосы, а он даже не разговаривал с ней. Мортем, должно быть, была либо глухой, либо обладала божественным терпением.

— Если ты однажды попытаешься произнести надо мной эту молитву, я вернусь к жизни только для того, чтобы выбить тебе зубы, — бросила она через плечо.

— Я бы не стал тратить своё время впустую. Мортем понадобится нечто большее, чем молитва, чтобы убедить впустить тебя в Аркею.

О, за это ему надерут задницу. Высокомерный ублюдок.

Но когда она собиралась последовать за ним к следующему телу, её взгляд зацепился за солдата Атласа, сражающегося у подножия холма. Что-то в нём... в том, как он дрался, было знакомым.

Дрожь пробежала по её спине.

— Элиас.

Он не ответил, даже не посмотрел. Она отошла от него на несколько сантиметров, её каблуки заскользили по скользкому от крови склону, пока она вглядывалась в слепящее сияние умирающего солнца.

Броня солдата была значительно более тонкой, чем у других, с дополнительным усилением в уязвимых местах, сделанная специально для его тела и украшенная золотыми деталями. Помимо этого, он сражался с чуть большей ловкостью, лишь на чуточку осторожнее. Он отступил, куда могли бы вторгнуться другие. Он пригнулся там, где другие встретили бы удар.

Волосы на её затылке встали дыбом, и это не имело никакого отношения к более глубокому холоду, опустившемуся на поле битвы, когда солнце спряталось за горизонт, оранжево-золотой свет заливал поле кровавым сиянием.

Даже на таком расстоянии Сорен узнала солдата в позолоченных доспехах.

Отнюдь не солдат, а принц.

В Атласе их было только двое, и, по словам их шпионов, младший никогда не соизволил бы ступить на что-то столь грязное и опасное как поле боя. Что сделало этого солдата Первым Принцем Каллиасом Атласом, вторым ребёнком Королевы Адриаты.

Два года поисков, два года этой пустоты, ноющей в её груди всякий раз, когда она думала о Джире... И вот он здесь.

— Элиас.

Просьба. Предупреждение. Она увидела первой, у неё было право убить. Но если она не поторопится, то потеряет его.

Элиас не ответил, а когда она повернулась, то обнаружила, что он направился к телу в нескольких шагах позади, вне пределов слышимости. Он опустился на колени, сначала упёршись на раненую руку, а затем, поморщился, когда она согнулась, и поймал себя другой рукой.

Намёк на идею пронзил её разум.

Энна не позволила бы ей путешествовать через Атлас, чтобы добраться до Арбориуса, а Атлас не предложил бы противоядие от их коварных медленно действующих ядов за всё золото или драгоценности в мире, даже за мир.

Но для своего принца?

Это могло бы стать переломным моментом, щелью в броне Атласа. Они души не чаяли в своих королевских особах, любили их. Было странно, что королева вообще допустила одного из них на поле боя. В конце концов, она затеяла эту войну, чтобы отомстить за смерть своей младшей дочери. На что она готова пойти, чтобы избежать рытья ещё одной преждевременной могилы?

Решимость запела в венах Сорен, она надела свою простую металлическую маску на нижнюю половину лица, нацелилась на принца Атласа и побежала.

Её ноги стучали по земле, каждый шаг скользил по кровавому снегу, но она тренировалась для таких условий. Это был её мир. Это был её день.

Её взгляд остановился на принце, всё ещё отступающем, но делавшем всё возможное, чтобы уничтожить как можно больше преследовавших их, с удивительной ловкостью обращаясь со своим мечом. Он перебежкой пятился назад, постоянно цепляясь пятками за участки льда, вероятно, боясь повернуться спиной к вражеской армии.

И тогда-то Сорен увидела момент, когда он понял, что возмездие пришло. Его глаза распахнулись, когда она сделала выпад, боевой клич вырвался из её горла, а её меч описал дугу, опустившись к его ноге.

Их клинки встретились с резким лязгом, эхом, разнёсшимся по быстро пустеющему полю боя.

— Ты, — выплюнула она. — Это было слишком долго.

Он сощурил глаза.

— Простите, мы разве встречались? — его голос был слишком красивым и отточенным для солдата, атласский акцент был острым, как смехотворно красивый клинок в его руках.

Сорен не стала утруждать себя ответом. Она шагнула вперёд, решив ударить его по ноге, но он удержался на месте, нанеся удар рукоятью клинка ей в челюсть и сбив маску, заставив её пошатнуться. Она ударилась о землю головой, упав вперёд, её маска слетела начисто, а коса выпала из заколки. Она взметнулась, как язык пламени, и вскочила на ноги, отталкивая его клинок своим и занося локоть вверх. Когда удар достиг своей цели, костяной бугорок хрустнул у него под подбородком, и по её венам пробежала порочная волна ликования.

Это должно было сработать. Она чувствовала успех всем своим нутром.

Принц с рычанием выпрямился, его рука в перчатке инстинктивно потянулась к челюсти. Даже когда её разум был окутан дымкой битвы, она замечала мелочи — яркие сине-зелёные глаза, веснушки на его коже, густые, как звёзды в небе Никс, хорошо подстриженная рыжая борода и такие же пряди длинных волос, которые выбились из узла на затылке.

Встретив вызов в её глазах, таким же вызовом в его взгляде, оскалив зубы, принц приготовился к броску, его мускулы напряглись, как у дикой кошки, готовой к прыжку.

А потом он посмотрел на её лицо. Реально посмотрел.

Он остановился как вкопанный. Его клинок опустился так, что острие почти коснулось земли, выражение его лица расслабилось, как будто он полностью забыл, для чего он здесь. Его дрожащая рука, честное слово, дрожащая, поднялась ко рту, как будто его могло стошнить.

— Солейл? — проклятие, вздох, молитва.

Его голос. Это имя.

Сказки на ночь, прятки, сладкая вата, огонь и дым.

Сорен не могла думать. Не могла двигаться. На несколько слишком долгих ударов сердца она замерла, каждая её часть застыла от того, как этот принц смотрел на неё.

— Солейл?

Он подошёл на шаг ближе, остановившись всего в паре сантиметров от протянутой руки одного из её павших людей. Его взгляд был направлен только на неё, опустошённый, пылающий, благоговейный.

Этот звук, это зрелище заставили Сорен прийти в себя. Рёв ярости вырвался из неё, и она сделала выпад, направив свой меч к его бедру. Сбить его с ног было единственным способом, благодаря которому план мог сработать. С остальным она разберётся позже.

Его взгляд метнулся за её спину. Он инстинктивно изогнулся, чтобы избежать удара, ужас наполнил эти поразительные глаза.

— Подожди, нет! Прекрати!

Его финт вывел её из равновесия, но её клинок всё же вошёл в контакт: не вонзился в бедро, но оставил глубокую рану вдоль икры. Ужас и затаённое удивление на его лице сменились болью, и он отшатнулся назад, крича кому-то, чтобы тот остановился.

— Пожалуйста, остановись, я приказываю тебе...

Он кричал не ей.

Позади неё захрустел снег, и она резко обернулась. Над ней нависла тень, блеснула сталь, а затем её торс пронзила боль, как будто её разрывали пополам, сжигали заживо от пупка до груди. Земля встретилась с её телом с глухим стуком, который выбил из её груди остатки дыхания, поцелуй снега на её животе на мгновение превратил жжение в онемение. Она отчаянно попыталась подняться, но её руки погрузились в то, что на ощупь было меньше похоже на снег, а больше на лужу.

Она медленно опустила глаза.

Слякоть под её пальцами была окрашена в тёмно-малиновый цвет.

Хм. "Слишком много крови", — было её первой мыслью.

"О, преисподняя Мортем. Это моя кровь", — была её вторая, чуть более обеспокоенная мысль.

Она перевернулась на бок, годы боевой подготовки быстро дали о себе знать — используйте гравитацию в своих интересах, не позволяйте ране смотреть вниз, — и она прислонилась к одному из валунов, разбросанных по долине. После этого она почти ничего не делала, потому что оказалось, что потеря крови затрудняет что-либо.

Сквозь звон в ушах она услышала крик принца Атласа:

— Назад! Вернись, вернись за ней, чёрт возьми, вернись за ней! Солейл!

Кричал так, словно никогда не остановится.

ГЛАВА 4

СОРЕН

Когда она снова открыла глаза, вокруг была только кровь.

Вкус крови покрыл её язык, а запах был сильнее, чем приправленный ладаном дым погребальных костров, пылающих вокруг неё. Тепло маскировало понижающуюся температуру, когда на поле боя, наконец, опустилась ночь, отбрасывая длинные тени на клинки и тела. Тепло и было причиной таяния алого снега под ней, а её блуждающие руки оставляли полосы везде, где они касались.

И лужа у её колен говорила, что она была в нескольких минутах от смерти.

Дым... Если они всё ещё сжигали мёртвых врагов, она потеряла не так много времени.

Она прислонилась к валуну и прижала дрожащую руку к зияющей ране в животе, пробегая кончиками пальцев по зазубренным краям сломанных доспехов и обтрёпанным кускам туники под ними. С них капало.

Этот проклятый клинок прорезал её любимую броню насквозь.

"Что ж, — смутно подумала она, — просто прекрасно. Элиас устроит истерику".

Нащупав кинжал у пояса, она зажала деревянную рукоять в зубах, пока горький вкус полированного дерева не смешался с привкусом железа и соли на её языке. Затем она снова прижала ладонь к ране.

Ей потребовалась каждая унция её силы, чтобы подавить крик. От агонии у неё закружилась голова, и она едва цеплялась за сознание, но она не могла оставаться здесь и ждать, пока её найдут. Она не могла умереть столь не впечатляюще. Боги, это даже трудно было назвать историей.

Принцесса Сорен из Никса истекла кровью на холме с ножом в зубах. Мы нашли её через день, и никто не слышал её последних слов. Вероятно, они всё равно были не так уж хороши.

Ни за что. Она уйдёт эффектно, или вообще не уйдёт.

Если ты можешь ходить, ты будешь жить, так что вставай и иди.

Она выплюнула нож, её полубредовый разум сосредоточился на бороздках, оставленных её зубами, и крови, которая теперь заляпала рукоять. Откинув грязные волосы с лица, пряди цеплялись за липкую ладонь, она заставила себя подняться на ноги одним быстрым движением.

Молния пронзила её живот, боль ослепила её, и она едва заметила, что её колени подгибаются, конечности слабеют, темнота сгущается, пока всё, что она могла слышать, было биением её собственного сердца.

Удар.

Удар.

Ничего.

Удар.

Ничего.

Паузы между ударами увеличивались, пока она лежала неподвижно, затаив дыхание, в тупом ужасе ожидая следующего удара... или наступления тишины. Невозможно было сказать, сколько ударов оставалось в её замедляющемся сердце, неизвестно, было ли...

— Сорен!

Она попыталась поднять голову на этот крик, но обнаружила, что тело не слушается. Пятна заката и снега вращались ленивыми кругами, пока она пыталась сориентироваться. Щека была прижата к таящему снегу, острые стебли сухой травы впивались в кожу. Левая рука всё ещё лежала на животе, не делая ничего, чтобы остановить кровотечение, а правая рука была прижата под ней.

Мёртвый груз. Она не могла пошевелиться.

Вот тебе и прогулка, о, Славный Воин. Что за постыдный способ умереть.

Голос закричал снова, громче, более обеспокоенный.

— Кто-нибудь видел Сорен? Кто-нибудь знает, где... — затем беспокойство стало переходить в раздражение: — Сорен, где ты? Это не смешно, я постоянно твержу тебе, не смешно так пугать меня... давай уже выходи, чтобы я мог сразу перейти к тому, чтобы надрать тебе задницу за то, что ты бросила меня? Снова?

Элиас.

Она выплюнула кровь, скопившуюся во рту, пытаясь докричаться до него. Вместо этого её голос застрял в горле, и сдавленный кашель стал единственным криком, заставляющим её сопротивляться нежным рукам Мортем.

О, преисподняя забирает меня.

Очевидно, Элиас смог достаточно хорошо выследить её самостоятельно, потому что спустя мгновения или часы его голос раздался снова, громче, с отвращением, с ужасом:

— О, боги.

Ох, это нехороший знак.

Сорен бессмысленно моргнула, размытое пятно чёрной брони поглотило то немногое, что у неё осталось. Когда он поднял её за доспехи и прислонил спиной к скале, она попыталась найти его лицо, попыталась вспомнить, как произнести его имя, но смерть была слишком близка. Тень низко нависла над её телом, крадя мысли, память и волю.

— Не спать, Сорен, — приказал Элиас, каждое слово было наполнено таким глубоким ужасом, что у неё чуть не разорвалось сердце. — Оставайся со мной. Эй! Ты, что, не слышала меня? Держи глаза открытыми! Хоть раз в своей проклятой жизни просто делай, что тебе говорят!

Его тёплые руки, липкие от крови — её крови — обхватили её лицо. Она моргнула и обнаружила, что на неё смотрят глаза цвета смерти, чёрные, светящиеся золотом в свете костров.

— Делай, как тебе говорят, — повторил он, прижимаясь сухими от битвы губами к её лбу.

Её распухший язык шевельнулся, и ей едва удалось прохрипеть:

— Не... командуй мной, осёл.

Прерывистый смех.

— Я ненавижу тебя, умница.

— Нет, — пробормотала она в ответ, её глаза закрылись.

Даже на самом краю смерти, она знала это.

— Сорен. Эй. Сорен!

Он хлопает её по лицу, пытаясь привести в чувство.

— Куда, по-твоему, ты собралась?

— В преисподнюю Мортем, видимо.

— Это называется Инфера, умница. Не будь грубой.

Кровавый смех вырвался из её горла и потёк ручейком по подбородку.

— Осё... осёл.

Он выругался себе под нос, на секунду отстранившись, чтобы сорвать с шеи нитку чёрных чёток и намотать их на пальцы, полировка отразила угасающий свет.

— Продолжай дышать, хорошо? Тебе не разрешается останавливать дыхание.

Это ненадолго отвлекло её от боли, его чётки предназначались для умирающих или умерших людей. Не очень хорошо. Выглядит она немного хреново, но пока ещё живая.

Следующий смех болезненно застрял в её груди.

— Чёрт. Вот и все мои... мои планы на...

Надтреснутый, скрипучий звук, который он издал, мог быть смешком или всхлипом.

— Ну, твои планы на вечер? Ты серьёзно пытаешься шутить со мной прямо сейчас? Потому что это не смешно. Я не знаю, как ты думаешь, что это...

— Прости.

Она не была уверена, почему извинялась, не была уверена, была ли боль в её груди из-за того, что она умирала, или из-за того, что он звучал так, словно собирался заплакать.

— За что? Что сбежала, чтобы тебя убили? Я, конечно, надеюсь на это...

— Нет, — она медленно моргнула, на глаза навернулись слёзы. — Мои доспехи.

Он нахмурился, брови сошлись вместе, взгляд скользнул вниз.

— А что с ними?

— Ты так усердно работал над ними, — её горло сжалось. — Они уничтожены.

Его глаза снова метнулись к ней, сначала расширившись, а затем смягчившись так, как она редко замечала.

— Боги, Сорен, не беспокойся об этом. Я сделаю тебе новый набор, хорошо? Обещаю. Зимняя Ярмарка всё равно приближается.

— Он... принц, — вспышка золотых доспехов ожила в её памяти. — Увидела его первым... Подумала, что мы могли бы... поменять. За противоядие.

Он прижал руки к её торсу, но она больше этого не чувствовала, ещё один плохой знак. Его следующее проклятие было беспомощным, дрожащим, и он крепче сжал чётки.

— Ты пошла за Каллиасом? Сорен, ты не можешь просто... Ты должна была дождаться меня!

— Нет времени.

Она протянула одну руку, и он поймал её, переплёл свои окровавленные пальцы с её, наклонился ближе, другой рукой убрал слипшиеся от пота волосы с её лба, а потом снова прижал к ране.

— Ты, хотя бы, убила его?

— Нет.

Стыд расцвёл в её ноющей груди при этом обрывке воспоминания.

— Сбежал.

— Это прекрасно. Это прекрасно. Я уверен, что этот сукин сын... эй. Сорен. Сорен.

Он снова шлепнул её по лицу, его голос становился всё громче и громче, но её голова начала казаться тяжелой, как один из мешков с зерном, которые они разбивали в тренировочных залах казармы, а её руки... Она вообще не чувствовала своих рук.

— Я собираюсь отвезти тебя домой, хорошо, умница? — он сделал паузу, как будто ожидая ответа, затем повторил: — Эй, умница, я с тобой разговариваю. Я собираюсь отвезти тебя домой. Скажи мне, что ты меня слышишь!

Ты слышишь меня, умница?

Я слышу тебя, осёл.

Это была их версия ласковых прозвищ, которые одновременно служили кодом для "я в порядке, а ты?". Вызов и отклик, вопрос и ответ. Но у неё не было сил говорить.

Он пошевелился, как будто собирался встать, и паника пронзила тёплую дымку, медленно затмевающую её мысли. Он уходил? Он не мог уйти. Она должна была сказать ему, должна была заставить его остаться...

Боги, она не хотела делать свой последний вздох в одиночестве.

Только не снова. Бессмысленная мысль пробилась сквозь туман. Не дай мне снова умереть в одиночестве.

Затем он появился снова, тенью нависнув над ней. Он ладонью обхватил её щеку, его голос был нежным, несмотря на разочарование, исказившее его расплывчатое лицо.

— Я не могу перенести тебя в таком состоянии на руках. Я собираюсь позвать врача и вернуться обратно, хорошо? Мне нужно, чтобы ты продержалась, пока я не вернусь. Ты помнишь, как это делается?

Она пошевелила губами, но не издала ни звука.

Его хватка на ней усилилась.

— Ты ставишь себя на якорь. Найди свой якорь и держись. Скажи мне, когда он у тебя будет.

Она не могла. Её голова начала опускаться....

— Сорен!

Он поймал её и заставил посмотреть на него, его голос дрогнул, когда он провёл большими пальцами по её щекам.

— Давай, скажи мне, когда он у тебя будет.

Она кивнула, едва заметно опустив подбородок.

Он смахнул случайную слезу с её щеки, его губы дрожали, когда он попытался и не смог ухмыльнуться.

— Это было слишком быстро. Скажи мне, что это такое, или я тебе не поверю.

Заставьте их говорить. Их всех учили, что нужно делать, чтобы раненые продолжали сражаться. Она и не подозревала, что это так раздражает. Так тяжело.

Вспышка рыжих волос, которые не были её собственными. Мальчишеские голоса выкрикивают её имя, руки хватают её и перекидывают через плечо, а она визжала от восторга.

— Летняя ярмарка.

Боги, это был её голос? Похоже, она уже была на полпути к тому, чтобы стать призраком.

— Я... мне шесть. Мои братья играют со мной в прятки.

Он выдохнул и кивнул, наклоняясь, чтобы запечатлеть последний страстный поцелуй на её лбу.

— Держись за воспоминание. Я сейчас вернусь.

Он не вернётся вовремя. Она знала это. Он, вероятно, тоже так думал.

— Не надо.

В свете костра выражение его лица было измученным, лицо в полосах сажи, щетина запеклась от крови из открытой раны на щеке. Старый бог, потерянный мальчик, плакальщик, который слишком поздно пришёл на погребальный костер.

Красивый.

Он сжал её руки, затем позволил им упасть.

— Я сейчас вернусь.

Она не могла этого сделать. Она не могла позволить ему уйти, не могла умереть холодной, потерянной и одинокой.

— Элиас. Не уходи.

Но он уже исчез, его тень сменилась звёздами, тысячами и тысячами сверкающих полос, натянутых по небу, как занавески на каркасе кровати, как волны, выбрасываемые на берег из разбитых раковин.

Волны. Ракушки. Вещи, о которых она читала только в сборниках рассказов, но здесь, в этом промежутке между жизнью и смертью, она могла представить их: мерцающие цветные кусочки, усеивающие береговую линию, вода, живущая собственной жизнью, набрасывающаяся на сушу, пожирая всё на своём пути, прежде чем отступить обратно в глубины.

Был ли океан Атласа таким же огромным, как небо Никс? Должна была быть причина, по которой они практически поклонялись ему, почему проводили так много своей жизни в воде.

Изнеможение, холодное, тёмное и окончательное, охватило её тело. Поселилось в её мышцах. Отяжелило её веки.

Так что это был её великий конец, её последнее прощание. Мерцание далёких, непочтительных звёзд. Внезапная, странная, инстинктивная тоска по морю, которого она никогда не видела.

На мгновение, всего на одно, она могла бы поклясться, что почувствовала запах соли и влаги и морской воды. Снег, зажатый в её кулаке, мог бы на ощупь походить на песок, если бы она поверила в это достаточно сильно, если бы она притворилась...

"Океан никогда не покидает нас, ты знаешь, — сказал голос, который она помнила только во сне. — Он проникает в твою кровь. Люди становятся зависимыми от солёной воды".

"Но что, если они пойдут куда-нибудь ещё, папа? Что, если там нет океана?"

"Он следует за ними. Однажды попробовав океан, ты никогда не сможешь его забыть. Ты будешь скучать по нему вечно".

А потом тьма унесла её прочь.

ГЛАВА 5

ЭЛИАС

Элиас Лоч произнёс бесчисленное количество молитв за последние десять лет.

С того момента, как он перешагнул порог церкви, где жрица Кендра основала свою школу, и сделал первый вдох пыльного, разгорячённого воздуха, он понял одно: ему суждено служить своей богине любым доступным ему способом. Даже когда его глаза горели и слезились, полуослеплённые калейдоскопом цветов из витражей, возвышавшихся над ним, он с дрожью от осознания своей правоты понял, что находится именно там, где ему и место.

Его первая настоящая молитва, которая была полностью его собственной, а не цитатой из маленькой священной книги, была простой, он шептал её себе под нос, когда у него сбивались колени, и сводило живот.

"Пожалуйста, не дай мне наблевать на Жрицу".

Он догадывался, что Богиня Смерти нечасто слышала такую просьбу.

Рука матери на его спине и рука отца на плече — вот всё, что поддерживало его в тот первый день. И эта первая молитва привела к тысячи других — ни одна из них не была такой отчаянной, как эта, повторяемая в его голове, пока он бежал через замерзшую долину. Ни одна из них не была такой пылкой, как та, что вырывалась в рыданиях между судорожными вдохами: "Не она. Не она. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не она".

Боги, как он позволил этому случиться?

"Я дам тебе что-то ещё. Что-нибудь ещё. Ты получишь всё, что попросишь у меня. Но не её".

Его ноги едва касались земли, когда он мчался через окруженную горами долину, и это всё равно было недостаточно быстро для него. Для неё. Небо стремительно меняло цвет с оранжевого на серый и чёрный, ночь скрывала свидетельства кровопролития, которое они учинили сегодня, и это должно было быть утешением. В конце концов, Никс был королевством ночи. Это был их дом.

Но на этот раз это только подстегнуло его бежать быстрее, паника накатывала вместе с пульсом, рука пульсировала от боли. Она снова была слабой, онемевшей и покалывающей, как на следующий день после того, как он был ранен. Вероятно, ничего хорошего это ни сулило, но у него не было времени беспокоиться об этом. Наступала ночь, и если он заблудится в темноте, то никогда не найдёт палатку. Сорен ускользнёт от потери крови, шока или гипотермии — в зависимости от того, что похитит её раньше.

Дышать. Дышать. Дышать. Это был не столько приказ самому себе, сколько мольба, прошептанная боевой подруге, которую он оставил позади, пропитанную собственной кровью, с неподвижным смеющимся ртом, бледным от холода.

Следующий вдох, который он сделал, превратился в рваный всхлип, звук, приглушённый стуком крови в голове и хрустом снега под ним.

— Ты будешь жить, — молился он между вздохами.

Молился ей, своей Сорен, а не своей богине, возможно, первый еретический поступок, который он когда-либо совершил. Первый из многих, на которые он, возможно, был бы готов пойти, если бы это удержало её здесь.

— Ты будешь жить.

Не вопрос, не мольба. Приказ.

— Послушай меня хоть раз: ты будешь жить, или, помоги мне, я убью тебя сам.

Боги, он бежал недостаточно быстро. Его легкие горели, каждый вдох был хриплым, в то время как он торопил, торопил себя...

Вон он. Свет фонаря мерцал вдалеке, разрезая кромешную никсианскую ночь. Он бросился к палаткам, крича о помощи. Все прекратили свои дела и уставились на него, как на какое-то привидение. Только когда он опустил на себя взгляд, он понял, что был весь в крови, и выглядел так, будто сам умирает.

— Кто-нибудь, помогите, — выдавил он, согнувшись пополам, положив руки на колени, пытаясь набрать достаточно воздуха, чтобы объясниться. — Это... принцесса... Сорен...

Два врача в одно мгновение вскочили на ноги. Старший, мрачный и бледный, выпалил:

— Веди нас к ней.

Если путь до палатки занял столетие, то обратный путь был вечностью. Врачи обогнали его, когда его силы ослабли, но всё было в порядке. Лишь бы они добрались до неё, лишь бы спасли её...

Они перестали бежать.

Элиас резко остановился между ними, отчаянно пытаясь втянуть воздух в свои опалённые лёгкие.

— Что вы делаете? Мы почти...

То немногое дыхание, которое ему удалось собрать, улетучилось, когда он увидел представшую перед ними картину.

Окровавленная трава и талый снег. Залитый кровью валун зловеще озарён светом фонаря. Пустые, выброшенные доспехи.

Она исчезла. Не умерла — исчезла.

Мир ушёл из-под ног Элиаса, ужас впился острыми когтями в каждую его кость. Нет. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет...

— Может быть, её нашел кто-то другой, — услышал он свой голос. — Может быть, кто-то нашёл её и отнёс в палатки...

"Или она умерла, — пробормотали его мысли. — Она умерла, и они утащили её вместе с остальными телами. Может быть, она уже горит".

Мир накренился на бок, ещё больше, сильнее...

Элиас рухнул на колени.

ГЛАВА 6

СОРЕН

Иногда, в самые одинокие и тёмные ночи, Сорен снился её отец.

Почти всё о её первой семье было потеряно из-за дыма и времени, её память затуманилась после травм, полученных в ночь пожара. Но она помнила, как его борода царапала её лицо, когда он целовал её, какой высокой она чувствовала себя, когда он нёс её на плечах, и как, если она правильно хныкала, надув губы, могла выпросить разрешение не ложиться спать.

Эти ночи были её любимым временем. Отец прижимал её голову к себе и гладил по волосам, в то время как её веки тяжелели, его голос рокотал глубоко в груди, он бормотал сказки о других королевствах и прекрасных принцессах, пел колыбельные о звёздах и море и о вопросах, оставшихся без ответов.

Все воспоминания, которые она обнаружила, прятались глубоко в её сознании, возвращаясь через сны и смутные мысли. И здесь, в этом тёмном месте между жизнью и смертью, она снова нашла его.

— Папа. Папа. Папа, папа, папа, папа, ты меня слушаешь?

— Я всегда слушаю тебя, Солнечный лучик. Дай мне минутку, и тогда я весь твой.

Сорен ухватилась за край отцовского стола и перегнулась через него, её косы задели свежие чернила, написанные на пергаменте, окрасив края волос в чёрный цвет. Надежда порхала между её рёбер, как нервные бабочки, пока она осматривала беспорядок.

— Это для моего праздника?

Она не могла вспомнить, как выглядела комната, или какой работой занимался её отец, но она никогда не забудет, как утомляла его работа. В тот день он склонился над стопкой конвертов, некоторые из которых были поспешно разорваны, другие отброшены в сторону с неповреждённой восковой печатью. Его густые медно-рыжие волосы были собраны в небольшой узел на затылке, удерживаемый золотой заколкой с изумрудами, которую Сорен отчаянно хотела стащить для своей шкатулки с драгоценностями, а очки сползли на самый кончик носа, угрожая упасть прямо с его лица в письма, которые он читал уже несколько часов.

Он тепло улыбнулся ей, глядя на свою работу, но его карие глаза были прищурены и остекленели. Он всегда щурился, когда уставал.

— Парочка. Но большая часть относится к другим вопросам.

Она быстро вздохнула, изо всех сил стараясь скрыть своё разочарование. Но менее послушная сторона её рта нахмурилась, та сторона, которая уже около года с нетерпением ждала своего дня рождения и очень хотела подарков, которые к нему прилагались.

— Ой. Что тогда?

Он отодвинул свой стул и раскрыл объятия в приглашении, которое она никогда не игнорировала. Сорен вскарабкалась на стул рядом с ним и уселась к нему на колени, вытянув руки поверх подлокотников, а он пододвинул стул обратно к столу. Она не могла видеть его лица, но услышала его улыбку, когда он сказал:

— Скажи мне, что ты видишь, Солнечный лучик.

Что ж, это звучало не очень хорошим ответом на её вопрос. Но она прикусила язык и подчинилась, внимательно изучая лежащее перед ней письмо.

— Стимулы, — прочитала она вслух. — Что это значит?

— Стимулы подобны вознаграждениям. Они предлагаются для того, чтобы побудить людей что-то делать или не делать.

Сорен изучила бумагу более внимательно, упершись кончиком языка в щеку. Пока она читала, её глаза сосредоточенно щурились.

— Мм... стимулы для... союза. Союза с кем?

— Таллис. Мы думаем, что они стали бы для нас хорошими союзниками в случае... если что-нибудь случится.

Нервная энергия хлынула по ногам Сорен, и она легонько толкнула их, чтобы высвободить. Она опёрлась локтями о стол, и чернильные косички скользнули по только что написанному письму отца, не обращая внимания на его тихий протестующий стон.

— Я думала, мы с Таллисом уже дружим.

Улыбка исчезла из голоса её отца, когда он ответил, мягко просунув руки ей под локти и отодвигая её прочь от стола.

— Мы дружили. Но недавно мы получили известие, что они прощупывают другие королевства.

Сорен сморщила нос.

— Прощупывают?

Отец обнял её, положив подбородок ей на голову, пряди его бороды выбивались из тщательно заплетённых косичек.

— Они пытаются найти королевство, которое может дать им больше, чем можем мы. Так что мы собираемся первыми предложить больше.

— Почему? Если они не хотят, чтобы мы...

— Никто не хочет союза, Солнечный лучик. Если бы королевства стремились только к союзам, они бы никогда не стали их создавать. Нам нужен Таллис и мы должны показать им, что они тоже нуждаются в нас.

Сорен запрокинула голову и посмотрела на отца.

— Мы им нужны, папа?

Взгляд её отца вернулся к письму, и его грудь поднялась и опустилась во вздохе.

— Я надеюсь на это. Я очень надеюсь.

* * *

Смерть пахла мятой и прохладным ветерком.

Это было неожиданностью. Живя бок о бок с Элиасом, у неё всегда создавалось впечатление, что это место будет огненным или, по крайней мере, он сказал ей, что, если она сделает ещё одно замечание о том, что его задница довольно приятной формы, она почувствует вкус сажи и серы, когда умрёт.

— Стоит того, чтобы увидеть, как ты краснеешь, — весело ответила она, и он простонал что-то о том, что она невероятна.

Но здесь не было огня, хотя он ей снился, где-то за письмами ко дню рождения и голосом отца и резким запахом свежих чернил. Огонь, который ревел, кусал её за пятки и шипел: "Беги, маленькая принцесса, беги", пока густая, как смола, тьма не поглотила его.

Ну, хотя бы, с этим было покончено. Но остатки этой тьмы всё ещё цеплялись за её разум, затягивая её сознание, как будто ещё не была готова выпустить её наружу.

Никакой боли — это первое, что она заметила, когда её разум вернулся к бодрствованию. Там, где она когда-то чувствовала себя рыбой со вспоротым брюхом, было только нежное, покалывающее тепло. Но у неё болели кости, она невыносимо устала, и во рту стоял ужасный привкус, похожий на старое мясо и утреннее дыхание. Смерть, возможно, и пахла приятно, но вкус был ужасен.

Где-то далеко она услышала надтреснутый, задыхающийся стон. Он мог бы принадлежать ей.

Что-то коснулось её лба, рука, успокаивающая и осторожная, пригладила её волосы, как мать, хлопочущая над ребёнком, страдающим от лихорадки.

Она нашла свой язык и сумела прохрипеть:

— Эй, осёл.

Рука на её лбу замерла.

— Прошу прощения?

Это был... определённо не Элиас.

Она никогда не просыпалась после битвы без Элиаса с тех пор, как они принесли свои клятвы боевых товарищей, раненые или нет. Ни разу.

Она распахнула глаза и увидела лицо убийцы.

Принц Каллиас.

Волосы цвета солнечного огня, заплетённые в длинную косу, перекинутую через плечо, покоились на бирюзовой тунике с длинными рукавами — тонкий шёлк, филигранно расшитый золотом, его очень легко проколоть. Его глаза были самого бледного сине-зелёного оттенка, который она когда-либо видела, как взбитая звёздная пыль, как плесень. Его лицо было странно открытым, беззащитным, на нём не было ничего, кроме надежды.

Она могла бы это изменить.

Сорен вскочила, рыча, потянув руки к его горлу, приготовившись вырвать жизнь из его красивой шеи.

— Ты!

В мгновение ока он превратился из друга в воина и, поймав её за запястья, без труда прижав.

Чёрт возьми. Чёрт возьми.

В таком состоянии её тело не могло выдержать боя. Она дрожала только от усилия этого единственного выпада, волна за волной головокружительная боль, сковывала её конечности.

Так что, боль отсутствовала, только если она не двигалась. Это было плачевно, в основном потому, что она только что бросилась прямо в объятия убийцы Джиры, его сердце было в нескольких сантиметрах от неё, и у неё не было оружия, которое можно было бы вонзить в него по самую рукоять. Нет сил выдавить из лёгких воздух. Ничего.

Ракель доверила ей своё право на его смерть, а она потерпела неудачу.

Она ненавидела его лицо, — красивое в отличие от Элиаса, со всеми острыми углами и изящными чертами, — больше, чем ненавидела что-либо в своей жизни. И это о чём-то говорило, ведь она ненавидела довольно много вещей, и ненавидела их очень сильно.

— Прекрасное отношение к тому, кто спас тебе жизнь, — пожурил он её.

— Иди в преисподнюю, — плюнула Сорен ему в лицо, ударив коленом ему в пах.

Принц немедленно отпустил её, взвыв от боли. Всё нежное в его глазах превратилось из звёздной пыли в известняк. Он похромал назад, но держался так прямо, как только мог, цепляясь за своё самообладание.

— Попробуешь убить меня ещё раз, и ты обнаружишь, что наши подземелья гораздо менее гостеприимны, чем эта комната.

Эта комната — округлая, как башенка замка, стены окрашены в нежный кремовый оттенок, с ползучими виноградными лозами и странными цветами, нарисованными от пола до потолка весёлыми взмахами кисти. Баночки с припарками и пучки сушёных трав были разложены на тумбочке рядом с её кроватью — одни лекарства для предотвращения инфекции, о назначении других она не могла догадаться. Широкое окно, обрамлённое неотёсанным деревом, находилось напротив её предполагаемого смертного одра, а за ним...

Это объясняло рёв, который не утихал даже тогда, когда она вырвалась из пылающих кошмаров в более спокойные сны. Вовсе не огонь, а вода, которая тянулась всё дальше и дальше, конца и края не было видно.

Океан.

Ржавая коса Мортем. Она была в Атласе.

В течение нескольких тяжелых ударов сердца они пребывали на своих позициях — Сорен, упершаяся ладонями в матрас, готовая к атаке, и принц Атласа, уставившийся на неё так, словно она разбивала его проклятое богами сердце. Она закрыла глаза, делая медленный вдох, пытаясь успокоиться. Здесь было что-то, чего она недопонимала, и она вот-вот умрёт, если не выяснит это.

— Не думала, что Атлас берёт пленных, — сказала она, наконец, снова пытаясь встать.

Но её голова закружилась, как волчок, и она стала заваливаться.

Принц Каллиас, либо действительно глупый, либо страдающий от переизбытка жалости, снова поймал её, удержав за запястья.

— А я не думал, что Никс обучает своих солдат совершать самоубийства.

Она откинула голову, ухмыляясь своей самой дикой ухмылкой, позволяя ненависти расползаться по её лицу, как растущий сорняк.

— Ты понятия не имеешь, чему нас учат, ублюдок. А теперь отпусти меня.

Что-то в его глазах дрогнуло при её усмешке, но он не ответил на её ненависть вспышкой своей собственной, не вторил её насмешливому взгляду.

Он казался... грустным. Если бы она ничего не знала, то назвала бы это горем.

Что бы это ни было, он подчинился, подтянул её к краю кровати и сделал три длинных шага назад. Он был не намного выше Элиаса, но его ноги составляли значительную часть его тела, более неуклюжего, чем она могла предположить, когда он был в доспехах. Его поза была слишком идеальной, плечи отведены назад, как у статуи какого-то давно умершего короля. Телосложение не воина, а политика.

— Ты не знаешь, кто я, не так ли? — тихо сказал он.

— Каллиас, Первый Принц Атласа, второй ребёнок самой королевы Адриаты.

Она изобразила насмешливый полупоклон со своего места, стараясь не обращать внимания на то, насколько скованным было движение и, надеясь, что не выглядит слишком жалко в этом залатанном больничном халате.

— Я бы сказала, что рада встрече, но пообещала своему боевому товарищу, что приложу реальные усилия, чтобы быть более честной.

Выражение лица Каллиаса не изменилось.

— Я говорю не о своём имени и титулах. Ты не знаешь, кто я такой.

Ухмылка Сорен дрогнула.

— Что ещё нужно знать, Ваша Королевская Неуклюжесть?

Это вызвало реакцию, короткую вспышку шока, прежде чем принц заставил себя нацепить маску безразличия.

— Немного отдохни. Наши целители позаботились о твоей ране, но твоему телу всё ещё нужно восстановиться. Ты потеряла много крови.

Сердце Сорен ушло в пятки, и она инстинктивно потянула руку, чтобы прикрыть рану на животе. Под халатом она почувствовала толстую полосу рубцовой ткани, заживление которой ускорилось неестественными способами.

Магия.

Не совсем неизвестная в Никсе, но уж точно не распространённая, особенно для исцеления. Это было в репертуаре Анимы, а Никс, по большей части, отвергал других богов, посвятив свои храмы чествованию Мортем со странным алтарём, возведённым для Темпеста.

Но ни для Анимы, Богини Жизни. Ни для Оккассио, Богини... что-то о зеркалах, змеях и чтении звёзд, что вызывало у Элиаса особый вид опасения. И никогда, никогда в честь пятого бога — как-его-там — бога, ответственного за что-то ещё неприятное, чего она не могла вспомнить.

Наверное, ей следовало немного больше прислушиваться к Элиасу.

— Нет, спасибо, — в итоге вымолвила она. — Я бы хотела, чтобы мне разрешили отправиться домой, пожалуйста.

Каллиас приподнял бровь.

— Это было вежливо.

— Это сработает?

— Нет.

— Тогда забудь об этом. Отправляйся в преисподнюю, атласский ублюдок.

Подождите... она уже говорила это. Боги, её язык ощущался тяжёлым, каждое слово переходило в следующее с пьяной невнятностью.

Его глаза снова потемнели, его собственная боль расколола этот ледяной взгляд. Но вместо возражения или угрозы он просто сказал:

— Отдохни. Позже нас ожидает серьёзный разговор.

Прежде чем она смогла набраться сил, чтобы спросить, почему её привезли сюда, почему потрудились использовать магию для её исцеления, почему не убили её, как других... принц развернулся на каблуках и вышел.

Дверь за ним закрылась, щёлкнул замок.

ГЛАВА 7

КАЛЛИАС

Рёв в голове Каллиаса отказывался утихать. Как шторм, срывающий пальмы, как грохот волн, разбивающихся о берег. Он ничего не знал, ничего не видел, кроме волос той никсианки, её лица... лица, которое он знал. Лицо, которое он считал давно похороненным.

Незнакомка, но совсем не незнакомка. Незнакомая во взрослом возрасте, но такая же знакомая, как биение его собственного сердца.

Он прислонился к двери лазарета, бороздки дерева неприятно впились в его позвоночник. Его не волновал дискомфорт, по правде говоря, он его почти не чувствовал. Помимо шума в голове, всё остальное было приглушённым, оцепенелым, похожим на сон.

Это не могло быть правдой.

Живая. Живая. Живая.

Как?

Каллиас провёл ладонями по бороде и, подняв глаза, увидел Джерихо, прислонившуюся к противоположной стене со скрещенными руками и прямой спиной, как будто она всё ещё сидела на своём троне. Как будто её статус преследовал её, куда бы она ни пошла.

Его старшая сестра не могла выглядеть более уравновешенной в этом розовом, струящемся шифоновом платье с рукавами, застёгивающимися на запястьях. Её алые волосы были собраны сзади в аккуратный пучок, а фарфоровая кожа практически сияла от мерцающей золотой косметики и тонкого блеска на губах. Но выражение её лица было создано для войны. Он никогда не видел её такой разъярённой. Пылающий зелёный огонь в её глазах угрожал прожечь прямо сквозь дверь, удерживающую его в стоячем положении.

— Она меня не знает, — слова обожгли кончик его языка, как кислота. — Я имею в виду, она знает моё имя, но она...

Плюнула в меня. Оскорбила меня. Сказала мне идти в преисподнюю. Пыталась убить меня.

— Она меня не узнаёт, — неуверенно повторил он. — Что бы Никс с ней ни сделал...

— А мы уверены, что это она? Не просто какая-то невезучая рыжая, с которой ты случайно столкнулся?

Негодование кольнуло его изнутри. Он подавил его.

— Я не дурак, Джерихо. Ты видела её лицо. Она выглядит точь-в-точь как ты, как мама. И боги, как она разговаривает...

— Как Финн?

— До ужаса пугающе.

Выражение лица Джерихо смягчилось и, оттолкнувшись от стены, она подошла ближе и сжала его плечо.

— Я знаю, что ты проявил должную осмотрительность, Кэл. Я просто хочу быть осторожной, — она нахмурилась, облизнув большой палец и принявшись протирать его шею. — Стой спокойно. У тебя там что-то есть.

— Наверное, кровь, — вздохнул он. — Я купался уже пять раз и всё ещё нахожу пятна.

Она сморщила веснушчатый нос и отдёрнула руку, поморщившись при виде красно-коричневого пятна на большом пальце. Она бесцеремонно вытерла его об его куртку.

— Ну, фу.

Это вызвало бы у него смех, если бы ярость и горе по очереди не сжимали его сердце до боли.

— Ты можешь послать за Воном, чтобы он засвидетельствовал совпадения крови? Я не хочу говорить маме и папе, пока не буду уверен.

Улыбка Джерихо дрогнула.

— Кэл, я не знаю... У него была пара тяжёлых дней, и ты знаешь, как ему тяжело, когда...

— Знаю, знаю.

Его шурин всегда был болезненным человеком, но за последние пару лет его силы резко упали. В плохие дни он с трудом поднимался с постели.

— И ты знаешь, я бы не спрашивал, если бы это не было важно, но мы должны знать, Джер. И нам понадобится кто-то, кто поддержит нас. Если это она...

Джерихо сглотнула, горе отразилось в слезах, застилавших её глаза, в том, как она прижала руки к животу, как будто её вот-вот стошнит.

— Если это она, то она была пленницей Никса, боги знают, как долго.

— Что бы они с ней ни сделали, если это она, она не знает нас так, как должна.

Каллиас заставил себя быть Первым Принцем, собранным и аналитичным, излагая факты и извлекая из них всё, что мог. Эмоциям не было места в этом обсуждении, пока он не узнает наверняка.

— Девять лет вполне достаточный возраст, чтобы помнить. Если она не помнит, то потому, что они заставили её забыть.

Это должно быть невозможно. У Никса очень мало магии, и она не включала магию разума, насколько он знал — что, по общему признанию, было не так уж много. Он был человеком политики, а не чудес в виде мёртвой младшей сёстры, которая выросла и попыталась убить его, оказавшись не на той стороне войны, которую начала её смерть.

В висках начала медленно пульсировать боль.

— Позови Вона. Я начну искать остальных.

— Мама с папой в загородном доме, — сказала Джерихо. — Маме нужно было уехать из-за дня рождения Солейл. И Финн...

О, идеально. Он знал эту мелодичность в её голосе, это лёгкое вздрагивание, выражение её лица, которое говорило, что она пошла по пути, по которому не хотела.

— Хорошо, — пробормотал он, пощипывая переносицу. — Расскажи мне всё быстро. Что этот придурок задумал на этот раз?

ГЛАВА 8

ФИНН

— Теперь, держись. Думаю, мы все можем согласиться, что это была непреднамеренная ошибка.

Принц Финник Атлас медленно попятился от грубо сколоченного стола, подошвы его сандалий прилипали к засохшим лужицам пива и выброшенным кусочкам засахаренного кокоса, невинная улыбка украшала его лицо. Не то чтобы они могли видеть её из-за его шарфа, тщательно обернутого вокруг нижней половины лица, и шляпы, надвинутой на волосы, выдающие его. У него было много качеств, не многие из них были хорошими, но полным дураком он не был.

Только наполовину. Может быть, на треть, если бы он был великодушен к самому себе.

У него было три минуты, чтобы покончить с этим, прежде чем барменша вышвырнет одного из них вон.

Он поймал взгляд барменши и дважды потянул себя за мочку уха. Она прищурилась, глядя на него, и издала безмолвный стон: "Это необходимо?" — написано на её лице.

Он бросил на неё умоляющий взгляд. Она вздохнула, но устало кивнула, собрав с барной стойки все бьющиеся стаканы. Не лучшее проявление веры, но он это выдержит.

Неуклюжая человеческая масса, которого он только что обыграл в карточной игре, с не такими уж высокими ставками, и определённо не стоящими всей этой суеты, медленно поднялась на ноги. Похожие на дубинки руки ударили по столу с такой силой, что на потолке задребезжали люстры из плавника.

— О, это была ошибка, всё в порядке. Но далеко не непреднамеренная.

Финн подавил желание вздохнуть. Ситуация была настолько банальной, что он даже не потрудился найти в ней что-то смешное.

— Томас, давай назовём это удачей новичка и оставим всё как есть, хорошо?

— Давай назовём это жульничеством.

Финн ахнул, прижимая руку к сердцу.

— Ты меня обижаешь.

Томас ухмыльнулся, показав удивительно идеальные зубы.

— О, я даже не начал обижать тебя, красавчик.

"Говори заикаясь. Похлопывай карманы. Ты сын аристократа не в своей тарелке, так что веди себя соответственно".

Финн поднял руки вверх, заставляя колени дрожать ровно настолько, чтобы это было заметно.

— Послушай, в этом нет ничего особенного. Ты хочешь вернуть деньги? Вот, возьми их обратно. Мне это ни к чему.

Он бросил кошелек на стол. Томас даже не взглянул на него.

— Ты мошенник и вор. Я хочу деньги в двойном размере.

Мошенник и вор? Кто бы говорил. На самом деле Финну пришлось потрудиться, чтобы держать руку достаточно высоко и выиграть против тех карт, которые этот человек держал в рукавах.

Финн выдавил нервный смешок.

— О, да ладно, у меня нет с собой столько. Только дурак носит с собой столько монет.

Томас выхватил зловещего вида кинжал.

— Двойной размер.

— Ох, ладно-ладно, не нужно быть... занудой. Послушай, мне придётся съездить домой и привезти их. Где ты остановился?

Томас быстро огляделся по сторонам, и когда он назвал Финну адрес, ему стоило больших усилий сохранить неподдельный ужас в своих глазах. Дрожь в руках. Сохранить тот ничтожный маскарад, что он устроил.

Боги, это было так легко, что почти перестало быть забавным.

Он ударился каблуком о дверной косяк в нужном месте, чтобы его спотыкание выглядело реальным, выскочил на улицу и, заикаясь, пообещал оставить деньги на пороге этого человека к вечеру и выглядел соответственно напуганным обещаниями "засунуть этот нож в неприятные места", если он не принесёт нужную сумму. В тот момент, когда дверь встала на место, он расслабился и наконец-то позволил себе усмехнуться, сунул в карман кошелек, который схватил со стола, пока спотыкался как подвыпивший аристократ, которого они все привыкли видеть... и мошенничающий.

Во всяком случае, так они думали.

— Ты мошенник и вор, — передразнил он себе под нос, закатывая глаза. — Ты тупица, который обманул провидца, но, конечно, я вор.

Он стянул с себя щегольскую шляпу и шарф и засунул их в сумку, затем натянул на их место плащ и застегнул его на плечах, накинув капюшон на голову. Поспешив вниз по мощёной улице, прежде чем дверь таверны снова распахнулась, он проскользнул в магазин стеклянных изделий и стал выглядывать из-за разноцветных ловцов солнца, в то время как двое мужчин с важным видом прошли мимо магазина, даже не оглянувшись. Хвост, посланный мужчиной, он, без сомнения, обманул.

— Финник Атлас, — окликнул его продавец из-за прилавка, к счастью, единственный человек в магазине, иначе у него были бы неприятности из-за использования настоящего имени Финна. — Вам лучше не создавать проблем в моём магазине.

— Конечно, нет, мистер Поллок. Просто смотрю сегодня.

Старик что-то проворчал себе под нос, но больше не протестовал, в конце концов, Финн всё ещё был больше принцем, нежели негодяем.

Когда прошло достаточно времени, Финн вышел из магазина, неторопливо прогулялся по нескольким боковым улочкам, а затем, наконец, нырнул в пустой переулок и глубоко вдохнул насыщенный солью воздух. Даже в такой глубине города он всегда мог найти следы моря: разбросанные ракушки, песок, характерный запах. Порт-Атлас извивался вокруг береговой линии, как греющаяся на солнце змея, его жители никогда не отходили слишком далеко от побережья, чтобы слышать рёв волн прямо за посыпанными песком улицами и побеленными стенами. Здесь никуда не деться от океана.

Лёгкий ветерок шевелил его капюшон, охлаждая пот, собравшийся на лбу под краем ткани. Влажность была ниже, чем обычно, солнце чуть прохладнее. Приближалась зима, лишая тропическую жару её обычной силы, но Финн не возражал. Он не был поклонником влажности, она ужасно действовала на его волосы.

Кстати говоря, его скальп уже чесался, как тюлень, покрытый песком. Он стянул с себя капюшон, провёл пальцами по тёмно-каштановым волнам и скривился, когда пряди встали сами по себе.

В конце переулка за углом скрывалась вторая фигура в плаще, стоя прислонившись к стене. Она подняла руку, костяшки пальцев трижды быстро постучали по побеленной каменной стене. В ответ Финн издал низкий свист из трёх нот. Всё чисто.

— Это заняло у тебя достаточно много времени, — вздохнула тень, откидывая свой капюшон и делая шаг вперёд. — Я думала, Ниси вышвырнет тебя раньше.

— Я выторговал больше времени, — Финн протянул мешочек с монетами. — Здесь должно быть примерно половина платежа, который он должен тебе, но я предполагаю, что он проиграл остальную часть в другой партии прежде, чем я добрался до него. Он в старом зелёном здании на Риптайде со странными окнами, если хочешь намекнуть охраннику. И я тоже рад тебя видеть, Луиза. Спасибо, что сказала это.

Луиза фыркнула, забирая у него кошелек и взвешивая его опытной рукой. Она была тёмной, как никсианская ночь, её кожа соответствовала ониксовым волосам. Её кудри, казалось, встали дыбом сами по себе — что всегда выглядело так, словно она попала в шторм или в неё ударила молния, и Финну это в ней нравилось.

— Ты уверен, что это мой парень?

— От него всё ещё пахло теми ужасными свечами из твоего магазина.

Её улыбка стала шире.

— Наблюдателен, как всегда. Уверен, что я не могу тебе заплатить? Я чувствую себя неловко, навязываясь...

Финн тихо фыркнул.

— Всё порядке, спасибо. Я сделал это просто для того, чтобы занять голову. Такое чувство, что в последнее время не о чем думать.

Луиза тихо хихикнула.

— Действительно, такая проблема могла возникнуть только у принца.

— Значит, дела занимали?

— Дела каждый день.

Финн осмелился спросить:

— Дневной бизнес или ночной бизнес?

Губы Луизы скривились.

— Оба. Весь день люди приходят в магазин в поисках припарок и зелий, чтобы облегчить боль от простуды, а что касается ночи... Война так близка к концу, что люди хотят заглянуть в будущее чаще, чем когда-либо. Ты должен знать. Одни только твои визиты могли бы поддерживать мой магазин на плаву в течение нескольких месяцев.

Дискомфортный укол скрутился глубоко в животе Финна, и он инстинктивно оглянулся через плечо.

— Я предпочитаю, чтобы мы не говорили об этом. Конфиденциальность, помнишь? Ты обещала.

— Боишься, что кто-нибудь узнает, что их принц посещает провидицу в предрассветные часы?

— Скорее боюсь, что ты обманываешь меня, и все узнают, что меня обманули. Не могу рисковать титулом самого умного человека в Атласе в надежде, что ты честна.

Луиза фыркнула.

— Я не обманываю тебя. Мои толкования основаны на реальной магии. Это больше, чем может сказать половина других провидцев в городе.

— Они могут говорить всё, что им заблагорассудится, и ты тоже можешь. Это не делает слова правдой.

— Разве я когда-нибудь ошибалась?

Финн вскинул руки в беспомощной мольбе к безмолвным богам.

— Ты закончила? Или ты собираешься продолжать препираться, пока нас кто-нибудь не заметит? Я бы предпочёл не рисковать своей репутацией, если меня поймают за пределами дворца.

— Ты имеешь в виду свою репутацию ленивой задницы?

— Да, её. Именно её.

Луиза тихо хихикнула, убирая в карман свой кошелек с монетами.

— Хорошо, Финн. Передай своему хорошенькому братишке от меня привет.

— Я пас. У Кэла достаточно поклонниц и без тебя в этом списке. Это ударяет ему в голову.

— Это будет стоить ему головы, если он не будет осторожен.

Финн невольно ухмыльнулся, когда она ушла, набрасывая капюшон на свои буйные волосы. Он прислонился плечом к кирпичной стене, наблюдая, как она уходит.

— Это наблюдение или пророчество?

— Тебе придётся угадать! — крикнула она через плечо, озорство играло в пятнашки между её словами. — Или заплати мне за это сегодняшним вечером!

Жадная, хитрая женщина. Он сомневался, что у него был друг лучше.

Натянув капюшон обратно, Финн выскользнул из переулка, прокладывая путь по мысленной карте города. Осталось не так много магазинов, мимо которых он мог бы безопасно пройти в этом конкретном костюме. Лорду Лютику скоро придётся уйти в отставку.

Позор, на самом деле. Он многое вложил в эту роль. Он почти проникся симпатией к бедному дурочку.

Потирая чешущееся ухо, он свернул на тихую улицу, рассеянно подсчитывая, сколько дверей, сколько домов, какого они цвета. Все дома из белого камня. Шесть красных дверей, четыре зелёных, семь синих, две фиолетовые. Последняя дверь привлекла его внимание — водоворот краски и приклеенных кристаллов. В последний раз, когда он заходил, она была жёлтой как пахта, скорее всего, новый владелец, вероятно художник.

Чёрт. Это досадно. Художник означал, что не за горами появление магазина, а магазин означал клиентов, а клиенты означали, что ему придётся корректировать свой маршрут. Эта улица в итоге окажется слишком многолюдной, чтобы быть безопасной для его подвигов.

Возможно, он был последним в очереди на трон, но он сделал для поддержания порядка в своём городе больше, чем кто-либо из его родственников. И как бы ни было приятно получить за это некоторую похвалу, его эффективность в значительной степени зависела от работы вне влияния дворца.

Сквозь его зубы проскользнул вздох, и он на мгновение замер, обхватив затылок обеими руками, вслушиваясь в звуки города за пределами этого пузыря тишины. Крики чаек. Детский смех. Грохот волн.

Потерять эту улицу было бы неуместно, но ничего не поделаешь. Когда война должна была вот-вот закончиться якобы в их пользу, по крайней мере, так утверждали его брат и мать, люди были полны оптимизма, начинали новый бизнес, строили новые дома. И они куда-то направлялись, Финн это знал, он мог ощутить перемену в воздухе, ощутить тихую смену течения. Его контакты были на пределе. Его метки были на грани. Даже путь под его сапогами казался менее щадящим, чем обычно, словно сам город напряг каждый мускул, ожидая ещё не нанесённого удара.

Но он не был так уверен, что грядет триумф. Всё ощущалось... более тёмным. Больше походило на предупреждающий звон, чем на победный.

Смутная дрожь страха пробежала по его спине, и с каждым шагом, который он делал по направлению к дворцу, этот страх рос и распространялся, пока не пустил корни в его животе. До тех пор, пока не стало трудно переставлять одну ногу за другой.

— Ах, прекрати, — пробормотал он, стуча себя по голове тыльной стороной ладони. — Паранойя-убийца, Финн. Все эти прятки действуют тебе на нервы.

Тем не менее, страх держался, цепляясь за его пятки, как вторая тень. Так что, когда два гвардейца встали на его пути, возникнув абсолютно из ниоткуда, намеренно преграждая ему путь, он не был так удивлён, как должен был быть.

Он натянул капюшон, выдавая улыбку, даже когда мысленно произносил литанию проклятий и подумывал о том, чтобы развернуться на каблуках и убежать.

— Привет, всем. Прекрасное время для прогулки.

— Принц Финник, — сказал один из них, отдавая честь, приложив кулак к груди. — Принцесса вызвала вас домой.

Он боялся этого. Джерихо не слишком заботило его желание время от времени ходить по городу в компании самого себя. Слава богам, она не послала за ним час назад. Потребовалась каждая унция его очень хрупкого самоконтроля, чтобы сдержать стон.

— Мне неприятно тебя огорчать, Симус, но моя сестра никуда меня не вызывает.

Он ободряюще похлопал охранника по плечу и попытался обойти его, приподнимаясь на цыпочки, чтобы казаться немного выше. Этому трюку он научился у кого-то давным-давно... У кого-то, о ком ему больше не хотелось думать, кого он посещал только в случайных снах или в годовщину её смерти.

Симус сделал шаг назад, заблокировав его и эффективно отрезав его колебания. Любимый охранник его старших брата и сестры бросил на него усталый взгляд, приподняв золотистые брови в молчаливом извинении.

— Она сказала, что это чрезвычайная ситуация.

Чёрт. От этого он не отделается.

— Хорошо, — вздохнул он. — Полагаю, что, если она была достаточно любезна, чтобы прислать эскорт, я действительно не могу отказаться. Можем мы сначала остановиться и купить немного печенья? Я умираю с голоду.

Симус и другой гвардеец Пирра — молодая женщина, новичок в их штате, с двумя младшими сестрами и любовью к жасминовому чаю — обменялись взглядами. Симус уже выглядел смирившимся.

— Как пожелаете, Принц.

Действительно. Как это заведено, как это было, как это всегда будет: Финник Атлас всегда получал то, что хотел. Избалованный отпрыск королевской семьи. Ленивый принц, который не удосужился отполировать меч, не говоря уже о том, чтобы овладеть им. Учёный, который наполнил себя знаниями до такой степени, что у него не осталось места для более дружелюбных черт, таких как сострадание, трудовая этика или манеры в целом, правда.

Но были маски, и к тому же хорошие. Он практиковался в их ношении, но не как актёр, а как хамелеон. Одна и та же форма, отлитая в несколько разных цветах, ровно настолько, чтобы быть убедительной.

Так и должно было быть. Ленивый человек никому не угрожал. Никто не обращал на него внимания.

Ему нравилось играть бездельника, шута, дурачка. Это значительно облегчало ему задачу быть тем, кем он был на самом деле.

Но по мере того, как они приближались к дворцу, это странное предчувствие становилось всё тяжелее и мрачнее с каждым мгновением, он вдруг засомневался, что дурак сможет справиться с тем, что надвигается.

ГЛАВА 9

КАЛЛИАС

Честно говоря, временами казалось, что его младший брат забавлялся тем, что пытался свести его с ума.

Ритмичные удары шагов Каллиаса не помогали, повторяющиеся шлепки сандалий по плитке действовали на его и без того воспалённые нервы, но он не мог устоять на месте. Каждый сантиметр его тела гудел от тревожной энергии, адреналин бурлил, как прилив, в его венах каждый раз, когда он вспоминал, что грядет.

Финн и Солейл родились с разницей всего в год, практически близнецы, настолько похожие по характеру, что во дворце каждый день заключали пари, у кого из них будет больше неприятностей. Солейл почти каждый раз оказывалась на первом месте только по одной причине: Финн научился лгать хорошо и рано. Солейл никогда не умела врать, даже когда выросла. Финну было так плохо из-за того, что Солейл была единственной, кого наказывали за их выходки, что он фактически начал брать ответственность на себя.

Эти двое были неразлучны. И когда Солейл умерла, никто не воспринял это тяжелее, чем Финн. Мальчик, который ходил за Каллиасом на цыпочках, пытаясь казаться выше, который повторял всё, что он говорил, надменным тоном и с вздёрнутым носом, который ободрал колени и плакался Каллиасу вместо их родителей... он тоже умер.

И, в то время как остальные, в итоге, научились жить со своим горем, Финн предпочёл вместо этого солгать — на этот раз самому себе. Убедить самого себя, что он ничего не чувствует, что Солейл ничего для него не значила, что она была всего лишь призраком, оставшимся в его детстве. Он даже больше не навещал её могилу.

Каллиас старался не сердиться на него за это. В последний раз, когда он дал волю своему праведному гневу, Финн не разговаривал с ним почти месяц. И, в конечном счёте, он предпочёл бы позволить своему брату продолжать лгать, чем потерять его из-за правды.

Но теперь уже не забыть, не утопить воспоминания в вине и не избежать двери в королевском крыле, на которой до сих пор красовались разноцветные каракули, нарисованные детской рукой. Будет трудно цепляться за решение Финна полностью стереть Солейл, когда он встретится с ней лицом к лицу.

Никто не мог сказать, как отреагирует брат на то, что у него отняли эту ложь. И, честно говоря, Каллиасу не хотелось гадать.

Снаружи прогремел гром, сверкнула молния, на мгновение лишив мир красок, в этот момент по его рукам пробежали мурашки. Этот коридор с правой стороны был увешан картинами, а слева бесконечным окном, демонстрирующим то, что обычно было захватывающим видом на море, расположилась стеклянная стена. Но сегодня море было непроглядно тёмным и гневным, облака цвета сажи катились по небу, полосы молний пронзали их, как стрелы, выпущенные в сердца.

Не самый удачный день для прогулок по городу.

И как обычно, в один прекрасный день, когда он действительно захотел, чтобы его младший брат бездельничал дома, Финн решил побродить, причём без сопровождения. Каллиас собирался задушить его, как только тот вернётся.

Так и будет, если его ещё не убили в каком-нибудь глухом переулке наёмники, или никсианские шпионы, или кто-то, кто счёл его особенно раздражающим.

Не успела эта мысль по-настоящему обеспокоить его, как сзади на его плечо опустилась рука, за которой последовал претенциозный протяжный голос брата:

— Хотя я рад видеть, что ты вернулся живым, я чувствую себя обязанным сказать тебе, что ты собираешься протоптать дорожку в полу, двигая пятки таким образом.

Каллиас стряхнул руку Финна, изобразив на лице подобающее случаю недовольное выражение, и только затем повернулся.

— Я уезжаю на пару дней, и всё разваливается на части. Ты прекрасно знаешь, что не стоит покидать дворец в одиночку. Если мама поймает тебя...

— О, боги, ты прав!

Финн преувеличенно демонстративно огляделся, прикрывая глаза ладонью и вытягивая шею, чтобы осмотреть коридор. Его волосы были мокрыми, одежда влажной, и от него пахло дождём, трубочным дымом и любимым одеколоном Каллиаса... тем, который, как он думал, он потерял больше месяца назад.

— Хм... странно. Мамы, кажется, здесь нет. Она стала невидимой? Возможно, прячется под одной из этих рам?

— Не будь задницей. Если с тобой что-то случится...

— Ты будешь опустошён. Знаю, и я очень тронут.

Финн прижал руку к сердцу, имитируя выражение признательности, что было настолько непривычно для него, что больше походило на уродливую гримасу.

— На самом деле обвинили бы меня.

— Чувство вины и горе не так уж далеки друг от друга. Ты помнишь, когда Джерихо красила свой кабинет и всё время спрашивала нас, что ей выбрать — мятно-зелёный или цвет морской пены? Вот так оно и есть.

Каллиас медленно моргнул, глядя на него.

— Знаешь, в половине случаев я даже не уверен, что ты понимаешь, о чём говоришь.

На лице Финна появилась ухмылка.

— Ты только сейчас понял это?

Каллиас рывком притянул его к себе, схватив за голову и вцепившись костяшками пальцев во влажные волосы Финна. Даже когда Финн протестовал, извивался и добродушно пихал его, даже когда они смеялись и дрались, кожу Каллиаса покалывало от неправильности происходящего. Но он всё равно заставил себя принять это, насладиться этим, потому что он уже чувствовал, стены этого момента были хрупки, они начали трещать по швам ещё до того, как он прошёл.

После этого пути назад уже не будет. Какой бы нормальной жизни им ни удалось достичь за последние десять лет, каким бы странным способом им ни удалось собрать свою семью обратно в некое подобие целого... Всё это вот-вот рухнет. И Каллиас был тем, кто нанесёт последний удар по его основам.

— Ладно, хватит! — взвизгнул Финн, наконец, оттолкнув Каллиаса, быстро взъерошив волосы и нахмурившись, поправляя своё тёмно-бордовое жаккардовое пальто. — Что тебя гложет? Ты мучаешь меня только тогда, когда у тебя стресс.

— Я всегда в стрессе.

— Вот именно.

Каллиас изобразил выпад, и Финн откинулся назад, подняв руки. На короткий миг они замерли в таком положении, каждый пытаясь оценить, собирается ли другой напасть. Наконец, Каллиас вздохнул и уронил руки по бокам.

— Пройдись со мной. Нам нужно поговорить.

Финн с опаской посмотрел на него, но пошёл в ногу с ним. Они направлялись в лазаретное крыло дворца.

— Это из-за моего сегодняшнего ухода? Потому что, насколько я знаю, что ты, что Джерихо намного превосходите меня в категории тайных побегов.

— Нет.

— Кто-то умер?

Всё внутри Каллиаса напряглось.

— Нет.

— Тогда выкладывай! Ты же знаешь, у меня не хватает терпения. Всё дело в моём храпе? Люди снова жаловались? Поэтому я хожу к специалисту, ты знаешь, раз в...

— Раз в неделю, я знаю. Забавно, что я до сих пор каждую ночь просыпаюсь оттого, что крыша трясётся.

— А, ха-ха, умора. Ты ничуть не лучше, Мистер Я-Произношу-Зажигательные-Речи-Во-Сне. Тебя все слышат, знаешь ли, твои стены не такие...

— Финник. Ты можешь замолчать на секунду, чтобы я мог сообщить тебе, что произошло?

Финн сильно поморщился, имитируя кляп.

— Нет необходимости вытаскивать карточку с полным именем, спасибо. Ты не моя нянька.

— Ты мне тут не заливай, — проворчал Каллиас.

Финн просто пожал плечами, и Каллиас постарался не завидовать тому, как легко выглядел этот жест. Старался не думать о том, как это несправедливо, что из-за глупого везения, из-за порядка рождения и ничего больше, на его плечах лежал груз королевства, в то время как у Финна не было ничего тяжелее этого безвкусного пальто.

— Ты собираешься сказать мне, почему мы идём в лазарет, если никто не умер?

Каллиас остановился перед главными дверями лазарета, выкрашенными в ярко-белый цвет и украшенными двумя венками из зелени и желтоватого гибискуса — крошечная дань Аниме, Богине Жизни, и, следовательно, богине, которой молилось большинство целителей.

Он не был большим поклонником религии, он верил в существование богов и молился Аниме из чувства долга, но что касается посвящения своей жизни служению ей... У него было достаточно забот как у Первого Принца Атласа, обеспечивающего безопасность наследников. Однажды он уже потерпел неудачу. У него не было времени изображать из себя заодно и последователя.

Кроме того, когда дело доходило до религии, было только одно место, где он чувствовал нечто близкое к поклонению. И эта конкретная область не находилась под юрисдикцией Анимы.

Каллиас медленно повернулся лицом к своему брату. Финн прислонился плечом к стене, теребя подол своего пальто, выражение его лица внезапно стало серьёзным. Ямочка на его левой щеке стала глубже, когда он нахмурился.

— Кэл. Ну же, ты меня пугаешь.

Не было никакого способа смягчить этот удар, поэтому он решил не ходить вокруг да около и сказал:

— Солейл жива.

Финн уставился на него, не мигая... в течение пяти секунд. Десяти секунд. Тридцати. Каллиас пересчитал каждую секунду, не отрывая от Финна взгляда, ожидая, когда он сделает вдох. Чтобы задать вопрос. Закричать. Хоть для чего-то.

Вместо этого Финн рассмеялся. Это был мрачный, лишённый юмора смех, от которого волосы на затылке Каллиаса встали дыбом.

— Это не смешно.

— Финн.

Но он покачал головой, ещё один глухой смешок нарушил самообладание Каллиаса, вытеснив из него гнев. Он шагнул вперёд, пытаясь схватить брата за плечо.

— Финн, это не шутка...

— Ты прав, это не шутка! — рявкнул Финн, отталкивая руки Каллиаса и вдавливая кулак в грудь Каллиаса, отталкивая его на шаг назад. — Что с тобой не так? Ты опять пьёшь, да? Потому что нужно быть совершенно пьяным, чтобы хотя бы отчасти подумать, что это будет смешно!

Руки Каллиаса похолодели от стыда, колени уже болели от желания упасть на землю и молить о прощении, но он стиснул зубы, сдерживая себя. Он уже достаточно извинился за это, Финн заговорил об этом только назло, чтобы попытаться причинить ему боль в ответ.

— Финн. Посмотри на меня. Я не шучу, я не пытаюсь разыграть какую-то шутку и не пытаюсь причинить тебе боль. Иди и сам посмотри на неё.

— Видишь ли, я бы с удовольствием это сделал, Кэл, вот только она сгорела заживо. Ты помнишь это? Был пожар. Никс сожгли половину дворца. Ты пропустил это событие? Я мог бы поклясться, что видел тебя там.

Расстроенный, Каллиас снова попытался поймать его за плечи.

— Если ты только посмотришь на неё...

Финн отшатнулся так быстро, что чуть не упал, ударившись спиной о стену с таким сильным стуком, что окна задрожали в своих рамах.

— Прекрати пытаться схватить меня! Боги, Каллиас, ты ударился головой на поле боя? Кто-то пробил тебе череп мечом... рукоятью... этой фигнёй?

— Это называется навершие...

— Мне наплевать, как это называется! — голос Финна зазвучал на октаву выше, глаза сверкали гневом, но в них тоже был страх, едва проглядывающий наружу. — Просто скажи мне, что ты ведёшь себя как ублюдок или играешь в какую-то нелепую игру, или заключил пари с Джер, и я даже не буду злиться. Просто признайся во всём, прямо сейчас.

Каллиас беспомощно развёл руками.

— Я настолько честен, насколько это возможно. Послушай, если ты войдёшь в ту комнату, и окажется, что я лгу тебе, я буду у тебя на побегушках целую неделю... месяц. Целый месяц, и ты можешь просить меня сделать всё что угодно, и я это сделаю. Но мне нужно, чтобы ты зашёл туда и посмотрел на неё, потому что я не могу... Боги, Финн, я понятия не имею, что делать, и мне нужна твоя помощь. Твоя сестра жива. Всё это время она была в плену Никса. И мне нужно, чтобы и ты, и Джер, чтобы вы оба были со мной, когда я расскажу маме и папе. Я не смогу сделать это в одиночку.

Финн уставился на него, на челюсти тикал мускул, а в глазах читалось что-то незнакомое. Что-то, чего он никогда не видел в нём раньше.

— Пожалуйста, Финн, — прошептал он. — Мы превыше всего, помнишь? Ты, я, Джер, Вон... Мы команда. Всегда так будет. Я не собираюсь обманывать твоё доверие сейчас.

Ни когда-либо ещё.

Финн опустил глаза на свои ботинки с золотыми крапинками. И как раз в тот момент, когда Каллиас сдался, он произнёс:

— Два месяца.

Облегчение нахлынуло на него подобно оползню.

— Договорились. Я пойду с тобой.

Финн глубоко вздохнул, оттолкнулся от стены и направился к дверям лазарета. Он остановился, положив руки на позолоченные дверные ручки, краем глаза взглянув на Каллиаса. Затем, быстрым движением запястий, он открыл двери и шагнул внутрь.

ГЛАВА 10

ФИНН

Финн всегда знал, что Каллиас не самая яркая свеча в канделябре, но никогда прежде не замечал в нём жестокости.

Солейл жива.

Гнев или беспокойство, он не мог сказать, что он должен был чувствовать. Обычно Каллиаса было легко прочитать, но на этот раз он не мог сказать, то ли его брат разыгрывал какую-то отвратительную шутку, то ли он серьёзно пострадал так, что никто не мог этого видеть. Спутанность сознания, потеря памяти — это симптомы травмы головы, и с этими нелепыми волосами, возможно, целители что-то упустили...

Потом он увидел её. И затем он уже ничего не чувствовал.

Впервые за очень долгое время Финник Атлас не мог думать.

Рыжие волосы Атласа, ближе к золотистому огню Каллиаса, чем к насыщенному кроваво-алому цвету его матери и старшей сестры. И ещё бледнее, как будто солнце отвернуло свой лик и оставило её во тьме. Её голова была наклонена набок, волосы убраны с шеи, и ему показалось, что он видит спрятанную в них никсианскую траурную косу. Она была забинтована и окровавлена, спала слишком глубоко, чтобы быть полностью естественной.

Нет, Боги, нет. Этого не было на самом деле. Каллиас не мог быть таким дураком. Никак не мог подумать, что эта девушка была... что она могла быть...

— О да, молодец, Каллиас, — сарказм сочился из каждого слова, такой приторный, что он чувствовал его вкус. — Поздравляю! Ты нашёл рыжую! Поистине твоё величайшее достижение.

Он ждал, что Каллиас рассмеётся, выдаст своё грандиозное "попался", потому что это не мог быть тот человек, о котором говорил Каллиас, и Финну почти показалось, что он узнал её, пока он не вспомнил, что невозможные вещи называются так, не просто так. Чудеса не были реальными, ни один бог или богиня не слушали, рядом не было никого, кто мог бы обладать силой, чтобы сделать... это. И даже если бы это было так, никто из них не любил его настолько, чтобы наконец-то откликнуться на молитвы, которые он выплакивал у своей постели в десять лет.

Это не могла быть Солейл на той кровати. Не их Солейл.

Каллиас бессвязно бормотал где-то позади него, что-то о поле боя, ране и маске, а затем он замолчал, его тяжёлый взгляд впился в спину Финна. Финн сделал шаг от кровати к двери. Медленная дрожь началась в его пальцах и поднялась по конечностям, распространяясь, пока он не задрожал, как испуганный ребёнок. Он в отчаянии повернулся к Каллиасу, которому нельзя было доверять, потому что он придерживался бы лжи, если бы это спасло его жизнь.

— Скажи мне правду, — взмолился он.

Признай, что ты лжёшь. Признай это.

Но выражение лица Каллиаса сказало Финну всё, что ему нужно было знать

— Джерихо проверила крови девушки, сравнив с моей. Это она, — сказал Каллиас слишком осторожно. То, как кто-то сообщал плохие новости, а не хорошие.

Он знал, что это значит. Даже если бы это было реально, когда девушка проснётся, она будет всего лишь девушкой, которая была бы ему сестрой не больше, чем любой человек, которого он выбрал бы на улице. Её тело, возможно, и было живым, но Никс добился своего с её разумом — её умным, сообразительным умом, который был ближайшим его соперником, которого он когда-либо находил. Разум его лучшего друга.

Без этого, что хорошего было в этой незнакомке, в этом ничтожестве, носящем лицо воспоминания?

Он слишком много чувствовал, слишком много помнил, слишком много переменных только что было введено, и он не видел пути вперёд…

— Финн! — Солейл потянула его за рукав, с беззубой улыбкой и веснушчатыми щеками. — Идём, кажется, я придумала, как достать печенье так, чтобы никто не видел!

— Финн! — Солейл рыдала после кошмара, стуча в стену между их комнатами, зная, что он всегда прибежит.

— Финн! — Солейл кричала в его кошмарах, заглушённая упавшими обломками и потрескивающим пламенем, его воображение было убеждено, что она звала его, когда умирала, а его не было рядом, он не мог откликнуться.

Он попятился, образы теснились в его голове, во рту было сухо, как будто туда набили вату, а сердце сжалось в тисках. Его руки, казалось, не принадлежали ему. Он не чувствовал своего лица. Поэтому, когда он спиной упёрся в дверь, а рукой нащупал ручку, он повернулся и побежал так быстро, как только мог, не обращая внимания на крик Каллиаса. И бежал, пока не оказался вне зала, вне дворца, на широком участке берега, который принадлежал только королевской семье. Бежал, пока его острые, как бритва, воспоминания пели погребальную песнь, призрак его сестры выкрикивал его имя — мольбу, обвинение, смертный приговор.

Он не прекращал бежать, пока не достиг пляжа, пустого из-за недавнего шторма, песка сырого и холодного, вздувшихся и перекормленных волн. Он упал на колени, не заботясь о том, что его штаны испачкаются песком, не заботясь о том, кто за ним наблюдает, не заботясь ни о чём вообще.

И не за что было зацепиться, ничто не могло его остановить, его вырвало завтраком прямо на этот идеальный, нетронутый песок.

ГЛАВА 11

СОРЕН

Никогда ещё она не была так благодарна Эмберлин и Ивонн за то, что они научили её вылезать из окон.

Она проснулась вчера ото сна, вызванного лекарственными травами, яснее, чем раньше, сильнее — её желудок всё ещё не был совершенен, и она была слаба из-за того, что оставалась прикована к постели бог знает сколько времени, и она была почти настолько же голодна, что готова была съесть свою наволочку этим утром, но всё же достаточно сильна, чтобы спуститься по верёвке.

Она не могла позволить себе ждать. Кто знал, что ещё Атлас запланировал для неё.

Влажный бриз гладил щёки Сорен, как потные руки, и ей хотелось съёжиться, испытывая ненависть к этой влажной ласке. Ветер не должен быть влажным. Влажность была для воды.

— Я ненавижу воду, — она медленно развязала ещё один узел на своей верёвке. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу воду.

Её желудок слабо сжался, но магия этих благословленных Анимой целителей была не шуткой, она чувствовала себя так, словно прошла через особенно суровую тренировку, а не была на грани смерти.

Даже не рядом со смертью. В одном шаге до неё. Одна целая ступня и четыре пальца от другой.

Позже она обязательно поблагодарит Каллиаса за то, что он оказался достаточно глуп и спас ей жизнь. Издалека. Предпочтительно, не выходя из собственной постели, подняв средний палец на запад в знак приветствия.

Она была всего в девяти метрах от земли, когда её верёвка натянулась. Ей пришлось проглотить стон, и она медленно запрокинула голову.

— Принцесса, — вздохнул раздраженный голос, который постепенно становился знакомым. — Это становится утомительным.

— Ты утомительный.

— И по-детски...

— Ты ведёшь себя по-детски.

Из окна над ней высунулась голова, принадлежащая Симусу, её особенному другу-охраннику. И под "особенным" она подразумевала "особенно раздражающим".

— Пожалуйста, не заставляй меня тащить тебя обратно, Принцесса Солейл.

— Перестань называть меня так.

Она всё ещё пока не видела никого из членов королевской семьи, кроме Каллиаса, да и то лишь мельком после его первого визита. Ровно настолько, чтобы он объяснил ей, о-о-очень мягко, что на самом деле она младшая дочь Адриаты Атлас. Что она была его сестрой.

Его очень, очень мёртвой сестрой.

Она должна была отдать ему должное, она не смеялась так долго и сильно с тех пор, как Элиас получил пинка под зад от мальчика-стажера вдвое меньше его, чей отец оказался высокопоставленным военным офицером. Принц обещал, что сможет это доказать, но ему ещё предстояло это сделать, вероятно, потому что он не мог, потому что это была наглая ложь, и Сорен не собиралась оставаться здесь и ждать, пока он что-нибудь придумает. Единственная кровь Атласа, которой она обладала, была той, что засохла в недоступных местах её ногтей.

— Как ты вообще раздобыла верёвку?

Симус, Особенно Надоедливый Охранник, отсоединил верёвку от того места, где она её привязала, и начал тянуть её вверх, и как бы ей ни хотелось спрыгнуть, падение с высоты девяти метров, вероятно, убило бы её немного эффективнее, чем то ранение в живот. И не было никакой надежды на то, что он устанет, прежде чем поднимет её наверх, он был сложен как гора. Туповатая блондинистая гора.

— Нашла.

Вообще-то, сделала. Она потратила несколько часов, разрывая простыни на полосы, чтобы добиться желаемого.

— Как ты стал таким невыносимым?

Симус только снова вздохнул, достаточно громко, чтобы она услышала даже сквозь липкий ветерок. Где-то внутри её тюрьмы открылась и закрылась дверь.

— Она доставляет тебе неприятности? — прощебетал чересчур жизнерадостный голос, которого Сорен ещё не слышала. Это звучало... отвратительно высокомерно.

— Ваше Высочество!

Сорен взвизгнула от мимолетного смертельного ужаса, когда верёвка начала скользить, прежде чем снова остановилась, как будто Симус отпустил её, чтобы отдать честь, а потом вдруг вспомнил, что он был единственным, что стояло между ней и очень неприятным инцидентом.

Его голос раздался снова, взволнованный, смущенный:

— Тут такое дело... я пришёл проверить её, а она была на полпути к земле.

— Две трети! — крикнула она в сторону окна.

Она не собиралась позволять ему преуменьшать её результат в спасении собственной задницы.

Из окна выглянуло новое лицо, похожее на Каллиаса, но моложе, не такое веснушчатое и угловатое. Нет, это лицо было мягче, всё ещё красивое, но его глаза...

О, все острые моменты в этом молодом человеке жили в его голове. Она могла сказать это по одному этому взгляду. Его волосы были темнее, чем у Каллиаса, ближе к тёмно-каштановому, нежели к истинно-рыжему, а на его загорелой коже не было ни единого изъяна или шрама.

Парень мгновение изучал её, затем нырнул обратно внутрь.

— Я разберусь с этим, Симус. Иди, встань за дверью и выгляди как охранник, ладно? — пауза, затем парень снова высунул голову наружу. — Ты закончила изображать тупицу, — спросил он, всё ещё веселясь, его ухмылка была режущей, как бритва, — или ты хочешь повисеть там ещё немного?

Она сердито посмотрела на него, крепче вцепилась в свою импровизированную верёвку, задаваясь вопросом, насколько велика вероятность, что она сломает ногу, если решит соскользнуть, а не подниматься.

— Иди в Инферу и сгинь.

Элиас гордился бы ею за то, что на этот раз она запомнила правильное название.

Мужчина над ней лишь опёрся локтями о подоконник, небрежно тыча в верёвку.

— Уже был там. Не хочу там жить, но это отличное место для отдыха.

Сорен моргнула. У большинства людей не было смекалки отплатить ей той же монетой, причём так быстро.

— Кто ты такой?

Ухмылка пересмешника на мгновение исчезла в уголках его губ.

— Ты не можешь догадаться?

— Могу. Но мне кажется, что нужно приложить много усилий к тому, что меня не волнует.

Он надул губы и прижал руку к груди.

— Обидно.

— Укуси меня.

— Нет, уж, спасибо, — он изучал её прищуренными глазами. — Ты намного злее, чем когда-то была моя младшая сестра.

Руки Сорен замерли на верёвке.

— Я думала, ты заставишь меня угадывать, Принц Финник, — беспечно сказала она.

Он застонал, махнув рукой.

— Пожалуйста, не называй меня так. Просто Финн. Принц подразумевает, что у меня есть какая-то власть, — лёгкая дрожь. — Или ответственность, упаси боги.

— В чьём-то голосе звучит горечь.

— Напротив. Я совершенно счастлив быть третьим лучшим. Если ты ищешь горечь, то тебе нужен Каллиас, — он протянул руку. — Сейчас солнечно, но, знаешь ли, с минуты на минуту может разразиться гроза. Ты же не хочешь быть там, когда она начнётся.

Сорен подумывала отказаться, но тогда он просто позовёт ещё охранников, и они всё равно затащат её внутрь. По крайней мере, так она сможет сохранить своё достоинство.

Во всяком случае, то, что от него осталось.

Она подтянулась обратно по верёвке, отбросив его руку в сторону, когда он попытался предложить её снова.

— Отойди, или я не влезу внутрь.

— Не доверяешь мне?

— Ни хрена.

— Тогда ты уже умнее большинства людей в этом дворце, — усмехнулся он, но, к её удивлению, подчинился.

Она ухватилась за подоконник и подтянулась, неохотно удивляясь тому, как её тело позволило это сделать, той слабости, которая уже начала отступать. Она ввалилась внутрь, определённо не с достоинством, но быстро выпрямилась, отряхивая леггинсы и простую льняную тунику.

— Ты ниже ростом, чем я ожидала.

— Джерихо говорит, что я обменял рост на остроумие. Знаешь, ты пугающе похожа на неё, — его тон был таким же беззаботным, как и раньше, но он выглядел поражённым, пока рассматривал её, и это была первая искренняя эмоция от Второго Принца Атласа.

Ей это не понравилось. Откровенный ублюдок — это одно, но этот намёк на искренние чувства... это делало его непредсказуемым. Волосы у неё на затылке встали дыбом, и она прислонилась плечом к стене, защищая спину.

— Полагаю, ты здесь, чтобы помочь своему брату сыграть в его маленькую игру.

Финн скрестил руки на груди, его тонкая кремовая рубашка приподнялась от этого движения. Тонкий, мягкий материал облегал его тело, но длинные рукава были пышными, воздушными, как зефир. На нём были чёрные штаны, расшитые золотом, и золотой пояс, стянутый на талии. В ушах у него были серьги в тон, а ожерелье из чеканного золота покоилось во впадине на шее. При каждом движении она улавливала аромат одеколона, которым люди пользуются только для того, чтобы похвастаться тем, какой он дорогой и редкий.

Показуха. На грани смешного. Хвастовство с каждым вздохом, каждым движением, каждой позой. Но это было именно то, что было — позёрство. Она могла видеть шестерёнки, движущиеся за его глазами, доли секунды размышлений перед каждым действием.

Она слышала все сплетни о Финнике Аурелисе Атласе от шпионов. Он был ленивым, невыносимым сопляком, который не удосуживался взглянуть на меч, не говоря уже о том, чтобы поднять его.

Странно, что никто никогда не замечал, что он опасен. Или, может быть, если кто-то и сделал это, то он был одним из тех, кто так и не добрался домой.

— Перестань смотреть на меня, — сказала она.

— Невежливо не смотреть на людей, когда ты с ними разговариваешь.

— Невежливо похищать людей и лгать им о том, что она твоя покойная сестра.

— У тебя её волосы.

— Может быть, я их крашу.

— Странно, — сказал он. — Я пришёл сюда с намерением презирать тебя, а ты как раз всё усложняешь.

— Забавно. Я нахожу всё довольно простым.

Следующий смех Финна был исполнен злого восторга. Он прислонился спиной к двери и принялся оглядывать её с ног до головы, и у неё внезапно возникло ощущение, что она только что прошла или провалила тест. Она не была уверена, каким именно был результат.

— Итак. Ты, правда, нас совсем не помнишь.

— Я очень мало помню из того, что было до девяти лет, — увернулась Сорен.

Его улыбка померкла по краям.

— Девять. И сколько тебе сейчас лет?

— Пятьсот три, но я округляю.

Он не засмеялся, и это раздражало, потому что это было единственное, что она хотела превратить в шутку. Он оттолкнулся от двери и приблизился к ней со скрещенными руками. Его глаза больше не скрывали угрозу.

— Тебе следует надеяться, — сказал он, наконец, — что мой брат ошибается, и ты некто иная, как никсианка с очень уникальными волосами. Ты должна встать на колени и молиться любым известным тебе богам, потому что, если он прав, тогда твоё королевство сотворило нечто худшее, чем просто убило мою сестру. И ты, возможно, заметила, но Атлас не из тех, кто прощает.

По спине Сорен пробежали мурашки, но она держала голову высоко, отказываясь съёживаться перед этим принцем-хитрецом и его обманчиво яркими глазами.

— Он ошибается. Я никогда не смогла бы разделить кровь с этим монстром, которого ты называешь королевой.

— Следи, как ты говоришь о моей матери.

Сорен посмотрела вниз.

— Я никогда не смогла бы разделить кровь с...

Он громко фыркнул, прерывая её.

— Ты ещё та умница.

Её сердце сжалось при этих словах, вспышки чёрных как смоль волос и ласковый смех эхом отозвались в её сознании.

— Не называй меня так.

В дверь постучали.

— Я вхожу, — раздался приглушённый голос Каллиаса. — Хорошо?

Финн закатил глаза, открывая дверь, Каллиас чуть не упал внутрь.

— Ты ужасный похититель. Ты думаешь, так люди разговаривают с заключенными?

По шее Каллиаса пробежал румянец, и он быстро выпрямился, пригладив волосы и прочистив горло, чтобы восстановить самообладание.

— Я не хотел её пугать.

— Чтобы она не подумала, что ты один из тех подлых похитителей, которые входят в комнату без стука?

Каллиас громко заскрипел зубами, но он смотрел на неё, а не на своего странного брата, его рот скривился.

— Ты готова увидеть наше доказательство?

Сорен чопорно присела на край её кровати и скрестила руки на груди.

— Конечно. Но я узнаю трюк, когда вижу его. Что бы это ни было, тебе меня не переубедить.

— Тогда хорошо, что мы тебя не обманываем, — Каллиас схватил Финна за загривок и вытолкнул его, игнорируя протесты. — Пожалуйста, пойдём со мной.

Его тон был спокойным, добрым, но в нём была грань, которая говорила ей, что на самом деле он не предоставляет ей выбора. Она могла идти сама, или её мог тащить за собой Симус, который теперь без колебаний стоял у её двери. И как бы ни было забавно подраться с двумя принцами Атласа и стражником, она не могла не слышать голос Элиаса в своей голове, умоляющий её не быть полной дурой.

Она была обязана ему и должна была выбраться отсюда живой. Кроме того, её тело уже дрожало от одного усилия забраться обратно во дворец.

Пусть они играют в свои игры. Она могла притвориться, что попалась на их уловки — у неё это хорошо получалось. Годы выслушивания Эмберлин, поэтично рассказывающей о её новейшем оружейном дизайне, или лекций Элиаса о правильной религиозной терминологии, хорошо подготовили её. Если она могла изобразить интерес к ним, то наверняка сможет одурачить двух незнакомцев, которые не знают, как она выглядит, когда лжёт.

Поэтому она снова встала, делая вид, что потягивается, морщась от резкого хруста в суставах. Финн прямо-таки слегка подпрыгнул от этого звука, но затем скрыл свою реакцию за хмурым видом, стряхивая воображаемую пыль с рукава.

— Ты уверен, что это она? У неё кости старой карги.

— Просто иди, — вздохнул Каллиас.

И вот так Сорен обнаружила, что идёт с принцем Каллиасом впереди и принцем Финником позади неё... двумя врагами, которые до сих пор были безликими: политиком и бездельником.

Она никогда не думала, что предпочла бы иметь за своей спиной политика. Но Финник ничего не предпринимал, он просто засунул руки в карманы и неторопливо пошёл за ней, глядя на весь мир так, словно ему было всё равно, пройдёт ли этот тест успешно. На самом деле, она была наполовину убеждена, что могла бы протянуть руку и сломать Каллиасу шею, а Финн просто остановился бы, чтобы пожаловаться на беспорядок, и затем бы перешагнул через его труп.

Коридор был пуст, за исключением неё, принцев и Симуса, которые шли рядом с ней, прижимая её к стене, чтобы она не могла убежать. Пол был странным, гладким и глазурованным сверху, но заполненным измельченными ракушками, образующими внизу закрученные узоры, имитирующие волны. Ей стоило больших усилий заставить себя ходить босиком, даже зная, что осколки ракушек на деле не вонзятся ей в пятки.

Ракушки.

Волна беспокойства прокатилась по её грудной клетке. Она никогда не видела такого в Никсе. Она не должна была знать их название.

Она стряхнула с себя эту пугающую мысль. Она читала о ракушках раньше, она знала о них. Возможно, в книге имелась и иллюстрация.

Коридор переходил в большую общую зону с куполообразным стеклянным потолком, выгнутым дугой над закругленным пространством, бледно-мраморными полами, усеянными шезлонгами и сиденьями, и плюшевыми коврами всех цветов. Четыре больших коридора разветвлялись на север, юг, восток и запад. Они только что пришли с юга, судя по тому, под каким углом утреннее солнце проникало сквозь стекло, дробясь на лучи, которые окутывали всё бело-золотым сиянием. Она никогда не видела такого яркого солнца. Такого теплого.

Но не это заставило её мышцы напрячься, впиться пальцами ног в холодный мрамор. Она была готова развернуться и убежать. Это были люди. Дворцовый люд развалился на этих шезлонгах, смеясь и обмениваясь сплетнями, приглушенными того, что их рты набиты завтраками.

Весь гомон прекратился в тот момент, когда Сорен пересекла пространство.

Может быть, ей следовало быть более запуганной. Но в эту секунду всё, о чём она могла думать, были эти тарелки с едой, заваленные странными свежими фруктами и выпечкой, и дымящиеся груды яиц. Боги, когда она в последний раз ела? Утром перед битвой?

Её желудок выбрал этот момент, чтобы смущающе громко заурчать, и она сделала всё возможное, чтобы не обращать внимания на приглушенный смех за её спиной.

Каллиас вежливо кивнул людям, и все склонили головы в ответ, но их взгляды были прикованы к её грязным волосам, босым ногам и одолженной тунике, которая вряд ли подходила предполагаемой принцессе, не говоря уже о настоящей принцессе из другого королевства.

Не все эти взгляды были просто любопытными. Некоторые были откровенно враждебны, особенно когда замечали её траурную косу, чёрную ткань, переплетенную с полоской волос, более короткой, чем остальные, и обрезанную на плече, а не на груди.

— Никсианская мразь, — пробормотала одна из дам, когда её проводили мимо.

Ещё один плюнул ей под ноги.

Она одарила плеваку своей самой широкой, яркой, приводящей в бешенство ухмылкой, которую она вытаскивала из своего репертуара только в том случае, если ей отчаянно нужна была стычка, а Элиас не желал её предоставить.

— Твой прицел немного сбился, любимый.

— Как будто ты можешь лучше, — усмехнулся он. — Никсианцы не могут попасть в широкий борт лодки.

Сорен безмятежно улыбнулась, воспользовавшись моментом, чтобы собраться с мыслями, и слюной. Затем она аккуратно плюнула прямо в глаз атласскому мужчине.

Финн громко фыркнул.

Мужчина вскочил со своего места, но, прежде чем он успел сделать хотя бы шаг, Финн поднял руку. Его улыбка была лёгкой, доброй, свидетельствовавшей о терпении. Но его глаза пронзали другого мужчину, как иглы.

— Расслабься, Хаген, — сказал он, и весёлые нотки в его голосе превратили всю ситуацию в милую шутку. — Мы ведём её к Джерихо.

Очевидно, это что-то значило, потому что мужчина тут же отошёл в сторону и сел. Она догадалась, что это тоже было что-то не приятное, потому что он казался довольным этим, как будто это было назначенное наказание.

Каллиас, казалось, не был склонен исправлять их поведение, хотя его плечи были напряжены, был ли он оскорблён за неё или беспокоился, что его обман пострадает от очевидного отвращения его людей, она не могла быть уверена. Он повёл их в западный коридор, сказав:

— Продолжай двигаться. Это недалеко.

Этот коридор был оформлен по-другому, потолок был сделан из чеканного золота, пышные зелёные ковры расстилались, как трава, по полированным деревянным полам. Левую стену украшали пять картин: по одной для каждого бога или богини, кроме Анимы, у которой было две картины. Их позолоченные рамы сияли в почти ослепляющем солнечном свете.

Сорен никогда не видела иллюстраций всего пантеона, кроме грубых набросков в самой старой из книг Элиаса, но она узнала Аниму, как только увидела её: веснушчатая смуглая кожа, гладкие тёмно-русые волосы, цветы, распускающиеся огромными бутонами вокруг неё... и сквозь неё. Бархатцы, расцветающие в её зрачках, ползучие виноградные лозы, обвивающие её запястья и шею, каскады незабудок в её волосах, дыхание ребёнка на её губах.

Но не розы. Никогда розы. Она не могла вспомнить причину, но Анима ненавидела розы.

Каллиас потащил её мимо картин, — Сорен могла поклясться, что они следили за ней своими жуткими цветочными глазами, — к простой зелёной двери в конце коридора. Он постучал, и нетерпеливый голос спросил:

— Чего ты хочешь, Кэл?

— Как ты узнала, что это я? — откликнулся он.

— Ты единственный, кто стучит в этой плутоватой семье.

— Говорил тебе, — сказал Финн.

Каллиас что-то насмешливо пробормотал себе под нос, но толкнул дверь.

— Ты готова принять нас, Джер?

Поверх плеча Каллиаса, Сорен мельком увидела нечто похожее на небольшую мастерскую. С потолка свисали вазы и располагались слева направо на белых полках, закрывающих заднюю стену, полностью предназначенную для хранения вещей. Рядом с вазами, полными живых цветов, были разбросаны пучки сухих цветов, а также травы, палочки корицы и листья, выглядевшие чересчур заманчиво, те, которыми Сорен любила хрустеть ботинками во время сбора урожая. У Никса было всего три сезона, в отличие от четырёх у Атласа: зима, тёплый сезон и сезон сбора урожая. А так как зима составляла половину года, она обычно видела такое количество цветов только в дворцовой оранжерее.

В поле зрения появилась женщина, её нетерпение сменилось уязвимостью, когда она заметила Сорен. Старше остальных, вероятно, ближе к тридцати, чем к двадцати, она была, несомненно, самой красивой из всех, кого Сорен встречала до сих пор. Её лицо было нежным с постоянным румянцем, глаза имели бледно-зелёный оттенок, в котором не было видно голубизны, и она была покрыта большим количеством веснушек, чем все остальные, вместе взятые — кто-то, кто проводил свои дни на солнце. Её волосы напомнили Сорен ядовитые ягоды, тёмно-алые, которые резко выделялись на фоне весенне-зелёных стен мастерской. Её рот был розовым бутоном, тонко зажатым, как лепестки между страницами книги. Она смотрела на Сорен так, словно та была самым трагичным существом, которое она когда-либо видела.

— Привет, — сказала она, её голос был слишком мягким, чтобы быть настоящим. — Я Джерихо.

Принцесса Джерихо, первенец королевских детей Атласа. Наследница, но не по порядку рождения, трон Атласа доставался младшей дочери. Что-то о женщинах, живущих дольше, и более молодых женщинах, живущих дольше всех, что позволяет совершать осторожные переходы к следующей королеве, не часто внезапные или травмирующие. Королевы Атласа не подвергали себя опасности, как и их Наследницы. Смерть бывшей Наследницы была первой преждевременной смертью за очень и очень долгое время.

— Принцесса, — сказала Сорен. — Я бы сказала, что это приятно, но...

— Мы сказали ей, что получим доказательства сегодня, — прервал Каллиас, бросив на неё предупреждающий взгляд.

— Она согласилась на это? — Джерихо скрестила руки на груди. — Ты знаешь, что я ничего не смогу сделать, если она не согласится.

Сорен уперлась пальцами ног в пол.

— Согласится на что?

Джерихо пригвоздила её к месту удивительно острым взглядом.

— Каллиас хочет, чтобы я сняла заклятие, наложенное на тебя Никсом.

Сорен моргнула, глядя на неё.

— Этого не случится, — медленно произнесла она, — потому что никто не накладывал на меня заклятие.

— Тогда ты не будешь возражать, если я попытаюсь его сломать.

— Я, конечно, возражаю, если ты засунешь свою магию в мой мозг.

Принцесса сморщила нос от её чернословья.

— Если не будет обнаружено никаких вмешательств, моя магия ничего не коснётся. Она только лечит, но не вредит.

— Красивые слова, — сказала Сорен, сжав руки в кулаки так сильно, что костяшки побели, — но ответ — нет.

— Если Джерихо ничего не найдёт, — сказал Каллиас, каждый сантиметр его тела был напряжён, но его глаза всё ещё были невыносимо нежными, — мы отпустим тебя. Даю тебе слово.

Её язык изогнулся, пробуя слова на вкус, прежде чем она их выплюнула:

— И что хорошего в слове принца Атласа?

Каллиас закрыл глаза. Джерихо вмешалась, её взгляд сочувственно метнулся в сторону брата.

— У тебя будет и моё слово. Наши родители уехали по делам, а это значит, что в настоящее время я обладаю властью в этом дворце. Если мы ничего не найдём, ты отправляешься домой.

Домой.

На мгновение её разум загудел, взвешивая их лица, их слова, их обещания, которые, несомненно, были ложными.

Элиас убьёт её за это. Но если она всё сделает правильно, по крайней мере, он будет жив, чтобы совершить убийство.

— Я хочу, чтобы ты поклялась, — медленно произнесла она, — что, когда ты обнаружишь, что я не та, за кого ты меня принимаешь, ты освободишь меня и позволишь мне вернуться в моё королевство невредимой. И я потребую от тебя ещё кое-что.

— Назови это, — сказала Джерихо.

— Мне нужно противоядие от яда, который несут ваши Гадюки.

Каллиас уже качал головой, открывая рот, чтобы что-то сказать, но Финн высказал своё возражение раньше остальных.

— Без шансов. Думаешь, мы отдадим противоядие от нашего любимого оружия, чтобы вы смогли его воспроизвести?

— Нет, — отрезала Сорен, даже когда чувство вины коснулось её сердца.

Это должно было быть её планом с самого начала. Это значительно менее эгоистично, чем то, чему она собиралась противостоять.

— Дайте мне количество, достаточное только для одного человека... Ровно столько, чтобы, если я пролью хотя бы каплю, оно не сработает. Тогда вы поймёте, что я могу использовать это только для исцеления моего... моего друга.

— Откуда мы знаем, что этот друг вообще существует? — Финн усмехнулся. — Если ты заберёшь противоядие домой, ты сможешь просто передать его своим врачам и позволить им поступать с ним по-своему.

— Сколько времени им потребуется, чтобы сделать его?

— Месяц, если они хорошие, — предположила Джерихо. — Возможно, дольше.

Сорен прищурилась, глядя на Финна, выпрямляясь во весь рост, с удовольствием обнаружив, что она будет такой же высокой, как он, если перестанет сутулиться. Она нацепила своё лучшее дипломатическое выражение лица, то, которое Энна посоветовала ей попрактиковать в зеркале после особенно неловкой вспышки на саммите с Артемом, когда королевство стекла и металлоконструкций согласилось предоставить Эмберлин дипломатический статус её покойного отца, чтобы расчистить ей путь к ученичеству у них в качестве оружейника. Сорен, четырнадцатилетняя девочка, которую часто называют маленьким дворцовым гремлином, сделала всё возможное, чтобы сорвать встречу и удержать сестру дома.

— У моего друга уже начинают проявляться симптомы, — сказала она. — Не из опасных, но я вижу. Он быстрее устаёт. Он ест меньше. Я бы не рискнула ждать ещё месяц.

Глаза Финна заблестели, пока он смотрел на неё, его волосы зашевелились, когда он склонил голову набок.

— Я тебе не верю.

Это была первая по-настоящему умная фраза, которую он сказал ей. Она ненавидела, что это случилось, когда она сказала правду.

Джерихо внимательно изучала её. Её было труднее читать, чем её братьев, она была соткана из красивых вещей и странной энергии, которая потрескивала в воздухе, как статическое электричество, когда она двигалась. Джерихо, как она помнила, была редкой обладательницей двойной Анимы, дважды благословленной. Она могла заниматься как целительством, так и биомантикой¹.

Сорен и раньше сталкивалась с магией, но никогда ещё она не была такой дикой, волнующей и живой. Она чувствовала её вкус на языке, тягучий и острый, как глоток ароматизированного ликера, обещающий веселье, острые ощущения и власть.

Опьяняющий. Ужасающий. Сорен хотела немедленно убраться из этой комнаты. Сейчас же.

Но ради Элиаса...

— Согласна, — наконец сказала Джерихо.

Финн вытаращил на неё глаза, но она встретила его взгляд предупреждающим взглядом.

— Пожалуйста, сядь.

Наследница Атласа вернулась в свою мастерскую, Каллиас на шаг позади неё. Сорен на мгновение постыдно подумала о том, чтобы воспользоваться возможностью и убежать, но Финн нетерпеливо подтолкнул её сзади, и Сорен нерешительно зарычала, прежде чем вошла внутрь.

Это было небольшое, но удивительно приятное помещение с изношенным деревянным рабочим столом в центре, похожее на то, что Сорен видела в более тесных помещениях лазарета, где они использовали ножи, чтобы лечить, а не убивать. Джерихо указала на стол.

— Ну, садись. Так будет удобнее.

— Для меня или для тебя?

Впервые она уловила намёк на лукавство в нежной улыбке принцессы.

— Обеим.

Сопротивляться особого смысла не было. Сорен забралась на стол, чувствуя себя очень похожей на маленького ребёнка, пытающегося достать с высокой полки конфискованную игрушку.

— Сделай это быстро, — сказала она, скрестив руки на груди.

Джерихо обменялась взглядом с Каллиасом, и тот кивнул, о-о-очень-незаметно положив руку на эфес меча, пристегнутого к его бедру. Дискомфорт пробежал по плечам Сорен, и она ссутулилась. Она была безоружна и без доспехов, глубоко в сердце Атласа, и позволила принцессе Атласа вонзить магические когти в её самое уязвимое место.

Элиас определённо убьёт её за это.

Джерихо положила пальцы на виски Сорен и закрыла глаза.

Неловкое молчание растянулось на несколько секунд. Сорен перевела взгляд с одного брата на другого, слегка покачивая ногами и прочищая горло. Наконец, она вздохнула и сказала:

— Должна ли я чувствовать что-нибудь?

Её череп пронзила молния, прожигая спереди до задней части, в мозг вонзились зубцы содрогающейся боли. Её голова дёрнулась назад, спина выгнулась, а затем...

— Эй! Вернись, пескарь.

Солейл хихикнула, убегая от дразнящего голоса, витающего между киосками и стендами, украшенными к празднику. Разноцветные фонарики свисали с плетёных шнуров высоко над её головой, её сандалии цеплялись за булыжники и чуть не задевали её сверкающую золотую юбку, когда она лавировала между киосками, пока не стала абсолютно уверена, что потеряла своего брата.

Она нырнула за тележку продавца воздушных змеев, выглядывая сбоку. Продавец, добродушный пожилой мужчина с подкрученными вверх длинными усами и разноцветными подтяжками, улыбнулся ей, подмигнув.

— Тебе нужно укрытие, Солейл?

— Всего на минутку, мистер Харгривз, — прошептала она, приглушая смех рукой.

— Ты не единственная, — сказал он, отступая назад, чтобы показать её другого брата, который тоже зажал рукой свой рот.

Когда брат увидел её, его глаза широко распахнулись.

— Раздобудь своё собственное место! — Финн зашипел, хотя всё ещё смеялся, толкнув её в плечо.

— Нет, ты!

— Я был здесь первым!

— Я была здесь последней.

Её брат открыл рот, чтобы возразить, но чья-то рука схватила его за воротник, а другая вцепилась сзади в платье Солейл. Знакомый голос, подростковый и весёлый, раздался у них за спиной:

— Укрываете беглецов, мистер Харгривз?

— Мальчик угрожал проделать дыру в каждом воздушном змее, — очень серьёзно сказал мистер Харгривз. — У меня не было выбора.

— Каллиас! — заскулила Солейл, даже когда она смеялась и брыкалась, пытаясь вырваться из хватки своего брата. — Отпусти нас! Финн, пинай ногами!

Финн повиновался, они оба извивались, протестовали и пытались подавить смех, пока Каллиас, наконец, не поставил их на землю, положив руки им на плечи и опустившись на колени. Его волосы были собраны в пучок, завязанный вышитой повязкой, и он был одет гораздо более непринуждённо, чем обычно: жёлтая хлопчатобумажная рубашка и тёмные брюки. Если бы не цвет его волос, он мог бы быть любым обычным человеком на улице. Определённо не принц.

Это был разительный контраст с Солейл и Финном, которых заставили сменить их любимую игровую одежду на гораздо более жёсткую и причудливую. Как бы ей ни нравилось, как её платье сверкало на солнце, это была та вещь, за которую её наказали бы, если бы она споткнулась, и Финн, казалось, чувствовал себя ненамного более непринужденно в своих шёлковых штанах и яркой рубашке.

— Почему ты надел нормальные вещи? — пожаловался Финн, его мысли текли в том же русле, что и у неё, как всегда.

— Потому что я старше.

Финн и Солейл переглянулись, затем устремили два пристальных взгляда на Каллиаса.

Он застенчиво изогнул губы.

— Отлично. Я переоделся, когда мама не смотрела. Вы двое уже готовы отправиться за покупками?

Солейл нахмурилась, шаркая сандалиями по булыжной мостовой. На большом пальце ноги, который она оцарапала о землю, когда споткнулась, была тонкая полоска крови.

— Я думала, мы ждём Джерихо.

Каллиас ухмыльнулся, облизывая большой палец и вытирая что-то с её щеки. Она подавилась и застонала, пытаясь вытянуть шею.

— Мы могли бы. Или мы могли бы сделать покупки прямо сейчас и разделить угощения между нами тремя, а не на четырёх. Как идея?

Солейл взглянула на Финна, и они, как один, улыбнулись.

— Стоп!

Крик Сорен разрушил ту больную, извращённую иллюзию, которую Джерихо соткала в её голове, и она повалилась вперёд так быстро, что Каллиасу пришлось сделать выпад и поймать её. Она попыталась оттолкнуть его, но её руки были вялыми и онемевшими, неработоспособными. Что-то тёплое закапало из её носа, стекая по губам.

Кровь. У неё шла кровь из носа.

— Что ты сделала?

Она задыхалась, шатаясь, вспышки этого воспоминания были ярче, чем когда-либо, гораздо острее, чем когда она использовала это, чтобы закрепить себя на поле боя, грозящие втянуть её обратно в её собственную голову.

— Как ты его изменила?

— Я этого не делала, — сказала Джерихо.

Её щеки были скользкими от слёз, глаза налиты кровью и влажные. Она плакала. Оправданно плакала.

— Что ты нашла? — потребовал Каллиас, усаживая Сорен обратно.

Даже Финн выглядел потрясённым, слегка протянув к ней руку, его глаза метались между старшим братом и сестрой.

Глаза Джерихо были устремлены только на Сорен.

— Фестиваль солёной воды. Играет с вами в прятки. Она спряталась за прилавком продавца змеев.

Каллиас медленно выдохнул, а Финн издал сдавленный звук, но Сорен не могла смотреть ни на одного из них. Её взгляд был прикован к её босым ногам, к крошечному шраму внизу большого пальца, именно там, где она порезалась в этом воспоминании.

Её грудь начала болеть.

— Как ты изменила это? — спросила она снова, слабее, потому что, боги, это воспоминание было реальным.

Оно было её. Это было всё, что осталось у неё от её братьев до пожара, до того, как они все умерли, но до сих пор она думала, что это была Летняя ярмарка, праздник, который Никс устраивал в тёплые месяцы. Всё было очень похоже, цвета, продавцы... но не одежда. Даже в тёплое время года жители Никса никогда бы не надевали сандалии. И она никогда раньше не помнила имён своих братьев, только то, что они существовали... что она любила их.

И в этом воспоминании её звали Солейл.

Она медленно подняла голову, посмотрела сначала на Каллиаса, затем на Финна.

— Меня сейчас вырвет.

Они оба пришли в движение. Каллиас, чтобы взять брошенную миску, Финн, чтобы встать рядом с ней. Каллиас сунул миску ей на колени, Финн откинул её волосы назад, и к тому времени, когда она извергла желчь, воду и любые тонизирующие средства, которые ей вкололи, пока она спала, они окружили её точно так же, как в воспоминаниях: рука Каллиаса на её плече, постоянное присутствие Финна рядом с ней.

Нет. Нет. Почему она так думала об их именах, как будто она знала их, как будто она...

— Отстаньте от меня.

К её удивлению, они подчинились, оставив её склонившейся над миской, сжимающей её так крепко, как только могли её омертвевшие, дрожащие пальцы.

— Солейл, — прошептала Джерихо. — Ох, Солейл.

Её прохладные, нежные пальцы коснулись щеки Сорен.

В этот момент ей нужно было принять решение.

Она могла вырваться отсюда. Финн был безоружен, Джерихо была достаточно близко, чтобы она могла нокаутировать её, а Каллиас... Что ж. Если она сможет достать один из резаков на стойке неподалеку, возможно, она сможет вонзить его ему в сердце. Она могла даже уничтожить Джерихо до того, как ей пришлось бы бежать, оставив Финника единственным возможным наследником Атласа. И судя по тому, что она видела в нём, хотя он и был хитрым, она сомневалась, что у него была мотивация, которую он сможет использовать должным образом.

Или...

Эти три члена королевской семьи смотрели на неё так, словно она могла быть их спасением. Эта война была такой долгой и жестокой только из-за их бессмертной любви к сестре, которую они потеряли. Для них Сорен была этой сестрой, не то, чтобы она в это верила. Она не могла в это поверить, несмотря на шёпот, который говорил, что она знает это воспоминание, что оно глубоко и по-настоящему принадлежит ей.

Она могла бы столкнуться с этим позже. На данный момент у неё было два варианта: она могла попытаться пробиться на свободу сейчас, сбежав с пустыми руками, и у них с Элиасом были бы те несколько месяцев или лет, прежде чем яд заберёт его.

Или она могла бы попритворяться ещё немного и посмотреть, что из этого выйдет. Посмотреть, что она могла бы сделать, что она могла бы спасти... что она могла бы довести до конца.

Никсу никогда не удавалось внедрить шпиона во дворец, успех был только на окраинах. Атлас был слишком осторожен в отношении того, кого они впускали в свои сверкающие золотом стены.

Возможно, это было самоубийство. Возможно, это было безумие. Возможно, это будет последняя ошибка, которую она когда-либо совершила. Но она медленно подняла голову, встретив взгляд Джерихо и её надежду с трепетом, со слезами, которые она вытряхнула из боли от приступа рвоты.

— Это правда, — прошептала она. — Всё это. Вы говорили правду.

Ухмылка Джерихо была воплощением радости, блестящей, совершенной и ужасной.

— Добро пожаловать домой, — прошептала она, как тисками сжав руками Сорен. — Солейл, добро пожаловать домой.

ГЛАВА 12

КАЛЛИАС

— Я просто не понимаю, — снова произнёс Вон, сев напротив стола Каллиаса, положив локти на колени и опустив голову на руки. — Как они могли выкрасть Солейл?

Повторение истории во второй... четвёртый... боги, возможно, даже в пятый раз казалось Каллиасу не по силам. Даже рассказать об этом однажды было трудно, особенно потому, что у истории даже не было конца. Просто хаотичное, невозможное начало и очень тонкая середина. Но поскольку Вон был мужем Джерихо, принцем-консортом и будущим королем Атласа, он не мог прямо сказать ему, что ему не хочется об этом говорить.

Острая боль начала зарываться прямо в центр его черепа. Было ли это из-за абсолютной катастрофы, в которую превратилась его жизнь, или из-за того, что он выпил уже третий бокал вина за час, ещё неизвестно. Обычно он не выпивал днём — ни разу после того инцидента — но после событий последних нескольких дней он заслужил это вино, чёрт возьми. Каждый маленький, ужасно сухой глоток.

— Десять лет назад, когда воинственному королю Никса пришла в голову блестящая идея расширить своё влияние на запад, он решил, что убить всех нас будет легче, чем открытое нападение, — пробормотал Каллиас, глядя в своё вино, — поэтому он послал агентов сжечь дворец дотла…

— Я знаю, Каллиас, — Вон бросил на него укоризненный взгляд. — Я был там. В ту ночь он убил двадцать шесть человек.

— Кажется, двадцать пять, — Каллиас медленно потягивал вино. — Мы думали, что Солейл не сбежала... огонь превратил её в пепел, как и всех остальных.

Вон постукивал пальцами по впалым щекам, его серые глаза были расфокусированными и встревоженными. Его чёрные волнистые волосы были собраны в беспорядочный узел, как будто у него едва хватило энергии, чтобы затянуть их так далеко, а его скулы выглядели достаточно острыми, чтобы перерезать горло, но, по крайней мере, на его лице был румянец. Сегодня он выглядел куда лучше, чем вчера.

— По-твоему, вместо этого они забрали её.

Снова эта ярость, которая поднималась и опадала, как умирающая волна.

— Да.

— Которая из них она? Как её звали?

— Принцесса Сорен, третья по старшинству. Солдат.

Вон кивнул.

— И они лишили её памяти? Какая-то магия? В этом нет никакого смысла. Мортем и Темпест не обладают магией разума.

— В том-то и дело. Джерихо не смогла найти никаких следов магии. Так что либо потеря памяти была побочным эффектом, какой-то травмой, которую она перенесла, либо у Никс есть что-то синтетическое, что мы не можем отследить.

При этих словах Вон выпрямился и на его лице отразился ужас.

— Яд, который может стереть память? И быть скрытым от магии?

У Каллиаса свело горло.

— Дай Бог, нет. Но мы должны рассмотреть и эту вероятность.

Никс никогда не умел производить яды так, как Атлас. Удивительно, как поклонники Смерти так плохо практиковались в деликатном решении этой проблемы. Но то, в чём им не хватало изящности и точности, они компенсировали своим умением обращаться с оружием. Если они каким-то образом освоили изучение ядов...

Вон снова наклонился вперёд, изучая Каллиаса прищуренными глазами.

— Итак. Она нас не знает.

— Нет. Даже Финна, — ему стоило больших усилий сохранить свой голос ровным. — Джерихо раскопала одно воспоминание, но теперь Солейл не пускает нас обратно в голову. Независимо от того, что мы предлагаем.

— И без её согласия Джерихо не будет пробовать это сама.

— Именно.

Вон потер виски, недоверчиво качая головой.

— И что ты об этом думаешь?

Ему потребовалось мгновение, чтобы обдумать вопрос — никто ещё ему его не задавал.

— Что ж, у нас есть одно воспоминание для неё. Так что, по крайней мере, она больше не угрожает убить нас.

Слабый, отрывистый смех, который он пытался выдавить из себя, застрял в его горле, и больше походил на кашель. В любом случае, это было не смешно.

Примирить эту девушку из снега и камня, которая оскалила зубы, как волчица, когда увидела его лицо, с сестрой, которую он носил на плечах и учил плавать, оказалось, чёрт, почти невозможным. Та маленькая девочка пускала пузыри в своём молоке и делилась с ним своим десертом, когда беспокоилась, что он недостаточно наелся. Эта же пыталась разорвать ему горло голыми руками, а когда он сказал ей, кто она на самом деле, она рассмеялась и плюнула в него за то, что он даже предположил, что в её крови есть капля солёной воды.

— Это всё меняет, — рассеянно сказал Вон, постукивая пальцами по коленям. — Убийство это одно. Это элементарная война. Похищение и промывание мозгов Наследнице... Это другое.

Голова Каллиаса пульсировала.

— Я знаю.

Взгляд Вона смягчился. Он встал перед столом и положил на него ладони плашмя, наклонился, оказавшись на одном уровне с Каллиасом.

— Ты снова это делаешь, брат.

— Делаю что?

— Взваливаешь всё королевство на свои плечи. Опусти. Ему там не место. Джерихо — Наследница, и она знает, что делает. Мы в этом вместе, помнишь? Тебе не обязательно нести это бремя в одиночку.

Слова странным образом овладели Каллиасом, неприятно засев в его животе. Но он всё равно заставил себя улыбнуться.

— Я знаю. Спасибо, Вон.

— Я увижу тебя за ужином?

— Конечно.

Каллиас взял себя в руки, когда Вон уходил, приложив ручку к бумаге и создав иллюзию делового тона. Затем, когда дверь закрылась, он, наконец, обмяк, перенося этот груз обратно на свои плечи. Поскольку несмотря на то, что это было не его, никто не носил это бремя лучше него. Его плечи согнулись и опустились, чтобы освободить место для него, привыкая к его весу, и когда Каллиас, наконец, поднял этот груз... он подумал, что может действительно отпустить всё это.

Он закрыл глаза, на мгновение вдохнув тяжёлый морской воздух, дующий из открытого окна, и прислушался к рёву океана. Все окна в королевских покоях выходили на океан. Дворец вплотную примыкал к побережью, его стены очерчивали участок берега, предназначенный только для них. Граждан туда не пускали, кроме как со специального разрешения самой Адриаты.

Его брат и сестра будут ждать его сегодня вечером за ужином. Будут разговоры о Солейл, о её будущем и о будущем Атласа вместе с ней. Начнутся дебаты о том, как лучше всего её заново ассимилировать и как вернуть утраченные воспоминания. Как лучше сказать их родителям, что Никс сделал нечто худшее, чем они могли себе представить.

Каллиас вышел в холл. Посмотрел в одну сторону, потом в другую. Никого не было рядом, никого, кому он должен был бы улыбаться, или принимать поручения, или решать проблемы.

На самом краю тишины океан мурлыкал ему. Манил его.

Словно у них был свой собственный разум, его ноги повернулись к этому хаотичному, лишенному хозяина творению за пределами дворца, земель и войн. Превыше мёртвых сестёр и живых сестёр и всего того, что он был обречен потерять.

А потом он побежал.

* * *

Океан был пронзительно холодным, вызывая в кончиках пальцев Каллиаса неприятные ощущения задолго до того, как он добрался до больших волн, но он не возражал. Холод взбодрил его, разбудил, стряхнул оцепенение дворцовой вежливости и то чувство, которое всегда преследовало его в течение нескольких дней после боя, — фантомная кровь на руках и его пальцы, постоянно ощущавшиеся не так, слишком лёгкими, как будто они всё ещё должны были быть сжаты вокруг рукояти меча.

Его тренировали для поля боя, но он был воспитан для тронных залов, и большую часть времени он не был уверен, для какого занятия он подходит лучше. Пожалуй, для любого из них.

Он сел на свою доску для серфинга, свесив ноги, слизывая соль с губ. Ярко-розовые лучи заходящего солнца танцевали вокруг него на бирюзовом океане. Долгий, прерывистый вздох вырвался из его горла.

Его слишком долго не было.

Он протянул руку, позволяя волнующейся воде целовать его ладони, волны выгибались, как мурлыкающие кошки, под его пальцами. Покой затопил его чувства, и он закрыл глаза, боясь даже дышать слишком глубоко — как будто это удовлетворение действительно было пугливым животным, способным убежать при любом резком движении.

— Она жива, — сказал он вслух, сам не зная, почему почувствовал в этом необходимость. — Всё это время она была жива.

Ничто, кроме криков морских птиц и плеска воды о доску, не отвечало ему. Сырая, ноющая пустота в его груди разверзлась.

— Она нас не знает. Никого из нас. Может быть, я должен чувствовать себя хуже из-за этого, но прямо сейчас я просто... — раздался надтреснутый, скрипучий смех. — Я просто чертовски благодарен богам за то, что она жива. И если вы приложили к этому руку, мы благодарны.

Что он делал? Молиться богу, внушающему страх его королевству, было не тем, чем принц должен был рисковать, но... что ж. Он никогда не испытывал особого поклонения к Аниме. Жизнь далась ему нелегко, и ему не очень хотелось благодарить её за это.

Но океан преподнёс ему дары, которые он никогда не сможет оплатить. Поэтому вместо этого иногда, когда ветер уносил его слова за горизонт, а рядом не было никого, кто мог бы услышать его шепот, он молился Темпесту.

Он не знал, слушал ли его, по общему мнению, злобный морской бог. Волновало ли его это. Или существовал ли он вообще. Но, так или иначе, молитвы помогали ему почувствовать себя лучше. Кроме того, Темпест хоть и был богом штормов и кораблекрушений, но также был богом потерянных вещей. И кого лучше благодарить за возвращение Солейл?

Каллиас протянул руку и провёл пальцами по волосам, но они застряли на полпути, запутавшись в массе огрубевших от солёной воды колтунов. Низкий стон вырвался из его груди. На то, чтобы украсть прекрасные кондиционеры Джерихо и провести щеткой по волосам, чтобы они снова стали гладкими, уйдёт час, но это проблема будущего. А пока он просто скрутил волосы в пучок, завязав кожаным ремешком, который всегда носил на запястье.

Его внимание привлекло какое-то движение на берегу — вспышка коралла и хурмы. Скрещенные руки и постукивание ногой. Рука, манящая его назад.

Тот хрупкий покой, который ему удалось обрести, развеялся, как туман, и он разочарованно выдохнул. Он не ожидал, что его поймают так быстро.

На одну секунду он подумал о том, чтобы уплыть дальше, пока он не перестанет видеть ожидающую его Джерихо, пока не потеряет из виду дворец, город и все свои проблемы. Но солнце быстро клонилось к закату, и серфинг в темноте был, в сущности, приглашением для акул сожрать его.

Так что вместо этого Каллиас помахал ей в ответ, а затем спрыгнул с доски.

Он ушёл под воду, ледяной трепет пробежал по его венам, когда он погрузился глубже, ничего под ним и ничего над ним, кроме открытого океана. Какое-то мгновение он дрейфовал, двигаясь ровно настолько, чтобы не погрузиться слишком глубоко, пока его лёгким не потребовался воздух. Возможно, его душе и нравилась вода, но телу она нравилась меньше.

Когда он, наконец, вытащил себя и свою доску из океана, капая и постукивая по сторонам головы, прочищая залитые водой уши, Джерихо ждала его с протянутым полотенцем.

— Лучше? — спросила она, приподняв одну бровь.

— Намного.

Он с благодарностью взял полотенце, мурашки побежали вверх и вниз по его рукам, пока он вытирался.

— Я опоздал?

— Почти. Вон симулировал ужасную мигрень, просто невыносимую. Он выиграл тебе время.

— Он просто дар небес.

— Поверь мне, я знаю, — она игриво потянула его за спутанные волосы. — Ты снова забыл заплести их в косу?

— Может быть, мне нравится выглядеть немного грубо.

— Ты выглядишь так, словно на твоей голове устроила гнездо крыса.

Каллиас ткнул её локтем в рёбра, и она взвизгнула, отталкивая его, нанося жалкие удары по его ногам.

— Остановись! Ты весь мокрый!

— Если ты не исправишь это отношение примерно через две секунды, ты будешь соответствовать мне.

Они подтрунивали друг над другом и прокладывали себе путь по песку. Джерихо смеялась, когда Каллиас каким-то образом умудрялся наступать на все острые ракушки по пути, пока перед ними не возникла тень великого причала Атласа. Каллиас вскочил и ухватился за одну из опорных балок деревянной конструкции, поднимающейся над дюной. Джерихо же решила подняться по пандусу.

Он сел на край пирса, свесил ноги и положил локти на колени, обтянутые гидрокостюмом. Через мгновение тонкие юбки Джерихо опустились рядом с ним, её босые ноги остановились в нескольких сантиметрах над его ногами. Она посмотрела на него — таким взглядом. "Я твоя старшая сестра, выкладывай мне всё начистоту, клянусь, я самая верная из всех твоих подруг" — это был взгляд, которому он никогда не доверял, но на который всегда вёлся.

— Скажи мне, что тебя беспокоит, Джиллс².

Тихий смешок.

— Боги, Джерихо, что меня не беспокоит?

— Ты снова беспокоишься о помолвке?

Всегда.

— Нет.

— Потому что, если ты передумал...

— Дело не в этом. Это...

Он вяло указал на океан, как будто он мог вместить все несчастные, запутанные чувства, с которыми он, казалось, не мог совладать.

Джерихо протянула руку и распустила его волосы, проводя пальцами по ним понемногу, распутывая завитки с деловитой эффективностью.

— Ты не хочешь уходить.

Каллиас отвёл глаза и вместо этого сосредоточился на океане под ними. Он едва мог разглядеть крошечных рыбок, извивающихся под поверхностью, осколки серебра, сверкающие в лучах заходящего солнца.

К этому нужно было долго готовиться. Не похоже, что родители устроили ему засаду — на самом деле, они ждали довольно долго после более традиционного празднования его двадцать первого дня рождения. Если бы он был похож на большинство подходящих членов королевской семьи, он бы женился ещё до истечения этого года. Но его родители отложили церемонию. Во-первых, потому что в то время Никс одерживал верх в войне, и ни одно королевство не желало рисковать даже предложением союза с Атласом, брака или чего-то ещё. И после того, как они начали выигрывать... ему нравилось думать, что его умение вести войну имело к этому какое-то отношение, что, изменив ход событий благодаря своей проницательности и случайному личному участию, он доказал свою бесценность.

Казалось, что война близилась к концу, и его полезность иссякала. И хотя ему никогда не нравилась идея покинуть своё королевство, он также никогда не боялся этого. Не так как сейчас. До этого последнего месяца отъезд не казался реальным. Все эти предчувствия свадьбы с таинственной королевской особой и путешествие в новое и захватывающее королевство казались волнующим обещанием, приключением, в которое он отправится, когда станет старше — когда будет готов.

Но теперь ему было двадцать пять, и у него не было времени становиться таким человеком, который был способен оставить всё позади, не оглядываясь назад. Теперь ему придётся довольствоваться тем, что он человек, который хотел служить своему королевству так, как это требовалось, но испытывал боль при мысли о том, чтобы ступить за его пределы.

Джерихо прищёлкнула языком, когда он слишком долго хранил молчание.

— Кэл, никто не будет обижаться на тебя за это. Атлас — это дом. Океан — это знак души. Он проникает в кровь людей. Конечно, ты будешь скучать по этому.

Он закрыл глаза, пока она справлялась с его рычанием.

— Не только океан.

Её рука замерла на мгновение, затем возобновила движение.

— Мы всегда будем с тобой, ты же знаешь. Маме определённо потребуется больше, чем обычный стандартное время для визитов. И мы с Финном, мы будем приезжать к тебе всё время. Естественно, я буду ожидать подарка при каждом посещении.

Что-то потеплело в груди Каллиаса, одна ниточка в клубке ослабла.

— Каждый визит?

Джерихо усмехнулась.

— Ну, во всяком случае, первые пять или около того. Мама, вероятно, в первый год будет просить для тебя больше посещений дома.

Каллиас едва не состроил гримасу и сделал медленный вдох, чтобы одернуть себя, выдавив смешок.

— Почему-то я в этом сомневаюсь. Она больше, чем кто-либо другой, взволнована этим браком.

И это не должно было ранить его так сильно, как ранило.

Они немного помолчали, слушая чаек и наблюдая за волнами.

— Эта новость не налагается на нас четверых и Симуса, — наконец, сказал Каллиас. — Мама и папа должны быть следующими, кто узнает.

— Тогда как мы объясним её присутствие в это время? Мы не можем держать её взаперти, Кэл, это вряд ли убедит её, что её место здесь.

— Я знаю, знаю. Я что-нибудь придумаю.

Лоб Джерихо пересекли морщины, более глубокие, чем обычно — благодаря ему у неё вряд ли когда-либо был настолько серьезный повод для беспокойства. Но она просто кивнула.

— Я знаю, что ты справишься. Давай начнём с ужина. Я попрошу Финна привести её завтра. Она может встретиться с Воном, она может задавать вопросы... Мы устроим её поудобнее. Может быть, после этого она снова впустит нас в свою голову.

Каллиас нахмурился.

— Действительно ли безопасно позволять Финну заботиться о ней? Мы пока не можем ей доверять, а Финн отнюдь не из тех, кто сражается. Если она нападёт...

— Ты помнишь, какими они были в детстве. Они липли друг к другу, как смола к ботинку. Такого рода вещи просто так не проходят.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя параноиком.

— Нет... ну. Может быть, так оно и есть. Немного. Но после той недели, что у тебя была, думаю, это оправданно.

Она отстранилась от него, её взгляд упал на его руку. Её глаза затуманила печаль.

— Я буду скучать по тебе, когда ты покинешь дом.

Каллиас положил левую руку под правую, пряча простое золотое кольцо на безымянном пальце.

Это чертово кольцо. Он хотел похоронить его в одной из морских пещер вдоль скал и никогда больше его не видеть.

— Они только начали договариваться, Джер. У нас есть время.

— Это может занять десятилетие, и всё равно этого времени будет недостаточно. Что мы с Финном будем делать без тебя, кто убережёт нас от неприятностей?

— Я содрогаюсь при одной мысли. Мне снятся кошмары, — невозмутимо ответил Каллиас, и она ударила его по рёбрам.

— Грубо.

— Я даю ему неделю до того, как королевство полностью рухнет.

— Я старшая сестра, ты помнишь это, да? Будущая королева? Технически я более компетентна, чем вы, чтобы справиться с этими вещами.

Она была права. Не его делом было разбираться в вопросе об их сестре. Как Первого Принца, его работа была — принять то, что передала Наследница, и проследить, чтобы это было исполнено. Это его работа — сделать её приемлемой для людей. Никогда не принимающий решения, только исполнитель решений.

Он отбросил эту мысль, отчаянно пытаясь обуздать острый всполох ревности. Он не мог продолжать предаваться этим мыслям, не мог позволить горечи овладеть им. Вместо этого он печально улыбнулся.

— Ты знаешь, что я шучу, Джер. Ты будешь блестящей королевой.

Джерихо тоже засмеялась, и этот звук напомнил ему щебетание птиц. Она взъерошила его волосы, запечатлев на них поцелуй, а затем поднялась на ноги и предложила ему руку.

— С тобой всё будет в порядке, Джиллс. Независимо от того, где ты приземлишься. Я обещаю.

Он посмотрел на эту руку, затем на её лицо.

— А если это не так?

Её улыбка была бескомпромиссной.

— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это изменилось.

ГЛАВА 13

ЭЛИАС

Всё, что Элиас мог видеть, была кровь.

Вода в тазу уже была мутной, цвета ржавчины, а его руки до сих пор не были чистыми. Как бы усердно он ни скрёб, как бы яростно ни ковырялся под ногтями, следы крови Сорен всё равно оставались.

И он не мог перестать дрожать. Его ноги, его руки, его проклятые богами ладони дрожали так сильно, что он едва мог держать кусок мыла.

Он не осознавал, что плачет, пока из его горла не вырвалось прерывистое рыдание, и ему пришлось ухватиться за край таза, чтобы не упасть.

Только не она, не она, не она. Его молитвы были бесполезны с тех пор, как он, как сумасшедший, подбегал к каждой из палаток исцеления, требуя ответить, нашёл ли кто его боевого товарища и жива ли она ещё. С тех пор, как ему сказали, что никто не привозил принцессу, мёртвую или нет. С тех пор, как он понял, что случившееся может быть даже хуже, чем ему казалось. Только не она, не она, не она.

Каждый вдох болезненно отдавался в его груди. Его лёгкие всё ещё не совсем восстановились после того, как он бросился к палаткам и обратно к месту, где оставил Сорен, а затем вновь обратно, даже после того, как он одолжил лошадь вместо того, чтобы идти пешком до столицы Андромеды, мчась на головокружительной скорости, чтобы сообщить Королеве новости о пленении Сорен.

Был нехороший признак в том, что он всё ещё балансировал на грани падения, но сейчас он не мог беспокоиться об этом. Вероятно, всё дело просто в панике, из-за которой ему было трудно дышать.

Наверное, так и есть.

— Она не Кайя, — прошептал он сам себе. — Она не мертва. Так что, ублюдок, перестань вести себя так.

Кайя. Его последняя боевая напарница — его лучший друг. С ней у него тоже не было никаких прощаний.

Трудно прощаться, когда голова отрезана от шеи.

Воспоминание вторглось с такой силой, что Элиас едва успел склониться над ближайшей мусорной корзиной, прежде чем его скудный завтрак поспешно вырвался на волю. Желчь обожгла рот, он повернулся обратно к тазу, сплевывая её в окровавленную воду.

Резкий стук в дверь ванной комнаты заставил его вздрогнуть, и он сжал руками края раковины.

— Минутку! — отозвался он, стиснув зубы, чтобы унять дрожь в горле.

Не было ни единого шанса, что он поставит в неловкое положение себя или Сорен, выглядя истеричным месивом перед королевской семьёй и их двором.

Сейчас они встречались, чтобы обсудить, как провести операцию по спасению. Элиаса впустили всего на несколько минут, прежде чем отослали приводить себя в порядок, и, честно говоря, он был рад этому. Прямо сейчас он не смог бы вспомнить правила приличия, даже если бы от этого зависела его жизнь.

Сорен всегда была самой сильной из них двоих. Она встречала трагедию с непочтительной колкостью и ухмылкой "только-осмелься-попробовать", а слёзы приходили через несколько дней, недель или месяцев. Она держала себя в руках, пока все остальные снова не приходили в себя. Она была той опорой, которая поддерживала остальных.

Но сейчас она не могла быть его опорой. Настала его очередь встать. Его очередь держать.

Она нуждалась в нём. Он не подведет её.

Поэтому он выпрямился, оторвал руки от дерева и сделал столько глубоких вдохов, сколько было необходимо, чтобы его грудь перестала вздыматься. Затем он вытер лицо, накинул полотенце на шею и толкнул дверь, приняв позу, которая говорила о том, что он готов принять приказ.

— Да?

В дверях стоял мрачного вида паж.

— Вас вызвали обратно, офицер Лоч.

Надежда, головокружительная и горячая, чуть не поставила его на колени.

— Решение уже принято?

Паж кивнул, но, увидев выражение его лица, надежда Элиаса улетучилась так же быстро, как и появилась. Он сделал один шаг назад, как будто мог избежать того, что надвигалось, как будто это могло измениться, пока он этого не услышал.

Но отказываться услышать это было бы трусостью, а он не был трусом. Поэтому он прохрипел:

— Скажи мне.

* * *

— Что значит "нет"?

Дрожащие руки сжались в кулаки, недоверие болезненно разрасталось в груди, Элиас стоял в конце длинного стола, глядя прямо перед собой на свою королеву, уверенный, что он неправильно её расслышал.

— Офицер Лоч, — произнесла Энна слишком мягко, таким тоном, который обещал плохие новости. — Мы не можем позволить себе послать больше солдат в Атлас...

— Как, преисподняя, мы не можем!

— Офицер Лоч.

— Энна, Ваше Величество, — быстро поправился он, заметив, как предупреждающе вспыхнули её глаза.

Это был не арсенал и не обеденный стол. Здесь он был никсианским солдатом, а не боевым товарищем Сорен, и, назвав Королеву по имени, он не получит ничего, кроме путёвки в подземелье на ночь или две.

— Они украли моего боевого товарища. Нашу принцессу. Мы не можем этого допустить!

— Элиас, — сказала Энна напряжённым голосом, — могу я поговорить с тобой снаружи, пожалуйста? Ивонн, Эмберлин... вы остаётесь здесь.

Старшие сёстры Сорен выглядели не намного лучше, чем чувствовал себя Элиас. Лицо Ивонн было каменным и бледным, челюсти стиснуты, пальцы постукивали по кинжалу, постоянно висевшему у неё на бедре, даже в её прекрасном шелковом платье. Эмберлин, казалось, была в нескольких шагах от откровенной ярости, её тёмные глаза копировали татуировки пламени, поднимающиеся по её рукам, когда она откинулась на спинку стула, так крепко вцепившись пальцами в красные шелковые рукава, что он подумал, что она может разорвать их.

Королева вывела Элиаса и остановилась в холле спиной к нему, только напряжённость в плечах выдавала её истинный страх. Она медленно опустила голову на руки.

— Я не могу отправить наших людей на самоубийственную миссию, — наконец сказала она, хотя её голос дрожал, как будто она могла разрыдаться от любого лёгкого толчка.

Она повернулась к нему лицом, в её глазах читалось разочарование.

— Я не могу. Ни ради неё, ни ради кого-либо ещё. Боги, мы даже не знаем, жива ли она всё ещё...

Жива. Слово пульсировало ярко и ужасно в тишине между ними.

— Тогда не отправляйте наших людей, — сказал он. — Пошлите меня.

Её взгляд переместился на его руку. Эта проклятая рука.

— Элиас, — начала она голосом, который он узнал, как голос, которым люди разговаривали с умирающими.

Он прервал её раньше, чем она смогла закончить, дико указывая на своё плечо, желая, чтобы он мог отрезать эту чёртову штуку и покончить с этим.

— Это только означает, что я буду определённо правильным выбором. У меня остались месяцы, если не недели. И я не хочу, чтобы они прошли без неё.

Глаза Энны мерцали тайнами, её губы были плотно сжаты, скрывая то, что она хотела сказать.

— Я не могу одобрить спасательную миссию. Мне очень жаль.

Вспыхнул гнев, тёмный и опасный.

— Как вы можете так поступать? Она же ваша дочь.

Любая мягкость, которая ещё оставалась в глазах Энны, превратилась в камень.

— Даже не думай, что я иду на это легкомысленно, Элиас. Не смей предлагать...

— Я ничего не предлагаю, Ваше Величество, — ответил он, пропитывая каждое слово ядом, вдвое более сильным, чем тот, что тёк в его венах. — Я говорю вам, что вы бросаете её умирать. И если они убьют её или, не дай бог, найдут способ сломать её, её кровь на ваших руках!

Он повернулся спиной к своей королеве и покинул холл, его ладони горели от гнева, подошвы ног болели от желания бежать с каждым шагом. Но даже когда огонь его ярости раскалил его горло, как кузницу, чувство вины притаилось, ожидая, чтобы подняться, когда гнев иссякнет. Потому что, чтобы он ни сказал Энне...

На её руках. Её руках.

Не её. Моих.

Он был тем, кто бросил Сорен. И хотя её кровь, возможно, была на руках Энны, она также была под его ногтями, высохла на его форме, покрыла коркой его ботинки.

Он был прав, будь он проклят богами.

— Элиас!

Он не обернулся, даже когда Аурели подошла к нему сзади.

— Что они решили? — спросила она, задыхаясь, её плечо коснулось его локтя — Аурели едва доросла до пяти футов, даже на первый взгляд. — Когда они уезжают?

— Они не едут.

Шаги Аурели замедлились, затем она снова ускорила шаг, каштановые локоны выбились из её пучка и мягко обвились вокруг лба.

— О чём ты говоришь?

— Я говорю, что Энна отказалась одобрить миссию. Никто не поедет. Они оставляют её там.

Оставляют её в руках Атласа на пытки, на то, чтобы с неё содрали кожу девятихвостыми хлыстами, а затем искупали в солёной воде, утопили и оживили, снова утопили и снова оживили, повторяя это непрестанно, говоря ей, что её бросили, и чего стоит быть верной королевству, которое недостаточно заботилось о её спасении?

И это только в том случае, если они взяли её живой.

Подступила тошнота, Элиас едва успел отшатнуться в сторону и схватить ближайшую вещь, напоминающую мусорную корзину, — бесценную вазу из выдувного стекла ручной работы, выставленную у окна, — прежде чем отдал ей то немногое, что осталось в его желудке.

Смутно, сквозь вздохи и сопровождавшие их сдавленные всхлипывания, он почувствовал, как Аурели своей маленькой ручкой успокаивающе водит кругами по центру его спины, её ладонь неприятно царапает старый шрам на этом месте. Сорен тоже всегда так делала, когда он болел, но она знала, что вместо этого нужно потереть его между лопатками.

Боги, это было смешно, что такие мелочи могли заставить его так сильно страдать.

— Прости, — прохрипел он, когда рвота, наконец, утихла.

— Я спрячу вазу, — любезно предложила Аурели, и он бы обнял её за это, если бы его дыхание не было абсолютно ужасным.

Он не чистил зубы два дня, и желчь, обжигающая горло, не помогала делу.

— Не беспокойтесь, — сказала Эмберлин, неожиданно появляясь с другой стороны.

Оружейница вырвала вазу у него из рук и сморщила нос, пока тщательно расставляла свои обожженные пальцы, чтобы не испачкаться.

— Я выброшу.

— Мне следует быть лучше, — сказал он вместо того, чтобы поблагодарить её. — Сильнее для неё.

Эмберлин долго смотрела на него, поджав губы, и он не мог прочитать выражение её лица.

— Когда мой боевой товарищ умер, — сказала она, наконец, — я неделю напивалась до тошноты, меня рвало, а потом я снова пила, чтобы заставить себя забыть, что я больна. Если бы Вонни не вытащила меня из комнаты и не окунала в ведро с ледяной водой, пока я не протрезвела настолько, чтобы горевать, я бы всё ещё была в том состоянии. Или тоже была бы мертва. Сила тут ни при чем, не тогда, когда речь о горе. Или чувство вины. Ты боролся за неё. Ты сделал всё, что мог.

По его рукам пробежала паника, угрожая вызвать новый приступ рвоты. Она произносила вещи, слишком похожие на то, как говорила его мать, когда умер его отец, как его первый капитан после того, как он нашёл голову Кайи. Как будто Сорен уже была погребена под замерзшей грязью. Как будто она уже была потеряна для них.

— Это другое. Сорен не умерла.

— Мы знаем, — раздался ещё один голос.

Ивонн стремительно приближалась к ним в размытых бархатных юбках и с выпяченной челюстью. Её угловатые черты лица всё ещё выражали шок, кулаки были сжаты, но в её глазах стояло выражение, которое он узнал: взгляд, который говорил, что она приняла какое-то решение и не изменит его, ни при каких условиях. Все Никсианские принцессы были более чем упрямы, и кронпринцесса ничем не отличалась.

— И мама тоже это знает. Но она права. Отправка любого количества спасателей через границу это просто отправка ещё большего количества заключенных, с которыми можно поиграть.

Элиас прислонился к стене, дыша сквозь приступы рвоты, его тело не совсем было уверено, закончились ли они. Все три оставшиеся принцессы стояли перед ним, между ними происходили молчаливый обмен, время от времени взгляды указывали на него.

— Итак, — наконец, сказала Эмберлин, — кто скажет первой?

Аурели в замешательстве сощурила полные слёз глаза.

— Скажет что?

Ивонн посмотрела на Элиаса.

— Ты видел её до того, как это случилось, — сказала она. — Насколько она была плоха?

Размытая вспышка крови, тускнеющие глаза и смертельная ухмылка.

— Очень плоха, — прохрипел он, и даже стойкая Эмберлин поморщилась, потянув покрытые шрамами пальцы ко рту. — Но я... Я верю, что она жива.

Боги, он должен был верить, что она жива.

Глаза Эмберлин, золотисто-карие и всегда задумчивые, скользнули вверх и вниз по его телу в откровенной оценке.

— А ты?

Он непоколебимо встретил её взгляд.

— Я не мёртв. Для меня этого достаточно.

Ивонн закрыла уши Аурели, не обращая внимания на протестующий стон младшей принцессы.

— Ты знаешь, всегда лучше просить прощения, чем разрешения, — сказала она. — И мне кажется, ты уже пытался просить о разрешении. Но если я правильно помню... Эмбер?

— Охрана на конюшнях меняется в семь, — тут же добавила Эмберлин. — Охранник у ворот меняется через час после этого. Со свежей лошадью ты мог бы пересечь границу Атласа за несколько дней.

Шок ощетинился в его груди.

— Ты говоришь мне пойти и забрать её.

— Я ничего тебе не говорю, — Ивонн пожала плечами. — Я просто обсуждаю смену караула со своей сестрой, и ты случайно подслушиваешь.

— Я всё ещё слышу тебя сквозь твои руки, — проворчала Аурели. — Это глупо.

— Тише, — отругала Ивонн. — Я предпочитаю пока не развращать тебя схемами такого рода.

— И мы не верим, что ты не расскажешь, — сухо добавила Эмбер. — Мама бросает на тебя один взгляд, и ты сдаешься, как неудачная комбинация карт.

Мортем спаси его. То, что они предлагали, было хуже, чем неповиновение; Энна отдала ему прямой приказ оставаться здесь. Бросить ей вызов будет предательством. Лишение его титула и позорное увольнение из армии были абсолютно минимальным наказанием, а максимальное... казнь.

Его взгляд упал на свою забинтованную, покрытую синяками руку. О чём он думал? Он всё равно умирал. Недели, месяцы, годы — какое это имело значение? Его судьба уже была решена, но судьба Сорен не должна была быть такой. Нет, если он справится с этим.

— Чёрт возьми, умница, — пробормотал он, проводя рукой по лицу. — Я делаю это для тебя.

Отдающаяся эхом боль, отозвавшаяся в нём из-за отсутствия быстрого и язвительного "осёл", стала последней каплей. Принцессы дали ему всё, что ему было нужно — если он поторопится, то всё ещё сможет опередить смену в оружейной. Он мог выбраться из дворца до наступления ночи, и к тому времени, когда кто-нибудь поймёт, что он пропал, будет слишком темно, чтобы утруждать себя погоней за ним. А к утру они уже никогда не догонят.

— Я приведу её домой, — прохрипел он.

Глаза Ивонн блестели от непролитых слёз.

— Ты лучший.

— И когда ты найдёшь её, — добавила Эмберлин, снова закрывая уши Аурели, не обращая внимания на то, как девушка размахивала руками, — обязательно надери ей задницу за то, что она так напугала нас.

Он расправил плечи, отвесил им быстрый поклон, а затем ускорил шаг. Он старался выглядеть как можно более удручённым, бросившись обратно в комнату Сорен. Он собрал свои оставшиеся вещи, всё, что ему было нужно, что ещё не было запихнуто в его рюкзак.

Когда он рывком выдвинул ящик её тумбочки и вытащил свою священную книгу, вспышка металлической коробки на дне сумки привлекла его внимание. Сверток, который Эмбер дала ему незадолго до его отъезда в Урсу.

Он поднял коробку и открыл её, являя свету сокровище внутри: простое кольцо, увенчанное необработанным чёрным бриллиантом, ряд необработанных белых бриллиантов, выгибающихся дугой над центральным камнем. Он обычно носил его на цепочке, используя как талисман на удачу, окуная в благословенную воду перед каждой битвой. Он перестал носить его, когда они с Сорен стали боевыми товарищами. Но недавно его внимание привлекла новая цель, цель, которая требовала изменения размера и восстановления, в чём Эмбер, к счастью, была искусна.

По крайней мере, он обдумывал для себя новую цель, до укуса Гадюки, который превратил любые мечты такого рода в бесполезные. До того, как мягкое кипение яда в его венах вернуло его к здравому смыслу.

Он определённо должен оставить это в прошлом. Но там, куда он направлялся, ему просто-напросто могла понадобиться дополнительная доза удачи.

Поэтому он сунул кольцо в рюкзак. Огляделся по сторонам, крадясь из комнаты Сорен и тихо закрыв за собой дверь.

А потом Элиас Лоч отправился совершать государственную измену.

ГЛАВА 14

СОРЕН

Пока колено Сорен не подвело её в середине тренировки, и она не упала на пол, как мешок с испорченными яблоками, у неё, на удивление, был довольно приятный день.

Симус принёс ей завтрак, и на этот раз она была гораздо ближе к тому, чтобы проткнуть его брошенной вилкой, нежели предыдущим утром. Или в любой другой день. По правде говоря, это была первая из шести вилок, которая не вонзились зубьями в дверной проём или стену, так что это считалось победой в её досье.

Практика привела к совершенству, и ей определённо нужно было чем-то занять себя, потому что сидеть запертой в этой комнате в компании только своих мыслей заставляло внутренности её черепа зудеть. Обращение к откровению, которое было навязано ей, лишь только вызвало бурлящий котёл отвращения в животе, навязчивое чувство непричастности, крайнего и абсолютного дискомфорта. Как будто она жила в коже, которая больше не подходила, которая нашёптывала ей ложь за ложью о том, откуда она взялась и из чего соткана, и теперь, когда она знала правду...

Кровь Атласа. К её горлу подступила желчь.

Это была всего лишь манипуляция, вскрытая память — волшебная уловка. Слабая фамильярность Финна была его личной осторожной манипуляцией. Ничто из этого не было правдой, и она не могла позволить себе упустить это из виду.

Она перекатилась с боку на спину, наслаждаясь здоровым жжением в мышцах, заставляя свои ноющие лёгкие сделать ровный вдох. Она приложила одно запястье ко лбу и крепко зажмурила глаза.

Вдох на пять, держим до пяти, выдох на пять. Это было то, чему Энна научила её в тот первый день в Никсе, когда она проснулась обожжённая и перепуганная на больничной койке и не могла вспомнить, что привело её туда. Вдохни, задержи дыхание, выдохни. Контролируй то, что ты можешь.

Дыхание помогло. Синяки, вяло начинающие наливаться цветом на её ногах, и пульсация в плече, определённо, стали меньше.

— С тобой всё в порядке, — пробормотала она. — С тобой всё в порядке.

Настолько хорошо, насколько это возможно после новости, что она была дочерью одержимой местью женщины, чьи руки были пропитаны кровью некоторых очень дорогих ей людей.

Джира, мёртвая и похороненная, никогда больше не перелезет через стену казармы после чересчур большого бокала вина, как и не покрасит волосы Сорен в фиолетовый цвет, пока та спит. Кайя, сестра Элиаса по сердцу, её тело сожгли на частном погребальном костре, потому что она была слишком искалечена, чтобы везти её домой. Сам Элиас, умирающий по частичке каждый день, скоро станет ещё одним именем, нацарапанным на надгробии, над которым ей придётся стоять на коленях, плакать и притворяться, что она молится.

Она выпрямила спину, которая стала жёсткой словно сталь, и сжала руки в кулаки, впившиеся ногти возвращали ей остатки здравого смысла. Она должна была взять себя в руки. Всё остальное можно было решить позже — она должна была справиться с этим обманом.

Стук в дверь.

— Пора, принцесса, — произнёс Симус Особенно Раздражающий через дверь.

Взгляд Сорен скользнул к вешалке возле занимаемой ею кровати, к декадентскому наряду и украшениям, которые ждали там. Она собиралась появиться в простой тунике и с немытыми волосами, но...

Хорошо. Это не повредит.

* * *

Ладно, хорошо. Что ж, свернутая блузка, сшитая из мятого бархата самого яркого фиолетового оттенка, который она когда-либо видела, была, чёрт возьми, почти лучшей вещью, к которой она прикасалась за всю свою жизнь, включая тот раз, когда ей удалось убедить Риана из казарменного класса старше её, пригвоздить её к стене оружейной и научить как принцессе с таким ртом следует целоваться.

Её шея пылала, пальцы сжимали чёрные шифоновые брюки в потных ладонях. Элиас бушевал несколько дней после того, как наткнулся на них... Не потому, что она целовалась с кем-то, а потому, что, из всех людей, она целовалась с Рианом Лочем. Но это была не её вина, что двоюродный брат Элиаса был так хорош в том, что он делал, когда ему удавалось замолчать на тридцать секунд, и это была не её вина, что Элиас, похоже, не чувствовал необходимости выяснять, передаётся ли это умение в семье... по крайней мере, не после той игры "правда или действие", в которую их компания играла пару лет назад.

Боги, она должна была перестать думать об этом. Это было совершенно неподходящее время, чтобы предаваться подобным мыслям.

— Вот ты где!

Слишком, уж слишком дружелюбная рука обняла её за плечи, и она снова оказалась в компании сверкающего Финна, который предпочёл не наряд, а простые тёмные брюки и коричневатый свитер с дыркой у воротника. Он нацепил очки в золотой оправе, которые могли бы придать ему учёный вид, если бы не собирались сползти с кончика его носа.

Неуравновешенный. Неряшливый. Ленивый, почти.

Сорен моргнула, бросив взгляд на предоставленные ей аксессуары. Сапфиры капали с её пальцев и горла. Уже чересчур, и это, не считая золотых браслетов, цепляющихся за каждое её ухо и запястье.

— Мы идём в одно и то же место?

— Ага. Я просто ужасно плохо одет. Черники?

Он протянул ей пригоршню, и когда она бросила на него сердитый взгляд, он одарил её ухмылкой, показав пятнистый фиолетовый язык.

Может быть, она ошибалась, думая, что он прячет хитрый ум за щитом дурака. Теперь он определённо казался вполне реальным дураком.

— Нет, правда. Неужели я войду туда и обнаружу, что я единственная, кто одет так, будто жажду, чтобы меня ограбили?

Финн тяжело, болезненно вздохнул, закидывая в рот остатки ягод и мрачно пережевывая.

— А я-то думал, что мы учимся доверять друг другу.

Сорен фыркнула, стряхнула его руку и взъерошила примятые им кудри, тихо проклиная статику, вызванную его рукавом.

— Я не уверена, что кто-то должен доверять тебе, и уж тем более я.

Что-то в его улыбке дрогнуло.

— Сорен, я не пытаюсь обмануть тебя.

Интересно. Он назвал её по имени, которое она им дала, а не по имени своей сестры.

— А ты нет?

— Вовсе нет. Ну, во всяком случае, не прямо сейчас.

— Пожалуйста, дай мне знать, если это изменится.

— Я определенно этого не сделаю.

Он дёрнул подбородком в сторону Симуса, который следовал за ним на близком расстоянии — слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно от вида его пояса, полного клинков, который он носил.

— Ты свободен. Я заберу её отсюда.

— Но она...

— Симус. Если она попытается убить меня, клянусь мизинцем, что буду кричать так, будто кто-то поджёг мои штаны. Я был лишён привилегии прогуляться где-либо с младшей сестрой в течение очень долгого времени, так что, если ты не возражаешь... — Финн сделал прогоняющий жест рукой.

Шею Сорен крепко сжало напряжение, и она потянулась, чтобы убрать его. Она знала, как принц звучит, когда лжет; он делал это почти каждую минуту с тех пор, как она встретила его. Но в тот момент его голос прозвучал по-другому, и ей не понравилось, что это заставило её почувствовать.

Оставшись одни — хотя и неохотно, Симус несколько раз оглянулся, чтобы убедиться, что она ничего не затевает, — они направились в общую зону в центре дворца. На этот раз никаких насмешек или выпученных глаз дворцового люда; он был устрашающе пуст, её шаги отдавались эхом, каждый шлепок её сандалий был новой нотой в обескураживающей симфонии.

— Напомни мне ещё раз, как это работает, — сказала она.

— Теперь, когда ты дома, ты приглашена на свой первый ужин с братьями и сестрой. Мы используем это время, чтобы обсуждать дела королевства за спиной наших родителей. Не то, чтобы ты была готова участвовать в каких-либо официальных делах, — его взгляд скользнул по ней, глаза слегка сузились. — Это скорее... Думаю, ты могла бы назвать это предложением мира. Кэл не хочет, чтобы ты чувствовала себя пленницей. Но мы пока не собираемся доверять тебе происходящее.

— Я думала, мы учимся доверять друг другу, — передразнила Сорен, и он бросил в её последнюю ягоду.

— Обучение не означает, что мы собираемся вручить тебе ключи от нашего королевства. Насколько я понимаю, ты на девяносто процентов никсианка.

— А остальные десять?

— Пять процентов Атласа, пять процентов гремлина из шкафа.

Она невольно фыркнула.

— Гремлин из шкафа?

Он серьёзно кивнул.

— Маленькие террористы. Они крадут твои носки и пуговицы и прогрызают дыры в промежности твоих штанов.

— Я могу искренне пообещать тебе, что никогда не грызла какую-либо одежду.

Он поднял палец, как будто поймал её на лжи.

— Ага! Но ничего не имеешь против кражи носков.

Неохотный приступ смеха замер в её груди, оставив после себя боль, которая пульсировала, как укол голода, как разбитое сердце.

— Виновна. У моего боевого товарища носки лучше, чем у меня. Их ему вяжет мать.

Элиас. Чем он сейчас мог заниматься? Энна никогда не одобрит спасательную миссию, и это при условии, что они хотя бы предположили, что её схватили, а не убили. Он возненавидит это решение. Она была уверена, что он злился и винил себя как идиот. Она бы поставила на это свою жизнь.

Может быть, он уже заплёл новую косу в свои волосы.

Рука Финна, на этот раз более нерешительная, снова легла ей на плечо, когда они свернули в нужный коридор.

— Боевые товарищи. Это никсианский обычай, да?

Она подавила желание сломать ему запястье.

— Ммм. Мы разбиваемся на пары, когда заканчиваем обучение.

— Для вас выбирают пары?

— Нет, — она ехидно изогнула губы. — Ну, обычно нет. Мой боевой товарищ не выбирал меня. И я выбрала его только потому, что должна была.

"Вон тот".

"Сорен, он тоже только что потерял своего боевого товарища, возможно, он ещё не готов..."

"Я сражаюсь с ним, или я сражаюсь в одиночку".

— Ты любишь его, — заметил Финн.

Его брови были приподняты, глаза слегка расширены. Слишком невинно.

— Он...

Слова съёжились и умерли, оставив после себя привкус страха. Что она делала, делясь с ним этим? Она знала его типаж. Они питались секретами, знаниями, и она не станет добавлять свои тайны к его запасам. Этот тихий голод, мерцающий за стеклами его очков, был таким же, как у горных волков на охоте.

Она не даст ему воспользоваться своей слабостью. Особенно не тогда, когда этой слабостью был Элиас.

Только тогда она поняла, насколько они были одни. Она никого не видела с тех пор, как они вошли в общую зону.

— Он хорош в том, что делает, — сухо сказала она, снова стряхнув его руку, увеличивая расстояние между ними и наклоняясь к ближайшему оружию, которое она могла видеть: шнур для штор.

Если бы ей пришлось, она могла бы сорвать его и использовать в попытке задушить принца. Из этого могла бы получиться даже лучшая история, чем о том, как она пригвоздила руку хапуги-стажера к столу ножом для масла.

— Любовь не имеет к этому никакого отношения. Восхищение, может быть.

— Я знаю, как выглядит восхищение. Если ты восхищаешься этим парнем, то, похоже, становишься совершенно бесполезной, когда любишь кого-то.

Она оскалила зубы.

— Следи за своими словами!

Он нахмурился, сморщив нос.

— Что это?

— Что, что?

Он насмешливо щёлкнул зубами в её сторону.

— Зубной скрежет. Звук гррр, который ты издаёшь. Никсианцы бросают похищенных детей в волчье логово?

— Да. Вообще-то, я на четвереньках бегаю лучше, чем на двух ногах.

К её раздражению он спокойно воспринял её шутку.

— Понятно. Должен ли я сказать шеф-повару, чтобы он приготовил для тебя мясное рагу?

— Чем больше крови, тем лучше.

Когда они сделали ещё один поворот, входя в новый коридор, он вздохнул. Подобно большей части остального дворца, этот зал был чрезвычайно богато украшен, каждая поверхность была выполнена либо из полированного золота, либо из мерцающих драгоценных камней. Вестибюль в конце был огромен: двойные двери чеканные золотом, со вставками в виде солнечных лучей. Печать Атласа.

— Хотел бы я, чтобы ты мне не нравилась так сильно, — пробормотал Финн себе под нос, просовывая пальцы сквозь кольца на ручках. — Это значительно бы всё это упростило.

Холодок пробежал по её телу, и, боги небесные, она пожалела, что у неё нет меча.

— Что упростило бы?

Он одарил её кривой, жалкой улыбкой, оглянувшись, но ничего не ответил. Вместо этого он распахнул двери и первым вошёл внутрь. И когда Сорен последовала за ним, все взгляды в комнате устремились на неё, она подумала: нет, вот как выглядит волчье логово.

Она вздёрнула подбородок и последовала за Вторым Принцем внутрь.

ГЛАВА 15

ФИНН

Судя по тому, как вела себя Солейл — Сорен, можно было подумать, что её затащили в темницу и привязали к табуретке, покрытой шипами, а не усадили в мягкое кресло в личном обеденном зале королевы. Она была неподвижна, как высохшая морская губка, и сидела на самом краю сиденья, при этом так крепко сжимая в кулаке вилку, что Финн мог поклясться, металл согнулся под её побелевшими костяшками пальцев. Её руки ниже локтей были усеяны пурпурными и зелёными пятнами — он догадался, что это произошло в битве, — и когда она пошевелилась, её драпированный рукав немного соскользнул, и свет неправильно упал на её обнаженное плечо.

Он не часто пугался, но когда его взгляд зацепился за её плечо, у него перехватило дыхание. Прерывистый кашель привлёк к нему все взгляды.

Он не был уверен, как он пропустил участки поврежденной кожи, отслоившиеся от правой стороны её ключицы до сгиба локтя, обесцвеченные и плохо зажившие. Старая рана. Может быть, даже десятилетней давности.

Ему вдруг захотелось самому согнуть вилку или две.

Взгляд Сорен молчаливо бросал ему вызов заговорить.

— Слабый желудок?

— Дело не в этом.

Обычно он пошёл бы дальше, пошутил, задал нелепый вопрос, что угодно. Но этот шрам...

Дым обволакивал стенки его лёгких, жар обжигал глаза, а разум гудел со скоростью, недоступной большинству. Карта за картой мелькали в его голове — маршруты, которые он мог выбрать со своего места к двери, окну, любому другому месту, которое освободит его от этого огня. Но все возможности терпели неудачу. Все варианты были слишком далёкими, слишком опасными или уже уничтоженными.

Ему нужна была помощь.

— Каллиас!

Имя его брата вырвалось из его горла, и он, пошатываясь, остановился, кашляя так сильно, что его лёгкие отказывались делать новый вдох. В десять лет маленький для своего возраста и совершенно одинокий, он не знал, что делать. И это незнание убило бы его, если бы отец не нашёл его несколько мгновений спустя, прижал к своей груди и потащил прочь по одному из маршрутов, который он попробовал, поскольку был слишком напуган, толкнув его в объятия матери.

— Это все?

Вопль Адриаты перекрывал тошнотворную симфонию, эхом разносившуюся по берегу, крики вместо струнных, вопли вместо духовых. Финн зарылся лицом в её ночную рубашку, только чтобы обнаружить, что она пахла тем же дымом, что и его дыхание. Он закашлялся, после чего начался новый приступ кашля, и мать прижала его ближе, потирая руками спину.

— Рамзес, это все? Где Кэл?

— Я здесь!

Финн едва расслышал крик Каллиаса сквозь собственное хрипение.

— Я здесь. Джерихо вышла со мной, она на пляже с...

Он почувствовал, как грудь его матери перестала подниматься и опускаться.

— А как же Солейл? Разве она не была с тобой, я думала, что она была с тобой!

— Что? — голос Каллиаса сорвался от паники. — Нет, она отстала от нас, решив найти тебя, как раз перед тем, как нам сказали…

— Рамзес!

Адриата закричала, и Финн только тогда понял, что это значило, ведь его мать никогда не кричала. Ни в страхе, ни в гневе, никогда.

— Рамзес, Солейл всё ещё там, Солейл всё ещё там...

Она толкнула его в испачканные сажей руки Кэла, и он был слишком ошеломлён, чтобы сопротивляться, слишком сильно дрожал, чтобы двигаться, когда понял, что... что Солейл...

— Нет, — захныкал он. — Нет, нет. Она вышла, не так ли? Она должна была выйти! Солейл!

Его взгляд пожирал пляж, вбирая в себя каждый ожог, крик и всхлип, каждое лицо, которое не было тем, которое ему было нужно, каждый голос, который не принадлежал его сестре. Его паника росла, пока он не почувствовал, что вот-вот и он выскочит из собственной кожи.

— Солейл! — его голос сорвался, и он согнулся пополам в приступе хрипа.

Лицо Каллиаса было бледнее песка, на котором они стояли, каждая его веснушка была чернильно-тёмной. Он погладил Финна по спине, бормоча приглушённые заверения, но его глаза были прикованы к их родителям, которые спорили перед горящим замком о том, кто вернётся, оба боролись, чтобы защитить другого.

Финн понял это одновременно с Каллиасом. Почувствовал, как у него свело живот, в то же время Каллиас плотно сжал челюсти и убрал руки со спины Финна.

Солейл уже будет мертва к тому времени, когда решение будет принято. Ждать некогда.

— Кэл, — задохнулся Финн, дёргая его за рукав. — Кэл, ты должен вытащить её. Мы должны вытащить её, пожалуйста, Кэл, мы не можем оставить её там...

Каллиас сжал руками его плечи, удерживая его на месте.

— Ты останешься здесь, — сказал он медленно, рассеянно, как мальчик, уже одной ногой переступивший черту между жизнью и тем, что лежит за её пределами.

Он и двигался таким же образом, сантиметр за сантиметром, дрейфуя так медленно, что их родители не понимали, что происходит, пока он не оказался слишком далеко, чтобы они могли его остановить.

Затем Каллиас бросился бежать.

— Каллиас!

Адриата и Рамзес бросились одновременно, крича в один голос, их паника слилась воедино и перекликалась с паникой Финна. Но, прежде чем они успели сделать хотя бы шаг, Каллиас шмыгнул через наполовину обгоревшую дверь, его волосы замерцали, как ещё одно пламя, поглощённые пламенем, пеплом и дымом.

— Финн?

Он моргнул, возвращаясь в этот обеденный зал, в это время, за этот стол, заполненный его семьей. И эта девушка, эта незнакомка с лицом его сестры, наблюдающая за ним, постукивала большим пальцем по зубцам вилки. Она небрежно облокотилась на подлокотник своего кресла, склонив голову набок и прищурив глаза.

— Ты собираешься сесть? Или мои шрамы так сильно отталкивают тебя?

— Дело не в этом, — сказал он безучастно, прежде чем понял, что повторился. Тупица.

Финна больше, чем других преследовал этот огонь. Джерихо, Каллиас и Вон продолжили жить дальше, преодолели это, но Финн был проклят безупречной, яркой памятью, вся его жизнь была выстроена в аккуратную серию картинок в его голове. Он бы всё отдал за то, чтобы время смягчило грани, как это было с другими, размыв их до тех пор, пока он больше не смог бы с тошнотворной точностью переживать каждую пропитанную ужасом секунду той ужасной ночи.

Его идеальная память в большинстве случаев была ценным ресурсом. Но не тогда, когда дело касалось этого.

Он опустился в своё кресло, игнорируя взгляд Каллиаса, прожигающий дыру в его виске, игнорируя ухмылку Сорен по поводу его очевидного дискомфорта.

Он не мог позволить этой девушке залезть ему в голову. Он не мог позволить себе беспокоиться. Возможно, у неё такое же тело, как у его младшей сестры, но этот ум, эта женщина, глядящая на него проницательными, равнодушными зелёными глазами... Он не знал её. Никс создал её, и верить во что-либо ещё было, в лучшем случае, низменной сентиментальностью, в худшем — идиотизмом.

Конечно, ему пришлось прикинуться идиотом, если он хотел опередить игру, которую она затеяла. Но он не мог затеряться в подобных воспоминаниях. Он будет двигаться вперёд, как будто ничего не изменилось. Как будто его лучшая подруга всё ещё была кучей пепла, погребённой под перестроенным полом дворца. Как будто Джерихо никогда не находила остатки праздника и игры в прятки, скрывающиеся в разуме этой никсианской приманки. Он знал правду: Сорен была просто раковиной, куском дурацкого золота, украшенным бриллиантом, и он не попался на эту удочку.

Но всё же этот шрам вызвал неприятный озноб в глубине его живота, отголоски горя, которое он сжёг и похоронил слишком давно.

— Итак, Джер!

Он взял свой бокал вина и слегка отодвинул своё кресло, закинул пятки на стол, и, откинувшись на спинку, притворился, что делает неторопливый глоток. Он не пил; если его язык развяжется, пусть даже незначительное, это может обернуться катастрофой для очень многих людей.

— Где Вон?

Джерихо потянулась и сбросила со стола его сандалии.

— Уже в пути, мошенник. Держи ноги на полу. Кто тебя вырастил?

— Болотная ведьма по имени Нора. Милая дама, очень жадная. Мама и папа заплатили за меня огромную цену, знаете ли. Они отказались от вас двоих и нуждались хотя бы в одном ребёнке с половиной мозга.

Тихое фырканье и бормотание Сорен. Финн одарил её своей лучшей улыбкой.

— Что это было?

— Какая досада, вот и всё.

— Что?

Сорен указала на него жестом, как будто этого было достаточно для ответа.

— Досадно, что она, столь очевидно, обманула их. Думаете, они всё ещё могут вернуть свои деньги?

Каллиас поперхнулся вином. Джерихо откровенно рассмеялась. И что-то очень маленькое сломалось в груди Финна. Что-то, что не было так убеждено, как должно было быть, в том, что Сорен была никем... что-то, что услышало эхо младшей девочки в этих насмешливых, игривых словах.

Он выдавил из себя жалкую имитацию смеха, полного дыхания и хрипа, без голоса и обаяния.

— Смешно.

— Знаю.

Сорен сделала большой глоток вина, взглядом скользнув по нему. Но когда она поставила бокал, он был таким же полным, как и раньше. Финн прищурился, глядя на неё. Её улыбка стала ещё шире, в блеске её зубов засиял вызов.

Туше, малышка.

— Итак, — сказал он, — расскажи нам о Никсе.

— Финн, — прошипел Каллиас.

Улыбка Сорен исчезла.

— Мне не хочется это обсуждать.

Он перетасовал карты в своей мысленной руке. Притвориться глупцом это как сделать ход дамой, беспроигрышный вариант, но возможно не вполне достаточный, чтобы её победить. Эта девушка была одной из немногих людей, которым, возможно, удастся найти короля в рукаве. Заявление об оскорблённых чувствах даже не было важной картой, он мог это не принимать во внимание. И хотя у него всегда был наготове отличный туз, он никогда не тратил его на людей, которые его не заслужили.

Поэтому он выбрал своего собственного короля: уступчивость. Меняя тему.

— Справедливо. Тогда о чём бы ты хотела поговорить? Открой форум, малышка.

Она изучала его, поджав губы, взвешивая молчаливый вызов в его голосе.

— Каллиас упомянул, что ты провёл ещё один тест, пока я спала, — сказала она, её взгляд метнулся к Каллиасу, который тут же отвёл глаза, смущённо скривив рот и неловко толкая еду вилкой. — Что это было?

— Совпадение крови, — сказал Вон, появляясь на сиденье рядом с Джерихо так, что никто из них не заметил.

Его бледная рука обвивалась вокруг её плеч, как будто Вон сидел рядом с ней уже в течение нескольких часов. Его чёрные волосы были растрёпаны, едва расчёсаны, а голубовато-серые глаза обрамляли более глубокие круги, чем обычно.

Значит, плохой день. Неудивительно, что его не было за завтраком.

Краем глаза он наблюдал, как Сорен переворачивает вилку в руке, держа её под углом, более подходящим для колющего удара. Каллиас подскочил на своём сиденье и выругался.

— Как ты это делаешь?

Усталая улыбка, но никакого ответа от их зятя.

— Принцесса Солейл. Я принц-консорт Вон. Приятно встретиться с тобой... снова, так сказать.

Финну нравилось много людей, но очень немногих он считал друзьями. Вон был одним из них хотя бы потому, что он был самым разочаровывающе искренним человеком, которого Финн когда-либо встречал. Даже если бы он хотел владеть секретами, чтобы властвовать над Воном, он бы никогда их не нашёл. Худшее, что он когда-либо наблюдал, это то, что он украл последнее клубничное пирожное Джерихо и обвинил в этом его, и он был настолько впечатлён, что Вон удосужился соврать, что просто признался в преступлении.

Принц-консорт был мягким человеком, талантливым врачом, который любил Джерихо со свирепостью, которая могла соперничать с тем, что Финн считал возможным, когда дело доходило до любви. Единственный раз, когда он видел что-то похожее, было у его родителей... во всяком случае, до пожара.

Потом... Ну. Не то чтобы между ними что-то померкло, но они изменились. Рамзес больше не вытаскивал Адриату с душных бюрократических совещаний только для того, чтобы потанцевать с ней по коридору, пытаясь сквозь смех спеть морскую песенку. Адриата больше не сияла, как солнце, когда Рамзес входил в комнату. На самом деле, Финн не мог вспомнить, когда в последний раз видел своих родителей веселящимися вместе.

— Это чувство взаимно, — сказала Сорен тоном, который уверил их, что это не так. — Что такое совпадение крови?

— Кое-что, что я могу сделать своей магией. Вон выдвинул теорию, и я доказала, что она работает, — Джерихо с обожанием улыбнулась мужу, прижавшись головой к его плечу. — Способ проверки отцовства или других подобных отношений. Целители могут сравнивать образцы крови и смотреть, есть ли у них что-то общее, но это работает только с ближайшими родственниками. Братья и сёстры, родители и дети... полезно, когда возникают сложности с претензиями на трон.

Финн пнул ногу Вона под столом, надеясь привлечь его внимание, но он был слишком занят тем, что терялся в глазах Джерихо, или в её улыбке, или в чём угодно, на что любили смотреть люди, которым нравилось смотреть на других людей. Он снова пнул, и Вон, наконец, поднял взгляд, приподняв одну бровь.

— Есть ли причина, по которой ты со мной заигрываешь? Ты заставишь мою жену ревновать.

— Пусть это случится. Она не может надеяться соперничать с нашей любовью.

Вон посмотрел на Джерихо.

— Твой брат снова флиртует со мной.

Она захлопала ресницами, глядя на него.

— Ты флиртуешь в ответ?

— Не в данный момент.

— Тогда, я полагаю, всё в порядке.

Улыбка невольно тронула уголок рта Финна. Несмотря на то, насколько диссонирующим всё это было. Несмотря на то, что Сорен ещё не опустила вилку.

— Насколько точно совпадает кровь? — спросила она, стиснув зубы так сильно, что мышцы на челюсти начали подрагивать.

Вон одарил её оценивающим взглядом.

— Процедура ещё не сделана. Хочешь увидеть?

Сорен просто протянула свою ладонь. Но Каллиас побледнел, нервный смешок прервал любой вызов, который Сорен была готова бросить.

— Давай не будем возиться с кровью за обеденным столом.

Сорен склонила голову к нему.

— О, теперь ты тоже брезглив? Я думала, Атлас сделан из более жёсткого материала.

К удивлению Финна — и лёгкому разочарованию — Каллиас не попался на эту удочку. Вместо этого он спокойно отрезал кусок своей рыбы и сунул его в рот, прожевал и проглотил, прежде чем сказал:

— Только когда это связано с едой.

— О, чушь собачья, — сказал Финн. — Кому понадобилось три года, чтобы избавиться от морской болезни на собственной лодке?

— Кто упал в обморок, когда впервые увидел, как папа потрошит рыбу? — вмешалась Джерихо.

— У кого начались судороги после того, как он порезался бумагой, и ему пришлось пролежать целый день? — добавил Вон.

Финн фыркнул.

— Я забыл об этом. И кто...

— Достаточно!

Каллиас застонал, отбросил столовое серебро и поднял руки в знак капитуляции. Но даже с досадой, подёргивающейся между его бровями, казалось, он был в миге от того, чтобы ухмыльнуться.

— Солейл, не покупайся на слова этих лжецов.

Джерихо и Вон одновременно издали протестующие звуки. Финн покачал головой, прищёлкнув языком.

— Видите ли, он всё отрицает. Это так печально.

Послышался шум — мягкое фырканье, едва заметное хихиканье чуть ниже дыхания. Все медленно повернулись и посмотрели на Сорен.

— Ты только что смеялась? — спросил Каллиас.

Её рот скривился в хмурой гримасе, и она вонзила вилку в рыбу, как будто не была уверена, что она полностью мертва.

— Это был чих.

— Конечно, убийца, — Финн взял салфетку двумя кончиками пальцев и бросил ей через стол. — Знаешь, в этом нет ничего постыдного. Я весёлый.

Сорен поймала салфетку и вскинула одну бровь.

— Ты уже об этом говорил.

Быстрая, эта девушка. Быстрее, чем он думал, может быть никсианка. Даже самые хитрые шпионы, посланные её королевством для проникновения в замок, едва ли стоили его внимания; большинство из них были пойманы охранниками задолго до того, как они прошли через главное фойе, и только один или двое пробрались достаточно далеко, чтобы ему пришлось вмешаться. Одна из них упала на собственный клинок вместо того, чтобы столкнуться с прославленными подземельями Атласа. Другой был храбрее или скучнее; он сделал это за три дня до того, как сломался, умоляя Финна положить ему конец.

И всё это случилось, хотя он даже не поднял руку на этого мужчину.

— Итак, — сказал Каллиас, и Финн внутренне вздрогнул.

Он знал этот тон; его брат собирался сказать что-то, чего он действительно не должен был.

— Солейл. Ты... Ты помнишь, как оказалась в Никсе? Ты помнишь, как тебя забрали?

Потребовалось настоящее сосредоточенное усилие, чтобы не закатить глаза. О, так ему не разрешалось спрашивать о Никсе, но Первый Принц Каллиас мог делать всё, что хотел. Типично.

Как и следовало ожидать, Сорен снова напряглась.

— Меня не забрали.

Каллиас стиснул челюсти.

— Ну, мы, конечно, не отправляли тебя туда сами, и я почему-то сомневаюсь, что ты проделала весь этот путь в девять лет.

— Трудно сказать. Мне очень нравится ходить пешком.

Вон выдавил смешок, редкая ухмылка мелькнула на его лице. И в этот момент дверная ручка повернулась со скрипом, который пронёсся по комнате, как шхуна по волне.

С шокирующей скоростью тело Финна затопил адреналин, воспламенив его рёбра изнутри, подняв его на ноги одновременно с Каллиасом, который стал совершенно бледным. Они встретились взглядами друг с другом, оба с широко раскрытыми глазами, оба уже смирившиеся с тем, что должно было произойти.

Дверь охранял Симус. И у него был очень строгий, очень болезненный приказ никого не впускать... кроме двух человек, которых никто в этой комнате не мог превзойти по рангу.

Они как один повернулись к двери, Каллиас расправил плечи и поправил пиджак, подняв голову, словно балансируя короной, когда король Рамзес и королева Адриата ворвались в комнату, улыбаясь и распахнув объятия, ещё не понимая, что за этим столом есть лишняя персона.

На этот раз, когда Финн сделал большой глоток своего вина, он не был фальшивым.

Это ничем хорошим не закончится.

ГЛАВА 16

СОРЕН

Будь проклят каждый из этих людей прямо в Инфере. Они сказали ей, что король Рамзес и королева Адриата не вернутся ещё как минимум два дня. К тому времени она могла бы уже давно сбежать; она планировала найти и украсть противоядие после этого странного проявления братского подшучивания, ускользнув, пока они все были навеселе и устали. Она могла бы быть на полпути домой ещё до того, как появились король и королева.

Но теперь они были здесь. И они её ещё не видели.

Она сжала вилку и встала, вилка была холодной и приятной в её ладони. Это было не так уж много, но хоть что-то.

— Я знала, что мы найдём вас всех здесь.

Королеву Адриату можно было узнать по её легендарным кроваво-красным волосам, спадающим ниже талии. Тяжёлое золотое ожерелье на её шее было таким же выдающимся: амулет в форме пылающего солнца, герб Атласа. Она казалась моложе, чем должна выглядеть сорока шестилетняя королева. Но опять же, Сорен показалось, что она помнит, как Элиас что-то упоминал о том, что королевская линия Атласа была давным-давно благословлена самой Анимой, даровавшей долгую жизнь и красоту в обмен на какую-то услугу, которую они оказали ей. С этой женщиной, подлетающей к столу, определённо так и было.

— Почему вы все такие мрачные? Финн снова рассказывал истории о привидениях?

Когда королева обняла Финна и жестом попросила Каллиаса перегнуться через стол, чтобы она могла поцеловать его в голову, в Сорен закипела ненависть, такая горячая и глубокая, что она думала, что может вспыхнуть синим пламенем. Взгляд Финна метнулся к ней, и он поднял руку перед матерью — защитная позиция.

Всё было бы намного проще, если бы он был таким же скучным, как и другие.

Её глаза встретились взглядом с карими глазами, и они не принадлежали Финну. Король Рамзес увидел её сидящей на другом конце стола.

О, боги.

Медные волосы. Заколка с изумрудом. Усталые, любящие улыбки.

Он видел её, и она видела его. Не только сейчас, но и раньше; в кабинете, писал письма, готовился к союзу, в котором нуждался Никс, но которого не хотел.

Он был старше. Грустнее. У него появились новые морщинки под глазами. Морщины вокруг рта.

И он работал не ради Никса.

В её крови застыл ужас, и вдруг она не смогла дышать. Её колени подогнулись, угрожая уронить её обратно на сиденье.

— Папа.

Шёпот на фоне ревущего неверия в её голове. Слабейший обрывок воспоминания, который слетел с её языка, как дым, как молитва, прошёптанная над могилой любимого человека.

Она отказывалась верить их лжи, даже своей собственной памяти, но она не могла отрицать этого. Не своего отца. Не того человека, которого она по-настоящему помнила из своей первой жизни.

Он уставился на неё, приоткрыв рот, как будто собирался заговорить, но слова были украдены с его языка. Его глаза были широко раскрыты за очками — эти очки, она знала эти очки — и она видела меньше боли на лицах умирающих людей, в глазах солдат, которым выпустили кишки и считающим свои вдохи, пока Мортем не решила даровать им милосердие. Он смотрел на неё так, как она смотрела на лезвие Атласа, которое в один несчастливый день вонзилось в её ногу.

Он издал звук, как будто что-то сломалось глубоко внутри него. Его колени ударились об пол.

— Папа!

Финн и Каллиас выкрикнули в унисон и бросились к нему, но он не двигался. Не моргал. И Сорен тоже.

Они смотрели друг на друга, застывшие, испуганные. Два тела, считавшиеся потерянными в огне, найденные живыми.

Всё разваливалось на части. План, обман, её собственное самосохраняющее отрицание... Всё это.

Кровь Атласа. Кровь Атласа. Кровь Атласа.

— Рамзес? — Адриата опустилась на колени рядом с мужем, быстро схватила его за щеку и повернула его лицо к себе, её голос был безумным. — Рамзес, что?..

Затем Адриата проследила за неподвижным, остекленевшим взглядом своего мужа прямо на Сорен.

Ни к её лицу, ни к её волосам, ни к любому из мест, куда все эти люди смотрели в первую очередь, чтобы доказать её происхождение. Нет, эта женщина смотрела на траурную косу, которая касалась её плеча. Полумесяцы, вытатуированные на средних пальцах каждой руки. Вилку, которую Сорен держала как кинжал.

И хотя это не должно было её удивить, когда Солнечная королева сделала выпад со стороны короля и прижала её спиной к стене, выбив дыхание из её легких, вытащив настоящий кинжал, бог знает откуда, и крепко прижав его к её горлу... после значительно менее жестоких приветствий от остальной королевской семьи Атласа это, как ни странно, несколько застало её врасплох.

— Кто ты?

Вопрос был острее, чем лезвие бритвы, которое она медленно вонзила в шею Сорен. Брызнула кровь и потекла по её шее, пачкая идеальную блузку.

— Что ты делаешь в этом дворце?

Пока её лёгкие отчаянно пытались сделать вдох, Сорен пыталась придумать ложь, правду, что угодно, что не убило бы её. Она ничего не придумала.

Нет. Это слово отозвалось эхом, пустым и испуганным, в самой глубине её души. Только не так. Не здесь, не так близко к победе, не так далеко от дома.

Это не должно было быть так, чёрт возьми. Она должна была умереть там, в долине — она должна была позволить Элиасу положить руки на своё лицо и стать его голосу достаточным прощанием. Это была бы гораздо более впечатляющая смерть, но, боги, это было не то, что она хотела. С рёвом океана в ушах и королём, который был слишком похож на её отца, и кинжалом Атласа, готовым вонзиться слишком глубоко, чтобы она могла вернуться...

Она больше не хотела быть легендой, не хотела историй или песен. Она хотела Элиаса.

Вместо этого она получила Каллиаса, который протиснулся вокруг стола и поймал мать за запястье.

— Мама, остановись! Это не то, что ты думаешь…

— Что я думаю, так это то, что Никс проделал блестящую работу по созданию приманки.

Адриата убрала кинжал от горла Сорен только для того, чтобы засунуть острие под её подбородок, откинув голову назад, изучая её сверкающими зелёными глазами, её лицо исказила царственная усмешка.

— И ты купился на это. Не поэтому ли все в коридорах шепчутся о том, как мой сын отступил от битвы, когда он был в нескольких шагах от победы?

Сорен почувствовала разочарование в её голосе, и оно было адресовано даже не ей. Каллиас вздрогнул, словно его ударили.

— Адди.

Король накрыл руку Адриаты, и металлический кончик лезвия опустился с подбородка Сорен. Выступила новая капелька крови, но Сорен не осмелилась вытереть её. Она только наблюдала за королевской семьёй, затаив дыхание, прижав руки к стене, одна из которых всё ещё сжимала вилку.

Джерихо, Финн и Вон были на ногах, но держались в стороне, осторожно наблюдая, чем это закончится. Руки Джерихо были слегка вытянуты, как будто она тоже была готова попытаться остановить этот нож.

Рамзес всё ещё не переставал смотреть на неё, его глаза увлажнились за очками. Он протянул другую руку, и Сорен инстинктивно отпрянула, сжимая вилку.

Отлично. Если это была её смерть, хорошо. Она пойдёт на это, сражаясь. В тот момент, когда он коснётся её, в тот момент, когда он решит нанести ей смертельный удар, она…

Кончики пальцев, мозолистые и испачканные чернилами, коснулись её щеки. Сорен перестала дышать, когда король Атласа коснулся её лица, его губы разошлись в дрожащем вздохе, ещё один хриплый звук вырвался из его груди.

— Солнечный лучик, — прошептал он, — это ты?

Это имя разрушило чары, окутавшие её, разрушило её самообладание, всё это. Это имя, она вспомнила.

У неё не было времени осознать это. Она могла бы пережить это... что бы это ни было. Ей просто нужно было подумать.

Королева была слишком разъярена, чтобы слушать, и в любом случае никакие заявления Сорен её не убедят. Так что же делала младшая сестра, когда ей нужна была помощь?

Она повернулась к своим старшим братьям и сестре.

Она посмотрела на Каллиаса, позволяя слезам, с которыми она хорошо боролась, застлать её глаза, позволяя ему увидеть весь страх и ни капли хитрости. Суровый угол его челюсти смягчился, и он встал между ней и своими родителями, раскинув руки в мольбе. Столовый прибор в её руке практически пел о его крови. Его спина была так близко, что она чувствовала, как она поднимается и опускается с каждым его вдохом.

— Мама, папа, я могу всё объяснить, но мне нужно, чтобы вы выслушали. Просто... просто пойдёмте со мной. Финн, Джер?

Другие братья и сестра двинулись вперёд, Джерихо немедленно, Финн лишь на мгновение замешкался. Они встали по обе стороны от Сорен, и, к её удивлению, Вон двинулся к жене с боку, присоединившись к ним.

Лицо Адриаты застыло от шока и ярости, но Рамзес сжал её плечи, пробормотав что-то ей на ухо, наконец, оторвав взгляд от лица Сорен. Что-то в её груди ослабло без его пристального внимания, и она начала чувствовать дрожь в коленях, стеснение в груди, жжение в глазах.

Кровь Атласа. Кровь Атласа. Кровь Атласа.

Энна солгала ей.

Только когда Каллиас вывел своих родителей из комнаты, она оторвалась от стены, её спина была липкой от пота, а шея и грудь — липкими от крови. И, что досадно, она дрожала с головы до ног.

— Мне так жаль, Солейл, — сказала Джерихо, сжимая её плечо, её испуганный взгляд был прикован к двери. — Я никак не ожидала, что она так отреагирует.

— Да, — сказал Финн, и Вон неохотно положил пару монет ему на ладонь. — Если честно, я думал, будет гораздо хуже.

Сорен сердито посмотрела на него, сопротивляясь желанию прикрыть шею, когда Джерихо подошла ближе, зажав между кончиками пальцев бутон зелёного света.

— Стой спокойно, — сказала она, и Сорен не могла протестовать.

Поэтому она подчинилась и попыталась перестать дрожать, услышав стон Элиаса: "Что мне с тобой делать, умница?", когда она позволила Джерихо провести пальцами по порезу на её шее. Лёгкое статическое электричество пробежало по поверхности её кожи, магия зашипела на порезе, затягивая его неестественно быстро. Запах цветов на мгновение пощекотал чувства Сорен, прежде чем ощущения исчезли.

— Готово, — сказала Джерихо. — Идеально.

Нет. Не идеально. Ничто в этом не было правильным, не говоря уже об идеальном.

— Что теперь? — прохрипела Сорен.

Ответил Финн, и ей не понравилась его ухмылка, когда он протяжно произнёс:

— Ну, я собираюсь пойти подслушать, пока Каллиаса отчитывают. Кто-нибудь хочет присоединиться ко мне?

ГЛАВА 17

КАЛЛИАС

Тридцать пять минут. Это был рекорд того, как долго Адриата Атлас могла разглагольствовать без паузы.

Финн был тем, кто установил его, в тот день, когда он вышел из себя и сказал особо неуважительному эмиссару из Таллиса, куда именно он мог засунуть свою ручку с орлиным пером. Конечно, Адриата сдерживала смех всё время, пока кричала, и единственным наказанием Финна было изгнание с любых дальнейших встреч, связанных с Каменным Королевством, так что, возможно, это вовсе не шло в расчёт.

Только вот теперь Адриата не смеялась. И они подходили к концу тридцать третьей минуты без каких-либо признаков того, что её гнев рассеялся.

— Из всех глупых, импульсивных поступков, которые ты мог бы совершить, — кипятилась Адриата, расхаживая из одного конца его кабинета в другой.

Он прятался — сидел за своим полированным столом из привезенного Арборианского дерева. Ходили слухи, что всё, что сделано из него, неразрушимо, и он никогда не надеялся на это больше, чем сейчас, потому что его мать выглядела готовой что-нибудь сломать. Возможно, его нос. Или его дух.

— Мы не единственная семья в проклятом богами мире с рыжими волосами, Каллиас! И даже если бы это было так, Никс производит лучшие косметические красители на континенте, это было бы так просто...

— Почему все продолжают говорить о волосах?

Каллиас вскинул руки вверх. Ради богов он был солдатом и принцем. Он не был дураком, как бы им всем ни нравилось притворяться.

— Ты думаешь, цвета волос достаточно, чтобы заставить меня видеть мёртвых? Ты видела её, мама, ты папа. Папа, я знаю, ты это видишь. Не так ли?

Тонкая нить отчаяния вплелась в его слова, трещина во льду, которым он прикрыл свой голос, чтобы защититься от пылающего гнева матери. Она могла задавать ему вопросы, но его отец упал на колени при виде лица Солейл. Там, где Адриата видела только её никсианские части, Рамзес видел то, что было у Каллиаса: ямочку на её щеке, оттенок её глаз цвета морской волны, острую, как бритва, ухмылку, которая была честной стороной монеты от лживой, ухмыляющейся стороны Финна. Татуировки, коса, выцветшие веснушки... ничто из этого не могло превратить её в чужую. Не для Каллиаса.

Рамзес затеребил губу зубами, глядя на свою королеву, нахмурив брови. Его ноги были повернуты к двери, как будто он собирался бежать обратно в обеденный зал, где осталась его потерянная дочь.

— Адди. Послушай его, любимая…

— Нет! Нет, нет, нет. Я не хочу это слышать, — голос Адриаты на мгновение дрогнул, но затем она придала ему твердость, отшлифовав слабые места, как лезвие на точильном камне. — Наша дочь мертва, Рамзес. Она мертва, и я не могу... Я не буду потакать ему в этом. Выдавать желаемое за действительное не место на войне.

Боги, неужели он этого не знал.

— Я проявил должную осмотрительность. Я заставил Джерихо проверить её кровь и обыскать её разум. Она Солейл Я могу доказать это вам, я докажу это десять раз, если придётся!

Адриата встретила его взгляд, сжав дрожащие губы.

— Тогда докажи это.

Он боялся, что она это скажет.

— Отлично. Мы снова проведём совпадение крови, если моего слова недостаточно. Однако она не будет рада дать нам больше своей крови.

Взгляд Рамзеса заострился.

— Что ты имеешь в виду, больше?

Каллиас колебался, почесывая одной рукой затылок, а другой — постукивая ручкой по лакированной поверхности стола.

— Я... ну, то, как я её нашел... Мы собирались отступить и перегруппироваться, чтобы нанести последний удар, и она...

Ты. Это было слишком давно.

— Она как бы... напала на меня, — Каллиас рискнул.

Адриата вскинула руки в мольбе к богам, поворачиваясь на каблуках, как будто она больше не могла даже смотреть на него. Даже его отец выглядел немного огорчённым.

— Она напала на тебя.

— Только немного.

— Каллиас.

— Правда, папа. Джерихо привела меня в порядок за считанные секунды.

— И что ты сделал? — спросила его мать, всё ещё стоя отвернувшись, зажав переносицу большим и указательным пальцами. — Когда она напала на тебя, что ты сделал?

Всё было немного размыто между ужасным ударом её клинка, погружающегося в его икроножную мышцу, и его собственным криком. Его плечи напряглись, и он сел прямее.

— Один из наших солдат пришёл мне на помощь. Я приказал им остановиться, захватить её живой, но они не услышали, они... они ранили её. Сильно.

Звук, который она издавала, то, как она боролась, чтобы подняться, даже истекая кровью... Боги, он видел гораздо худшее на этой войне, но это было зрелище, которое он никогда не забудет.

Хотя и не так сильно, как пожар. Ничто и вполовину не будет преследовать его так сильно, как та ночь; ничто не могло быть хуже, чем воспоминания о том, как он искал в горящих развалинах свою младшую сестру, звал её, крича сквозь почти перекрытого дымом горло, уворачивался от пламени и падающих обломков, в то время как дворцовый персонал бежал в противоположном от него направлении.

И хуже всего то, что он всё ещё помнил выражение глаз своей матери, когда он очнулся снаружи с сотрясением мозга от падающей балки. Охранники, которые вошли за ним, нашли его, вытащили его, но не Солейл.

— Я вернулся, — сказал он, стряхивая воспоминания. — Я заставил боевых целителей поработать над ней ровно столько, чтобы она выжила, чтобы я мог допросить её, чтобы быть уверенным. И я уверен.

Адриата долго стояла неподвижно, и единственным движущимся предметом среди них был лёгкий ветерок, который врывался из открытого окна и кружился по комнате, трепеща бумагами и шевеля тонкие пряди её волос. Они с отцом обменялись взглядами, затем снова посмотрели на неё, затаив дыхание в ожидании.

— Приведи Джерихо, — сказала она гораздо тише, чем раньше, сжав кулаки по бокам.

Со склоненной головой она больше походила не на королеву, а на мать, и напряжение с его плеч немного спало.

— Мы встретимся там, где ты её держал. Я... Мне надо увидеть это самой.

Каллиас склонил голову, хотя она и не смотрела на него.

— Да, Ваше Величество.

Это, наконец, смягчило её и, повернувшись, она посмотрела на него, её глаза потеряли часть своего огня.

— Каллиас. Формальности здесь не нужны.

Его уши загорелись.

— Прости, мама. Привычка, полагаю.

Сорок минут. Новый рекорд. Он сделал мысленную пометку сообщить Джерихо и Финну, когда у него будет свободная минутка.

Его мать подошла к нему и облокотилась на стол, её глаза изучали его со своей обычной проницательностью, выискивая любые секреты, которые он предпочёл бы скрыть.

— Дело не в том, что я тебе не доверяю. Ты это знаешь. Но это... это...

— Невозможно, — произнёс его отец.

Его глаза были прикованы к окну, и Каллиаса встревожил их пустой взгляд. После пожара он был склонен к приступам рассеянности, и они только усиливались ко дню рождения Солейл. Сейчас было потенциально худшее время для короля, чтобы погрузиться в собственные мысли.

— Папа, — сказал Каллиас, и Рамзес медленно посмотрел на него. — Ты первый, кого она узнала без нашего вмешательства. Она помнила тебя из всех нас. Может быть, ты сможешь добраться до неё там, где мы не сможем.

Прерывистый вздох. Рамзес провел рукой по бороде.

— Я могу... Я, конечно, могу попытаться. Я хотел бы попробовать. Знаем ли мы, почему её воспоминания повреждены?

— Всё, что мы знаем, это то, что это не магического происхождения. Была ли это травма от пожара или что-то, что сделал Никс... — Каллиас беспомощно пожал плечами. — Джерихо может видеть лишь это.

— Мы перейдём этот мост, когда доберёмся до него, — сказала Адриата тем же жёстким тоном, который был у Каллиаса, когда он пытался не позволять себе чувствовать. — А пока давайте убедимся, что Никс не внедрил только что своего первого шпиона в наш дворец.

В горле у него пересохло.

— Я позову Джерихо.

ГЛАВА 18

СОРЕН

Как оказалось, совпадение крови был значительно менее волшебным и таинственным, чем это представляли Вон и Джерихо. Сначала они взяли по капле её крови и крови Вона и смешали их вместе. Джерихо провела над ним рукой, нежно-зелёный свет вспыхнул на кончике её пальца и упал, смешавшись с кровью. Смешанные капли приобрели аспидно-серый цвет.

— Общей крови нет, — объяснил Вон.

— К счастью, — добавила Джерихо, подмигнув своему мужу.

Щёки Вона порозовели. Затем он взял кровь Сорен и Адриаты. На этот раз капля магии заставила кровь вспыхнуть ярким белым светом.

Совпадение.

Рамзес начал плакать. Адриата просто вышла из комнаты. После этого Сорен её не видела и не знала, что с этим делать, убеждена королева или нет. Но это не имело значения — не тогда, когда остальные верили в это.

Не прошло и пары дней, как Рамзес настоял на том, чтобы объявить о её возвращении в королевство. "Праздник, — сказал он, — чтобы приветствовать её дома". Каллиас не согласился, Финн и Джерихо проголосовали против него, и теперь... теперь она потела.

И не только из-за проклятой богами влажности. Честно говоря, с чего это они взяли, назвав эту липкую, тепловатую погоду зимой? Если ветер не вгрызался им в лица острыми, как сосульки, клыками и не обжигал губы до шелушения, они не имели права называть что-либо зимой.

Она сказала об этом Джерихо, которая просто закатила глаза, ещё раз резко дёрнув Сорен за волосы. Они занимались этим несколько часов, Джерихо пыталась привести неконтролируемую гриву львиных вьющихся волос Сорен в некое подобие преднамеренной укладки, и Сорен начала думать, что Джерихо получала садистское удовольствие, вырывая из неё крики боли. Ей было легче контролировать себя, когда её чуть не распороло пополам.

Энну никогда не волновало, что её волосы растрепаны. Но, с другой стороны, Энна так и не удосужилась сообщить ей, что она из Атласа. Так-то.

— Ты ничуть не изменилась, — внезапно сказала Джерихо, её следующий рывок был немного мягче, и она встретилась взглядом с глазами Сорен в зеркале в золотой раме.

Было широко известно, что в Атласе находятся самые процветающие золотые рудники на континенте, и они не стеснялись демонстрировать это во всём — от стен и декора до одежды и косметики.

— Я хочу сказать, с тех пор как ты была маленькой. Нам практически приходилось привязывать тебя к стулу, чтобы привести в порядок твои волосы.

Сорен заставила себя не ёрзать.

— По моему опыту, все маленькие девочки такие.

Даже чопорная, правильная Ивонн была кошмарным ребёнком, когда делала прическу по какому-то королевскому случаю, а Эмбер однажды чуть не разорвала барабанную перепонку служанке, расчесывающей особенно ужасно спутанный клубок.

— Я не была. Раньше я умоляла маму посидеть и сделать мне прическу. Мне это нравилось.

Джерихо рассеянно накрутила один из локонов Сорен на палец, её взгляд устремился куда-то вдаль, и Сорен не могла уследить за ним.

— Я перестала просить после того, как ты... после пожара.

"Мне всё равно", — подумала Сорен. Но это была не та роль, которую она играла, поэтому она спросила:

— Что изменилось?

— Тебя не было, — сказала Джерихо. — После этого было труднее заставить её посидеть с нами. У неё не было сил сосредоточиться ни на чём, кроме войны. Или... Я не знаю. Иногда я думаю, что горе было слишком сильным для неё, поэтому она замкнулась в себе. А потом Финн скопировал её, как он делает со всем, и Каллиас...

Расческа мягко прошелестела по волосам Сорен, и Джерихо опустила руку, один уголок её рта поник, в глазах заблестели слёзы.

— Мы потеряли не только тебя, — сказала Джерихо. — Мы также потеряли самих себя. И потребовалось очень много времени, чтобы найти наш путь обратно друг к другу.

— Мне жаль, — прошептала Сорен, хотя это было не так. — Что все вы так страдали.

"Надеюсь, твои слёзы сдержат пламя, когда вы все будете гнить в Инфере".

Тихий смешок, и Джерихо снова подняла расческу, одним быстрым движением приходя в себя.

— Не твоя вина, что тебя похитили, Сосо.

Сорен сморщила нос.

— Сосо?

Джерихо пожала одним плечом, улыбаясь ей в зеркале. Сорен почувствовала неприятный укол в животе, когда впервые увидела их лица рядом друг с другом.

Финн был прав. Скулы Джерихо были более выраженными, челюсть менее квадратной, а глаза гораздо более бледно-зелёного цвета, но нос у них был одинаковым. Такие же ямочки на щеках и подбородке. Та же фальшивая улыбка.

— Мне нравятся прозвища, — сказала Джерихо. — Солейл стала Сосо или Леей, если ты бывала сварливой. У Каллиаса всегда были жабры — Джиллс, мы не могли удержать его вдали от океана с тех пор, как он научился плавать.

— А Финн?

И тут Джерихо ухмыльнулась по-настоящему.

— Ники. Но только когда он ведёт себя как сопляк. Он ненавидит это прозвище.

"Эй, Элиас Благочестивый! Собираешься почитать нам сказку из своей маленькой книжки перед сном?"

"Конечно. Может быть, о том, что происходит с еретиками, когда они умирают?"

"Это как-то связано с цепями? Потому что я могла бы этим заинтересоваться".

"Ты невыносима".

"А ты скучный".

— Это лучшее, — сказала Сорен, имея в виду, что это прозвучало гораздо более дразняще, чем на самом деле. Тоска лишила её голос силы, боль пульсировала в горле.

Если бы кто-то сказал ей тогда, что Элиас станет человеком, на которого она опиралась больше, чем на кого-либо другого, она бы рассмеялась им в лицо. Он был таким... правильным, таким чопорным, тихим и вежливым. Он складывал салфетку на коленях перед каждым приёмом пищи. Он произносил благословение над своей едой. Каждое утро он разглаживал складки на своей униформе.

И боги, он презирал её.

Едва заметная ухмылка тронула её губы. Она заслужила это презрение, в этом нет сомнений. Их размолвки так раздражали остальных, что однажды ночью, во время одного из многочисленных спаррингов, устраиваемых в казармах старшими рекрутами, чтобы выбить нервную энергию из новичков, их двоих вытолкали в круг и заставили улаживать вражду кулаками и ногами.

Джерихо легонько постучала расческой по её голове, отвлекая её от воспоминаний о пропитанной потом одежде и сломанных носах, и о том, как её сердце заколотилось, когда она впервые увидела, как Элиас ухмыляется ей с кровью на зубах, первый проблеск волка, скрытого за верующим.

— Говоришь так, как будто знаешь это по собственному опыту.

Сорен пожала плечами, поморщившись от странного ощущения, что бледно-оранжевый тюль касается её плеч. Она не привыкла носить такие лёгкие ткани. В такой одежде её бы побило морозом дома.

— Я солдат. Раздавать неловкие прозвища — это соревнование в казармах.

— Это соревнование, которое ты выиграла?

— Раз или два.

Джерихо издала тихий жужжащий звук в глубине своего горла, затем на какое-то время замолчала, и только шорох расчески по волосам нарушил тишину. Затем, наконец, она сказала:

— Прости.

Сорен напряглась, вцепившись руками в спинку стула.

— За что?

Джерихо не хотела встречаться с ней взглядом и пристально глядела на волосы Сорен.

— Что мы не нашли тебя раньше. Ты была рядом всё это время, а мы не... Я... Мне просто жаль.

Сорен обнаружила, что у неё нет ответа на это.

— В любом случае, — продолжила Джерихо, неожиданно резко откладывая расческу, — нам с тобой нужно кое-что обсудить.

— Например, что?

— Ну, тебя давно не было, да и память у тебя не в порядке... Теперь, когда тебя представляют людям, я сомневаюсь, что будет справедливо бросать тебя на съедение акулам без спасательной шлюпки. Может, я и не сильно тебе помогу, но могу напомнить тебе об обычаях Атласа. Полагаю, ты мало знаешь?

— Ты правильно полагаешь.

Это было не совсем так, но то, что она знала, в основном было полезно для борьбы с Атласом, а не для завоевания их. Она не особо заботилась о том, чтобы понравится кому-то из Атласа, прежде чем она вонзит свой клинок им в грудь.

— Тогда каков твой план? Какую ложь ты хочешь, чтобы я сказала им, чтобы они полюбили меня?

К её удивлению, Джерихо печально усмехнулась.

— Откровенно говоря, ты мне нравишься именно такой, даже если ты им не придешься по душе. Немного... тонкой настройки... не помешает. Но поверь Наследнице, ложь не прокатит с населением в целом. Члены королевской семьи не лгут, мы просто... избирательно озвучиваем правду.

— Ты когда-нибудь слышала о лжи по недомолвке?

Потому что она овладела этим навыком давным-давно.

— Мы расскажем им, что произошло, — сказала Джерихо, как будто Сорен не сказала ни слова. — Что Никс украл тебя и держал как свою в течение десяти лет. Но, может быть, не стоит упоминать, э-э... кровавые моменты.

— К примеру, где я ранила принца.

— Да, кажется, лучше не упоминать эту часть.

Тогда ладно. Если завоеванное доверие этой семьи и этих людей было способом получить противоядие, и если она, возможно, сможет выудить ещё и информацию как прекратить войну, она не собиралась отказываться от бесплатной помощи.

Ради своих сестёр, ради своих друзей, ради Элиаса она могла бы выждать время. Она могла улыбаться, жеманничать и притворяться благодарной, строить из себя спасенную. Она могла бы сыграть в игру "потерянная принцесса". Особенно, если эта игра включает платья из стратегически прозрачной ткани, которые заставят Элиаса задохнуться. И когда всё закончится, она услышит правду о своих потерянных воспоминаниях и о том, чем был для неё Атлас, из уст самой Энны.

— Хорошо, Принцесса, — сказала Сорен, встретившись взглядом с Джерихо в зеркале и прогоняя все мысли о том, как они похожи. — Что я должна сделать?

ГЛАВА 19

СОРЕН

Празднование возвращения Солейл было пышным, многолюдным и ужасным, и восторг Сорен от её платья истончился быстрее, чем тюль, окутывающий её тело. Не говоря уже о том, что от короны у неё чесалась голова.

Обеденный зал Атласа был огромным, задняя стена оказалась полностью стеклянной, так что океан всегда находился в поле зрения. Насыщенный свет заката заливал комнату оттенками оранжевого, розового и золотого, дополняя великолепие золотых тарелок, столовых приборов и украшений. С люстр капали алмазные слёзы, фрагментированный свет вращался ослепительными кругами по десяткам столов, расставленных по всему залу. В центре было оставлено свободное место для танцев или выступлений, а также для больших групп, желающих собраться и посплетничать.

А они были ещё теми сплетниками. Со всех сторон на неё смотрели сотни глаз, недоверчивые и благоговейные одновременно, принадлежавшие дворцовому люду, друзьям королевской семьи и высокопоставленным членам их совета. Некоторые утверждали, что она, наверное, была благословлена богами, раз так долго переживала жестокость Никса. Другие, поумнее, ничего не говорили. Они просто наблюдали за ней, возможно, ожидая её нападения.

Она приятно улыбалась каждому, кто осмеливался встретиться с ней взглядом, и тщательно отмечала, кого из них ей нужно убить в первую очередь, если до этого дойдёт.

Джерихо и Вон не потрудились занять свои места за королевским столом. Вон уже занял место среди дворцовых служащих, и Джерихо неторопливо последовала за ним. Хотя пепельная бледность Вона была полной противоположностью золотисто-алой Наследнице, когда она взгромоздилась к нему на колени, аккуратно собирая вишни с его тарелки, он просиял так ярко, что Сорен удивилась, что это не ослепило её. Он обнял свою жену, не потрудившись отвести взгляд от мужчины, сидящего напротив, с которым он разговаривал, в то время как Джерихо поцеловала его в висок и украла ещё немного его еды. Эти двое были полностью настроены друг на друга.

Новая, болезненная пустота в груди Сорен усилилась, и она попыталась не думать о другом мужчине, сосредоточив внимание на своей тарелке.

Со своего места справа от Сорен тяжело вздохнул Финн, развалившись на стуле и закинув руку на спинку, являя собой воплощение непочтительности и скуки.

— Я ненавижу вечеринки, — объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь, хотя и посмотрел сердито на Сорен, как будто это она была виновата в том, что он подвергся этой помпезности. Хотя, в общем-то, так и было.

— Сядь, Финн, — устало сказал Каллиас со своего места напротив Сорен, уткнувшись носом в стопу каких-то военных отчетов. — Ты так свернёшь себе позвоночник.

— Он уже согнулся от всего, что он читает, — заметил Рамзес с другого конца стола, обнадеживающе улыбаясь своей жене во главе стола.

Она даже не оторвалась от своей тарелки.

Финн указал на своего отца, его глаза обратились к Каллиасу.

— Видишь? Он знает. Я уже безнадёжен. Позволь мне жить моей изогнутой жизнью.

Каллиас глубже погрузился в отчеты, один глаз его подергивался.

— Твоё право, если ты хочешь сгорбиться до того, как тебе исполнится тридцать.

Финн бросил виноградину в своего брата — что это было с ним, бросать фрукты? — не обращая внимания на ответное рычание Каллиаса.

— Что с тобой не так? Ты сварливее ската с застрявшим хвостом.

— Он просто на взводе, потому что Симус ждёт, когда он разберётся с отчётами разведки, — успокаивающе сказала Адриата.

— Ещё бы! Симус надерёт тебе задницу, — сказал Финн Каллиасу, наконец-то садясь прямо и рассеянно теребя пушок на своём рваном коричневом свитере, который он, казалось, слишком любил. Золотые манжеты и пояс, которые Каллиас навязал ему, мерцали на свету. — Ты должен был сделать это прошлой ночью.

Каллиас сделал агрессивный жест бумагами в своей руке, всё ещё хмурясь.

— Как ты думаешь, почему я делаю это сейчас? Ты думаешь, мне нравится приносить работу на ужин?

Кровь Сорен застыла в жилах, и их перебранка превратилась в тихое жужжание.

Разведка. Это означало, что они искали новые слабые места, новые поля для битв, чтобы превзойти Никс. Они снова готовились напасть.

Эта мысль заставила её желудок сжаться, воспоминание о том, как её яростно проткнули, захватило её разум и тело, сильно впиваясь когтистыми лапами. Она почувствовала на языке привкус смерти. Холодный пот выступил у неё на лбу. Её легкие сжались.

Финн крепко сжал её запястье до того, как она смогла встать. Он взглянул на неё, читая по её лицу, по её вздымающейся груди, по её побелевшим костяшкам пальцев, вцепившимся в стул. Он встал, демонстративно потягиваясь, и его позвоночник действительно хрустнул от этого движения.

— Солейл, не хочешь прогуляться со мной?

Первым побуждением Сорен было сказать: "Истлей атласский ублюдок" или "Я лучше брошусь в кипящие озера Инферы", но очередная волна головокружения прокатилась по всему её телу, и она обнаружила, что кивает. Она вышла с Финном через заднюю дверь, они оба проигнорировали протестующее шипение Каллиаса.

Этот коридор был без окон, тёмный и благословенно прохладный; никто не потрудился зажечь больше пары ламп. Тени мерцали и шептались по стене, призраки тьмы извивались на фоне насыщенной фиолетовой краски.

— Ты выглядела так, словно тебя вот-вот стошнит на весь наш прелестный пол. Опять, — сказал Финн, пока они шли; шли, а не бежали, потому что бег создавал впечатление, что есть от чего бежать, и она никогда не успокоится, если даст своему адреналину такую поддержку.

— Я бы хотела посмотреть, насколько крепок твой желудок, когда ты слушаешь, как кто-то говорит о борьбе с королевством, в котором ты вырос, Принц, — парировала Сорен, собирая руками излишки тюля своей юбки, чтобы не споткнуться.

Она не впервые надела красивое платье, но никсианская мода не была такой чертовски длинной.

Часть вечного веселья в глазах Финна потускнела при этих словах, но, прежде чем он смог заговорить, одна из теней в коридоре пошевелилась.

Сорен уже приняла боевую стойку, когда тень приставила маленький, ужасно острый кусочек стали к шее Финна.

— Она мертва? — потребовал мужской голос, глубокий и грубый, срывающийся от ярости, с сильным никсианским акцентом.

И даже в одежде слуги Атласа Сорен узнала его.

Она знала его голос, знала угол, под которым он держал нож, знала, что он держал его не теми пальцами, потому что на его ведущей руке не хватало одного. Она знала его ярость, знала его сияющие чёрные глаза, знала грубый как гравий хрип, который терзал его голос.

— Она мертва? — Элиас снова зарычал, лезвие едва пустило кровь из шеи Финна. — Она мертва, ты, проклятый Мортем ублюдок?

Сердце Сорен разрывалось от того, что только она могла услышать в его голосе страх и горе.

Элиас — её Элиас пришёл за ней.

Финн явно не понимал, в какой опасности он находился, потому что, когда он заговорил, это было только с негодованием, совсем без страха.

— Не думаю, что мне нравится твой тон.

Она должна была позволить Элиасу перерезать его горло. Но вместо этого... Может быть, это была доброта, которую он проявил, спасая её из того зала, может быть, это был редкий проблеск милосердия, но Сорен быстро сказала:

— Ты не можешь не быть просто драматичным ублюдком, не так ли?

Глаза Элиаса метнулись вверх так же быстро, как и его нож, и она ожидала шока, гнева, предательства, пока он рассматривал её атласский наряд.

Ничего из этого не было. Вместо этого он сморщил лицо.

— Сорен.

Её имя каким-то образом прозвучало одновременно смехом и рыданием на его губах, и он оттолкнул Финна резким ударом в висок, одновременно притягивая её в свои объятия, прижимая к себе так, что захрустели кости. Или, может быть, это просто голова Финна соприкоснулась с полом.

Обмен одного Атласа на другого.

Что-то очень, очень холодное упало в желудок Сорен, наполняя её внутренности беспокойством. Она не задумывалась о том, что подумает Элиас, что он скажет, когда узнает о её крови Атласа.

Боги, нет. О чём она думала? Это был Элиас. Он не отвернётся от неё из-за такой мелочи, как происхождение.

— Ты ранена?

Он ощупал её руки, бока, место, где новый шрам стягивал кожу. Он окинул её недоверчивым взглядом, который знал, что она была одной ногой в Инфере, когда он видел её в последний раз.

— Что случилось? Они тебе что-нибудь сделали? Сорен, клянусь Мортем, если они...

— Никто не причинил мне вреда, — солгала Сорен, эмоции угрожали заглушить её голос при звуке её имени на его губах.

Она не осознавала, как сильно скучала по этому — скучала по нему.

— Я в порядке, но что, чёрт возьми, ты здесь делаешь? Тебя послала Энна? Одного?

Блеск в его глазах потемнел, его руки сжались на её плечах.

— Нет. Она бы не одобрила миссию. Она сказала, что это слишком опасно.

— И она была права, ты абсолютный тупица...

— Но я должен был знать, — суровость в его голосе тронула её сердце. — Боги, Сорен, я... когда я вернулся, а ты исчезла...

Именно тогда чистейшее безумие всего этого поразило её. Элиас был здесь, во дворце Атласа, где ни одному шпиону не удалось обосноваться за всё десятилетие, пока они воевали.

— Как ты сюда попал?

Элиас поморщился.

— У меня нет времени рассказывать эту историю.

Она никогда не встречала никого, кто так умело бы, вызывал у неё желание обнять его и дать пощечину одновременно.

— Элиас, я не могу не подчеркнуть, что ты не можешь находиться здесь прямо сейчас.

Замешательство и беспокойство сдвинули его брови вместе.

— Нет, ну послушай... Я, тем не менее, здесь. Видишь?

Он ткнул её в плечо, словно желая доказать, что он телесный.

— Ты не выдумываешь меня. Они накачали тебя наркотиками? Я не знал, что у Атласа был доступ к галлюциногенам, но...

Она оттолкнула его руку.

— Нет, ты осёл, и перестань быть таким занудой. Я в порядке. Я не имею в виду, что ты не можешь быть здесь, я имею в виду, что ты не можешь быть здесь!

— Вообще-то, ты ничего не прояснила для меня, умница.

Но даже когда он сказал это так, словно она сводила его с ума, на его лице расползлась улыбка, радость, граничащая с безумием.

— Чему ты улыбаешься?

— Я скучал по тебе.

Эти слова выжали её сердце, как мокрое полотенце.

— Элиас, есть кое-что, что тебе нужно знать.

— Я знаю. Мне тоже есть, что тебе сказать. Мы можем поговорить по дороге, но нам нужно убираться отсюда. Я позабочусь об этом...

— Нет, видишь ли, это отчасти часть проблемы...

— Я вырубил охранников в передней части зала — выдал себя за слугу, подал им чай с наркотиком, они ничего не поняли, — сказал он, демонстративно одергивая свою атласскую голубую тунику. — Они просто подумают, что задремали. Мы можем выбраться отсюда до того, как они найдут тело...

— Я — Солейл.

О, это была ошибка. Она поняла это в тот момент, когда слова слетели с её губ.

Глупая ухмылка на его лице исчезла в одно мгновение, и на этот раз она не смогла прочитать его. Нельзя было точно сказать, о чём он думал, по движению его челюсти или подергиванию носа. Она видела его в ярости, видела его скорбящим, видела его счастливым, больным, пьяным, любящим, грустным и глупым. Она думала, что видела всё, чем мог быть Элиас Лоч.

Но она никогда раньше не видела такого выражения на его лице.

Осторожно, как будто она могла убежать при любом резком движении, он двинулся вперёд, его ботинки бесшумно ступали по мраморному полу. Медленно, очень медленно его руки скользнули по её щекам.

— Они думают, что я Солейл, — поправилась она, но он уже качал головой.

— Сорен, — сказал он, чертовски медленно, — ты позволила им использовать магию на тебе?

Её щеки пылали.

— Нет.

— Сорен Андромеда Никс, ты позволила им применить к себе магию?

— О, мы, правда, собираемся играть в эту игру, Элиас Тибериус Лоч...

— Сорен! — рявкнул он, быстро встряхнув её. — Это не шутка, ясно? Отвечай на вопрос!

Ей потребовались все силы, чтобы не вздохнуть. Может быть, её рыбье дыхание вернёт ему здравый смысл.

— Может быть! Да. Только немного.

Он выругался, грязное ругательство, которое произвело бы на неё впечатление, если бы он не выглядел таким сердитым — таким испуганным.

— Ты впустила их в свою голову?

— Только один раз! Всего на секунду, и это не было... это не было...

Как она могла объяснить, что цеплялась за ту же самую отчаянную идею, надеясь, что Джерихо каким-то образом изменила её память, чтобы она соответствовала их рассказу? Как она могла объяснить, что последние пару ночей не спала, преследуя теорию за теорией, не в состоянии увидеть мотив, не в состоянии понять, где утверждение, что никсианка родом из Атласа, имело какой-то чёртов смысл? Всё, что они могли надеяться получить от неё, это личные знания о Никс, но Каллиас не узнал бы, что она была одной из приёмных дочерей Энны на поле боя. Она не носила ничего с королевской печатью, и там тоже никто не использовал её титул. И даже если бы они знали, зачем рисковать, приводя врага во дворец, когда Никс уже проигрывал?

И, кроме того, это было не то воспоминание, которое действительно заставило её задуматься. Заставило её усомниться.

— Всё было не так, — просто сказала она. — Элиас, боги, перестань смотреть на меня так, будто я сломлена. Это я. Ты думаешь, я куплюсь на какой-нибудь глупый магический трюк? Я знаю, что это не так. Ты научил меня большему, чем это. Это не имело никакого отношения к тому, что они мне показали. Всё дело в короле Рамзесе. Я узнаю его. Он... Боги, Элиас, у него лицо моего отца.

Элиас резко вздохнул, его глаза широко распахнулись. Он знал, что это означает, знал, что иногда она просыпалась, оплакивая отца, которого потеряла давным-давно. Но он снова покачал головой.

— Сорен, их принцесса мертва.

— Ну, видимо, Мортем не хочется меня держать при себе, — слабо пошутила она, указывая на живот. — Может быть, если бы ты удосужился произнести эти молитвы…

Он не засмеялся. Он просто держал её, изучал, выискивая любую трещину, любой проблеск неправильности, который показал бы, что она околдована. Она это ненавидела.

— Давай, осёл, — прохрипела она. — Если бы они сделали что-то, чтобы сделать меня своей, я бы не стояла здесь и не разговаривала с тобой. Я бы звала на помощь, или... или напала на тебя, или что-то в этом роде. Верно?

Магия разума была не совсем тем, с чем она была знакома, но она слышала несколько действительно ужасающих историй у военных костров и за полусъедобным рагу Джейкоба. Достаточно, чтобы она поняла, почему Элиас смотрел на неё так, словно она была единственной, кто мог быть ненастоящей.

Наконец, он медленно выдохнул и отпустил её.

— Я знаю, что так бы ты себя и повела. Я просто... боги. Не пугай меня так.

Она сморщила нос.

— Не то, чтобы я заставляла тебя слишком остро реагировать.

— О, ты даже близко не подобралась к тому, чтобы увидеть, как я слишком остро реагирую.

Он провёл руками по лицу; он не брился в последнее время, заметила она, не совсем недовольная развитием событий. Его взгляд скользнул к месту, где сгорбился Финн, пуская слюни на пол.

— И это?..

— Второй Принц. Финник.

Элиас сделал глубокий вдох, который говорил о том, что она изматывает его последние нервы.

— Верно. Отлично. Так что именно ты предлагаешь нам делать?

Она колебалась.

— Не кричи на меня.

Его лицо вытянулось.

— Я ненавижу, когда ты начинаешь с этого.

— Это просто... Послушай, я поговорила с ними, и я подумала, даже если это неправда, пока они считают, что я их сестра или дочь, или что бы это ни было...

— Выкладывай, умница.

Её взгляд метнулся к его раненой руке.

Он моргнул. Один раз. Дважды.

— Нет, — сказал он. Затем значительно громче: — Ни в коем случае! Сорен, вот как мы оказались в этом проклятом Мортем дворце! Забудь это!

Она застонала.

— Видишь, орёшь! И это после того, как я специально попросила тебя не делать этого!

— Крик совершенно уместен в этой ситуации!

Она надула нижнюю губу.

— Да, ну, не очень приятен.

Элиас отошёл от неё, запустил пальцы в волосы, его широкие плечи напряглись, как натянутый канат, и прислонился лбом к стене, пряча от неё своё лицо. Жуткий полумрак от редких факелов колыхался над ним, превращая его в ещё одну тень, ещё один фантом, который мог исчезнуть с быстрым дуновением.

Несмотря на всю её браваду, это расстояние было слишком большим. Каждый шаг, который он делал от неё, посылал новую волну ужаса, пробегающую по её телу, как будто это мог быть сон, в котором она была в нескольких мгновениях от пробуждения.

И поэтому она пересекла это пространство между ними. Положила руку ему между лопаток.

— У нас больше никогда не будет такого шанса. Противоядие находится где-то в этом дворце.

— Я не могу позволить тебе так рисковать ради меня, — его голос скрежетал, как клинок, вынимаемый из ножен, но она заставила его замолчать, щёлкнув по затылку.

— О, прости, кто в настоящее время стоит посреди вражеского королевства в одиночной спасательной миссии, имея при себе только швейную иглу и украденную униформу, а? Разве это справедливо, что ты можешь быть идиотом для меня, а я не могу быть идиоткой в ответ?

— Ты начала это, — пробормотал он, но даже в темноте она увидела, как приподнялся уголок его рта. Легчайшая улыбка.

Их ссоры больше никогда не длились долго, и именно поэтому. Элиас Лоч, по сути своей, не был бойцом. Он состоял из всего мягкого, нежного и доброго, и хотя под его кожей жил волк, это был не тот волк, которого ей было трудно приручить.

Это был очень причудливый способ сказать, что её лучший друг был полной тряпкой.

Поэтому она надавила, прислонившись лбом к его раненому плечу, ненавидя то, что под ним лихорадит кожа. Она могла бы поклясться, что почувствовала запах гнили и разрушения, погребенными в его крови.

— Ты проделал весь этот путь один. Почему?

— Ты знаешь почему, — сказал он. — Вместе или никак.

Последние слова клятвы боевого товарища эхом отдались в этом тихом зале, слова, которые, как она догадывалась, никогда не произносились на земле Атласа.

"Куда ты идёшь, я буду следовать за тобой. Когда Мортем забирает нас, она забирает нас. Вместе или никак".

— Ты сдержал свои клятвы, — сказала она в одолженную ему рубашку. — Теперь позволь мне сдержать свою.

Его плечи поднимались и опускались в долгом, прерывистом дыхании. На мгновение он замолчал. Две секунды. Три. Затем, повернувшись к ней лицом, он сказал:

— Скажи мне, что у тебя есть план.

— Лучше. У меня их два. Я убеждаю их, что верю, что я Солейл, правда это или нет... Прекрати это, у тебя появятся морщины, — добавила она, протягивая руку и кончиками пальцев раздвигая его нахмуренные брови. — Как только они привыкнут ко мне, я заставлю их сказать мне, где именно находится противоядие. Или, если это не удается, я возвращаюсь к первому плану.

— И каков был первый план?

Она колебалась.

— Похитить одного из них, притащить в Никс и выкупить противоядие ценой их жизни.

Элиас бросил на неё взгляд.

— Так ты придерживаешься плана самоубийства или того, из-за которого тебя убьют?

Она вздохнула.

— Элиас.

— Не говори мне Элиас. Это не планы, это всего лишь идеи! Ты не сможешь справиться с этим в одиночку!

Она сделала драматический жест в его сторону.

— Но я не одна, не так ли?

Он фыркнул.

— Верно. И что, по-твоему, я должен делать?

В конце коридора скрипнула дверь. Громкий взрыв музыки, смеха и болтовни хлынул наружу, прежде чем дверь снова закрылась; затем послышались шаги. Приближаясь к тому месту, где два переодетых никсианца стояли подозрительно близко к потерявшему сознание принцу Атласа.

Сорен встретилась с широко раскрытыми глазами Элиаса и ухмыльнулась.

— Следуй моему примеру.

В мгновение ока она схватила Элиаса за запястья и обвила его руки вокруг своей талии, заставляя его крепко прижимать её руки к груди, как будто он прижал её. И во всю мощь своих лёгких она закричала:

— Отстань от меня! Отпусти меня!

Элиас выругался себе под нос, но придвинулся и крепче обнял её, его сердце колотилось о её спину, как таран. Его дыхание шевелило её волосы, когда он прошипел:

— Что, во имя Мортем, ты делаешь?

— Возможно, ты захочешь привыкнуть использовать вместо этого имя Анимы.

— Почему?

— Просто подыгрывай. Ты атласский слуга, который всегда мечтал стать стражником.

— Я, правда, не...

— Отпусти меня, ты, атласский ублюдок!

Она ткнула его локтем в живот, и сквозь его хрип от боли она услышала, как Каллиас закричал и бросился бежать.

— Что, во имя бездны, здесь произошло?

Холодные руки вырвали её из объятий Элиаса, Каллиас прижал её гораздо менее комфортно, пока она боролась и плевалась. Он усилил хватку, глядя на Элиаса, и его дыхание свистело ей в ухо.

— Ты! Что случилось?

Элиас моргнул, как кролик, уставившийся на дикую кошку.

— Эм. Гм.

— У меня почти получилось!

Сорен зарычала на него, ненависть обжигала каждое слово; но там, где Каллиас не мог видеть, она бросила на Элиаса взгляд, одними губами говоря: "Подыгрывай, осёл!"

Элиас сжал губы, выражение, которое она узнала, когда он мысленно, беззвучно называл её по имени. Затем он прочистил горло и вытянулся по стойке смирно, склонив голову.

— Она пыталась сбежать, сэр. Я видел, как она напала на Второго Принца.

Хмм. Его атласский акцент был не так уж плох; он практиковался.

"Первый Принц Каллиас" одними губами сказала она ему, закатывая глаза туда, где, по её мнению, была голова Каллиаса. Элиас дважды моргнул, давая понять, что понял.

Каллиас сжал пальцы вокруг её рук, как тиски.

— А ты кто такой?

— Элиа… э-э, Эли, — сказал он, как идиот, его взгляд метался взад-вперёд, как будто он что-то искал в коридоре. — Эли... Дор...

Он ведь не сказал, что его фамилия Дор. Она издала ещё один рычащий звук, на этот раз в нём было скрыто предупреждение, и он быстро исправился:

— Дориан. Эли Дориан.

— Дориан.

Что-то натянулось в голосе Каллиаса, подобно расстроенной струне, перекрывающей дыхательные пути Сорен. Если она сыграла неправильно, если он позовёт на помощь…

— Не думаю, что мы имели удовольствие быть знакомы.

"Пожалуйста, пожалуйста", — молилась она всем богам, которые могли её слышать, отчаянно надеясь, что хотя бы один из них любил Элиаса так же сильно, как он любил их. Пусть это сработает.

Элиас поднял голову, и его поза изменилась; не так испуганно, но всё же уважительно.

— Я новенький, Ваше Высочество. Я искал место в гвардии, но вместо этого меня взяли пажом.

Она не могла дышать. Ей не хватало воздуха в этом залитом мраком коридоре, зажатой между своим вторым боевым товарищем и человеком, который убил её первого товарища. Как быстро она сможет двигаться, если Каллиас попытается позвать на помощь? Он был вооружен, она чувствовала скрытую рукоять, спрятанную под его длинной военной курткой, а что у неё было? Ногти, которые она обгрызла зубами, и особенно твёрдое понимание того, как ударить кого-то в пах? Если бы она не позволила ему схватить себя, возможно, она смогла бы обезоружить его, но было слишком поздно придумывать новые идеи.

Либо он купился на это, либо нет. Либо она и Элиас будут жить, либо нет.

Каллиас молчал так долго, что её пульс начал гулко отдаваться в ушах, стуча громче, чем что-либо имело на это право.

— Что ж, — произнёс он, его голос смягчился до некого уровня умиления, — кажется, мне нужно переговорить с теми, кто принял это решение, потому что они явно ошиблись. Эли, ты сказал?

Элиас отсалютовал, приложив кулак к груди — атласский салют, а не никсианский.

— Да, Ваше Высочество.

— Найди место в гарнизоне для ночлега, Эли. А с этим я разберусь уже сам. И ожидай вызова от меня через день или два, обсудим твоё размещение.

Элиас поклонился, ещё раз пробормотав:

— Да, Ваше Высочество.

Но когда он выпрямился, его глаза задержались на Сорен, челюсти сжались так сильно, что их свело судорогой.

Она быстро и осторожно подмигнула ему. "Поверь мне, осёл".

Он покачал головой, едва заметно, так слегка, что это могло быть подергиванием. "Лишь ты, умница".

Когда он ушёл, воздух хлынул обратно в коридор, в лёгкие Сорен. Она старалась, чтобы её грудь не вздымалась, когда она затаила дыхание, головокружение и облегчение кружили в её голове, как снег, носимый нерешительным ветром.

Элиас был здесь. Элиас был здесь. И как бы ужасно это ни было, как бы ужасно она ни была счастлива, было ощущение, будто с её плеч свалился груз.

Она больше не была одна.

Прочистившееся горло позади неё приглушило её эйфорию.

— Что именно заставило тебя провернуть этот трюк? — рявкнул Каллиас, отпуская её после того, как убедился, что у неё нет оружия.

Он преградил ей путь к двери, через которую ушёл Элиас; ей оставалось только оставаться на месте или бежать обратно в обеденный зал. В любом случае, она была поймана.

Она пристально посмотрела на принца, заметив, как он нахмурился, его глаза были темнее грозовых туч. Впервые после битвы она мельком увидела воина, обернутого в кожу политика.

Какую слабость она выбрала? Какая из них купит её безопасность?

Она шмыгнула носом. Трудно. Перестала моргать, пока воздух не обжёг ей глаза, пока не хлынули слёзы, плотина, угрожающая прорваться.

Это срабатывало и раньше. Надеюсь, снова сработает.

Его лицо вытянулось.

— Солейл?

— Это было слишком, — выдавила она.

На самом деле, это даже не была ложь, и, возможно, именно поэтому она издала хрип, который звучал почти по-настоящему. Она позволила своему подбородку задрожать, позволила вопящему катаклизму эмоций, которые накапливались, взорваться с такой силой, что слёзы потекли по её щекам.

— Всё это, там... Я не знаю этих людей, никого из них, и они все смотрят на меня, и ты говорил о нападении на Никс, и это... Я просто хотела убежать. Мне жаль. Мне так жаль. О, боги, я сделала Финну больно?

Мортем, должно быть, улыбалась ей — возможно, Элиас читал свои собственные молитвы с другой стороны двери — потому что её актёрская игра была ужасной, но каким-то образом сработала. Каллиас размяк быстрее, чем сугроб на солнце; грозовые тучи разошлись, показав слёзы, застилавшие его собственные глаза.

— Боги, Солейл, прости меня. Я просил их пока этого не делать. Я сказал им, что ещё слишком рано. Давай просто отведём тебя обратно в твою комнату, и...

— О, конечно, не беспокойтесь о Финне, — раздался слабый стон от одетого в свитер комочка в нескольких метрах от него. — Ему только что проломили череп. Ничего особенного, я уверен.

Чёрт возьми. Ей пришлось поджать губы, чтобы сдержать смех. Она надеялась, что Элиас нанёс ему более сокрушительный удар, чем это.

Каллиас бросился к Финну, обхватил голову брата руками и стал наклонять её, пытаясь осветить рану.

— Чёрт, она хорошо тебя достала.

Несмотря на ошеломлённое выражение лица Финна, он прищурил глаза.

— Она?

О, преисподняя. Она не подумала об этом.

— Я вырубила тебя, — быстро добавила она. — Я... запаниковала. Извини.

На Сорен и раньше смотрели как на дурочку; она заслуживала этот взгляд много раз. Но этот превзошёл их все, пренебрежительный хмурый взгляд Финна кричал "чушь собачья" громче, чем когда-либо мог его голос.

Она прикусила язык, вызвав ещё больше слёз на глазах.

— Правда, я, — сказала она, притворяясь, что его сомнения были вызваны её извинениями.

Может быть, если она ограничится только этими словами, он выбросит случившее из головы.

Его хмурый взгляд смягчился, но ей не понравился его тон, когда он сказал:

— Ну, раз ты так говоришь.

О, теперь она всерьёз была в беде.

ГЛАВА 20

ФИНН

Хорошо.

Ситуация становилась с каждой минутой всё интереснее.

Всё случившиеся вчера было просто немного размытым по краям, но, увы, его идеальный ум ещё никогда не подводил его. И он очень хорошо знал, что не Сорен оглушила его в том коридоре. Рычащий голос в его ухе определённо был мужским, никсианским и подлым.

Итак. Что они имели на сегодня: он с головной болью из самой глубокой преисподние Инферы даже после того, как Джерихо исцелила его; Сорен, изображающая, что пытается вспомнить девушку, которой она была раньше, и лишняя голова в гарнизоне.

Он мог бы положить конец этому прямо сейчас — должен был. Принц сделал бы это. Ленивый человек сделал бы это. А эти двое так редко соглашались в чём-либо, что, когда они это делали, всё проходило легче лёгкого. Но третий человек, хитрый человек, скучающий человек, был сегодня главным. И этот человек хотел посмотреть, как далеко может зайти эту дурочка-золотая-девочка прежде, чем заставит его действовать.

Но сначала ему нужна была передышка. Он не мог вынести безутешной радости на лице своего отца каждый раз, когда тот видел Сорен, рвения, с которым Джерихо приветствовала её, надежду, которую Каллиас носил на своих плечах, в глаза, да и во всём остальном. Не сегодня.

Поэтому, когда наступили сумерки, он проскользнул через кухню, бросив монетку дежурному повару, и покинул замок через заднюю дверь.

Он любил Порт-Атлас, поскольку человек должен был любить место, которое они называли домом. Но больше всего он любил его за ночи — за стрекотание сверчков и солёную сырость, за пустое эхо его сандалий по мощёным дорожкам, за фонари, весело светящиеся на верёвках, натянутых между зданиями, как маяки, приветствующие его возвращение. За светлячков и смех, доносившийся из таверн, которые никогда не закрывались. За лунный свет, танцующий на океане, и хихикающих подростков, вышедших после комендантского часа. За звон монет, переходящих из рук в руки во время карточных игр в переулках, и пьяный смех друзей, бредущих домой вместе, взявшись за руки, чтобы не потерять друг друга.

Он наблюдал, как мимо, пошатываясь, прошла группа из трёх человек, не обращая внимания на его лицо в капюшоне, от них разило вином, проигранными деньгами и пересчитанными картами. Музыка плыла за ними, живой дуэт скрипки и голоса, который щекотал подошвы его ног диким, абсурдным желанием танцевать.

Каллиасу понравилось бы здесь; такого рода размышления о желаниях всегда привлекали его. Они могли бы править этими ночами вместе, если бы он когда-нибудь перестал быть таким чертовски одержимым своим имиджем и одобрением их матери. Если бы он когда-нибудь смирился с тем фактом, что она долгое время не заботилась ни о ком из них каким-либо значимым образом, и, если он так сильно хотел корону, ему лучше построить её на костях города, которым они правили.

Финн уже давно усвоил этот урок, в ту первую ночь, когда он наконец-то сломался, не в силах в очередной раз вынести тишину в соседней комнате. В первую ночь, когда он забрёл в город, ему было двенадцать лет, и он полностью доверял дому, по которому он никогда не бродил без сопровождения.

Та первая ночь оставила на нём синяки, шрамы... и преобразила его. Когда он, наконец, благополучно добрался до своей постели, он закрыл глаза и увидел сон о короле другого типа, о том, кто правил, скрываясь за силуэтами и масками, кто мог достигать своих собственных целей без пристального внимания придворных, советников и союзников.

С тех пор Финник Атлас правил своим королевством из заброшенных переулков и захудалых столов в тавернах. Он выковал себе корону из теней и тайн, и, боги, как хорошо он выглядел в ней.

Но мальчик, который пошёл по этому пути, отдал бы всё, чтобы вернуть свою младшую сестру. Чтобы его родители, его семья была целой, жизнерадостной и живой.

Но вот они здесь. Его отец всё ещё с разбитым сердцем. Его младшая сестра всё ещё почти мертва. И всё, что осталось от его озорной, энергичной матери, это воительница, завоевательница... женщина, которая запрещала своим детям бродить где-либо без сопровождения из страха потерять их, но даже не удосуживалась поговорить с ними без лишней надобности.

Детское одиночество тронуло уголок его сердца. Мужчина оттолкнул его.

Он здесь не для того, чтобы скучать по своей матери. Он здесь, чтобы проиграть непомерную сумму денег в обмен на секреты, слетающие с развязанных от выпивки языков. Он здесь, чтобы узнать, как обстоят дела в его королевстве после известия о возвращении их потерянной принцессы.

Конечно, технически это была работа Каллиаса. Но Кэл никогда не получит ответов, в которых он нуждается. Люди говорили принцу то, что он хотел услышать; а о чём они на самом деле думают, они говорили дну своей кружки с медовухой. И как бы мало Финн ни заботился о незнакомке, выдававшей себя за его сестру, он не хотел, чтобы её судьба была в чьих-либо руках, кроме его.

Звук его сандалий был слишком громким, слишком очевидным; он не мог двигаться так, как ему было нужно. Так что он сбросил их, булыжники под пальцами его ног всё ещё были тёплыми от солнца. Зима, похоже, передумала сжимать Атлас в своих объятиях. Даже когда зашло солнце, его любимый свитер был слишком толстым, пот собирался на пояснице и вдоль переносицы, под дужкой очков. Сорвав их, он прислонился к стене запертого магазина антиквариата, протёр их о штаны и, вздохнув, снова надел.

— Куда я вообще иду? — пробормотал он, почесывая призрачный зуд за ухом.

Запах трубочного дыма и алкоголя обрушился на него с силой тарана. Вязкие, песчаные запахи пронзили болью всё ещё чувствительный череп. Он сморщил нос, прижимая ладони к вискам, пытаясь стереть боль из головы.

Чёрные кудри, лавандовое мыло и взгляд, поражающий молнией.

— Работаешь допоздна, Принц?

Образы замелькали в его голове, как перетасованные карты, едва появляясь, прежде чем исчезнуть. И когда он открыл глаза, перед ним стояла Луиза, запахи таверны преследовали её по пятам, её губы были насмешливо поджаты.

— Работаешь допоздна, Принц?

По основанию его позвоночника пробежала дрожь, а ощущение дежавю распространилось дискомфортом по всему животу. Но он просто ухмыльнулся в ответ, отмахиваясь от этих ощущений, как обычно отмахивался от веса своего титула.

— Вряд ли уже поздно. Солнце едва село.

— Предположим, — она прислонилась к стене рядом с ним. — На прошлой неделе ты пропустил встречу.

— Я был занят. Возможно, ты слышала новости.

Она напряглась.

— Ах, да. Принцесса. Она всё ещё здесь? Я видела, как она пыталась убежать.

Конечно, она это видела. Она была лучшей провидицей в городе, самой точной, самой последовательной. Вот почему она была единственной, кого он мог нанять.

— Кажется, она ещё не нашла то, что ищет.

Очевидно, она говорила правду о том, что ей нужно было противоядие от их яда Гадюки для её друга, коль уж она оказалась достаточно отчаянной, чтобы остаться, даже после того, как кто-то пришёл, чтобы вытащить её. Слава богам, все их Гадюки были разбросаны по приграничным городам, помогая удержать оборону; если бы кто-то из них был во дворце, эта игра была бы уже закончена, задолго до того, как Финн получил то, что ему было нужно.

Луиза поджала губы.

— Ты собираешься сказать ей?

Он прикинулся дурачком, покусывая кончик большого пальца.

— Сказать ей что?

— Что нет никакого лекарства, — она прищурила глаза. — Здесь или где-нибудь ещё.

Он приподнял одно колено и упёрся подошвой босой ступни в стену, демонстрируя свой лучший непринужденный вид.

— Ты можешь видеть будущее. Ты мне скажи.

Она одарила его взглядом, которым можно было бы поджарить креветки.

— Финн.

— Отлично. Мы говорили об этом, но Кэл и Джер купились на её маленькую выходку. Они сомневаются, что она даже захочет его теперь, когда знает, что Никс похитил её.

— А что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что она не собирается так легко сдаваться. Нет, раз уж она всё ещё здесь. И...

Честности — столь редкого и странного привкуса на его языке — оказалось достаточно, чтобы он признался:

— Я не знаю, какой хаос она устроит, если мы ей расскажем. Они почти убили её, Лу. В глубине души она никсианка. Я не уверен, что что-то осталось от... от того, кем она была.

Глаза Луизы потемнели.

— Какая досада.

Он взглянул на неё, скользя взглядом вверх и вниз, ища намёк на ответ, ещё до того, как спросил:

— Ты знала?

Она выдохнула пропитанный вином воздух, глядя на него с пьяным наклоном головы.

— Тебе придётся быть более конкретным, любимый.

— Ты знала, что она была жива?

Её молчание щекотало старого, редко видимого монстра в животе Финна: кипящий гнев с чёрными краями, который он изо всех сил старался скрыть. Гнев не годился для хитрости; он был слишком нетерпелив, чтобы играть в долгую игру.

— Почему ты мне не сказала? — прохрипел он.

Она деликатно пожала плечами.

— Ты никогда не спрашивал.

Он ненавидел то, что это был ответ, за который он не мог её винить, потому что даже сам он так бы ответил.

— Намёк был бы неуместен!

Она откинула голову к стене, запрокинув лицо к звёздам, закатала шёлковые рукава до локтей и скрестила руки на груди.

— Ты должен задать себе один вопрос, Финн.

Её взгляд пронзил его без предупреждения — искорка розового света заиграла в её радужках, прежде чем погасла, так быстро, что ему могло это померещиться.

— Ты бы поверил мне, если бы я сказала тебе?

Вот, чёрт. Она поймала его.

— Я мог бы, — запротестовал он, но она уже закатывала глаза.

— Если бы я попыталась сказать тебе, что Солейл жива, ты бы разрушил мою репутацию быстрее, чем тюлень уплывает от акулы. Ты бы не поверил тому, кто тебе сказал бы, что у тебя развязались шнурки на ботинках.

— Ну, очевидно, что нет. У сандалий нет шнурков. Почему я должен верить кому-то, если они...

Она приподняла одну бровь, и его губы изогнулись.

— Хорошо, — сказал он. — Думаю, это справедливо.

— Ты простишь меня, если я расскажу тебе кое-что интересное? Бесплатно, — добавила она, когда он открыл рот, чтобы сказать ей, что в данный момент его карманы немного полегчали, чтобы платить ей высокие гонорары — и это исходило от принца королевства, богатого золотом.

— Я ненавижу, когда ты заканчиваешь мои предложения, — проворчал он.

— Тогда тебе не следовало заводить дружбу с провидицей, да?

Но беззаботный голос Луизы теперь звучал тяжело, между её бровями залегла морщинка, которой он никогда раньше не видел. Она выглядела искренне обеспокоенной, выражение, которого у неё никогда не было; по крайней мере, не в его компании.

На смену гневу пришло беспокойство.

— Что у тебя есть?

Она покачала головой.

— Не здесь. Стены нижнего города слушают.

Он, молча, проклинал себя; сегодня вечером он действительно был опасно не в себе.

— Конечно. Твой магазин?

— Нет.

Она оттолкнулась от стены и пошла — не приглашая его, потому что уже знала, что он последует за ней.

— Провидцы, — пробормотал он себе под нос, но кто он такой, чтобы спорить с будущим?

Он последовал за ней, шагая по выбеленным солнцем улицам, которые жутко светились в свете луны.

Вскоре он обнаружил, что смотрит вниз на эти улицы, черепица крыши, на которой они сели, неприятно впивалась ему в зад. Луиза, с другой стороны, выглядела совершенно комфортно, приподняв одно колено, её свободные льняные брюки мягко колыхались на ветру, дующем с моря, открывая изящные кольца татуировок вокруг лодыжек.

— Хорошо, — сказал он. — Не осталось ушей, кроме моих.

Тем не менее, прошла ещё целая минута, прежде чем она пробормотала голосом, от которого у него волосы на руках встали дыбом:

— Кто-нибудь во дворце упоминал о серии ограблений могил, произошедших пару месяцев назад?

— Да, ходили слухи.

Отвратительное преступление, но не обязательно необычное. В Атласе было принято хоронить вместе с ценностями. Известно, что люди выкапывали гробы из-за находящихся вещей внутри, которые можно было продать.

— Ну, кажется, там резвится подражатель, — Луиза сжала себя в объятиях. — Только... теперь они воруют что-то помимо золота.

Финн нахмурился.

— Драгоценности?

Луиза покачала головой.

— Тела.

Отвращение скривило его язык.

— Что?

— Тела. Мёртвые исчезают, и никто не знает почему.

Лишь её взгляд был скошен вбок. От нахмуренного взгляда на её щеке образовалась ямка. Её пальцы сжали свободную ткань брюк.

— У тебя есть теория, — подсказал он.

Луиза прикусила губу зубами, нервно почёсывая за ухом.

— Это не то, что ты хочешь услышать.

— Давай проверим.

Она уставилась на небо, звёзды освещали её взгляд жутким светом, и призрачные пальцы дурного предчувствия сжались вокруг его сердца.

— Кто бы ни был ответственен, они не нацелены на богатые могилы, — сказала она, наконец. — Они вообще не нацелены на конкретные могилы. Нет никакой закономерности ни в чём, кроме того, где были расположены могилы... ближе к краям, кладбищ, вдали от других. Могилы, за которыми явно не ухаживали в течение некоторого времени.

Они забирали мёртвых, у которых не осталось никого, кто мог бы их оплакать, не было вероятных свидетелей, способных поймать грабителей с поличным.

— И что?

— Я думаю, — сказала она медленно, неохотно, как будто озвучивание этого могло сделать это правдой, — что мы, возможно, лицезреем работу начинающего некроманта.

Финн моргнул. Один раз. Дважды.

— Гнилые зубы Темпеста.

Из поджатых губ Луизы, казалось, вот-вот извергнутся её собственные проклятья.

— Я уже посоветовалась со своим бывшим наставником. Он очень давно не видел некромантию в действии, но согласился, что признаки похожи. Изолированные могилы...

— Заросшие могилы Анимы.

— Случайное время краж, как будто они совершают их только тогда, когда их охватывает страстное желание...

— Грязь Оккассио...

— Прекрати это, — простонала Луиза, потирая уши. — Ради богов, ты принц. В вашем распоряжении были лучшие учёные в мире ещё до того, как вы научились говорить. Ты можешь придумать что-нибудь получше, чем проклинать меня.

Он просто пожал плечами, его сердце бешено колотилось, а разум лихорадочно работал, пытаясь опередить проблему.

Некроманты. Единственный вид магии, который был полностью запрещён в Атласе, причина, по которой поклонение Мортем также было запрещено. Магия, которая десятилетиями не поднимала свою уродливую голову.

Боги, он ненавидел сюрпризы.

— Есть какие-нибудь идеи, что могло это вызвать? — спросил он, наконец.

— К сожалению, Оккассио — богиня предвидения, а не ретроспективы. Я не могу сказать тебе наверняка, но поставлю деньги на никсианских шпионов, поклоняющихся смерти.

— Некромантия объявлена вне закона во всех королевствах. Включая Никс.

— Официально, конечно. Но если бы ты собирался проиграть войну, разве ты не начал бы мыслить нестандартно?

Вполне, но что-то в этом было не так. Никс было королевством суеверий. Занятия оккультизмом не обязательно было в их стиле, независимо от того, поклонялись они Богине Смерти или нет.

И всё же... Логика Луизы была здравой. И Никс был последним королевством, объявившим некромантию вне закона, если он правильно помнил свои уроки.

— Так ты думаешь, они воскрешают мёртвых, чтобы поддержать свои войска? — спросил он, просто чтобы быть уверенным.

— Что-то вроде этого. Но я не могу утверждать наверняка, Финн. Как я уже сказала, моё зрение... затуманено.

Снова этот обеспокоенный наклон её рта.

— Оккассио, должно быть, не готова раскрыть мне эти секреты.

Он сморщил нос.

— Что ж, твоя богиня будет говорить со мной, если она не развяжет свой язык.

Луиза рассмеялась, но смех был грубым, фальшиво прозвучавшим на крыше. Она обхватила пальцами лодыжки и стала беспорядочно постукивать пальцами по татуировкам.

— Ты не должен так говорить. Оккассио — одна из немногих богинь, которая нас ещё слушает, и даже великий Финник Атлас не справится, если богиня станет врагом.

Он почувствовал вкус ереси на губах ещё до того, как озвучил это:

— Я также не хочу её как друга. Она может только предсказывать будущее, но не изменять его. С твоей магией и моим впечатляющим умом мы можем сделать и то, и другое. Так скажи мне, кому из нас действительно следует поклоняться.

Луиза напряглась не на шутку, и на этот раз он почувствовал в её дыхании что-то помимо вина... что-то головокружительное и пряно-сладкое, похожее на сон, воплощенный в жизнь дымом конопли и ладаном.

— Ты можешь верить во что хочешь, Финн, но, если ты собираешься навлечь гнев моей богини, я бы предпочла, чтобы ты оставил меня в покое.

Казалось, она сочла это правильным прощанием, потому что скользнула вниз по водосточной трубе, взмахивая кудрями и тканью, и через несколько секунд исчезла в переулках Порт-Атласа, которые они оба любили посещать.

Прислонившись спиной к дымоходу, кирпичи цеплялись за его свитер, Финн откинул голову назад и устремил взгляд в ночное небо над головой. Луна бесстрастно смотрела на него в ответ.

Он, вероятно, должен был чувствовать себя виноватым за неуважение к богине, которую его единственный друг... союзник... коллега?.. так сильно обожала. Но у него не было ни времени, ни энергии, чтобы тратить их впустую, отдавая дань уважения чему-то, что либо никогда не существовало, либо давным-давно умерло.

— Извини, Касси, — сказал он, снимая вязаную шапочку и отвешивая луне насмешливый, размашистый поклон.

Он припрятал знания, переданные ему Луизой, туда, где он мог легко до них добраться — попозже, когда у него будет энергия, чтобы изучить их более внимательно.

— Не хочу показаться грубым, но ты можешь получить похвалу, когда ты со своей семьей бездельников решите сделать что-то, достойное поклонения.

Он перестал верить в богов вскоре после того, как выкопал могилу, которая была слишком маленькой, чтобы быть справедливой. Но, несмотря на это, он поймал себя на том, что всю дорогу до ближайшей таверны оглядывался через плечо, и тяжесть взглядов тягостно давила ему между лопаток.

Но позади не было ничего, кроме пустых мощёных улиц и далёкой, ничего не выражающей луны.

ГЛАВА 21

ЭЛИАС

Он определённо не так представлял себе эту ночь.

Он не мог закрыть глаза, даже когда в гарнизоне Атласа наступила темнота. Его тело вздрагивало, просыпаясь от каждого храпа и сопения, доносившегося с коек над и под ним. Каждый сантиметр его кожи пел от адреналина, от возбуждения, от чистого, беззастенчивого ужаса.

Он был в Атласе. В их дворце.

Гарнизон Атласа был устроен иначе, чем никсианские казармы, где все они были свалены в огромное общее пространство, расставляя койки везде, где они могли поместиться, иногда объединяя их, чтобы освободить больше места и обеспечить больше тепла. Как гигантская вечеринка с ночевкой. Гарнизон Атласа был разделён на несколько разных помещений, по шесть кроватей в комнате, по три у каждой боковой стены. Там было два шкафа, две ванные комнаты и ни одного окна.

Он ненавидел это.

Было чертовски жарко, жарче могло бы быть, по его мнению, в озерах Инферы. Даже тонкого одеяла, натянутого на его койку, было слишком много. Он не мог спать с раскрытыми ногами, но и не мог спать под одеялом. Всё было в поту и духоте, духота нагревала его тело до такой степени, что он поймал себя на том, что отчаянно желает нырнуть в сугроб с головой.

Он мог бы пойти в ванную и принять холодный душ — по крайней мере, у Атласа был водопровод, а они с Сорен иногда шутили, что им это не по силам, — но он не хотел рисковать, разбудив своих новых соседей по комнате. Более того, он не хотел бросать свой рюкзак, который ему удалось выхватить из-за декоративного растения, в котором он спрятал его по дороге в поисках Сорен. Оставлять его открытым для любопытства этих стражников Атласа было неразумным ходом.

Он знал, как обстоят дела с новобранцами в любом случае. Благодаря своим однополчанам в Никсе — главным образом Сорен — он достаточно подвергся издевательствам в этой жизни и в следующей.

Сорен. Мортем бы её побрала, ей каким-то образом всегда удавалось взять любую нелепость, которую ей подавали, и поднять её на новый уровень полного безумия. Он начинал думать, что хаос, который цеплялся за её пятки, был заразителен.

— Я Солейл, — сказала она ему, её голос надломился под тяжестью лжи, которую они закрутили в её голове, её глаза были душераздирающе серьёзными.

Он слишком долго шёл сюда. Даже когда она стала возвращаться к себе прежней, пробиваясь к озорному, непочтительному боевому товарищу, которого он знал, это сомнение всё ещё крутилось в её глазах.

Боги, он не знал, что делать и как спасти её от этого. У него даже не было времени увидеть, насколько глубока была эта иллюзия.

Что они пообещали ей, чтобы заставить её впустить свою магию в её голову? Анима была главной богиней Атласа, что означало все виды магии, граничащие с моралью. Конечно, у Мортем была своя доля магии, с которой в прошлом обращались неправильно, но ничего похожего на Аниму. Самой безобидной магией Жизни было исцеление, но в её репертуаре были и другие трюки, гораздо более опасные, и Элиас не знал, с чем он имеет дело. И даже это было лучше, чем если бы с Сорен справился кто-то, благословленный Оккассио. Одаренные Богиней Времени могли делать вещи, о которых Элиасу иногда снились кошмары.

Он сунул руку под подушку, нашёл свой рюкзак и начал рыться, пока его пальцы не коснулись чёток. Он зажмурил глаза. "Мортем, пожалуйста, что бы они с ней ни сделали... придай ей сил. Верни её мне ещё раз. Ещё один раз".

Позволить Сорен уговорить его на этот недоделанный план было ошибкой. Была причина, по которой никсианские шпионы никогда не проникали в этот дворец. Была причина, по которой ему пришлось связаться с несколькими их агентами в городе, просто чтобы выяснить, как пройти через ворота. Каждый из них отослал его с одним и тем же предупреждением: кто-то в этом дворце знает, как распознать никсианца, независимо от того, насколько хорошо они играют атласца. Береги свою спину — и Мортем благословит твою душу.

Скорее всего, он истратил все благосклонности, которые накопил у своей богини только для того, чтобы добраться до Сорен живым. На данный момент он испытывал свою удачу гораздо больше, чем когда-либо намеревался.

Их поймают. Это был лишь вопрос времени.

Он попытался перевернуться на бок, но в плече запульсировала острая боль, и ему пришлось прикусить язык, чтобы не выругаться. Он закатал рукав, решив проверить рану впервые за несколько дней, его кончики пальцев коснулись горячей и напряжённой кожи — не только от жары в Атласе.

Запах гноя ударил ему в нос с такой силой, что ему пришлось зажать рот рукой, чтобы заглушить рвотный позыв. Технически рана была закрыта, но шрам остался, отвратительное красно-фиолетовое пятно с раздражёнными красными венами, начинающими прокладывать свои собственные дорожки под его кожей. В центре этого шрама кожа начала бледнеть, становясь серой — мёртвой.

Его желудок опустился к пальцам ног, и он вернул рукав на место.

Его время без симптомов, возможно, ещё не истекло. Прошло всего несколько недель с тех пор, как его укусили. Только старики чересчур быстро умирали от этого яда.

Или, по крайней мере, так было до сих пор.

Может быть, он действительно истратил свою благосклонность Мортем. Может быть, она оказала ему эту единственную милость — увидеть Сорен живой — и это было всё, что она была готова предложить.

— Пока нет, — сказал он вслух, слова были такими тихими, что вышли без голоса, лишь порыв дыхания. — Пожалуйста, если ты когда-нибудь любила меня, если я когда-нибудь хорошо служил тебе... Пожалуйста, просто дай мне ещё немного времени. Просто позволь мне отвезти её домой.

Ответа, который он мог бы услышать, не было; его никогда не было. Но он подумал, что, может быть, совершенно случайно, боль немного отступила. И когда он снова осмотрел рану, плоть в центре показалась ему розовее — как будто смерть вышла из неё, пусть и немного, пусть только на данный момент.

Благодарность затянулась на его горле, как петля. Благодарю тебя.

Если спасение Сорен из пасти Атласа будет последним, что он когда-либо сделает, это будет достаточным для эпитафии. Это будет тем, чем сможет гордиться его мать, братья и сёстры, чем-то, из-за чего его имя может быть вырезано на воротах замка вместе с остальными почётными мертвецами Никса.

Он мог позволить ей попытаться в последний раз спасти его... она заслужила это доверие. И она была прямо в коридоре. Было несправедливо, что он был единственным, кому было позволено сражаться, чтобы сдержать свои клятвы.

Поэтому он позволит ей испытать удачу. Но в тот миг, когда она поймёт, что это безнадёжно, в ту секунду, когда он увидит возможность, он заберёт своего лучшего друга домой, где они смогут смеяться, препираться и спорить, пока, наконец, не придёт его время прощаться.

Сорен может возненавидеть его за то, что он бросит её. Но, по крайней мере, она будет жива, чтобы ненавидеть.

ГЛАВА 22

СОРЕН

На краю сознания Сорен, между воспоминаниями, которые она могла вспомнить, и воспоминаниями, о которых она могла только мечтать, горел огонь.

Он мурлыкал и трещал, хрустя контурами её мыслей, словно они были бумагой, поднесённой к свече, делая их спутанными, тусклыми и с привкусом копоти. Она была почти уверена, что если поскребёт ногтем язык, то он почернеет и обожжётся.

Но здесь, в этом новом коридоре, в который её раньше не пускали, не было огня; и не у этой красивой розовой двери, наполовину раскрашенной неуклюжими каракулями, вышедшими из-под неопытных рук ребёнка. Эта дверь, которая заставляла её хотеть одновременно пробежать через неё и убежать прочь от всего этого сразу.

Она провела пальцами по этим картинкам, рассеянно покусывая нижнюю губу. Один, два, три, четыре, пять, шесть... семь. Шесть рыжеволосых рисунков, один тёмноволосый.

— Ты сказала, что хочешь, чтобы все мы были рядом. На случай, если ты начнёшь скучать по нам.

Каждый мускул в её теле подскочил, зубы впились в губу. Она почувствовала вкус крови.

Вдохни, задержи дыхание, выдохни. Контролируй то, что ты можешь.

Но у неё вовсе перехватило дыхание, когда она обернулась и увидела короля Рамзеса, стоящего позади неё. Он стоял, засунув руки в карманы, и пристально глядел на неё поверх очков. Он держался на расстоянии в течение полутора дней после вечеринки. После её "попытки побега" все они стали относиться к ней немного более настороженно, за исключением Особенно Раздражающего Симуса, который по большей части показывал самодовольство в том, что был прав относительно её возможных намерений. Но сейчас Рамзес был здесь: в тёмных брюках, кремовой рубашке с длинными рукавами и оранжево-коричневом жилете, скрепленном медными пуговицами, вместе со странным золотым браслетом на запястье.

— Это часы? — выпалила Сорен, и её взгляд остановился на странной крошечной штуке на его запястье.

Лучше и безопаснее сосредоточиться на этом, а не на его лице, которое вызывало у неё дрожь тоски по дому, которую она не хотела понимать. Ей не хотелось слишком подробно расспрашивать об этом, пока она не сможет вернуться к Энне и услышать её ответы.

Рамзес взглянул на своё запястье, ласковая улыбка разгладила усталые морщинки вокруг глаз.

— И да, и нет. Финн сделал их, когда был мальчиком... Он заметил, что у меня есть плохая привычка опаздывать, куда бы я ни пошёл. Он подумал, что носить время с собой может быть мне полезно.

— Он был прав?

Ещё одна улыбка, чуть более весёлая, и внезапно она смогла увидеть в нём пару сыновей: умную сторону Финна и мягкую сторону Каллиаса.

— К сожалению, нет. Всё, что они на самом деле делают, это говорят мне, что я опаздываю.

Ей удалось выдавить раздражённый смешок из её застрявшего горла, несмотря на нервы, дискомфорт и фантомную боль.

— Я просто...

Просто что? Следовала по следу дыма в комнату, которую она почти узнала? Обводя пальцами старые картины, чтобы увидеть, помнят ли они, как создавали очертания? Будучи полной и абсолютной катастрофой шпиона?

— Хотела бы зайти внутрь? — предложил он, избавляя её от необходимости искать конец своей реплике.

Желание войти было чересчур сильным. И она кивнула.

— Если можно.

— Конечно, всё в порядке. Это твоё.

Но он всё ещё колебался, уставившись на ручку, как будто не мог до конца вспомнить, как её повернуть. Затем он поймал её пристальный взгляд, его рот искривился, преобразившись с нерешительной гримасы на застенчивую улыбку. Его карие глаза смягчились, и он признался:

— Никто из нас не был в этой комнате довольно долгое время.

— Потеряли ключ? — легкомысленно спросила она, но шутка показалась ей неудачной.

Её остроумные замечания здесь неуместны. Не с ним.

Его горло дрогнуло, и что-то в его взгляде потускнело. Он не ответил, просто повернул ручку и позволил двери распахнуться.

Что-то очень холодное скользнуло по крови Сорен, когда она сделала шаг вперёд — словно призрак прошёл в противоположную сторону, мимо неё, сквозь неё, оставляя влажный холод могилы сквозь её кости.

"Это не комната", — подумала она, переступая порог.

Это гробница.

Паутина свисала со всех углов: со смехотворно большой кровати с балдахином, придвинутой к левой стене, с ярко-розовых занавесок, закрывающих огромное окно, и с плюшевого узорчатого подоконника на центральной стене, с туалетного столика из золота и слоновой кости справа. На полу были разбросаны куклы и игровая одежда, как будто маленькая девочка, которая провела здесь свои дни, исчезла в середине путешествия в своё воображение, став грёзами о самой себе наяву. Справа и слева от комнаты были две двери — в ванную и гардеробную, как она догадалась.

Сорен наклонилась и подняла одну из фарфоровых кукол, её тёмно-каштановые волосы были неровно подстрижены, накрашенное лицо наполовину стёрто, на платье были пятна, похожие на шоколад.

Из её груди вырвался визг, и она выхватила свою куклу из рук брата, прижимая её к себе, сжимая в кулаке её испорченные волосы.

— Финн, ты сделал её уродливой! Мне это нравится!

Она пальцами коснулась щетинистых кончиков волос куклы, в её глаза вонзились горячие булавочные уколы. Боги, у неё раскалывалась голова.

Рамзес стоял на страже сразу за дверью, как будто ему поистине было невыносимо последовать за ней внутрь. Он прислонился плечом к дверному косяку, его глаза следили за каждым её шагом, за каждым вздохом.

— Ты вообще это помнишь?

Она покачала головой, крепче прижимая к себе куклу.

— Нет.

"Да. Может быть. Я не знаю".

Его следующий вопрос был ещё мягче, ещё более нерешительным:

— А что ты помнишь?

Так много. Недостаточно. Ничего полезного.

— Кабинет моего отца, — сказала она, проводя большим пальцем по меловому лицу куклы, её мозолистая кожа находила его каким-то шероховатым и мягким одновременно. — Это было до празднования моего дня рождения, мне кажется. Много букв. У меня чернила в косах. И я... Я помню... ярмарку. Или фестиваль. Играю в прятки с моими братьями.

Он издал тихий звук, нечто среднее между вздохом и гудением.

— Ты ещё не готова в это поверить, не так ли?

Значит, он не упустил из виду, как она тщательно подстраховалась.

— Без обид, но до прошлой недели вы все были ничем иным, как безликими врагами, пытавшимися положить конец моему дому ради принцессы, которую убил давно умерший король. Я не уверена, на что вы пойдёте, чтобы наконец-то победить.

— Конечно, нет. И ты не должна.

— Слушай, ты не собираешься убеждать... подожди, что?

Рамзес приблизился к ней, осторожно ступая по деревянному полу, как будто это могло обжечь его. Он подошёл к ней, протягивая руку в безмолвной просьбе. Она медленно протянула ему куклу.

Боги, чем дольше она смотрела на него, тем труднее было притворяться, что она его не знает. Она знала это выражение его лица, складку между бровями, которая появлялась только тогда, когда он был напряжён или грустил, это единственное пятнышко на его бороде, которое не зарастало щетиной долго, в отличие от остальной части лица.

Это было нечестно. Какую бы жестокую шутку ни сыграли с ней боги, она хотела, чтобы это закончилось. Сейчас.

— Сорен... Это твоё имя, не так ли? То, которое они тебе дали.

Она кивнула, одним движением головы, не желая заходить дальше этого, неуверенная в том, что он собирался сказать.

Рамзес изучал куклу, проводя пальцами по её волосам с душераздирающей нежностью.

— Это была твоя любимая. Ты назвала её принцессой Цветочных лепестков.

— Очевидно, я всегда была творческим гением.

Из него вырвался смех, звучащий непривычно.

— Вообще-то, была. Ты и Финн... вы двое были вызовом. Но нам это нравилось, знаешь. Каждую секунду.

Наконец он встретился с ней взглядом, карие глаза были серьёзными, искренними, и она не увидела в них ни следа обмана. Никакой лжи. Никакой хитрости. Так отличается от своего младшего сына, от своей королевы.

— Я буду называть тебя Сорен, если тебе так удобнее. Пока ты не будешь готова поверить в это... если ты когда-нибудь будешь готова. Ты здесь в безопасности, столько, сколько потребуется, столько, сколько тебе нужно. Мы не ожидаем, что это будет быстро — ни я, ни ты... ни Адриата.

Её кулак сжался при звуке имени королевы. Она не была уверена, что сможет снова оказаться с ней в одной комнате.

— Я не уверена, что Адриата согласится.

Рамзес поморщился.

— Ты понятия не имеешь, как твоя потеря сломила её. Как сильно изменила её.

— У меня есть кое-какое понимание. Она выместила это в десятикратном размере на моих людях.

— Вина лежит не только на ней. Ваша королева тоже не невинна.

Сорен стиснула зубы.

— Она предложила мирные переговоры, когда умер её отец. Восемь лет назад. Вы их отвергли.

Глаза Рамзеса прояснились, и он отложил куклу в сторону, скрестив руки на груди.

— Мы их не отвергали. Мы отправили Джерихо, чтобы обменяться. Эскорт, посланный вашими людьми, напал на неё и её сопровождающих. Она была единственной, кто сбежал.

Любой самодовольный, самоуверенный аргумент иссяк на языке Сорен.

— Это неправда. Всё было не так.

— Спроси Джерихо. Она едва выжила.

Наконец, в глазах короля вспыхнула частичка того атласского гнева, но с ним всё было иначе, спокойнее. Скорее кипение, чем пламя.

— Мы были готовы простить королеву, которая была всего лишь принцессой, когда её отец начал свою войну с нами. Мы не желаем иметь дело с королевой, которая пыталась лишить нас ещё одной дочери, независимо от того, в каком отчаянии она сейчас находится. Она отказалась от этого шанса.

Сорен думала, что эмоции в глазах Джерихо были просто результатом того, что мягкосердечная принцесса боялась королевства, против которого они сражались. Но либо Атлас был очень опытен в том, чтобы штамповать ложь за ложью, либо часть этого должна была быть правдой.

Если не всё из этого.

— Значит, у тебя только одна сторона истории, — наконец сказала Сорен. — Ты не знаешь, что произошло. Всё, что у тебя есть, это слова Джерихо.

— Джерихо — наша дочь, наша Наследница. Мы доверяем ей наше королевство и наши жизни.

Он покачал головой, отводя взгляд от Сорен и уставившись на свои ноги.

— Но я не могу ожидать этого от тебя.

Горло Сорен сжалось, и она едва смогла прохрипеть:

— Нет. Так и есть, не можешь.

Рамзес прочистил горло, отступив от неё на несколько шагов и направившись к двери.

— Я оставлю тебя наедине с этим, — сказал он, вяло указывая на комнату, на беспорядок. — Но если тебе что-нибудь понадобится... ответы, компания... Я прямо по коридору.

Легчайший наклон головы — это всё, на что она была способна, и, к счастью, он воспринял это как сигнал к уходу. Только когда дверь захлопнулась, она, наконец, обмякла, опустившись на пол, оглядывая занавески, паутину. Этот склеп.

Тут не было ощущения дома. Словно это была сломанная музыкальная шкатулка, содержащая детство незнакомки, играющая бессвязную песню, которую она почти знала, но недостаточно хорошо, чтобы подпевать.

Она скучала по своим сёстрам. Она скучала по своему дому.

Она скучала по своей матери.

Она с трудом сглотнула, ударив кулаками по полу. Она обыщет эту комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь ей в этой игре. Элиас мог собирать сплетни от охранников, возможно, даже ценную информацию о боевых стратегиях и разведывательных миссиях. И когда придёт время, она даст ему противоядие, и они убегут.

И ей никогда больше не придётся думать об этих почти-воспоминаниях.

ГЛАВА 23

КАЛЛИАС

— Ты обгоришь на солнце.

Каллиас приоткрыл один глаз и увидел Джерихо, стоящую над ним, уперев руки в бёдра. Две её косы безвольно свисали, и с них капало на его ноги и Финна, который приподнял шляпу с полями, чтобы прищуриться от солнца, глядя на их сестру.

— Я смирился с этим, — сказал Финн. — Иди и сердито смотри на своего мужа, если тебе нужно кого-то пилить.

— Её муж пользуется большим количеством крема для загара, — сказал Вон с другой стороны Каллиаса. — Не втягивай меня в это.

Джерихо раздраженно всплеснула руками.

— Последний тёплый день, который у нас, вероятно, будет в этом году, и вы трое хотите провести его, дремля на песке, вместо того чтобы плавать?

Напротив. Каллиас планировал войти в воду. Но на этот раз он был весьма доволен на суше, тепло песка под его полотенцем успокаивало боль в спине, возникшую от того, что он всю ночь склонялся над отчетами... некоторые из них были более тревожными, чем другие.

В виске запульсировала острая боль. Он стёр её. Эти заботы касались его кабинета, а не этого места.

— Не беспокойся о нас, дорогая, — сказал Вон, приподнимая шляпу и одаривая жену усталой улыбкой. Он постучал себя по голове. — Я сегодня не в настроении бороться с волнами.

Это положило конец недовольству Джерихо. С тихим фырканьем и шлепком горячего песка по ногам Финна, вызвав у него вскрик, от которого рассмеялись и Каллиас, и Вон, она побежала обратно к волнам, а Вон всю дорогу одобрительно наблюдал за ней.

— Хватит пускать слюни, — пожаловался Финн. — Ты вызываешь у меня тошноту.

Каллиас ударил Вона по руке.

— Знаешь, ты не можешь каждый раз разыгрывать карту головной боли.

Он пожал плечами, снова надвинул шляпу на лицо и откинулся на полотенце.

— Я ни во что не играю. Думаешь, я предпочёл бы дремать на песке, вместо того чтобы быть там с ней?

— Да? — сказал Финн. — Если у тебя есть возможность вздремнуть, но ты ею не пользуешься, значит, ты не тот человек, с которым я хочу общаться.

Вон указал на дворец.

— Тогда не стесняйся отвязаться от меня.

— И иметь дело с Маленькой мисс Сотрясательницей мозга? Думаю, нет. Мне нужен перерыв.

Финн с гримасой потер висок, его рот скривился в горький комок.

— Она до сих пор не извинилась.

— Вообще-то, извинилась. И много раз.

— Ну, ты мог бы сказать, что она говорила это не искренне.

Напряжение усилило смех Вона.

— Кстати о Солейл, я слышал, что Джерихо сегодня утром встречалась с твоими родителями по поводу неё.

Это привлекло внимание Каллиаса. Никто не упоминал ни о какой встрече.

— Что именно по её поводу?

Вон снова приподнялся, поднял одну ногу и обхватил её рукой, щурясь на свою жену сквозь слепящее солнце.

— О том, что происходит теперь, когда Наследница восстала из мёртвых.

О. О.

Финн сел, часть разгоряченного румянца сошла с его лица.

— Не могут же они всерьёз думать о восстановлении Сор—Солейл?

Камень упал из груди Каллиаса в его живот, перемещаясь вниз к пальцам ног.

Он даже не подумал об этом. Конечно, теперь, когда Солейл была здесь, она была младшей дочерью. Джерихо больше не была Наследницей — по крайней мере, по традиции. Но титул не менялся до тех пор, пока его не одобрила королева.

— Я не знаю, — в тоне Вона слышался намёк на разочарование, что Каллиас не часто слышал. — Она не хотела говорить со мной об этом. Она просто сказала, что они рассматривают это, что бы это ни значило.

Каллиас изо всех сил пытался подавить ревность, гнев, который пытался вскипеть в его душе. Конечно, у них была та встреча с Джерихо наедине; это повлияло в первую очередь на неё, а не на него. Они вовлекут его в дела, когда для этого придёт время. Может быть, они поговорят сегодня вечером.

По крайней мере, им было бы лучше. Он не смог бы выполнять свою работу, если бы не знал, что это за работа.

Кроме того, Финн был прав. Маловероятно, что они восстановят Солейл так скоро. И они определённо не сделали бы этого, не посоветовавшись предварительно с ним.

— Не знаю, как вам двоим, но лично мне это не слишком нравится, — сказал Финн. — Она едва вышла из Никса! Она пыталась меня убить!

Вон вздохнул.

— С твоей головой всё в порядке.

Финн отбросил шляпу в сторону, возбужденно указывая на свой череп.

— Там вмятина!

— Хотя на самом деле это не так, — сказал Каллиас.

Финн наклонился, предлагая свою голову для осмотра, выразительно указав на нужное место.

— Вот. Попробуй. Ты увидишь.

Вместо этого Каллиас ударил его по затылку.

— Ты драматизируешь.

Финн надулся, осторожно потирая ушибленное место.

— Я выражаюсь экспрессивно. Это другое.

Озорство, редкое и опасное, клокотало в груди Каллиаса. Потягиваясь, он сказал:

— Я дам тебе что-нибудь, чтобы быть экспрессивным.

Финн не успел отреагировать, лишь очень пронзительного взвизгнув, когда Каллиас перекинул его через плечо. Вес Финна потащил его в сторону. Каллиас засмеялся и, пошатываясь, вошёл в воду. Финн выкрикивал впечатляюще разнообразные проклятия и пинал Каллиаса по бедру, пока он не швырнул их обоих в солёные волны. Крики Финна оборвались хлюпаньем и всплеском.

— Это... — сердито сказал Финн, вылезая обратно на берег, с его волос капала вода. Он принялся отжимать хлопчатобумажную рубашку без рукавов: — Было некрасиво.

Каллиас ухмыльнулся. Бремя, лежащее на его плечах, немного ослабло.

— Но забавно.

Сколько времени прошло с тех пор, как всё казалось таким нормальным? Дни... недели? Как давно он притащил Солейл домой. Он не мог вспомнить, когда в последний раз они с Финном смеялись и спарринговали вместе. Оба они были поглощены другими вещами — другими людьми.

Финн закатил глаза, но улыбка боролась с раздражением за доминирование на его лице.

— Ты задница.

Каллиас отвесил широкий поклон, его мокрые волосы взметнулись дугой от движения.

— Виновен по всем пунктам обвинения.

На этот раз Вон и Финн оба запротестовали, Финн бросил свою сброшенную сандалию в голову Каллиаса, Вон сморщил нос, стряхивая капли морской воды со своей книги.

— Спасибо тебе за это. Я как раз подумывал, что мне нужно её помыть.

Каллиасу пришлось сдержать смех, этот дикий экстаз, рожденный солью и песком, распирал его грудь, отчаянно пытаясь найти выход, чтобы быть полностью объятым. Но он не мог поддаться этому до конца, не с ними.

Скоро он найдёт время, чтобы сбежать сюда в одиночку. Может быть, во время Фестиваля Солёной Воды, когда все остальные будут заняты на общественном пляже, а не на собственном.

— Извини, — сказал он своему шурину, выпрямляясь и зачёсывая волосы назад. — Не хотел подставлять тебя под перекрёстный огонь.

— Конечно, — вздохнул Вон, печально глядя на свою влажную книгу. — Теперь страницы будут сморщенными.

Смех Каллиаса застрял в его горле, когда он оглянулся на море, наблюдая, как Джерихо покачивается на доске, повернув лицо к солнцу и расслабив плечи в гидрокостюме. Он годами боролся за её защиту, решив не подвести ещё одну сестру. Он потратил так много сил и времени, готовя Атлас к её будущему правлению, мягко уговаривая общественное мнение на её пути после потери Солейл, тщательно полируя её образ, пока он не засиял: первенец Атласа, зеркальное отражение её матери с нежной душой своего отца. Адриата была королевой войны, победительницей. Джерихо будет королевой мира, и он постарался изобразить её именно такой.

Нынче это было не так уж сложно; она редко вмешивалась в грязную сторону войны с тех пор, как болезнь Вона обострилась, и Атлас начал побеждать.

— Кэл.

Вон опустил холодную руку на его плечо и мягко встряхнул его.

— Не беспокойся об этом, пока не будет о чём беспокоиться. Джерихо держит всё под контролем, как всегда.

— Верно. Я знаю, что так и есть.

Как всегда.

Финн резко встал и стряхнул песок с тела, его лоб был изрезан морщинами.

— Я пошёл. Мне нужно перекусить.

— Принеси немного с собой, ладно? Я умираю с голоду, — сказал Вон, и, взглянув на костлявое запястье принца-консорта, Каллиас поверил ему.

— Рад видеть, что к тебе вернулся аппетит, — тихо сказал он.

Финн тем временем пробирался по горячему песку, его недовольные ругательства доносились до них с тёплым бризом.

Вон пожал плечами, свет в его глазах потускнел.

— Хорошие дни и плохие дни, да?

— Джерихо всё ещё не нашла ничего, что могло бы помочь? Или что может быть причиной этого?

Вон покачал головой, скрестив руки на груди, его глаза снова искали свою жену. Печаль омрачила его черты.

— Оказывается "истощающая болезнь" охватывает множество состояний, задокументированных на протяжении веков. Она не нашла ничего, что помогло бы больше, чем на несколько дней.

— Я снова пошлю сообщение в Арбориус. У них должно что-то быть.

— Джерихо уже сделала это. Твои кузены экспериментировали, присылали нам разные лекарства для пробы, но... — жалкая, усталая улыбка. — Похоже, Анима решила передать меня на попечение своей сестры.

В горле Каллиаса образовался комок. Он прочистил горло, проскрежетав:

— Не говори так.

— Нет смысла бороться с неизбежным, Кэл.

— Есть всякие возможности. Твоя смерть не является неизбежностью.

Глаза Вона блеснули, что казалось совершенно неуместным в этом разговоре.

— Мне нравится твой оптимизм, но думаю, ты обнаружишь, что смерть неизбежна для всех.

Каллиас коснулся плеча Вона своим.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Мы дали обещание, помнишь? Мы прежде всего. Ты часть этого обещания. Мы найдём что-нибудь, что поможет тебе.

Маска, которую он так часто видел на лице Вона, дрогнула, показав лишь проблеск страха, который скрывался под ней, тень под звёздами. Горло принца-консорта дёрнулось, в его глазах появился лёгкий блеск.

— Джер в последнее время почти не спит. Я постоянно нахожу её в библиотеке, уткнувшейся лицом в книгу. Она доводит себя до тошноты из-за этого.

Что-то смягчилось в груди Каллиаса.

— Я не виню её.

— Я тоже. Если бы это была она вместо... — Вон пожал плечами, прижимая книгу к груди. — Но я бы хотел, чтобы она лучше заботилась о себе.

Боги, он был ужасным братом. Он сидел без дела и жаловался самому себе на то, как мало Джерихо приходилось беспокоиться, в то время как она сталкивалась с вероятностью потерять центр своего мира.

— Я посмотрю, что могу сделать. Может быть, я смогу взять на себя часть этого дела. Найти какие-нибудь новые места для поисков.

Вон бросил на него взгляд.

— Да, потому что у тебя недостаточно забот с Солейл, войной и твоей предстоящей помолвкой.

Каллиас сморщил нос, его внутренности рванулись обратно от ног и прижались к груди, стягивая каждый вдох.

— Могут пройти годы, прежде чем они найдут кого-то, кто согласится заключить соглашение.

— Я сомневаюсь в этом. Ты видел себя? Есть причина, по которой все в Атласе хотя бы немного влюблены в тебя — восемь причин, — добавил Вон, указывая на живот Каллиаса. — Честно, чем они тебя кормят? Потому что нам с Финном это могло бы пригодиться.

Щёки Каллиаса вспыхнули, и он прикрыл живот руками.

— Это не моя вина, что вы двое проводите всё своё время за чтением. И не все в меня влюблены.

Вон торжественно кивнул.

— Я разговаривал с каждым гражданином лично. Результат был единодушным.

Если бы он не боялся сломать одно из рёбер Вона, Каллиас врезал бы в них локтем.

— Прекращай.

— Кто-то должен спрашивать о тебе. Может, одна из Таллисианских близнецов?

— Пожалуйста, не поднимай эту тему.

Его тоже не допускали на встречи с Таллисом, но не из-за плохого поведения, как у Финна — таллисианские принц и принцесса были настолько чертовски хорошенькими, что он не мог вымолвить ни единого связного слова. Он заикался и краснел, как идиот, пока его мать не сжалилась над ним и не придумала чрезвычайную ситуацию, вызвав его.

— Кроме того, я думаю, что у Эверина, возможно, уже есть договоренность, а Рэйни...

— Пугает тебя? — Вон ухмыльнулся.

— Она могла бы наступить мне на шею, и я бы поблагодарил её.

Тогда Вон рассмеялся по-настоящему, хлопнув Каллиаса по спине.

— Я думал, что это именно твой вкус, когда дело касается женщин?

— Вы с Финном теперь объединяетесь против меня?

— Вообще-то, с Джерихо. Она взвешивала всё это, пытаясь убедить твоих родителей выбрать королевство, с которым у нас общие границы.

Это смягчило последнюю горечь в сердце Каллиаса.

— Она слишком добра к нам.

Ухмылка Вона сменилась чем-то настолько безумно влюбленным, что Каллиас едва не скорчил лицо.

— Разве это не так?

Джерихо повезло, что она избежала участи, которая теперь нависла над головой Каллиаса. Когда она была первой принцессой, а не наследницей, шестнадцатилетней и непокорной, она встретила Вона во время обучения у лучших целителей, которых мог предложить Атлас — она потрясающе владела магией, он — одарённый молодой врач — и они быстро сблизились. Но Джерихо не разрешали никаких романтических свиданий, не тогда, когда её рука уже была обещана другому королевству.

Ей было всё равно. И в течение двух долгих лет они с Воном скрывали свои отношения, утверждая, что Вон тайно обучал её искусству исцеления без магии. Что было отчасти правдой, но только Каллиас знал правду: его сестра была влюблена, и когда ей исполнилось восемнадцать, она планировала отказаться от своего титула и сбежать с Воном, сбежать из Атласа и никогда не оглядываться назад. Они вдвоём против всего мира.

Но потом умерла Солейл — их девочка, их подопечная, будущая королева, которой они все были бы счастливы служить. И даже если бы Джерихо попыталась куда-нибудь уехать, она бы никогда не выбралась; титул наследницы безвозвратно привязывал её к Атласу.

К счастью для неё, наследники могли жениться на ком им заблагорассудится. Сам Рамзес был рыбаком до того, как стал королём. Но даже с Воном на её стороне, Джерихо так и не смогла по-настоящему выбросить эту старую мечту из своей души. Иногда Каллиас ловил её на том, что она наблюдает за торговыми кораблями, покидающими гавань, с тоскливым, страдальческим выражением на лице.

На самом деле, пока он не увидел Солейл в той долине, он был в нескольких шагах от того, чтобы подкупить Джерихо и заставить её сделать именно то, что она хотела, убедить её отвезти Вона куда-нибудь, где он смог бы найти лекарство. Пойти и пережить своё приключение.

Оставив Каллиаса следующим лучшим наследником.

Боги, даже мысль об этом заставляла его кости съёживаться, чувство вины дрожало глубоко в животе.

Он любил свою старшую сестру так же сильно, как всех своих родственников. Но Джерихо не хотела получить трон. Её не волновали ни политика, ни войны, она не мечтала о золотой диадеме в виде солнечных лучей, сидящей у неё на лбу. Она возмущалась короной с таким же рвением, с каким он жаждал её.

Дело было не в том, чтобы править. Дело было не в жадности. Всё дело было в самом доме — Атлас принадлежал ему, он был глубоко похоронен в его костях и струился по его крови. Каллиас был почти уверен, что умрёт, если его вынудят покинуть дом, оторвут и прикуют к какой-нибудь королевской особе, которой он будет нужен только для того, чтобы согревать трон.

— Я иду в воду, — резко сказал он, отстраняясь от Вона. — Ты уверен, что не хочешь пойти?

— Я мог бы присоединиться к вам через некоторое время. Я собираюсь подождать и посмотреть, вернётся ли Финн с едой первым.

Кивок — это всё, на что он был способен, это тревожное гудение пробежало по его коже, его грудь сжалась почти до боли. Даже здесь, на открытом берегу, он чувствовал, что задыхается. В ловушке.

Ему нужен океан. Ему нужна была эта безбрежность, эта нежная бесконечность с миллионом и одним путём. Каждая волна была новым путём, который он мог выбрать, и сейчас ему нужно было выбрать что-то для себя.

Пройдёт совсем немного времени, и у него больше не будет такой возможности.

ГЛАВА 24

ФИНН

Что теперь будет, когда Наследница восстала из мёртвых?

Он был таким глупым. Так чертовски глуп, невежественен и безрассуден.

Как он этого не понял? Как он ни разу не подумал о том, что технически Сорен была истинной Наследницей? Могло ли это быть её игрой, прокладывая себе путь через дворец, пока не останется только она, и потребовать трон для себя? Для Никса?

У него не возникло такого впечатления, когда он в последнее время наблюдал за ней — не то, чтобы это много значило. Она была достаточно хорошей актрисой, чтобы основательно обмануть остальных. Но она, казалось, прилагала искренние усилия, чтобы узнать их поближе, осматривала дворец, вплоть до того, что оставалась в своей старой комнате. Которая была рядом с его, так что, по крайней мере, если она выберет путь убийства, он узнает первым.

Не то, чтобы это принесло ему какую-то чёртову пользу.

В любом случае, ему нужна была минута, чтобы прочистить мозги, прежде чем в кои-то веки Каллиас смог бы поймать его на этом. Но блуждание по коридорам босиком и без рубашки, отправляя в рот виноград, оказалось не очень полезным ни для чего, кроме как для того, чтобы заслужить странные взгляды прислуги.

Он замедлил шаг, когда подошёл к своей комнате, его взгляд метнулся вперёд, к двери Солейл. К рисункам пальцами, которые они рисовали вместе в шесть и семь лет, хихикая и шикая друг на друга всё это время, пока мать не поймала их и не повела в ванную.

Солейл умоляла оставить краску, бесконечно гордясь "украшением", которое они сделали, её отсутствующие верхние зубы из-за инцидента с лазаньем по деревьям придавали ей шепелявость, которая заставляла Финна истерически смеяться всякий раз, когда он слышал это.

Сам того не осознавая, он обнаружил, что стучится в эту дверь.

— Войдите, — позвала Сорен.

В тот момент, когда его рука сомкнулась на ручке, в горле пересохло. Насколько он знал, после пожара он бывал в этой комнате чаще, чем другие. Каждый год утром в день рождения Солейл, в то время как остальные ходили на её могилу, он приходил сюда. Он платил дежурившему охраннику за молчание, открывал замок и проскальзывал внутрь, стараясь, чтобы его никто не заметил. Он никогда ничего не двигал, ни к чему не прикасался, кроме одного предмета, о котором знал только он, и это не было секретом, которым он когда-либо делился с другими. Он сомневался, что она когда-нибудь найдёт его сама.

Было только два обещания, которые он когда-либо давал всерьёз, только два, которые он действительно намеревался сдержать. И этот секрет был одним из них.

Из-за этого все думали, что он больше не скорбит о ней. Каллиас кричал на него из-за этого во время того, что все теперь называли "инцидентом", в тот день, когда их семья едва не распалась навсегда. День, когда Каллиас превратился из уверенного, откровенного принца в неуверенного, отчаявшегося сына, пытающегося вернуть благосклонность своей семьи. Чтобы они простили и забыли.

Но у Финна не было сил на прощение, и он был неспособен забыть. Так что вместо этого он закопал это, отложив в сторону до тех пор, пока не понадобится, — оружие, которым пользовался Каллиас, когда тот был слишком близок к тому, чтобы наступить на пятки его личным замыслам.

Финн отбросил все эти мысли, заставив себя резко выдохнуть через округлившиеся губы. Это была просто комната. Она не могла сломить его. Раньше такого никогда не было.

Он вошёл внутрь и обнаружил Сорен, свисающую вниз головой с подоконника, кончики её волос касались пола, лоб был наморщен, а глаза закрыты. На ней была атласская одежда: шёлковые шорты цвета мандарина и топ без рукавов в тон, её мускулистые руки опирались на скамейку, ладони были прижаты к полу. Она хмурилась.

Финн запнулся.

— Эм. Я немного боюсь спрашивать, но что ты делаешь?

— Никсианский ритуал, — сказала она, не открывая глаз. — Я проклинаю Симуса и его семью на следующую тысячу лет.

— Забавно. Могу я помочь?

— Ты не знаешь, где я могу достать литр козьей крови и немного реликвий Мортем?

— К сожалению, у меня только что закончились козы. Подойдёт ли медуза?

Она тяжело вздохнула.

— Нет, я так не думаю.

— Жаль. Тогда ты могла бы также рассказать мне, что ты на самом деле делаешь, а?

Она так долго молчала, её глаза были закрыты, а губы слегка приоткрыты, что он подумал, что она, возможно, потеряла сознание. Затем, ещё раз вздохнув, она сказала:

— Размышляю.

— Пробовать что-то новое всегда хорошо, — сказал он, и она фыркнула — по крайней мере, многообещающее улучшение по сравнению с рычанием и оскалом зубов. — О чём?

Она пожала плечами, движение чуть не нарушило её равновесие, но она взяла себя в руки.

— Эта комната. Все вы. Просто... пытаюсь вспомнить.

Он почти, почти улыбнулся. Но вместо этого он откашлялся, прислонился к двери, чтобы закрыть её, и провёл виноградиной по внутренней стороне рта, наблюдая за ней. Разговор с набитым ртом был одним из лучших способов удержать людей от слишком пристального взгляда на него, когда он лгал.

— Сомневаюсь, что висение вниз головой тебе чем-то поможет.

— Моя ма... женщина, которая ухаживала за мной в Никсе, она всегда говорит, что мозг работает лучше, когда в нём больше крови.

— Да, может быть, но остальная часть твоего тела не будет чувствовать себя столь же хорошо.

Он прошёл через комнату, сел рядом с ней на скамейку и предложил ей руку.

— Есть более простые методы. Доверься мне.

К его удивлению, она приняла его руку и подтянулась одним быстрым движением, сморщившись от того, что он мог только предположить, было приступом головокружения.

— Тебе наскучило, что Каллиас мучает тебя?

Он моргнул.

— Ты шпионила за нами?

— Я не шпионила, — она указала на окно, подтянув колени к груди, чтобы удержать равновесие на скамейке. — Просто наблюдаю.

— Ты могла бы присоединиться к нам.

Её тело слегка напряглось. Страх, подумал он, а не готовность защищаться.

— Я не умею плавать.

— Ты хочешь сказать, что не помнишь.

— Я не понимаю, чем это отличается.

Он хотел, чтобы это не было таким ударом. Солейл любила плавать, почти настолько, чтобы соперничать с Каллиасом. Каждую свободную минуту между учёбой она была там со своей доской для серфинга.

— Ну, давай же. Ты не можешь говорить серьёзно. В Никсе есть реки, не так ли? Озера? Другие мелкие водоемы?

Сорен одарила его взглядом, который заставил его почувствовать, как выглядят их садовые растения после жаркого летнего дня.

— Большую часть года они покрыты льдом. И меня никогда не водили к ним, когда они оттаивали.

Хм. Неудивительно, если они беспокоились о том, чтобы вызвать её истинные воспоминания.

— Так что, если я спрошу тебя, хочешь ли ты сейчас пойти?..

Она сжала руки вокруг ног и уткнулась подбородком в голые колени.

— Нет, спасибо.

Но всё же она смотрела на Джерихо, Каллиаса и Вона, наблюдая за ними с изгибом рта, который не выглядел ни злым, ни безразличным, ни дерзким. Она смотрела... с грустью.

И боги, он не знал, что с ним не так, но сказал:

— Что, если мы сходим куда-нибудь ещё?

Она повернулась и посмотрела на него, теперь уже серьёзно нахмурившись и немного откинувшись назад.

— Например, куда?

— Ты вообще осматривала дворец с тех пор, как Кэл привез тебя домой?

Сорен обвела рукой комнату, в её глазах снова появился проблеск раздражения.

— Я не могу совсем свободно перемещаться, не так ли?

Он вёл себя как дурак. По тысяче и одной причине, не последняя из которых была той, что он рисковал всем из-за веры в свою способность удержать её от побега. Но всё же он сказал:

— Встретимся через полчаса. Думаю, я знаю, что может помочь тебе вспомнить.

ГЛАВА 25

СОРЕН

— Я, правда, не понимаю, как это может помочь!

Паника сквозила в каждом слове, но ей было наплевать на это. Она стояла на смертельной грани, её босые ноги были всего в нескольких сантиметрах от обещания смерти. Враг внизу корчился и издевался над ней своим булькающим смехом, протягивая к ней руки без пальцев, готовый утащить её вниз.

Финн за её спиной нетерпеливо вздохнул, вместе с трепетом перелистываемых страниц книги.

— Сорен, это бассейн, а не чан с кислотой.

А вот, по её мнению, это вовсе не имело никакого значения.

— Кого это волнует? Это точно так же убьёт меня!

— Ты стоишь на мелководье.

Она посмотрела через плечо на Финна, сжав кулаки на обнажённом животе. Она никогда не носила ничего подобного, никогда не видела ничего подобного — нижнее белье, более или менее, но из какого-то странного материала, пропускающего воду. Финн назвал это гидрокостюмом.

По общему признанию, она выглядела в нём чертовски хорошо, зелёный цвет красиво подчеркивал её глаза. Но даже её тщеславия было недостаточно, чтобы отвлечь её мышцы от напряжения при каждом круге воды у бортика этой гигантской кафельной ванны.

— Что это значит?

Финн лизнул большой палец, переворачивая страницу в своей книге. Он развалился на очень странном деревянном стуле, верхняя половина которого была слишком короткой, а сиденье — слишком длинным, ножки едва поднимали его на тридцать сантиметров над полом.

— Это значит, что ты там выше уровня воды. Ты не скроешься с головой, если не нырнешь специально.

Его голос эхом разнёсся по огромной комнате. "Плавательный бассейн" был более сорока пяти метров в длину, окруженный большими белыми колоннами, которые поддерживали балконы, огороженные кованым железом, выкрашенным в белый цвет. Сам бассейн был выложен плиткой насыщенного синего цвета, такого глубокого и интенсивного, что она была наполовину уверена, что он на самом деле наполнен синей краской, а не водой. Когда она вытянула один носок и погрузила самый кончик в воду, та оказалась тёплой, как в только что наполненной ванне.

— Я думала, будет холодно, — сказала она.

— Если ты хочешь поплавать в холодной воде, ты можешь отправиться к океану. Бассейн — это для развлечения.

— Зачем вам вообще нужно два места для купания? Это кажется пустой тратой ресурсов.

Финн нахмурился, глядя на неё.

— Неужели в Никсе нет ничего просто для удовольствия?

Она стиснула зубы, чтобы не дать резкого ответа.

— Когда зима в твоём королевстве длится полгода, ты учишься ничего не тратить впустую.

Включая время. Что она и делала, надевая странную одежду и позволяя Финну отвлекать её уроками плавания, в то время как Элиас был бог знает где, а Атлас готовился к следующему удару против Никса. Она должна быть с Джерихо и Воном, выпытывать у них информацию о Гадюках. Но она заметила отсутствие этой пары на завтраке, как и отсутствие королевы с королём, и с тех пор Сорен никого из них не видела.

Королева по-прежнему отказывалась разговаривать с ней или даже смотреть в её сторону, но это могло быть и к лучшему. Если Сорен окажется с ней в комнате наедине, она может просто отказаться от здравого смысла и попытаться нанести достойный удар ради Никса.

Она не могла, пока нет. Ради Элиаса ей пришлось вести долгую игру. Но, боги, как это было заманчиво.

— Сорен, — произнёс Финн, и она снова была поражена странностью слышать своё настоящее имя из уст Атласа.

Он и король были единственными, кто использовал его, а Финн только тогда, когда они были вдвоём. Как будто он тоже притворялся для других... но не для неё.

— Залезай в воду, пока я тебя не столкнул.

Она чуть не оскалила зубы, но сдержалась, вспомнив его комментарий о её волчьей натуре.

— Ты не посмеешь.

Он поправил очки, глядя на неё поверх них.

— Давай проверим.

О, она проверит его, само собой. Проверит его с ножом в руке и мишенью на его тощей шейке.

Она тихо выдохнула, затем втянула воздух обратно, наполняя лёгкие настолько, насколько это было возможно, на случай если случится худшее. Она хотела выиграть как можно больше времени, чтобы решить проблему, если что-то пойдёт не так.

Затем она скользнула в бассейн.

Это действительно было похоже на пребывание в гигантской ванне. Вода доходила ей до бёдер, едва касаясь талии, её новый шрам неприятно покалывало там, где к нему прикасалась вода. Все струпья и кусочки омертвевшей кожи теперь исчезли, оставив после себя верёвочный узел плоти, который тянулся от чуть ниже её пупка до чуть выше сердца. Несомненно, это самая впечатляющая из её многочисленных отметок и определённо наименее любимая.

Её любимым, должно быть, был её кривой нос, изгиб которого стал результатом многих, многих драк, которые она затевала. Она заслужила это несовершенство. Элиаса не волновало, насколько она была очарована этим — в основном потому, что он был отчасти ответственен за это.

— Видишь? — сказал Финн, и эта бесящая мелодичность в его голосе заставила её захотеть выпрыгнуть обратно. — Не так уж и плохо, не так ли?

— Всё в порядке, — коротко пробормотала она, молча удивляясь тому, какой скользкой была плитка под её пальцами.

— Хорошо. Теперь попробуй забраться поглубже. По самую грудь.

Она крепче обхватила себя руками.

— Мне и здесь хорошо, спасибо.

— Ты никогда ничему не научишься, если останешься на мелководье. Ты должна доверять воде.

— Я верю, что вода утопит меня при первой же возможности.

Его смешок не был ни в малейшей степени обнадёживающим.

— Просто попробуй.

Сантиметр за сантиметром она неохотно продвигалась вперёд, вода мягко плескалась в такт её движениям, пока она не погрузилась по самую линию подбородка, и могла коснуться дна, только встав на цыпочки. Она вытянула шею выше, прикосновение воды к подбородку было таким незнакомым ощущением, что она едва не запаниковала и, спотыкаясь, не вернулась в безопасное место — но не совсем. Ещё нет.

Её ноги были невесомыми, пальцы ног пытались оторваться от заземляющей плитки, но грудь была так сдавлена давлением, что она едва могла дышать, даже держа голову над водой. Вода окутала её коконом и душила, удерживала и подвешивала, заманивая ещё глубже. Как друг, шепчущий из тени.

"Иди сюда, — сказала она. — Я помню тебя".

В порыве смелости Сорен согнула пальцы ног, оттолкнулась от последней привязи, удерживавшей её на месте. Она врезалась в открытую воду, пол исчез под ней...

И утонула, как камень.

Её панический вздох не дал ей воздуха, только ещё больше этой проклятой богами воды, пробирающейся изо рта в горло, в лёгкие, обжигающей и удушающей, как её сухой и яростный родственник, как дым...

О боги, о боги, о боги.

Она замахала руками и ногами, пытаясь нащупать дно или поверхность, что-нибудь, что указало бы ей направление.

Ничего. Ничего, кроме открытой воды, глухо ревущей в ушах и сжимающей грудь.

— Мама, это слишком глубоко!

Нежные руки поддержали её как раз перед тем, как её голова погрузилась под воду, а мать смеялась над её головой.

— Не так быстро, Солейл! У воды скользкие руки, ты же знаешь. Она отбрасывает всё.

Руки резко обхватили её за талию, подтягивая обратно к этому благословенному краю бассейна. Её руки скребли шершавые кафельные стенки, и она царапалась изо всех сил, цепляясь за них и подтягиваясь над поверхностью с хриплым хлюпаньем. Финн вынырнул из воды мгновение спустя, мокрый, задыхающийся и очень злой.

— Что, чёрт возьми, это было? — рявкнул он, вытаскивая себя из бассейна и садясь на край, стряхивая воду с волос. — Я не говорил тебе заходить так далеко, тупица!

У неё не было ответа. Ни для него, ни для себя.

Она наклонилась и выплюнула пару глотков воды, каждый выплеск вызывал новую боль в её теле. Она и не знала, что вода может так обжигать.

Она прищурилась на Финна сквозь пелену воды и боли, затем бросила взгляд на глубокий конец бассейна.

— Покажи мне.

— Показать тебе что? Как утопиться? Я думаю, ты довольно хорошо это поняла!

— Нет.

Сорен повернулась к нему лицом, тихое возбуждение нарастало в её груди, что-то чуждое и новое... или старое.

— Покажи мне, как плавать по-настоящему. Скажи мне, что я сделала не так.

Хмурый вид Финна смягчился в уголках. Его глаза лани последовали его примеру, блеск стекал вместе с водой в его волосах. Он изучал её мгновение — два.

— Ну, для начала, не теряй дно, — сказал он, наконец. — Пока ты не освоишь основы, тебе нужна подстраховка. Давай для начала попробуем поплавок мертвеца.

Она сморщила нос.

— Многообещающее название.

— Всё, что тебе нужно делать, это лежать там. Вот, я тебе покажу.

Он запрыгнул обратно к ней, и на этот раз она не увидела коварного взгляда, скрывающегося в его карих глазах. Он выглядел осторожным, скептически настроенным, но в нём был проблеск чего-то более тёплого.

— Мы заставим тебя проплыть из конца в конец в мгновение ока, просто смотри.

Остаток дня прошёл как в тумане, сплетаясь из воды, смеха и мышц, осваивающих новый способ передвижения. Финн был неплохим учителем, когда думал об этом, и более того, всякий раз, когда у него возникало начало мысли, Сорен находила её конец в своей собственной голове; и когда она начинала задавать вопрос, Финн уже давал ей ответ.

Управление водой было делом отталкивания и притягивания, и она начала задаваться вопросом, потребует ли управление этим принцем-обманщиком того же принципа. Не было никакого смысла играть с ним в честную игру, потому что он не станет играть честно — она много раз это видела. Обман и очарование были его стратегией, и она не могла надеяться победить его.

Но у неё был один или два собственных обмана. И, судя по тому, как он расслабился на время всего урока, даже дошёл до того, что искренне рассмеялся над одной из её шуток, она начала догадываться, какой из них потребуется этому принцу.

Она сидела на одном из этих уродливых стульев. От свежего воздуха по её влажной коже побежали мурашки. Она сделала перерыв, чтобы отдышаться и вытереть полотенцем мокрые волосы, когда со стороны входа в бассейн донёсся звук чьего-то стука. Каллиас стоял прямо в дверях, его волосы были заплетены в косу, перекинутую через плечо, а улыбка растянулась от уха до уха. И рядом с ним, выглядевший столь иначе в униформе Атласа, что её сердце ушло в пятки...

— Привет, тебе, — позвала она, как она надеялась, голосом, полным горечи. — Пришел снова схватить меня?

Элиас не поддался на её насмешку, что было совсем на него не похоже. Его щёки покраснели, глаза расширились, словно от боли, рот открывался и закрывался, как у умирающего оленя, задыхающегося при последнем вдохе, и на мгновение она испугалась, что он плохо себя чувствует, или болен, или, может быть, у него припадок.

Затем она поняла, на чём именно было сосредоточено его внимание. И самодовольный, покалывающий восторг смёл все тревоги.

Она лениво вытянула ноги, откинула голову на скрещенные руки, позволив ему в полной мере насладиться этим великолепным гидрокостюмом, который она бы вообще никогда не снимала.

— Нарисуй портрет, милый, он дольше продержится.

Взгляд её боевого товарища метнулся к её глазам и остался там — очень обдуманный шаг, догадалась она. Она прикусила язык от смеха, увидев, как дёрнулось его горло, что это выглядело болезненно.

— Простите меня, Ваше Высочество, — прохрипел он с тем атласским акцентом, который с трудом цеплялся за его никсианский голос.

Но его лоб оставался нахмуренным, а губы изогнулись в хмурой гримасе, которую он приберегал для тех случаев, когда она вела себя особенно по-язычески. Или, может быть, он просто пытался сдержать слюни.

— Я был погружен в свои мысли. Я не хотел пялиться.

— Веди себя хорошо, Солейл, — крикнул Каллиас, его голос эхом отразился от стен и воды.

Он похлопал Элиаса по больному плечу. Тот напрягся, его челюсти сжались, и внезапно Сорен совсем не захотелось дразнить его. Неужели всё уже было так плохо?

— Это Эли Дориан, как вижу, ты его помнишь. Я провожу для него небольшую экскурсию по территории дворца.

— Личная экскурсия от самого Первого Принца?

Финн выглядел ненамного счастливее Элиаса, всё это рвение исчезло теперь, когда появилась аудитория. Он откинулся на спинку своего стула, положив руки на колени, и поднял бровь, глядя на Каллиаса.

— Я не знаю, заслужили ли его услуги такой чести.

— Он справился с ситуацией, когда ты не смог, — напомнил ему Каллиас.

— Да, потому что я потерял сознание, вот уж спасибо! А в какой именно части он справился?

Сорен поморщилась, поймав взгляд Элиаса поверх плеча Каллиаса.

— В любом случае, Солейл, — сказал Каллиас, — привыкай видеть его лицо. Он будет частью смены, охраняющей твою комнату по ночам.

— Мне не нужна охрана, — огрызнулась Сорен, прежде чем поняла, что, конечно же, такая охрана была абсолютно нужна, потому что это было бы идеально.

Если они были настолько глупы, чтобы на самом деле приставить Элиаса прямо к её двери...

— Но если ты настаиваешь, то хорошо. Он здесь не для того, чтобы держать меня взаперти, не так ли?

— Вовсе нет. Он здесь, чтобы защитить тебя... и сопровождать тебя туда, куда ты захочешь пойти.

— Хм. Ладно, тогда я могу командовать им.

Она в последний раз выкрутила волосы, прежде чем позволила им упасть на плечо, и влажные концы оставили холодные линии на её коже.

— Не хочешь присоединиться к нашему уроку, офицер Дориан?

Элиас решительно смотрел поверх её головы.

— Боюсь, эта униформа не создана для того, чтобы лить на неё воду, миледи.

О, это было нечестно. То, как этот атласский акцент делал его голос не таким, как обычно, то, как он грохотал в его груди... и она определённо могла привыкнуть к тому, что он называл её миледи.

— Никто не говорил, что униформа обязательна.

— Ладно, хватит, — Финн шлепнул её по затылку своим свернутым полотенцем, уклоняясь от её попытки ударить его по рёбрам с пронзительным визгом. — Эй! Флирт с охранниками — дурной тон, ясно? Это их отвлекает. Не бери пример с Кэла, в прошлом году его застукали в кладовке с одной из девочек, и мама чуть не убила его за это.

Теперь настала очередь Сорен избегать взгляда Элиаса — они оба знали кое-что о солдатах, крадущих поцелуи в незнакомых местах, благодаря ночной игре "правда или действие" в начале их обучения. Игра, которую они с тех пор никогда не обсуждали.

Каллиас застонал.

— В последний раз говорю, этого никогда не было, и я не знаю, кто пустил этот слух...

Финн пренебрежительно махнул рукой.

— В любом случае, в него всё ещё влюблена половина гарнизона.

Каллиас покраснел.

— Нет.

— Ну, они определённо собираются, чтобы посмотреть, как ты тренируешься, не потому что думают, что они чему-то научатся.

Каллиас нахмурился.

— Я, чёрт возьми, намного лучше тебя.

— Я и не говорил, что это не так.

Финн бросил своё полотенце в сторону Сорен, и она едва успела схватить его, чтобы оно не ударило её по лицу.

— Давай, убийца. Урок на сегодня окончен. Мы начнем всё сначала завтра, если хочешь.

— Конечно. Но это должно быть вечером. Утром у меня встреча с Джерихо.

Краем глаза она увидела, как напрягся Элиас. Финн просто помахал рукой в знак согласия, на мгновение изобразив борьбу с Каллиасом, прежде чем неторопливо вышел за дверь, его свист трелями возвратился к ним в призрачной ряби.

— Я должна последовать за ним, — вздохнула Сорен. — Я не знаю, как самой вернуться в главный дворец.

— Мы проводим тебя, — сказал Каллиас. — В любом случае, это была наша последняя остановка.

И вот так Сорен снова оказалась между своим боевым товарищем и принцем, два разных вида напряжения извивались между ними, как свободные канаты. С Каллиасом это было односторонне, его незащищенная спина была слишком большим искушением, чтобы его игнорировать. С другой стороны...

Она понятия не имела, что делать с тем, что что-то туго натянулось между ней и Элиасом. Не зная, что это значило, если вообще что-то значило.

Она знала, что была красива, как и знала, что Элиас тоже так думал. По крайней мере, он несколько раз говорил ей об этом с невозмутимым видом, когда она падала поперёк кровати, раздутая и страдающая от боли из-за месячного цикла, стонала, что распухла до размеров мамонта, пока он растирал её сведённую судорогой спину, обещая, что она "самый красивый мамонт в тундре". Но это было не совсем одно и то же.

Если он и чувствовал что-то всерьёз — что-то большее, чем их любовь как боевых товарищей, что-то другое, что-то страстное — он никогда этого не говорил. И если он этого не сделал до сих пор, то, скорее всего, никогда не сделает.

Но это не помешало ей идти, слегка покачивая бёдрами в такт шагу. И это не помешало ему задержать дыхание так надолго, что ей пришлось оглянуться и убедиться, что он всё ещё жив.

ГЛАВА 26

ЭЛИАС

Эта женщина, проклятая самой Мортем, отправит Элиаса в Инферу, и он будет краснеть весь проклятый богами путь туда.

Он не мог смотреть на неё всю обратную дорогу. Он не мог перестать разглядывать её всю обратную дорогу. Он не мог ни дышать, ни думать, ни даже моргать.

Это был уже не первый раз, когда он видел её в чём-то откровенном; казармы и поля сражений не допускали особой скромности. Но, боги, сейчас всё было иначе. Нижнее белье в Никсе было толще и длиннее, прикрывало больше кожи, чем этот ансамбль. Слава богам, сейчас она была в своей ванной комнате, смывала воду из этого странного бассейна и пела во всю глотку. Причем жутко плохо, мог бы он добавить.

И, боги, он испытал такое облегчение от того, что она была жива, что у него болели уши, и он чуть снова не заплакал.

Он потёр затылок, повертев головой из стороны в сторону, пытаясь расслабить мышцы. Это была его первая смена в составе гарнизона Атласа и первый шпионаж в пользу Никса во дворце.

Было бы лучше, умнее остаться на своём посту в первую ночь. Но Сорен дала ему ровно десять минут, чтобы попытаться взять себя в руки в коридоре, вдохнуть хладнокровие и выдохнуть всё, что с ним было не так, прежде чем она высунула голову и спросила, собирается ли он обижаться и пыхтеть там всю ночь.

Нет, что он планировал сделать, так это спросить её, какого черта она прыгала в почти четырёхметровую глубину с одним из принцев Атласа, когда знала, что не умеет плавать. Он планировал сказать ей, что в этой уловке она заходит слишком далеко для своего благополучия или благополучия его и без того измотанных нервов.

Он сел на край её кровати и скривил лицо, оглядев комнату размером почти с весь его дом в Никсе. Всё для одного человека, одного ребёнка, не меньше, в то время как его семья из восьми человек жила практически друг на друге, взгромоздившись на нарах и в общих углах, его пятеро младших братьев и сестёр и один старший в результате не имели понятия о личном пространстве.

"Разница между царством богатства и царством щедрости", — предположил он. Энна многое отдала, чтобы никто из её граждан не остался без помощи, особенно в холодные месяцы. И в Никсе было обычным делом видеть, как сосед отдаёт соседу, все поддерживают друг друга, чтобы убедиться, что все они доживут до следующего тёплого сезона без ухудшения состояния. Существовало чувство взаимной ответственности, товарищества, люди никогда не отказывались помогать людям, которые в этом нуждались.

Здесь же они дали ребёнку комнату, утопающую в расточительстве.

Тем не менее, он не был удивлен, что Сорен наслаждалась этим. Она всегда западала на блестящие вещи, с самой первой их встречи — задолго до того, как они оба стали солдатами, и когда она знала его всего лишь как сына кузнеца, которого часто нанимала её мать, шестнадцатилетнего и застенчивого, как испуганный кролик.

Конечно, он слышал о ней. Все слышали. Подопечная королевы, которая должна была со дня на день отправиться на поле боя. Но она не выглядела как воин, когда он впервые встретил её на Зимней ярмарке, как раз перед тем, как он поступил в казармы.

С неба мягко падал снег, оседая на волосах Элиаса и замораживая кончик носа, пока он помогал матери расставлять их товары. Железо было таким холодным, что приходилось надевать перчатки, чтобы пальцы из-за пота не примерзали к металлу, но ему это нравилось. Он провёл в кузнице всё утро; снег был долгожданной передышкой.

Следующая встреча, однако, была не такой.

Сорен и старшая принцесса ссорились, как обычные сёстры, пока ныряли в веселую толпу, каждый резкий комментарий был на грани смеха. Ивонн была одета в строгое чёрное платье с серебряным орнаментом, чего все и ожидают от принцессы Никса, но Сорен, очевидно, носила всё, что ей нравилось, потому что ярко-золотое платье и сверкающий плащ выделяли её как белую ворону в море никсианской черноты.

Её волосы гармонировали не лучше, пылающие подобно солнечному огню, и усыпанные кусочками хрусталя. Её бледная кожа блестела от какого-то косметического средства, как будто кто-то провёл по её скулам пальцами, посыпанными золотом, а губы были красными, как кровь.

Элиас любил её с того момента, как увидел, и до того момента, как она открыла рот.

— Что это должно быть?

Она смотрела на его товары с недоверием, как будто не могла поверить, что они могут стоить внимания Ивонн. Избалованная, откровенная принцесса. Элиас, очевидно, выглядел оскорблённым её тоном, потому что она посмотрела на него тем взглядом, который, как он теперь знал, она приберегала для самых отъявленных идиотов.

— На что ты хмуришься?

Элиасу с трудом удалось сдержать язык за зубами.

— Простите, миледи?

Сорен моргнула, улыбнулась и обнажила зубы, как снежный барс — первый проблеск опасности, который он увидел в ней.

— О, миледи. Мне это нравится. Вонни, ты это слышала? Он назвал меня миледи.

Ивонн только нетерпеливо махнула в её сторону, так что внимание Сорен вернулось к нему. Она наклонилась ближе, и её улыбка стала насмешливой.

— У тебя что-то на щеке, сталь-вместо-мозгов.

Элиас с пылающим лицом быстро потёр то место, на которое она смотрела, но его пальцы остались чистыми. Сорен только усмехнулась, крошечная жестокая улыбка, которая говорила о том, что он был слишком доверчив.

Элиас не имел особой привычки ненавидеть членов королевской семьи, но она испытывала его решимость.

— Я хочу это, — внезапно заявила она, указывая подбородком на что-то позади него. — Дай мне посмотреть.

Элиас моргнул, глядя на неё, на его лице медленно появилась безмятежная улыбка. Отражение, похожее на то, которое его мать носила для особо придирчивых клиентов.

— Прошу прощения?

Сорен нахмурилась — выражение, которое каким-то образом делало её ещё красивее, даже когда он был занят тем, что ненавидел её надменный тон.

— Я сказала, хочу посмотреть то кольцо на полке сзади.

Элиас демонстративно хлопнул себя по лбу в знак понимания, одарив её своей самой широкой, самой неискренней улыбкой.

— Ой! Конечно. Я так сожалею о недоразумении, миледи. Просто, видите ли, я не говорю с яростным снобом.

Рот Сорен сложился в идеальную маленькую букву "О", и Элиасу потребовалось мгновение, чтобы смириться со своей надвигающейся смертью.

— Элиас! — рявкнула его мать, её глаза расширились от ужаса.

Но, прежде чем кто-либо успел сделать что-то ещё, Ивонн спасла его, совершив кое-что простое: она расхохоталась.

Кронпринцесса согнулась пополам, уперев руки в колени, её смех раскатился по заснеженным улицам.

— Ты это заслужила, — сказала она Сорен, абсолютно сияя. — Ты полностью заслужила это.

Сорен моргнула раз или два, прежде чем отмахнуться от его матери, пробормотав что-то о том, что всё это было шуткой. Его мать смотрела недоверчиво, но она отвернулась, бросив на него последний взгляд широко раскрытых глаз, оставив Элиаса на удивление не убитым.

Когда он снова повернулся к Сорен, то обнаружил, что она смотрит на него — уже не с яростью, а с любопытством.

— Элиас Лоч. Ты присоединяешься к этому сезону сбора жатвы, верно? Кое-кто из капитанов говорил о тебе.

Он едва осмелился дать ей правдивый ответ, но всё же натянуто кивнул, не зная, радоваться ли тому факту, что она слышала о нём, или умолять её не рассказывать его будущему капитану о его поведении.

Она быстро оглядела его, тихо повторяя его имя себе под нос. Затем, с тем, что, он мог бы поклясться, было намёком на уважение, она сказала:

— Полагаю, увидимся на поле боя, Элиас.

Он едва сумел кивнуть, часть адреналина покинула его конечности.

— И просто чтобы ты знал, — добавила Сорен, обращая на него предательски блестящие глаза, — Ты ещё не видел мою ярость.

Он, и правда, этого не видел. Вплоть до того дня, когда они были вынуждены сойтись в качестве боевых товарищей, оба страдающие, убитые горем и жаждущие мести, он не знал настоящей ярости принцессы Сорен Никс.

В первый же день они чуть не убили друг друга. Не из-за того, что сделал другой, а из-за простого греха, не будучи Джирой или Кайей. За то, что рядом с ними не было боевых товарищей, которых они выбрали для себя.

Это проклятое кольцо. Оно всё ещё было у него, его маленький символ удачи, спрятанный сейчас в рюкзаке. Напоминание о том, что он столкнулся лицом к лицу с принцессой и остался невредимым — во всяком случае, в первый раз. Она отомстила во многих их последующих встречах.

Дверь ванной комнаты с грохотом распахнулась, и Сорен появилась в облаке пара, одетая в то, что, как он догадался, здесь можно было принять за ночную рубашку: шёлковый топ цвета барвинка с рукавами тоньше, чем ремешки на ботинках, и соответствующие брюки, которые, казалось, были обрезаны до середины бедра. То ли это был стиль, то ли она сделала это сама, чтобы попытаться вызвать у него ещё одно возбуждение, он не был уверен... но в любом случае, прокляни его Мортем, это сработало.

— Ты снова морщишься, — вздохнула она.

Длинные ноги в три быстрых шага преодолели расстояние между ними, полотенце перекинуто через плечо, а в руке щетка. Она раздвинула его брови кончиками пальцев, а затем передала ему щетку и села на пол между его ног, прислонившись спиной к кровати, её волосы были в пределах лёгкой досягаемости.

— Полегче, ладно? Они все запутались.

Он тяжело вздохнул, взял прядь её волос и начал расчёсывать, медленно и уверенно, распутывая пальцами упрямые узлы.

— Меня здесь не должно быть.

— Я тоже не должна быть здесь, но мы тут.

Она откинула голову назад, зелёные глаза искали его, на её лице было нехарактерно серьёзное выражение.

— Как твоё плечо?

— Всё в порядке.

Пульсирующее и горящее, как Инфера, но в порядке.

— Ты уверена, что хочешь пройти через это?

Он протянул руку к её лицу, и она рассеянно подала ему кожаную ленту, которую использовала, чтобы убирать волосы назад.

— Коса или конский хвост?

— Ты когда-нибудь видел, чтобы женщина спала с хвостом, Элиас?

Значит, коса. Он принялся за дело, прихватив кожаную ленту зубами, и переплетая пряди её волос вместе.

— И да, — сказала она более спокойно. — Я уверена. Расскажи мне, как твоё плечо, на этот раз безо лжи, осёл.

Элиас стиснул зубы, беззвучно выругавшись.

— Отлично, умница. Ну... немного болезненно. Но пока ничего опасного.

По крайней мере, он на это надеялся. Он старался не смотреть на плечо с той ночи в казарме.

Плечи Сорен не расслабились, но она не стала дальше давить на него. Вместо этого она приподняла одно колено, ещё больше наклонившись к кровати, позволив своей голове наклониться вбок и коснуться его колена.

— Я рада, что ты здесь, — прошептала она, усталость давила на её голос, глубокая усталость, которая сжимала его сердце. — Очень.

Он проглотил ком в горле, быстро провёл рукой по её волосам, а затем опомнился и отдёрнул руку назад.

— Я тоже рад, что я здесь.

Когда этот жест стал таким трудным? Когда прикосновения к ней начали наполнять его экстазом, ужасом и такой острой болью, что это было почти приятно?

Его ладонь практически пела от обжигающего тепла там, где он погладил её волосы. Его колено пульсировало там, где покоилась её голова. В горле у него пересохло, как в заброшенном колодце. Он не чувствовал ничего подобного с тех пор, как они стали боевыми товарищами... по крайней мере, он не позволял себе. В нём не осталось места для его глупой маленькой влюблённости, как называла это Кайя, которая била его по голове каждый раз, когда замечала, что он слишком долго пялится на принцессу, которая находила удовольствие в том, чтобы мучить его. Там не было места острым ощущениям и румянцу и, чёрт возьми, как один человек может быть таким ужасным и таким красивым одновременно.

Так что, что бы ни эволюционировало внутри него, ему нужно было снова взять это под контроль. Между ними не могло быть никакого напряжения, если они собирались выбраться из этой ситуации живыми.

Он не мог думать о том, как приятно пахли её волосы, как сладкие розы и персики на его руках. Или как сильно он хотел взять её самодовольное лицо в свои руки и...

Он тряхнул головой со свирепостью мокрого волка, отряхивающегося досуха. Больше этого не будет. Более ничего подобного.

— Тебе нужно немного отдохнуть, — прохрипел он. — У тебя был долгий день.

— Я так и сделаю, — тихо согласилась она. — Когда тебе придётся уйти.

Тогда-то он услышал это — тихое одиночество в её голосе. Та же самая тоска, которая преследовала его от Никса до Атласа, заставляя его не спать, молиться каждую ночь, как умирающий, который грешил каждый день своей жизни.

— Хорошо, — пробормотал он, протягивая руку и стискивая её плечо. — Я с тобой. Неважно, куда это нас заведёт, мы вместе. Ты слышишь меня, умница?

Она протянула руку и накрыла его ладонь своей, вцепившись так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Я слышу тебя, осёл.

Что-то катастрофическое и тихое с грохотом ожило в его груди, и это было всё, что он мог сделать, чтобы проглотить клубок слов, который поднялся вместе с этим.

Больше этого не будет.

Не сегодня.

Не так, как сейчас.

* * *

— Эй, Дориан. Вставай.

Элиасу понадобилось чуть больше половины удара сердца, чтобы вспомнить, как теперь его зовут. Он сел слишком быстро, ударившись головой о койку над собой. Звёзды взорвались, а его череп запел от боли, зубы врезались в язык. Глаза защипало, он сморгнул слёзы и увидел Симуса, пристально смотрящего на него. Капитан был в полном обмундировании, весь бирюзовый и золотой, с блестящими пуговицами, которые вызвали бы безжалостные насмешки над ним в Никсе, светлые волосы аккуратно расчёсаны и уложены гелем.

— Что случилось? — сонно спросил Элиас, чувствуя вкус крови на языке.

Такое ощущение, что его только что сменил со своего поста другой охранник. Не может быть, чтобы уже наступило утро.

Симус бросил ему чистую униформу, которая, к сожалению, была отнюдь не похожа на ту простую, которую он носил ранее, быстрее походила на ту, над которой он только что в душе смеялся.

— Одевайся. Принцу нужен эскорт в город.

Элиас затуманено моргнул, пытаясь прочитать этот взгляд сквозь кромешную тьму душной комнаты. Он догадался по тону Симуса, что это был не обычный властный взгляд, отдающий приказ, а что-то более личное. Капитан был не совсем доволен, когда Элиас появился у его порога в поте лица и стал утверждать, что был послан самим, чёрт возьми, Первым Принцем Атласа, из всех людей, молясь Мортем, чтобы они не потрудились допросить его слишком подробно... или не потребовали сначала обыскать его рюкзак.

К счастью, казалось, что имя Каллиаса имело особое значение в этом гарнизоне, вероятно, потому что он был единственным членом королевской семьи, который следовал за ними на поле боя и за его пределами, единственным, у кого были окровавлены руки. Благодаря этому, Элиаса пока никто не беспокоил, что его вполне устраивало.

Он поднялся с койки, опустился на пятки, слегка согнув колени, чтобы принять удар. Несмотря на это, его плечо пульсировало от жара, и ему стоило больших усилий не поморщиться.

По крайней мере, у униформы Атласа были длинные рукава.

Хотя он чувствовал себя незащищенным без клинка на поясе, стало облегчением покинуть сырую комнату и её храпящих обитателей, пот на его шее и спине остывал от прикосновения свежего воздуха из открытых окон. Лунный свет заливал зал — значит, всё ещё была ночь. От запаха рассола и соли у него язык скручивался во рту, хотелось подавиться, но, по крайней мере, влажность уменьшилась. Он уже скучал по резкому порыву никсианского ветра, чистому запаху снега и холода, такому глубокому, что он пробирал до костей и будил каждую спящую частичку его существа. Он не был рожден для жары, влажности и рыбы.

— Принц сказал, зачем ему эскорт? — спросил он как можно небрежнее, возясь с одной из тех смехотворно блестящих пуговиц, застегивая свой мундир.

Он был немного тесноват в груди и плечах, и он бы расстегнул одну или две, если бы мог, но что-то подсказывало ему, что Симусу это не очень понравится.

— Глубокой ночью?

Симус бросил на него предостерегающий взгляд.

— В этом гарнизоне мы не подвергаем сомнению решения королевской семьи. Они говорят "прыгай", мы спрашиваем: "Как высоко?"

— Понятно. Это просто кажется ненужным риском, вот и всё. Разве Порт-Атлас не опасен ночью?

Да, хорошо — это прозвучало так, как мог бы спросить новичок из какого-нибудь захолустного атласского городка.

— Да, это так. Вот почему ему требуется сопровождение. У тебя морская вода там, где должен быть твой мозг или что, Дориан?

"У тебя в этой красивой голове мозг, или сплошные стихи и молитвы?"

— Это предполагалось и раньше, — пробормотал Элиас.

— Шокирующе.

Саркастические нотки в голосе стражника на мгновение напомнили Элиасу Джейкоба, хотя Симусу определенно не хватало хорошего юмора никсианского капитана.

Боги, что бы он отдал, чтобы его рота была у него за спиной.

Они вдвоём направились в главное фойе, показное помещение, которое Элиас мгновенно возненавидел, когда впервые увидел его. Потолок парил высоко над их головами, завершаясь куполом из матового стекла с прозрачными полосками, пропускающими солнечный свет. Стены были голубого оттенка, которого он никогда не видел нигде, насыщенные и тёмные, подчёркнутые прожилками металлического золота, и были три алебастровые лестницы, которые вели на различные уровни дворца: одна слева, одна справа и одна в центре.

Симус направился к парадным дверям в дальнем конце, отдав честь стражникам быстрым ударом кулака по груди, действие, которое Элиас мгновенно повторил. Затем они вышли во внутренний двор, вымощенный булыжником и окружённый лесом пальм, тропических цветов и странных ягодных кустов. Каллиас ждал их в тени железных ворот, плащ скрывал его волосы от сплетницы-луны. Он скривил рот, пока рассматривал свою обувь; на этот раз сапоги, а не отвратительно громкие туфли, которые, как недавно узнал Элиас, назывались сандалиями. На бедре у него висели ножны с мечом.

Хочется надеяться, они предназначалось не ему.

Когда Симус остановился и поклонился, Элиас последовал его примеру, хотя его позвоночник восставал против идеи поклониться этому принцу Атласа, этому похитителю, этому убийце. Было трудно даже смотреть ему в глаза, говорить с некоторым подобием вежливости, зная, что он сделал с Сорен, с Джирой... со столькими людьми Элиаса.

— Ваше Высочество, — сказал Симус, всё ещё не поднимая головы.

Элиас почувствовал, как принц окинул его долгим взглядом.

— Ты привёл новичка.

— Я подумал, что это будет хороший шанс проверить его навыки.

Симус больше ничего не сказал, но Элиас достаточно хорошо расслышал подтекст. Я подумал, что это будет хороший шанс вернуть его в штат пажей.

— Ну, раз ты так считаешь, — вздохнул Каллиас. — Вы двое можете перестать сгибаться пополам. Вы что-нибудь потяните.

Элиас сжал зубами внутреннюю сторону щеки, чтобы не ответить, и его оскорблённый рот запротестовал; в последнее время он слишком много кусался.

— Могу я спросить, почему мы здесь, Ваше Высочество?

Симус бросил на него взгляд, который обещал, что его дни без издевательств вот-вот закончатся, но Каллиас просто ответил:

— Следуйте за мной.

Каллиас толкнул ворота, и они застонали. Элиас нахмурился, когда они прошли через них.

— У вас проблемы с ржавчиной.

Каллиас остановился и, оглянувшись, посмотреть на Элиаса.

— Извини?

Боги, ему нужно было заткнуться.

— Просто... ваши ворота. Железо заржавело.

— Именно это и происходит с железом, — снисходительно сказал Симус. — Мы можем продолжать двигаться?

— Вы когда-нибудь чистили их?

Элиас провёл рукой по воротам и поморщился. Их состояние было ужасающим.

— Немного соли и лайма сотворят чудеса.

— Какие? Сотворят напитки? — Симус фыркнул, но Каллиас сузил глаза.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

Элиас колебался, но эта частица правды не могла повредить.

— Моя мать — металлург. Сестра — кузнец клинков. Отец тоже занимался этим ремеслом до своей смерти. Я кое-что знаю.

Каллиас приподнял одну бровь.

— Напомни, откуда, ты сказал, ты родом?

— Из места, о котором вы не слышали, Ваше Высочество.

Казалось, он принял этот ответ, хотя любопытство всё ещё светилось в его глазах.

— Давайте двигаться дальше.

Над ними и вокруг них грохотал сухой гром, между облаками проносились молнии, освещая им путь по извилистым улочкам и белоснежные дома с разноцветными дверями и крышами, явно не рассчитанными на снег и холод. Следы песка были погребены между уличными камнями, вокруг них разбросаны странные камешки похожие на веер и завитки. Он подхватил один с дороги, пока они шли, изучая его, нахмурив брови, водя пальцами по канавкам, гладкой поверхности, странно ярких цветов.

— Не отставай, — рявкнул Симус через плечо. — Ты, что, никогда раньше не видел ракушек?

Элиас моргнул.

— Ну... вообще-то, нет.

Каллиас остановился, как вкопанный, так внезапно, что Элиас почти подумал, что он на что-то наткнулся.

— Подожди, ты серьёзно?

Мортем спаси его. Он был ужасен в этом. Он сглотнул, немного усилив свой атласский акцент.

— Мой город находится не очень близко к морю, Ваше Высочество. Мы никогда не могли позволить себе поездку сюда, чтобы увидеть его.

— Ты никогда не видел океана? — Каллиас говорил так, словно не мог представить себе участи хуже.

— Ваше Высочество, — сказал Симус. — При всём моём уважении, разве нам не нужно кое о чём позаботиться?

— Как всегда на задании, Симус.

Принц снова пошёл. Не похоже, чтобы у него был твёрдый стержень.

Не то, чтобы у Элиаса были какие-то твёрдые ожидания относительно того, куда их приведёт эта прогулка — если только они не раскрыли его личность и не планировали сделать так, чтобы его первый настоящий взгляд на океан был также и последним, — но так или иначе, оказаться на кладбище даже не было в списке.

Алебастровые надгробия были расположены аккуратными, почти навязчивыми рядами, трава была более яркой зелёной, чем Элиас когда-либо видел прежде, влажная и сочная под его сапогами. Кладбище было заполнено цветочными клумбами, живыми изгородями и каменными фонтанами, всё идеально ухожено, всё в безупречном состоянии.

— Тут... красиво, — сказал он с удивлением.

В Никсе больше не было кладбищ; у них были мраморные мавзолеи, в которых хоронили мёртвых, которых не сжигали на кострах, их гробы хранились под замком. Старые суеверия тех времен, когда некромантия была легальной, а носители её культа терроризировали королевства, эта вызывающая привыкание магия разъедала их, пока они сами не превращались в трупы.

Каллиас покачал головой.

— Не каждая его часть.

Вместе они пробирались через кладбище, пока не остановились на месте, которое не соответствовало окружающему пространству. Симус выругался себе под нос, и ужас пробрал Элиаса до костей; потребовалось усилие, чтобы подавить молитву Мортем, когда он, спотыкаясь, отступил на пару шагов от издевательства перед ними.

Могила была осквернена. В земле зияла дыра, как пасть какого-то нечестивого существа, осколки расщепленного дерева были разбросаны по куче грязи. Крышка гроба — деревянная, простая — была оторвана, как будто кто-то ворвался внутрь.

Нет. Как будто кто-то вырвался наружу. Края отверстия в гробу были загнуты наружу, а не внутрь, распахнуты изнутри.

Элиаса должно было стошнить.

— Грабители могил, — произнёс Симус, как проклятие, не видя, что видел Элиас, испытывая отвращение к совершенно другой идее. — Я думал, мы положили этому конец.

— Не грабители могил, — прохрипел Элиас. — Некромантия.

Принц и капитан посмотрели на него проницательными глазами. Каллиас заговорил первым, указывая на могилу:

— Ты что-то знаешь об этом?

Ему придётся научиться лучше лгать, если он собирается и дальше продолжать болтать.

— Я много читал, — запинаясь, сказал он. — И моя мать была девочкой, когда последние остатки некромантии были искоренены. Она рассказывала мне разные истории.

Истории о мертвецах, выбирающихся из могил, о скелетах и полусгнивших трупах, терроризирующих ферму и деревню, город и усадьбу. Об их шаркающей походке и их неземных криках. Как их владельцы, которые были ненамного лучше, кожа и кости питались кожей и костями, их пустые глаза светились болезненным облегчением, когда они играли в кукловодов с безжизненными марионетками. Элиасу всё ещё снились кошмары, в которых костлявые руки хватали его за лодыжки и вытаскивали из постели.

Каллиас скрестил руки на груди, его толстый чёрный плащ развевался вокруг него, как любимая тень. Он мотнул головой в сторону ужасного зрелища, открывшегося перед ними.

— Скажи мне, что ты видишь, Эли.

Элиас сглотнул, мышцы его ног практически согнулись назад, когда он попытался приблизиться к этой могиле. Сама его кровь сопротивлялась этой близости, глубокая душевная болезнь затопила его внутренности, как лопнувшая труба. Но он заставил себя встать на край ямы, присел перед ней на корточки. Грязь осыпалась с края и падала в разбитый гроб со зловещими глухими ударами.

— Посмотрите на гроб, — сказал он через мгновение. — Грабители могил сломали бы застежку и открыли бы его за край. Кто стал бы утруждать себя тем, чтобы пробивать твёрдую древесину, если бы в этом не было необходимости? А здесь, видите весь этот мусор? Если бы кто-то вломился внутрь, осколки были бы внутри гроба, а не снаружи. Кто-то вырвался изнутри. И я никогда не видел, чтобы мёртвые тела спонтанно решали, что им надоели их могилы, а вы?

На этот раз даже у Симуса не нашлось неприятного возражения. Двое мужчин просто таращились на могилу, нахмурив брови; на лице Симуса медленно проступал ужас, а на лице Каллиаса — безропотный страх.

Плечи Элиаса напряглись.

— Вы уже подозревали.

— Я надеялся, что слишком остро реагирую.

Каллиас провел руками по бороде, слишком внимательно изучая Элиаса, чтобы чувствовать себя комфортно.

— Как много, по-твоему, ты знаешь о подобном?

Благодаря своему духовному сану он слишком много знал обо всех видах магии, даже о незаконных.

— Достаточно. Больше, чем большинство.

— Хорошо. Считай себя нанятым.

— Что? — Элиас и Симус сказали одновременно, в голосе Элиаса слышалась едва сдерживаемая паника, в голосе Симуса — откровенное недоверие.

— У меня точно нет никакого опыта в этой области. Моя сестра может знать больше, но она... — принц запнулся, и Элиас навострил уши. Может быть, разлад в семье? — Она занята повседневным правлением. Это останется между нами троими. Я хочу, чтобы было начато полное расследование.

— Мы сами по себе вдвоём не можем справиться с целым расследованием, — запротестовал Симус. — Особенно с Эли, таким новичком.

— Может, я и новичок, но я всё равно видел больше, чем ты, — холодно напомнил ему Элиас.

Челюсть Симуса задрожала.

— Как бы то ни было, двух человек будет недостаточно.

— Тогда возьми ещё парочку, но не больше трёх. Чем больше умов хранит тайну, тем больше найдётся ртов, готовых её раскрыть.

— Вы не собираетесь рассказать королеве?

Челюсть Каллиаса дрогнула.

— Нет, пока не будет чего-то конкретного, что я могу ей рассказать. Сейчас она занята военной работой.

Это было ещё не всё. Несмотря на то, что Элиас так мало общался с этим принцем, он знал эту едва уловимую перемену в его тоне, странный угол, под которым звучали его слова. Это был тот же тон, что и у Сорен, когда она лгала.

Он отогнал эту мысль, молча проклиная себя. Они с ней не могли оба начать идти по этому пути. Один из них должен был придерживаться реальности.

— Я счастлив служить.

Каллиас слегка ухмыльнулся.

— Хороший ответ. А пока давайте закапаем эту могилу. Не хочу, чтобы кто-нибудь наткнулся на это и поднял панику на весь город.

Элиас кивнул, хотя страх скрутил его изнутри. Его уже тошнило от этого королевства, от каждой его части: его странной магии, его кровожадных и лживых королевских особ, его рыбного запаха и тяжёлого воздуха. Но оно вцепилось когтями в его боевого товарища, а зубами — в его руку, и пока они не придумали, как вытащить их обоих...

Он поймал лопату, которую бросил ему Каллиас, и начал копать.

ГЛАВА 27

КАЛЛИАС

Были только две обязанности Первого Принца, которые Каллиас по-настоящему ненавидел. Первая, конечно, был брак по договоренности, но он не хотел сейчас зацикливаться на этом. А вторая...

— Говорю тебе, — рявкнул Финн, злее, чем когда-либо слышал его Каллиас, растопыривая руки, как будто хотел задушить их старшую сестру, — ты не можешь запускать фейерверки во дворе!

— А я тебе говорю, — возмутилась Джерихо голосом, граничащим с криком, щёки раскраснелись от пыла, а накрашенный ноготь был в дюйме от носа Финна, — что на пляже ты их не запустишь! Это загрязняет воду и пачкает песок на недели…

— А если ты запустишь их во дворе, нам придётся перестраивать дворец во второй раз!

Второе, что Каллиас ненавидел, очень ненавидел, всем своим нутром ненавидел, — это планирование мероприятий. Он уехал бы жить в кишащий жуками лес со всеми семью своими дикими двоюродными братьями-арборианцами, если бы это означало, что ему никогда больше не придётся планировать ещё один проклятый богами фестиваль.

Каллиас и Вон сидели на одном из многочисленных диванов в центре дворца, передавая друг другу пакетик ирисок из солёной воды и наблюдая за препирательствами Финна и Джерихо. Этим утром аппетит Вона проснулся с удвоенной силой; Каллиас не видел, чтобы он переставал есть с самого завтрака. Его глаза стали ярче, и на этот раз на щеках появился румянец. Каллиас был бы гораздо больше раздосадован ссорой, если бы не испытал такое облегчение, увидев, что у его шурина хороший день.

— Послушайте, — наконец, прервала Джерихо свои разглагольствования о здоровье морских черепах, махнув рукой, чтобы привлечь их внимание. — Забудьте о фейерверках. Что, если мы посмотрим, что устраивает Никс во время своих празднований, и включим некоторые из этих традиций? Это может заставить Солейл чувствовать себя как дома.

— Это противоположно тому, что мы хотим сделать, — запротестовал Финн. — Мы пытаемся увести её от Никса.

Джерихо нахмурилась.

— Я знаю это. Но, боги, разве вы не видели её лицо? Она грустная. Уже не просто злая, а грустная. Она скучает по дому. Может быть, если бы мы потрудились проявить немного сострадания...

— Это неплохая идея, — прервал её Каллиас, прежде чем Финн снова смог вцепиться ей в горло. — Но это должно быть тонко. Иначе у мамы случится припадок.

— Удачи с этим. Они, вероятно, приносят жертвы на алтарях и украшают дворец кровью, — мрачно сказал Финн, заработав пинок от Джерихо.

— Ты ужасен, — пожурила она его. — Они, вероятно, говорят то же самое о нас. Война порождает монстров в умах каждой стороны, но правда не часто бывает такой ужасной.

Каллиас поморщился, вспышки поля боя играли в прятки в его голове.

— Сказала как человек, который ещё ни разу не пробовал чужой крови во рту.

— Я так и знал. Я знал, что ты вампир, — выпалил Финн, подтолкнув Каллиаса ботинком в голень. — Все эти размышления должны были откуда-то взяться.

— Вампиров не существует, Финн, — хором произнесли Каллиас, Вон и Джерихо, их тон варьировался от усталого до откровенно раздраженного.

Финн ткнул в них пальцем.

— Вы увидите. Однажды вы все увидите. Говорю вам, старая леди Агата с Конч Стрит, она слишком жуткая, чёрт возьми, чтобы принадлежать к этому миру.

— Ей девяносто лет, Финн. И она очень милая, — сказал Вон. — Она печёт хорошее печенье.

Джерихо изумленно уставилась на мужа.

— Она давала тебе печенье?

Улыбка Вона, какой бы маленькой она ни была, стала самодовольной.

— Она говорит, что я очень милый молодой человек.

— Научи меня своим приёмам, — сказал Финн. — В прошлый раз, когда я проходил мимо её дома, она швырнула в меня метлой.

Джерихо бросила на него взгляд.

— И что ты делал, когда проходил мимо её дома?

Финн нахмурился.

— По её словам, я прятался, как хулиган.

— И я уверен, что так оно и было, — сказал Вон, протягивая руку своей жене.

Джерихо подошла и села рядом с ним, уткнулась носом в его бок и рассеянно поцеловала в уголок его подбородка. Каллиас поймал обеспокоенный взгляд, который она бросила в сторону своего мужа, который на её безмолвный вопрос ответил спокойной улыбкой и поцелуем в лоб, разгладившим морщины. Под её глазами затаились тени, следы того пыла, о котором упоминал Вон, отчаяния в попытках спасти его от безмолвного монстра, пожирающего его изнутри. Никто из них не знал, сколько времени осталось у Вона, и как будет прогрессировать эта болезнь.

Ему придётся помочь Джерихо в поисках, как только всё уладится с Солейл.

Как только эта мысль пришла ему в голову, Симус вошёл в гостиную. Обойдя смеющихся и бездельничающих придворных, он встал перед ними, заложив одну руку за спину, и отвесил неглубокий поклон.

— Высочества. Ваши родители позвали вас в обеденный зал.

— Ты что-нибудь здесь делаешь, кроме того, что созываешь людей? — спросил Финн.

— Разве ты не можешь сказать им, что мы чем-то заняты? — взмолилась Джерихо, бросив на Финна ещё один сердитый взгляд.

Губы Симуса дрогнули.

— Это касается Солейл.

У Каллиаса свело грудь, и он оттолкнулся от дивана, уже готовый к спору.

— Что-то случилось?

— Уже идём, Симус, — вмешалась Джерихо, прежде чем Симус успел ответить, бросив на Каллиаса предупреждающий взгляд.

Гул разговоров вокруг них стих, придворные пялились, пытаясь сделать вид, что это не так. Каллиас проглотил остальные свои вопросы, стиснув зубы от резкой реплики, которая так и рвалась наружу.

Он не мог спорить с Наследницей публично; это не будет восприниматься так же, как ссоры Финна. Но он сомневался, что вопрос или два были бы неуместны.

Вон встал первым, его походка была пружинистой, когда он взял Джерихо за руку и поднял её с дивана, встретив её испуганный смех поцелуем, на который быстро стало неудобно смотреть. Каллиас застонал в знак протеста, Финн прямо-таки заткнул рот, и они оба поспешили в зал, оставив голубков на время позади.

— Я вижу, Вон чувствует себя лучше, — сказал Финн со смехом, засовывая руки в карманы, пока они шли.

Сегодня на нём была толстая серая рубашка с длинными рукавами, более приглушенная, чем та, в которой он обычно любил расхаживать.

— Это хорошо. К сожалению, с мерзкими последствиями. Но хорошо.

Каллиас усмехнулся.

— Я удивлён, что он ждал так долго.

— Как люди получают удовольствие, жуя друг другу лица на публике? Это неловко!

— Я, честно говоря, не думаю, что они вообще понимают, что там есть другие люди.

Дойдя до двери в обеденный зал, они на мгновение остановились, оба искоса посмотрели друг на друга.

— Хорошо это или плохо, как ты думаешь? — тихо спросил Каллиас.

Финн фыркнул, но в его голосе не было веселья, когда он сказал:

— Если схема сохранится, мы можем никогда больше не получить хороших новостей.

* * *

Либо кто-то умер, либо кто-то собирался это сделать.

Одного взгляда на стол было достаточно, чтобы Каллиас понял это, потому что впервые за бог знает сколько времени его родители сидели рядом друг с другом, а не напротив друг друга, бок о бок во главе стола. Кресло его отца было неловко повернуто внутрь, его локти были на коленях, и он наклонился вперёд, что-то настойчиво шепча Адриате еле слышно. В кои-то веки она, казалось, уделяла всё своё внимание, зелёные глаза смотрели на своего короля мягче, чем Каллиас привык видеть, за исключением особых случаев. Их руки были переплетены, покоясь на соприкасающихся коленях.

О, кто-то определённо был мертв.

У них не осталось ни бабушек, ни дедушек. Их дяди со стороны отца были моряками, так что, возможно, произошло крушение. Но они не были настолько близки, и его отец, казалось, не испытывал никакого горя, кроме того, что он испытал после потери Солейл. А старшая сестра их матери была королевой-консортом Арбориуса, так что они бы все уже слышали, если бы она умерла. Весть о смерти члена королевской семьи, независимо от королевства, распространяется быстрее чумы.

У него начиналась головная боль, пока он пытался вспомнить все имена своих кузенов, которых могла постичь ужасная участь, когда вошла сама Солейл, Эли за её спиной — днём? Должно быть, он заступил на смену другого рекрута.

Каллиас был впечатлён его самоотверженностью. Обычно, когда к ним присоединялся новый рекрут, было непросто удержать его на своём посту в течение первых двух недель. Эли относился к своим обязанностям более серьёзно, чем некоторые из их опытных стражников. Он будет полезен, если сохранит эту трудовую этику. И его познания об их новейшей проблеме до сих пор оказывались бесценными.

Воспоминание о взломанном гробе превратило головную боль в острую точку, непрерывно вонзающуюся в основание черепа. Холодный пот выступил у него на ладонях, и он рассеянно вытер его о штаны.

Между обнаружением Солейл, и возвращением некромантии, казалось, что в последнее время Мортем не чувствовала себя очень преданной своему ремеслу.

— Хорошо, — объявила Солейл тем беззаботным голосом, в котором он начал узнавать её напряжение и желание скрыть это, — что за важные новости?

Она упала на сиденье между ним и Финном, положив локоть ему на плечо, а лодыжку — на ногу Финна. Шок пронзил Каллиаса от её небрежного прикосновения, что-то настолько похожее на Финна, что ему, в самом деле, пришлось проверить и убедиться, что его брат действительно сидит на стуле в стороне от него, что это не какая-то шутка, которую его напряжённый разум сыграл с ним.

Сам Финн казался невозмутимым, едва взглянув на её назойливую лодыжку, прежде чем перевёл взгляд через стол на их родителей.

— Да, давайте покончим с этим ожиданием, пожалуйста. Кто умер?

— Мы объясним через минуту, — уклончиво сказала Адриата, сидя с прямой спиной на стуле, сжав губы и выражая напряжение момента в каждой черте своего лица. Что бы это ни было, она не была этому рада. — Давайте подождём Джерихо и Вона.

Спина Каллиаса напряглась, готовясь к удару. Даже воздух казался заряженным, вот-вот разразится буря, между сжатыми губами его матери застряла молния.

Он получил достаточно сюрпризов в последнее время.

Джерихо ворвалась в зал, за ней следовал Вон, но даже она казалась встревоженной, сжав кулаки вокруг юбок и подняв подбородок, как оружие. Блеск на её губах был размазан, но она, казалось, не беспокоилась о том, чтобы это исправить.

— Спасибо, что подождали, — сказала она, садясь по другую сторону стола напротив Солейл.

Вон занял место напротив Каллиаса, на мгновение встретившись с ним взглядом. Каллиас слегка постучал себя по губе. Вон, покраснев, быстро вытер полоску блеска, оставшуюся у него на губах, сверкнув благодарной улыбкой.

— Я сделаю это быстро, — сказала Адриата, положив руки ладонями вниз по обеим сторонам стопки бумаг. Выглядящих весьма официально. — Мы собрали вас всех здесь, чтобы обсудить, что происходит теперь, когда Солейл… здесь.

Солейл уставилась на их мать, слегка нахмурившись, отчего на её щеке появилась ямочка.

— Что вы имеете в виду, что происходит?

Челюсть Адриаты дернулась.

— Я не уверена, помнишь ли ты это, но в Атласе линия наследования начинается с младшей дочери. Это, в традиционном смысле, сделало бы тебя нашей наследницей.

Лёд сковал каждый из суставов Каллиаса.

Нет. Они никак не могли быть готовы к этому разговору.

Вон потерял весь цвет лица, к которому вернулся за последние несколько дней, его губы слегка приоткрылись, а его глаза метнулись к жене, которая просто смотрела на свои сложенные на столешнице руки. Лодыжка Солейл упала с колен Финна, и Финн вцепился в край стола с непроницаемым выражением лица. Никакого блеска в его глазах. Никакой ухмылки на его лице. Ничего.

— О, — сказала Солейл.

И это было всё.

— В настоящее время Джерихо обладает этим титулом и выполняла эту функцию в течение десяти лет, пока тебя... не было.

Рамзес внимательно изучал реакцию Солейл, крепко сжимая руку Адриаты.

— Но мы подробно обсудили это, и при условии, что ты будешь доброжелательна...

— Мы хотели бы восстановить тебя в качестве нашей наследницы, — сказала Адриата, и у Каллиаса закружилась голова, когда он увидел, как она, наконец, одарила Солейл нежным, материнским взглядом.

Когда он наблюдал, как она забирает эту привилегию, эту свободу, этот ключ, которого он желал, к которому стремился и за который чуть не подкупил... и навсегда убирает эту привилегию из его досягаемости.

— Джерихо проведёт тебя через твои обязанности, и она будет рядом с тобой, пока ты не будешь готова стоять самостоятельно. Если ты чувствуешь, что готова забрать этот титул обратно.

В тишине, которая опустилась в центр комнаты, как лезвие гильотины, Каллиас услышал, как спина Эли ударилась о дверь. Он услышал, как Солейл резко втянула воздух.

И самое главное, он абсолютно ничего не услышал от Джерихо.

— Что? — Финн и Вон сказали одновременно, самый бесстрастный голос, который он когда-либо слышал от Финна, самый злой, который он когда-либо слышал от Вона.

Оба мужчины встали, и Каллиас последовал их примеру; он понятия не имел, почему или что, по его мнению, он мог сделать, но сидеть и принимать это, было так же неправильно. Ему нужно было бороться с этим, вразумить их, чтобы... сделать что-то, чёрт возьми, потому что это не могло быть правильным. Они приняли это решение без него, не спросив его совета. Даже не предупредив его.

— Мама, ещё слишком рано... — попытался он, но Финн заговорил за него.

— Ты, должно быть, шутишь! Мама, это безумие. Ты не можешь быть серьёзной, Джерихо, скажи мне, что она несерьёзно!

Джерихо не сделала ничего подобного. Вместо этого она вскочила на ноги, стряхнув руку Вона, когда он пытался её удержать, и проигнорировала его попытки позвать её обратно. Она прошла мимо Эли, даже не оглянувшись, дверь так сильно врезалась в косяк, что пыль посыпалась с петель.

Рамзес и Адриата обменялись взглядами. Финн, всё ещё недоверчиво глядя на родителей, оттолкнулся от стола и поспешил за старшей сестрой. Но Каллиас стоял как вкопанный, ладони у него были холодные, колени стучали, а разум кружил, как торнадо.

Солейл тоже, казалось, застряла. И впервые она выглядела маленькой, пойманной в ловушку, цепляясь за края своего стула, наблюдая, как он и Вон возвышаются над столом.

— Всё прошло хорошо, — вздохнула Адриата, потирая висок.

И у Каллиаса не было слов, чтобы спросить её, чего именно она ожидала. Не было слов, чтобы спросить её, почему, если всегда была возможность изменить Наследника, она не дала Джерихо того, что она хотела все эти годы... и не выбрала его взамен.

ГЛАВА 28

ФИНН

— Джерихо!

Финн погнался за своей старшей сестрой по коридору, но она только ускорила шаг. Пастельно-зелёные юбки развевались при каждом быстром шаге, удаляющемся прочь от обеденного зала. Её волосы свободно струились по спине — сегодня не было диадемы, способной заколоть их назад.

Он должен был знать — должен был предвидеть...

— Джерихо! — снова рявкнул он, схватив её за плечо в тот момент, когда оказался достаточно близко, и развернул её лицом к себе. — Джерихо, перестань, это неправильно, они не могут так поступить с тобой...

Он замолчал, как только смог увидеть её лицо. Она плакала, тяжёлые слёзы стекали с края её подбородка полностью сформировавшимися каплями.

— Джер, — прошептал он, и одна мягкая частичка его сердца затвердела. — Я поговорю с ними. Я, Кэл, Вон, мы все заставим их понять, насколько это нелепо, они не могут забрать у тебя корону...

— Финн, прекрати, — она взяла его руку, сжала её обеими своими и сделала медленный, дрожащий вдох, пряди её волос застряли в дорожках от слёз на лице. — Они не принимали этого решения. Я это сделала.

Пол провалился под босыми пятками Финна.

— Что?

— Они попросили у меня совета. Они планировали оставить всё как есть. Традиция требует, чтобы наследницей была названа младшая девочка, но, учитывая смягчающие обстоятельства Солейл, они не чувствовали себя готовыми вернуть ей титул.

— Да, потому что это худшая идея, которую я когда-либо слышал...

— Я сказала им сделать это, — перебила Джерихо более резко, чем она обычно говорила, — потому что я больше не гожусь на эту должность. Моё... моё внимание разделено. Так было уже долгое время. Мне нужно больше времени, чтобы помочь Вону. Больше времени, чтобы найти способ спасти его.

— Джер, ты не должна передавать ей трон из-за этого. Мы можем помочь, мы все можем разделить нагрузку, у меня есть источники...

— Финн.

Она отпустила его руки и вместо этого обрамила его лицо, одарив его взглядом, в котором было больше боли и изнеможения, чем он думал было позволено жить в Солнечной принцессе.

— Наследница должна любить своё королевство превыше всего и всех остальных. Но Вон...

Лёгкая дрожь пробежала по её рукам, землетрясение перед обрушением, обвал, ожидающий своего часа.

— Вон — моё королевство. Вон мой дом. И он нуждается во мне больше, чем когда-либо Атлас.

Как он был единственным, кто мог это видеть? Его семья не была глупой, единственно по сравнению с ним.

— Ты думаешь, Сорен справится с работой лучше? Боги, Джерихо, это безумие, она всё ещё принадлежит им! Отдай корону Кэлу, если ты так отчаянно хочешь от неё избавиться, боги знают, что он этого хочет!

— Солейл возвращается к нам, — отрезала Джерихо. — Медленно, но так и есть. Я вижу это. Кэл видит это. Она вспомнит нас, Финн. Я верю в это. И, возможно, принятие на себя некоторых из её старых обязанностей поможет вытянуть это воспоминание. А пока я сделала свой выбор, и ты должен уважать его. Будь я Наследницей, или Первой Принцессой, или кем бы я ни была сейчас, я всё равно твоя старшая сестра.

Финн с трудом сглотнул.

— Ты дала клятву, когда взяла эту корону.

Не то чтобы он когда-либо особо заботился о клятвах, коронах или любых других цепях, которые королевство пыталось надеть на своих принцев и принцесс. Он давным-давно отмахнулся от своих собственных. Но сейчас всё было иначе. Это было безумие.

— И я дала клятву своему мужу, когда взяла его кольцо. Я намерена сохранить и то, и другое в меру своих возможностей, и прямо сейчас это означает, что я ухожу в отставку.

— Вон не знал?

— Это было не его решение. И он бы всё равно воспротивился этому, — она сжала юбки в кулаках. — Он считает, что его жизнь не стоит того, чтобы я отказалась от своего положения.

— А ты не согласна.

— Его жизнь стоит любой цены, которую я должна за неё заплатить. Ты же знаешь, каково это, — она снова начала ходить. — Я слышала, о чём ты молился после пожара.

По спине Финна пробежала дрожь, горячая и холодная, но на этот раз он не преследовал её. Он смотрел, как она уходит — убегает — и неохотно смирился с тем фактом, что следующие несколько ночей он проведёт в городе. И, возможно, дни тоже. Эта новость не понравится народу. Он и Кэл проделали слишком много работы, чтобы вызвать симпатию у простых людей к Джерихо, уговорить их полюбить новую Наследницу после того, как они так много вложили в первую.

Когда Солейл умерла, большинство людей догадывались, что Джерихо не планирует оставаться в Атласе. Мельница слухов крутилась вокруг её романа с Воном в течение нескольких месяцев после пожара, даже после того, как они поженились, когда это уже не должно было быть достойным скандала. И по мере того, как время ползло, а они двое не зачали собственного наследника, слухи становились всё более жестокими. Громче. Пробираясь сквозь подбрюшье города и заползая в дворцовые залы, нашептывали из уст дворцовых людей, эхом отдаваясь в ушах Джерихо.

Это был самый опрометчивый поступок, который он когда-либо предпринимал, самый безжалостный из всех, что он когда-либо делал, вмешиваясь, чтобы подавить отвратительное мнение публики. Он воспользовался всеми услугами, которые накопил, применил все средства шантажа, которые у него были, чтобы быстро убить эту сплетню. Негативное внимание не было чем-то новым, когда дело касалось королевской семьи. Некоторые вещи должны были идти своим чередом. Но он подвёл черту, когда эти вещи разбили сердце Джерихо.

Теперь же всё то время потрачено впустую.

Он закрыл лицо руками, делая долгий, успокаивающий вдох.

Это нормально. Всё хорошо. Он приспособится. Он всегда приспосабливался.

Но это не означало, что ему это должно нравиться.

ГЛАВА 29

СОРЕН

Сорен не могла уснуть. Каждое движение и поворот ощущались как имитация волн, принятие того, во что они её превращали. Каждый удар её сердца казался предательством, каждое биение крови шептало "наследница, наследница, наследница", разбавляя звёздную пыль в её крови морской водой.

Наследница Атласа.

Это было либо её самое блестящее достижение, либо её самый безумный трюк, по поводу чего, они с Элиасом громко и в течение нескольких минут спорили. К счастью, его освободили со смены и заменили Алией, девушкой вдвое меньше Сорен, которая и близко не была склонна разговаривать с ней, так что ей оставалось пялиться в потолок и молча считать бесконечное количество горных баранов.

Хорошо. Было не совсем тихо. Чудовищные сплетни за её окном, казалось, никогда не прекращались, а шум вздымающихся и опускающихся волн был её постоянным спутником, в какую бы комнату она ни заходила.

Сорен вытащила одну из подушек из своей маленькой горы и натянула её на голову, сильно зажав уши и зарывшись лицом во вторую подушку. Океан по-прежнему ревел.

Из неё в колыбель из ткани и перьев вырвался стон, и она оттолкнулась от груды подушек и одеял, протирая затуманенные глаза тыльной стороной ладоней.

Это было бесполезно. В любом случае, приближался рассвет. Ей нужно было двигаться. Ей нужно было пройтись.

Она скатилась с кровати, легко приземлилась на пятки, схватила персиково-розовый шёлковый халат, висевший в изножье кровати, и накинула его. Он странно касался её шрамов, не совсем неприятно, но и не совсем успокаивающе. Ей так отчаянно хотелось прикоснуться к чему-то знакомому, что она почти умоляла Финна позволить ей украсть один из его свитеров, прежде чем вспомнила, что проявление слабости к этому конкретному принцу, вероятно, загонит её ещё глубже в яму, чем она уже была.

Дома она бы спала в одной из рубашек Элиаса. Но это, очевидно, тоже не было вариантом.

Он вёл себя странно; она старалась не вникать в это слишком глубоко, но сейчас он, казалось, нервничал рядом с ней. Он чуть не выпрыгнул из своей кожи тем утром, когда она вышла из комнаты и мимоходом коснулась пальцами его спины, молчаливое напоминание о том, что она с ним, что у них всё в порядке.

Может быть, не всё так хорошо, как она думала, если он собирался вести себя как кролик, попавший в ловушку каждый раз, когда она прикасалась к нему. Может быть, он снова сомневался в ней. Думая, что она слишком глубоко впустила их в свою голову.

И боги, может быть, он был прав. О чём она думала, наслаждаясь уроками плавания и семейными ужинами? У неё была миссия, которую нужно было выполнить. У Элиаса не было времени в запасе.

Решимость ожесточила её сердце. Она могла доказать ему, что всё ещё не спускает глаз с приза... и она точно знала, с чего начать.

Когда она вышла из своей комнаты, шлепая босыми ногами по полированному полу, она направилась в кабинет Джерихо. Внутри были зажжены лампы, мягкое золотистое сияние исходило из щели под дверью, смягчая края коридора за ней. Сердце Сорен заколотилось, когда она подошла ближе, мышцы её живота напряглись, каждый сантиметр её тела гудел от адреналина.

Когда она подняла кулак, чтобы постучать, свет под дверью стал ярче, резче, а затем погас.

Дверь открылась от её занесенного кулака, и появилась Джерихо, потирая глаз тыльной стороной ладони. Усталость отразилась в наклоне её плеч, унылом уголке рта, опущенных веках. Но когда она увидела Сорен, всё ещё стоявшую там с поднятым кулаком, с приоткрытыми губами на полпути к объяснению или оправданию, она выпрямилась и выдавила полуулыбку на своём лице.

— Не можешь уснуть? — спросила она, осторожно закрывая за собой дверь.

За ней плыл запах гибискуса и чего-то более кислого, может быть, лекарственного.

— Ни на секунду.

— Нужна компания?

Сорен пожала плечами, и Джерихо пристроилась рядом с ней, ведя её обратно по коридору. Наследница — нет, теперь первая принцесса — была одета в простую зелёную ночную рубашку, её волосы цвета ядовитой ягоды были распущены по спине, тени под глазами начали соперничать с тенями её болезненного мужа.

— Что ты делаешь наверху в такой час? — спросила Сорен, как она надеялась, небрежным тоном. Она не умела ничего, кроме как быть прямолинейной. — Выглядишь так, будто тебе сон нужен больше, чем мне.

Джерихо улыбнулась, но это была неубедительная улыбка.

— А Вону лекарство нужно больше, чем мне сон.

Желудок Сорен неприятно скрутило. Эти слова могли бы слететь прямо с её губ, если бы она поменяла имя Вона на Элиаса.

— Значит, сплетни, которые я слышу, правдивы?

Челюсть Джерихо дрогнула.

— Сплетни о том, что я отказываюсь быть наследницей, или сплетни о его смерти?

Ах. Неловко. Она не ожидала такой откровенности.

— Эм... обе?

— Я не могу служить своему королевству и спасать его одновременно.

Джерихо запустила руки под волосы, переплетя пальцы за шеей, сгибая её из стороны в сторону, пока та не затрещала. Сорен старалась не обращать внимания на то, насколько знакомым было это действие, как часто она делала это сама, как часто Элиас подпрыгивал от звука и громко проклинал её за попытку сломать себе шею.

— И этим выбором всегда будет он.

Татуированные плечи. Тёмные волосы. Разговаривающий во сне. Сонные ухмылки. Руки, заплетающие ей волосы.

— Я кое-что об этом знаю.

Джерихо взглянула на неё краем глаза, и на затылке Сорен выступил пот.

— Ты всё ещё надеешься спасти своего друга? — спросила Джерихо слишком мягко.

Солги. Лги, ты, проклятая богами дура.

— Да.

Чёрт возьми, Сорен.

Джерихо молчала, когда они выскользнули из коридора и вошли в общую зону дворца. Каким-то образом это было настолько жутко, когда их направлял только лунный свет, расплавляя каждый край пространства до ртути. Затем она продолжила говорить:

— Даже зная, что Никс сделал с тобой?

— Он не был ответственен за это. Что бы они ни сделали, он хороший человек. Лучший. Он не заслуживает смерти. Я... я не могу позволить ему умереть.

Она не собиралась выкладывать так много, если быть совсем уж честной. Но что сделано, то сделано.

Но она поняла, что возможно именно так и надо было поступить, когда что-то во взгляде Джерихо смягчилось.

— Я обязана ему своей жизнью, — продолжила она, позволяя себе приступ отчаяния, который охватывал её всякий раз, когда она представляла свою жизнь без Элиаса. — Бесчисленное количество раз. И он должен мне свою. Мы...

Это было что-то, чему она понятия не имела, как дать название. Не просто друзья. Не просто боевые товарищи. Что-то драгоценное, совершенное и ужасающее, и, если она потеряет это, она не знает, кем станет.

Они разводили костры, делились рубашками и украденными носками. Это были удары локтями по рёбрам, разбитые носы и затылки. Это были обещания, произнесённые шёпотом в темноте. Они были ослом и умницей.

— Он мой лучший друг, — тихо закончила она. — И даже если я никогда больше его не увижу, я никогда не откажусь от его спасения.

Джерихо вцепилась руками в юбку, костяшки пальцев побелели.

— Я слышу тебя. Вот так и Вон для меня.

Сёстры некоторое время шли молча. Шаг за шагом. Боль за болью.

— У меня есть контакты в Арбориусе, — наконец сказала Джерихо. — Одна семья. Очевидно, что сейчас ситуация слишком напряжённая, но, может быть, со временем... может быть, мы сможем найти способ организовать проезд для твоего друга. Или мы можем послать туда кого-нибудь из Арбориуса.

Сердце Сорен ушло в пятки.

— Почему бы просто не...

— Солейл, здесь нет... — Джерихо замолчала с тихим вздохом, теребя прядь своих волос. — Ты, правда, думаешь, что мама позволит мне просто отдать противоядие от яда Гадюки? Ей будет всё равно, кто этот парень для тебя, только то, что он никсианец.

Сорен подавила свой гнев.

— Я думала, вы... мы выигрываем эту войну. Какое ей дело, если ты спасёшь жизнь одному никсианцу?

Глаза Джерихо вспыхнули; на мгновение Сорен могла бы поклясться, что они вспыхнули зелёным светом.

— Никто не выигрывает эту войну. Мы занимаем больше места, они забирают его обратно. Мы убиваем, они убивают. Мы просто будем продолжать сражаться, проливая новую кровь, пока она не иссякнет. Мы либо будем жить вечно, либо уничтожим друг друга.

Сорен не понравилась злобная усмешка Джерихо, когда она произнесла эти слова. Или то, как она звучала так уверенно, без всякой надежды на конец.

В глубине её сознания зародилась идея. Такая дикая, выдающая желаемое за действительное идея, что она немедленно отбросила её обратно в бездну, откуда приходили её худшие идеи.

Однако. Был больше, чем один способ закончить войну. И если она не смогла пробить себе дорогу, может быть, она могла бы попробовать что-нибудь ещё. В конце концов, теперь она была наследницей трона Атласа. Никто не мог сказать, куда это могло её завести. Что это могло ей предложить.

— Ты готова начать уроки завтра? — Джерихо прервала её размышления, глядя на неё с едва заметной улыбкой. — Наследование сопряжено с ответственностью, ты же знаешь.

Сорен сморщила нос.

— Например, с какой?

На этот раз Джерихо ухмыльнулась по-настоящему.

— Например, с планированием Бала Солёной воды.

О, боги. Только не очередная вечеринка.

— Почему бы тебе просто не убить меня сейчас? Я уверена, Финн поможет тебе обставить это как несчастный случай.

Джерихо рассмеялась, подтолкнув Сорен бедром.

— О, расслабься. Будет весело. Держу пари, у тебя хорошо получится. У тебя хороший нюх на цвет.

Ой. Неужели?

— Прекрасно, — пробормотала она. — Но мы могли бы с таким же успехом начать прямо сейчас. Я не хочу выглядеть дурочкой перед остальными.

Глаза Джерихо заблестели так же, как у Элиаса, когда Сорен однажды допустила ошибку, попросив его объяснить ей что-то религиозное.

— Следуй за мной.

* * *

Несколько часов спустя солнце залило общую зону розоватым рассветным светом. Книги были разбросаны по разным диванам и стульям. Дворцовый люд только начинал расходиться по своим делам, тарелки с завтраком были пусты, а желудки полны. А Сорен по-прежнему не спала.

— Фестиваль Солёной воды был учрежден двести четыре года назад, чтобы отпраздновать конец года, — продекламировала она, расхаживая взад-вперёд по одному из диванов, при каждом шаге ноги беспорядочно утопали в подушках. — Продавцы покидают свои магазины и устанавливают ларьки на улицах, весь город присоединяется к украшению, а на пляже проводятся игры. Организуются турниры, и победители получают награды от самой королевской семьи. Люди приезжают со всего королевства, чтобы посетить недельный фестиваль, начинающийся с Бала Солёной воды и заканчивающийся выступлением... Я не знаю, пироманьяков...

— Пиротехники, — поправил её Вон, уткнувшись носом в книгу.

Сорен махнула на него рукой, раздражение жгло её суставы.

— Неважно. Они играют с огнём, что кажется ироничным, исходя от королевства, у которого сгорел дворец...

— Вина Никса, — вставила Джерихо со своего стула, грызя ручку, в то время как она рассеянно крутила полоску зелёного света между пальцами.

— Семантика. И в течение недели происходит обмен подарками, люди навещают свои семьи и так далее, и тому подобное.

Сорен раскинула руки и отвесила широкий поклон, качнувшись вперёд, едва сумев удержать равновесие.

— Я прошла ваш тест?

— Анима, помоги нам, ты действительно начинаешь говорить как Финн, — простонала Джерихо, но она улыбалась, что, по мнению Сорен, было хорошим знаком. — Ты забыла только одну вещь.

— И какую же?

— Они официально объявят о твоём наследовании на балу.

Вон поднял глаза и поправил очки для чтения. Сегодня он казался более усталым, его взгляд потускнел, та энергия ярких глаз, которую он излучал вчера, уже сошла на нет. И она догадалась, что трубка в его зубах не помогала, он курил какую-то сладко пахнущую штуку, от которой у неё самой слегка кружилась голова. Она предположила, что это было какое-то обезболивающее.

— И ты официально будешь дома.

Нет, дом был за много миль отсюда. Дома готовились бы к Зимней ярмарке, чему-то на самом деле очень похожему на этот праздник, хотя и несколько менее грандиозному. Не бросали шары и не запускали фейерверки, но разжигали костры и готовили торты, пекли печенье и вязали свитера. Она бы работала над подарком Элиасу, если бы они были дома. Он, вероятно, преподнес бы ей новый комплект доспехов, так как Атлас испортил комплект, который он сделал ей в прошлом году.

Она плакала, когда он подарил его ей. Ей это так понравилось, что она почти чувствовала себя виноватой, вручая ему ужасное одеяло ручной вязки. Но потом он спал с ним каждую ночь, и она почувствовала себя немного лучше.

У неё был очень короткий список желаний, но заставить Элиаса признаться, что он ненавидит её подарки ручной работы, было на самом верху. Каждый праздник ей удавалось соорудить что-то более уродливое, чем предыдущий, и каждый праздник ему удавалось вести себя более благодарно, более взволнованно. Он носил свитер, который она связала ему два года назад, пока он буквально не развалился на части.

Она сломит его. Это только вопрос времени.

— Хорошо, — прохрипела она. — Дома.

— Я не могу поверить, что это подкралось к нам вот так, — Джерихо отмахнулась от своего завитка магии взмахом руки. — Я даже не начала ходить по магазинам.

Вон затянулся своей трубкой, закрыв глаза.

— Я закончил ещё за две недели.

— Я же сказала тебе подождать меня! Теперь я должна идти одна.

Внезапная мысль заставила Сорен отступить на пятки, надежда вспыхнула в ней.

— Могу я пойти с тобой?

Джерихо и Вон оба уставились на неё так, словно у неё выросли рога.

— Ты... хочешь пойти? — медленно спросила Джерихо. — Со мной?

Сорен прочистила горло, стараясь вернуть свой энтузиазм так быстро, как только могла.

— То есть... если ты не возражаешь. Я бы хотела. У меня нет денег, но...

Джерихо засветилась, как проклятое богами солнце, её улыбка растянулась почти до ушей.

— Конечно, ты можешь пойти! Не беспокойся о деньгах, я уверена, мама не будет возражать, если мы дадим тебе кое-что на праздник.

Она вскочила на ноги, отбросив в сторону свои вещи и болтая со скоростью переполненного бобслея, выпущенного с вершины горы.

— Это будет так весело, это будет совсем как тогда, когда ты была маленькой... о, может, нам пригласить мальчиков? Нет, не бери в голову, они всё испортят. Ты, правда, хочешь пойти со мной?

Она не ожидала, что Джерихо будет так взволнована. Но, честно говоря, было приятно, когда твоего внимания так сильно хотели. Даже если это была ужасающая атласская ведьма.

— Да, — сказала Сорен, с удивлением обнаружив, что она всерьез подразумевала это. — Я хочу. Это будет весело.

Это помогло бы. В городе увидят, как она ходит по магазинам и смеётся со своей старшей сестрой. И помимо этого... в конце концов, она могла бы просто купить подарок для Элиаса.

Джерихо сняла свой плащ с крючка на стене, быстро застегнула застежку и накинула капюшон на волосы.

— Это будет здорово. Если нам повезёт, мы, возможно, даже найдём тебе сопровождающего на Бал Солёной воды!

Сердце Сорен остановилось.

— Что?

— Эскорт. Наследница всегда приводит кого-нибудь с собой на бал, это традиция!

— Значит ли это, что в этом году я сорвусь с крючка? — с надеждой спросил Вон.

Джерихо бросила на него уничтожающий взгляд.

— Я всё ещё иду, ты, безвольный кусок водорослей.

В ответ Вон одарил её любящей улыбкой, его глаза были нежными и умоляющими.

— Ты знаешь, я бы никогда не упустил шанса потанцевать с тобой, любовь моя.

Джерихо что-то проворчала себе под нос.

— Лесть тебя ни к чему не приведёт.

— А как насчёт цветов?

— Может быть.

— Шоколадки?

— Теперь ты говоришь на моём языке, красавчик.

Сорен пришлось побороть желание фыркнуть. По крайней мере, они отошли от темы той традиции, которую ей просто придётся нарушить первой.

— Если вы двое закончили флиртовать, мы можем идти? Я уже пропустила из-за вас завтрак, и я бы предпочла не пропускать так же и обед.

Джерихо быстро поцеловала Вона в щеку и сжала его плечо, а потом повела её к главному входу во дворец.

— Ты торопишься. У тебя должно быть, запланировано что-то грандиозное.

Ухмылка заиграла на губах Сорен, и она потянулась, её плечи расправились от движения.

— Ты и не представляешь.

ГЛАВА 30

КАЛЛИАС

Каллиас сгорал заживо.

Невыносимый жар давил на него, стены огня двигались всё ближе и ближе с каждым паническим вздохом, пронзающим его грудь. Он пополз назад, обжигая ладони об пол — не пол. Яма с пульсирующими углями, которые прогрызли подошвы его сандалий, вызывая к жизни крошечные огоньки на его штанах и тунике.

Должен был быть выход, брешь, щепка, что угодно. Но он не мог этого увидеть, не видел ничего, кроме пламени и углей, огненного ящика, у которого не было ни крышки, ни дверцы.

Он не мог умереть, не здесь, не сейчас. Он должен был найти Солейл. Она нуждалась в нём, она нуждалась в нём...

Каждый вдох ощущался как само оружие, удушающе горячее, и казалось, что его поджаривают изнутри и снаружи, его кожа плавится, его ботинки дымятся. Всё было ужасом, потом и дымом, и он... он...

Он не найдёт её.

Не снова. Он не мог подвести её, только не снова.

Холодная, кристально чистая ярость вспыхнула в его груди, страх превратился в гнев, и он взревел во всю мощь, бросая вызов пламени и углю, бросая вызов смерти и обреченности.

Каллиас Атлас не принадлежал этой всепожирающей твари. Он принадлежал морю и прибою, небу и шторму, и он отказывался умирать здесь.

Когда он погрузил пальцы в раскаленные угли под собой, они не обжигали. Вместо этого они зашипели, от них повалил дым, они потемнели, потушенные его прикосновением. Что-то горело в его руках, но это был не огонь, что-то скользкое, странное и холодное.

Инстинкт взял верх, и когда Каллиас протянул руки к одной из стен огня...

Его крик разорвал темноту, когда он вырвался из сна, ноги коснулись пола ещё до того, как он осознал, что проснулся, инерция заставила его шатнуться вперёд. Он прижался к стене, растопырив пальцы, пригнув голову и тяжело вздымая грудь, ужасная дрожь угрожала разрушить каждую хрупкую конструкцию, которая удерживала его тело вместе.

Он прижался лбом к стене, из него вырвалось тихое дыхание, прохладная краска сняла лихорадочный жар с его лица.

Я дома. Я дома. Я в порядке.

Всё было так, как и должно быть. Запах моря смешивался с прохладным бризом, проникающим в окно, холод в воздухе обещал, что зима наконец-то наступила и скоро пляж будет принадлежать только ему, и он сможет плавать, спасаясь от жары своих кошмаров, вместо того чтобы полагаться на стену, которая принимает тепло его тела слишком быстро, чтобы долго утешать.

Только... стена не нагревалась под его кожей. Вместо этого она становилось всё холоднее и холоднее, пока она больше не перестала успокаивать, пока не стало больно.

Каллиас поднял глаза и увидел, что его собственное лицо отражается от слоя льда.

— Глубины! — выругался он, отшатываясь от стены, его глаза изо всех сил пытались охватить открывшееся перед ним зрелище, его разум отказывался понимать, на что он смотрит.

Тонкий, идеально прозрачный слой льда покрывал стену, едва видимый в лучах утреннего солнца, льющегося из окна позади него.

Он моргнул. Снова выругался, как будто это могло помочь. Сильно потёр глаза тыльными сторонами ладоней, достаточно сильно, чтобы его зрение затуманилось на несколько секунд, прежде чем он моргнул, чтобы прояснить его.

Лёд исчез; только несколько капель мерцали там, где он прижимался, или там, где он думал, что был лёд, конденсат весело искрился на тёмно-синей краске.

Каллиас сделал медленный, дрожащий вдох и со свистом выдохнул. Чисто — ни дыма, ни мороза, не осталось ничего странного, что могло бы издеваться над его чувствами. Единственное, что он чувствовал сейчас, его собственное утреннее дыхание.

Он схватил рубашку, которую бросил прошлой ночью, скомкал её в кулаке и вытер ею влагу со стены. Тем не менее, каждый волос на его теле встал дыбом, костяшки пальцев время от времени сжимались, вспоминая ощущение, потрескивающее глубоко внутри них... давление, похожее на силу.

Галлюцинация, определённо. Стресс давил на него, путая его голову так, как он не мог себе позволить, когда некромант на свободе, а новая наследница должна быть в курсе событий и присутствовать на балу.

Стон болезненно вырвался из его напряжённой груди.

Ох, глубины заберите его. Бал. Он опаздывал на встречу с остальными для примерки. Он пообещал Финну, что будет там, чтобы не только он выглядел как чучело павлина и, боги знали, что ему прожужжат все уши, если не успеет вовремя.

Накинув толстую трикотажную рубашку и штаны, которые первыми попались ему под руку, Каллиас вышел из своей комнаты, прыгая на одной ноге, натягивая ботинок, и выругавшись вполголоса, когда другая зацепилась за свободный кусок пола и чуть не поставила его на колени. Слава богам, коридор был пуст, только слабый солнечный свет приветствовал его и напоминал, насколько он уже опоздал.

Он чувствовал, как раздражение Финна нарастает на расстоянии нескольких этажей, давя ему на пятки, пока он не побежал, как будто ему снова было четырнадцать, и он опаздывал на уроки со своим дядей-фехтовальщиком, который думал, что бегать кругами по выжженному солнцем пляжу босиком было надлежащим наказанием за опоздание. День, когда дядя Ривер отправился в кругосветное плавание, стал самым большим облегчением в жизни Каллиаса, даже если он немного скучал по нему, когда тот уплыл.

Его брат и сёстры, как и ожидалось, уже ждали у двери: Финн сидел на полу, скрестив ноги, и что-то строчил в блокноте; Солейл, прислонившись к стене, играла в "кошачью колыбельку" с кусочком пряжи; Джерихо и Вон соревновались, кто сможет удержать больше миндаля на носу. Когда Каллиас подбежал к ним, прихрамывая из-за колотой раны в боку, Вон протянул руку и пощекотал живот Джерихо, вызвав у неё такой визг, от которого могло бы разбиться стекло, миндаль полетел во все стороны.

— Мне так жаль, — выдохнул Каллиас. — Я проспал.

— Невероятные новости! — произнёс Финн фальшиво-бодрым голосом, не отрываясь от своего блокнота. — Человек, который всегда на всё опаздывает, поразительно опаздывает и к своему новому обязательству! Он просто продолжает удивлять нас.

Джерихо бросила в Финна миндалем. Он отскочил от его головы.

— Не будь таким кислым, — затем, обращаясь к Каллиасу: — В любом случае, мы только что вытащили Сосо из постели.

Она определённо выглядела именно так. Её брови были плотно сдвинуты, хмурый взгляд предвещал смерть, волосы растрёпанны, как грива одной из горных кошек, которые рыскали по окраинам Таллиса.

— Они даже не позволили мне поправить прическу.

— Уверен, ты это переживёшь.

Каллиас протянул руку, чтобы взъерошить её волосы ещё сильнее, но под взглядом широко раскрытых глаз, который она устремила на него, он медленно опустил руку и сделал шаг назад. Может быть, даже несколько шагов.

— Я скучал по этому, — внезапно объявил Вон, ухмыляясь от уха до уха. — Вы четверо препираетесь. До этого момента я не осознавал, насколько сильно.

— Рада, что мы тебя развлекли, — проворчала Солейл.

Но сейчас в этом была более мягкая грань; даже она не могла найти в себе силы быть жестокой по отношению к Вону.

— Что ж, давайте начнём, пока это не превратилось в борцовский поединок. Иначе волосы Солейл действительно пострадают, — сказал Финн, поднимаясь на ноги и захлопывая блокнот. — Джерихо — любитель дёргать за волосы.

Джерихо невинно захлопала ресницами.

— Пожалуйста. Я переросла это давным-давно, — нахмурившись, она окинула Солейл быстрым взглядом. — Ты действительно уверена, что хочешь надеть это?

Солейл моргнула, затем посмотрела вниз на свой наряд: туника без рукавов, окрашенная в золотистый цвет, завязанная на талии, и тёмные леггинсы с манжетами на лодыжках.

— С этим что-то не так?

— Тебе может быть немного холодно, вот и всё.

Солейл и Финн одарили Джерихо такими похожими снисходительными взглядами, что Каллиас снова моргнул, задаваясь вопросом, не двоится ли у него в глазах. Но когда он снова открыл глаза, только у Солейл всё ещё было такое выражение лица.

— Я из Никса. Ваша зима теплее, чем наше лето. Думаю, что справлюсь.

Это решило дискуссию, и они направились к выходу, Каллиас натянул свою куртку, когда они вышли на свежий воздух. Двор был заполнен до краёв, люди суетились с гирляндами, фонариками и хрустальными нитями в руках, возбуждённая болтовня поднималась и опадала, как невидимый прилив. Яркие тона драгоценных камней и радостные улыбки мелькали повсюду, куда бы он ни посмотрел, праздник был в самом разгаре ещё до того, как он официально наступил.

Город тоже чувствовал себя иначе — больше не ждал, затаив дыхание, новостей с войны. Вместо этого люди улыбались друг другу, выкрикивали приветствия и спрашивали о супругах, детях, бабушках и дедушках, предлагали угощения и смеялись над плохими шутками. Мистер Харгривз уже устанавливал свой стенд с воздушными змеями, с гордостью рисуя новую вывеску, объявляющую его самым давним продавцом Фестиваля Солёной воды. Братья Килгрейв помогали ему, их собственный оружейный стенд уже был открыт. Владельцы пекарни по соседству, Джемма и Эрика, были слишком заняты, чтобы много работать, разучивая вальс посреди улицы и хихикая над неуклюжестью друг друга.

Стеснение в груди Каллиаса, наконец, ослабло, как только он вдохнул знакомый воздух и выдохнул затяжной диссонанс из своего кошмара. Плохие сны не имели ничего общего с этим: видеть своих людей счастливыми, свой дом оживлённым... всё, наконец, начало вставать на свои места.

Краем глаза он видел, как Солейл медленно продвигается вперёд, впитывая всё происходящее.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он.

Никакого ответа. Нахмурившись, он коснулся её плеча.

— Солейл?

Она подскочила, словно от его прикосновения её пронзил шок, прошипев тихое проклятие себе под нос.

— Боги, Каллиас, что?

— Я просто хотел спросить... что случилось?

— Ничего.

Её взгляд казался отсутствующим, когда она снова отвела его от него.

— Я просто... я думаю... — дрожь пробежала по её плечам. — Мне кажется, я помню это. Больше, чем я думала.

Волнение озарило его, как фейерверк, и он тут же отпустил её, не желая уводить её из того места, куда её занес разум.

— Ты вспоминаешь?

— Немного.

— Эй, Каллиас! — позвал один из братьев Килгрейв.

"Малеко, — подумал он, — судя по дерзкой ухмылке". Старший из близнецов прислонился к стойке Харгривза, быстро отсалютовав Каллиасу.

— Лучше бы тебе приберечь для меня танец на балу.

— Всегда так делаю, Ле, — отозвался он, отвешивая драматический поклон. — Может, мне тоже оставить один для Макани?

— Не в этом году, ваше высочество, — крикнул Макани, его глаза заблестели, когда он выскочил из-за стойки. — У меня свидание.

— Вы с Лирой наконец-то перестали мучить друг друга, да?

Макани покраснел, а Малеко расхохотался, похлопав брата по спине.

— Говорил тебе. Все знали, кроме вас двоих.

— Ну, теперь мы знаем, — проворчал Макани.

Когда он помахал им на прощание и повернулся, чтобы проверить Солейл, то обнаружил, что она уже смотрит на него, сощурив глаза.

— Ты знаешь все их имена. Ты поздоровался с ними со всеми.

Уши Каллиаса загорелись.

— Что-то не так с этим?

— Нет.

Но она не выглядела довольной, и хотя он знал, что этот взгляд невозможно разгадать, ему всё же хотелось попробовать.

Братья и сестры пробирались по многолюдным, пропахшим специями улицам, пока не добрались до портного, дверь которого была открыта, словно ожидая их прихода. Прекрасные платья и костюмы сверкали в витрине, и Джерихо захныкала от зависти и восторга. Даже Солейл сморгнула эту дымку в своих глазах, что-то голодное заменило её, когда она увидела груды ткани, мерцание и блеск.

— Хорошо, — сказала она. — Возможно, я смогу справиться с этим.

— В любом случае, слишком поздно бежать, — вздохнул Финн, когда Джерихо втолкнула его внутрь и потащила Вона за собой.

Он встретил её визжащий энтузиазм своей обычной терпеливой улыбкой, позволив ей окунуть их обоих в стеллажи, лишь бросив короткий беспомощный взгляд в сторону Каллиаса.

Каллиасу не потребовалось много времени, чтобы найти то, что ему понравилось — прекрасную синюю парчовую куртку с золотой подкладкой и блестящими пуговицами. Финн, чудо из чудес, на самом деле неохотно согласился на нечто подобное, хотя его ансамбль был ярко-фиолетового оттенка. Вон, как обычно, надел самую простую вещь, которую он мог заставить Джерихо одобрить, и Джерихо, казалось, забыла, что она больше не наследница, что на этот раз не все будут смотреть на неё. Её платье было тёмного, насыщенного зелёного цвета. Рюши рукавов ниспадали с плеч. Лиф был расшит пастельными цветами и виноградными лозами, спускавшимися к юбке из тафты, которая шуршала и кружилась вместе с ней, когда она двигалась, её смех пузырился, как откупоренное шампанское, когда Вон помог ей опробовать его посреди магазина, кружа её так элегантно, что люди на улице останавливались, чтобы заглянуть внутрь и поаплодировать.

Солейл ещё не успела выйти из примерочной, где она исчезла с горой платьев всевозможных цветов и покроев. Каллиас понятия не имел, чего от неё ожидать.

— Солейл! — Финн постучал костяшками пальцев по двери, уже снова в штанах и свитере, с надутым лицом. — Давай, малышка, я умираю с голоду. Мы уже пропустили обед.

— Это мой первый королевский бал в качестве наследницы, который я помню, — крикнула она в ответ, — и я хочу убедиться, что всё сделаю правильно.

— Невозможно ошибиться! Это просто платье.

— Первое впечатление очень важно!

— Оставь её в покое, Финн, — сказал Каллиас достаточно тихо, чтобы Солейл не услышала. — Это первый раз, когда я вижу, как ей весело с тех пор, как она приехала сюда.

— Кэл, если я не получу сэндвич с жареной рыбой примерно через тридцать секунд, я усохну и умру.

— Позор, — невозмутимо произнесла Солейл. — В сторону, драматичный засранец, я выхожу.

Когда она вышла из примерочной, весь магазин погрузился в тишину, наполненную тихим эхом ударов челюстей об пол.

— Ну? — вспыхнув, Солейл стряхивает невидимую ворсинку со своей юбки. — Сработает это или нет?

Финн взял себя в руки первым, издав мрачный, восхищённый смешок.

— О, нового стражника хватит инсульт.

ГЛАВА 31

ЭЛИАС

Первое, что Элиас усвоил, будучи молодым послушником, это то, что во всём есть порядок, естественная закономерность, которой всегда нужно следовать в точности: рождение, жизнь, смерть. И больше ничего после. Во всяком случае, не в этом мире, а дела Инферы и Аркеи были гораздо сложнее. Но здесь это не имело значения. На самом деле, по словам Симуса, который, казалось, был полон решимости доказать, что Элиас совершенно бесполезен, ни одно из его знаний вообще не было полезным.

Что, конечно, было неправдой, если только Симус не провёл восемь лет своей жизни, плетясь за жрецами и жрицами, не ложась спать до поздней ночи, читая любую божественную литературу, которая попадалась ему в руки, или оплакивал своего потерянного отца в шестнадцать лет и был одержим необычайной потребностью знать, что происходит с мёртвыми после того, как их души покинули свои тела. Или если его мать тоже испытала на себе бич некромантии в юности.

Всё это Элиас находил крайне маловероятным.

— Это бесполезно, — объявил Симус, отбрасывая в сторону уже третью книгу за столько же часов, потирая виски, как будто за ними действительно что-то работало. — Здесь нет ничего такого, что не было бы общеизвестно. Ничего, что помогло бы нам найти этого монстра и посадить за решетку.

— Я уже говорил тебе, — сказал Элиас, его терпение иссякало, на зубах был странный привкус из-за того, что они были слишком сильно стиснуты, — мы ищем не в тех местах. В публичных библиотеках не будет выставлено ничего полезного. Книги по некромантии были собраны и спрятаны давным-давно. Нам нужно искать частные коллекции.

Он хотел бы, чтобы Каллиас не дал добро на их совместную работу над этой проблемой. Обычно он преуспевал в охоте на кого-то, кто разрушал работу Мортем. Но когда дело дошло до неуклюжей белокурой няни, это казалось значительно менее стоящим.

Словно вызванный этой мыслью, мгновением позже в дверном проёме показался Каллиас. Он выглядел измученным, его волосы были собраны в беспорядочный узел вместо обычной аккуратной косы, губы потрескались от пережевывания, совсем как у Сорен, когда она была чем-то взволнована.

— Есть какой-нибудь прогресс?

— Нет, Ваше Высочество, — хором ответили Элиас и Симус.

Элиас ненавидел, когда это происходило; его паранойя каждый раз вспыхивала, он был уверен, что законный акцент Симуса делает его голос явно фальшивым.

Каллиас выдохнул проклятие, потирая уголки глаз.

— Тогда забудьте об этом. Симус, возьми Эли и отправляйтесь сегодня вечером в обычные места для сплетен. Посмотрите, не шепчется ли кто-нибудь о расхитителях могил. Я хочу разобраться с этим к Фестивалю Солёной воды.

— Да, Ваше Высочество, — сказал Симус, на этот раз один.

Элиасу не слишком хотелось преклонять колени, в основном потому, что он не был подлизой... хотя Сорен могла бы и не согласиться.

— И ведите себя незаметно, — добавил Каллиас. — Пока у нас нет представления о том, кто несёт ответственность, любой является подозреваемым. Я не хочу, чтобы они поняли, что мы охотимся, и сбежали куда-то ещё в королевстве, прежде чем мы сможем их поймать.

Не только это; Элиас понял, что Каллиас также не хотел, чтобы королева узнала об этих инцидентах. То ли потому, что это была обязанность Каллиаса, то ли по какой-то другой, более странной причине, но Элиаса это не особо волновало. Всё, что имело значение, это то, что это сигнализировало о ещё одной потенциальной слабости семьи Атлас.

— Ваше Высочество, — медленно произнёс Элиас, — если я могу спросить... что именно представляет собой Фестиваль Солёной воды?

Каллиас и Симус оба посмотрели на него так, словно он выплюнул перья.

— Насколько на самом деле мал твой город, Эли? — спросил Каллиас.

Его щёки вспыхнули, и он потёр затылок, пожимая одним плечом. Казалось разумным стыдиться своего невежества перед принцем.

— Достаточно маленький, чтобы город был небольшим преувеличением.

От дальнейших трудностей его спас стук в дверь, и голова Алии просунулась внутрь, её тёмные глаза уставились на Каллиаса.

— Ваше Высочество, ваши сёстры хотят, чтобы вы присоединились к ним в комнате принцессы Джерихо.

Сёстры. Кислый страх пронзил язык Элиаса. Он обещал Сорен время, но каждый день, который они проводили здесь, казалось, отдалял её всё дальше от него, распутывая её по крупицам, затягивая всё глубже в лоно Атласа.

Он думал, что знает, что такое пытка. Он не ожидал, что будет просто наблюдать за тем, как его боевой товарищ медленно отдаётся этим лжецам ради него самого. Кнуты, солёная вода и цепи — он мог бы вынести. Но вид его уверенной в себе, дерзкой, нахальной боевой подруги, выглядевшей такой потерянной, убьёт его задолго до того, как это сделает этот яд.

Он проглотил этот страх, приготовившись к тому, что вкус будет таким, словно он выпил рюмку крепкого алкоголя. Сорен знала, что делает, всегда знала, даже когда они сталкивались с невероятными трудностями и непредвиденными обстоятельствами. Она стояла на ногах, подпрыгивая и уворачиваясь от ударов, обрушиваемых на неё, всегда готовая нанести острый хук справа.

Она была выжившей, вот и всё. Она делала всё, что требовалось, чтобы выдержать, и каким бы беспомощным он себя ни чувствовал, он никому не помогал, погружаясь в беспокойство. Прямо сейчас лучшим способом помочь Сорен было продолжать проявлять себя, даже если он предпочёл бы засунуть свои чётки в глотку Каллиаса и равнодушно помолиться Мортем за душу принца.

— Отлично, — вздохнул Каллиас, но улыбка на его лице противоречила его раздражённому тону. — Интересно, чем они сейчас занимаются?

— Мы разберёмся с этим, Ваше Высочество, — сказал Элиас, заработав ещё один горький взгляд Симуса.

— Вы идите.

Боги, к этому нужно было привыкнуть.

* * *

Только когда он сидел один, вдали от дворца и городской суеты, которая продолжалась далеко за полночь, Элиас понял, что было причиной острой боли в груди, ощущения, как будто его грызли изнутри. Боль, которая не исчезала в течение нескольких дней, даже когда он пытался помассировать её или расслабить мышцы тёплым душем, даже когда он прижимал к ней подушку, чтобы попытаться зафиксировать то, что было выбито.

Он тосковал по дому.

Он скучал по дворцовым кухням, куда они пробирались вместе с Сорен, когда весь персонал ложился спать, пытаясь испечь печенье, не давая ей вместо этого съесть всю миску сырого теста. Он скучал по матери, по её тёплым объятиям, пахнущим дымом, по урокам кулинарии и по её строгому, твёрдому способу дать ему понять, что его безмерно любят. Он скучал по братьям и сёстрам, по их смеху и ногам, бегающим по их маленькому домику, пока окна не начинали дрожать в рамах, их вес валил его на пол, когда они все разом хватали его.

Этот праздник не помогал. Там дома, время подходило к Зимней ярмарке, и сходство было почти невыносимым. Уличных торговцев, аппетитных запахов выпечки и ощутимой радости, витавшей в воздухе, когда он шёл от дворца к этой таверне, было достаточно, чтобы ему захотелось вытащить Сорен и отвезти её домой прямо сейчас, к чёрту все её хитроумные планы.

В этом году у него даже не было для неё подарка. Ничего, кроме того факта, что он во всяком случае был здесь, а это не казалось большим подарком.

Хорошо. В его рюкзаке было кольцо. Но это открыло бы совершенно новую сферу шуток от неё, которые он не был уверен, что в этот раз сможет вынести.

Он сбросил рюкзак со спины, роясь в нём, пока не нашёл кольцо. Он надел его на кончик второго пальца, рассеянно крутя, наблюдая, как оно сверкает в свете удивительно красивой люстры таверны, которая подсказала ему, что это подходящее место для сплетен. Таверна, которая могла позволить себе быть красиво оформленной, получала деньги более чем от одного человека за хранение своих секретов, и не было необходимости хранить секреты в местах, где о них не рассказывали — и не продавали.

И он был не единственным, у кого сегодня были открыты уши.

Он не был уверен, как Финнику Атласу удавалось дурачить всех здесь шарфом и слегка пониженным тембром голоса, но, чёрт возьми, если это было не так. Он влез в карточную игру, к которой Элиас уже не смог присоединиться, и, если Элиас не ошибался, у него, похоже, была целая колода карт при себе, припрятанная в разных местах.

И он определенно знал, что Элиас наблюдает за ним.

Значит, Сорен была права; Финник был опасным, тем, кто поймает их, когда удача отвернётся. И не стоило противостоять ему сейчас, рискуя, когда он был слишком далеко от Сорен, не в состоянии предупредить её.

Поэтому Элиас пил свой терпкий, слишком сладкий напиток, от которого у него скручивался язык, и оставалось послевкусие гнилых фруктов, прислушиваясь к малейшему шёпоту о нечестивых делах.

Не потребовалось много времени, чтобы что-то привлекло его внимание; шёпот здесь, тихое проклятие там. Но это не имело никакого отношения к некромантии.

— Проклятые никсианцы, — пробормотал мужчина в армейской форме Атласа, его глаза были полны призраков, которые тоже посещали Элиаса по ночам. — Они уже больше года не инициируют нападения. Что, в глубинах, побудило их попробовать это сейчас?

Только по милости Мортем Элиасу удалось взять себя в руки, прежде чем он смог проявить очевидный интерес. Тем не менее, от шока его палец слегка постучал по стенке бокала, пока он пытался вслушаться повнимательнее.

— Мы удерживали Дельфин пять лет, — прорычал седой солдат, с грохотом опрокидывая свою рюмку, — и они забирают его обратно за день? Мне не нравится этот запах. Что-то изменилось. У них есть лучшие стратеги или лучшее оружие, может быть, новый союзник...

— О, у них действительно есть оружие получше, — усмехнулся молодой человек, который налил старому солдату ещё выпить. — Мы впустили одно из них прямо во дворец и вручили корону. Ходят слухи, что солдаты, захватившие Дельфин, выкрикивали её никсианское имя. Сорен, Сорен, Сорен...

— Тише, — рявкнула барменша, её нервные глаза метнулись к Финнику, а затем твёрдо остановились на стойке перед ней. — Из-за этих никсианских кусков грязи у этой бедной девочки не было выбора, где ей расти. Это чёртово чудо, что её вернули домой. Я не потерплю, чтобы в моей таверне плохо отзывались о жертве, Уэс, и тебе лучше запомнить это, если хочешь сохранить свой фартук.

Щёки молодого человека покраснели.

— Да, мэм.

Мурашки ужаса пробежали по спине Элиаса, когда он услышал, что о Сорен говорят с такой злобой в этом королевстве, которое якобы так сильно любило свою мёртвую принцессу, что было готово воевать с Никсом, чтобы отомстить за неё. Но под этим скрывался трепет. Дельфин когда-то был самым важным из их пограничных городов, крепостью, которая не давала Атласу отбросить их назад в течение первых пяти лет войны. Потребовалась многомесячная осада Солнечным королевством, чтобы заставить его сдаться.

И теперь Никс забрал его обратно. За один день.

Старый солдат был прав в одном — кто-то, должно быть, дал Никсу нечто полезное. Это была не Сорен, и уж точно не он, так что другой шпион в городе, должно быть, наткнулся на что-то действительно потрясающее.

Это была фантастическая новость для Никса. Это была значительно менее фантастическая новость для него и Сорен.

Если общественное мнение уже отвернулось от Сорен, когда о её признании наследницей ещё только ходили слухи, то всё могло стать только хуже, если Никс начнёт добиваться реальных успехов. И пристальное внимание к дворцовому персоналу удвоится, это уж определённо.

Он сжал пальцы на рюкзаке, закинул его обратно за плечи, не торопясь, делая вид, что допивает свой напиток, задерживаясь ровно настолько, чтобы сплетни потекли разными потоками, чтобы не казалось, что его выводит из себя эта конкретная тема. И когда он почувствовал, что время пришло, в то время как Финник смотрел в другую сторону, а другие посетители были поглощены своими напитками или разговорами, он тихо выскользнул за дверь.

Он едва успел сделать четыре шага, как что-то острое кольнуло его в поясницу.

— Добрый вечер, Эли, — поприветствовал его Финник совершенно небрежно, без тени злобы в тоне. — Знаешь, к выпивке на работе обычно относятся неодобрительно.

Ох, он уже мертвец. Мортем, возьми меня нежно.

— Принц Каллиас попросил меня посетить таверны, Ваше Высочество, — сказал он, держа руки так, чтобы их мог видеть Второй Принц, отчаянно жалея, что не попрощался с Сорен перед уходом.

Грязный переулок Атласа был не совсем тем, что он представлял себе как смертное ложе.

— Могу я спросить, почему вы прижали ко мне нож?

— Как насчет того, чтобы заключить сделку? Ты не лжёшь мне, и я не буду лгать тебе. Можем мы это попробовать?

Всё ещё такой приятный, этот голос. Всё ещё не соответствует прижатому лезвию к спине.

Он с трудом сглотнул.

— Это не должно составить проблем, Ваше Высочество. Я вам ещё не лгал.

— Ммм. Мило. Я спущу тебе это с рук, но в последний раз, я ясно выразился?

— Кристально.

— Хорошо. Теперь, когда мы с этим разобрались...

Финник обошёл его, нож мягко скользнул по ткани тёмной куртки Элиаса при его движении, голова была наклонена так, что это казалось немного нечеловеческим. Его глаза блестели в лунном свете, как у снежного барса на охоте, убийцы, почуявшего запах крови.

— Скажи мне, Эли...

Мёртвый. Мёртвый. Он был уже чертовски мёртв. Нет, подождите, он не должен ругаться прямо перед смертью, это не принесёт ему никакой пользы в царстве Мортем.

— Какие именно у тебя намерения в отношении моей младшей сестры?

Желудок Элиаса упал к его ногам, отскочил от ступней и, взлетев обратно, врезался в горло.

— Простите меня, Ваше Высочество?

Финн поднял одну бровь.

— Ты слышал меня. Думаешь, никто не видит, как ты на неё смотришь? Я имею в виду, боги милосердные, чувак. Я знаю, что ты родом из маленького городка, но можно подумать, что ты не знаешь, что нельзя так пялиться на людей. Ты сверлишь дырки в голове бедняжки.

Щёки Элиаса вспыхнули.

— Я не... я... Ваше Высочество, я не уверен, что вы...

— Уверен, что это не так.

Финн вложил нож в ножны одной рукой, а другой обнял Элиаса за плечи, и Элиасу пришлось подавить невыносимое желание вывернуть плечо принца из сустава.

— Послушай, это совершенно понятно. Королевская семья Атласа наделена Анимой приятной внешностью. Я сам являюсь лучшим примером. Но ты всё делаешь неправильно. Солейл не из утончённых девушек. Если ты хочешь, чтобы она тебя заметила, тебе придётся сделать больше, чем просто пялиться и надеяться на лучшее.

Они никак не могли вести этот разговор. Честно говоря, он предпочёл бы вариант с убийством.

— Ваше Высочество, у меня нет никаких намерений по отношению к принцессе.

Вообще никаких. Напоминание самому себе — приказ, просьба взять себя в руки. Если это было настолько плохо, что даже незнакомцы смогли видеть это, то у него были более серьёзные проблемы, чем он думал.

Финн похлопал его по плечу.

— Я понимаю. Не волнуйся, я ничего не говорил Кэлу, и он, вероятно, слишком туп, чтобы увидеть это сам, так что ты в безопасности от гнева старшего брата. Теперь, если ты хочешь, чтобы так и оставалось...

Финн сжал руку на его плече — раненом — и тошнотворная волна боли прокатилась по его руке. Кончик ножа снова впился ему в бок.

— Мы просто будем молчать о том, что я был в таверне этим вечером. Звучит справедливо?

Элиас проглотил желчь и адреналин, умоляя Мортем, чтобы принц отпустил его руку.

— Я бы сказал так, Ваше Высочество.

— Отлично!

Финн сжал сильнее, и колени Элиаса задрожали от мощи тошноты, которая нарастала в его теле, но каким-то чудом он сдержался. Холодный пот проступил на каждом открытом сантиметре кожи, болезненная дрожь пробежала под кожей вместе с болью.

Финн отпустил его после этого, потянувшись со всем ленивым удовлетворением домашнего кота и пятясь назад, держа спину вне досягаемости, пока он уходил.

— Мне так нравится, когда люди разумны. Это избавляет меня от стольких неприятностей.

Подмигнув и ухмыльнувшись, принц-обманщик исчез в тенях Порт-Атласа, как будто всегда был одной из них, как будто он лишь ненадолго принял человеческий облик.

И как только Элиас убедился, что принц ушёл, он нырнул в свой собственный переулок, где его вырвало.

ГЛАВА 32

ФИНН

— Это было подло, — пожурила Луиза, когда он с важным видом вошёл в переулок, выбранный ими для встречи.

Сегодня вечером никаких чтений и сплетен; он одолжил у неё несколько инструментов для своих подарков на Фестиваль Солёной воды и должен был их вернуть. Что-то прозаическое на этот раз.

— Зато весело, — сказал он, всё ещё ухмыляясь, и самодовольное удовлетворение было гораздо более добрым спутником, чем головная боль, пульсирующая в висках.

Он не мог избавиться от неё с тех пор, как Эли Дориан нокаутировал его, даже после нескольких сеансов исцеления у Джерихо, и это становилось по-настоящему раздражающим. Он очень любил свою голову; она была более или менее единственным, что у него было, и он не мог допустить, чтобы она была повреждена.

— Бедняга выглядел так, словно его сейчас стошнит на твои ботинки.

— Этот бедняга — никсианский шпион, и если бы я не считал, что Сорен снова сожжёт дворец, если я его убью, мой нож уже бы торчал из его спины.

Луиза фыркнула.

— О, Финник Атлас действительно потрудился сделать грязную работу? Должно быть, это личное.

Его хмурый взгляд вызвал ещё один импульс боли в черепе.

— Он сломал мне мозг.

— Нельзя сломать то, что уже было сломано, — сказала Луиза, отступая раньше, чем он даже подумал пихнуть её локтем за это. — Кроме того, она лишь доказала бы, что все правы. Люди снова начинают шептаться о ней... они думают, что мы потеряли Дельфин из-за неё.

— Это не так. Она даже не пыталась связаться с Никсом.

Он знал это, потому что все пажи во дворце, которых можно было купить, уже принадлежали ему, и он периодически проверял их.

— Как и её друг, потому что он не полный идиот.

— Прискорбно.

— Это ты мне говоришь.

— Почему ты до сих пор не остановил их?

И, правда, почему.

— Любопытство, — сказал он, пожимая плечами. — Они пока не наносят никакого вреда. Она говорила правду о яде, это уж точно. У этого мужчины имеется укус под рукавом. Он берёг плечо, когда тренировался, и только что чуть не упал в обморок, когда я дотронулся до него.

Луиза деликатно вздохнула, теребя капюшон своего лёгкого серебристого плаща.

— Ты одновременно играешь в слишком большое количество игр, Финн. Тебе нужно избавить некоторых игроков от страданий, прежде чем кому-то из них повезёт.

— Это предположение или пророчество?

Луиза просто протянула руку. Боги, это было раздражающе.

— Ты можешь когда-нибудь просто сказать мне что-нибудь?

— Ты пропустил последние две встречи, играя в большого брата. Мне нужно как-то компенсировать потерю прибыли.

Финн тяжело вздохнул, но, честно говоря, это было справедливо. Он порылся в кармане и опустил ей на ладонь пару золотых монет.

— Предположение, — наконец ответила она со злой усмешкой. — Но всё же хорошее.

Финн сморщил нос.

— Я дам тебе больше золота, если ты сможешь узнать что-нибудь о том, как будет выглядеть Фестиваль.

От жадности её тёмные глаза заблестели, и она крепко зажмурила их, обхватив руками запястья и крошечные зеркальца, которые она всегда носила там, удерживаемые на месте тугими кожаными ремешками. Когда она открыла глаза снова, они вспыхнули розовым, свет зашипел на кончиках её пальцев, а затем погас.

— Ничего, кроме вспышек, — на этот раз она казалась расстроенной, на грани нервозности. — Платье здесь, кольцо там, музыка... Вроде как, кто-то теряет сознание во время танца, но я не смогла увидеть, кто. Я ставлю на то, что слишком много выпью. Хотя есть что-то после... что-то...

Звук, похожий на хруст костяшек пальцев, как будто раздвигается поперечная кость. Полусгнившие зубы обнажились в вечной ухмылке. Голос, от которого Финн похолодел до мозга костей.

— Финн!

Что-то твёрдое толкнуло его в грудь, боль ворвалась в пульсирующую жизнь за его глазами. Когда он открыл их, то обнаружил Луизу, поддерживающую его руками, её брови почти касались линии роста волос.

— Что?

Только когда он заговорил, медленно и невнятно, он понял, что потерял сознание. Всего на мгновение, но он определённо потерял сознание. Может быть, время её видения было выбрано немного не вовремя.

— Финн, твои глаза просто закатились, ты начал падать... что случилось? Ты пил что-нибудь в таверне?

Её глаза распахнулись ещё больше, и она опустила руки так быстро, что он чуть не врезался в стену позади неё.

— Тебе лучше не быть отравленным, мы же договорились, что ни один из нас не умрёт, когда другой будет единственным свидетелем!

Он едва сумел взглянуть на неё прищуренными глазами из-за пульсирующей боли в голове.

— Расслабься, лунная девочка. Я не отравлен.

По крайней мере, он так не думал.

— Это из-за этой проклятой богами головной боли.

Тревога Луизы сменилась осторожностью, затем подозрением.

— Что за головная боль?

Сейчас это была Луиза, самое близкое, что у него было к другу, та, кому он должен был доверять. Но он слишком хорошо знал людей, чтобы поверить, что кто-то может быть выше коррупции, выше предательства. Честность каждого имела цену, и на случай, если однажды её продадут по более высокой цене, он не мог рисковать.

— Ничего, — вздохнул он, закатывая рукава до локтей, внезапно почувствовав, что его бросает в жар. — Просто кое-что осталось с тех пор, как эта никсианская скотина ударил меня.

Полуложь, полуправда. Это правда, что тогда началась боль, но эти вспышки... эти картинки... он не знал, что с ними делать, было ли это сотрясение, или он сбит с толку или, возможно, сходит с ума. И даже если бы он доверял Луизе, он был слишком напуган последствиями, чтобы даже попытаться.

Он никогда не был сильным и надёжным, как Каллиас, никогда не обладал грацией и магией, как Джерихо, никогда не обладал состраданием и спокойствием, как Вон. Его разум был его силой, его оружием, и если он начинал его подводить...

Структуры этого города поддерживались его вмешательством почти десятилетие. Если он начнёт оступаться, начнёт что-то упускать, основание Атласа может просто последовать его примеру.

Ещё один сеанс с Джерихо, вот что ему было нужно. Ещё одно исцеление, соляная ванна и, может быть, немного сна, и он будет в полном порядке.

Он должен был быть в порядке. Атлас не мог позволить себе меньшего.

— Сделай мне одолжение…не безвозмездно, — нетерпеливо добавил он, когда она начала протестовать. — Начни распространять слухи о том, что Сорен снабжает нас информацией об армиях Никса и их передвижениях. Не забудь занести этот слух в пекарню на Антика-Стрит и стеклодуву на Риптайд... у них там работают два лучших никсианских шпиона, так что эти новости вернуться в Никс довольно быстро. Я хочу, чтобы это мученичество, которое они ей присваивают, закончилось до того, как оно зайдёт дальше.

В глазах Луизы промелькнуло сомнение, неохота. Но она кивнула.

— Как пожелаете, Принц.

ГЛАВА 33

СОРЕН

— Пощады! Пощады!

Дрожащий крик Финна разрушил мечты Сорен о катании на коньках и выпечке с корицей и сахаром, вернув её в тренировочный зал. Она свернулась калачиком на залитом солнцем подоконнике в дальнем конце, её полузабытое вязание лежало на коленях, её зад ощущал неприятную смесь боли и онемения, что недвусмысленно говорило ей, что она сидела на нём слишком долго. Финн и Каллиас были в центре зала, разыгрывая печальное подобие спарринга, и она бы подумала, что Финн даже не пытался, если бы не блеск пота на его лбу.

Лишь горстка настоящих охранников была разбросана по всему периметру. Они тренировались, борясь или выполняя упражнения с тренировочными манекенами. Элиас был среди них. Он подтягивался на перекладине, прислоненной к стене, однако он был ужасно одетым. Дома он всегда тренировался без рубашки, благодаря тому что его тело в целом напоминало печку с точки зрения температуры, но здесь он ограничился длинными штанами и рубашкой с длинными рукавами — необходимость из-за укуса Гадюки. Но, преисподняя, это не означало, что она должна быть счастлива.

Финн откинул со лба мокрые от пота волосы, шумно дыша, его грудь вздымалась под тренировочной рубашкой без рукавов. Его меч безвольно свисал с руки, и он, казалось, был совершенно доволен тем, что остался на заднице, на которую уже в пятый раз его усадил Каллиас.

— Сдаюсь, — объявил он. — Мы все знаем, что фехтование — не моя сильная сторона, Кэл. Найди партнёра получше.

— Я бы с удовольствием, но просто так приятно побеждать, — сказал Каллиас. — Снова. И снова. И снова, и снова...

Финн издал ворчливый, стонущий звук, отмахиваясь от Каллиаса, и поднялся на ноги.

— Ты жесток.

— А ты ленивая задница, — крикнула Сорен через весь зал.

— Оу, ты заметила?

— Трудно не заметить.

— Ну, — сказал Финн, бросив свирепый взгляд на Каллиаса, который просто закатил глаза, — приятно знать, что кто-то обращает на это внимание.

— Ладно, ладно.

Каллиас уперся ботинком в поясницу Финна и толкнул, отправив своего младшего брата, спотыкающегося, к боковой линии с ещё большим количеством жалоб.

— Солейл? Хочешь попробовать?

— Я немного занята, — она демонстративно подняла своё вязание. — Почему бы тебе не позвать Эли?

— Потому что он боится, что ему надерут задницу, — сказал Финн, опускаясь рядом с её ногами, стягивая носок с её левой ноги и вытирая им свой потный лоб.

Сорен протестующе взвизгнула, выхватывая носок обратно.

— Это было грубо!

Финн просто указал на себя.

— Ты что, забыла, с кем разговариваешь?

— Я страдаю амнезией, так что... может быть. Такое случалось и раньше.

Финн потянулся и обхватил её лицо ладонями, сжимая её щеки и заглядывая глубоко в её глаза, выглядя крайне серьёзным.

— Солейл? Привет. Это я, Финник. Твой брат? Мы познакомились девятнадцать лет назад, когда ты появилась на свет и заняла моё место самого младшего и, следовательно, самого любимого ребёнка.

— И снова, когда я попыталась спуститься по дворцовой стене, — пробормотала она сквозь сжатые губы, молча напоминая себе, что она не могла укусить его за руку, если хотела продолжать притворяться, что она становится меньше волчицей и больше принцессой.

Финн ухмыльнулся, его глаза загорелись другим светом, искренне довольным, от которого у неё неприятно защемило в груди. Моменты его откровенности становились всё более частыми, и это заставляло её... злиться? Стать подозрительной?

Виноватой?

— Я знал, что ты вспомнишь, — сказал он, быстро похлопав её по щекам, а затем отстранился. — Но вообще-то, Кэл, я вроде как хочу посмотреть, на что способен новый парень.

Каллиас посмотрел в сторону, где Элиас всё ещё подтягивался, бросив на него взгляд, от которого у Сорен встали дыбом волосы на шее.

— Э-э-э, думаю, что нет. Невежливо прерывать чужую тренировку.

Элиас и дома получал много таких взглядов. Она научилась игнорировать их или дразнить его за них — или, по крайней мере, пыталась. В других случаях ей удавалось быть благодарной только за то, что он никогда не обращал внимание.

— Эли! — позвала она через весь зал, и Элиас немедленно опустился на пол, покачнувшись на пятках, чтобы восстановить равновесие, его взгляд мгновенно отыскал её. — Кэлу нужен спарринг-партнёр. Не хочешь преподать ему урок для нас?

"Преподай ему урок ради Никса", — про себя сказала она, незаметно подмигнув ему.

Глаза Элиаса заблестели, и она уловила едва заметное подёргивание его губ, лёгкое покачивание плеч, когда он сказал:

— Сомневаюсь, что буду хорошей парой, но уверен, что у меня получится лучше, чем у сидящего на полу.

Финн надулся.

— Я начал на ногах, если по-честному.

Каллиас и Элиас постепенно втянулись в свой поединок, делая обманные выпады и нанося нерешительные удары. Каждый прощупывал другого, когда они кружили. Позы менялись, взгляды метались, а оружие меняло руки и захваты, пока они оценивали друг друга. Ни один из них не сделал ни единого шагу вперёд.

— Это может занять целую вечность, — простонал Финн. — Давай возьмём что-нибудь перекусить.

Сорен подумала о том, чтобы отправить его одного, чёрт возьми, но её желудок заурчал при мысли о еде. Было несправедливо, что Финн уже прознал её самую большую слабость.

— Если я войду туда и обнаружу очередную вазу с фруктами, я тебя зарежу.

Финн закатил глаза.

— В шкафу спрятано печенье. У Мариши есть заначка, которую она распродаёт, когда Каллиас не смотрит.

Ну, это звучало... подозрительно.

— Что это за печенье такое?

Он нахмурился.

— Шоколадная крошка?

— Хорошо, но что в них?

— Шоколад. Предположительно, в виде крошек.

Сорен закатила глаза.

— Там, откуда я, если люди прячут хлебобулочные изделия, в них есть что-то, чего они не хотят, чтобы начальник казармы нашёл.

Финн нахмурил брови.

— Типа... изюм?

Сорен подавила желание вздохнуть.

— Да. У нас в казармах большая проблема с изюмом.

Не было нужды рассказывать ему историю о том, как Лили и Ракель однажды напоили всю казарму парой неправильно приготовленных ромовых тортов — разумеется, совершенно случайно.

Подхватив своё вязание, она последовала за ним в соседнюю комнату, отдельное помещение с единственной полкой для оружия на стене. Финн прямиком направился к шкафу, потирая ладони, разминая свои вороватые пальцы. Сорен заколебалась, её взгляд зацепился за что-то острое, красивое и невероятно блестящее.

— Это великолепно, — выдохнула она, откладывая вязание в сторону и направляясь к стойке с оружием.

Там поблескивал меч, его лезвие было перламутрово-белым, рукоять вырезана из насыщенного зелёного нефрита, гарда образована металлической решеткой, которая переплеталась, как цветущие виноградные лозы.

— Я никогда раньше не видела такого клинка.

— Это мамин, — сказал Финн. — Или точнее был мамин, когда она была молода. Наша тётя Женевьева сделала его для неё в качестве свадебного подарка, когда она выходила замуж за папу. Клинок, достойный королевы... или богини.

Кончиками пальцев она слегка коснулась лезвия, восхищаясь его сохранностью. Если им действительно не пользовались годами, значит, кто-то очень хорошо заботился о нём всё это время.

— Могу я?..

— Конечно, — сказал Финн, его рот был набит шоколадом, предположительно в виде крошки. — Боги знают, что все остальные слишком напуганы, чтобы это сделать.

Она осторожно сняла меч с подставки, проверяя его вес руками, описывая им плавные дуги, чтобы почувствовать его. Он пел в воздухе, как идеальная скрипичная нота, плавная, весомая и достаточно острая, чтобы пронзить сердце.

— Выковано самим Артемом?

— Ни в одном другом месте не делают такого легкомысленно красивого оружия, не так ли?

Так и есть. Никс обладал значительным мастерством, когда дело касалось оружия, но они стремились скорее к практичности, чем к красоте.

— Её Величество придёт в ярость, если я поиграю с ним?

Финн пожал плечами.

— Я не вижу никого вокруг, кто мог бы сказать ей, а ты?

Нет, она предполагала, что нет. Но она всё равно проверила, закрыта ли дверь, прежде чем подняла меч и бросилась на ближайший тренировочный манекен.

Ей потребовалось всего несколько ударов, чтобы понять, что это не дарует ей того освобождения, в котором она нуждалась; лёгкий удар стали по безжизненному мешку с зерном не приносил ей пользы, не давал ей ни вызова, ни удовлетворения. Ей нужно настоящее тело, чтобы сражаться.

— Берегись, — сказала она, бросая Финну единственное оружие, оставшееся на полке: пару украшенных драгоценностями кинжалов, которые подмигнули ей, когда она метнула их.

Финн вскрикнул, уворачиваясь, позволив им с грохотом упасть на пол, и согнул каждую часть своего тела внутрь, чтобы защитить свою сердцевину, оставив себя стоять на одной ноге, безнадежно скорчившись вокруг себя.

— Что, чёрт возьми, это было? — воскликнул он.

Сорен закатила глаза.

— Я же сказала, берегись.

— Чуть голову не снесла, ракушки вместо мозгов! Клянусь Анимой и всеми её проклятыми богами-последователями-обнимающими деревья, ты могла бы не пытаться убить меня хотя бы один день?

— Вероятно, нет. Это своего рода способ, которым я проявляю привязанность.

Финн нахмурился.

— Отлично.

Он поднял кинжалы, держа их неуклюже — мужчина, руки которого, очевидно, понятия не имели, что такое оружие.

Это должно было быть весело.

Обнажив зубы в одной из тех волчьих усмешек, над которыми он любил подшучивать, она бросилась на него, выставив меч, чтобы обезоружить...

Её меч отскочил в сторону, почти выпав у неё из руки. Она отшатнулась в сторону, отброшенная неожиданным ударом, быстро восстановив равновесие быстрым скольжением.

Финн моргнул, глядя на неё.

— Ты споткнулась?

— Я просто потеряла равновесие, — отрезала она.

На этот раз она не предупредила его, не ринулась безрассудно; она в мгновение ока скорректировала свою позицию и осторожно двинулась, целясь именно так.

И снова её меч дёрнулся в сторону.

Но на этот раз, как раз перед тем, как он отклонился, рука Финна дёрнулась. Движение настолько быстрое и тонкое, что она его сначала не заметила, точнейший поворот, искусное блокирование её удара его маленьким лезвием.

Она моргнула, глядя на него, холодное осознание медленно доходило до неё. А Финн просто улыбнулся — своей собственной ужасающей волчьей улыбкой, зеркальным отражением той, которую она любила носить, — как будто он практиковался.

И вдруг они перестали спарринговать. Это не было игрой, не было насмешкой, нежностью или добродушием. В промежутке между одним мигом и следующим это превратилось из шутки в ловушку.

Быстрым движением запястий и кивком головы Финн перевернул кинжалы, поместив их в гораздо более эффективное положение. Он принял идеальную стойку, глядя на неё поверх их клинков, золото дурака затвердело, превратившись в сталь мастера шпионажа. Он поманил её одним пальцем, медленно, уговаривая. Заманивания. Приглашение, от которого она не могла отказаться, не показав себя трусихой.

Сорен отвергла весь песок и соль, зарываясь пятками в снег и лёд, ощущая вкус инея в своём дыхании. Никсианцы не отступали перед вызовом. Особенно не эта никсианка.

Они оба двинулись одновременно — Сорен к правому боку Финна, Финн к её животу, нащупывая слабые места друг друга. Финн увернулся, Сорен пригнулась и перекатилась, и они оба снова оказались лицом к лицу. Финн усмехнулся, ленивый, непринужденный звук, которому не было места в подобной конфронтации.

Потом они сражались, удар за ударом, шаг за шагом, увёртка за увёрткой. Сорен не переставала двигаться, и Финн тоже. Его кинжалы всегда были готовы встретиться с её мечом и наоборот, они оба летали по полу тренировочного зала, как соколы, намеревающиеся убить, как олени, сцепившиеся в битве за доминирование. Их клинки были их оленьими рогами, соединяясь снова, и снова, и снова, сталь пела искрящуюся панихиду с каждым ударом, рука Сорен быстро немела от повторяющихся ударов.

На одно долгое, ужасное мгновение она была уверена, что проиграет. И она бы проиграла, если бы ей не повезло. Если бы, когда кинжал Финна, наконец, впился в тонкую кожу, защищающую её горло, она тут же приставила свой меч к его.

Мир затаил дыхание. Принц и Принцесса уставились друг на друга поверх своих клинков, тяжело дыша, и каждый извлёк тончайшую струйку крови из шеи другого. Каждый ждёт, ждёт — задаётся вопросом, как быстро они смогут резануть, если другой попытается. Интересно, чьё горло пострадает первым. Гадая, чьё сердце недостаточно тёмное, чтобы совершить поступок, и моля богов, чтобы они не колебались.

Это был Финн, который наконец-то расслабился и улыбнулся — не волк, не обманщик. Широкая, сияющая улыбка, которая осветила его глаза неподдельной радостью.

— Это первый раз, когда ты действительно напомнила мне её, — сказал он, его голос был таким невыносимо мягким, что она моргнула.

— О, у вас с Солейл часто бывала поножовщина в девять и десять лет?

— Нет. Но она была единственной, кто мог когда-либо угнаться за мной.

Весь адреналин остыл, оседая обратно на дно её вен, всё ещё ожидая, что его взбудоражат, если он сделает ещё одно движение. Когда Финн опустил клинок, она на мгновение задержала свой.

Это было бы так просто.

Нет-нет. Ещё не время. Не тогда, когда у неё всё ещё не было в руках этого проклятого богами противоядия. Молча проклиная себя, она опустила лезвие.

— Могу я задать тебе вопрос?

Он вытащил из кармана вышитый носовой платок и промокнул кровь на шее, как промокают лужу пролитого чая.

— Валяй.

— Почему ты притворяешься с другими?

Финн молчал так долго, что казалось, он собирается проигнорировать её. Затем он ответил:

— Если ты пообещаешь никогда больше не спрашивать меня об этом, я обещаю никогда не задавать тебе тот же вопрос.

Они пристально смотрели друг на друга. Принц и принцесса. Обманщик и приманка.

— Могу я задать тебе вопрос? — сказал он тише.

— Кажется, в этом есть справедливость.

— Твой друг... тот, для кого ты хочешь противоядие. Что ты будешь делать, если он умрёт до того, как ты его получишь?

Вся кровь отхлынула от тела Сорен и скопилась в её ногах, оставив её холодной и онемевшей.

— У тебя когда-нибудь был лучший друг, Финн?

Его кровоточащее горло дёрнулось, а глаза на мгновение сфокусировались на её лице, прежде чем он отвёл взгляд.

— Однажды.

— Что бы ты сделал, если бы потерял его?

Финн сжал руки в кулаки по бокам. Он не ответил, но она увидела ответ в его глазах; сгустившаяся тьма. Обещание расплаты на его лице. Боль, которая пульсировала прямо за его маской.

— Тогда ты уже знаешь ответ, — мягко сказала она.

Она смогла бы пережить невыносимую потерю. Бывало раньше и будет снова. Но с мира пришлось бы потребовать определенную цену, если бы он забрал Элиаса. Его потеря будет слишком большой, и независимо от того, существовали ли боги, которых он так сильно любил, или нет, кто-то должен будет заплатить за несправедливость его смерти.

Однажды она слышала, что те, кого любила Мортем, никогда не находились дальше, чем в тридцати сантиметрах от ранней могилы. До сих пор она не верила в это.

"Ну, ты не можешь заполучить его", — подумала она — в каком-то смысле, молясь. — "Я тоже люблю его, и он остается прямо здесь, со мной. Ты держи свои холодные, мерзкие руки подальше".

Когда они с Финном убрали оружие и вернулись к Каллиасу и Элиасу, они сказали им, что на них упала полка и порезала их обоих. И они ни словом не обмолвились об истинах, открытых в том зале.

ГЛАВА 34

КАЛЛИАС

Каллиас Атлас не помнил своих снов из ночи перед балом.

Он не помнил ледяные когти, которые вырастали из кончиков его пальцев в тех снах, или огненных тварей, которые выкрикивали его имя, как смертный приговор, или как он, наконец, пробился к двери дворца, но обнаружил, что она заперта, а на его пальце кольцо — знак того, что он теперь другой, что он принадлежал чужому королевству, что он вообще больше не был Атласом.

Он ничего из этого не помнил. Но помнил, что это были не добрые сны. И страх преследовал его, когда он с трудом выбрался из постели, подошёл к своему столу, схватил бутылку вина, которую держал в ящике, и осушил бокал ещё до того, как солнце выглянуло из-за горизонта.

Один бокал — всего один, чтобы успокоить нервы.

* * *

ФИНН

Финник Атлас помнил все сны, которые ему когда-либо снились, но он хотел бы забыть те, что видел в ночь перед балом.

Троны, сделанные из костей вместо золота. Гуляки, чьи смеющиеся лица превратились в ухмыляющиеся черепа, кожа гнила и отслаивалась во время танца, их конечности неестественно изгибались с каждой стремительной строфой вальса. Холодные руки обвились вокруг его шеи сзади, шёпот, похожий на предсмертный вздох, в ухо: "Ты просил одного из нас сделать нечто достойное поклонения, не так ли? Похоже, она отвечает на твои молитвы".

Когда он проснулся, то чуть было не пошёл сказать матери, чтобы она всё это отменила. Почти рассказал ей о секретах, которые хранили Кэл, Сорен и Эли. Чуть было не отправился к Джерихо, чтобы спросить, что значит, если ему снятся сны, которые кажутся более реальными, чем часы бодрствования.

Вместо этого он приказал себе взять себя в руки. И пошёл поискать что-нибудь на завтрак.

* * *

ЭЛИАС

Элиас Лоч не спал в ночь перед балом.

Он не спал всю ночь, непрестанно молясь Мортем о силе, когда проскользнул в ванную комнату со своим кинжалом и прикусил свёрнутую рубашку, срезая умирающую, заражённую плоть со своей руки. Пока он перевязывал себя, избавлялся от улик, чистил свой кинжал и заползал обратно в постель. Когда он полез в свой рюкзак и вытащил не свою священную книгу, не свои чётки, а своё счастливое кольцо и цепочку к нему.

И на этот раз, когда он цеплялся за это кольцо и продолжал молиться, он молился не о силе, а о сдержанности. За способность держать свои эгоистичные желания при себе.

Он не заставит Сорен думать, что её дружбы недостаточно, что только её романтический интерес имеет для него ценность. Её дружба была лучшей, чёрт возьми, вещью в его жизни, и всё, что она дала ему сейчас, уже было больше, чем он заслуживал.

Кроме того... судя по состоянию его руки, по медленно распространяющейся слабости в теле, ему оставался месяц. Может быть, два.

Он не хотел усугублять ситуацию. Не сказал бы ей, что хочет большего только для того, чтобы покинуть её несколько недель спустя. Даже если каким-то чудом она могла бы захотеть...

Нет. Больше этого не будет.

Но всё же он держал это кольцо всю ночь. И всё ещё держал его, страдая от тяжести слов, которые он никогда не скажет, когда вошёл Симус, чтобы поднять их всех на завтрак.

* * *

СОРЕН

Сорен Никс — или Солейл Атлас, в зависимости от того, кого спросили, — не видела снов в ночь перед балом.

Она спала глубоко и по-настоящему, усталость предыдущего дня убила все мысли её тела о том, чтобы потревожить её сон. Когда она проснулась, то услышала, как Джерихо постучала в её дверь, напевая какую-то фестивальную песню и меняя слова, чтобы сказать Сорен, что она ленивее Финна, и ей нужно встать с постели, иначе она никогда не будет готова к балу, до которого оставалось ещё двенадцать часов.

Но даже после глубокого сна, даже с таким приятным пробуждением Сорен чувствовала себя... неправильно. Как будто часть её разума была перевёрнута с ног на голову, и каждая мысль выходила полусформированной, бессвязной и странно звучащей. Как будто в самой её сердцевине было что-то не так.

Но она всё ещё улыбалась, когда открывала дверь для Джерихо. И продолжала улыбаться, даже когда ей хотелось залезть в свой череп и перевернуть эту несоответствующую часть себя обратно, даже когда она так сильно хотела Элиаса, что почти отбросила осторожность и побежала искать его, чтобы заставить его сказать ей, что она всё ещё была собой, всё ещё в порядке, всё ещё здесь.

Вдохни, задержи дыхание, выдохни. Контролируй то, что можешь.

Она могла это контролировать. Ей просто нужно было дышать.

Вдохни.

Задержи дыхание.

Выдохни.

Давай покажем им, как выглядит Наследница.

ГЛАВА 35

СОРЕН

— Та да!

Чернота озарилась золотом, когда Сорен открыла глаза, столкнувшись с зеркалом, приставленным к её лицу, слишком близко, чтобы она могла видеть что-либо, кроме зелени своих глаз и крошечного мазка туши, капнувшего на переносицу. Духота гардеробной Джерихо давила ей на грудь, мешая дышать, отчего у неё кружилась голова.

Её глаза непроизвольно скрестились, и она попыталась моргнуть, чтобы вернуть их в нормальное состояние.

— Джерихо, мне нужно, чтобы ты сказала зеркалу дать мне небольшую передышку.

— Верно. Извини.

Джерихо сделала шаг назад, юбка зашуршала от движения, её улыбка была широкой и яркой. Её лицо красиво раскраснелось, губы блестели и переливались, на скулах были нарисованы крошечные розовые цветочки. Волосы были распущены, спадая идеальными локонами на спину, в прядях блестели частички, похожие на скрытые звёзды. И её платье... Боги, это платье.

Она выглядела как сад, которому придали форму — цветущую, элегантную, а не как грязь и дождевые черви. И более того, она светилась изнутри, возбуждение исходило от неё, как жар от костра, её туфли на каблуках нервно постукивали по полу.

Джерихо снова поднесла к ней зеркало.

— Та да! На этот раз по-настоящему.

Сердце Сорен гулко ударило до полной, внезапной остановки.

О, ржавая коса Мортем. Она выглядела... невероятно.

— Джерихо, — сказала она, восхищаясь тем, как её накрашенные красным губы смотрелись, образуя имя, острый, как кинжал, контур вокруг глаз, золотистый блеск на её щеках, носу и ключицах, как будто она была создана из солнечного луча, — ты упустила своё призвание.

Грудь Джерихо поднялась и опустилась в задумчивом вздохе.

— Я знаю.

Сорен осторожно коснулась одного из своих локонов, поворачивая голову, чтобы увидеть магию, сотворенную Джерихо — отчасти в переносном, отчасти в буквальном смысле. Она взяла две пряди её волос и заплела их в косу, образовав корону из волос вокруг головы с локонами, спадающими на спину между ними. Она спросила, какой любимый цветок Сорен — Сорен сказала ей розы, но она солгала. На самом деле она не любила цветы. Она просто знала кое-кого ещё, кто очень любил розы, и, кроме того, они хорошо подошли бы к её платью. Поэтому, используя свой дар, Джерихо вырастила миниатюрные розы и аккуратно вплела их в косу, увенчав Сорен красным и золотым.

Раздался лёгкий стук в дверь.

— Входи, Кэл! — одновременно позвали она и Джерихо, бросая друг на друга понимающие взгляды.

Но дверь открыл не Каллиас.

— Могу я присоединиться? — спросила королева Адриата.

Она была видением в фиолетовом, её собственные волосы представляли собой замысловатую конструкцию из косичек, заколотых на затылке, на макушке была вплетена диадема. На этот раз она не смотрела на Сорен как на незваную гостью или врага; вместо этого она смотрела на неё как на детскую игрушку, брошенную на обочине улицы, как на вещь, не на своём месте без дома. Вещь, из-за которой можно грустить, которую можно пожалеть.

Или что-то, чего нельзя упустить.

Она выпрямила шею, подняла подбородок и одарила королеву своей лучшей и самой острой улыбкой.

— Конечно. Мы как раз заканчивали.

— Вообще-то, мама, мне нужно пойти помочь Вону, — сказала Джерихо, бросив на Сорен извиняющийся взгляд. — Он всегда заканчивает тем, что надевает какую-нибудь деталь своего костюма невпопад, и я обещала, что буду рядом, чтобы предотвратить катастрофу, подобную прошлогодней.

На вопросительный взгляд Сорен она добавила:

— Была ситуация с обувью. Инцидент с чашей для пунша. Он не любит говорить об этом.

Мольба поднималась и опускалась из горла Сорен, какая-то глупая часть её доверяла явной опасности Джерихо, а не неопределенной угрозе Адриаты. Но у неё закончились оправдания, которые не казались подозрительными, несколько дней назад.

В этом и заключалась проблема долгой игры. Она использовала слишком много своих инструментов в самом начале, и теперь она столкнулась с последствиями.

Дверь за Джерихо закрылась, и остались только она и королева Атласа. Женщина, которая развязала войну, чтобы отомстить за свою дочь... и эта самая дочь, восставшая из мёртвых.

Ладони Сорен стали скользкими, и когда она попыталась ухватиться за подлокотники кресла, они немного соскользнули.

— Мне было интересно, когда ты, наконец, решишь поговорить со мной.

— Как и мне. Можно мне присесть?

— Это твой дворец, — пробормотала Сорен; но, когда Адриата продолжила смотреть на неё в ожидании, она вздохнула. — Да, я полагаю, что можешь.

Адриата села напротив Сорен, повернувшись под углом. Она долго изучала её, нахмурив брови, её бурный взгляд был дальше, чем Сорен когда-либо видела, чтобы человек путешествовал в своей собственной голове. Затем, так тихо, что она почти не расслышала:

— Ты умерла в ночь Бала Солёной воды в том году.

Холод пронзил позвоночник Сорен, как сосулька, вонзившаяся в кость.

Дым, крики и жуткий зов скрипки, поющей над хаосом, под управлением музыканта, который ещё не понял, почему все остальные перестали играть.

— Что? — прошептала она.

— Ты хотела подготовиться с Джерихо, а не с нами. Ты хотела, чтобы она сделала тебе прическу.

Тихое шмыганье заставило голову Адриаты качнуться, и она потерла висок, морщинки вокруг глаз стали более заметными, когда она, прищурившись, посмотрела в прошлое.

— Мы с твоим отцом были в бальном зале, когда раздались крики. Вы четверо ещё не прибыли, но все остальные пришли, и это было…

Люди, которые обычно отходили в сторону, когда она шла к ним, теперь бежали к ней, не обращая внимания, пиная ногами и толкая руками, ураган тел, паника и крики, так много криков, что её слух притупился, звеня эхом...

— Мама! Папа!

Сорен яростно затрясла головой, вытаскивая головную боль из глубины черепа — тупую, колотящуюся боль, как будто её сердце внезапно поместили в голову, и там не хватило места для обоих.

— Я этого не помню. Только огонь. И много шума.

— Шок может сотворить такое с человеком. Рамзес тоже мало что из этого помнит, — тон королевы подразумевал, что она не разделяла того же недуга.

Сорен не знала, что ею владело — может быть, дело было в том, что эта женщина действительно попыталась в кои-то веки. Может быть, потому что то, как Адриата смотрела на неё, заставило её заскучать по матери. Но она сказала:

— Королева Равенна не несёт ответственности за это нападение. Её отец был кровожадным тираном, и после его смерти она вернула всем его завоеванным королевствам их земли. И она предложила вам возмещение.

Адриата стиснула зубы.

— Рамзес уже рассказал тебе, что произошло потом. И даже если бы этого не произошло, нет никаких компенсаций, которые могли бы возместить потерю ребёнка. Моей дочери было всего девять. Она была яркой, умной и дикой, она разбивала сказочные сады во дворе и будила меня глубокой ночью, чтобы сказать, что видела русалок в океане, и она попадала в такое количество проклятых богами неприятностей, что я не спала по ночам, беспокоясь о том, как мы когда-нибудь воспитаем ее, чтобы она могла стать королевой, но она была... она... — Адриата осеклась.

Она склонила голову и развела руками в беспомощном горе.

— Ты была для меня всем. Все вы были. И если я не могла вернуть тебя, я собиралась убедиться, что кто-то заплатил за то, что они забрали у нас.

Сердце Сорен сжалось и ожесточилось одновременно.

— Никс заплатил достаточно.

Влажные глаза Адриаты метнулись к ней, обвиняющие, злые.

— Как ты можешь всё ещё любить их? Даже зная, что они сделали, даже зная, что они украли тебя?

Сорен твёрдо встретила её взгляд — не отступая, не съёживаясь. Она не была ни королевой, ни генералом, но здесь она была всем, что было у Никс. Их единственной защитницей.

Если они не смогли победить клинком и кровью, возможно, она смогла бы добиться некоторого прогресса, держа сердце в руках.

— У меня там семья, — прошептала она. — Сёстры. Мать. Друзья, за которых я сражалась и проливала кровь, друзья, которых я похоронила, друзья, которые погибли на клинках Атласа. Ты потеряла кого-то дорогого тебе из-за Никс. Я потеряла многих, кто был мне дорог, из-за тебя.

Адриата уставилась на неё, и она не могла прочитать выражение её лица. Не могла решить, была ли это ярость или безразличие, или она действительно слушала. Но Сорен всё равно продолжала настаивать, слова хлынули из неё лавиной, заглушая все остальные намерения.

— Ты видишь это?

Она откинула волосы в сторону, чтобы показать Адриате свою траурную косу, в которую всё ещё был вплетен окровавленный кусочек туники Джиры.

— Это никсианский обычай. Когда мы заканчиваем обучение, мы выбираем боевых товарищей-партнёров, чтобы взять с собой на поле боя, наши запасные щиты и мечи.

— Мы знаем. Вы даёте друг другу клятвы.

Сердце Сорен запульсировало от нежности и боли, вспомнив сердитые слова, выплюнутые сквозь стиснутые зубы, когда они с Элиасом слишком рано дали свои клятвы, ещё до того, как был собран прах их боевых товарищей; затем снова, недели спустя, после их третьей совместной битвы. Тёмная комната, тихие перешептывания, перевязывание ран друг друга, повторение своих клятв, и на этот раз они имели в виду именно это. То, как он смотрел на неё той ночью...

— Да, — сказала она. — И когда кто-то умирает, мы берем часть одежды, которая была на нём, и вплетаем её в наши волосы. Мы никогда не позволяем расплетать их.

Взгляд Адриаты снова метнулся к её косе. Пришло понимание.

— Я ношу это во имя Джиры, — тихо сказала Сорен, — которая была другой половиной меня, убитой клинком Каллиаса Атласа в спину. И когда мой новый боевой товарищ умрёт от укуса Гадюки в руку, я вплету вторую.

Между ними повисла натянутая тишина — две скорби, воюющие и сталкивающиеся друг с другом, одна вызвана последствиями другой.

— Никс заплатил достаточно, — повторила Сорен, её голос был хриплым из-за комка, который она, казалось, не могла проглотить. — Я знаю. Я помогла это оплатить.

Адриата снова отвела взгляд, у неё перехватило горло, в глазах появились серебристые круги.

— Если бы я знала, что ты там...

— Это не должно было иметь значения. Один человек никогда не стоит жизней сотен. Независимо от того, как сильно ты его любила. Независимо от того, как сильно ты в нём нуждалась.

Адриата сжала челюсть и встала, вздрогнув, глядя на неё сверху вниз, без всякой жалости.

— Кажется, я припоминаю, что ты пыталась отомстить Каллиасу, когда он впервые нашёл тебя.

Лицо Сорен горело под её макияжем.

— Это было не совсем то, что произошло.

— Даже так. Ты не мать. Это совершенно другое горе.

Сорен так сильно стиснула челюсть, что у неё заболели зубы.

— Любовь не знает разницы между потерями, Ваше Высочество. И неважно, кого я потеряла, я бы не стала вымещать своё горе на невинных людях, которые не смогли выбрать своего короля. Или свою королеву.

Она понятия не имела, было ли это правдой. Понятия не имела, что она будет делать, когда Элиас испустит свой последний вздох. Но Адриата не стала оспаривать это, и когда она выходила, она казалась глубоко задумавшейся. Хорошая это была мысль или плохая, Сорен понятия не имела.

Но это стоит отложить на потом. Теперь пришло время для бала.

ГЛАВА 36

ЭЛИАС

Элиас просто хотел, чтобы эта ночь поскорее закончилась.

Его ноги болели, но не от танцев; он стоял у дальней правой двери бального зала, тихая маленькая Алия была рядом с ним, они вдвоём наблюдали, как сотни людей просачивались внутрь в калейдоскопе цветов, драгоценностей и великолепия. Чрезмерные реверансы и поклоны вызывали у него желание подойти и насильно заставить их стоять прямо.

Он никогда не видел столько назойливости в одном месте.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты видишь что-то подозрительное, чтобы я мог пойти арестовать кого-нибудь и убраться отсюда, — пробормотал он Алии.

Она выдавила слабую улыбку, но покачала головой, извиняющимся жестом пожав плечами, золотые пуговицы на её форменной одежде цвета морской волны поблескивали, искрящийся свет люстры играл на её смуглой коже. Она была накрашена гораздо проще, чем остальные, её тёмные, фактурные волосы были собраны в низкий хвост, а её единственным макияжем было немного подводки вокруг тёмных глаз. Если бы он не видел её в тренировочном зале, тщательно потрошащей тренировочный манекен с бесшумной, смертоносной точностью, он бы подумал, что она безобидна.

Симус попросил её помочь в расследовании именно по этой причине: её милое лицо с широко открытыми глазами позволяло легко собирать информацию, не вызывая подозрений в её намерениях. И как бы Элиасу ни хотелось ненавидеть каждого человека в этом дворце, Алия была чертовски славной. В то утро она приготовила печенье для всего гарнизона, потому что все они измотались, пытаясь подготовиться к балу и последующему фестивалю. Она нашла новые шнурки для ботинок Элиаса, когда он испортил первые, выбираясь по грязи из очередной осквернённой могилы. И она очень серьёзно относилась к защите Сорен, за что он был ей благодарен. Очевидно, ему нравилось, когда он был тем, кто охранял спину Сорен, но, как ни странно, если это не мог быть он, то, по крайней мере, он доверял Алии сохранность её жизни.

Во всяком случае, больше, чем другим; больше, чем тем, кто шепчет о битве при Дельфине с возрастающей горечью, их голоса пропитывают имя Сорен Атлас подозрением, те, кто начинает думать, что она перенаправляет информацию своим "похитителям", чтобы помочь в военных действиях.

Они были неправы, но достаточно близки к тому, чтобы быть правыми, что это не помогло бы делу, если бы Сорен была поймана на основании этого обвинения.

И всё же...

— Многие из никсианских солдат, атаковавших Дельфин, носили на запястьях плетёные шнуры, — он слышал, как Симус говорил Каллиасу приглушённым голосом. — Мы предполагаем, что это было символом их обычая заплетать траурные косы. И они выкрикивали её никсианское имя. Выкрикивали его как боевой клич.

Каллиас выругался.

— Они превращают её в мученицу.

— Армия захватила одну из них, ненадолго, прежде чем она умерла от полученных травм. Сказала, что её зовут Лили, она подруга Сорен, и они возьмут каждую рану, которую мы ей нанесли, и увеличат её в десятки раз. Что мы совершили нашу последнюю ошибку, когда забрали её.

Сердце Элиаса сжалось при воспоминании об этом так же сильно, как и тогда, когда он впервые услышал это, гордость, горе и тоска по дому болезненно поднимались в его животе.

Их рота вернула Дельфин обратно. Джейкоб, Варран, Лили, Ракель, Фригг... все они. И они сделали это во имя Сорен, ради своей принцессы, своей подруги.

Известие о смерти Лили снова лишило его сна, он вспоминал её дразнящую улыбку, её постоянные подколы и флирт со всеми в их компании, ярость, с которой она защищала своих друзей. Он будет скучать по ней... И, боги, он даже не хотел думать о том, как Ракель справлялась. Сначала её сестра, затем боевой товарищ, и на этот раз некому вытащить её из этой дыры...

Она была достаточно сильна, чтобы справится самостоятельно, он знал это. Но останется ли она сама собой или нет — это совсем другой вопрос. Он надеялся, что она это сделает — и что, когда настанет время Сорен пройти через то же самое, верность Ракель своей покойной сестре подтолкнёт её помочь Сорен пережить эту потерю. Что кто-то будет рядом, будет прикрывать её, когда он уже не сможет.

Словно в ответ на эту мысль его плечо резко и внезапно запульсировало, покалывание болезненного жара поползло вверх и вниз по руке. Борясь с дрожью, он изменил свою позу, схватившись за локоть, поддерживая его, поскольку его рука онемела. Эти странные приступы покалывания становились всё хуже и распространялись. На прошлой неделе они были изолированы у самой раны. Теперь покалывало от кончиков пальцев до ключицы.

Им пора было уходить. Он должен был сказать Сорен правду, что у них не было времени. У него не было времени.

После бала, когда он проводит её обратно в комнату, у них состоится этот разговор. Как бы сильно он ни ненавидел это, как бы сильно это не разбивало ему сердце. Даже мысль о том, чтобы оставить Сорен, копала яму в его кишках, из которой он не мог надеяться выбраться.

Сам того не желая, он вправду начал надеяться, что Мортем даровала ему милосердие, что Сорен сможет сотворить чудо, не имея ничего, кроме чистой упрямой воли. Но если Мортем хотела, чтобы он попал в её царство, у него не было другого выбора, кроме как принять её приглашение.

Он знал, куда идёт. Он не боялся. Беспокоился за Сорен, да. Уже оплакивал годы, которых у них никогда не будет, да. Но не боялся.

Музыка затихла, и тихие, приближающиеся шаги позади него вырвали его из раздумий. Он стоял прямо, изо всех сил стараясь выглядеть охранником, который действительно заботится о своей работе.

Каллиас прошёл первым, его костюм был предсказуемо голубым, волосы собраны в аккуратный пучок. За ним с важным видом шествовал Финн, который поистине потрудился надеть что-то соответствующее принцу вместо того рваного свитера, на который Сорен любила жаловаться; затем Джерихо и Вон, первая выглядела как видение, созданное самой Анимой, второй выглядел... усталым. Он улыбнулся, демонстрируя свою жену лёгким поворотом и наклоном, но Элиас заметил капельку пота, стекающую по его лбу лишь от этого простого движения. Джерихо положила руку на поясницу своего мужа, когда они отходили — твёрдо, осторожно, как будто она была готова подхватить его, если он начнёт падать.

— Кх-кх.

Уголок рта Элиаса приподнялся; он знал этот голос.

— Привет, Принцесса.

— Привет, Эли.

О, боги, он уже слышал кокетливую ухмылку в её голосе. На ней должно быть, надето что-нибудь красивое.

— Ты не собираешься повернуться?

— Сегодня моя работа — следить за залом, Принцесса. Не за вами.

Теперь ухмылка превратилась в надутую губу.

— Ты ранишь мои чувства.

— О, мои извинения. Я и не знал, что у они у вас есть.

За её фырканьем последовало прикосновение юбок к его ноге. Сначала он увидел огненные кудри, потом розы, потом...

Ох.

Ох, преисподняя.

При виде её у Элиаса перехватило дыхание. В волосах у неё были розы — цветок Мортем, который вряд ли приветствуется здесь, в Атласе. Её макияж был свирепым и резким, изображая её воином даже в наряде — клинком, прекрасным и пронзающим. И её платье.

Золотое, как в день их знакомства, сотканное из какого-то странного материала, для которого у него не было названия, с цветочным тиснением по всему платью. Он никогда не видел её в чём-то невыносимо элегантном, без рукавов, с юбкой, которая плавно ниспадала до пола, с обнажёнными плечами и ключицами, демонстрируя каждую веснушку и шрам, украшавшие её тело. Её глаза блестели. Её осанка была жёсткой. Она выглядела готовой завоевать королевство голыми руками.

Она была не просто принцессой. Она была силой, видением, новорожденной богиней во всей её красе. Она разрушала всю его жизнь этим платьем, и, боги, он никогда не хотел, чтобы она останавливалась.

Её ухмылка, самодовольная и знающая, смягчилась, когда она встретилась с его взглядом. Колени угрожали подкоситься, склонить его перед ней, он встретил её взгляд, понятия не имея, что она видит на его лице, понятия не имея, какие истины он открывает своими глазами.

"Для тебя, осёл", — говорил её взгляд.

Всё ещё с ним. Всё ещё сражаясь. Всё ещё она.

Проглотив ком в горле и все проклятые богами глупости, которые он хотел сказать, он положил руку на грудь. Молчаливый салют. "Спасибо тебе, умница".

Она послала ему насмешливый, игривый поцелуй, а затем направилась вслед за остальными членами семьи Атлас.

Алия сильно ударила его рукой по пояснице.

— Дыши, Эли.

Он повиновался ей, втягивая воздух так быстро, что это причиняло боль, стеснение в груди лишь усилилось, когда он увидел, как его дерзкая, красивая боевая напарница обняла Финна за плечи, притворно смеясь над какой-то шуткой, которую рассказывал Каллиас. То, что казалось ему маленькой вечностью, было всего лишь секундой для всех, кто не попал в поле зрения Сорен.

— Спасибо, — прохрипел он Алии. — Она просто... такая чертовски раздражающая.

Алия добродушно улыбнулась, и он понял, что она ни на секунду на это не купилась.

— Конечно.

Сдержанность, сдержанность, сдержанность. Это была его новая мантра. Это была его новая, проклятая богами, жизненная философия.

Теперь, когда прибыли члены королевской семьи, бал начался всерьёз, музыка стала почти невыносимой, люди начали танцевать. Час полз на прихрамывающих ногах, каждая секунда тащила его за собой, а Элиас всё ещё не мог отдышаться. Он только начал приходить в себя и вспоминать, что должен был следить за каждым, кто подозрительно походил на кукловода мёртвых тел, когда Сорен пробилась обратно сквозь толпу, потная и улыбающаяся, её глаза сверкали вызовом, который, как он уже знал, доставит ему кучу неприятностей.

— Потанцуй со мной.

Она подошла к нему, протянув руку и приподняв подбородок.

Элиас на мгновение запнулся.

— Эм... простите меня, Ваше Высочество?

— Ты слышал меня, осёл.

Адреналин взметнулся в его крови от её громкого, настойчивого использования их личной шутки. Это казалось таким неуместным в этом дворце, в этом зале, в этой толпе. Но никто, казалось, не обращал внимания; даже Алия на мгновение оставила свой пост, чтобы потанцевать с Симусом, сообщив ему последние новости о том, что они собрали, а это было ровно ничего.

— Сорен, — произнёс он шепотом, который едва различался среди инструментов и болтовни гостей, — это не очень хорошая идея.

— Да ладно, Каллиас танцует с каждым охранником, — простонала она, указывая на толпу, где Каллиас действительно танцевал с одной из женщин, с которыми Элиас делил смену караула, смеясь и болтая с ней, прежде чем партнерша поменялась, и одна из других охранников протиснулась на оставленное место, в то время как группа ждала своей очереди сразу за ней.

— Я уже танцевала с половиной из них. Разницу никто не заметит.

Элиас нахмурился.

— Почему они все так сходят с ума из-за него? Он не такой уж красивый.

Один взгляд на ухмылку Сорен сказал ему, что он совершил ошибку.

— Ты, что, ревнуешь?

— Ни на одну проклятую богами секунду.

Он предпочел бы умереть прямо сейчас, чем танцевать с кем-либо ещё в этом бальном зале.

— Тогда ты можешь пойти и пригласить его на танец, если чувствуешь себя таким обделённым.

Элиас вздохнул.

— Ты не собираешься отпустить это, не так ли?

— Нет, сэр, — она ещё раз протянула руку. — Потанцуй со мной. Это приказ твоей принцессы.

Он бросил на неё взгляд.

— Пожалуйста, — добавила она так тихо, что его сердце дрогнуло.

Прежде чем он осознал, что делает, он вложил свою руку в её, и она потащила его на ужасное поле битвы, которое некоторые люди называют танцполом.

Только когда они оказались в самой гуще событий, ему в голову пришла внезапная, ужасающая мысль. Он упёрся каблуками в скользкий пол, его ботинки заскрипели, заставляя Сорен остановиться и игнорируя шум протеста.

— Я не знаю никаких танцев Атласа.

— Я тоже не знаю. Кого это волнует?

— Думаю, что всё проклятое Мортем население Атласа будет очень взволновано, когда мы станцуем никсианский вальс посреди их бала!

— Это не всё население, ты абсолютная королева драмы, — вздохнула Сорен, слишком пресыщенная капризом, который мог бы стать причиной провала всего её плана.

— Не будь такой умницей.

— Я умница во всём.

Она задумалась на мгновение, а затем ухмыльнулась той злобной улыбкой, которая обычно говорила ему, что они вот-вот затеют драку.

— Мы просто будем импровизировать.

— Это определённо не одна из тех вещей, которыми ты можешь управлять...

— Спорим, — просто сказала она.

Боги, не похоже, чтобы у него был выбор.

Музыка изменилась, и она поправила хватку на его руке, скользнув рукой вокруг него, притягивая его ближе с нежным нажимом на спину — более медленная песня, любовное бормотание скрипки, виолончели и фортепиано, от которого у него по спине побежали мурашки. Или, может быть, это было из-за того, как её пальцы прижимались к нему, ободряющие, смелые.

— Эй, — прошептала она. — Смотри на меня. Не на них, на меня.

— Они узнают, — выдохнул он, но она покачала головой, пальцами сильнее прижалась к его спине, как будто пыталась удержать его вместе.

— Они не узнают ничего такого, чего я не хочу, чтобы они знали. И прямо сейчас я хочу потанцевать со своим ослом-боевым-товарищем, потому что, если мне придётся слушать, как ещё один из этих людей разглагольствует о том, как поэтично, что меня объявляют наследницей в годовщину моей смерти, меня стошнит прямо на это платье, и Джерихо будет слишком зла на меня, чтобы продолжать помогать мне придумать, как достать тебе противоядие.

— Ты рассказала Джерихо?

— Сейчас это не важно.

Она взяла его за подбородок большим и указательным пальцами, заставляя посмотреть ей в глаза. Она улыбнулась ему, в уголках её глаз появились морщинки.

— Только ты и я. Следуй моему примеру.

Жар затопил его внутренности, и он надеялся, что она не сможет увидеть, как расцвели его щёки. Сдержанность, сдержанность, сдержанность. Он почтительно держал руку высоко на её спине, но не настолько высоко, чтобы коснуться обнажённой кожи. Сдержанность, ты, проклятый Мортем ублюдок.

И они начали танцевать. Сорен двигалась уверенно, какой она была во всём, и, как всегда, старалась не отставать. Всякий раз, когда он начинал сбиваться с ритма или пропускал реплику, она похлопывала его по спине, наклоняла голову или сжимала его руку — безмолвные сигналы, указывающие ему, что делать. Вскоре они нашли свой ритм, пока ей больше не пришлось вести, пока они не стали двигаться в идеальном тандеме.

— Вот так, — голос Сорен был тёплым от гордости и озорства. — Видишь, всё не так уж плохо.

— Когда мы вернёмся домой, — сказал он ей на ухо, — напомни мне надрать тебе задницу за то, что ты заставила меня это сделать.

— О, пожалуйста. Тебе весело. И ты выглядишь очень красиво в этой нелепой униформе.

Она отпустила его руку и игриво потянула за воротник, и он мягко оттолкнул её.

— Я чувствую себя набитым чучелом.

Сорен разразилась смехом, фыркающим, недостойным смехом, который он так любил.

— Боги, ты смешон.

Её рука скользнула с его воротника на затылок, играя с волосами на затылке, и каждый дюйм его тела воспламенился. Его сердце колотилось с такой силой, что он был почти уверен, что сломано ребро. Что-то определённо произошло, потому что внезапно сдержанность стала последним, о чём он думал.

Её рука на его шее, и её ухмылка с морщинками на носу, и эти розы в её волосах... что-то щёлкнуло внутри него, заливая его расплавленной сталью. Делая его храбрым. Делая его вызывающим. Превращая его во что-то новое.

— Я должен тебе кое-что сказать, — прохрипел он, и она закатила глаза.

— Тогда скажи это, осёл. Нет необходимости объявлять об этом.

Он даже не смог сообразить надлежащее "умница" в ответ. Не с эмоциями, угрожающими выплеснуться из него лавиной, от которой он, возможно, никогда не сможет освободиться.

Если он признается в этом здесь, сейчас, пути назад не будет. Но, может быть, это было и правильно.

— Я люблю тебя, — прохрипел он.

Она закатила глаза.

— Да, я знаю. Я тоже тебя люблю. Была ли действительно необходима драматическая пауза?

— Нет, я не имею в виду... Я имею в виду, я имею в виду и это тоже. Но это не... Я пытаюсь сказать, что я...

О, боги, он пробормотал это. Как ему объяснить, что то, что он чувствовал, было не просто любовью, не просто чем-то, это было что-то настолько опустошительное, что пугало его, что он не спал несколько ночей, думая, как он собирается выдавить это из себя? Как, во имя Мортем, он собирался смириться с тем, что она не хочет его таким же образом?

Как ему сказать это так, чтобы она не подумала, что он недоволен её дружбой, не заставив её думать, что он считает, что заслуживает большего, чем то, что она уже дала ему? То, что они уже разделили, было самым дорогим, что у него было, и если она никогда не уступала ему ни на дюйм, она уже дала больше, чем он заслуживал. Но игнорирование его чувств к ней медленно убивало его, более мягкий вид яда, худший вид, и он не мог вынести этого ни секундой дольше.

Но, прежде чем он смог попробовать ещё раз, прежде чем он смог даже начать подбирать слова, музыка снова изменилась. И что-то изменилось в глазах Сорен.

Озорство исчезло. Её усмешка исчезла. Её лицо потемнело, потускнело, как затмеваемая луна. Она убрала руку с его шеи.

Тревожные колокольчики зазвенели в его голове, и он отпустил её другую руку и талию, чтобы схватить её за плечи.

— Сорен?

Она резко отстранилась от него, как будто его прикосновение обожгло её.

— Я должна... мне нужно выпить, — сказала она тоном мечтательницы, отстранено, что напугало его.

— Сорен, — прошипел он, но она уже уходила, отдаляясь от него, и под обеспокоенным взглядом ближайшей пары танцоров он пришёл в себя. Надежно задвинув на место этот шлюз внутри себя.

У нас будет время разобраться со всем этим позже. Только что началось что-то плохое, и он не знал, что, и Сорен не могла позволить ему отвлекаться подобным образом.

Он не мог преследовать её. Не здесь, не с таким количеством глаз. Но он мог следовать за ней — осторожно, на разумном расстоянии.

Так он и сделал, ориентируясь в толпе в неторопливом, но сосредоточенном темпе. Но даже когда этот шлюз был плотно захлопнут, сдерживая этот ужасающий прилив чувств, кусочки просачивались наружу — боль, которая не имела ничего общего с раной на его руке.

ГЛАВА 37

СОРЕН

Она была настоящей и ненастоящей. Здесь и не здесь. Живой и мёртвой.

Она не могла вспомнить своё имя.

Элиас сказал это, он только что сказал это, но её разум был потерян в море, и её кровь была не того цвета, и её тело отделялось от неё, её душа отрывалась от своего земного якоря, и ничто не имело смысла, и никого не было там, где они должны были быть и всё было неправильно, неправильно, неправильно.

Почему она не могла вспомнить своё имя?

Эта музыка заиграла, и что-то... включилось. Или выключилось. Что-то изменилось, потому что...

— Эй!

Руки опустились на её плечи, встряхивая её, и она моргнула, обнаружив перед собой сияющее бородатое лицо Каллиаса. Размытый по краям и раскачивающийся из стороны в сторону, но всё ещё Каллиас. То ли это он покачивался, то ли у неё просто кружилась голова...

— Похоже, ты всё-таки нашла себе пару на бал, да?

— Что?

Боги, она даже не чувствовала своего языка.

— Я видел тебя и Эли. Он хороший, насколько я могу судить. Невероятная трудовая этика, клянусь, он никогда не спит. Я... Эй, ты в порядке? Ты выглядишь так, будто тебя вот-вот стошнит.

Его руки превратились из цепких в крепкие, озабоченность окрасила его глаза в оттенки зелёного цвета морского стекла. Морское стекло? Что там в глубине?

— Ты много выпила?

Может быть. Может быть. Она надеялась, что именно так и было.

— Я знаю эту песню, — выдохнула она, и его руки крепче сжали её.

— Что? Солейл. Ты меня немного пугаешь. Давай присядем, хорошо? Джер! Где Джерихо, может кто-нибудь...

Она закрыла глаза на быстро вращающийся мир. Каждая частичка её тела онемела и загудела, звук в голове был похож на рёв, на хлопки, на...

Огонь.

Солейл поёрзала на стуле, не сводя глаз с камина перед собой, нетерпение плясало в её пальцах, когда сестра дергала её за волосы.

— Джерихо, поторопись, мы уже опаздываем!

— Я делаю так быстро, как только могу, Лея. Было бы лучше, если бы ты перестала так суетиться!

— Это помогает при вытягивании.

— Нет, это только заставляет мои пальцы тянуть сильнее. А теперь сиди спокойно, или я позову Кэла и заставлю его делать это вместо себя, а ты знаешь, какой он ужасный. Он утыкает твою голову булавками, и на этом всё закончится.

Солейл нахмурилась, откинувшись на спинку стула.

— Все хорошие танцы закончатся, когда мы туда доберёмся.

— Сосчитай до пяти.

— Что?

— Сосчитай до пяти, — повторила Джерихо. — И веди себя смирно, пока ты этим занимаешься!

Солейл зажмурила глаза, крепко скрестив руки на груди, желая, чтобы её рукава не были такими длинными. Ей становилось слишком жарко перед камином.

— Один... два... три... четыре... пять.

— Вот! — Джерихо оторвала руки от её головы. — Всё сделано!

— По-моему, выглядит идеально, — раздался голос от двери, и две сестры одновременно повернулись.

Лицо Джерихо озарилось едва сдерживаемой любовью, Солейл взвизгнула, соскакивая со стула.

— Привет, Вон!

Она подбежала к другу своей сестры и крепко обняла его.

— Я не знала, что ты придёшь!

— Твоя сестра пригласила меня.

Глаза Вона остановились на Джерихо, улыбка на его лице была мягче, чем любимая подушка Солейл.

— Привет, Принцесса. Ты выглядишь... очень мило.

Глаза Джерихо горели тайнами, и она скрестила руки на груди, её розовое шифоновое платье колыхалось от движения.

— И вам привет, сэр. И я выгляжу гораздо лучше, чем просто мило.

— Ничего страшного, если ты хочешь снова поцеловать её, — предложила Солейл. — Я никому не скажу.

— Тише!

Джерихо застонала, но она прикусила губу, чтобы сдержать улыбку, когда посмотрела на Вона, который слегка побледнел.

— Она видела нас на лестнице на прошлой неделе. Всё в порядке. Она знает, как сохранить секрет, когда должным образом мотивирована.

Солейл торжественно кивнула.

— Она платит мне за то, чтобы я держала рот на замке.

Джерихо легонько шлепнула её по затылку, и Вон немного расслабился, присев на корточки до уровня Солейл. Он приподнял её подбородок пальцем и подмигнул ей.

— Я ценю ваше благоразумие, Принцесса.

Она хихикнула, даря ему идеальный реверанс.

— Конечно, мистер Вон.

— Хорошо, ты, — Джерихо повела её к двери. — Дай мне и мистеру Вону минутку побыть наедине, если ты не возражаешь.

Солейл нахмурилась.

— Если ты настаиваешь.

Она оставила свою сестру и её секрет позади, весь путь волоча ноги, наполовину надеясь, что Финн выскочит, чтобы прогуляться с ней. Она знала, что он ещё не выходил из своей комнаты. Но никто не пришел; коридор был совершенно пуст, все уже собрались в бальном зале.

Солейл нашла дорогу в бальный зал одна, её крошечные каблучки цокали по полу. Она развернулась раз или два по пути, просто чтобы проверить поворот юбки, довольная тем, что всё прошло с блеском.

Ей потребовались обе руки, чтобы открыть дверь в бальный зал — служители, должно быть, уже ушли внутрь, но это было нормально. Ей нравилось бросаться на них, это заставляло её чувствовать себя сильной. Как будто она была почти готова присоединиться к урокам фехтования Каллиаса с дядей Ривером, хотя она всё ещё была "маленькой для своего возраста".

Как она и боялась, все уже танцевали, и абсолютно никто не обращал внимания на вход, а это означало, что там не было никого, кто бы охал и ахал при виде её вертящейся юбки. Надув губы, Солейл позволила дверям закрыться за ней, ища хоть какие-нибудь признаки присутствия своей семьи.

Гости кружились по танцполу, юбки трепетали, как крылья бабочки, галстуки сидели на шее, как гнездящиеся птицы. Музыка была главнейшей, чем её инструменты, и так хорошо заполняла комнату, что Солейл почти могла её чувствовать — гимн Атласа, песню, которую она слышала на каждом мероприятии, на каждом празднике.

Её семья, видимо, не очень-то хотела, чтобы её видели. Джерихо, конечно, отсутствовала, и, похоже, Финн и Каллиас тоже ещё не прибыли. Но ей показалось, что она мельком увидела своих маму и папу, танцующих у дальних дверей напротив неё. Она, конечно, слышала их, оба смеялись так громко, что даже музыка не могла этого скрыть.

Она была на полпути через бальный зал, когда раздались крики.

— Огонь! Огонь!

Затем бал превратился в паническое бегство — дым, крики и жуткий призыв скрипки, напевающей над хаосом в руках музыканта, который ещё не понял, почему все остальные перестали играть.

Паника на мгновение заставила Солейл застыть на месте, её ноги приросли к полу, она смотрела, как люди бросились к дверям, как музыканты, наконец, убежали, как огонь пополз вверх по шторам в задней части комнаты, разъедая стены и обшивку. Затем, с толчком, как будто её толкнули в спину, она побежала в том направлении, где видела своих родителей.

Люди, которые обычно расступались, когда она шла к ним, теперь бежали к ней, не обращая внимания на то, кто она такая, пиная ногами и толкая руками, ураган тел, паника и крики, так много криков, что её слух притупился, звеня эхом...

— Мама! Папа!

Она пригнулась, свернулась в клубок, закрыла голову руками и завыла так громко, как только могла. Но она только усиливала какофонию, её крики смешивались с сотнями других, родители искали своих детей, сёстры — братьев, партнёры — партнёрш.

К тому времени, когда она снова подняла глаза, бальный зал был пуст, двери закрыты — осталось всего несколько человек, лежащих ничком на полу, никто из них не двигался.

Тихий всхлип вырвался из горла Солейл, и она набрала в грудь воздуха, чтобы закричать снова, но из горла вырвался только дым, вместо этого её крик превратился в кашель, резкий, причиняющий боль.

Она обернулась и обнаружила, что огонь распространился, пожирая теперь всю стену, быстро перебираясь на другие, пробираясь к дверям, спускаясь на пол.

Она была близка к тому, чтобы оказаться в ловушке.

— Нет!

Она вскочила и бросилась к двери, самой дальней от огня, её маленькое сердечко колотилось в груди, неконтролируемые рыдания уже сотрясали её тело. Она схватилась за ручки и потянула.

Ничего.

Нет, нет, о нет, нет, нет...

Солейл дёргала снова и снова, её слёзы подступили всерьёз, панические рыдания лишили её чистого дыхания, которое у неё осталось. За ней, вокруг неё стало собираться тепло — совсем не то, что от камина, совсем не то, что от печей на кухне. Это был голодный зной, яростный зной, и он приближался к ней.

— Пожалуйста! Кто-нибудь, помогите, я не могу... я не могу отодвинуть дверь, пожалуйста...

Она кричала, пока её голос не затих, кричала до тех пор, пока из её израненного горла не вырвалось ничего, кроме бледной имитации кваканья.

— Помогите!

Но никто не помог. Никто не пришел.

Она прижалась лбом к двери, истерические слёзы текли по её щекам, капая на юбки, и она рыдала в неподвижное дерево, которое раньше заставляло её чувствовать себя такой сильной. Теперь это лишь говорило ей о её слабости. Теперь это поймало её в ловушку.

Кто-то запер её внутри.

— Мама! Папа!

Ничего.

— Каллиас! Джерихо!

Ничего.

Ничего.

В её груди зародился последний крик — последняя попытка, её безошибочная, её единственная уверенность.

— Финн! — закричала она во всё горло, изо всех сил, изо всех сил. — Финн, я здесь! Пожалуйста, пожалуйста, найди меня, пожалуйста, найди меня, Финн, я здесь, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Если её и собирались найти, то это сделал бы Финн. Он никогда не позволял ей долго прятаться и всегда приходил, когда она звала. Всегда.

Но не в этот раз. На этот раз дверь не открылась.

Она уткнулась лицом в дерево и стала ждать, когда огонь найдёт её.

Солейл резко очнулась с хриплым, полным ужаса криком.

Руки были обернуты вокруг неё — Каллиас. Она слышала, как он где-то над её головой кричал кому-то, чтобы позвали целителя, кричал, чтобы кто-нибудь нашёл Джерихо.

Она и Вон всё ещё в зале? О, боги, кто-нибудь добрался до них до пожара? А где был Финн, где он был…

— Финн? — она всхлипнула, и над ней появилось лицо Каллиаса — постаревшее, странное, не то же самое, но определенно её Кэл.

— Солейл, всё в порядке, — успокаивал он. — Ты в порядке, ты просто упала в обморок...

— Где Финн? — потребовала она, сжимая его руки в своих, её голос дрожал. Если бы они не вытащили его вовремя... — Финн?

Поблизости послышались шаги, и Финн так тяжело приземлился рядом с ней, что она услышала, как его колени ударились об пол, и затормозил, пока не оказался прямо рядом с ней. Он схватил её лицо и повернул к себе, выражение его лица было настойчивым, глаза горели, пытаясь понять, что было не так. Он тоже выглядел по-другому. Старше, слишком стар, но это был он, она знала, что это был...

— В чём дело? — потребовал он, убирая прядь волос с её лица, обхватив её голову обеими руками. — Сорен, что случилось?

Сорен?

— Почему ты меня так называешь? — огрызнулась она — боги, всё было так туманно, она закрыла глаза от огня и проснулась от этого кошмара. — Финн, ты в порядке? Они потушили огонь?

Лицо Финна вытянулось, и он поднял глаза, встретившись взглядом с Кэлом поверх её головы.

— Солейл? — сказал он, как будто это был вопрос, как будто он не был уверен.

— Очевидно! Финн, где все? Почему мы вернулись внутрь, мы должны выбраться!

— С ней всё в порядке?

Другой голос присоединился к неистовой болтовне над её головой, и появилось лицо — темноволосый охранник, его глаза были чёрными, как сурьма, которую любила носить Джерихо, и выглядел он таким же обеспокоенным, как и Финн. Он потянулся к её лицу.

— Что случилось?

— Кто ты такой?

Это вышло шатко, неловко, совсем не так, как должно звучать у принцессы.

— Не прикасайся ко мне, пожалуйста... Кэл...

Она извернулась, пряча лицо на груди Кэла, дрожа так сильно, что чувствовала, как стучат её зубы, а в животе хлюпает, как корабль, подброшенный штормом. Она не хотела болеть — она ненавидела быть больной.

Кэл рукой накрыл её затылок, нежно поглаживая волосы, что-то бормоча ей на ухо, пока её дрожь не утихла. И как только её дрожь прекратилась, она почувствовала его; его руки дрожали у её головы.

— Эли, — сказал он, — сходи за моими родителями. И найди Джерихо... сейчас же. Мне всё равно, что она делает, приведи её сюда, — пауза, затем Кэл рявкнул: — Эли, я сказал сейчас же! Двигайся!

Когда она снова подняла глаза, охранник исчез — и на неё уставились.

— Кэл, мы должны отвести её в комнату, — сказал Финн.

Солейл протянула ему руку, и он взял её, хотя и смотрел на неё, нахмурив брови, как будто это его смущало, как будто с ней было что-то не так. Ей это не понравилось. Ни капельки.

— Финн, — в отчаянии сказала она, — что происходит? Почему все смотрят на меня? Где ты был?

Глаза Финна метнулись к ней, широко распахнулись, и его челюсть сжалась. Как будто было что-то, что он хотел сказать, но не мог. Он крепко сжал её руку, одарив её улыбкой, которая выглядела почти правильно, почти была похожа на него. Но это было слишком мало и слишком печально.

— Ты в порядке, — сказал он. — Эй, послушай меня. Всё в порядке. Прости, что меня там не было, но сейчас я здесь, хорошо? Я здесь. И я не собираюсь уходить.

Остатки рыданий вырвались из неё, и она высвободилась из объятий Кэла и переползла в его объятия, уткнувшись лицом в его плечо. Через секунду, показавшуюся вечностью, Финн обхватил её руками в сокрушительном объятии, от которого было почти больно.

— Я сейчас здесь, — задыхался он, уткнувшись в её волосы. — Я прямо здесь.

— Огонь потушен? — прошептала она.

Он глубоко вздохнул, неуверенно смеясь.

— О, да, малышка. Огонь давно потушен, поверь мне.

ГЛАВА 38

СОРЕН

Ей потребовалось два часа, чтобы вспомнить своё имя. Два часа в её голове существовала только Солейл. Два часа, когда она требовала ответов и не получала их. Лишь обеспокоенный шепот, которым обменивались её родители, братья и Вон. Два часа, пока Элиас был бог знает где, думая бог знает что о том, что с ней случилось.

Будь она проклята Мортем, она посмотрела ему в лицо и спросила, кто он такой.

Она должна была найти его, и как можно скорее, прежде чем он совершит что-нибудь по-настоящему безрассудное, пытаясь добраться до неё сам. Но прямо сейчас никто не горел желанием выпускать её из постели, не говоря уже о том, чтобы выпускать из поля зрения.

— В последний раз говорю, я в порядке, — простонала она, когда Каллиас снова попытался настоять на том, чтобы она позволила Джерихо сделать это ещё раз.

Но она уже провела несколько часов с нервирующей магией Джерихо, гудящей в её голове, и ей нужен был перерыв.

— Правда. Мне жаль, что испортила бал, но сейчас со мной всё в порядке. Вы можете вернуться и потанцевать.

— Этого не произойдёт, — сказали Финн, Вон и Каллиас одновременно, интонациями, которые варьировались от обеспокоенной до откровенно суетливой.

Но даже несмотря на то, что Каллиас казался самым обеспокоенным, именно Финн парил над ней; он не отходил от неё и отпустил её руку только тогда, когда она сказала ему, что укусит её, если он этого не сделает.

— Нам хорошо именно там, где мы есть, — сказал Рамзес гораздо более дипломатично.

Но даже он не мог усидеть на месте, переминаясь с ноги на ногу, его глаза были устремлены на неё с сосредоточенностью, которая могла соперничать с ястребиной охотой.

— Джерихо?

— Это могло быть что угодно, — ответила Джерихо, пожимая плечами, поправляя одеяла Сорен опытной рукой, идеально ухоженные ногти блестели в бледном свете лампы. — Вино, музыка...

— Она действительно упоминала музыку, — предположил Каллиас.

Сорен впилась в него взглядом.

— Она прямо здесь.

— Сейчас она выглядит просто прекрасно, — сухо добавила Джерихо. — Однако ей следует отдохнуть ещё некоторое время.

Сорен жестом показал на неё в знак демонстрации.

— Спасибо тебе! Видишь? Я в порядке. У меня просто болит голова, и я отчаянно хочу спать, поэтому, если бы вы все смогли бы, пожалуйста, дать мне немного пространства...

Финн, Каллиас, Вон и Рамзес обменялись взглядами. Ни один из них не пошевелился.

Невольно, даже не думая об этом, из уст Сорен вырвались слова:

— Мама, не могла бы ты, пожалуйста, вразумить их всех?

В ту секунду, когда слова слетели с её губ, всё дыхание остановилось. Её, Джерихо, всех остальных.

Адриата разрыдалась.

Сорен хотела взять свои слова обратно, взять фразу в руки и засунуть её в карманы, где никто не смог бы вспомнить, что она когда-либо была произнесена. Но сейчас было слишком, чёрт возьми, поздно для этого.

— Я... мне жаль, — начала она, но Адриата уже уходила, исчезая за дверью в вихре фиолетового платья и аромата маракуй.

Рамзес двинулся за ней, но остановился. Он обхватил голову Сорен руками и быстро поцеловал её в лоб.

— С ней всё будет в порядке, — заверил он её. — Ты не сделала ничего плохого, Сорен.

Она хотела, чтобы он перестал называть её никсианским именем. Становилось всё труднее и труднее напоминать себе, что он всё ещё враг — они все были врагами.

Но, боги, это было совсем не так. Не сейчас. Не после того, как она вспомнила.

Очнуться от этих воспоминаний было всё равно, что очнуться в другой жизни: в той, где Никс никогда не существовал, а Атлас был её единственным домом, время между ничем кроме сна. Теперь к ней вернулся Никс, а Атласа снова не стало, но не полностью. Недостаточно.

Она больше не могла этого отрицать. Неважно, что она притворялась, она была Солейл Марина Атлас — по крайней мере, родилась ею. И это делало всё намного сложнее.

— Я думаю, мне тоже пора отдохнуть, — прохрипел Вон, делая шаг вперёд, а затем опускаясь на колени.

Вопль Джерихо вырвал стон у Сорен, и её голова запульсировала на фоне шума.

— Вон!

Все трое стоящих бросились вперёд, чтобы поймать его, и Сорен тоже села, а маленькое сердце Солейл сжалось от страха.

— Я говорила тебе не напрягаться так сильно, — пожурила Джерихо, но в ней не было настоящего гнева, только страх, такой знакомый, что Сорен пришлось отвести взгляд, отказываясь думать о раненых плечах и чётках — но также и немного боясь не делать этого. Боялась, что, оттолкнув их, она лишится их досягаемости и снова забудет.

Её не волновало, что воспоминания Солейл исчезли. Она не предпочла бы её Элиасу.

— Я в порядке, — выдохнул Вон, очень явно не в порядке.

Тёмные круги глубоко залегли у него под глазами, лицо было покрыто блестящим потом, и, казалось, он не мог держаться на ногах.

— Я просто... мне нужно отдохнуть. Вот и всё.

— Помоги мне отвести его, — выдавила Джерихо, и Кэл кивнул, поднимаясь вместе с ней и помогая Вону, спотыкаясь, выбраться из комнаты.

Но Финн колебался, завис у двери, упершись рукой в косяк и глядя на Сорен.

— Скажи мне честно, — сказал он. — С тобой сейчас всё в порядке?

— Нет, — пробормотала она. — Но я буду. Иди, помоги Вону.

Финн кивнул и вышел.

— Финн, подожди!

Он снова просунул голову внутрь.

— Да?

Сорен проглотила свою гордость, свой страх, всё остальное и выдавила слова, которые жгли её язык:

— Спасибо тебе. За то, что пришёл, когда я... когда она нуждалась в тебе.

Финн так долго смотрел на неё своими непостижимыми глазами, которые он прятал под маской, что она начала ёрзать. Затем, так тихо, что она почти не расслышала его, он сказал:

— Всегда.

Потом он ушёл.

Дверь даже не успела закрыться, как тень в форме Элиаса заняла место Финна. Он прислонился к раме, наблюдая за ней, сжав губы, выражение его лица было совершенно спокойным. Ожидающий. Наблюдающий.

Она прислонилась спиной к стене, позволяя усталости проходить через неё, обмякнув, как мёртвый олень. Она склонила голову набок и посмотрела на него, выдавив из себя ту улыбку, на которую была способна.

— Привет, осёл.

Элиас медленно выдохнул с дрожащим свистом и, закрыв за собой дверь, пересёк комнату двумя длинными шагами. Он обнял её раньше, чем она смогла даже собраться с силами, чтобы поднять руки.

— Никогда, — сказал он ей в волосы грубым и колючим голосом, — и я имею в виду, никогда, никогда больше не делай этого со мной, умница.

— Прости, — она сделала паузу. — Я хочу сказать... это была не моя вина, так что не то чтобы извиняюсь...

— Мы отправляемся домой, — сказал он, отстраняясь и убирая волосы с её лица дрожащей рукой. — Сегодня вечером. Сейчас. Это... это было всё, ясно? Вот где я подвожу черту. Если они могут заставить тебя забыть меня, забыть себя...

Сорен вздохнула. Она догадывалась, что он займёт такую позицию, и уже подготовила свой аргумент.

— Элиас, в этом тоже не было их вины. И в последний раз повторяю, мы не уйдём отсюда без противоядия.

— Нет, с меня хватит. Сорен, я дал тебе время, я помог тебе, я жил в их проклятом богами гарнизоне неделями, я верил, что ты будешь знать, когда придёт время сказать достаточно. Но с меня хватит. Это занимает слишком много времени, и это слишком опасно, и нам нужно отправляться домой!

— Элиас, всё гораздо сложнее, чем это... — попыталась сказать она, но он снова прервал её, качая головой, на его лице уже было выражение дикости, которое она видела в нём только тогда, когда он был по-настоящему напуган. Или злой. Или и то, и другое.

— Сорен, — сказал он, садясь на край её кровати и беря её за плечи, — это не шутка. Ты забыла меня. Ты знаешь, что я почувствовал?

— Как Инфера, я полагаю, — пробормотала она, чувствуя лёгкое покалывание вины глубоко в душе.

Она попыталась протянуть руку, чтобы разгладить его брови, но он поймал её руку, стиснув зубы, как будто пытался не закричать.

— Хуже, чем Инфера, — сказал он. — Ты знаешь, насколько я был не в себе? Я не мог тебя видеть, я не мог узнать, всё ли с тобой в порядке, я даже не знал, помнишь ли ты меня! Или если бы ты когда-нибудь захотела! Я бы хотел, чтобы мы могли найти лекарство, я хочу, ты не представляешь, как сильно я хочу, но они были слишком скупы слишком долго, и, чёрт возьми, Сорен, я не отдам и тебя Атласу!

Его голос перешёл от мольбы к крику, отчаяние осветило его глаза диким светом, и она предположила, что только благословение Мортем удерживало кого-то от того, чтобы подойти и заглянуть к ним, но это не имело значения, не сейчас. Не тогда, когда он смотрел на неё так, как смотрел на погребальный костер Кайи, как будто она была мертвецом, которого ещё не похоронили, как будто он был мальчиком, скорбящим ещё до того, как начались поминки.

Все знали историю смерти Кайи. Элиас и его первый боевой товарищ разделились, чтобы уничтожить наземную пушку Атласа, хитроумное устройство, которое могло уничтожить целую роту за считанные минуты. Им это удалось, и Элиас побежал обратно, чтобы встретиться с Кайей... но солдат Атласа добрался до неё первым.

— Кайя сделала свой выбор, — тихо сказала Сорен. — Вы двое спасли сотни жизней. Люди до сих пор рассказывают эту историю. Ты поддержал её план. И мне нужно, чтобы ты поддержал сейчас мой.

Элиас прикусил губу, ещё один резкий вдох вырвался из его горла.

— Если бы я знал, что её жизнь была ценой вопроса, я бы этого не сделал.

— Я знаю.

— Кем это делает меня? Эгоистичным? Ужасным?

Типичный Элиас, всегда ищущий грех, который можно искупить. Она одарила его кривой улыбкой.

— Это делает тебя таким же, как любой другой боевой товарищ, осёл. У всех нас есть кто-то, за кого мы бы отдали жизни.

Он сглотнул. Отвёл взгляд.

— Я не могу потерять и тебя тоже, — прошептал он.

— Элиас, — сказала она, и, хотя её голос был тихим, в нём звучала сталь. — Элиас Лоч. Посмотри на меня прямо сейчас.

Он не подчинился.

— Элиас.

Он медленно поднял глаза, и её сердце хрустнуло, как битое стекло, когда она увидела в них слёзы.

— Ты не узнала меня, — выдохнул он, и одна слезинка скатилась к крошечному шраму на его челюсти. — Мне никогда не было так страшно, Сорен.

Она смахнула слезу большим пальцем, запечатлев крошечный поцелуй на шраме, которого она коснулась.

— Знаю, — прошептала она ему в щёку. — Я веду себя как задница, потому что так проще, ясно? Я тоже была напугана. В ужасе. И в тот момент, когда я пришла в себя, всё, чего я хотела, это пойти и найти тебя.

Его прерывистое дыхание, тёплое, касалось её щеки. Она не осознавала, насколько близко её губы были к его рту.

Её уши загорелись, и она быстро отстранилась, прочищая горло.

— Но сейчас я в порядке. У нас всё хорошо. Этого больше не повторится, и мы зашли слишком далеко, чтобы сейчас сдаваться. Если мы уйдём без противоядия, вся эта затея окажется бессмысленной.

Элиас несколько мгновений вглядывался в её лицо. Затем сказал:

— Если ты сможешь ответить на все мои вопросы, мы останемся. Договорились?

Казалось справедливым.

— Договорились.

Элиас переместился так, чтобы сидеть рядом с ней, а не перед ней, его неповрежденное плечо касалось её, его рука скользнула в её руку и вцепилась в неё слишком сильно, как будто он думал, что сможет удержать её на месте одной своей волей.

— Какое у меня второе имя?

Сорен застонала, в отчаянии откидывая голову к стене.

— Мы действительно собираемся это делать?

— О, мы определенно собираемся это делать. Ты можешь ответить на вопрос?

— Тиберий, — проворчала она.

— Что ты всегда у меня крадешь?

— Носки. И иногда печенье, если ты слишком долго его не ешь.

— Как мы познакомились? — спросил он, наклоняясь вперёд — снова слишком близко, его нос был в нескольких дюймах от её носа, его глаза изучали её в поисках колебаний или пробелов.

Сорен не стала бороться с ухмылкой, растянувшейся в уголке её рта.

— Ты назвал меня снобом.

— Ты это заслужила.

— Конечно.

— Как твой нос стал кривым?

Было много драк, которые способствовали этому, но она знала, какую из них он требовал, и это была не та история, которой она особо гордилась. Но всё же, она проворчала:

— Ты сломал его, потому что я сказала тебе, что Кайе было лучше там, где она была, чем с тобой в качестве боевого товарища. Откуда у тебя этот шрам на подбородке?

Элиас прищурил глаза.

— Ты не помнишь или пытаешься вернуть здесь власть?

— Честно говоря, я надеюсь, что ты уже забыл.

— Ты укусила меня, дикарка. Когда ты не могла выбраться из захвата, мы тренировались.

— Ещё один вопрос, — тихо сказала она.

— Если необходимо.

Она сжала его руку, положила голову ему на плечо и вдохнула запах свежевыглаженного белья, исходящий от его униформы, и аромат розмарина и лимона от его волос. Незнакомый, не свойственный Элиасу запах пекущегося хлеба, полироли для оружия и железа, но всё равно успокаивающий — хотя бы потому, что это он носил его.

— Ты всё ещё доверяешь мне? — прошептала она, глядя на их переплетенные руки вместо его глаз.

Он сжал её руку в ответ, медленно выдыхая.

— Свою жизнь. Но только не твою.

Она бы с удовольствием пнула его за это. Но с её нынешним послужным списком она точно не могла винить его за это крошечное сомнение.

— Поверь, что я не оставлю тебя. Поверь, что я никогда этого не сделаю.

Его смех, низкий и страдальческий, был не тот, что она когда-либо слышала от него раньше.

— Я пытаюсь. Но я бы солгал, если бы сказал, что не хотел бы прямо сейчас оказаться дома на Зимней ярмарке.

Сорен ахнула.

— О, боги, я забыла!

Элиас повернулся к ней так быстро, что чуть не проломил ей череп своим, выражение его лица уже исказилось от ужаса, но она нетерпеливо отмахнулась от него.

— Не так, осёл. Подойди к комоду и открой третий ящик внизу. Вытащи то, что завёрнуто в чёрное.

Элиас прижал руку к груди, простонав:

— Будь ты проклята Мортем, ты станешь моей погибелью.

— Честно говоря, если в этом состязании я смогу победить яд, это будет впечатляюще с моей стороны, — пробормотала она. — Просто открой ящик.

Он повиновался, хмуро глядя на ящик, где лежали восемь упаковок в гофрированной бумаге. Он вытащил чёрную, как было приказано, и вернулся к ней. Заполз на кровать и предложил ей руку, позволив ей прижать свою ноющую голову к его груди.

— Это для меня?

— Ммм. Давай, открой его.

Элиас сделал, как она сказала, уже приготовившись к ухмылке, но она мгновенно исчезла, его глаза расширились, когда он увидел подарок внутри.

— Что это такое? — спросил он совершенно спокойно.

Сорен оглянулась, просто чтобы убедиться, что она случайно не подарила ему подарок для Джерихо; он, вероятно, был бы смущен, если бы она подарила ему тапочки розовее ирисок, которые продавались в доках. Но нет, он держал правильный сверток, поэтому она сказала:

— Эм. А на что они похожи, по-твоему?

Осторожно, как будто он боялся, что прикосновение к ним заставит их исчезнуть, Элиас вытащил набор двойных кинжалов, их металл был таким чёрным, что они казались выкованными из пустоты, из глубин самой Инферы. Ей даже не пришлось думать, прежде чем покупать их для него; они не могли бы быть более подходящими для него, даже если бы на рукоятях было написано "Элиас".

Он долго смотрел на них, моргая. Просто... моргая.

Сорен скрестила руки на груди.

— Серьёзно, Элиас, я не думала, что амнезия заразна. Это кинжалы.

— Я знаю это, умница. Где мой свитер?

Сорен взвизгнула от ярости, воздев руки к небу.

— Это кинжалы, выкованные Артемом! Они сделаны из лучшего металла, который только можно добыть, они режут кость, как масло, а ты сидишь здесь и спрашиваешь меня о свитере?

Элиас слегка надулся.

— Мне нравятся свитера, которые ты мне вяжешь.

Он должно быть шутил.

— О, боги, ты уже откажешься от этого? Ты ненавидишь эти уродливые вещи!

— Что? Нет, я не хочу! Сорен, мне нравятся твои свитера. Я ношу их всё время! Что ты...

Он сделал паузу, его глаза расширились, челюсть негодующе отвисла. Он указал на неё одним из своих очень модных, очень дорогих новых кинжалов.

— Подожди. Ты серьёзно вязала мне эти вещи всё это время, потому что думала, что я притворяюсь?

Сорен уставилась на него, разинув рот.

— Они тебе, правда, нравятся?

Элиас растерянно моргнул.

— Ну... да. Ты делала их для меня.

О, да ладно. Это было нечестно. Теперь она по-настоящему чувствовала себя подлой.

— Элиас?

— Да?

— Ты слишком добр ко мне.

Элиас наконец-то-наконец ухмыльнулся, и при виде этого она чуть не упала в обморок от облегчения.

— Я знаю.

— Но, если ты не начнёшь вести себя невероятно благодарно за те кинжалы, от которых у меня текла слюна уже несколько дней, я засуну один из них в неблаговидное место, а другой оставлю себе.

— Спасибо, — поспешно сказал он, целуя её в висок, а затем поднял кинжалы к свету, чтобы полюбоваться ими. — Действительно. Они... Я имею в виду, боги. От них захватывает дух.

— Я знаю, — тихо сказала она, её взгляд остановился на его улыбке, на морщинках у его глаз, на том шраме, который она оставила на нём в свои более дикие дни.

Через несколько секунд, пока он восхищался своим подарком — а она восхищалась им, в чём она решила обвинить оставшееся головокружение, или амнезию-безумие, или что-то в этом роде, — Элиас начал вставать.

— Значит, мы остаёмся?

— Похоже на то, — сказала она. — Я не отпущу тебя так просто. Мортем может подождать. Ты застрял со мной на какое-то время.

— Тогда я должен вернуться, — он потёр затылок с недовольным выражением лица. — Симус злится, когда кто-то приходит после комендантского часа.

— Симус когда-нибудь не злится?

Он ухмыльнулся.

— Достаточно верно.

Но когда он повернулся лицом к двери, когда всё, что она могла видеть, была его спина, страх внезапно сжал её болезненными когтями.

— Элиас, подожди.

Он оглянулся через плечо, снова нахмурив брови, но на этот раз она не смогла до них дотянуться.

— Что?

Сорен с трудом сглотнула. Это было неразумно. На самом деле это даже не было простительно. Но она всё равно сказала:

— Останься здесь. Только на сегодня, хорошо?

Его горло дернулось.

— Сорен, это не...

— Пожалуйста, — слово вырвалось из неё, как разбитая глиняная посуда. — Я не хочу быть одна, если я снова забуду, хорошо? Пожалуйста.

Ей не нужно было просить снова. Десять минут спустя Элиас сбросил свою форму в углу, оставив только нижнее бельё, а она переоделась в пижаму длиной чуть ниже колен — не нужно больше мучить его сегодня ночью. И со знакомым звуком ночных молитв Элиаса в её ушах, с его сердцебиением, бьющимся в ровном ритме о её щёку, и с его рукой на её волосах, она спала лучше, чем с тех пор, как Каллиас увидел её на этом проклятом поле битвы. До того, как ей дали другое имя, другую семью, другую жизнь. Когда она убила бы этих королевских особ на месте, вместо того чтобы предпочесть их прибежище рукам своего боевого товарища.

Она была в такой ужасной, ужасной беде.

Но это была проблема, с которой ей придётся столкнуться утром.

ГЛАВА 39

ФИНН

Финн в ту ночь не сомкнул глаз.

Голос Солейл эхом отдавался в его голове снова, и снова, и снова. Воспоминание о её испуганном крике пронёсшимся по бальному залу и пробудившем в нём что-то первобытное, о существовании которого он ещё не знал, что-то, что никогда не проигнорировало бы, когда его младшая сестра нуждалась в нём.

Это продолжалось недолго... даже близко недостаточно долго. Но она звала его; когда Кэл был рядом, когда Эли был рядом, она звала его. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, свирепыми и испуганными, руки тянулись к нему... и он узнал её. Мгновенно.

Солейл.

В течение двух часов Солейл снова была жива. Его сестра была прямо там, её руки обнимали его, её голос умолял его остаться, честно сказать ей, все ли они в безопасности.

Он думал, что похоронил это горе, задушил его в стольких слоях схем, лжи и игр, что оно задохнулось, что оно ничего не могло сделать больше, кроме как время от времени поднимать свою уродливую голову, чтобы напомнить ему, что чего-то не хватает, чего он никогда не сможет заменить.

Он никогда не был таким, таким неправильным. Потому что это горе вернулось, закралось в его груди, погружая когтистые лапы в самую сердцевину его существа до тех пор, пока он не истёк кровью. И когда он больше не мог выносить боль, он скатился с кровати и побрёл в соседнюю комнату, такой усталый, что даже не подумал постучать.

Но зрелище внутри привело его в чувство. Быстро.

Солейл была в отключке на своей кровати, лежа на боку, остатки туши размазаны под глазами и вокруг них, волосы в беспорядке. Её рот был приоткрыт, в уголке немного слюны. А рядом с ней, обняв её за талию и зарывшись лицом в её волосы, храпящий и без рубашки, был Эли.

Финн был настолько ошеломлён их явной глупостью, что забыл поймать дверь, и когда ручка ударилась о стену, они оба вскочили — Солейл мгновенно пришла в себя, она смотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами. Эли был медленнее, бормоча, когда он подтягивался, потирая один глаз. Но когда он увидел Финна, он застыл.

Некоторое мгновение все трое просто таращились.

— Это не то, на что похоже, — наконец, выдавил Эли.

— Это именно то, на что это похоже, — не согласилась Солейл, положив руку на плечо Эли.

Он оттолкнул её.

— Мы ничего не сделали, — слабо попытался возразить бедняга.

— Мы сделали всё.

Эли покраснел сильнее, чем волосы Каллиаса, и умоляюще посмотрела на неё, как будто она смущала его. Бедняга. Солейл явно не осознавала, что он безнадежно влюблён в неё... или же она оказалась значительно более жестокой, чем он думал.

Финн потёр переносицу.

— Если вы собираетесь быть идиотами, по крайней мере, разберитесь со своими проклятыми историями, хорошо? Тебе повезло, что я пришёл за тобой, а не Кэл. Эли, иди, приведи себя в порядок. Сегодня ты сопровождаешь нас на Фестиваль.

Элиас моргнул.

— Я?

Финн вздохнул.

— Я собираюсь сосчитать до трёх. Если ты не встанешь с постели моей сестры к тому времени, как я скажу "три", я собираюсь обвинить тебя в убийстве. Готов? Один...

Эли шмыгнул за дверь потоком размытой темноты, схватив на ходу свою форму и едва успев натянуть нижнюю сорочку, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Вы двое кажетесь... непринужденными, — заметил Финн.

Солейл пожала плечами, откинулась на подушки и небрежно скрестила руки за головой.

— Оказывается, он приятная компания, когда не прижимает меня к себе, — сверкнула эта волчья ухмылка. — И даже когда он…

— Боги, пожалуйста, не надо, — простонал он. — Во-первых, фу. Во-вторых, я очень хорошо знаю, что прошлой ночью ничего не произошло. Я живу по соседству с тобой. И, в-третьих, фу.

— Неважно. Мы все приглашены в эту Фестивальное путешествие, или я всё ещё на постельном режиме?

— Если мы скажем тебе остаться, ты просто собираешься улизнуть вслед за нами?

— Возможно.

Он так и предполагал.

— Тогда ты можешь с таким же успехом остаться со мной и Кэлом. По крайней мере, тогда мы сможем присматривать за тобой.

Солейл нахмурилась.

— Джерихо и Вон не придут?

— Вон слишком болен, чтобы вставать с постели.

Вообще-то даже хуже, чем Финн когда-либо видел его, и он пытался не думать об этом. Когда он уходил прошлой ночью, Вон лежал, свернувшись калачиком на боку, сотрясаемый дрожью, весь в холодном поту, и помощь Джерихо едва уняла приступ боли. Он почти боялся, что они придут сегодня домой и обнаружат, что Вон...

Нет. Он не мог так думать. У Вона всё время были плохие дни. Он выходил из этого состояния; он всегда выходил.

Он ждал в холле, пока Солейл оделась, устремив усталые глаза на стену перед собой, веки отяжелели от чувства вины, которое он изо всех сил пытался отогнать. Если бы он не провёл ночь, прижавшись ухом к стене, слушая, как она и Эли тихо спорят в ночи, а их никсианские акценты возвращаются без зрителей, он бы сам пошёл туда. Он не отошёл бы от неё, пока не убедился бы, что с ней действительно всё в порядке.

Когда она вышла из своей комнаты, он был удивлён, увидев, что на ней огромный свитер ярко-алого цвета, такой длинный, что почти доходил ей до колен, а рукава опускались почти до кончиков пальцев. Она выглядела совершенно довольной.

— Где ты это взяла? — спросил он.

— Нашла.

Верно. А он был дядей Анимы.

— Ты украла это.

— Позаимствовала.

— Заимствование без разрешения всё ещё...

— Если ты будешь продолжать жаловаться, я не подарю тебе твой подарок.

Это остановило Финна в его пререкании.

— Я... мой что?

Она протянула ему свёрток, завёрнутый в коричневую гофрированную бумагу.

— Счастливого Солёного дня, или что там мы празднуем.

— Ты знаешь, как это называется — уф. Отлично.

Он взял сверток, нахмурившись, когда тот изменил форму под его руками.

— Он не живой, не так ли? Подожди, он ведь не умер?

Она прикусила губу в усмешке.

— Ни то, ни другое. Просто открой его. Никаких догадок.

Да, это его совсем не утешало. Но он сделал, как она сказала, проводя пальцами по каждому загнутому краю, пока, наконец, осторожно не откинул бумагу.

Всё замерло. Он перестал дышать. Перестал думать.

И впервые в своей жизни он забыл.

Он забыл, что должен был держать её на расстоянии вытянутой руки, на острие меча. Он забыл, что они играли в игру, и, вероятно, это был её следующий ход в ней. Он забыл, что она давно уже не его Солейл, недостаточно Солейл.

Он забыл всё это. Потому что в этой упаковке...

Кончики его пальцев погладили комковатое вязаное существо, словно оно могло прыгнуть и укусить его.

— Ты связала мне свитер?

О, Темпест забери его, его голос надломился. Он быстро закашлялся, чтобы скрыть это.

Солейл, к счастью, этого не слышала — или не хотела насмехаться над ним. Если бы он не знал ничего лучше, то сказал бы, что она нервничала, переминаясь с ноги на ногу, пока он изучал свой подарок.

— Ну, эта грязная вещица, которая на тебе, вот-вот развалится, и Кэл сказал мне, что именно я купила её для тебя давным-давно, так что... Я подумала, что было бы справедливо заменить её.

Его смех застрял из-за какой-то зазубрины в горле.

— Ты купила его слишком большим. Раньше он доходил мне до колен.

Её глаза блеснули.

— Не похоже, что ты когда-нибудь в это вникал, да?

Он моргнул, глядя на свой старый коричневый свитер, затем на тёмно-фиолетовый в своих руках. Глаза горели, горло болело. Может быть, у него была аллергия на подарки.

— Ты связала мне свитер.

— Все ли мужчины медленно соображают, или только большинство из вас? Да, я связала его, и я даже не сделала его таким уродливым, как обычно. Ты...

Он прервал её, обняв её.

— Спасибо, — пробормотал он, давая себе последний момент побыть дураком.

Последний момент, чтобы притвориться, что ему разрешили обнять её, что она не вонзила бы нож ему в спину за это, если бы была вооружена.

— Мне он нравится. Честно.

К его удивлению, она обвила его руками — обняв в ответ, крепко, без колебаний.

— Хорошо. Я ожидаю, что ты будешь носить его везде.

Ещё один смешок застрял у него в горле.

— Если мне придётся.

Боги, помогите ему. Это было нехорошо.

Он и подумать не мог, что сможет любить кого-то больше, чем память о своей младшей сестре — о своей близняшке, родившейся на год позже, о своём лучшем друге, о маленькой девочке, которая сломя голову бросалась с ним в неприятности, о единственном проклятом человеке в мире, перед которым он бы преклонил колени, если бы у неё когда-либо был шанс стать королевой.

Но эта абсолютно дерзкая девчонка, с умом на полсекунды медленнее, чем у него, и коварной улыбкой, которую он видел только в зеркале... эта сестра, которая каким-то образом узнала его лучше за пару коротких месяцев, чем вся его семья за десять лет...

Эта сестра, которая связала ему свитер, потому что видела, как сильно он любит свой старый.

Он обожал её, и это было невероятно опасно. Потому что, насколько он знал, она всё ещё очень хотела воткнуть нож ему в шею.

— Мы должны идти, — прохрипел он, наконец, отстраняясь. — Кэл ждёт.

Она ухмыльнулась.

— Хорошо. Пойдем, посмотрим, из-за чего весь сыр-бор.

ГЛАВА 40

КАЛЛИАС

Каллиас замёрз.

Он был одет в три слоя — нижнюю рубашку, тунику и толстое пальто — и всё равно дрожал. Эли, тем временем, был едва одет, его штанины были заправлены в ботинки, а рукава рубашки закатаны до локтей.

— Тебе не холодно? — спросил Каллиас.

Эли пожал плечами, его невероятно широкие плечи напряглись под тканью рубашки.

— Я перегреваюсь.

— Я уверен, что так и есть, — пробормотал Кэл, на мгновение уставившись на его плечи, прежде чем оторвал взгляд, чтобы осмотреть толпу во дворе.

Сегодня все были немного тише. Странный, ужасающий эпизод с Солейл на балу прошлой ночью немного потряс людей. Но всё же веселье преобладало над беспокойством.

— Что ты ищешь? — спросил Эли, проследив за его взглядом.

— Я не знаю. Я просто... у меня плохое предчувствие.

Эли хмыкнул, постукивая пальцами по своему бицепсу.

— Уже несколько дней не было ни одной пустой могилы. Мне неприятно говорить, при всём уважении, но...

— Вот чего я боюсь.

Если мёртвое тело поднимется в течение дня — во время Фестиваля — скрыть это от людей будет намного сложнее. И от его матери. Ему нужно было решить проблему до того, как она пронюхает о ней, если он собирался использовать это, чтобы доказать, что его полезность ещё не исчерпана.

У него разболелась голова. Он схватил свою флягу и сделал быстрый глоток, кислый привкус вина успокаивал его язык.

Совсем немного, напомнил он себе, ровно столько, чтобы согреться. Ничего чрезмерного. Пока он держался на пределе своих возможностей, с ним всё было в порядке.

Эли проследил за движением глазами.

— Это не было похоже на глоток воды.

Костяшки пальцев Каллиаса, сжимавших флягу, побелели, и он подавил желание спрятать её.

— Это также не было похоже на твоё дело.

Эли поднял руки вверх.

— Я не осуждаю. Это фестиваль. Но мне кажется, что ты запиваешь свой стресс, и это дорога, по которой ты не хочешь катить свою повозку.

Злость хлестнула его холодными ударами, затем потеплела, когда он прислонился к воротам, потирая переносицу.

— Я знаю. Боги, если кто-то и знает это, так это я. Я просто... прошлая ночь была ужасной, а сегодня утром Вон нездоров, и моих родителей почти не видели весь день. Никс отвоёвывает земли, которые мы удерживали годами, их люди пытаются превратить Солейл в свой новый боевой клич, а потом происходит это.

Он сверкнул своим золотым кольцом перед Эли, прежде чем засунуть его обратно под другую руку, хмуро глядя на свои ботинки.

— Тебя затребовали?

— Пока нет. Но скоро.

Только боги знали, как скоро. Его родители не поднимали эту тему с тех пор, как нашли Солейл — и, возможно, это был хороший знак. Возможно, то, что он привез её домой, убедило их передумать.

— А как насчёт тебя?

Эли напрягся, его пальцы впились в рукав.

— А что насчет меня?

Каллиас выдавил ухмылку, слегка толкнув охранника локтем в рёбра.

— Я видел, как ты танцевал с моей сестрой. Похоже, у вас двоих была связь. Ты же знаешь, что против этого нет никаких правил. Наследницы могут ухаживать за кем им заблагорассудится.

Привилегия, не предоставляемая другим представителям королевской линии.

Эли фыркнул, но его щёки покраснели, он отвёл глаза в сторону и потёр плечо.

— Единственная связь, которую она хочет иметь со мной, это её кулак у моего лица, — сказал он небрежно, но Каллиасу показалось, что он слышит скрытую печаль, как угорь, выглядывающий из-под океанской скалы.

— Эх, дай ей время. Такой она была со всеми нами поначалу, и посмотри, как это изменилось. Она всё ещё устраивается здесь, вот и всё.

Эли нахмурился ещё сильнее.

— Может быть.

Мгновение спустя его взгляд метнулся вверх, и этот хмурый взгляд дрогнул в сторону чего-то более светлого.

— Кстати, о твоей сестре.

— Извините, мы опоздали! — крикнула Солейл.

Они с Финном неторопливо вошли внутрь с жуткой синхронностью — оба развязным шагом и с дерзким наклоном головы, оба в разноцветных свитерах, почти одного роста. Финн стукнул Каллиаса по спине, и тревога поднялась и угасла в нём, когда он посмотрел на слегка влажные глаза брата, пытаясь понять, плакал ли тот или они просто слезились от холодного ветра.

— Мы готовы идти? — спросил Финн, протягивая руку, чтобы притянуть Эли к себе, обнимая одной рукой его и Каллиаса.

Он легко улыбнулся Солейл, хотя что-то всё ещё казалось в этом странным.

— Я, например, готов съесть безбожное количество ирисок.

— Ты поймал меня на ирисках, — сказала Солейл, проскальзывая между руками Финна и Эли, завершая их цепочку.

— Это было самое последнее слово, — сказал Финн, в то же время Эли сухо добавил: — Я бы предположил, что он поймал тебя ни свет ни заря.

Сорен ущипнула их обоих за бока, вызвав протестующие возгласы.

— Не начинайте вы двое! Давай просто пойдём. Я хочу сладкого.

Часть тяжкого бремени спала с груди Каллиаса, и там расцвело тепло, которое имело очень мало общего с алкоголем.

Он мог бы привыкнуть к этому. Это было странно и ново, и к этому нужно было настроиться, но... он подумал, что ему это может понравиться.

ГЛАВА 41

СОРЕН

В течение нескольких сияющих часов, когда Финн обнимал её за плечи, а Элиас обнимал её за талию, она не чувствовала себя девушкой, разорванной надвое.

По общему признанию, столица Атласа была прекрасна, особенно украшенная к празднику: золотые и зелёные гирлянды свисали с уличных фонарей, кусочки зачарованных кристаллов были нанизаны и сверкали вокруг торговых прилавков, а раскрашенные ракушки позвякивали на шеях смеющихся детей, когда они подпрыгивали и лавировали в праздничной толпе.

И всё же... её сердце болело за Никс. Если бы они были дома, Элиас помогал бы своей матери на их стенде металлических изделий, а Сорен пекла бы печенье на кухне с Орели. Эмберлин и Ивонн воровали бы кусочки теста, Энна ругала их, а потом крала бы немного сама. Элиас и его семья пришли бы в середине вечера, краснощекие и с потрескавшимися губами, готовые съесть всё, что не было украдено, прежде чем это можно было испечь.

Рука Элиаса коснулась её поясницы, тёплая и ободряющая.

— Я знаю, — сказал он так тихо, что никто, кроме неё, не мог услышать, глядя на всё это с проблеском печали в глазах. — Я знаю.

Сорен положила руку ему на спину, и крепко сжала в кулак его рубашку, и они вместе пошли через город своих врагов к переполненной пекарне, где исчезли Каллиас и Финн, пообещав принести угощения.

— Нам придётся найти тебе здесь ножницы, — сказала она, игриво перебирая его волосы.

К счастью, его траурная коса была настолько короткой, что он смог легко закрепить её под остальными волосами; даже Каллиас не был настолько тупым, чтобы пропустить что-то явно никсианское.

Элиас отмахнулся от неё, нахмурившись, но его глаза сияли.

— Руки прочь от моих волос.

— Только не говори мне, что тебе нравится такая длина.

Она стукнула бедром о его бедро, когда они шли. Он чуть не споткнулся от её удара — она набрала вес и силу с тех пор, как появилась здесь, со всей этой богатой атласской едой, которую, следует признать, начинала любить, в то время как его, вероятно, мог сдуть сильный ветер. Он всё ещё был высоким, широкоплечим и пугающим, но... он похудел. Накопил слабость.

Частичка её озорства померкла, и она схватила его за рукав, поддерживая.

— Прости.

— Просто расшатанный булыжник, — солгал он. — Всё в порядке.

Она позволила ему сделать это.

— Отлично. Но на самом деле, тебе действительно нужно подстричься.

— Я думаю, что мне идёт. Кроме того, если ты настаиваешь на том, чтобы придумывать новые самоубийственные схемы, мне понадобятся достаточно длинные волосы, чтобы заплести другую косу.

— Осёл.

— Умница.

Но его улыбка была мягче, чем она ожидала. Она быстро отвела взгляд.

Кэл и Финн догнали их через пару прилавков, оба с поднятыми капюшонами и шарфами, натянутыми на нижнюю половину лица. Сорен узнала, что это были они только потому, что Финн представился, потянув её за волосы и пнув Элиаса в лодыжку.

— Наслаждаешься моментом? — спросил он небрежно, как будто это не он чуть не получил шлепок.

— Это прекрасно, — сказала Сорен, с удивлением обнаружив, что она говорила серьёзно.

Фестиваль был очень похож на то, как они праздновали в Никсе, что у неё защемило сердце.

— Когда начинается турнир на пляже?

— Ближе к вечеру, — сказал Каллиас, щурясь на утреннее небо. — У нас полно времени.

И они этим воспользовались. Они провели полдень, переходя от прилавка к прилавку, смеясь, поедая и играя в карнавальные игры, пока даже Элиас не начал расслабляться, а Сорен на мгновение забыла, что им здесь не место.

Небо только начало краснеть, холод в воздухе усилился настолько, что даже Сорен задрожала, когда начался шум.

Элиас внезапно остановился, его рука соскользнула с поясницы Сорен, внезапный холод заставил её насторожиться.

— Эли?

Её боевой товарищ слегка отвернулся от них, выражение его лица было суровым — взгляд, который Сорен знал слишком хорошо.

— Беда? — спросила она, вторя его движениям, и её рука потянулась за мечом, которого там не было; но прежде, чем он успел ответить, она услышала то, что услышал ранее он.

Крики вдалеке, на краю фестиваля, рядом с дворцом. Крики... и неземной вой. Не собаки, не люди, но... что-то. Что-то ужасное.

Волосы на затылке Сорен встали дыбом, а шрам на животе запульсировал быстрой, горячей болью.

— Что в преисподнюю это было...

Ещё один оглушительный вопль — хуже, чем скорбь, хуже, чем крики раненых на поле боя, — наконец, заставил всю толпу замереть. Тихий стон вырвался из горла Сорен, когда вторая, более острая боль пронзила её живот, как будто её снова вспарывали. Элиас резко повернулся к ней лицом, глаза были суровыми, рот готов был задать вопрос, который мог навлечь на него неприятности.

— Я в порядке, — быстро сказала Сорен. — Перестань так на меня смотреть.

Казалось, он неохотно подчинился, но подчинился, вместо этого посмотрев на Каллиаса, который так побледнел, что она была почти уверена, что он сейчас упадёт в обморок.

— Ты не думаешь?..

Элиас только сглотнул. Его рука потянулась к груди, как будто он искал что-то, что можно было бы сжать, затем снова опустилась, пустая.

— Нам нужно попасть домой, — голос Финна стал резким от настойчивости, и он одним быстрым движением стянул шарф вниз, его дыхание вырывалось мягким белым облачком, когда вязаная ткань осела вокруг его ключиц.

Нахмурив брови, он посмотрел в сторону дворца, его карие, как у лани, глаза были нехарактерно затуманены. Он моргнул раз, другой, как будто пытаясь прочистить мозги.

— Финн? — спросила Сорен, беспокойство усилилось, когда ещё один неземной крик прорезал фестиваль.

Финн быстро покачал головой, потирая переносицу, как если бы прогонял сон. Он покачнулся в сторону, и она быстро поддержала его.

— Каллиас!

Каллиас бросился к Финну и схватил его за другое плечо.

— Пошли, — сказал он мрачным голосом, воин возвратился.

От этого шрам Сорен снова заныл.

— Сейчас.

Но именно тогда крики стали громче. Звук убиваемых невинных людей.

Сорен и Элиас встретились взглядами — и вместе, единодушно, приняли решение.

— Финн, — сказала она снова, на этот раз требовательно, просьбу, которую он каким-то образом сразу понял.

Он заставил себя прийти в себя, сунул руку под свитер и достал не один, не два, а три кинжала разного размера, бросив один Каллиасу и оставив один себе. Он вложил кинжал руку в ладонь Сорен, на мгновение сжав её руку и рукоятку.

— Пожалуйста, не вонзай нож мне в спину, — сказал он, его глаза были серьёзными и милыми.

Сорен пришлось сдержать усмешку, когда она положила свою противоположную руку поверх его.

— Никаких обещаний, Ники.

Финн ахнул.

— Джерихо рассказала?

— Не сейчас, — напряжённо сказал Каллиас, бросив ещё один мрачный взгляд на Элиаса. — Пошли.

ГЛАВА 42

СОРЕН

Сорен в своей жизни молилась не так много, как следовало бы, и пожалела об этом в ту же секунду, когда они добрались до места крика.

Она и раньше видела много мёртвых тел — преисподняя, она знала, каково это — пережить прикосновение холодных рук Мортем. Между войной и потерей, между проповедью Элиаса и её собственным опытом несколько недель назад, она была близко знакома со смертью и тем, как человеческие тела принимают её.

Она никогда не видела, как ходит мёртвое тело.

Финн и Каллиас оба выругались. Элиас выдохнул молитву, которая потрясла слабые основы, жалкая тирада, в которой не было имени конкретного бога просто на случай, если люди Атласа всё ещё слушали.

Ворота дворца были заблокированы стеной стоящих мертвецов.

Их глаза не были глазами, но и не были они пустыми ямами давно мёртвых тел — полупрозрачная насмешка глазных яблок светилась изнутри глазниц, молочно-белый свет сочился из них, как слёзы, красные радужки и чёрные как смоль зрачки посылали холодное копьё прямо в живот Сорен. Ей пришлось проглотить желчь, и она крепче сжала руку Элиаса, пытаясь успокоиться. Её шрам болел.

Одежда свисала с них. Некоторые были в лохмотьях, некоторые — в более качественной, совершенно неповрежденной одежде. Их кожа была не кожей, а ещё одной призрачной шарадой, различные оттенки теней имитировали тона их плоти из жизни. Из дыр в иллюзии торчали обломки костей, резкие и отвратительные, проблеск человеческого тела, которое живые не должны были видеть.

Тела — обезображенные, нормальные — усеивали землю перед нежитью. Они были облаченные в форму гвардейцев Атласа, голубое и золотое тускло поблескивали на мягком зимнем солнце. Вырванные глотки, разорванные артерии, измельченные на части кишки.

Сорен была не из тех, кто падает в обморок от вида крови. Но это было по-другому. Мёртвые убивали, как звери. Как животные.

Один из мертвецов встретился взглядом с Сорен и одарил её жестокой, костлявой улыбкой.

Мир накренился, её колени ослабли, и она даже не смогла протестовать, когда Элиас поймал её и прижимал к своему боку. Её шрам начал гореть, пульсировать, как будто она снова была на том поле боя, снова в объятиях Мортем...

— Сорен. Сорен, — настойчиво прошептал Элиас ей на ухо, его рука касалась её живота, её лица, ища рану, которую можно было бы зажать.

Но там не было ничего — ничего физического, с чем он мог бы бороться.

Нежить, которая удерживала взгляд Сорен, шагнула вперёд. Тошнота пронзила её до глубины души от скрежещущего звука, который издавали негнущиеся кости нечестивой твари, когда она двигалась, как будто каждый сантиметр вперёд немного ломал её каркас. Это было одно из... более свежих тел, одежда была цела, едва ли пятнышко грязи или разложения портило ничем не примечательный наряд. Тёмные волосы падали безжизненными, вялыми волнами, в прядях запуталась паутина, возможно, когда-то красивое лицо было обезображено жестокими действиями смерти. Горло было разорвано, лоскуты кожи свисали свободно. Разложение сделало её неузнаваемой, но на иссохшей коже рук были следы...

Татуировки.

Никсианские татуировки.

Ужас превратил мозг костей Сорен в деготь, а кровь в воду. Этого не может быть. Эти мертвецы, они не могли быть её людьми, они не могли быть…

— Предатель, — прошипело существо неопределённо женским голосом, перемежающимся шепотом и щелчками, которые совсем не походили на человеческие языки.

И когда она прошептала, остальная нежить присоединилась, слои почти-голосов, которые заставили её дрожать:

— Рождённая Солнцем. Ночная убийца. Предатель.

Нежить снова пригвоздила её своими глазами. Держала её там.

— Ты продала нас солнцу, — прошептала она, и жуткая ухмылка растянулась на этом некогда прекрасном лице.

Что-то хрустнуло у неё в челюсти, когда она улыбнулась. Хихиканье, похожее на пузырящуюся кровь, вырвалось из её широко открытого горла.

— Что они предложили тебе, принцесса? Трон? У тебя это было. Семью? У тебя это тоже было. Что ещё они тебе дали, чтобы отвратить твоё сердце от дома?

О, боги. Это не могло быть правдой.

— Сначала мы убили тебя, — сказала женщина-нежить, — потом ты убила нас. На этот раз мы закончим работу.

Сорен вырвалась из рук Элиаса, сжимая в ладони свой кинжал, желая, чтобы его рукоять держалась лучше, желая, чтобы её ладони не потели.

— Ты можешь попробовать, уродина.

— Это предупреждение. Возвращайся в Никс, и тогда ты ещё сможешь спастись.

Она выдержала её взгляд, оскалила зубы.

— Я ещё не закончила здесь. Но ты да.

Мёртвое существо сделало два шатких шага, растопырив костяные пальцы, челюсть отвисла с резким хрустом. Элиас и Каллиас одновременно дернулись, чтобы оттащить Сорен назад...

Но это был Финн, который уже двинулся, за долю секунды до того, как нежить сделала выпад, как будто он предвидел это, как будто знал.

И это был Финн, чей кинжал пронзил разлагающуюся кожу на лице нежити, Финн, в чью руку оно вонзило свои зубы. Финн, чей крик агонии смешался с её криком, с внезапным первобытным гневом, пронёсшимся сквозь неё, как ураган. Она и Элиас двигались в тандеме: Элиас оттолкнул голову мёртвого существа от Финна, а Сорен схватила её за волосы и ювелирно отделила голову от тела.

Мешок с костями рухнул кучей, от него исходило ужасающее зловоние, голова висела на ужасных волосах, зажатых в побелевших костяшках пальцев Сорен.

А вместе с ним последовали и остальные. Каждое мёртвое тело — от едва похороненного до изъеденного червями скелета — рассыпалось, как будто жизнь, поддерживавшая их, покинула их так же быстро. Как будто их хозяин сбежал.

Сорен начало трясти так сильно, что пальцы отпустили голову, и через несколько секунд она почувствовала, как руки Элиаса обнимают её. Ни слова от него — боги, что они вообще могли сказать?

— Элиас, — прошептала она, — что, чёрт возьми, это было?

Он крепче сжал её, его голос был мрачнее, чем штормовая никсианская ночь.

— Некромантия.

Только когда Финн застонал, она пришла в себя, вывернулась из хватки Элиаса и опустилась на колени рядом с братом.

— Финн? Финн!

Каллиас уже накладывал жгут над раной. Сорен наклонилась, чтобы взглянуть на него, её желудок подступил к горлу, и она чуть не подавилась. Кусок руки Финна отсутствовал, плоть была вырвана зубами, кровь впиталась в фиолетовую пряжу его свитера. Сам Финн был бледен, как мех горного волка; даже его губы побелели, а глаза закатились...

— Финн! — её голос сорвался на его имени. — Очнись, ублюдок, сейчас не время драматизировать!

Его тело сотрясала ужасная дрожь, что-то, что было слишком похоже на предсмертную агонию, чересчур похоже. Его глаза, уже тускнеющие, уже дезориентированные, встретились с её глазами.

— Я... прости, — выдохнул он.

Полуистерический смех сотряс её рёбра, но он стих при следующем толчке Финна.

— Прости за что?

— Мой свитер.

Его подбородок задрожал, взгляд переместился на окровавленную, истрёпанную пряжу. Он застонал, дрожащий, расстроенный звук, который был совсем на него не похож.

— Чёртова тварь порвала рукав... Будет так мучительно выводить эти пятна...

Внезапно, охваченная неистовой потребностью дважды убить мёртвое существо, Сорен просто сжала его руку и мотнула головой в сторону Элиаса.

— Происходит ли что-нибудь, когда некромантское тело кого-то кусает?

Элиас моргнул, нахмурив брови.

— Что?

Адреналин и ярость сделали её голос слишком высоким, слишком громким, слишком сердитым. Это была не его вина, и не ему было это исправлять, но Мортем была его богиней, смерть была его всем, он должен был знать, что делать.

— Ты здесь, чёрт возьми, эксперт! Что-нибудь случиться? Он тоже умрёт?

Элиас нахмурился, как будто был сбит с толку.

— Я не... Я имею в виду, я так не думаю, но это не совсем моя область...

— Что ты имеешь в виду, это не твоя область?

— Солейл.

Тяжёлая рука легла ей на плечо, и она повернулась и увидела, что Каллиас смотрит на неё, строго и мягко одновременно, хотя он и сам был готов упасть в обморок.

— У Эли только подержанные счета и книги, от которых можно исходить, ясно? Не то чтобы мы были никсианцами. Мы понятия не имеем, на что способна магия Мортем.

Элиас напрягся.

— Ну, вообще-то, Мортем не...

— Прекрасно, — прервала она, бросив на Элиаса предупреждающий взгляд.

Защищая свою богиню здесь, он попадёт в кучу неприятностей, из которых у неё не было времени его вытаскивать.

— Нам нужно доставить его к Джерихо. Сейчас же.

ГЛАВА 43

КАЛЛИАС

— Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Это было всё, что он мог сказать. Всё, о чём он мог думать. Всё, что он мог выдавить из себя, это хриплые вздохи, когда расхаживал по заброшенному берегу, единственному месту, где он мог скрыть свою слабость от других. Он примчался сюда в тот момент, когда доставил к Джерихо Финна, истекающего кровью и без чувств, бормочущего какую-то чушь об огне, черепах и шипах, лихорадочные сны уже овладели им. И не важно, сколько раз Каллиас просил его, приказывал ему очнуться, он не открывал глаза.

Он не остался, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Каждый шаг по песку казался нетвёрдым, ноги дрожали так сильно, что он не был уверен, сколько ещё сможет стоять. Он не мог дышать, паника обвивала его рёбра, сжимаясь, как змея вокруг своей жертвы. Его грудь болезненно сжалась, затем расслабилась, затем снова сжалась, боль судорожно сжималась, как будто натягивали и отпускали повязку, снова, и снова, и снова.

Он не мог похоронить ещё одного брата или сестру. И уж точно не Финна.

Только не снова. Только не снова.

— Только не снова! Ты меня слышишь? Только не снова!

Он запрокинул голову и прокричал это в небо, вознося это к богам со всей силой, которую он ещё не отдал. Беспомощность подогнула его колени, швырнув на влажный песок, его руки погрузились в холодные края прилива. Он задыхался, давился и делал всё возможное, чтобы вспомнить, что Финн ещё не умер. Финн вовсе не был мёртв, и он тоже не умирал, потому что Каллиас отверг это, отрицал это, категорически отказался от этого.

— Анима, Темпест, кто бы ни слушал, — прорычал он, дикий, не поддающийся укрощению, бушующий за пределами спокойствия, — скажите своей проклятой сестре, чтобы она вытащила когти из моего брата, потому что я клянусь именем каждого бога, что если он умрёт...

В чём он клялся? Возмездие? Месть? Что он собирался сделать с безгласными, безликими богами? Как он собирался бороться с горсткой мифов? Всё, чем он угрожал им, — было его неверие — лишением своей веры. Но какое им было дело до поклонения одного человека?

Эта мысль только усилила его ярость, гудящий вой усиливался в его голове, давление и боль в груди, которые нарастали, нарастали и лопались. Он кричал от гнева и ужаса, ударяя кулаками по холодному песку, запрокидывая голову и крича бесстрастному небу.

— Покажите себя, вы, эгоистичные ублюдки! Если вы когда-нибудь заботились о нас, если вы вообще там, почему бы вам не сделать что-нибудь для разнообразия?

Вдалеке прогрохотал гром, самый тихий и нежный из всех уходящих в глубину, что Каллиас когда-либо слышал. И это было всё.

Рваный крик вырвался из его горла, и он рухнул, позволив себе свернуться калачиком на песке.

Его лоб наткнулся на что-то холодное — холоднее, чем должен был быть песок.

Каллиас замер. И медленно, медленно он сел, глядя на свои руки. Его кулаки погрузились в песок по запястья. И всё вокруг него, в раздутом кругу...

Лёд.

На этот раз не тонкий и прозрачный. Толстый слой инея, который покрывал пляж на несколько метров, окружая его идеальным кругом.

Только не снова. О, утащи его в море и утопи дважды, только не снова.

Он с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, пошёл прочь ото льда, от... чем бы это ни было. Знак от Темпеста? Или... если бы... если бы он...

Нет. Конечно, нет. Это не могло быть делом его рук.

— Это был ты, верно? — прохрипел он к морю, к небу.

Нет ответа. Даже шёпота грома не было.

Он сглотнул, желая, чтобы его конечности перестало покалывать — желая, чтобы он не чувствовал, что только что сделал что-то, чего не должен был.

— Я приму твоё молчание за "да".

Хватит об этом. Он был Первым Принцем, он был Каллиасом Атласом... он был старшим братом. Он не должен был быть здесь, рыдая в песок и взывая к богам. Он должен быть с Финном.

Но даже когда он оказался в безопасности дворца, холод тянулся за ним, как зимний ветер, цепляющийся за его спину и отказывающийся отпускать.

Как будто что-то нашло его на том пляже и последовало за ним домой.

* * *

— Где мой сын?

Крик Адриаты разнёсся по лазарету, заставив Каллиаса вскочить со своего места у постели Финна. Его мать протиснулась мимо целителей с мрачными лицами, Рамзес следовал за ней по пятам, у обоих были дикие глаза с заученной паникой. Адриата заметила их первыми: Солейл сидящую, прислонившись спиной к стене лазарета, с тусклыми глазами и дрожащую, в её руках был скомкан порванный и окровавленный свитер Финна; Джерихо выкрикивающую приказы своим коллегам-целителям, руки в багровых пятнах туго, как жгут, обхватившие раненую руку Финна, щупальце весенне-зелёной магии, обвивающей рану, как колющая игла; Каллиаса, с засыхающей под ногтями кровью Финна, и песком, въевшимся в колени брюк. Одну руку он предупреждающе вытянул, другой сжимал руку своего потерявшего сознание брата, как якорь; и сам Финн, раскрасневшийся и обезумевший, судорожно хватающий ртом воздух, бился и дрожал в лихорадочном ознобе, рана, уже загноившаяся от гнили, которая покрывала зубы нечестивого существа.

По крайней мере, Каллиас думал, что так оно и было. Не дай боги, чтобы это было что-нибудь похуже.

— Мама, — прохрипел Каллиас, но её глаза оставались прикованными к Финну, в них стояли слёзы, когда она, спотыкаясь, добралась до его кровати — она бы упала, если бы не Рамзес, который протянул руку и поймал её за талию, как раз в тот момент, когда её колено подогнулось.

Каллиас отступил, прижимаясь к противоположной стене рядом с Солейл, тихо освобождая для них место.

— Что случилось? — всхлипнула Адриата, протягивая руку к своему младшему сыну, Рамзес двигался вместе с ней, пока они оба не оказались у изголовья постели Финна.

Адриата руками обхватила лицо Финна, Рамзес убрал мокрые от пота волосы с веснушчатого лба, ужаса в глазах короля было достаточно, чтобы грудь Каллиаса разорвалась на части.

— Каллиас, что случилось?

Он сделал вдох — затем задержал его, правда сделала его кислым.

Он знал об этом. Он знал, что были проявления некромантии, знал, что они становились всё хуже и хуже — и всё же он держал это при себе.

Это была его вина. Если бы он сказал им раньше, если бы задействовал всю охрану, если...

Если бы, если бы, если бы. Теперь всё это не имело значения.

Он рассказал им всё, опустив голову. Его конечности отяжелели от израсходованного адреналина и ужасного чувства вины. И когда он закончил, взгляд его матери был хуже любого лезвия, которое когда-либо вонзалось ему под кожу, любого резкого слова или снисходительной улыбки, всего, что он когда-либо терпел раньше.

Его мать выглядела так, словно он собственноручно отрезал плоть от руки Финна.

— Каллиас?

Надтреснутый, тихий голос звучал так незнакомо, что он не понял, кто это сказал, пока веки Финна не дрогнули, его брови в замешательстве нахмурились, карие глаза затуманились и были ошеломлены. Его метания прекратились, но его глаза блуждали взад и вперёд — осматривая Рамзеса, Адриату, Джерихо, не останавливаясь, пока не остановились на Каллиасе.

— Кэл, — прохрипел Финн. — Кэл, что случилось?

Он снова пересёк комнату в два шага, страх и облегчение смешивались в тандеме с его неровным сердцебиением. Когда Рамзес положил руку на плечо Финна, Каллиас откинул волосы Финна назад, на минуту прижав ладонь ко лбу. Всё ещё лихорадит, но не горит — во всяком случае, не так сильно.

— Ты решил затеять драку с мёртвым телом, — сказал он. — Идиот.

Веки Финна затрепетали, дрожащий вздох проскользнул сквозь его зубы. Он протянул свою неповрежденную руку, обхватил пальцами запястье Каллиаса и удержал его руку на месте.

— Не двигайся. У тебя холодная рука.

Что-то сильно сжало сердце Каллиаса, и он большим пальцем смахнул капельку пота со лба Финна.

— Я никуда не собираюсь уходить.

Джерихо выпрямилась, выдохнула и беспорядочно взмахнула рукой, рассеивая зелёную спираль своей магии.

— Тебе чертовски повезло, что ты так быстро его доставил. Это... что бы это ни было, откусило кусок от его артерии.

— Звучит плохо, — слабо сказал Финн.

Джерихо стиснула челюсти, в её глазах заблестели слёзы.

— Ты мог истечь кровью.

— Звучит ещё хуже.

Джерихо рассмеялась, но звук перешёл в тихое всхлипывание, и она наклонилась, чтобы поцеловать Финна в макушку.

— Не пугай нас так снова. Кэл протоптал дорожку в полу.

— С ним всё будет в порядке? — потребовал Рамзес, его рука сжалась на плече Финна.

— Да, — сказала Джерихо, и все они дружно выдохнули. — Кровотечение остановилось. Ему просто нужно отдохнуть.

— А как насчёт инфекции? — спросил Каллиас. — Лихорадка?

Джерихо нахмурила брови.

— Этого я не знаю. Не должно было остаться никакой инфекции.

— Тогда почему это всё ещё?..

— Я не знаю, Кэл, — повторила Джерихо, ущипнув себя за переносицу, усталость тяжестью звучала в её голосе. — Я не могу... Я здесь на пределе своих возможностей. Я лечила весь день. Вы не единственные, на кого напали эти монстры. Мне придётся попробовать другое исцеление, когда я не буду такой уставшей.

Движение справа от него — мелькание оранжево-золотых волос, размытое пятно красной и фиолетовой пряжи.

— С возвращением, — сказала Солейл, неловко обхватив руками окровавленный сверток, который держала в руках. — Рада, что ты не умер.

Финн улыбнулся ей — нежнее, чем любая улыбка, которую он когда-либо дарил остальным из них.

— Взаимно. Ты можешь поблагодарить меня в любое время, ты же знаешь.

Глаза Солейл заострились "от раздражения — и облегчения", — подумал Каллиас.

— За что? За порчу твоего праздничного подарка?

Финн застонал.

— Ты не смогла сохранить?

Солейл рассеянно возилась со свитером, отводя глаза.

— Я посмотрю, что я могу сделать. Но никаких обещаний.

— Понятно, — сказал Финн.

Его взгляд уже снова затуманился, но он усиленно моргал, как будто боролся с этим.

— Ты в порядке, малышка? Ты ведь не ранена, верно?

Солейл на минуту замерла. Вторую. Третью.

Затем, так быстро, что Каллиас даже не успел полностью отодвинуться с её пути, она отбросила свитер в сторону, наклонилась и обняла Финна, крепко зажмурив глаза.

Она обняла его. И она даже не зарычала, когда делала это.

Затем, так же быстро, как она наклонилась, она снова выпрямилась, прочистила горло и поправила волосы быстрым движением головы.

— Рада, что ты не умер, — пробормотала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони, затем схватила фиолетовый свитер и вышла из комнаты с высоко поднятой головой.

— Думаю, наверное, я всё ещё брежу, — объявил Финн, наблюдая, как она уходит, нахмурив брови.

— Я тоже, — сказала Джерихо.

— Нас в этом трое, — пробормотал Каллиас, и когда его брату удалось рассмеяться, он подумал, что это был лучший звук, который он когда-либо слышал.

ГЛАВА 44

ФИНН

Кость тускло поблескивала в слабых лучах зимнего солнца.

Финн чуть не подавился, тяжёлая вонь смерти проникла в его нос, в рот. Перед ним расстилалось обширное поле, ничего, кроме полосы мёртвой травы и грязи. Тела — некоторые стояли, некоторые лежали ничком, какие-то старые, какие-то свежие — были разбросаны повсюду, наполовину зарытые в грязь, как будто кто-то разрыл кладбище. Тела, у которых всё ещё были глаза, смотрели вверх, в их пустых взглядах отражались жёлтые снежные облака.

Где, глубины, он был? Он был только что с Солейл, он был... что он делал? Он был с Солейл? Он не мог вспомнить. Он всегда помнил, почему он не мог вспомнить сейчас?

Он попытался бежать, попытался позвать Каллиаса, или Солейл, или кого угодно ещё, но что-то твёрдое и неподатливое схватило его за лодыжки. Холодная земля послала резкий удар по его суставам, когда он растянулся и повернулся, чтобы посмотреть, что его зацепило...

Его желудок скрутило всерьёз, когда его глаза встретились с пустыми глазницами, в них светилась тошнотворная магия, ухмыляющийся череп усилил хватку на его лодыжках. Окоченевшие остатки того, что когда-то было пальцами, скользнули по его ноге, вцепившись в тунику.

— Ты видишь это? — прохрипел череп, его челюсть щёлкала, когда он говорил. От этого движения гнилой зуб выпал из его улыбки. — Ты видишь, что происходит, принц-обманщик?

Он видел. Он видел.

Вокруг него пылало его королевство.

Дворец снова был охвачен пламенем, но не естественным огнём. Огонь был тёмным, как грязь под его коленями, как корона, украшавшая чело принцессы, пробиравшейся к нему, окровавленные ботинки наступали на тела и конечности. Огненные волосы ниспадали идеальными локонами под витой терновой короной на её лбу, а её глаза теперь горели золотом, глаза, которые не знали его, не любили его и не обращали внимания на его мольбы.

— Солейл, — выдавил он сквозь дым и гниль, но его сестра едва моргнула.

Как будто она не знала этого имени. Как будто оно никогда ей не принадлежало.

— Разве ты не должен был быть самым умным? — засмеялась она с игривой улыбкой на губах. — Как ты мог этого не предвидеть?

И когда она сильно наступила ему на руку, хруст его костей был всего лишь эхом тех, что ходили вокруг него, Финну не хватило дыхания, чтобы закричать.

* * *

— В последний раз говорю, я не умираю, так что перестань суетиться — возмущенно сказал Финн, хотя из-за его слабого голоса было раздражающе трудно поддерживать такой настрой. — От меня просто отъели маленький кусочек руки.

Джерихо нахмурилась, глядя на него, её магия колыхалась вокруг его руки, а её глаза были далеки от веселья, которое он когда-либо видел.

— Это не чёртова шутка, Финн. Тебя могли убить.

— И всё же, я здесь, как обычно, разочаровываю всех.

Прошло три дня с момента нападения — три дня, как он был прикован к постели, приходя в лихорадочное сознание и выходя из него, магия Джерихо медленно вытягивала инфекцию, которую гнилые зубы никсианской нежити оставили в его крови.

Три дня ему снились черепа и короны, и его рука ломалась под ботинком, снова и снова, и снова.

— Заткнись, Финн, — пробормотала Солейл, прислонившись к стене.

Она выглядела совсем не так, как в его видениях; её глаза снова были зелёными, на ней не было короны, и она смотрела на него с чем-то почти похожим на беспокойство, если он достаточно щурился и не носил очки. И очень усердно использовал своё воображение.

— Все просто волнуются.

— И всё же, вы двое здесь единственные.

— Кэл разговаривает с мамой, потом они с Эли отправляются перезахоронить тела, — сказала Джерихо с лёгкой дрожью. — А Вон всё ещё восстанавливается. Папа справляется с паникой среди людей. Возможно, ты не заметил, но здесь присутствует никсианская магия смерти.

— Это не никсианская магия, — пробормотала Солейл. — Не... не конкретно. Артем тоже поклоняется Мортем.

— Они сказали тебе, что они никсианцы. И мы не воюем с Артемом.

— Ну, да, но...

— Об этом не стоит спорить, — простонал Финн, голова у него уже достаточно раскалывалась от их пререканий.

Кроме того, он ненавидел слушать споры, когда не был уверен, на чьей он стороне. Джерихо была права в том, что Смерть была сильной стороной Никса, а тело утверждало, что является агентом Никса, и само оно было телом никсианского шпиона, которого они недавно поймали... но что-то в этом всё же было не так. Так ясно заявить о себе врагу было в лучшем случае дерзко, в худшем — откровенно безрассудно, и хотя Никс проигрывал эту войну, это было не потому, что они были безрассудны.

Кроме того, именно Финн распространял слухи о том, что её альянс переходит от Никса к Атласу. Так что, если это был никсианец, если они нацелились на Сорен, потому что она "предала" их, это была его собственная чёртова вина, что у него не хватало куска руки. Это была его вина, что они пытались убить её. И он действительно не хотел взваливать вину за это на себя.

Джерихо наконец-то отпустила руки, и он вздохнул с облегчением, когда боль ушла из его руки.

— Ты почти здоров, но след останется, что бы я ни делала. Я могу поработать над этим позже, но я... я должна быть с Воном.

Финн отмахнулся от неё.

— Абсолютно. Иди. И скажи ему, что я прощу его за то, что он не рыдает у моей постели, если только он тоже выкарабкается, хорошо?

Джерихо даже не улыбнулась, она просто рассеянно поцеловала его в лоб, а затем ушла так быстро, что он едва успел попрощаться. Тогда остались только он и Солейл.

— Я всё ещё жду благодарности, — сказал он.

Солейл фыркнула, а затем начала смеяться, издавая ужасный, уродливый звук, как будто кто-то терзал две тёрки внутри её груди. Она закрыла лицо руками, застонав сквозь смех.

— Боги, я не знаю, почему я беспокоилась о тебе.

Невольно он ухмыльнулся.

— Ты, правда, волновалась?

Она поджала губы и опустила руки, скрестив их на груди.

— Заткнись.

— О-о-о.

— Я просто боялась, что не буду той, кто это сделает, вот и всё.

— О-о-о-о...

Она ударила его по плечу, что, он был почти уверен, переводилось как "Я рада, что ты жив" на языке Солейл.

— Я задушу тебя подушкой.

Что-то тёплое и светящееся образовалось в его груди.

— Конечно, убийца.

Её плечи поднялись и опустились со вздохом.

— Итак, — сказала она. — Некромантия.

— Похоже на то.

— Полагаю, ты уже знал.

— У меня... возможно, были какие-то догадки.

— А кто-нибудь ещё?

Он моргнул.

— Эли тебе не сказал?

Солей нахмурилась, её брови приподнялись.

— Сказал мне что?

— Ну, Кэл знает почти столько же, сколько и я, — сказал Финн. — Он заставил Эли и Симуса работать над проблемой ещё несколько недель назад.

Глаза Солейл слегка расширились, её губы сжались.

Ой-ёй. Она в бешенстве.

Он ничего не должен Эли, и у него не было причин спасать его задницу, даже временно. Но если Сорен уйдёт отсюда, чтобы наорать на него, она может не вернуться, и...

Прошло много времени с тех пор, как у него был друг. Настоящий, не такой, как Луиза, которой он никогда не мог доверять, не такой, как Каллиас, который видел только то, что он позволял ему видеть, но тот, кто видел сквозь каждую маску и обман и всё ещё заботился о том, чтобы поговорить с ним. Который видел каждый опасный угол, которым он играл, каждое оружие, которым он владел, и всё ещё не боялся его.

Солейл знала, что он был обманщиком, теневым королём, лжецом, который построил свой трон из досок таверн и карточных башен, а кровь тихо лилась в темноте. И всё же она смеялась над его шутками, и вязала ему свитер, и верила, что он не даст ей утонуть, даже если она не доверяла ему свою спину. И, возможно, это делало его настоящим дураком, но он не был готов отпустить это.

— Я устал от этой комнаты, — добавил он, отбрасывая одеяло и раскачивая ногами, осторожно проверяя их прочность, упираясь пальцами ног в пол. Они казались достаточно устойчивыми. — И мне действительно не помешало бы выпить.

Солейл подозрительно прищурилась, глядя на него.

— Ты не пьешь.

— Есть больше, чем один вид напитка. Хочешь приключений?

Солейл колебалась, и, боги, это было смешно, то, как его сердце колотилось между ударами, с надеждой ожидая её ответа. Наконец она сказала:

— Конечно. Но если мне придётся тащить сюда твою стонущую, лихорадочную тушу, мы будем считать это пусть пожизненным долгом. Договорились?

Его сердце, наконец, пропустило следующий удар, и он оттолкнулся, быстро согнув спину.

— Договорились, — сказал он. — Надеюсь, твоя любовь к сладкому в такой же готовности, как и твой язык.

ГЛАВА 45

СОРЕН

Было много вещей, насчет которых Сорен была абсолютно уверена, что никогда — никогда в жизни не увидит. Горы Таллиса. Ониксовую пустыню Артема. Мёртвые тела ходящие и разговаривающие.

Каким-то образом Финник Атлас, сидящий на крыше и потягивающий горячий шоколад из винного бокала, оказался в самом низу списка.

— Я даже не знала, что у вас здесь есть горячий шоколад, — сказала она, потягивая свой напиток — более разумно из керамической кружки, но Финн настаивал, что ему нужно поддерживать имидж, что бы это ни значило.

Они сидели, скрестив ноги, на крыше над пекарней, оба в свитерах, слушая, как приходят и уходят ночные посетители, их ноги болтались рядом с заколдованными кристаллами и фонарями в нескольких метрах над гуляками, воспользовавшимися продлёнными часами для того, что посмотреть на остатки Фестиваля Солёной воды.

Адриата и Рамзес, должно быть, проделали впечатляющую работу, превратив нападение мертвецов в разовый инцидент, если люди всё ещё так смело праздновали.

— Что за ужасное место без горячего шоколада?

Финн сверкнул ей ухмылкой, рассеянно потянув за рукав. Она плохо заштопала его и сделала всё возможное, чтобы вывести кровь, пока он всё ещё выздоравливал в лазарете, просто чтобы занять свои руки. Чтобы отвлечь себя от ужасов того дня... и отсутствия Элиаса.

Он сказал ей, что Симус заставил его бегать, пытаясь отследить любые доказательства того, кто мог стать причиной нападения, но никто не появился — он даже поговорил с никсианскими шпионами, с которыми ему удалось связаться в городе, и всё равно вернулся с пустыми руками. Но он не сказал ей, что знал об этой угрозе несколько дней, если не недель назад.

Сорен натянула рукава до кончиков пальцев и прижала к себе кружку, вдыхая тёплые шоколадные пары с закрытыми глазами.

— Это заставляет меня скучать по Никсу.

Признание повисло в воздухе, как снежинка, подхваченная ветром, ещё не готовая решить, куда она приземлится.

— Ты хочешь вернуться туда? — спросил Финн — беззаботный с виду, со спокойным любопытством в душе. — Я имею в виду... если бы тебе дали выбор, если бы у тебя был шанс... ты бы выбрала их или нас?

Она не ожидала, что он спросит об этом так прямо. Она предполагала, что это будет шутка с двойным смыслом и, возможно, даже метафора, замаскированная так хорошо, что она даже не знала, на что отвечает, пока не ответила задолго до того, как уже ответила.

— Если бы ты спросил меня перед балом... Никс, — сказала она. — Никакого соперничества.

— А теперь?

— Теперь...

Теперь всё было так перевернуто, страшно и безумно, что она едва понимала, где верх, а где низ, не говоря уже о том, к какому королевству она действительно принадлежала.

— Теперь, я думаю, мне нужно добавить что-нибудь покрепче в этот горячий шоколад, если ты собираешься задавать подобные вопросы.

Финн рассмеялся по-настоящему, фыркая, неприятно, что показалось ей более знакомым, чем любая другая его черта.

— Отлично, малышка, — сказал он. — Тогда твоя очередь. Задай мне вопрос.

Сорен постучала ногтями по своей кружке, хмуро вглядываясь в бурлящие глубины.

Было слишком много вопросов. Слишком много вещей, в которых она нуждалась или хотела знать. Поэтому она начала с того, что поставило её в тупик больше всего.

— Если тебе так нравится власть, почему ты не пытаешься стать Наследницей?

— Ну, потому что я мужчина, во-первых...

— Нет, я не это имела в виду. Ты достаточно умен, чтобы шёпотом изменить мнение всего этого королевства, держу пари, ты мог бы изменить закон за один день. Почему ты не использовал это для чего-то большего?

Финн открыл рот, затем закрыл его; затем снова открыл, затем снова закрыл. Его лоб нахмурился, и он наклонился вперёд, положив локти на колени, глядя вниз на свой город. На свой народ.

— Потому что... власть — это не власть, если кто-то должен дать её тебе. Власть — это то, на что ты претендуешь сам. Если это дано, это также может быть отнято. И чем больше людей смотрят на тебя, тем меньше тебе сойдёт с рук.

— Ха. Я никогда не думала об этом с такой точки зрения.

— Большинство этого не делает. Им нравится видимость, титул, фанфары... вид самих себя в короне, — Финн пожал плечами. — Я предпочитаю создавать свою собственную корону, своё собственное королевство. Никто не может забрать то, что я сделал для себя. Это принадлежит мне одному.

— Тебя не волнует, что тебе не кланяются, о Великий Король Крыши? Ты кажешься таким человеком, которому хотелось бы немного поклонения.

Финн улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Люди кланяются по-разному. Как и заявляют о своей власти по-разному. Джерихо делает это через внешний вид... играя роль королевы, пока мы с Каллиасом выполняем грязную работу. Каллиас делает это от всего сердца, помня имена людей, сражаясь с ними в их битвах, любя их всех, как свою семью. Я делаю это, будучи подлым лживым ублюдком, а ты... — он мгновение изучал её, прикусив губу в раздумье. — Ты претендуешь на власть благодаря своей честности. Ты заколачиваешь себя в камень и стоишь на своём. Когда ты во что-то веришь, когда ты чего-то хочешь, ты непоколебима. И в этом, знаешь ли, есть сила — быть человеком, который отказывается кланяться. Это люди, которые меняют ситуацию.

В горле у неё встал ком. Она прочистила горло.

— Так как же ты кланяешься?

— Что?

— Ты сказал, что все кланяются по-разному. Как ты кланяешься?

Финн отвел взгляд от неё, глядя в никуда — или на что-то, что мог видеть только он.

— Поделившись своим горячим шоколадом. Прибегая, когда кто-то зовёт меня. И давая кому-то честный ответ хоть раз в моей проклятой богами жизни.

Её глаза стали немного влажными, поэтому она тоже отвернулась, и они оба смотрели на город, которым он управлял с помощью марионеточных веревочек и милой улыбки. Возможно, ей и был присвоен титул Наследницы, но она знала, что лучше не думать, что это сделало её притязания на эти мощёные улицы более сильными, чем его — или любого из них. У Каллиаса были сердца людей, у Джерихо — поклонение, а у Финна — секреты и грехи.

Если бы они только на мгновение посмотрели по сторонам вместо того, чтобы смотреть прямо перед собой, они могли бы стать чем-то совершенно неудержимым.

— Следующий вопрос, — сказала она. — Если я больше ничего не вспомню, что мне нужно знать о Порт-Атласе?

Он снова рассмеялся и покачал головой.

— Я никак не смогу выбрать только один факт.

— Тогда ладно, — Сорен встала и потянулась на цыпочках, её ногам было неудобно от слишком долгого сидения. — У нас есть несколько часов до восхода солнца, верно? Покажи мне всё.

Глаза Финна заблестели. Он отправил в рот последнее пирожное и встал.

— Я покажу тебе... если ты сможешь не отставать.

И без каких-либо дальнейших объяснений или приглашений он подбежал к краю крыши и спрыгнул вниз.

* * *

На следующее утро по всему Порт-Атласу люди шептались за домашними средствами от похмелья и остатками угощений о том, как Финник и Солейл Атлас бегали по улицам от заката до рассвета, их озорной смех отражался от крыш и стен переулков. Они обсуждали это вполголоса, с надеждой в сердцах, с растущей ностальгией, когда вспоминали тот же самый звук десятилетней давности. И они возносили благодарственные молитвы Аниме за то, что принцесса возвращается к себе.

Но сейчас ещё не совсем рассвело, и холодный воздух целовал щёки Сорен, утренняя сырость тяжело оседала на её волосах и утяжеляла локоны, увлажняя кончики пальцев ног, пока она сидела, свесив ноги с края очень высокого утеса. И впервые с тех пор, как она пришла сюда, здесь царил идеальный, неприкосновенный покой.

Финн провёл ночь, показывая ей всё — свои любимые таверны, мастерскую стеклодува, библиотеку. Он даже настоял на том, чтобы сходить в ателье за более повседневными, забавными вещами, и они подбирали друг для друга нелепые наряды, пока не перестали смеяться, Финна так позабавила особенно нелепая шляпа, которую надела Сорен, что он настоял на том, чтобы купить её. И, наконец, он привёл её сюда: на приморские скалы, достаточно далеко от дворца и порта, чтобы единственными звуками были крики чаек и плеск волн о берег, солнце едва начало выглядывать из-за горизонта, проверяя, закончила ли ночь свой оборот с миром.

Финн сидел рядом с ней, и, несмотря на то, что ни один из них не спал, несмотря на его травму, он совсем не казался усталым. На самом деле, она не была уверена, что когда-либо видела его таким ярко-живым, без маски, которая притупляла его. Он сидел, приподняв одно колено, свесив другую ногу рядом с её, и смотрел на горизонт взглядом, который отражал странный покой, окутавший её, как вязаное одеяло холодной ночью.

— Раньше мы делали это постоянно, — сказал он. — С Кэлом и Джер. Мы вчетвером крали завтрак с кухни пораньше и поднимались сюда, чтобы полюбоваться восходом солнца. И как только начинало светать, мы все спускались вниз, чтобы быстро заняться серфингом, прежде чем мама с папой даже узнают, что мы встали. Но после того как ты умерла...

— Почему вы все так говорите? — потребовала Сорен, поворачиваясь к нему лицом и садясь, скрестив ноги, чтобы сохранить равновесие. — Все всегда: "мы раньше, до того, как ты умерла". Почему после этого всё прекратилось?

Финн моргнул.

— Ну... я не знаю. Наверное, это было слишком больно. Зная, чего не хватает. Джерихо несколько раз пыталась вернуть нас к этому, но мы просто... — он пожал плечами. — Без тебя всё казалось неправильным.

Слова повисли между ними, невысказанные, но понятные: всё произошло.

— Когда я потеряла своего первого боевого товарища, всё было не так, — сказала она. — Отказ от всего, что я раньше делала с ней, не облегчил боль. Мне просто показалось, что я потеряла её дважды.

Финн с любопытством посмотрел на неё.

— Например, что?

— Раньше мы устраивали соревнования по изготовлению снежных замков на городской площади. Люди слишком увлекались этим, они приносили вещи из дома для украшения, некоторые заказывали металлические формы для кирпичей... В первый год, когда Джиры не стало, я почти не занималась этим. Но, клянусь, я слышала её голос в своей голове: "Ты что, издеваешься надо мной? Ты собираешься забрать лучшую часть моего наследия и позволить ему умереть только потому, что я это сделала? Ты, проклятая предательница!"

Поджав губы, Финн сказал:

— Думаю, я бы поладил с этой девушкой Джирой.

— Я каждый день благодарю богов за то, что мне никогда не придётся страдать из-за вашей встречи. Слишком много озорства в одном месте, даже для меня.

Сорен пожала одним плечом, переплетя большие пальцы вместе, глядя на спокойный океан.

— Я просто думаю, что кем бы я ни была раньше, я бы не хотела, чтобы ты прекращал быть собой.

Финн пожал плечами, но больше не смотрел ей в глаза.

— Не надо, — отругала она, пнув его по лодыжке.

Взгляд Финна метнулся к ней.

— Не надо что?

— Не надевай эту маску обратно. Меня ничто не волнует, и меньше всего твоя маска. На меня это не действует. Я всё ещё вижу тебя.

Финн моргнул, глядя на неё.

— Другие никогда не ловили меня таким образом.

— Ну, я не такая, как другие.

Он с трудом сглотнул.

— Нет. В самом деле, ты не такая.

После этого они немного помолчали, оба наблюдая, как солнце набиралось храбрости, чтобы по-настоящему начать свой восход.

— Я помогу тебе, — внезапно сказал Финн.

— Что?

— Я помогу тебе, — повторил он, поворачиваясь к ней лицом, маска снова исчезла.
Всё острое, что было у него в голове, теперь было в его глазах, искренняя решимость у руля, пыл, освещающий его изнутри.

— С противоядием. Я поговорю с некоторыми людьми, которых я знаю, и мы во всём разберемся.

Её конечности совершенно онемели, и было чудом, что она не сорвалась со скалы.

— Что? — прошептала она, боясь поверить в это, боясь, что неправильно расслышала, боясь, что на этот раз он просто лгал слишком хорошо, чтобы она могла это увидеть.

Финн одарил её лёгкой улыбкой, которая выглядела как капитуляция, как будто что-то изменилось.

— Я помогу тебе спасти твоего друга. Чего бы это ни стоило, я найду способ достать тебе лекарство.

Облегчение захлестнуло её с такой силой, что это было почти экстазом, настолько головокружительным, что ей пришлось ухватиться за камень под собой, чтобы не покачнуться.

Она собиралась спасти Элиаса.

Прерывистый смех, слишком похожий на рыдание, вырвался у неё, и она бросилась к Финну, обнимая его так крепко, что чуть не скинула их обоих со скалы.

— Спасибо.

Из всех братьев и сестер Атласа Финн был последним, от кого она ожидала бы, что он, наконец, смягчится. Но боги, боги, она не жаловалась.

Он обнял её в ответ, на этот раз без колебаний. Удобный, знакомый. Объятие, которое другая её версия помнила отчетливо.

— Ты это заслужила, — прохрипел он. — Более чем заслужила это.

ГЛАВА 46

КАЛЛИАС

У Каллиаса раскалывалась голова.

Возможно, было неразумно топить свои кошмары наяву в вине и торте, украденных ранее днём на кухне, но это было лучше, чем утопиться самому, о чём он также ненадолго задумался после того, как мать устроила ему взбучку.

Он всё испортил. Вся благосклонность, которую он мог построить со своей матерью, исчезла. Что и привело его сюда: он сидел на земле, свесив ноги в свежевырытую могилу, наблюдая, как Эли начал расчищать внутри грязь для гроба.

Им было поручено перезахоронить тела, которые вошли в город. По рекомендации Эли и Симуса — в кои-то веки они оба согласились — каждое тело было помещено в железный гроб, заперто, ключи расплавлены. Могилы были вырыты в два раза глубже, чем обычно, и должны были быть перекрыты каменными плитами.

— Я так понимаю, встреча с королевой Адриатой прошла не очень хорошо? — спросил Эли, взглянув на него снизу вверх, его глаза были темнее, чем яма, которую он копал.

Его волосы мокрыми от пота прядями упали на лоб, бицепсы напряглись под рукавами. Честно говоря, Каллиас начал подумывать о том, чтобы заняться кузнечным делом.

Тем не менее, даже несмотря на все эти отвлекающие факторы, ледяная вспышка ярости лизнула его внутренности при имени матери, и он изо всех сил пытался подавить её. Было невозможно понять, откуда взялся этот прилив гнева или почему он всегда появлялся, когда он меньше всего мог себе это позволить.

— Что выдало?

Эли вздохнул.

— Ты должен был позволить принцессе Джерихо принять удар на себя в этом деле. Это её обязанность: ловить этих тварей, не так ли? И она, вероятно, отделалась бы легче.

Конечно, возможно, это и должно было быть работой Джерихо. Но Джерихо была так занята, играя роль няньки, что в последнее время почти не утруждала себя показом своего лица. Каллиас крепко сжал пальцы в кулаки, не обращая внимания на холодный пот, выступивший на них. Он схватил кусок своего плаща в руку, рассеянно потирая ткань, чтобы немного выплеснуть своё раздражение.

— Значит, ты думаешь, моя мать послушала бы её, а не меня?

Эли нахмурился.

— Ну, она была Наследницей в течение десяти лет.

— По титулу, да.

И это всё.

— Я не хотел огрызаться. Ты прав. Она, вероятно, скорее послушала бы их всех, нежели меня.

И он понятия не имел, чёрт возьми, почему. Конечно, он был скучнее брата и сестёр, но в политике разбирался лучше. Лучше на войне. Он был предан Атласу всем своим сердцем. То, что мать уважала его мысли гораздо меньше, чем других брата и сестёр, было нелогично. Даже их министры и советники в первую очередь обращались к Каллиасу, когда спрашивали о вопросах политики.

— Лови.

Каллиас едва успел поднять глаза, как Эли швырнул в него запасную лопату, полированная деревянная ручка которой едва не угодила ему прямо в лоб.

— Помоги мне копать, — сказал Эли с лёгкой ухмылкой на губах, — и я скажу тебе, что думают другие охранники, что стоят все эти гарнизонные сплетни.

О, отлично. Так что даже охранники заметили, что благосклонность Адриаты, казалось, была где угодно, только не с ним.

Каллиас долго смотрел на Эли, размышляя, действительно ли он хочет это услышать; но, честно говоря, это не могло причинить ему больше вреда.

Он начал копать.

— Тогда давай.

Эли подошел и встал рядом с ним, его тёплое дыхание ожило, когда коснулось зимнего воздуха, как будто он выдыхал маленькие частички своего духа.

— Ты почти спас Сор... Солейл, верно? В ту ночь, когда её... забрали?

Он сильнее вонзил лопату в кучу земли, не обращая внимания на боль в мышцах. Опускать гроб было достаточно тяжело.

— Да.

Он побежал обратно в пылающий замок, пятнадцатилетний и глупый, и почти добрался до бального зала. Но что-то пошло не так, и каким-то образом охранники, которые последовали за ним, нашли его... но не Солейл.

Эли пожал плечами.

— В гарнизоне преобладает теория. Люди думают, что она винит тебя, потому что ты не смог вытащить Солейл.

Слова отозвались мягким, слишком мягким эхом в самой его сердцевине. Она винит тебя.

Она винит меня.

Она винит меня?

— Мне было больно, — едва успел он сказать.

Лёд в его кишках расползся, шипастые пальцы вонзились ему в сердце, превратив кровь в лёд.

— Я вернулся за ней, и единственная причина, по которой я не выбрался, заключалась в том, что я потерял сознание. Охранники едва нашли меня, я чуть не погиб, пытаясь спасти её, и моя мать винит меня?

— Ваше Высочество, — предостерег Эли, не сводя глаз с его рук на лопате.

Ему было всё равно.

— Она винит меня, — прохрипел он, горький смех вырвался наружу, его рука сжалась на дереве. — Я был единственным, кто пытался! А где была она? Снаружи съёжилась вместе с остальными. Она убежала и бросила нас обоих, и она хочет обвинить меня...

— Каллиас!

Резкое предупреждение в голосе Эли имитировало внезапный щелчок рукоятки лопаты.

Каллиас моргнул, взглянув вниз, и обнаружил, что инструмент сломан пополам. Его рука была сжата в кулак с побелевшими костяшками, из усеянной осколками ладони сочилась кровь. Зазубренные края с обеих сторон лопаты были покрыты льдом.

"Ох, утопи меня дважды".

Он сказал это вслух, что побудило Эли к действию, он тут же отбросил лопату и порвал один из рукавов, чтобы помочь завязать руки Каллиасу.

— Как это произошло? — Эли спросил так тихо, что Каллиас едва не пропустил вопрос из-за рёва зимнего ветра.

Это был очень хороший вопрос. И единственный, на который Каллиас действительно не хотел отвечать.

Он ошеломлённо уставился на свою ладонь, на лёд, который из ниоткуда пополз по его лопате, на форму, которая, казалось, напоминала отпечаток ладони.

Он недостаточно выспался. Вот и всё. Он не спал, и избыток вина прошлой ночью подействовал на него, и ему стало мерещиться всякое. Другого рационального объяснения не было.

Но на этой лопате был лёд. И несколько мгновений назад его не было там.

— Я не знаю, — прошептал он. — Должно быть, на дереве была какая-то влага. Я... Здесь холодно. Может быть, мой пот замёрз.

— Я так не думаю.

— У тебя есть объяснение получше?

Челюсть Эли дрогнула.

— Каллиас, как долго ты был...

— Для тебя Ваше высочество, — огрызнулся он. — И всё произошло так, как я сказал. Я ясно выразился, Эли?

Страдание, глубокое и истинное, пронзило его при взгляде в глаза Эли; не гнев, не обида, а жалость. И любопытство, которое заставляло его чувствовать себя совершенно небезопасно, тщательно изучаемым, как драгоценный камень под стеклом оценщика — или труп, осматриваемый в поисках причины смерти.

— Да, Ваше высочество, — тихо сказал Эли. — Но если ты когда-нибудь захочешь обсудить другие возможности... Я кое-что знаю о странных вещах и о том, откуда они берутся.

Каллиас проглотил комок паники и вины в горле, жалея, что это не вино. По крайней мере, тогда ему было бы тепло.

— Я буду иметь это в виду. Давай просто покончим с этим. Я хочу вернуться домой.

Но на этот раз это заявление было похоже на ложь.

ГЛАВА 47

ЭЛИАС

— Тсс. Эй, осёл. Ты не спишь?

Элиас протёр глаза, прогоняя сон, и, сонно моргая, посмотрел на Сорен, которая появилась в его спальном отсеке, как огненный призрак. Её веснушчатый нос выглядывал прямо из-за края его койки. Она смотрела на него широко раскрытыми, мерцающими глазами — взгляд, который всегда обещал озорство.

Он посмотрел на часы, вмонтированные в стену, и поборол желание застонать, его мышцы всё ещё пульсировали от повторяющихся движений, которыми он загребал землю в могилах и выбрасывал её из них. Они с Симусом только что закончили последние захоронения — на этот раз не для нежити, а для своих товарищей-охранников, которые погибли, защищая дворец.

Он должен был праздновать, когда дюжина гробов Атласа исчезла под землей, зная, что это означает меньшее количество рук, чтобы отправить никсианцев на ту же участь. Но вместо этого, наблюдая, как люди, с которыми он смеялся, делился едой и тренировался последние пару недель, исчезают под железной оболочкой, когда он стал последним живым человеком, увидевшим их лица, он вознёс тихую, простую молитву для каждого из них.

Он так устал от бессмысленной смерти. Даже Мортем ненавидела забирать жизни, которые были предложены ей человеческими руками.

— Я выгляжу проснувшимся? — проворчал он, и её веснушчатый нос сморщился.

— Твои глаза открыты. И я думала, ты перерос лунатизм, так что...

— Что тебе нужно, умница?

Он щёлкнул её по носу, и она взвизгнула, вызвав стоны и бормотание у его соседей по койке.

— Следуй за мной, — сказала она, потирая кончик носа и хмуро глядя в сторону других занятых коек. — Мне нужна твоя помощь.

Беспокойство постучалось в дверь его раздражения, предлагая занять его место, но он крепко зажмурился, защищаясь от него. У Сорен не было бы такого взгляда в её глазах, если бы это было что-то серьёзное.

— Принцесса, мой меч твой, но...

Её глаза заблестели обещанием надвигающегося намёка.

— О, даже сейчас?

Его щёки запылали.

— Прекрати это. Что я пытаюсь сказать, так это то, что я устал, и если это не чрезвычайная ситуация...

— Это абсолютно чрезвычайная ситуация, и даже если бы это было не так, ты бы бросил вызов своей принцессе ради ещё нескольких минут сна?

Он сердито посмотрел на неё. Она одарила его невинной улыбкой. Где-то внизу он услышал, как кто-то пробормотал:

— Ох, Эли повесят за измену, — за тем последовал глухой удар, как будто кто-то пнул говорившего.

Казалось, у него не было выбора.

— Отлично. Подвела меня.

К тому времени, когда он спрыгнул на пол и лодыжки заныли от удара, Сорен уже выбежала за дверь, оставляя за собой запах корицы. Протирая заспанные глаза, возясь ногтем с коркой, которая скопилась в углу, он последовал за ней.

Было поздно, но не настолько, чтобы все легли спать; по залам всё ещё бродили придворные, некоторые под руки, некоторые ещё в пальто, только что вернувшиеся с фестиваля. Все они кивали Сорен или кланялись и бросали странные взгляды на помятого, одетого в пижаму охранника, следовавшего за ней, шаркая ногами, как немного более живая версия нежити, напавшей на город.

Они оказались в тихой комнате, которую Элиас раньше не видел, и которая напомнила ему берлогу в его собственном доме, за исключением того, что эта была в два раза больше его собственной. В самой дальней стене был вмонтирован каменный камин, перед которым в форме буквы V стояли две бирюзовые кушетки, обращенные к потрескивающему очагу. Каллиас развалился на одном диване, выглядя на удивление непринужденно, одетый в мягкие брюки и рубашку с разрезом, открывающим мускулистую грудь, с бокалом вина в руке и распущенными волосами. Джерихо облокотилась на другую, на которой растянулся Вон, положив голову ей на колени. На лице Джерихо не было макияжа, и её гибкую фигуру окутывал мягкий халат. Финн сидел, скрестив ноги, на полу перед ней, откинувшись на спинку дивана, позволяя Джерихо распутывать свои волосы, пока он поправлял очки и пристальнее всматривался в книгу у себя на коленях. Проходя мимо, Элиас взглянул на неё, и ему показалось, что он узнал некоторые термины по изучению ядов из своего собственного исследования.

Груды выпечки, как сладкой, так и несладкой, громоздились на блюде в центре коврика — пончики с корицей и сахаром, булочки с чеддером и луком, шоколадная помадка с, похожей на ограненные алмазы, посыпкой морской солью сверху, слоеное тесто с чем-то похожим на смесь шпината в центре... И самое главное, ни к одному из них не были прикреплены чешуя или жабры. Желудок Элиаса заурчал от отчаяния.

— Я пригласила друга, — объявила Сорен, падая на левый диван у ног Каллиаса, поднимая их и поворачивая так, чтобы они оказались у неё на коленях. Каллиас нерешительно пнул её руку, но улыбка на его лице была тёплой. Плечи Элиаса напряглись, но он заставил себя улыбнуться, отвечая на приветствие Каллиаса.

— Садись, — сказал старший принц, указывая на пол перед диваном. — И поешь немного, пока у Финна не заболел живот.

— Выпей вина, пока у Кэла не началось похмелье, — парировал Финн, хотя лезвие бритвы, которое он обычно сохранял в своих словах, сегодня казалось мягче, его улыбка нежнее, когда он швырнул подушку в лицо Каллиаса, опасно выплеснув вино в бокале принца. — Ты как раз вовремя, Эли.

— Как раз вовремя для чего?

Помимо переедания и чрезмерного употребления алкоголя, по-видимому.

— Время историй, — сказала Джерихо, слегка зевнув, вытянув руки к потолку, чтобы расправить плечи.

Элиас мог бы поклясться, что видел в зеркале, как растение в горшке у очага расправило свои листья, и мерцание зелени заиграло в прятки между его стеблями. Его рука дёрнулась к ключице, ища, уже не в первый раз, чётки, которые он не мог носить без того, чтобы его быстро не обвинили в использовании никсианской магии смерти или любой чепухе, которую они пытались вбить Сорен в голову.

— Это фестивальная традиция. Мы прячемся где-нибудь одну ночь в году, обжираемся едой и вином и рассказываем истории, пока первый не заснёт. Затем мы несем заснувшего в бассейн и бросаем туда.

Каллиас нахмурился.

— Я всё ещё голосую за то, чтобы мы развеяли эту традицию.

Финн ухмыльнулся Сорен.

— Он кислый, потому что проигрывает каждый год.

— Не каждый год!

— Каждый год, — хором ответили Джерихо и Финн, и Каллиас надулся, делая большой глоток из своего бокала.

— Неважно, — сказал он. — Не в этом году. Джерихо уже зевает.

— Я легко зеваю, — проворчала Джерихо, взбивая свои волосы. — Это не значит, что я легко засыпаю.

— Я бы не волновался, Кэл, — прохрипел Вон.

Казалось, он оправлялся от припадка после бала, но в его глазах была постоянная усталость, которая эхом отдавалась в теле самого Элиаса. Он понимал, откуда это взялось — когда человек ведёт битву со своим собственным телом, истинного покоя найти невозможно.

— Я уверен, что буду первым.

Повисло неловкое молчание, и по взглядам, которыми Финн и Каллиас обменялись друг с другом, он понял, что Вон не будет тем, кого бросят в бассейн сегодня вечером, несмотря ни на что.

— В любом случае, — сказал Финн, ловко меняя тему, — кто хочет начать? Солейл?

— Да, думаю, что нет, — сказала Сорен. — У меня нет ни одной хорошей истории.

Элиас чуть не фыркнул, и она бросила на него чопорный взгляд.

— Кэл? — спросил Финн.

Каллиас скрыл отрыжку под чопорным кашлем, его щёки вспыхнули под бородой.

— Мне нужно больше времени, чтобы выбрать.

— Пусть наш гость расскажет одну, — предложила Джерихо, и пригвоздила взглядом Элиаса так внезапно, что он почувствовал себя почти уязвимым, как бабочка, выставленная в коробке коллекционера, в крылья которой воткнули булавки, чтобы держать их открытыми. — Я слышала, ты кое-что знаешь о богах, Эли.

Огонь был не единственной причиной, из-за которой горело его лицо. Он прочистил горло, стараясь не ёрзать под её пристальным взглядом, вцепившись пальцами в плюшевый коврик под собой.

— Недостаточно, чтобы представлять интерес, Ваше Высочество.

Её рот дернулся вверх.

— Давай, не стесняйся. Я знаю только истории об Аниме, и мальчикам они до смерти надоели. Я бы с удовольствием узнала что-нибудь новое.

Элиас крепче вцепился в ковёр, пот уже скапливался во впадинах его ладоней. Какую историю он мог бы рассказать, которая не выдала бы его как слишком другого, слишком сведущего в богах других королевств, чтобы быть простым кузнецом из безымянного городка в сельской местности Атласа?

Ничего о Мортем. Темпест тоже нет. Но была одна история, которую, как он сомневался, знала даже Джерихо — история обо всех богах, но в основном об Аниме.

— Давным-давно, — медленно сказал он, чувствуя, как Сорен переместилась за его спину и приняла позу, которую он слишком хорошо знал: кулак поддерживает её подбородок, локоть упирается в ближайшую поверхность, наблюдает за ним взглядом из-под тяжёлых век, который говорил: он усыпляет её: — распространялись слухи, что боги ходят среди нас.

Это была старая история, но он помнил её так же ясно, как в тот день, когда её рассказали ему и его товарищам-послушникам, все они собрались у ног жрицы Кенны, скрестив ноги и широко раскрыв глаза, чашки с горячим какао остывали в их руках. Они лелеяли те бурные ночи, когда жрица заменяла молитвы и уроки на своё кресло-качалку, когда она собирала их вокруг, как бабушка, рассказывающая своим внукам сказку на ночь.

Именно в те ночи, когда грозовые тучи скрывали их от глаз богов, а ветер заглушал её шепот, она рассказывала им истории, которые они не нашли бы ни в одной книге или свитке. Она сказала, что некоторые вещи не должны быть скреплены чернилами и словом — они слишком опасны, чтобы их можно было держать в таких смертных клетках. Эта легенда была одной из них.

— Никто не знает, как боги стали богами, — продолжил он, рассеянно теребя свободную нитку в ковре. — Эта история давным-давно умерла на устах смертных. Но история о том, как боги стали людьми... эта история начинается с Анимы. Анима была любопытной богиней, и из всех других богов именно она больше всего любила людей. Мортем была на втором месте.

— Мы нравимся Богине Смерти? — Финн фыркнул. — Ты мог бы подумать, что она была бы немного милее тогда.

— Заткнись, Финн, — хором ответили остальные четверо, и Сорен добавила голосом, похожим на колыбельную:

— Продолжай, Эли.

— Анима была любопытной богиней, — повторил Элиас, сопротивляясь желанию взглянуть на Финна, который всё ещё смотрел скептически, — и она жаждала вкусить жизнь в собственной форме. Поэтому она начала искать по всему миру кого-то, кто мог бы ей помочь.

— Даже с преимуществом божественности прошли десятилетия, прежде чем она нашла то, что считала идеальной формой: молодую женщину по имени Иса. Она была садовником, сиротой и незамужней, без семьи, о которой можно было бы говорить. Она поклонялась Аниме с редкой страстью, принося свои самые красивые растения в храм Анимы и сажая их на ступенях алтаря... обычай, которому многие служители Анимы следуют и сегодня, — добавил он, и Джерихо кивнула. — Однажды, когда она молилась и сажала в храме, Анима пришла к ней в видении.

— Я думал, что Оккассио загнала в угол рынок видений, — сказал Финн.

— Видения будущего и визит богини — это совершенно разные вещи, — сказал Элиас со всем терпением, на которое был способен.

Это ничем не отличалось от гостевой лекции в храме Мортем, которую он не раз читал по приглашению жрицы Кенны, несмотря на тот факт, что он не закончил учебу перед тем, как отправился в казармы. Ему просто нужно было притвориться, что Финн был переусердствовавшим шестилетним ребёнком — и вряд ли тут было какое-то притворство.

— Только обладатели благословенной магии могут видеть видения будущего, но божество может посетить любого, если пожелает.

— А ты когда-нибудь разговаривал с божеством, Эли? — спросила Джерихо так тихо, что он почти не расслышал её из-за треска и журчания пламени.

Он встретился с ней взглядом.

— Пока нет. И, скорее всего, никогда не поговорю. Это случается только раз в несколько десятилетий, если не столетий. Боги теперь редко дают о себе знать.

— Да, да, прекрасно, — Финн нетерпеливо махнул рукой, сдвигая очки обратно на переносицу. — Извините, что спрашиваю. Просто закончи рассказ.

Элиасу пришлось прикусить язык, чтобы не ляпнуть, что он был бы рад, если только они все перестанут перебивать.

— Анима попросила Ису об одолжении: она хотела однажды принять форму девушки как свою собственную, чтобы увидеть мир, которым правила. Иса согласилась и впустила богиню, отдав своё тело так, как если бы оно принадлежало Аниме.

Каллиас пробормотал что-то, похожее на молитву или проклятие, делая ещё один глоток вина.

— Намерения Анимы были чисты, — сказал Элиас, изо всех сил пытаясь удержать отвращение, которое закисло на его языке, чтобы не сделать то же самое с его словами, — но это был первый раз, когда богиня приняла носителя. Она не знала, что произойдёт... что уже произошло. В конце дня, когда она покинула тело Исы...

— Иса упала замертво, — пробормотала Джерихо.

Её взгляд был расфокусированным, отстраненным, задерживаясь на огне с озабоченным наклоном бровей.

— Даже тело, созданное для божественности, не может вместить две души. Более сильная душа всегда победит, и невозможно бороться с душой, пропитанной божественностью.

Холод пронзил живот Элиаса.

— Значит, ты знаешь эту историю.

— Я и вполовину не так хорошо рассказываю, как ты, — сказала Джерихо с застенчивой улыбкой. — И я никогда не рассказывала им её. Кроме того, ты прекрасно справляешься. Пожалуйста, заканчивай.

— Анима обезумела, — сказал Элиас, — и пыталась вернуть Ису с помощью своей магии. Но душа Исы уже улетела слишком далеко в царство Мортем; она была мертва больше суток. Ничего нельзя было поделать. Итак, Анима вернулась в тело Исы...

— Подожди, — прервала Сорен, наклоняясь вперёд, её челюсть негодующе отвисла. — Она убила девушку, а потом просто забрала её тело обратно?

— Почему нет? — сказал Финн, нерешительно пожав плечами. — Девушка была уже мертва, верно? И не похоже, что богиня убила её нарочно.

— Однако. Это кажется... тьфу.

— В любом случае, — сказал Элиас, повышая голос, чтобы перекричать их спор, — Анима сохранила тело Исы и жила как она, пока её форма не износилась под бременем божественности. И когда брат и сёстры Анимы увидели, что можно сделать, что они могут ходить по земле и всё ещё сохранять свою магию... они начали охоту на своих собственных носителей. Так началась эпоха новых богов, и это продолжалось до тех пор, пока их заимствованные тела не распались.

В течение нескольких ударов сердца не было слышно ни звука, кроме урчания огня и тихого, прерывистого дыхания королевской семьи Атлас. В тишине он практически мог слышать, как их мысли лихорадочно работают, переваривая гулкое эхо, которое оставили после себя его слова.

Мягкий храп Вона, наконец, нарушил тишину. Принц-консорт отключился, его губы приоткрылись. Джерихо большим пальцем разглаживала морщины между бровями, её собственный лоб был изборожден беспокойными складками.

— Бездна, — выругались Финн и Сорен на одном дыхании, одним и тем же тоном, с одинаковым тихим беспокойством.

— Это происходит и сейчас? — спросил Каллиас, теперь окончательно проснувшийся и уставившийся на Элиаса такими суровыми глазами, что он поймал себя на том, что вспоминает сломанную лопату и лёд там, где раньше не было. — Они всегда... здесь?

— Нет, — Элиас почувствовал, как напряжение со свистом покинуло комнату, словно вздох облегчения. — Прошли столетия, может быть, даже тысячелетия с тех пор, как боги в последний раз могли требовать себе носителей, и даже это только слухи. Легенды гласят, что человек так редко рождается со способностью удерживать душу бога, что за всё время это случалось только трижды. И даже тогда носитель должен дать своё добровольное согласие, прежде чем бог смог принять его форму. Только истинные фанатики выбрали бы этот путь.

Это было пустым заверением, и он хотел бы сказать больше, но даже жрица Кенна не знала больше подробностей, кроме этой истории. Единственное, что она сказала ему, это то, что, согласно легенде, Мортем принимала носителя только один раз, и больше никогда. Никто не знал, по какой причине она не последовала примеру своих братьев и сестёр.

— Ну что ж! — громко сказал Финн, хлопая в ладоши и рассеивая беспокойство, которое опустилось на комнату, как саван, пленку, оставленную историей, которую никому не следует позволять рассказывать после захода солнца. — Думаю, можно с уверенностью сказать, что никто из нас не сомкнёт глаз после этого... веселья? ...этой маленькой истории. Держу пари, я могу съесть больше этих булочек, чем все вы.

— О, я в деле, — сказала Сорен, сползая с дивана, чтобы выхватить булочку у него из-под пальцев.

Прежде чем Элиас смог полностью избавиться от покалывания на коже или зуда в горле, им снова овладел смех, Каллиас умолял Сорен не подавиться булочкой, а Джерихо громко подтрунивала над Финном, заставляя его запихивать в рот опасное количество выпечки сразу.

И Элиас действительно пытался присоединиться — пытался смеяться, пытался сосредоточиться на том, чтобы хлопнуть Сорен по спине, когда она неизбежно задыхалась, пытался не покраснеть, когда она упала навзничь к нему на колени, голова прижалась к его животу, а её полупьяная улыбка вспыхнула в свете камина.

Но даже с её рукой, переплетенной с его, и криками "Ты можешь вместить больше, трус!" и "Финн, клянусь богами, я дам тебе умереть, если ты начнёшь кашлять", и тёплым сиянием огня, окрашивающим всё в золотые оттенки... даже тогда Элиас чувствовал себя немного не в своей тарелке, немного напряжённо, немного наблюдаемым.

Как будто его поймали на том, что он делился секретом, которым не должен был делиться.

ГЛАВА 48

СОРЕН

Сорен проснулась оттого, что палец пощекотал её шею.

— Элиас, прекрати, — пробормотала она, оттолкнув его руку, лицом наполовину зарывшись в шелковую подушку.

Накануне вечером ей едва удалось затащить себя в постель после ночного рассказа Элиаса, все её силы были истощены бесчисленными встречами, которые она была вынуждена посещать до этого, чередующимся циклом различных министров, лордов и леди из более отдалённых городов Атласа, требующих ответов. Новости о нападении некромантов только что дошли до них, и как наследница, Сорен должна была присутствовать на каждой встрече. На всех ста шести.

Элиас только ещё больше перегнулся через кровать, дёргая её за косу.

— Кто-то сегодня утром ворчит, — пробормотал он ей на ухо, и от прохладного прикосновения его дыхания волосы у неё на затылке встали дыбом.

То, как он говорил, не было похоже ни на что, что она слышала от него раньше. Его голос был низким, дразнящим... Она почти назвала бы его соблазнительным.

Она прочистила горло, не открывая глаз, сглотнула, чтобы избавиться от внезапной сухости во рту. Если он думал, что она в настроении для какой-то шалости...

— Если ты не отступишь и не дашь мне поспать, ты увидишь гораздо худшее, чем ворчунью.

Элиас провёл рукой по её волосам, холодные пальцы задержались на её затылке на две секунды дольше положенного. Её внутренности сжались и задрожали, когда он наклонился ближе, его слова практически мурлыкали ей на ухо.

— Я думал, ты захочешь встретить рассвет со мной.

Сердце бешено заколотилось, щёки странно запылали, она плотнее свернулась калачиком под одеялом. Она была не в настроении мириться с тем фактом, что Элиас, очевидно, каким-то образом потерял свой проклятый богами разум.

— Я ненавижу всё, что происходит до обеда, и ты это знаешь, осёл. А теперь оставь меня в покое.

Она почувствовала, как вес Элиаса переместился, его колени уперлись по обе стороны от её ног, его ладони прижались по обе стороны от её головы.

— Тебе действительно пора вставать, Сорен.

О, Инфера с ним. Если бы он хотел хорошего флирта, она была бы счастлива дать ему это. Она флиртовала бы с ним прямо до возбуждения, если бы он захотел. Но если он продолжит настаивать на том, чтобы сделать это сейчас и лишить её драгоценного прекрасного сна, он узнает, каково это — получать удар от своего лишенного сна боевого товарища.

Приготовившись к тому, что утренний холод ворвётся внутрь и сотрясёт её конечности, она начала сбрасывать одеяло, но внезапная мысль заставила её замереть на месте.

Элиас не спал в её комнате прошлой ночью, а даже если бы и спал, его руки никогда не были холодными. Ему всегда было тепло, даже после нескольких дней перехода через самые высокие и холодные из никсианских гор.

И он всегда, всегда отвечал на "осла" быстрым и ласковым "умница".

Её кровь превратилась в лёд, когда Элиас — не Элиас — положил руки ей на плечи. Холодные, как снег. Холодные, как смерть.

Сорен открыла глаза и увидела гнилую улыбку и глаза, сверкающие нечестивой магией.

— Сюрприз, — сказал гниющий труп голосом Элиаса и сделал выпад.

Ужас охватил её такой крепкой хваткой, что крик застрял в горле, но, к счастью, её ноги не испытывали таких же сомнений. Она сильно ударила ногой вверх, попав пяткой в живот мёртвого тела.

Его желудок развалился под её ногой, кожа лопнула, как старый бурдюк с вином, наполовину разложившиеся кишки вывалились на её кровать, а вместе с ними поднялась ужасающая вонь. И всё же, всё ещё нежить ползла к ней, её лодыжка застряла в его животе.

Его позвонок царапнул её ступню.

Она подавилась и попыталась вытащить его, но было бесполезно, эта тварь схватила её с гниющими зубами и пустыми глазницами, пялющимися на неё, как существо, сотканное из её самых глубоких, тёмных кошмаров...

Сверкнула сталь, рассеклась кость, и голова нежити упала ей на колени. Его тело превратилось в массу конечностей и иссохшей кожи, гнилые соки просачивались на её простыни. Крик, рвущийся наружу из её горла, наконец, вырвался на свободу, желудок угрожал последовать его примеру, и она сбросила голову со своих колен. Голова упала на пол с гулким стуком. Что-то в этом звуке сковало всё её тело тошнотой, и она, пошатываясь, встала с кровати, её рвало, зубы стучали от сильной дрожи, когда она ухватилась за подоконник.

Ржавая, окровавленная, проклятая богами коса Мортем.

— Ты ранена? — потребовал Каллиас, поднимаясь с корточек в ногах её кровати.

Его волосы были взъерошены, в глазах виднелись следы бессонницы, а лёгкая шаткость в позе говорила о том, что он был не совсем трезв. Но его глаза сверкали от ужаса, и не от дважды мёртвого существа под ним; когда он спрыгнул с кровати и поспешил к ней, убирая волосы с её лица и проверяя шею на наличие повреждений, этот страх был только за неё.

— Нет, я в бешенстве, — выдавила она, моля богов, чтобы её голос не звучал так потрясенно, желая, чтобы холодный пот тонким слоем не покрывал всё её тело. — Как эта тварь попала сюда?

Взгляд Каллиаса посуровел.

— Твой охранник мёртв.

Её сердце упало.

— Что?

— Джакс, — быстро сказал он. — Не Эли.

У неё не было сил чувствовать себя виноватой за то, какое огромное, чёрт возьми, облегчение охватило её, сделав почти такой же неуверенной, как её брата, чьё дыхание определённо пахло вином.

— Не рановато ли для выпивки?

— Не слишком ли рано быть чуть не убитой нечестивой тварью?

— Туше.

После этого она, наверное, тоже станет пить днём.

— Ты в порядке?

Каллиас моргнул, затем слегка улыбнулся.

— Я... да, я в порядке. Настолько, насколько могу быть.

Прежде чем она успела сказать что-нибудь ещё, в коридоре послышались шаги, и Финн и Элиас одновременно проскользнули в её дверь, Джерихо не отставала, Вон сразу за ней. У всех четверых были разинуты рты и затуманены глаза, как будто они спали — или не спали, в случае с Джерихо. И все они расслабились, увидев, что она стоит рядом с Кэлом.

— Боги, Солейл, — простонал Финн, с отвращением оглядывая изуродованный труп, — неужели ты не можешь ни дня прожить без того, чтобы с тобой не случилось чего-нибудь ужасного?

Элиас встретился с ней взглядом, и ей пришлось сдержать стон. Это явно вызовет ещё один спор с ним.

— Очевидно, нет, — сказала она.

Вон протиснулся внутрь, за ним по пятам следовала его жена. Врач, который, казалось, сам был на пороге вскрытия после Бала Солёной воды, сегодня выглядел лучше — его глаза горели, плечи были сильными, пальцы твёрдыми, когда он осматривал труп.

— Ещё один никсианец, — тихо сказал он. — Вероятно, взято из одной из погребальных куч близ Дельфина. У него сажа на одежде.

Сорен сглотнула, потирая бугорки страха на руках, пытаясь их разгладить. Но каждый сантиметр её кожи был настороже, волоски торчали дыбом, и никакое количество тепла не могло их опустить. Слизистая чёрная гниль пропитала её левый носок, уже высыхая чернильными пятнами на коже, от запаха у неё пересох язык, и во рту стало кисло.

Это не могли быть её люди. Они никогда бы не подумали, что она продаст их Атласу. Энна, её сестры, её компания... все они хорошо знали её. Но это мог быть один человек. Один агент-мошенник, думающий, что они выполняют какую-то славную миссию, чтобы отомстить за своё королевство или спасти его.

От неё.

Она отмахнулась от этой мысли, как лошадь от мух. Финн скоро даст ей противоядие, и как только бремя выживания Элиаса не будет лежать исключительно на её плечах, у неё будет время разобраться в сложном вопросе своей крови и своего сердца, время найти способ примирить то, что составляло разные половинки её.

Солёная вода и снег не смешивались. И она не могла продолжать притворяться, что они это сделали.

— Эли, возьми Симуса и обыщите территорию, — приказал Каллиас, выпрямляя спину, и она наблюдала, как он незаметно скользнул рукой по стене, чтобы собраться с силами. — Я хочу, чтобы этот некромант был найден. Сейчас.

В кои-то веки Элиас, похоже, искренне придерживался того же мнения. Он мрачно отсалютовал Каллиасу и посмотрел на неё слишком долго, обещая, что при первой же возможности её образумит, прежде чем вышел из комнаты.

— Что ж, — пробормотал Финн, — думаю, я действительно просил богов, чтобы произошло что-то захватывающее. Как думаешь, они разрешают забирать молитвы назад?

ГЛАВА 49

КАЛЛИАС

Рассказав родителям о нападении некроманта в комнате Сорен, Каллиас заперся в своём кабинете с бутылкой вина.

Он был чем-то болен; головная боль, стучащая в его черепе, как неумолимый сосед, и постоянная дрожь, пробегающая по его телу, как прилив, говорили ему об этом. Лихорадка могла бы объяснить и ледяные галлюцинации, и тот факт, что после фестиваля он не спал дольше часа или двух. Болезнь и бессонница не очень хорошо сочетались.

Тем не менее, он пригубил ещё два глотка вина, дополняя коктейль страданий в своём желудке. Если он собирался быть травмированным и измученным, он мог бы также как-то смягчить горечь. Похмелье обещало быть особенно ужасным, но это было проблемой для Будущего Каллиаса, того, кто, в конце концов, найдёт в себе силы взять себя в руки.

Тем временем Нынешний Каллиас допил последние капли из бутылки, закрыв глаза и наслаждаясь затхлым привкусом на языке. Тёплая дымка алкоголя медленно уняла озноб и воспоминание о теле, рушащемся, как колода карт, вываливая свои внутренности на его младшую сестру.

Где-то в глубине его сознания, в более ответственных местах, которые он крепко запер для этого маленького похода в безумие, Первый Принц сходил с ума, крича, что он был полным дураком. Он знал, что алкоголь сделал с ним, знал, что это развязало язык, который он держал в такой жёсткой упряжи, знал, что это почти разрушило его семью в последний раз, когда он дал ему волю, проявив смелость или безрассудство, чтобы бросить вызов тому, как они заделали дыру, оставленную Солейл.

Он не мог снова так поступить, особенно сейчас. Он больше, чем когда-либо, нуждался в своём контроле, чтобы молчать обо всём, что кипело глубоко в яме, куда он запихивал все свои искренние, горькие мысли. Вот почему дверь была заперта. И почему он взял с собой только одну бутылку.

Границы. Это был ключ. Пока он придерживался своих границ, он был в безопасности.

Медленно, очень медленно вино начало убаюкивать его, и он с благодарностью последовал за ним, отчаянно нуждаясь в чём-то большем, чем пара мгновений отдыха. Его веки опустились... опустились...

Нога Солейл застряла в грудной клетке мёртвого тела, её глаза широко раскрыты, в ужасе, как в тот день, когда он нашёл её задыхающейся в дыму и огне...

Выброс адреналина, настолько сильный, что это было почти больно, пронзил его, как удар молнии, его ладони ударили по столу с такой силой, что он услышал громкий треск.

Он уставился в потолок, отказываясь смотреть вниз.

Это ненастоящее. Это ненастоящее. Ты пьян, ты устал. Не смотри.

Но его более разумная сторона была пьяна на работе, так кого же он обманывал? Он опустил взгляд.

Два осколка льда глубоко вонзились в дерево, как лезвия, загнанные в плоть, мягко поблескивая на солнце, проникающем из его окна.

Он испустил долгий, медленный вздох, поднимаясь и наблюдая, как лёд начал медленно таять, растекаясь лужицей воды по его очень важным, очень официальным документам, которые нужно было обработать.

Он встал из-за стола, отпёр дверь и пошёл искать Джерихо.

Мраморный пол прогибался и раскачивался под его ногами, как подбрасываемый корабль. Только благодаря мышечной памяти и выносливости морских ног он держался прямо, умудряясь сдержанно кивать дворцовому народу, мимо которого проходил. Тем не менее, перешептывания тянулись за ним, как попутный ветер, и он плотнее закутался в жакет, холод пробежал по его телу от голеней до плеч, морской змей, требующий свою добычу. Тем не менее, он встречал каждый пристальный взгляд. Изучал каждое лицо. Не обращал внимания на то, насколько размытыми они все казались по краям.

Он не осознавал, пока не оказался почти у двери Джерихо, что не искал в их лицах ничего знакомого. Он искал в них признаки жизни — проверял глаза, желая убедиться, что они настоящие, проверял каждое лицо, чтобы убедиться, что кожа эластичная, кости крепкие.

Его кулак едва коснулся двери Джерихо, как она распахнула её.

— Что? — огрызнулась она.

Каллиас моргнул, глядя на неё.

— И тебе привет. Всё хорошо?

— Кэл, у нас во дворце проклятые богами трупы, мой муж поправляется всего на несколько часов, а мама сейчас не разговаривает ни с кем, кроме папы. Что-нибудь из этого говорит тебе "хорошо"?

В большинстве случаев этот язвительный тон сбивал его с толку, заставлял его ускользать обратно в кокон своего кабинета, где он мог погрузиться в работу, чтобы убедиться, что он не был пустой тратой места. Но благодаря буферу вина стыд больше не был первым в очереди.

Она считала, что у неё всё плохо. Как минимум, у неё не было галлюцинаций. По крайней мере, ей не пришлось нюхать зловонные внутренности некромантского тела. По крайней мере, её обувь, мысли и кошмары не были пропитаны вывалившимися кишками и кровью, которая на самом деле была какой-то вязкой вещью, физическим проявлением магии, питающей их наполовину разложившиеся внутренности.

Он покрутил шеей, прогоняя эту пьяную мысль, проглатывая слова, которые он заточил, как стрелы, чтобы пустить в её сторону, позволяя им вместо этого пронзить его горло изнутри.

— Нам нужно поговорить.

— Это не может подождать?

Джерихо беспокойно постукивала пальцами по рукам, а её глаза постоянно метали взгляды поверх его плеч, вглядываясь вглубь теперь уже пустого коридора.

— Я занята.

— Это уже подождало. Ты нужна мне сейчас.

Он протиснулся внутрь, схватив её за плечо, чтобы не упасть, и крепко зажмурил глаза. Зеленоватые стены её комнаты со свистом раскачивались из стороны в сторону, и в животе у него зародилась тошнота — предупреждение о том, что вино на пустой желудок довольно скоро отомстит за себя.

— Что-то... что-то не так со мной.

— Тебе придётся быть более конкретным, — проворчала Джерихо, но последовала за ним, слегка прикрыв за собой дверь.

Запахи горящего розмарина и свежемолотых припарок защекотали нос Каллиаса, когда лёгкий ветерок повеял на него в ответ.

Этот порыв ветра практически обвивал его шею сзади, шепча ему на ухо слова, которых он не понимал, да и не хотел понимать. Он отбил его рассеянным, беспорядочным движением руки.

— Я кое-что вижу.

— Я бы больше волновалась, если бы ты не видел, — вздохнула Джерихо, опускаясь в кресло у её стола, выполненного из коряги.

Казалось, она построила крошечное святилище Аниме: перенесла её дверной венок, в центре зажгла пять свечей, вокруг них разложила крошечные букетики и кусочки трав.

Каллиас прищурился, пытаясь сфокусировать края. Они только ещё больше раздвинулись.

— Ты молилась?

Джерихо опустила руку на край стола, закрывая ему обзор её обустройства.

— Ты пил?

Стыд снова выглянул из своего укрытия под лужей вина в желудке Каллиаса. Он пихнул его обратно и стал держать там, молясь, чтобы тот утонул в темноте виноградного оттенка.

— Не так много. Недостаточно, чтобы объяснить...

Что он пытался ей сказать? Что сходит с ума? Что уже несколько дней чувствовал беспокойство в своей собственной шкуре, а его душа молила об освобождении, усиливая давление в костях и крови, пока он не был наполовину уверен, что вот-вот взорвётся в хаосе льда и шторма?

— Думаю, я болен, — в итоге прохрипел он. — Я вижу вещи, которые не могут быть реальными.

Джерихо наконец-то посмотрела на него, сдвинув брови над бессонными глазами, которые казались зеленее, чем обычно, но, вероятно, это была ещё одна галлюцинация.

— Галлюцинации? Сколько ты выпил?

— Дело не в выпивке. Когда это случилось в первый раз, я был совершенно трезв, ясно? Я... мне приснился этот кошмар...

Море и прибой, небо и шторм.

Он отказался умирать здесь.

Он беспокойно потёр руки, разминая пальцы до тех пор, пока едва мог их чувствовать. А потом он всё рассказал своей сестре.

К её чести, Джерихо внимательно слушала, раздражение в её глазах медленно исчезло, сменившись беспокойством, которое ослабило натянутую нить в его груди. Она протянула руки и взяла его за руки, пока он признавался в своём грехе — крике на богов на пляже, молитве Темпесту, когда Анима была той, кто так благословила их семью.

А потом он отвел её в свой офис. Показал ей свой стол и осколки льда, которые он всё ещё мог видеть, колеблющиеся в пьяном мерцании перед его одурманенными вином глазами.

— Всё в порядке, — устало сказал он, когда Джерихо попросту уставилась, нахмурившись, на его стол с таким видом, как будто не знала, что сказать. — Ты можешь сказать мне, что я сумасшедший. Я уже знаю.

Медленно, неуверенно Джерихо протянула палец и провела им по одному из ледяных осколков.

Он моргнул, глядя на неё. Она моргнула, глядя на него.

Низ его живота разверзся, зияя глубже, чем раньше, пропастью, в которую могло упасть его сердце.

— Кэл, — сказала она, — у тебя проблемы посерьёзнее, чем галлюцинации.

* * *

— Пока это проявилось только льдом?

Проявилось. Каллиас уже ненавидел это слово. Джерихо слишком часто пользовалась им с тех пор, как он упал в кресло за письменным столом, его желудок перевернулся в винной ванне, а разум отказывался воспринимать тот факт, что медленно тающий лёд на его столе был настоящим, что он каким-то образом создал его — что он мог бы сделать это снова, если бы его подтолкнули, если бы он попытался.

— Пока, — прохрипел он. — Ничего особенного, просто... небольшие всплески.

Джерихо пододвинула свободный стул перед ним, и села колено к колену. Она протянула свои руки к его, и он подал их, желая, чтобы это не было похоже на капитуляцию. Желая, чтобы несмотря на то, что его руки были в два раза больше её, её руки не чувствовались намного более твёрдыми. Более сильными.

Может быть, в конце концов, она была правильным выбором для Наследницы.

— Это нехорошо, Кэл.

Она прижала кончики пальцев к его ладоням, нежный зелёный свет заиграл на кончиках её ногтей.

— Темпеста здесь боятся не просто так. Он разрушитель кораблей... безжалостный, скучающий, жестокий. И лёд? Ты знаешь, куда пойдут мысли людей.

К Никсу. К безжалостному королевству ночи и снега, которое поклонялось Мортем в первую очередь, а Темпесту — во вторую.

— Как мне заставить это исчезнуть?

— Каллиас, это магия. Такое бесследно не проходит. Меня больше беспокоит тот факт, что это проявляется только сейчас, ты слишком взрослый...

— Пожалуйста, перестань говорить "проявляется", — простонал он. — И ты старше меня, помнишь?

— Моя магия проснулась в шесть лет. У большинства благословенных богом есть свои магические проя... э-э-э, появляющиеся где-то с пяти до шестнадцати лет. Взрослый мужчина, лишённый сил, внезапно просыпается, выплевывая лёд из рук, это... неслыханно. Такое не должно быть возможным.

Никакой власти.

— Верно, — пробормотал он, смех вырвался из него лающим звуком, похожим на кашель при крупе. — Ну, ты эксперт в том, что тебе даруют власть, которой у тебя не должно быть, не так ли?

Слова лениво слетали с его подвыпившего языка, бездумные и горькие, и руки Джерихо замерли на его руках.

Когда он поднял глаза, её взгляд был прикован к нему, как якорь, утопленный в песке. Её челюсть была сжата, взгляд сверкающий.

— Что это должно означать?

Он отвёл руки назад, скрестив их на груди, пряча их под бицепсами.

— Ничего. Забудь об этом.

— Нет, нет, ты не можешь швырять в меня чем-то подобным, а потом притворяться, что этого не было. Что ты имеешь в виду под этим?

Каждый косой взгляд, каждая брошенная реплика, каждая невысказанная жалоба непроизвольно срывались с губ Каллиаса, выносимые из его нутра бурлящим пойлом вина и усталостью. Это был тугой поводок с тремя узлами, на котором он держал себя. Он чувствовал, как он изнашивается, когда его дёргали слишком много раз.

И ему было всё равно.

— Я просто имею в виду, что, возможно, если бы ты тратила меньше времени на то, чтобы играть в няню, и больше времени на то, чтобы действительно заниматься своей работой, Атлас сейчас был бы в лучшем положении.

— Ты так думаешь? Играю? Каллиас, мой муж умирает! Ты ожидаешь, что я просто проигнорирую...

— Я не ожидаю, что ты проигнорируешь это, но, боги, Джерихо, я ожидал, что ты отнесёшься к этому с умом! Выбирая Солейл, из всех проклятых богами...

— О.

Он ненавидел то, как её голос обвивает это "о", понимание и жалость, вытекающие из него, как из перерезанной артерии.

— Понимаю. Ты злишься, потому что это был не ты.

У него пересохло в горле, и он потянулся за оставленной бутылкой на столе. Может быть, там осталось несколько капель.

— Я не...

Джерихо хлопнула ладонью поверх его, прижимая её, останавливая кончики пальцев в нескольких сантиметрах от бутылки.

— Ну, мистер самоуверенный, ты хочешь знать, почему ты никогда не сможешь быть королём? Почему я не могла отказаться от этого, когда были только ты и Финн? Я скажу тебе почему.

Она отпустила его руку, схватила пустую бутылку из-под вина и стала размахивать ею перед его лицом, её хмурый взгляд был искажён щитом из округлого стекла.

— Вот почему. Потому что, когда всё становится невыносимым, вы с Финном не можете с этим смириться. Ты бежишь за бутылкой, а Финн бежит ночью куда глаза глядят, и ни у кого из вас нет ни сил, ни стремления сделать то, что вам нужно, чтобы всё стало лучше. Ты никогда не сможешь стать королём, пока не сможешь смотреть на мир без похмелья, Кэл. И я сомневаюсь, что это произойдёт в ближайшее время. Ты можешь?

— Я....

— Возможно, я была рассеянна последние несколько лет, — закипела Джерихо, на глазах у неё выступили слёзы, — и да, возможно, я слишком сильно полагалась на тебя, и я сожалею об этом. Но я думала, что мы дали друг другу обещание. Перед всеми нами. До политики и войн, до корон и тронов мы изначально были верны друг другу. Я не понимала, что твоя любовь зависит от того, что я могу тебе дать.

Даже опьянение не могло спасти его от этого удара, удара в живот, который отозвался во всём его теле, как дрожащий гонг.

— Нет, Джер, я... это не то, что я имел в виду, прости, я сейчас не в духе...

— Убирайся.

— Что?

— Я сказала, убирайся, — прорычала Джерихо, поднимаясь на ноги. — И не возвращайся, пока не протрезвеешь настолько, чтобы держать свои проклятые богами глаза открытыми.

Он не мог понять, что она пыталась сказать.

— Это мой кабинет.

— Больше нет. Пока ты не отрезвишь свою голову. Атлас не может позволить себе, чтобы ты сейчас за что-то отвечал.

— Джер...

Её глаза горели бескомпромиссным огнём.

— Сейчас же, Каллиас.

Он выпрямился в кресле, заставляя себя сидеть прямо, вцепившись в подлокотники так крепко, как только мог.

— Ты больше не Наследница. Ты не можешь указывать мне, что делать или куда идти.

— Нет, ты прав. Я не Наследница. Но я твоя старшая сестра. И я говорю тебе, что тебе нужно пойти куда-нибудь в тихое место и протрезветь, иначе я собираюсь надрать твою пьяную задницу по первое число.

Он по-прежнему не двигался с места.

— Или я могу пойти за мамой, — сказала Джерихо легко, как будто это не было худшим предательством из всех. — Уверена, она была бы рада увидеть тебя таким.

С его языка сорвалось проклятие, и он вскочил со стула.

— Не могу поверить.

Она стояла с прямой спиной, стиснув челюсти и сжав руки в кулаки.

— Поговорим позже. Когда ты снова станешь самим собой. Я не могу иметь с тобой дело, когда ты в таком состоянии.

Каллиас что-то проворчал себе под нос, но сделал, как она сказала, и, спотыкаясь, вернулся в холл. Каким-то образом он сумел найти дорогу обратно в свою комнату.

Спать. Сон поможет. Так всегда было.

Но даже когда он уткнулся лицом в подушку и погрузился в беспокойный сон, ему показалось, что не прошло и минуты, как паж разбудил его стуком в дверь, сообщив, что его вызвали родители.

Боги, этот день станет для него погибелью.

ГЛАВА 50

ЭЛИАС

Храм Атласа пах мякотью календулы и сладкими сиропами, и Элиас ненавидел это.

Он бы всё отдал за привычный уют благовоний и розы, чёток, сжатых в его руке, и заученных молитв на устах. Вместо этого у него была белокаменная башня, которая вытягивала свою бледную шею к небу, алтарь из чистого золота и компания тёмноволосого принца-консорта, стоящего на коленях у его ступеней, с букетом свежесрезанных цветов, зажатым в его гигантских руках.

Он не хотел приходить сюда. Но из-за тайны бродячего некроманта, его неуклонно растущей тоски по дому и того факта, что этим утром он едва мог поднять свою кружку чая, он нуждался в утешении, которое принёс ему алтарь. И его не очень заботило, кому он принадлежал. Мортем всё равно почтит молитвы — или, по крайней мере, он надеялся, что она это сделает. Может быть, вместо этого она сочтёт это ересью.

Нищим выбирать не приходится. Ему придётся воспользоваться этим шансом.

Элиас медленно вышел вперёд и опустился на колени рядом с Воном.

— О чём ты молишься?

Вон не отрывал опущенных глаз от букета, дрожащие руки были подняты вверх в мольбе, его рот был изборождён усталыми морщинами.

— Исцеление. А ты?

В плече Элиаса запульсировал жар, его пальцы слабо дёрнулись в ответ, и ему вдруг очень захотелось вздремнуть. Он стряхнул это желание, стараясь не дрожать. Позывы становились всё более частыми, всё сильнее и сильнее — команда его тела лечь и умереть начинала заглушать всё остальное.

И это пугало его.

— То же самое, — прохрипел он. — Может быть, не совсем то же, но...

— Исцеление приходит в сотнях форм, и Анима является хозяйкой каждой из них, — мягкий голос Вона ничуть не ослабил страсти в его словах, его любви к своей богине, и это только заставило Элиаса ещё больше затосковать по безопасности своего собственного храма. — Ты в нужном месте.

Он прикусил язык.

— Надеюсь, я не мешаю.

— Вовсе нет. Я рад, что у меня есть компания, — Вон сумел выдавить улыбку. — Ты будешь удивлён, насколько редко в последнее время можно найти кого-то, кто не вертелся бы вокруг меня. Думаю, моя жена была стервятником в другой жизни. Кажется, она не может перестать ждать, когда я умру.

— Я знаю, каково это, — сказал Элиас, а затем молча проклял себя за то, что был таким глупым.

Вон искоса взглянул на него, но спрашивать не стал — возможно, он понял, что Элиас не хотел об этом говорить.

Он давным-давно смирился с тем, что его жизнь обречена на скорый конец. Конечно, первую неделю или около того он разделял пыл Сорен, оба склонялись над запрещёнными библиотечными книгами, пока у них не затекали ноги, а спины не округлялись из-за сутулости, но после этого он попытался изменить свои виды на будущее. Принять то, что надвигалось, подготовиться к этому. Подготовить Сорен к этому.

Он знал её как свои пять пальцев, как знал каждую бороздку и каждую трещинку на своих чётках, как знал, как произносить своё имя. До настоящего времени, до Атласа, не было ни одной её частички, которая была бы ему незнакома.

Сорен не очень хорошо справлялась со смертью или чем-то ещё постоянного характера. Ей нравились перемены; ей нравилось иметь возможность взять бразды правления в свои руки и изменить курс к лучшему, если жизнь складывалась не так, как ей хотелось. Вот почему её не интересовала религия, концепция богов или судеб... ей не нравилась идея неизбежности, что кто-то другой распоряжается её судьбой, а её выбор был просто иллюзией контроля.

Так что ей было нелегко смириться с его надвигающейся смертью. И он пытался уважать это; преисподняя, если бы это была она, он бы не справился лучше, верил он в Мортем или нет. Но он начинал чувствовать, что даже его смерть была не его собственной, что она выбирала его смертное ложе своим собственным упрямством и страхом.

Он не хотел умирать на земле Атласа. Он хотел вернуться домой, снова поиграть со своими братьями и сёстрами, попрощаться со своими друзьями, матерью и стайкой двоюродных братьев и сестёр, засыпать каждую ночь в своей постели — или в постели Сорен — пока однажды утром он просто не открыл бы глаза снова.

Мир. Это было всё, о чём он просил; он хотел встретить Мортем с миром.

— Эли, — внезапно сказал Вон, — могу я дать тебе совет, который хотел бы, чтобы мне дали намного, намного раньше?

Элиас нахмурился.

— Конечно, Ваше высочество.

Вон усмехнулся.

— Пожалуйста, я просто принц-консорт... Точнее уже даже не принц, теперь, когда Солейл снова Наследница. Я просто Вон.

Но улыбка длилась недолго, и когда он положил руку на больное плечо Элиаса, это было так нежно, что даже не причинило боли.

Взгляд Элиаса остановился на запястье Вона; хотя и широкое, оно было костлявым и наполовину истощённым, казалось, что оно может сломаться, если он сожмёт его между пальцами. Наполовину сформировавшаяся мысль защекотала задворки его разума... не совсем подозрение, но близко. Воспоминание о чём он предупреждал Каллиаса и Симуса, чтобы они остерегались в их охоте по городу. Но он быстро отбросил эту мысль — слово против шурина Каллиаса купит ему только постоянное место жительства в знаменитых подземельях Атласа, и, кроме того, он вряд ли был подходящим человеком, чтобы бросать обвинения, основанные исключительно на его болезни.

— Люди, которые любят нас, имеют право сражаться за нас, — наконец сказал Вон, возвращаясь мыслями к храму. — Но иногда лучшее, что мы можем для них сделать, это отпустить. Прежде чем они уничтожат себя, пытаясь спасти то, что уже безнадёжно.

У Элиаса перехватило горло, и он склонил голову — не для молитвы, а чтобы скрыть слёзы, навернувшиеся на глаза.

— Я не знаю как, чтобы не разбить ей сердце, — признался он шепотом.

Вон сказал так же хрипло:

— Я тоже.

После этого двое умирающих сидели вместе в тишине, их молитвы оставались при них, даже ушам алтаря не позволялось слышать их мольбы. И хотя это был храм Анимы, казалось, Мортем сочла нужным устроить здесь свой трон, тень смерти низко нависла над двумя мужчинами, которых любили так сильно, что сама Смерть не хотела бросать этому вызов.

ГЛАВА 51

ФИНН

Финну снилась девушка, окружённая зеркалами.

Она сидела на сверкающем хрустальном троне, ярко-фиолетовый шёлк покрывал её от шеи до запястий, ниспадая до пола. Многогранные фиолетовые драгоценные камни переливались на свету. Отголоски её отражались в каждом зазубренном зеркале, тысячи ослепительных девушек, тысячи холодных чёрных глаз.

— И почему я должна помогать такому язычнику, как ты? — спросили тысячи девушек в один голос, тысячи улыбок, которые были слишком кривыми с одной стороны.

Её улыбка была отравленным кинжалом, острым, жестоким и вдвойне смертоносным.

— Ты всегда только насмехался надо мной, обманщик. Я никогда не слышала твоего поклонения.

"Ты никогда этого не заслуживала", — с горечью подумал Финн. Он ощутил на языке её имя и уже собирался превратить его в мольбу — или насмешку, — когда картина перед ним начала меняться, колебаться.

Зеркала, девушка и алмазный трон исчезли, образ рассеялся, как морской туман. Он обнаружил, что прислонился к стене переулка, глубоко в центре города, холодный камень впивался в его ладони.

Он покачал головой, пытаясь вернуться к реальности. Город — он был в городе, и он направлялся на встречу, и если его узнают в этой части Порт-Атласа, он будет в ещё более глубокой опасности, чем уже был.

Финн с трудом сглотнул, быстро выпрямляясь и натягивая шарф обратно на нижнюю половину лица. Он провёл пальцами по краю своей вязаной шапочки, решив убедиться, что его волосы всё ещё скрыты, затем похлопал себя по животу, чтобы убедиться, что его оружие и монеты не были украдены карманником, пока он был лишён чувств.

Джерихо могла бы пошутить, что у него вообще не было чувств, которых можно было бы лишиться, и не в первый раз он пожалел, что не мог взять её с собой для этого конкретного поручения. Но ей нельзя было доверить ничего более важного, чем то, кто с кем кувыркался в стенах замка, и какие слуги тайком проносили дополнительные порции пудинга после ужина. Финн выдавал ей только те секреты, которые хотел распространить.

Его костяшки хрустнули, когда он согнул их, тупая боль всё ещё была похоронена внутри. Они ощущались не совсем в норме с тех пор, как ему приснилось, что Сорен их ломает, но Джерихо непрестанно уверяла его, что кости совершенно целы. Боль была не чем иным, как иллюзией; не чем иным, как плодом воображения, который его мозг принял за реальность.

Но всё равно было больно.

Он полностью встряхнулся, отвоёвывая здравый смысл, меняя походку и возвращаясь к личине Лютика. Было рискованно снова надевать этот образ, но у него не было особого выбора. Принца нельзя было видеть общающимся с гадалками. Это заставило бы людей нервничать.

Найти магазин Луизы, не заняло много времени. Спрятанный в тупиковом переулке, легко пройти мимо него, даже не моргнув. Дверь была простой, вывеска над ней рекламировала простую лавку травника.

Финн разбирался лучше.

Он толкнул дверь, входя в ярко освещенный магазин.

— Только фальшивки работают в темноте, — всегда говорила Луиза, брезгливо морща нос. — Чтобы никто не мог видеть, откуда берутся их иллюзии.

Магазин был причудливым и почти мог сойти за лавку травника. Аккуратные ряды деревянных книжных шкафов заполняли пространство, на боковых сторонах каждого шкафа были вырезаны закрученные узоры. Только в некоторых были книги; другие были нагружены толстыми связками трав и цветов, в других стояли кристаллы и стеклянные шары, а третьи были уставлены конфетами и кондитерскими изделиями. Весь низкий потолок был инкрустирован кусочками мерцающего розового хрусталя, придавая всему помещению тёплый, румяный оттенок. В магазине пахло мятой и жасмином и потрескивало, как мир перед грозой, воздух был наполнен предвкушением грядущих событий.

Сама Луиза сидела за столом, который служил одновременно офисом и регистратурой, поверхность его была завалена безделушками и побрякушками. Одна из её рук покоилась на большом стеклянном шаре; он идеально подходил к кольцу из резного хрусталя, и она рассеянно потирала его ладонью, как бы успокаивая. Она глубоко уткнулась носом в книгу с золотым тиснением.

— Добро пожаловать к Луизе! — продекламировала она с притворным энтузиазмом, убирая руку со стеклянной сферы.

Она лизнула большой палец, а затем перевернула страницу своей книги, выражение её лица было совершенно скучающим.

— Мы предлагаем премиальные толкования за пять золотых монет, базовые толкования за десять серебряных монет, а толкования только следующего дня доступны по очень низкой цене всего за пять серебряных монет! Всё, что связано с романтикой, обойдётся вам в дополнительную золотую или серебряную монету в зависимости от выбранного вами уровня чтения, и мы не несём ответственности за любые изменения, которые вы вызываете, пытаясь избежать или ускорить свою судьбу. Нет никакой гарантии, что события, которые мы предсказываем, сбудутся, поскольку знания сами по себе могут стать катализатором перемен, и мы ни при каких обстоятельствах не возвращаем деньги.

— Хм, тогда, может быть, я откажусь, — сказал Финн, снимая шапку и шарф и небрежно бросая их на одну из ближайших полок.

Он прислонился к двери и защёлкнул замок позади себя.

— Золотая монета за романтический совет? Это практически грабёж, Лу.

Луиза подняла глаза, её плечи расслабились.

— Ой. Это всего лишь ты. Знаешь, я уже разочаровалась, ожидая, что ты когда-нибудь снова появишься.

— Знаю.

Обычно он был бы способен принести гораздо более впечатляющие извинения, но не сегодня.

— Но послушай, я... есть кое-что, о чём мне нужно тебя спросить. Что-то важное. И, как обычно, это не может...

— Не может покинуть это здание под страхом смерти, — перебила Луиза, отмахиваясь от него, закатив глаза. — Я поняла. Садись, приготовь взятку за моё молчание. Я принесу тебе чаю. Ты выглядишь просто ужасно.

Финн возразил бы — благодаря своим безупречным королевским генам он знал, что худшее, как он мог бы выглядеть, было сносным, но Луиза уже исчезла в задней части магазина, которая также служила ей домом. К тому времени, когда она вернулась, руки Финна дрожали, а зрение начало расплываться по краям. Конечно, магазин Луизы был создан для того, чтобы поощрять её магию, усиливать её. Было бы разумно, если бы это сделало то же самое с... что бы ни происходило в его голове.

Джерихо всегда была той, с кем происходили неестественные вещи, а Финн всегда был совершенно не против того, чтобы быть обычным. Он не просил об этом, как и не хотел этого, и, если повезёт, Луиза могла бы сказать ему, как заставить это исчезнуть — или, по крайней мере, как снова спрятать это. Он достаточно боролся со своим безупречным воспоминанием о прошлом и о делах, с которыми ему приходилось иметь дело в настоящем. Ему также не нужен был полный взгляд на будущее.

Луиза нахмурилась, глядя на его дрожащие руки, осторожно пододвигая к нему чашку.

— Финн, правда, с тобой всё в порядке? Ты сам на себя не похож.

Признание, наполовину сформировавшееся, вертелось на кончике его языка. Он бы не пришёл к ней, если бы не был почти уверен, что она будет хранить всё в тайне. Он владел достаточным количеством секретов Луизы — и был источником достаточного количества её золота при нормальных обстоятельствах, — так что, она была его лучшим источником для получения ответов, который не будет распространять сплетни. Но её стены были тонкими, а за ними был враг короны.

— Полагаю, ты слышала о нападении? — спросил он вместо этого, закидывая ногу на ногу и кладя лодыжку на противоположное колено.

— Ходячие мертвецы? О, я более чем слышала об этом, — Луиза отхлебнула свой чай, её глаза сияли. — Без сомнения, это лучшее, что случилось со мной со времён битвы у Ориона.

Орион не был столицей Никса, но был их самым большим городом, и находился на полпути между границей Атласа и Андромедой, где обитала королевская семья. Ранее во время войны Атлас амбициозно пытался послать войска, чтобы подчинить себе город, надеясь расширить свои границы в Никсе. Они потерпели поражение... жестокое.

— Я бы не назвал самое большое число погибших Атласа за десять лет лучшим событием, Лу.

Луиза просто пожала плечами.

— Ко мне приходили семьи, чтобы спросить о своих детях, своих супругах. Почти все премиальные показания. Я купалась в золоте. Это...

Луиза выхватила монету, казалось, из воздуха, перекатила её между пальцами, золото блеснуло на свету.

— Было ещё лучше. Никто не хочет, чтобы будущее было оставлено на волю случая, когда повсюду валяются трупы. Вчера у меня было так много толкований, что я потеряла голос.

Большинство сочло бы её ужасной за такие слова, за то, что она извлекала личную выгоду из трагедии, но Финн всё прекрасно понимал. У Луизы было доброе сердце; просто так получилось, что оно оказалось ещё и жадным. Не только из-за золота, но и из-за безопасности, которую оно ей обеспечивало. Золото гарантировало, что Луиза всегда сможет выкрутиться из любой неприятности, которая её постигнет. А для девушки, созданной из приключений и потусторонней магии, неприятности могут приходить быстро и часто. Большую часть времени он не завидовал её жадности. И если честно, сегодня он полагался на неё.

Финн сунул руку в потайной карман своего пальто, пальцами нащупал сначала тёплую шерсть, затем холодный гладкий драгоценный камень. Он подвинул чёрный бриллиант — размером едва с кончик пальца, но заслуживающий нескольких толкований — через стол, позволяя Луизе отметить размер и огранку.

— Мне нравится считать нас друзьями, Лу.

Её глаза остановились на бриллианте, огромные и мерцающие, как сам драгоценный камень.

— Если ты начнёшь приносить мне такие драгоценности, Принц, ты станешь моим лучшим другом во всём мире.

Потребовалось усилие, чтобы не улыбнуться.

— Это никсианский чёрный бриллиант. Невозможно достать с тех пор, как началась война... ну, во всяком случае, почти невозможно.

Он рассеянно повертел бриллиант в пальцах, отчаянно пытаясь сохранить непринужденный вид, который носил как щит.

— И он твой. За твою дружбу... и твоё благоразумие.

Луиза, наконец, оторвала свой тоскующий взгляд от бриллианта и посмотрела на Финна долгим, настороженным взглядом. Если бы он льстил себе, то подумал бы, что она действительно выглядела обеспокоенной.

— Финн, любимый, какие неприятности ты приносишь к моей двери?

— Надеюсь, никаких. Но... для меня очень важно, чтобы ни слова о моём визите сюда и последующих результатах не было сказано никому другому.

Луиза выглядела почти обиженной.

— Я ни разу не выдала твоих секретов, Финн. А люди пытались купить их у меня по более высоким ценам, чем ты когда-либо предлагал за моё молчание.

— Я это знаю.

Именно поэтому он и был здесь в первую очередь.

— Но я доверяю твоей жадности больше, чем тебе.

Луиза слишком долго молчала, и на мгновение он забеспокоился, что всерьёз обидел её. Но затем она вздохнула, насмешливая улыбка искривила её губы.

— Справедливо... и умно с твоей стороны. Отлично. Я приму твою взятку.

Финн поднял руку, разрешая Луизе схватить бриллиант со стола. Она поднесла его к окну, позволяя редкому лучу естественного света преломиться от камня, её прикосновение было почти благоговейным.

— В день нападения со мной кое-что случилось, — начал он, почти обнаружив, что говорить стало легче, когда она не смотрела на него.

Прежде чем он осознал, что делает, он уже рассказывал ей всё.

Он рассказал ей о том дне, когда мёртвые ожили, прогуливаясь по фестивалю, как будто сам праздник был устроен для них. Он рассказал ей, как видел это до того, как это произошло, как его разум на мгновение потерялся, когда он услышал крики своего народа и неземные завывания мёртвых. Он рассказал ей, как его голова была заполнена образами мёртвых тел, ухмыляющихся ему, их едва различимые очертания охраняли его дворец, как марионетки на невидимых нитях; как это была всего лишь вспышка, появилась и исчезла, и он отбросил её — пока они не обнаружили именно то, что ждало их во дворце. Как видения продолжались после того, как его укусили, и усиливались, и удлинялись, пока он не обнаружил, что теряет отрезки времени... чего он абсолютно не мог себе позволить.

Всё время, пока он говорил, она сидела тихо, наблюдая за ним с необычным терпением. Она даже не перебивала, когда он иногда чрезмерно подробно останавливался на деталях, его разум был сосредоточен на крошечных нюансах, которые не имели значения, таких как одежда, которую носили мёртвые, или какие части дворца горели в его видении. Она выслушала всё. Наконец, когда он закончил, она воспользовалась моментом, чтобы всё это осмыслить. А затем произнесла:

— Клянусь богами, Финн.

— Я знаю, — прохрипел он, его голос был почти безжизненным, слабая боль пульсировала между его глазами.

Он потёр переносицу, беззвучно ругаясь. Каждый раз, когда он моргал, руки Луизы, сложенные на столе, превращались в руки скелета, а пустой стеклянный шар — в светящийся золотой глаз.

Только на короткий миг, а потом всё вернулось в норму. Но всё равно это было тревожно.

Луиза выглядела искренне встревоженной, и это беспокоило Финна больше, чем что-либо до сих пор.

— Ты уверен, что не был просто в бреду? Может быть, какая-то лихорадка или яд? Ты запивал вином свой стресс?

— Я уверен. Видения продолжались после того, как у меня спала температура, Джерихо проверила на наличие яда, и я не пью.

Финн отсчитывал свои ответы на пальцах, затем беспомощно развел их в её сторону.

— Они не прекратились, Лу. Я едва мог дойти сюда этим утром. Сейчас я едва сдерживаю это в узде.

Луиза наклонилась вперёд, накрыв его руки своими.

— Я что-то чувствую, — сказала она, нахмурив брови, и провела гладкими, холодными пальцами по его ладоням.

Боль в его голове только усилилась, когда она крепко сжала его руки, и между их пальцами возникло странное ощущение дрожи. Как будто что-то вибрировало в их переплетённых руках.

— Что ты делаешь?

Потребовалось усилие, чтобы не вырвать руки из её хватки.

— Проверяю твою силу. Пытаюсь её разбудить.

Финн вздрогнул, в его голове прозвенел тревожный звоночек.

— Подожди, какую силу?..

Вспыхнул резкий розовый свет, и Луиза закричала.

На мгновение Финн не осознавал ничего, кроме света, боли и шума, хаотичного вихря образов, которые возникали в одно мгновение и исчезали в следующее: Солейл, Каллиас, Джерихо, Вон, Эли, его родители, трон из костей, пропитанная кровью грязь, храм, обвитый шипами, трескающийся шум, который звучал так, словно перерезали жизненно важную кость, Солейл кричала как ребёнок, Солейл кричала как взрослая, кричала так, как будто умирала, кричала так, как будто никогда не остановится...

А потом он вернулся, его руки обвились вокруг Луизы, их пальцы переплелись так крепко, что он начал терять чувствительность. Луиза задыхалась, её глаза были широко раскрыты и... напуганы, Финн осознал это с трепетом от собственного страха. Она уставилась на него так, словно он встал на её стол, обнажил клинок и объявил себя агентом Никса.

Медленно, слишком медленно, её взгляд переместился в сторону, и Финн проследил за ним.

Стеклянный шар на столе был полностью разбит.

По всему магазину взорвались кристаллы, осколки впились в дерево, ковёр и даже в некоторые книги. Окно было не совсем разбито, но по стеклу расползалась паутина трещин.

— Что ж, — прохрипела Луиза, её руки дрожали в руках Финна, — похоже, у тебя проблема, Принц. Потому что такая сила, это не то, что просто можно засунуть в ящик стола.

Сердце Финна ушло в пятки.

— Ты не можешь это исправить?

Смех, вырвавшийся из уст Луизы, граничил с истерикой.

— Исправить?

Она отпустила его руки и, отвернувшись, начала убирать свой стол. Её уже покинул страх, вернулось самообладание, но это не имело значения. Тот факт, что она испытала страх изначально, было достаточно плохо.

— Может, я и лучшая в городе, но даже у меня есть лишь щепотка истинной силы. Прорицания не так редки, как другие благословленные богами дары, но только у одного на миллион из нас есть что-то большее, чем капля. Достаточно, чтобы видеть кусочки, достаточно, чтобы правильно толковать, но не более того. Ты же...

Она снова повернулась к нему, и ему совсем не понравилось выражение её глаз. Там были одновременно благоговейный трепет и жалость, изумление и печаль.

— Возможно, ты просто первый полноправный прорицатель, появившийся за столетия. Со времён старых богов.

— Почему ты говоришь это так, словно зачитываешь надгробную речь? — легкомысленно спросил Финн, отчаянно надеясь, что она рассмеётся.

Она даже не улыбнулась. Её взгляд только ещё больше смягчился.

— Потому что, — сказала она слишком мягко, — разум не может справиться с такой большой частью будущего, Финн. Так было всегда. Полноправные прорицатели, они могут прожить так долго, прежде чем...

Едва воцарилось молчание, как Финн нарушил его.

— Прежде чем, что? Выкладывай, Лу.

Но то, как она смотрела на него... то, что он чувствовал... он уже знал. Может быть, он знал это ещё до того, как пришёл.

— Прежде чем они не сойдут с ума, — наконец, сказала она. — Полная сила прорицания достигается ценой здравомыслия носителя. Оккассио требует плату от тех, кого она больше всего благословляет.

ГЛАВА 52

КАЛЛИАС

Каллиас едва мог видеть прямо перед собой.

Коридор качался и взбрыкивал при каждом шаге, напоминая о его первой парусной лодке. Однажды, четырнадцатилетний и глупый, он вывел лодку в океан, не подозревая, что надвигается шторм. После того, как его несколько часов швыряло волнами, океан, наконец, выбросил судно обратно на берег, оставив его с ужасным приступом головокружения, который не проходил в течение целых полутора дней после этого.

Сейчас было хуже. Он больше не был пьян. Он не был болен. Ему не нужно было искать свои ноги. Он просто чертовски устал.

Особенно сильная волна головокружения накатила на него и отбросила к стене. Он даже не осознавал, что это происходит, пока скользкая краска не коснулась его щеки, а плечо не заныло от удара.

Испытывая боль, пошатываясь, он провёл рукой по голове, выравнивая себя. Боги, он собирался рухнуть прямо здесь, прямо на пол. Он, по правде говоря, не мог вспомнить, когда в последний раз он... Два дня? Три? Он... потерял ход своих мыслей. Куда он направлялся?

Что-то привлекло его внимание — проходивший мимо дворцовый слуга. Он протянул руку, уже отмахиваясь от них, уже гоня от себя, открывая рот, чтобы заверить их, что с ним всё в порядке…

Но вместо этого его взгляд упал на светильник. Не человек. Его разум увидел что-то стоящее и совершил прыжок.

О, это было нехорошо. Это было совсем не хорошо.

Головокружение распирало его грудь, смех грозил вырваться и смениться истерикой. У него были видения, он не мог идти прямо, и его родители…

Родители вызвали его в личный кабинет матери. Вот куда он направлялся.

Каллиас медленно соскользнул со стены только для того, чтобы снова опереться на неё, упершись в неё ладонями. Он прищурил глаза, тяжело дыша через нос, отчаянно пытаясь заставить свой разум сосредоточиться.

Одна последняя встреча. Одна последняя встреча, а потом он сможет поспать.

Он повторил это про себя, оттолкнувшись от стены, моргая, чтобы прийти в себя, заставляя истерический смех вернуться обратно в желудок. Одна последняя встреча. Одна последняя встреча.

Со своими родителями. Когда он даже не мог ходить прямо. Когда его эмоции колебались так же дико, как и его равновесие, от головокружения до почти плача в течение тридцати секунд.

Ничем хорошим это не закончится.

Развернувшись, он мог поклясться, что мельком увидел что-то скользкое, мерцающее на стене, где только что были его руки — снова. Но он опоздал, и он думал, что лампа была человеком, и у него просто не было средств, чтобы проверить, было ли мерцание чем-то реальным.

Коридор, ведущий в кабинет его матери, был коротким и невзрачным: простые стены, мало украшений, не так много окон. В отличие от великолепия бального зала или внушительной угрозы тронного зала, Адриата хотела, чтобы её офис был именно таким... её офисом. Её место для побега. Никому и в голову не придёт искать королеву за деревянной дверью без опознавательных знаков.

Вода, шторм и кровь, замерзающая под его ногтями.

— Покажите себя, вы, эгоистичные ублюдки! Если вы когда-нибудь заботились о нас, если вы вообще там, почему бы вам не сделать что-нибудь для разнообразия?

Маленький декоративный столик рухнул на землю, когда Каллиас наткнулся на него, бирюзовая ваза на нём разлетелась вдребезги с оглушительным грохотом. Каллиас прорычал проклятие, пнув один из осколков, заставляя себя успокоиться, его дыхание вырывалось жаркими вздохами.

Он распоряжался своим телом и сегодня не стал бы выставлять себя дураком. Только не снова.

К тому времени, когда он открыл дверь, его колени и гордость уже изнывали, а родители спорили о том, посылать ли кого-нибудь на его поиски. Его мать вздохнула, увидев его, и он не мог сказать, было ли это от облегчения или разочарования.

— Ты опоздал, любимый.

— Кое-что случилось.

Или, скорее, развалилось. Он поправил пиджак, молясь любому богу, который его слушал, чтобы он выглядел лучше, чем чувствовал себя.

— Ты спрашивала обо мне?

Рамзес и Адриата обменялись взглядами. Глаза Рамзеса были полны мольбы, глаза Адриаты — печальны и покорны. В её руке была маленькая деревянная шкатулка с изящным резным узором на крышке.

Двойные мечи и огненная корона между ними — герб Артема.

Сердце Каллиаса упало прямо в желудок. Придавив его весом, как кусок стали.

Нет. Нет, не сейчас. Не сегодня. Не сейчас.

— Императрица Артема прислала предложение твоей руки, — начала Адриата. — Она предлагает больше оружия, больше солдат, орудия, которые могут прорезать кости, орудия, которые нам нужны, если Никс нанял некромантов…

Каллиас заговорил ещё до того, как она закончила, его слова были куда более бессвязными, чем ему хотелось бы, и в его сердце закралась паника.

— Мама, я не думаю, что сейчас лучшее время для…

— Мы приняли их предложение.

Тишина.

Каждый шум, каждая мысль были заглушены пеленой шока, которая накрыла разум Каллиаса, не оставив ничего, кроме постоянного эха: "Мы приняли их предложение".

— Вы что? — выдавил он, и его голос сорвался на выходе.

Горло Адриаты дёрнулось, её глаза подернуло серебристой дымкой.

— Каллиас, любимый, срок давно истёк, и они...

— Вы что?

Каллиас не мог думать, не мог внимать, не мог дышать. "Мы приняли их предложение".

Они не спросили его. Они не предупредили его.

Он сжал руки в кулаки, в голове всё закружилось, мысли слишком перепутались, чтобы полностью осознать, что его ладони были ледяными. Ощущение было такое, словно он набрал две пригоршни снега с никсианской границы.

Они продали его. Без предупреждения, не спрашивая, даже не упомянув ему об этом, они продали его.

Они отсылали его прочь.

Эта единственная мысль запульсировала синим и жгучим светом в его сознании, истощение превратилось в ярость, ярость расцвела в потрескивание в его крови, которое он почти узнал.

— Я не хочу уезжать. Ты не можешь заставить меня уехать, — безучастно сказал он, только после того, как произнёс эти слова, осознав, насколько они были детскими.

Конечно, она могла бы заставить его покинуть дом. Много лет назад он уже согласился уехать туда, куда его пошлют. И даже если бы он этого не сделал, она была проклятой богами королевой, а он просто... он был... он так устал.

Глаза Адриаты вспыхнули, и он приготовился к гневу, но вместо этого она медленно поднялась со стула.

— Иди сюда, Каллиас.

Когда он заколебался, она протянула руки, её подбородок задрожал, и она прошептала:

— Пожалуйста, любимый.

Может быть, это было из-за недосыпа. Может быть, дело было в том, каким до жути холодным он был. Возможно, просто прошло так много времени с тех пор, как его мать обнимала его в последний раз. Но в тот момент, когда руки Адриаты сомкнулись вокруг него, Каллиас заплакал. Прерывистые, задыхающиеся рыдания сотрясали его грудь, и он ничего не мог сделать, кроме как прижаться к матери. Пока он плакал, узел горя и ужаса, который формировался в его груди все эти годы, наконец-то развязался.

Руки его отца обвились вокруг них обоих, и вскоре все трое стояли на коленях, все плакали, три отдельных горя смешались, сгущая воздух тремя разными страданиями.

— Когда? — прошептал он.

Это было всё, что он мог сказать.

Адриата провела рукой по его волосам, её голос был почти ровным.

— Делегация прибудет сюда через три недели, чтобы подтвердить договоренность. Ты уедешь с ними.

Три недели. Три недели, чтобы привести в порядок свою жизнь, три недели, чтобы узнать всё, что можно, о своём новом королевстве.

Три недели, чтобы попрощаться.

ГЛАВА 53

СОРЕН

Во дворце царило странное напряжение, как в воздухе перед бурей, и это беспокоило Сорен.

Финн, Джерихо, Вон и Каллиас давно не навещали её. Элиас казался изворотливым, проводя ночь в её комнате только тогда, когда Алия была на страже снаружи; очевидно, они достигли взаимопонимания, что бы это ни значило. А Адриата и Рамзес отправились в краткую поездку в свой летний домик, чтобы упаковать то, что осталось от их вещей, и привезти их обратно к сезону. Поэтому она взяла на себя смелость сделать что-нибудь для разнообразия и попросила пажа пригласить их всех в столовую в тот вечер на ужин.

Просто чтобы нарушить тишину, сказала она себе; не потому, что хотела поговорить с кем-нибудь из них. Не потому, что ей было скучно без них. Определённо не потому, что она скучала по ним, ради богов.

Но было немного странно, что на этот раз никто не нависал над ней. Подобно фантомной конечности, которая долго чесалась после ампутации, она то и дело ловила себя на том, что оглядывается через плечо, чтобы поговорить с Финном, или тянется к руке Элиаса, или бредёт к офисам Каллиаса и Джерихо, прежде чем разум возвращался к ней.

Она слишком привыкла быть новой блестящей игрушкой, из-за которой все ссорились. Ей придётся сломать этот стереотип, прежде чем она отправится домой. Её сестры никогда не позволили бы ей услышать конец истории, если бы она начала преследовать их повсюду, требуя внимания. Во всяком случае, больше, чем обычно.

К тому времени, как она вошла в столовую, все уже сидели — Каллиас осушил бокал вина одним долгим глотком, даже не вздохнув. Судя по трём пустым бокалам, разбросанным вокруг него, начал он не только что. Джерихо наблюдала за ним глазами острее, чем кинжалы, которые Сорен подарила Элиасу на фестиваль, её руки вцепились в край стола так, что побелели костяшки пальцев, а Финн и Вон неловко сидели посередине, Финн ковырял ногтем щепку на столе, Вон старательно разглядывал свою пустую тарелку.

Боги. Если даже Финн выглядел неловко, значит, тут была какая-то борьба.

— Я что-то пропустила? — легко спросила она, проскальзывая на свободное место рядом с Джерихо, садясь напротив Финна и Вона.

— Ничего важного, — пробормотал Каллиас, ссутулившись на своём сиденье, держа бокал с вином на свету, склонив голову набок, когда он смотрел сквозь него.

Ухмылка, прорезавшая его лицо, была совсем ему не свойственна, но внезапно не осталось сомнений, что он и Финн были братьями.

— По крайней мере, Джерихо так не думает.

— Кэл, пожалуйста, — пробормотала Джерихо, потирая висок, как будто она уже испытывала похмелье от сочувствия. — Только не перед Солейл.

— Всё в порядке.

Она пренебрежительно махнула рукой, делая глоток собственного вина; но она внимательно наблюдала за Каллиасом, отмечая, что его ухмылка казалась даже менее устойчивой, чем сам принц, отмечая пустоту, которая вырезала в его глазах всё гордое и покорное.

Она достаточное количество раз играла роль обиженной, злой пьяницы, чтобы распознать это со стороны. Что-то случилось.

— Кэл, — сказала она, — или ты скажешь мне, что пошло не так, или это сделает Вон.

Вон закашлялся водой, бросив на неё предательский взгляд.

— Я?

Сорен пожала одним плечом.

— Я чувствую, что ты из тех мужчин, которые не знают, как сказать "нет". Или как лгать.

— Она права, брат, — сказал Финн, хлопая Вона по плечу. — Ты слабое звено в цепи секретности.

— Я не знаю, что случилось! — Вон запротестовал. — Мне он тоже не захотел сказать.

— Это никого, чёрт возьми, не касается, — пробормотал Каллиас, допивая свой бокал и быстро наливая другой, наклоняясь вбок и выпрямляясь.

— Когда ты в последний раз спал? — потребовала Сорен.

Каллиас моргнул, глядя на неё.

— Эм... четыре.

— Часов? Дней?

— Что-то вроде этого.

Сорен выхватила бокал у него из рук и подняла его над головой, когда он потянулся за ним с глухим рычанием, затем вскарабкалась на стол, когда он встал, чтобы попытаться дотянуться до него снова. Она покачала бокалом вне пределов его досягаемости, хмуро глядя на него сверху вниз.

— Хватит пить. И забудь об ужине. Тебе нужно вернуться в свою комнату и поспать день или два.

Каллиас щелкнул зубами в явном рычании и оттолкнулся от стола, так сильно тряхнув дерево, что Сорен пошатнулась и чуть не упала. Руки Финна и Вона были всем, что удерживало её от падения.

— Каллиас! — рявкнули мужчины в унисон, но он просто отмахнулся от них, шатаясь из стороны в сторону, потирая переносицу, а его глаза были так плотно зажмурены, что всё лицо сморщилось.

— У тебя не может быть мнения о том, что мне нужно, — сказал он ей. — Ты меня не знаешь, ясно? Перестань притворяться.

Пальцы Сорен онемели, и бокал чуть не выскользнул у неё из рук.

— Я не притворяюсь. Любой идиот может увидеть, что ты недостаточно спишь, Кэл...

— Прекрати называть меня так! — взревел он, его голос повысился на три октавы, и он ткнул в неё пальцем.

Он неуверенно вскарабкался на свой стул, так что оказался лицом к лицу с ней, его пропитанное вином дыхание глубоко ударило ей в нос. Краем глаза она увидела, как Финн вздрогнул и быстро отошёл от стола.

— Прекрати это. Это нечестно, ясно? Как я должен смириться с тем, что ты помнишь всех остальных больше, чем меня, если ты продолжаешь вести себя так, будто пытаешься стать лучше? Хватит, Сорен. Откажись от этого представления. Ты нас не знаешь и никогда не узнаешь... на самом деле, я даже не уверен, что ты до сих пор не хочешь нашей смерти! Я имею в виду, бездна, единственная причина, по которой ты всё ещё здесь, это то, что все боятся сказать тебе, что ты гоняешься за чем-то, чего даже не существует!

Стол исчез из-под ног Сорен. Её сердце выпрыгнуло из груди. Всё стало тусклым, пустым и звенящим, и она отдаленно почувствовала, как бокал выскользнул из её пальцев, бесшумно разбившись о полированный деревянный стол.

— Что.

Услышав её саднящий, тихий шепот, Финн схватил её за запястье.

— Солейл. Солейл, он пьян, он не знает, о чём говорит...

— Даже не пытайся это сделать! Финн, она заслуживает знать!

Каллиас огрызнулся, тёмное, сломленное создание, стремящееся создать ещё больше тёмных, сломленных созданий. Снисходительная, ужасная жалость в его взгляде вызвала у неё тошноту от ужаса.

Этого не могло быть на самом деле.

— Даже если бы твой план сработал на поле боя, — добавил он, — твой друг всё равно погиб бы. От яда гадюки нет лекарства. В этом-то весь смысл. Это смерть, от которой ты не можешь убежать, не можешь спастись, не можешь исправить. Несправедливая смерть за несправедливую смерть.

Рука Финна на её запястье обжигала её.

— Солейл, послушай, послушай меня...

Она отшвырнула его, крутанувшись так быстро, что волосы хлестнули её по щекам, и всё, что осталось от Солейл, что успело покрыть её, как ползучие кристаллы, треснуло, отпадая — красивые кусочки пустоты, иллюзия, которой эти ублюдки из Атласа пригладили покрытые вмятинами и шрамами части, кого-то, в кого эти лжецы пытались превратить её.

— Ты солгал мне.

Глаза Финна были шире, чем она когда-либо видела, и впервые она увидела в них настоящий страх. Настоящее разбитое сердце.

— Да. Каждый день, кроме того. Я имел в виду то, что сказал, я держу свои обещания, Солейл…

Она смахнула эту искреннюю маску с разбитым сердцем прямо с его проклятого хамелеонского лица.

— Не надо, — прорычала она гортанным голосом, более злобным, чем у загнанного в угол волка. — Не смей.

Джерихо зажала рот руками, её глаза метались между Сорен и Финном. Каллиас выглядел так, словно это ему дали пощечину, пьяный туман сменился смутным ужасом, его рука была протянута — так же, как он тянулся к ней на том поле боя.

— Солейл, — прошептал он, уязвимый, измученный. — О боги, я не... прости, мы не так планировали тебе сказать...

Сорен не могла дышать. Её грудная клетка была полностью раздавлена, осколки рёбер и сердца представляли собой беспорядочную агонизирующую кашу, каждый удар разрушал другую её часть, пока всё её существо не забилось от боли. Её спина пульсировала так, словно в неё вонзили три ножа, на каждом из которых было выгравировано имя каждого родственника Атласа.

Она попалась на их удочку. Каждую чёртову секунду она думала, что опережает их, превосходит их... каждое мгновение она начинала задаваться вопросом, действительно ли они заботятся о ней, действительно ли кровь была гуще той ночи, в которой она выросла... её обманули.

Элиас пытался сказать ей. Она же думала, что была чересчур умной.

— Оставьте меня в покое, — голос, который с шипением вырывался из её разрушенных лёгких, казался невыносимо знакомым, таким же, как после смерти Джиры, когда она была такой ненавистной, злой и страдающей, что даже её голос казался бесполезным. — Не смотрите на меня. Не разговаривайте со мной. Если вы вообще цените свои идеальные маленькие жизни, вы будете держаться от меня подальше и молиться богам, чтобы я ушла раньше, чем я решу убить вас всех.

Они не остановили её. Она спрыгнула со стола. Они не потянулись к ней, когда она протиснулась мимо Каллиаса к двери, горячие слёзы уже обжигали её щёки, полуистерические вздохи сотрясали это богомерзкое месиво в её душе, пока она едва могла ставить одну ногу перед другой.

И хотя потом она часами лежала на кровати, уткнувшись головой в подушку, дрожа от ужаса и ярости, не желая встретиться с Элиасом лицом к лицу и признаться ему, что потерпела неудачу... они не пришли за ней. Точно так же, как и при пожаре, никто не пришёл — никто не услышал предсмертных криков Солейл, похороненных глубоко в душераздирающих рыданиях Сорен, слёзы смывали все следы этой давно умершей принцессы, пока она с таким же успехом не оказалась погребённой на глубине двух метров.

Этого было достаточно. Когда наступит ночь, они с Элиасом разработают новый план; отсюда было недалеко до границы с Арбориусом. Она всё ещё могла это сделать. Она всё ещё могла спасти его.

И она никогда, никогда в жизни никому не призналась бы, что её разбитое сердце имело такое же отношение к трём рыжеволосым во вражеском королевстве, как и к её умирающему товарищу по битве. Она никогда бы никому не призналась, что каким-то образом этим ублюдкам удалось наложить лапы на её сердце перед тем, как они вырвали его из её груди.

Что, сама того не желая, она почти начала любить их.

ГЛАВА 54

ЭЛИАС

Это была та самая наименьшая ошибка, которая окончательно всё испортила.

Он слишком освоился здесь, слишком привык к небольшому комфорту своей койки, слишком уверовал в привычки своих соседей по комнате. Он забыл, что, сколько бы он ни притворялся, он был шпионом в чужом королевстве, незнакомцем, который не мог питать надежду предсказать окружавших его людей.

Поэтому, когда он вернулся в свою пустую спальню после последнего поручения Симуса — очередного бесплодного опроса горожан, в попытке выяснить, кто может скрывать тёмные, захватывающие силы, — рассеянно, по чистой привычке, он вытащил чётки из своего рюкзака.

И как раз в тот момент, когда он вспомнил, что это была плохая идея, как только он вспомнил, почему они должны были спрятаны, Каллиас ворвался в комнату.

Он был в полном беспорядке, полупьяный, дрожащий, как будто его знобило, с красными от слёз глазами и пятнами на лице. Он не мог стоять прямо, шатался из стороны в сторону и выпрямлялся, в его глазах было полнейшее отчаяние.

— Эли, мне нужна твоя помощь, мне нужно, чтобы ты поговорил с…

Он умолк, его глаза широко распахнулись, когда его взгляд остановился на руке Элиаса. На чёрном черепе с алыми глазами, зажатом в его ладони. Потом поднялся на широко раскрытые глаза Элиаса, на его рот, полуоткрытый для оправданий, но не выдавший ни слова.

Выражение лица Каллиаса лишилось всяких чувств. Всего дружелюбия, всей мольбы, всего.

На их месте появилась сталь. Непроницаемая, безжалостная сталь. И хотя Каллиас пошатнулся на нетвёрдых ногах, когда принц вытащил свой меч и направил его в грудь Элиаса, он орудовал им с уверенностью, которая подсказала Элиасу, что избежать его удара будет невозможно.

— Вставай, — приказал Каллиас.

Элиас медленно поднял руки, его желудок сжался, страх затопил горло, как горячая смола, замедляя каждый удар его сердца до ужасных мурашек.

— Ваше Высочество, пожалуйста, это не то, что...

— Эли, — сказал Каллиас совершенно спокойно, — если это вообще твоё имя... Я дам тебе один шанс замолчать, и если ты им воспользуешься, я обещаю, что ты переживёшь допрос.

Нет, нет, нет. Он не мог всё испортить. Он не мог быть тем, из-за кого их поймали, он был так осторожен.

— Каллиас, пожалуйста, я...

Острие меча поцеловало яремную вену, и Каллиас пробормотал:

— Ты не хочешь испытывать сегодня моё милосердие, Эли. Я могу обещать, что ты обнаружишь его полное отсутствие.

Боги, нет. Не это. Что угодно, только не это.

Его плечо слегка пульсировало, словно извиняясь.

Самое последнее место, где он хотел умереть, было в подземелье Атласа.

Но всё, что он мог сделать, это встать, когда Каллиас приказал. И даже когда Симус проскользнул внутрь — даже когда он с удовлетворением посмотрел на чётки Элиаса широко раскрытыми глазами, даже когда он начал выпаливать "я так и знал", прежде чем Каллиас бросил на него взгляд, острый, как остриё стрелы, — он не обронил ни слова.

Во всяком случае, не вслух. Но в его голове была какофония, литания отчаянных молитв, обращённых к Мортем, последняя попытка получить её милость или её чудо.

Но, казалось, даже богиня, которую он так сильно любил, была смущена его ошибкой. Ответа не последовало, кроме тишины, когда Каллиас и Симус повели его вниз по лестнице, вниз, вниз, вниз в глубины знаменитых подземелий Атласа. Где с заключённых сдирали кожу и топили, где их заставляли предавать всё, что им было дорого, чтобы они лишились даже своей гордости в тот миг, когда их изгнали из этого мира.

Элиас зажмурился, вдыхая сырой запах морской воды и плесени. Воздух становился тяжелее с каждым шагом, по серым каменным стенам скатывался конденсат. Холодный пот выступил у него на лбу.

Сорен потеряет свой проклятый богами разум, когда узнает об этом, и всё, что он мог сделать, это надеяться, что она победит... или что милосердие Каллиаса будет более щедрым, когда дело дойдёт его собственной плоти и крови.

Он выдохнул сомнение. Вдохнул веру.

Чему бы они его ни подвергали, какие бы страдания ему ни предстояли, он знал, куда идёт.

Он не боялся.

ГЛАВА 55

СОРЕН

— Если ты не вытащишь его из этой проклятой богами преисподней Инферы через две минуты, я клянусь Мортем, Анимой и каждым бесполезным божеством, прыгающим по облакам, что сожгу этот дворец дотла во второй раз! — крик Сорен сотряс стены. — Ты меня слышишь? Он не проклятый богами некромант, ясно. Он просто бывший священник с остатками религиозной тоски, с которой он борется. Поверь мне, если бы у него была какая-нибудь больная, ужасная магия, я бы знала!

Ярость не имела ничего общего с тем, что сейчас бушевало в крови Сорен. Нет, ярость была свечой, милым огоньком, при котором можно было читать по ночам, лучиком тепла, к которому можно было приложить ладонь. То, что кипело сегодня в её крови, могло бы воспламенить королевства.

Здесь, в кабинете Адриаты, стоя лицом к лицу со всей семьёй Атлас, не имея ничего, кроме кулаков и намерения устроить полный и бесповоротный переполох, Сорен больше не играла в принцессу. Весь песок и соль были переплавлены в стекло и отполированы до того, пока оно не стало прозрачным, просто чтобы они могли быть абсолютно уверены, что сегодня она не играет в игры.

Адриата выглядела разъяренной. Рамзес выглядел убитым горем. Финн не смотрел ей в глаза, Каллиас пялился на свои туфли, а Джерихо, казалось, предпочла бы быть где-нибудь ещё.

— Я не хочу слышать, кем является этот шпион, а кем нет, — сказала Адриата. — Я хочу услышать правду о тебе.

— Ну, ты будешь разочарована, — огрызнулась Сорен. — Потому что я ни о чём не буду говорить, пока ты его не отпустишь!

— Сорен, — произнёс Рамзес, и она не могла встретиться с ним взглядом, не могла смотреть на его лицо, потому что это слишком сильно напоминало ей о её детстве, о правде её крови, от которой она не могла убежать. — Очевидно, этот мальчик что-то значит для тебя. Это не приговор, ты меня слышишь? Нам просто нужно знать, кто он такой, кем он является для тебя, и что вы двое пытались здесь сделать.

— Они пытались выиграть свою войну, — отрезала Джерихо, но на её лице не было настоящего гнева.

Она уставилась на Сорен полными слёз глазами, её лицо раскраснелось от слёз.

— Верно? Вот почему ты потратила всё это время, обманывая нас.

— Нет, — одновременно сказали Сорен и Финн, и их взгляды встретились.

— Её не волнует победа в войне, — устало сказал Финн. — Элиас — её боевой товарищ. Это у него укус гадюки. Она осталась, чтобы попытаться достать ему лекарство.

Значит, он знал — и использовал это против неё. Поистине принц дураков, и она была главной среди его подданных.

— Лекарство? От яда нет лекарства, — сказала Адриата.

Финн отвел взгляд от яростного взгляда Сорен, теребя нитку на своём фиолетовом свитере. Ей хотелось сорвать этот чертов свитер, уничтожить, притвориться, что она никогда не была такой глупой и сентиментальной.

— Теперь она это знает. Но она этого не знала до сегодняшнего вечера.

— Теперь это не имеет значения.

Ничего из этого не имело значения. Ни один из её планов, ни одна из её надежд, её воспоминаний... ничего из этого. Солейл была всего лишь воспоминанием, и всё, о чём она начинала мечтать, было просто этим. Мечтой. Ничего такого, что могло бы когда-либо произойти, только не после этого.

— Я говорю тебе, он невиновен. Просто отпусти его... преисподняя, я останусь. Ты можешь бросить меня туда вместо него, я даже не буду пытаться бороться, просто отпусти его домой.

Адриата и Рамзес обменялись взглядами, и по этому взгляду Сорен уже поняла, что она проиграла.

— Мы не посадим тебя в темницу, — сказал Рамзес с неутомимым, приводящим в бешенство терпением. — Сорен, нам здесь кое-что нужно. Ты требуешь всего даром.

— Прекрасно, — прорычала она. — Ты хочешь правду? Я дам её тебе, всю. Но он выходит на свободу.

— Сорен, мы не можем его выпустить, — мягко сказал Каллиас, его голос запинался на её никсианском имени, как будто ему было больно произносить. — Не имеет значения, если ты не считаешь его некромантом. Всё это началось, когда он появился, и он так много знает об этом...

— Потому что он вырос в храме Мортем! Он учился на священника, а потом, когда умер его отец, он... он ушёл, но ему всё ещё нужна была вера, — голос Сорен надломился, и она прочистила горло, пытаясь собрать воедино разбитые кусочки. — Мортем знает, что я никогда этого не понимала, но эта вера приносит ему покой. И только. Если вы хотите получить ответы, посмотрите на своё собственное королевство. Среди вас может быть никсианский шпион, который может использовать мёртвых, но это не он.

— Как ты можешь быть уверена? — спросил Финн.

Она выдержала его взгляд.

— Потому что независимо от того, кем является Элиас, независимо от того, кем он или я стали, он никогда бы не попытался убить меня. Он скорее бросился бы с ближайшего утёса, чем позволил бы этому случиться.

Это не было ложью. И, может быть, именно поэтому Финн расслабился, посмотрел на свою мать и сказал:

— Мама, может быть, нам стоит её послушать.

Адриата взглянула на него, затем бросила взгляд поверх головы Каллиаса на Джерихо. Бывшая наследница просто покачала головой, сжав челюсти.

— Мы не причиним вреда мальчику, — в итоге сказала Адриата, и грудь Сорен ослабила железную хватку на её сердце, наконец, позволив ему биться снова. — Его не тронут до тех пор, пока мы не сможем исследовать этот вопрос дальше. Но он не покинет подземелья.

Сорен сглотнула.

— Отлично. Хотя бы позволь мне сходить к нему.

— Я не уверена, что ты понимаешь это, Солейл, но ты не в том положении, чтобы предъявлять требования...

— Это не требование.

Весь жар покинул её, оставив её холодной. Оставив её уставшей.

— Я прошу. Пожалуйста, позволь мне увидеть его. Он болен — позволь мне убедиться, что с ним всё в порядке.

Джерихо смягчилась, пусть и ненамного, и посмотрела на Адриату.

— Это не повредит, мама.

— Это, безусловно, может, — не согласился Каллиас, но тут же поймал на себе пронзительный взгляд Адриаты.

— Ты можешь идти, — сказала она. — Но за дверью будет стоять охранник. И если возникнет хотя бы намёк на неприятности, мы без колебаний сделаем то, что должны.

Сделаем то, что должны. Сорен не нужно было быть провидицей, чтобы прочесть это будущее.

Она отвесила жёсткий, насмешливый поклон.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Никсианский акцент на полной, оскорбительной, гордой демонстрации. Если бы была её воля, он никогда больше бы не пропал из её голоса.

Адриата не усмехнулась, не закричала, не забрала назад своё согласие на условия Сорен. Но она по-настоящему вздрогнула, и почему-то это было ещё хуже.

Путь до камеры Элиаса был самым длинным из тех, что Сорен когда-либо совершала. Каждый шаг вниз по тесной, тёмной, изогнутой лестнице превращался в сотни шагов. Эхо отражалось от каждого уголка и щели, окружая Сорен призраками всех никсианцев, чьи ботинки касались этой лестницы всего один раз. Чьи шаги отдавались эхом только в одном направлении. Которые, вероятно, всё ещё гнили здесь, внизу, или, возможно, были пищей для некроманта, произнося слова своего хозяина безъязыкими ртами.

Дрожь пробежала по её шее, ощущение было такое, словно холодный палец провёл ногтем по её веснушчатой коже. Она пожала плечами. Она была кем угодно, но она не была и никогда не будет трусихой. И сегодня был не тот день, когда она собиралась сломать эту черту.

Элиас нуждался в ней. Нуждался в её силе, нуждался в её безжалостности, нуждался в её никсианстве.

Солейл Атлас не смогла его спасти. Она уже пыталась и потерпела неудачу. Теперь настала очередь Сорен. И она не сбежит из-за призрачных пальцев и воспоминаний о трупе, носящем голос её боевого товарища. Она не станет съёживаться от призраков своего народа.

Это была её вина, что они мертвы. Они заслуживали лучшего, чем принцессу, которая убегала. Они заслуживали принцессу, которая спасла бы их, или хотя бы одного из них.

Шаги Элиаса не присоединятся к вечному хору на этой лестнице. Нет, если она могла помочь.

Когда Симус остановился у подножия лестницы, предоставив ей на удивление много уединения, необычного для любопытного, раздражающего охранника, она сама рискнула войти в подземелье и пожелала, чтобы не было такого сильного страха, пытающегося вырвать её сердце из груди к ногам.

Горячий, влажный воздух окутал её, вытягивая пот из пор, как в сауне, мгновенно становясь липким и неприятным. Каждый вдох отдавал солёной водой и кровью, ржаво-тёмные пятна на некоторых стенах были ужасным напоминанием о том, какими безжалостными могут быть атласцы, когда им этого захочется. Путь через подземелья представлял собой деревянную конструкцию, похожую на мост, и он был мокрым, как будто находился под водой и только что поднялся на поверхность. Полы в камерах были такими же, залиты морской водой, мёртвыми мерцающими рыбками и кучами песка, и когда она, наконец, добралась до единственной занятой камеры...

Каждая её частичка, которая почти стала Атласом, которая почти забыла, что её кости были выкованы из железа, а вены бежали по её телу своими уникальными путями созвездий, вспыхнула пламенем.

Они заковали его в цепи.

Он стоял на коленях на илистом полу своей камеры, на его запястьях были наручники, цепи приковали его к полу, так что он не мог стоять. С него сняли рубашку и оставили только тёмные тренировочные штаны. Укус гадюки был на виду.

Желчь обожгла заднюю стенку её горла, и она зажала рот рукой, чтобы не издать звук, который он никогда не позволил бы ей загладить.

Боги, укус выглядел намного хуже, чем в последний раз, когда она его видела. Его кожа была испорчена и сгнила, мёртвая плоть была рыхлой и неправильной, чернота в центре раны, которая предполагала, что он солгал о том, насколько плохо становилось. Но хуже всего было то, что он совершенно промок и дрожал, лихорадочный жар заливал его щёки, мышцы были плотно сжаты, чтобы не дать ознобу заставить его дрожать. Его взгляд был прикован к полу, и она знала этот взгляд, стиснутые зубы и морщинку между бровями; ему было больно, и он отчаянно пытался не показывать этого.

— Элиас, — сказала она, и его взгляд перескочил с пола на неё.

— С тобой всё в порядке?

Это было первое, чёрт возьми, что он спросил. Он был тем, кто был в цепях, тем, кому Мортем дышала в затылок, и всё же он смотрел на неё так, как будто это она была в опасности.

Сорен опустилась на колени на влажный пол, вода скрыла её колени. Она потянулась, чтобы ухватиться за прутья, и Элиас повторил её движение. Цепи едва позволяли ему дотянуться так далеко, и он поморщился от усилий, которые потребовались, чтобы потянуть их, но всё равно сделал это. Она накрыла его руки своими и прижалась губами к костяшкам его пальцев, этот огонь распространялся, пожирая Солейл во второй раз, дикое и неистовое существо, которому не было названия, кроме её никсианского.

Она собиралась убить всех, кто решил поместить его сюда.

— Я в порядке, осел, — пробормотала она в его руки, сжимая их так сильно, как только могла. — Но ты нет.

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, умница. У меня всё замечательно.

— Нет, — слово вышло прерывистым. — Элиас, не играй со мной сейчас. Насколько всё плохо?

Взгляд Элиаса смягчился, и это сказало ей всё, что ей нужно было знать.

— Плохо.

Он прислонился лбом к решетке, ссутулившись, как будто признание отняло у него последние силы.

— Какое-то время всё было плохо, но я думал... я надеялся...

— Значит, всё это время ты пытался заставить меня уйти...

— Теперь это не имеет значения, — прохрипел он. — Полагаю, у тебя есть план?

Она подмигнула ему. Он подмигнул в ответ.

— План тот же самый, — сказала она. — Или, по крайней мере, это старый план. Я вытащу тебя, я доставлю тебя в Арбориус...

Элиас крепко зажмурил глаза.

— Сорен.

— Нет, ты послушай, — перебила она, в отчаянии прижимая запал под сердце, разгоняя огонь с почти невыносимой скоростью.

Она почувствовала, как под поверхностью начинает формироваться трещина, которую она вырезала со дня укуса Элиаса, боль, которая обещала, что на этот раз она никогда от неё не избавится.

— Элиас, я всё ещё могу это сделать...

— Нет, Сорен. Ты сделала достаточно, ты достаточно старалась, давай просто пойдём домой...

— Я всё ещё могу! Элиас, ты знаешь, что могу, я знаю, что облажалась, но клянусь, что всё кончено...

— Сорен, я тот, кто не может этого сделать!

Его крик ей в лицо остановил каждую оборванную мольбу, каждое сердцебиение, даже её дыхание.

— Что? — задохнулась она.

Элиас смотрел на неё, совершенно нежный, совершенно разбитый. Его плечи поникли, его глаза безжалостно смотрели на неё, его подбородок дрожал, и у неё самой навернулись слёзы.

— Я не могу. Я устал, умница. Я так чертовски устал, и я скучаю по своей матери, и по братьям и сёстрам, и по дому... Я скучаю по снегу, и по тому, как ты крадешь мои носки, и по тому, как ты просыпаешься, пуская слюни на мою рубашку.

— Я не пускаю слюни....

— Пускаешь, и я скучаю по этому. Я скучаю по дому.

Слёзы катились по его лицу, как у поклоняющегося, преклонившего колени в благочестии, и когда он взял её лицо в свои руки, каждая мозоль и шрам были такими же знакомыми, как и её собственные, вот тогда Сорен разбилась вдребезги. Вот тогда-то она и начала плакать.

— Ты должна отпустить меня, умница, — прошептал он, вытирая её слёзы большими пальцами. — Отпусти меня. Пока этот укус не убил нас обоих.

Она сжала его запястья в своих руках, прислонившись лбом к его лбу, ненавидя жар, поднимающийся под его кожей. Ненавидя лихорадку, ненавидя яд, ненавидя абсолютно всё проклятое богами, что пыталось забрать его у неё. Каждую частичку этого жалкого, несправедливого мира, которому было всё равно, что она нуждалась в нём всем своим сердцем, всей своей душой, всем.

Она думала, что это битва звёздной пыли и солёной воды. Но этого никогда не было. Она не принадлежала ни к какому королевству, ни к какой крови, ни к какому трону. Она принадлежала этому парню, а он ей, слившиеся воедино в крови, подшучиваниях и сломанных носах, связанные клятвами, произнесенными шёпотом над стежками, сшитыми неопытными руками, и устремленными друг на друга глазами вместо своих игл для шитья.

Когда ты пойдёшь, я последую за тобой.

Когда ты побежишь, я буду преследовать.

Когда у тебя не будет союзника, я буду твоей армией.

Когда у тебя не будет оружия, я буду твоим клинком.

Когда ты стоишь, мы стоим вместе,

И когда ты падаешь, я падаю вместе с тобой.

Когда Мортем забирает нас, она забирает нас.

Вместе или никак.

— Не проси меня нарушать данные тебе клятвы, — прошептала она, её дыхание сливалось с его дыханием, сражаясь в битве, которую, как она уже знала, она проиграет. — Проси о чём угодно ещё, только не об этом.

Его плечи содрогнулись от рыдания, и он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, умоляюще, умиротворенно.

— Когда ты пойдешь, я последую за тобой. Когда ты побежишь, я буду преследовать тебя.

Меч её собственного изготовления пронзил её сердце, и она склонила голову от боли, всхлипывая:

— Элиас.

Он приподнял её подбородок. Заставил её выдержать его взгляд.

— Я не прошу тебя нарушать свои клятвы. Я прошу тебя сохранить их. Я последовал за тобой сюда. А теперь я прошу тебя проводить меня домой.

Сорен изо всех сил сжала прутья между ними, разъяренная — уже не в первый раз — тем, что она недостаточно сильна, чтобы удержать его здесь. Что у неё не было сил залечить рану, которую ему нанесли. Что ей с рождения не повезло, и она потеряла обоих людей, которых любила так сильно, что думала, что может сломаться от силы утраты, от тяжести.

Но это был Элиас. И хотя она всегда любила бороться с ним, и всегда любила побеждать... она не могла отказать ему в этом.

Она любила его достаточно, чтобы отпустить. Если это было то, чего он хотел. Если это было то, что ему было нужно от неё.

— Хорошо, — прошептала она. — Я доставлю нас домой.

И она точно знала, как это сделать. Но сначала ей понадобится клинок.

ГЛАВА 56

ФИНН

Что ж. Можно было с уверенностью сказать, что всё пошло прахом.

Он не видел Солейл с тех пор, как она вышла из комнаты, отправляясь на встречу со своим боевым товарищем. Коса раскачивалась, как маятник, отсчитывающий часы, пока она не обрушила всё на их головы. И, зная то, что он знал о своей сестре, этих часов оставалось не так уж много.

Он должен был быть там, остановить её. Принц сделал бы это. Ловкач сделал бы это.

Но дурак обнаружил, что взламывает замок на двери её спальни и направляется к маленькому потайному алькову, спрятанному за изголовьем кровати, где была аккуратно спрятана шкатулка с сокровищами Солейл. Он был единственным, кто знал об этом, так как она не помнила, и никто другой не был посвящен в эти секреты. И слава богам за это тоже.

Эта маленькая шкатулка была единственной вещью, которая потенциально могла его погубить.

Он вытащил её из ниши: чёрный металл, инкрустированный мерцающими перламутровыми деталями, изображение девушки в цветочной короне. Устроившись на её кровати, внимательно прислушиваясь к тому, кто идёт этим путем, он щелкнул задвижкой и приоткрыл её.

Он всё ещё был там, надежно спрятанный внутри: крошечный кожаный дневник с замком на застежке. Он взял лежавший рядом крошечный золотой ключик — Солейл слишком боялась его потерять, чтобы спрятать, как следует, — и осторожно повернул его, пока он не щелкнул.

Этот звук всколыхнул ворох воспоминаний, мерцающую колоду дней, которыми он не дорожил так сильно, как следовало бы: бегая по дворцовым залам со своей сестрой, по очереди втягивая друг друга в неприятности, а затем в конце дня склоняясь над этим дневником, чтобы зафиксировать каждую секунду, хихикая, закутанные в одеяла, и страницы, освещенные кристаллами, которые Джерихо превратила в светящиеся. Солейл выхватывала ручку из его рук, потому что он всё пишет неправильно, "это было круче, чем это, Финн!" Он забирал его обратно, потому что она преувеличивала, "Солейл, паук был всего лишь размером с пуговицу, а не с обеденную тарелку!"

Кончики его пальцев пробежались по крошечным пятнышкам на бумаге, его идеальный курсив и размашистые каракули Сорен сменяли друг друга кругами и диагональными линиями. Страницы за страницами их приключений, их шалостей — и иногда писем друг другу. В плохие дни, когда ни один из них не хотел ни с кем разговаривать, или когда один из них был заперт в своей комнате, другой подсовывал дневник под дверь и ждал, пока ему передадут записку обратно.

Вот почему он никогда не подходил к её надгробию. Вот почему он вместо этого приходил посидеть в её комнате. Под этим камнем не было тела — никогда не было, даже когда они думали, что она мертва. Ничто от Солейл не жило в этой беломраморной плите, ничего, кроме её имени и титулов, которые никогда не определяли её. Любимая дочь. Наследница Атласа. Навсегда потерянная.

Для Финна её настоящие титулы жили здесь, в этой кожаной книжечке, они истрепались от использования. Проказница. Танцующая волна. Лучший друг.

"Дорогой Финн", говорилось в одном из писем, датированном тремя днями до её смерти, "ты был не очень добр ко мне сегодня и выбросил мою любимую туфлю в океан. Это было нехорошо. Я решила изгнать тебя. Ты можешь заплатить, чтобы вернуться домой. Я люблю деньги и печенье. Я надеюсь, ты очень скучаешь по мне, ты, подлая старая рыба-прилипала-рыба-прилипала.

Не люблю,

Солейл (твоя очень безумная сестра)"

Смешок жил и умирал в груди Финна.

Последнее, что она когда-либо писала ему. "Я надеюсь, ты скучаешь по мне".

Он скучал. Невыносимо. Дошло до того, что однажды ночью он пробрался в храм Анимы на Келп-Стрит, лёг лицом вниз на пол и стал умолять Мортем вернуть его сестру. Он молился так громко и долго, что потерял голос, пока его лоб не вжился в пол, а спина не затряслась от неконтролируемых рыданий, пока всё, что он мог выдавить, был шепот, пока всё, что он мог сказать, было, "пожалуйста, верни её, она мне нужна".

Она мне нужна.

Но его молитвы не были услышаны; вернее, они были услышаны, но слишком поздно. Он уже взял себя в руки. Ему больше не нужна была его сестра. Он работал каждый проклятый богами день, чтобы убедиться, что он никогда больше не почувствует себя так, что он никогда не попадет в такое плохое положение, что он прибегнет к молитвам жестокой и разгневанной богине, которая не могла быть обеспокоена тем, чтобы следить за молитвами, которые были брошены в её сторону.

Потерять Солейл в первый раз было достаточно. Потерять её на этот раз, и винить в этом некого, кроме самого себя...

Это было ничто. Он мог бы вытерпеть... он бы вытерпел. В любом случае, она никогда к ним не возвращалась. Всё это было частью её плана по спасению Элиаса, ничего больше. И это было ничто.

Он дошёл до последней страницы — или до того места, где должна была быть последняя страница, — и остановился.

Дневник и близко не был заполнен, когда Солейл умерла. И конечно, он писал ей письмо каждый год в день её рождения, но даже тогда дневник был заполнен в лучшем случае наполовину.

На следующей странице было ещё что-то написано.

Проглотив внезапный комок в горле, Финн повозился с краем страницы, размышляя. Он понятия не имел, что это может быть. И он понятия не имел, что с ним будет, если он прочтет это.

Он всё равно перевернул страницу.

Почерк был всё таким же размашистым, всё такими же каракулями, но несколько более аккуратным — взрослым, но всё ещё знакомым. Всё ещё её. Запись была датирована сразу после их спарринга.

"Дорогой Финн,

Я нашла дневник, когда копалась в поисках чего-нибудь, чтобы бросить в голову Симусу. Надеюсь, ты не возражаешь, если я им воспользуюсь, но, судя по пыли на нём, ты тоже давно его не брал в руки.

Я прочитала все старые письма. Я не помню, как писала их, но всё же... это самое близкое, что я могу сделать, чтобы вернуть эти воспоминания, верно?

Я даже не знаю, зачем я это пишу, и увидишь ли ты это когда-нибудь. Надеюсь, что нет. Я и так была достаточно смущена на сегодня. Но сегодняшний вечер был долгим, и ты, и Каллиас, и остальные все заняты, и всё здесь так... пусто. Наверное, мне просто нужно было с кем-нибудь поговорить.

Ты не единственный, кто может носить маску. У меня есть несколько своих. Но я знаю, что это причиняет тебе боль, и — тьфу, что я пытаюсь сказать? Это кажется неправильным. Я не знаю. Я просто пытаюсь сказать, что мне жаль, что я не могу вспомнить эти письма, и что ты всё это время был один. Мне жаль, что никто из остальных не знает, как тебя увидеть. Но, может быть, теперь, когда я дома, мы сможем придумать, как писать новые письма, если ты когда-нибудь устанешь притворяться, что тебе всё равно.

Не смейся надо мной из-за этого,

Солейл (Сорен. Убийца. Называй, как хочешь)"

Что-то мокрое упало на страницу, идеальная капля, которая сделала чернила убийственно размытыми. Он протянул руку и вытер глаз, громко выругавшись.

Она писала ему письма.

Больше одного; они датировались на всём протяжении от их спарринга до дня, когда его укусило некромантское тело, до дня, когда он показал ей город. Письма о её дне, о новых обстоятельствах, которые она вспомнила, или вещах, которым её научила Джерихо, письма о лжи, которую он ей сказал и которой она, как ей казалось, поверила.

"Вчера ты сказал мне, что собираешься провести сегодняшний день в постели, но сегодня утром ты улизнул через двадцать минут после рассвета. Ты тот самый лорд Лютик, о котором я постоянно слышу в таверне "Акулий зуб", верно? Так много людей так сильно ненавидят его, что это, должно быть, ты играешь в какую-то игру. Честно говоря, я удивлена, что тебя не убили давным-давно!"

Последняя строчка заканчивалась нарисованным улыбающимся лицом, и он бы рассмеялся, если бы не был так занят рыданиями, прижимая рукав ко рту и носу, чтобы заглушить шум.

Она не только уловила некоторые вещи. Она видела всё насквозь — каждую игру, в которую он когда-либо играл, каждый трюк, который он пытался провернуть, каждую ложь, которую он бросал ей, не задумываясь. Всё, на что он потратил десять лет, она разрушила за несколько коротких недель.

И единственной правде, которую он ей сказал, единственному обещанию, которое он дал всерьёз, она не доверяла. И боги, мог ли он винить её? После всего, что он сказал, после всего, что она видела, она имела полное право дать ему пощечину, назвать его лжецом, пожелать смерти и ещё чего похуже.

Она не была какой-то никсианской девчонкой, которую Кэл притащил домой против её воли. Она была его сестрой — его скорбящей, напуганной, разгневанной сестрой. И вместо того, чтобы помочь ей, он играл с ней, дразнил её и манипулировал ею, и сделал всё ещё более запутанным и ужасным для неё.

Нет. Он ни капельки не мог винить её за это.

Он бы тоже хотел убить его.

ГЛАВА 57

ЭЛИАС

Элиас ненавидел соль.

Её вкус покрыл его язык, липкий морской воздух высушил кожу, натянув её. Пот, стекающий по его лицу, не помогал. Ему заменили цепи, подвесив его к потолку вместо того, чтобы пригвоздить к земле — новый уровень наказания, думал он, пока не наступила ночь.

Уровень подземелья был слишком близок к морю, а стены не могли сдержать океан. Каждую ночь комната наполнялась водой, поднимаясь вместе с луной настолько, что прилив хлестал Элиаса по шее, лунные лучи угрожали ослепить его. Рыба клевала его тело всю ночь напролёт, как будто он был новинкой в ряду никсианских приманок.

Из-за живого кошмара было трудно смотреть в глаза охранникам по утрам, особенно когда те, с кем он делил свой барак, были на смене, выглядя настолько полными ненависти и предательства, что он не был уверен, что переживёт день, чтобы снова встретиться с океаном ночью.

Всё, что он мог сейчас сделать, это ждать.

Сорен покинула его камеру вчера с выражением, которое он абсолютно ненавидел, и ненавидел ещё больше, потому что он был причиной: пустое, безжизненное выражение, в котором было меньше жизни, чем в некромантских трупах. Как будто он высосал из неё остатки решимости, и теперь она просто выполняла свои обязанности, безнадёжная девушка с безнадёжными глазами.

Но Вон был прав в том храме. Он должен был отпустить её, пока она не убила себя, пытаясь спасти то, что уже было мертво.

Он должен был отпустить. Потому что Сорен никогда бы этого не сделала.

"Осталось совсем немного", — сказал ему торжественный шепот, голос, который жил в самой сердцевине этой гноящейся раны, становясь всё громче и громче с каждой порцией яда в его теле. Голос, в котором звучали интонации жрицы и холод могильной грязи. "Осталось недолго, малыш. Ты готов?"

— Пока нет, — пробормотал он в ответ. — Ещё немного. Ровно столько, чтобы увидеть дом в последний раз.

Боль ударила и пошла рябью, распространяясь, как камень, брошенный в колодец, волна за волной сотрясая его тело, пока всё, что он мог сделать, это напрячь каждую мышцу и стиснуть зубы, отказываясь кричать, когда агония пронзила каждую вену и кость.

Действительно, уже недолго. Как только начиналась невыносимая боль, оставались считанные дни до смерти укушенного никсианца.

Они должны были скоро уехать — сегодня или завтра. В противном случае не было никакой гарантии, что он вернётся.

Громкий, ужасный лязг распахнувшейся тюремной двери отвлёк его от боли — Сорен вернулась. Он нетерпеливо вытянул шею, готовый, сердце подскочило к горлу, когда он мельком увидел рыжие волосы... затем снова ухнуло в живот, когда Каллиас завернул за угол, спотыкаясь и с затуманенными глазами.

— Чего ты хочешь? — пробормотал Элиас.

Каллиас нахмурился. Его коса была наполовину распущена, длинные пряди свободно свисали, а на серой тунике красовалось тёмно-бордовое пятно. От него волнами исходил запах старого винограда.

Должно быть, это какой-то трюк, способ заставить Элиаса ослабить защиту. Каллиас почти всегда был готов, всегда всё контролировал. Не может быть, чтобы принц, на самом деле, просто забрёл в подземелье пьяным.

— Я... не знаю, — медленно произнёс Каллиас, слова сливались воедино, тяжёлая невнятность делала его почти невозможным для понимания. — Я думал, это моя комната.

Элиас решил не указывать принцу — который, судя по покачивающейся походке, был вполне законно пьян, — что королевские покои находились на совершенно противоположной стороне дворца и поднимались по длинной-предлинной лестнице.

— Ну, это не так, так что убирайся.

— Это мой дворец, тупица, и ты в нём заключённый, — пробормотал Каллиас, но приглушённый смешок испортил его хмурое выражение, его босые ноги шлёпали по мокрым доскам дорожки через океанскую тюрьму, пока он шёл к камере Элиаса.

Принц осторожно опустился, крепко упёршись ладонями в доски, затем обхватил руками согнутые колени.

— Ты всё испортил, ты знаешь.

— Знаю, — устало сказал Элиас.

Если принц был здесь только для того, чтобы пьяно позлорадствовать, он собирался закрыть глаза и притвориться, что его на некоторое время не существует.

— Слушай, я немного занят умиранием, так что, если ты не возражаешь...

— Я не с тобой разговариваю.

Элиас моргнул. Посмотрел на камеру рядом с ним слева, затем направо.

— Я здесь единственный.

Каллиас сделал длинный драматический жест, несколько раз покрутив пальцем, прежде чем направить его на себя.

— Нет, нет. Проблема здесь во мне. Не всё связано с тобой, Эли.

— Это не моё имя.

Каллиас застонал, отмахиваясь от него.

— Достаточно близко. Я принц, я могу называть тебя так, как мне нравится, — затем, после паузы, он добавил: — Крестьянин.

Элиас нахмурился.

— Я не крестьянин.

— Обидчивый, обидчивый.

Каллиас ухмыльнулся, но в этом не было ничего весёлого. Он откинулся на своих ягодицах, уставившись на что-то над головой Элиаса, и эта ухмылка медленно превратилась обратно в хмурый взгляд — более мягкий, печальный.

— Солейл теперь ненавидит меня. И я это заслужил.

— Да.

— Ты не должен быть груб с человеком, который может убить тебя одним словом.

— Ты также не должен лгать девушкам о том, что она твоя покойная сестра.

Глаза Каллиаса обострились сквозь винный туман, и он наклонился вперёд, встретившись взглядом с Элиасом с такой внезапной ясностью, что Элиас немного откинулся назад от напряжения.

— Это не было ложью. Она злится не из-за этого.

Элиас нахмурил брови.

— Тогда почему...

— Из-за тебя, почему же ещё? Мы не сказали ей правды о яде Гадюки. Она была так одержима поиском лекарства, и мы не знали, что она сделает, если узнает, что его нет, и Финн сказал... и я просто... — Каллиас пожал плечами, отводя взгляд, его плечи поникли. — Мы не хотели потерять её снова.

Грудь Элиаса болезненно сжалась, изнывая сильнее, чем когда-либо болела его рука.

— Ты знал, что она уйдёт, если ты скажешь ей правду.

Каллиас сглотнул и потёр глаза, к нему вернулся затуманенный взгляд.

— Боги, мне нужно поспать. Я не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю.

— У меня одно из таких лиц, — сказал Элиас, и принц рассмеялся.

— Боги, разве я этого не знаю. И Солейл тоже.

Элиас повёл плечами, насколько мог, избегая взгляда принца, пытаясь подавить щемящую боль в груди.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Я знаю, что она любит тебя. Я знаю, ты любишь её.

— Мы боевые товарищи. Любовь — это обязательное условие.

— Но ты влюблен в неё.

Элиасу нечего было на это сказать. Признавать это казалось неправильным. Отрицать это было ещё хуже.

Глаза Каллиаса сузились.

— Она знает?

Боги, зачем он вообще об этом говорил? Принцу Атласа, из всех людей?

— Нет, — ответил он, наконец. — Я пытался... я думал о... но теперь слишком поздно. В этом нет смысла.

Каллиас усмехнулся, вскакивая на ноги и ударяя кулаком по решётке Элиаса.

— Дерьмо чайки.

— Что?

— Эли... крестьянин... как бы то ни было, — сказал он, — ты ещё не умер?

Элиас указал подбородком на своё голое, почерневшее плечо.

— С таким же успехом мог бы быть.

— Нет, это не то, о чём я спрашивал. Ты уже мёртв?

Элиас проглотил свои протесты. Он спорил сам с собой миллион и один раз после бала и был ничуть не ближе к тому, чтобы успокоиться из-за своего ответа. Не говоря ей, он причинял боль себе; сказав ей, он причинил бы боль ей. И когда дело доходило до этого, он всегда предпочитал свою боль её, но... это тоже казалось не совсем правильным.

— Нет, — сказал он. — Но буду, скоро. И насколько справедливо сказать ей сейчас? Как это справедливо: набраться храбрости, когда уже чертовски поздно?

Каллиас прислонился к решётке лбом, чтобы не упасть. Его глаза впились в Элиаса, как две грозы, надвигающиеся с молниями и неприятностями.

— Храбрость никогда не опаздывает. Ты всегда можешь выбрать быть храбрее и лучше, чем ты был. И из того, что я знаю о Солейл... о Сорен... она уважала бы твою храбрость больше, чем твой страх. Даже если это произойдёт на твоём смертном одре.

— Но это причинит ей боль.

— Да. Но она заслуживает знать. Ты не можешь решать, что она не может принять — мы только что усвоили этот урок, и усвоили его с большим трудом. Кроме того, что, если ей тоже есть что сказать? Несправедливо с твоей стороны лишать её этой возможности. Вам двоим нужно откровенно поговорить, и сделать это нужно как можно скорее. Нехорошо умирать с секретами. Это отягощает душу.

Элиас в шоке уставился на него.

— Чёрт возьми, Каллиас, ты действительно умнее, когда пьян?

Каллиас фыркнул, выдавив полуулыбку.

— Боги, я очень надеюсь, что нет.

Элиас ненавидел смешок, сорвавшийся с его губ, как прошёптанное слово предателя. Он ненавидел то, что принц был совершенно, раздражающе прав.

— Могу я спросить тебя кое о чём?

— Почему нет? У меня такое хорошее настроение.

— Твоё кольцо.

При этих словах принц напрягся и правой рукой накрыл левую.

— Я вижу, что теперь на нём есть символ.

— На меня претендовали, — сказал он. — Я уезжаю через три недели.

— Почему?

Каллиас медленно моргнул, глядя на него, как будто не мог понять даже одного простого слова.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты же не хочешь. Так почему же ты согласился?

— Я... это не вопрос согласия. Это традиция, и это важно, Атласу нужно больше оружия...

— И ты готов продать себя за груду стали? Ты настолько мало себя ценишь?

Каллиас выпрямился, фиксируя спину; поза принца, поза воина.

— Я готов сделать всё, что в моих силах, для моего королевства.

Элиас окинул его долгим взглядом.

Он не должен утруждать себя тем, чтобы помогать ему. Его не должно волновать, что Каллиас думает, что он всего лишь мешок с монетами, который можно перебрасывать из одного королевства в другое. Но он сказал:

— Я видел тебя с твоими людьми. Я видел, как ты последние несколько недель неустанно работал, чтобы обеспечить их безопасность, в то время как остальные члены твоей семьи были заняты планированием вечеринок и игрой в карты в тавернах.

Каллиас нахмурился ещё сильнее.

— Подожди, кто играл в азартные игры?..

—... и я ничего не знаю об этом королевстве, — продолжал Элиас, — но я знаю вот что: ты стоишь бесконечно больше для своего королевства как человек в нём, чем как принц отдельно от него. И если ты действительно любишь свой народ, ты будешь бороться за то, что им нужно, а не за то, что, по мнению твоей матери, им нужно.

Лицо Каллиаса вытянулось в раздумьях, а затем посуровело. Он оттолкнулся от решётки и отошёл, проводя рукой по волосам.

— Ты просто пытаешься удержать нас от союза с королевством, чьё оружие могло бы положить конец этой войне.

— Одна из наших принцесс была лично отдана в ученики артемисианскому оружейнику задолго до того, как вам пришла в голову идея союза. Мне всё равно, в каком королевстве живёт твоя жалкая задница. Слушай, я говорю тебе то, что вижу, и вижу принца, чьё сердце не сможет жить нигде, кроме как здесь. Я ошибаюсь?

Каллиас уставился на него. Таращился на него. И потом сглотнул, у него пересохло горло.

— Нет, — тихо признал он, опускаясь обратно на влажную поверхность, не обращая внимания на оставшийся ил и солёную воду.

На этот раз он всем своим весом прислонился к решётке, наклонив голову так, чтобы одним глазом смотреть на Элиаса, изнеможение, похожее на маскарадную маску, было вокруг глаз.

— Не ошибаешься. Но я ничего не могу сделать. Слишком поздно, чтобы остановить это сейчас.

Элиас приподнял одну бровь.

— Один очень мудрый пьяница однажды сказал мне, что набраться храбрости никогда не поздно. Ты уже мёртв, Каллиас?

Ухмылка принца была кривой, раздражённой.

— Только внутри.

— Забавно. Тогда я бы сказал, что у тебя есть три недели, чтобы набраться храбрости.

Каллиас долго молчал, так долго, что Элиас собирался сказать что-то ещё, задать другой вопрос, как вдруг громкий, раскатистый храп раздался от парня, прислонившегося спиной к тюремной решетке.

Элиас немного расслабился, позволив себе податься вперёд, цепи на его запястьях впились, когда он качнулся ещё немного вперёд.

Каллиас был прав. С его стороны было нечестно делать выбор Сорен за неё. Но произнести эти слова вслух... вдохнуть в них жизнь...

Может быть, она смогла бы вынести это, иметь это, а потом так быстро потерять. Но он не знал, сможет ли.

— Я хочу жениться на твоей сестре.

Слова обжигали его язык, когда он озвучивал их, обжигая невозможностью такого желания. Он никогда не осмеливался шептать эти слова вслух. Так что, чтобы это вышло сейчас, этому принцу Атласа, его врагу...

— Я так чертовски рад, что ты пьян, — пробормотал он.

Единственным ответом Каллиаса был очередной храп.

ГЛАВА 58

СОРЕН

Была звёздная ночь, когда Сорен решила убить короля Атласа.

Или, по крайней мере, она решила пригрозить этим — и если он не выполнит её требования, она доведёт дело до конца. Она должна. Для Элиаса она не могла сделать меньшего.

Все братья и сестра были бог знает где, а за самой Адриатой слишком тщательно наблюдали. Это должен был быть король.

Она не хотела признавать, что потратила слишком много времени, пытаясь найти альтернативу — любую другую альтернативу. Но он был единственным, до кого она могла добраться, единственным, кто имел достаточно значения для королевы, чтобы она уступила. Тем не менее, её руки дрожали, когда она расхаживала по коридору перед военной комнатой, где Рамзес встречался с генералами и капитанами Атласа. Она думала и переосмысливала свой план миллион и один раз, каждый раз слегка меняя сценарий. И всё же она не раз поворачивалась, чтобы уйти, прежде чем вспомнила сломленные глаза Элиаса и мольбы вернуться домой.

Элиас превыше всего. Это клятва, которую она дала. Даже если это разобьёт то, что осталось от сердца Солейл.

Казалось, никто не заметил её, когда они вышли, склонив головы в тихой беседе. Когда появился Рамзес, держа в одной руке очки, а другой потирая переносицу, Сорен приготовила себя против маленькой девочки, которой она когда-то была. Против девочки-подростка, которая некоторыми ночами не спала, до зарезу нуждаясь в папе. Против женщины, которая, взглянув на его лицо, оставила все мысли о том, чтобы убийством проложить себе путь из этого дворца.

Тогда она не была в отчаянии — не так, как сейчас.

Поэтому она собралась с духом, пропела про себя свою новую мантру — Элиас превыше всего, Элиас превыше всего — и бочком подошла к королю.

— Тяжёлый день?

— Ты понятия не имеешь, — вздохнул Рамзес. — Они хотят отправить твоего парня домой по частям, Сорен. Мне потребовались часы, чтобы уговорить их успокоиться.

Она подождала, пока не остались только она и Рамзес, задержавшись в задней части зала, где остались только окна, готовые стать свидетелями того, что вот-вот случится. И их шторы были задернуты — они закрыли глаза на грядущее предательство.

В мгновение ока, так быстро, что она даже не успела остановиться, чтобы передумать, она вытащила один из выкованных Артемом кинжалов Элиаса, который она нашла спрятанным в его койке после того, как его бросили в подземелье.

— Именно это я хотела с тобой обсудить.

Но прежде, чем она смогла пошевелиться, Рамзес обнял её — притягивая ближе, а не отталкивая. Он снова вздохнул, глаза всё ещё были устремлены вперёд, полуприкрыты, как будто он уже был на пути ко сну.

— Раньше ты делала это всё время. Ты пряталась в тени и набрасывалась на меня, когда я возвращался с собраний. Пугала меня годами.

Сердце Сорен испуганно забилось в её груди, и она попыталась вырваться, но Рамзеса крепко удерживал её рукой.

— Разве?

— Ммм. Я мог бы добавить, что тебе уже давно пора спать, — он ухмыльнулся, ностальгия согрела его глаза. — Но нужно было услышать свою историю.

— Папа, расскажи мне, как вы с мамой познакомились.

Её отец рассмеялся своим раскатистым смехом, уткнувшись носом в её макушку, его борода приятно коснулась её волос. От него пахло одеколоном и специями, что означало, что он только что вернулся с какого-то дипломатического ужина.

— Ты не захочешь снова слышать эту историю, Солнечный лучик.

— Хочу! — Солейл запротестовала, скатываясь с его колен на её кровать и приземляясь с отскоком. — Мне всегда нравилась эта история.

— Тебе ещё не надоело?

— Нееет. Я хочу услышать о мамином платье и её прическе, и что ты сказал, когда...

— Хорошо, хорошо!

Папа подхватил её на руки, сел, скрестив ноги, прижимаясь спиной к горе её подушек и мягких игрушек. Он ловко взял щётку с мягкой щетиной с тумбочки, поставив её перед собой.

— Ты хочешь две косы или одну?

— Две, — решительно сказала Солейл, устраиваясь поудобнее, скрестив ноги, как и он, и упираясь спиной в колени отца.

Проводя щёткой по её густым волосам — спутанным после целого дня плавания в океане и всё ещё влажным после ванны, которую мать заставляла её принимать после, — он прошептал историю о сверкающем золоте и рваных рубашках.

— Давным-давно жила-была королева солнечного света, и она искала кого-то, кто правил бы рядом с ней, так как она была очень одинока. Она устроила прекрасный бал и пригласила каждого подходящего гражданина королевства попытаться завоевать её сердце. И в том королевстве жил жадный старик, у которого было пятеро сыновей, и он любил только четверых из них. Он выбрал пятого, чтобы тот пошёл и попытался жениться на королеве, потому что, хотя его и не любили, он был самым воспитанным из них всех. Но мальчик не хотел королеву. У него были свои великие планы, планы стать моряком и повидать мир.

— Почему ты не нравился своему папе, папа?

Он легонько постучал щёткой для волос по её голове.

— Помнишь правила рассказывания историй, Солнечный лучик?

Солейл испустила судорожный вздох, едва удерживаясь от желания раздраженно плюхнуться вперёд.

— Не перебивать под страхом смерти, — драматично продекламировала она, шевеля босыми пальцами на шёлковом одеяле.

— Вот так. Ходили слухи, что эта королева солнца красива, и мальчик точно знал, что он сделает, чтобы разрушить свой шанс на брак. Он подойдёт прямо к ней в своей старой залатанной рубашке, поцелует ей руку и тут же сообщит ей, что она самое уродливое создание, которое он когда-либо видел.

Солейл ахнула, хотя слышала это уже миллион раз. Мысль о том, что её нежный отец может быть таким скверным, никогда не переставала её восхищать.

— Но, как назло, — продолжил её отец, слишком увлекаясь воспоминаниями, — слухи о красоте королевы недооценили её... сильно. Настолько, что, когда мальчик впервые увидел её, он был ошеломлён и потерял дар речи. Он целый час не мог говорить! Вместо этого он танцевал с королевой. И она была слишком вежлива, чтобы заставить его завязать разговор, поэтому вместо этого всё время она говорила. Она рассказала ему о своём королевстве, о себе и обо всём, о чём когда-либо просила колодец желаний. И к концу часа мальчик совершенно влюбился в неё.

— Но потом... — пискнула Солейл, слишком взволнованная следующей частью истории, чтобы сдерживаться.

Папа усмехнулся, осторожно начиная заплетать её волосы в косы.

— Но потом, когда они прощались, королева наклонилась и прошептала: Прошлой ночью я бросила монетку с пожеланиями для короля. Я полагаю, вы ничего не знаете о том, где я могла бы его найти?

И мальчик, в панике, вернулся к единственному варианту, который он практиковал до этой ночи, который был...

— Ты самое уродливое создание, которое я когда-либо видел!

Сорен воскликнула вместе с ним, хихиканье прерывало её слова, пока они не стали едва понятны.

Папа застонал при напоминании о своём унижении, но смех всё ещё давил на его слова, когда он продолжил:

— Мальчик сбежал из бального зала, полностью и справедливо пристыженный. Он был уверен, что всё испортил, что солнечная королева потребует, чтобы его немедленно убрали из дворца. Но вместо этого...

Солейл терпеливо ждала. Рамзес закончил заплетать ей косы и поцеловал в макушку.

— Вместо этого королева побежала за ним, сбросив свои туфли только для того, чтобы догнать его. И когда она загнала его в угол, босая, запыхавшаяся и абсолютно сияющая, она сказала...

— Любой мужчина, у которого хватит смелости назвать меня уродиной в лицо, несомненно, достаточно храбр, чтобы стать королём, — прервал его голос за дверью, наполненный смехом, любовью и светом.

— Мама! — Солейл спрыгнула с кровати в объятия матери, её косы развевались за спиной. — Ты, правда, не разозлилась, что он назвал тебя уродиной?

— О, я была в ярости. Но я также знала, что он не имел этого в виду.

Мама улыбнулась, поцеловала Солейл в лоб и игриво посмотрела на мужа.

— В конце концов, он не был слепым. А ты должен быть таким, если думаешь, что я менее чем великолепна.

— Гордое создание, — с любовью пробормотал папа, вставая, чтобы поцеловать маму.

— Честное создание, — поправила она. — Я знаю, кто я такая, вот и всё.

— И я знаю, кто я такой, — папа уткнулся носом в мамины волосы, самая мягкая из улыбок украсила его губы. — Полностью влюблён в мою прекрасную, тщеславную жену.

Мама фыркнула, шлёпнув его по груди тыльной стороной ладони, хотя её улыбка — как утверждала история — была такой же лучезарной, как летнее солнце.

— Я презираю тебя, король Рамзес.

— И я обожаю тебя, моя королева, — папа поцеловал маму в лоб, затем повернулся, чтобы поцеловать Солейл. — И тебя тоже, Солнечный лучик. В тебе столько же солнечного света, сколько и в твоей матери.

— И немного темноты, — поддразнила мама, хмуро глядя на папу. — Ты пропустил ту часть, где ты пытался украсть мой браслет прямо с моего запястья?

Солейл уставилась на папу, разинув рот.

— Ты пытался украсть у мамы?

Папа покраснел.

— Это был... период. Я ожидаю, что ты не будешь подражать ему, Солейл.

— Долгий период, — фыркнула мама. — Я всё ещё не могу найти бриллиантовое ожерелье, которое очень льстивый таллисианский лорд подарил мне несколько лет назад.

Застенчивый взгляд Рамзеса сменился лёгкой ухмылкой.

— И ты никогда его не найдёшь.

Она резко встряхнула головой, вырываясь из воспоминаний, но они задержались, дрожа на краях её сознания. Её рука крепко сжала рукоять кинжала, спрятанного в складках рукава, так крепко, что пальцы начали неметь. И Рамзес смотрел прямо на её руку — прямо туда, где был спрятан кинжал.

— Я знал, — тихо сказал он. — Я знал, что это было притворство. Но я всё равно надеялся. Глупо с моей стороны, я знаю.

Рука Сорен дрожала, когда она отступила от него и подняла клинок.

— Мне нужно освободить моего боевого товарища. Сейчас. Сегодня вечером. Мне нужно... если ты просто... просто поторопишься, и мне не придётся...

— Всё в порядке, — мягко сказал Рамзес, медленно подняв руки и замкнув их за головой, оружия не было видно, хотя на поясе у него было больше одного клинка.

Вообще ничего, кроме абсолютной, бесконечной печали, таящейся в его глазах. Ничего, кроме горя, которое избороздило его лицо морщинами, которым там не место.

В её воспоминаниях он был таким молодым, таким счастливым. Теперь... теперь он смотрел на неё с такой печалью, что она подумала, что может подавиться ею. Не так, как будто она была врагом, собирающимся покончить с его жизнью, а как будто она была дочерью, которую он потерял давным-давно. Как будто она была дочерью, которую он снова терял.

— Я не причиню тебе вреда, Солнечный лучик, — прошептал он, каждое слово было пропитано болью и в то же время каким-то образом пронизано умиротворением. — Но я также не позволю ему уйти. Он убил моих людей своей магией, и я не стану подвергать их опасности.

— Он не...

— Солейл, — прервал он, такой невыносимо нежный. — Ты — моя дочь, и я люблю тебя, и я прощаю тебя. Если это тот выбор, который ты делаешь для своего королевства, да будет так. Но это выбор, который я делаю ради моего.

Сорен подняла кинжал. Рамзес закрыл глаза.

— Мой милый маленький дьяволёнок, — поддразнил папа, выхватывая её из маминых рук, чтобы пощекотать. — Я люблю тебя больше, чем все звёзды на небе!

Солейл взвизгнула от смеха, беспомощно отбиваясь от его рук.

— Я люблю тебя больше, чем луну!

— И я люблю тебя больше, чем солнце!

— Я люблю тебя больше, чем весь огромный океан, и акул, и китов...

Что-то вырвалось из груди Сорен, из её горла — какой-то душераздирающий звук, который был то ли рыданием, то ли криком. Может быть, и то, и другое.

Кинжал выпал у неё из рук. С грохотом упав на пол.

Рамзес удивлённо уставился на неё. Искреннее, испуганное удивление.

Сорен подняла на него глаза, не в силах найти в себе силы устыдиться слёз, скопившихся там. Больше нет. Не после всего этого.

— Прости, — сказала она. Затем снова, бессвязно, со слезами: — Папа, прости, я не знаю, что делать, я не могу спасти его сама...

Лицо Рамзеса исказилось, и он едва успел подхватить её, когда она, рыдая, упала в его объятия. Открытый, беспорядочный, выворачивающий внутренности плач. Она уткнулась лицом в грудь отца и стала оплакивать ребёнка, которым она когда-то была. Оплакивать детство, которое она потеряла... которое было украдено у неё.

И что ещё хуже, она плакала от гнева из-за женщины, которой она была, — женщины, которая не могла отбросить своё прошлое, чтобы защитить своё будущее.

Женщины, которая предпочла короля Атласа свободе Элиаса.

ГЛАВА 59

СОРЕН

Даже когда она перестала плакать, даже когда Рамзес отпустил её и пообещал, что не расскажет Адриате о том, что она едва не сделала, Сорен не вернулась в камеру Элиаса. Она не могла смотреть ему в лицо. Не зная, что она была прямо там, что было бы так легко привести Рамзеса к двери Адриаты, пролить его кровь, если бы они отказались подчиниться... а вместо этого она бросила своё оружие.

Она вернулась в свою комнату, забралась в постель и лежала в абсолютной темноте, невидящим взглядом уставившись в бездну над собой, вокруг и внутри себя.

Она потерпела неудачу. Не удалось спасти Элиаса, не удалось вернуть его домой. Потерпела неудачу во всём, что она намеревалась здесь сделать. Атлас снова подумал о ней как о враге, и Никс, возможно, даже не захочет её возвращения. Ни соль, ни звёзды не приветствовали бы её сейчас. И в любом случае, не похоже, чтобы она знала, как предпочесть одно другому.

Два разных королевства. Две разные семьи. Две разные матери.

Энна, мягкая, скрытная и ободряющая, никогда не сомневающаяся в своей вере, редко отговаривающая Сорен от опасности или выполнения долга. Когда Сорен попросила разрешения пойти в казармы, Энна не спорила с ней; она только убедилась, что Сорен точно знает, во что она ввязывается, что тренировки — это не игра, что на полях сражений гибнут люди. И когда Сорен осталась непреклонна, Энна повела её в оружейную, чтобы выбрать её первый тренировочный клинок. Когда Сорен потеряла Джиру, Энна и все её сестры пришли в её комнату и легли рядом с ней на кровать — ничего не говоря, не задавая вопросов, только предлагая силу своих рук и эхо её собственного горя.

Адриата, страстная, острая на язык и заботливая. Её месть была рождена любовью, горем настолько расплавленным и разрушительным, что изменило саму её форму, превратив из королевы солнца в королеву войны. Она приставила нож к горлу Сорен. Она баюкала Солейл и пела ей колыбельные на ночь. Она плакала, когда Сорен назвал её мамой. Она научила Солейл плавать. Она потеряла больше, чем кто-либо должен был, и получила право на возмездие.

Воспитанная одной, рожденная другой. Природа и Воспитание находятся в постоянной борьбе, ожидая, когда она выберет между ними.

Боги, у неё чесались ноги. Беспокойство гудело в её ногах и руках, резкий гул, который обещал, что сегодня ночью она не получит покоя.

Её взгляд метнулся к шкафу.

Мгновение спустя Сорен обнаружила, что крадётся по коридорам, босиком и одетая в гидрокостюм, повторяя "что я делаю, что я делаю, что я делаю" сквозь стучащие зубы.

Неуклюжий предмет в её руках продолжал тащить её то туда, то сюда, выводя из равновесия своим значительным весом. Он был больше, чем она ожидала, больше, чем мог бы использовать ребёнок. Жители Атласа называли их серфинг. Она видела их на воде, качающихся, как буйки у доков, и до сих пор думала, что они совершенно обезумели. Она видела рисунки морских чудовищ, которые безмолвно плавали под волнами, гигантских рыб, которых Каллиас называл акулами, китами и дельфинами. Она абсолютно не хотела в этом участвовать. Ни в коем случае на её надгробии не должно было быть написано, что она умерла, будучи съеденной рыбой.

Но на языке у неё была жажда соли, и слабый след воспоминания звал её по имени, и, боги, возможно, немного безумия — это всё, что могло её сейчас вылечить.

Её боевой товарищ должен был умереть. Она была атлаской для Никса и никсианкой для Атласа. Её родные были лжецами и предателями. Она слишком много помнила о своём прошлом, но всё равно недостаточно.

Что-то нужно было отдать. И она не знала, почему это было её решением, не знала, что заставило её встать с постели и пройтись на мозолистых ногах по тихим и пустым коридорам, заглядывая за углы, чтобы проверить, нет ли охраны, прежде чем броситься вперёд. Но что-то в её душе знало, и сегодня вечером она была достаточно отчаявшейся, чтобы довериться такому смутному и странному инстинкту.

Она прокралась на кухню, обнаружив, что там, к счастью, пусто, и выскользнула через заднюю дверь, которую всегда использовал Финн, чтобы улизнуть незамеченным.

Каким-то образом её ноги знали дорогу; она ещё не ходила к океану, только смотрела на волны за окном, и это был гораздо более окольный путь, чтобы добраться до берега. Но она не хотела, чтобы кто-нибудь увидел её из одного из многочисленных дворцовых окон и подумал, что она пытается сбежать. Лучше прокрасться незаметно и быть пойманной, когда она уже будет в воде.

Адреналин сковал её мышцы, каждый шаг и поворот были слишком резкими, каждый шум заставлял её вертеть головой в поисках источника. Но за её спиной никого не было — даже в тавернах сегодня было тихо и темно. С некромантией в городе никому не хотелось гулять допоздна.

Учитывая, что она была целью этих конкретных нападений, это был не самый умный ход с её стороны, даже не учитывая, что она только что заново научилась плавать. Но она никогда не славилась своим умом.

Добравшись до берега, она остановилась, уставившись на границу между городом и пляжем, между камнем и песком. Она медленно вытянула ногу вперёд, позволяя ей мягко опуститься на странные, шероховатые зерна.

Было холодно — холод проникал глубже в землю, чем в воздух. Холодный, изворотливый и странный, но...

Её ноги приспособились. Она знала, как ходить по нему, и прежде чем она успела подумать об этом, она уже шагала к тому, что насмехалось и звало её на одном дыхании, когда она впервые прибыла, к древнему телу, которое дышало и ревело, как легендарный зверь, одна из немногих вещей, которые заставили её задаться вопросом, действительно ли где-то в мире живут боги. Если что и кричало о боге, так это океан.

И она, смертная и маленькая, и умница, собиралась бросить этому вызов с помощью доски и нерешительной молитвы.

Элиас потерял бы свой проклятый богами разум.

— Хорошо, Солейл, — прошептала она, чувствуя себя немного глупо. Но она должна была что-то попробовать. — Покажи мне, что делать.

Затем она побежала к морю.

Вода оказалась теплее, чем она ожидала, но всё равно по всему её телу пробежали мурашки — и в тот момент, когда первая волна накрыла её, страх улетучился без оглядки.

О, она знала этого зверя. Однажды она приручила его, когда была девочкой гораздо меньше и диковатее, и каждая частичка её тела наполнялась экстазом, покоем, воспоминаниями.

Солейл легла плашмя на доску и начала грести.

На этот раз не только она — Сорен тоже была там, любуясь новыми созвездиями, мерцающими над головой, наслаждаясь порывами холодного ветра. Ничего не было потеряно и ничего не приобретено, но произошёл равный обмен — слияние прошлого и настоящего, природы и воспитания, девочки и женщины.

Солейл знала океан. Сорен знала небо. Ни одна из них не принадлежал одному больше, чем другому, и впервые, когда внизу был океан, а вверху — небо, кровь застыла в её жилах. Когда она заметила непрерывную волну, она подплыла к ней и встала перед ней. Когда она почувствовала, что задняя часть доски приподнялась, она вскочила на ноги, согнув колени для равновесия...

И вот так, как будто она всегда знала, как это делается, как будто она никогда не останавливалась, она поймала волну.

Покой, внутренний и такой сильный, что слёзы выступили у неё на глазах, охватил её, когда она катила по волне; не большой, даже близко, но, боги, это не имело значения. Звёзды сверкали над ней, а океан мерцал под ней, и в их объятиях ей пришла в голову идея.

Может быть, это были не Никс и не Атлас. Может быть, это был не тот выбор, который она должна была сделать.

Возможно, выбор был за войной... или миром.

Она умерла мирным ребёнком. Была воспитана дочерью войны. Она приехала сюда уже в состоянии войны с этой семьёй и продолжала войну против двух частей самой себя. Но в этой битве не было победителя; Никс всегда будет в её сердце, а Атлас всегда будет в её крови. Она не могла убежать или проигнорировать ни то, ни другое.

Она не хотела быть связующим звеном между этими королевствами; она пыталась это сделать, и это только навредило всем вовлеченным.

Но, может быть, вместо этого она могла бы стать мостом.

Это означало бы простить людей, которых она не хотела прощать. Это означало бы, что все в Никс узнают, что она была дочерью их врагов. Это означало бы так много всего, с чем она не была готова столкнуться. Но если бы она сделала это быстро, это могло бы просто спасти жизнь Элиаса, в конечном счёте. Мирные договоры требовали переговоров, и она знала, каким будет её первое требование.

Безопасный — и быстрый — переход в Арбориус.

ГЛАВА 60

КАЛЛИАС

Каллиас прекрасно проводил время, отсыпаясь после винного запоя, из-за которого прошлой ночью он упал и пускал слюни в подземельях. Он, вероятно, утонул бы там, если бы Симус не пришел и не вытащил его оттуда. Его дверь распахнулась с такой силой, что ручка оставила вмятину в стене. Однако ему показалось, что она врезалась ему в череп, и он застонал, нащупал первое, чего коснулась его рука — подушку — и со значительной силой швырнул её в незваного гостя.

— Уходи, Джерихо. Я усвоил урок, поверь мне.

— Хорошо, — сказал голос, который не принадлежал Джерихо. — Потому что мне нужна твоя помощь.

Его глаза распахнулись, и он увидел Солейл, прислонившуюся к дверному косяку, с её мокрых волос капало. На ней было оранжевое атласское платье с запахом, руки скрещены на груди, лодыжки покрыты песком, а глаза пылали звёздным огнём.

— Ты всё ещё пьян? — спросила она.

Каллиас поморщился.

— Ещё немного.

Что было невесело, потому что это означало, что у него была достаточно ясная голова, чтобы вспомнить, что он сказал ей... какие ужасные вещи он позволил себе в той комнате. Чувство вины мгновенно вытеснило раздражение, и он сел, склонив к ней голову.

— Солейл, мне так жаль...

— Фантастика. Так ты согласен, что ты у меня в долгу?

— Я... что?

Солейл лишь ухмыльнулась, солнечная улыбка была такой яркой и полной надежды, что он подумал, не пьяна ли она. Он никогда раньше не видел у неё такой улыбки — по крайней мере, взрослой её версии.

— Оденься и притворись, что всё ещё умеешь быть принцем. Мы встречаемся в столовой... нашей, не настоящей. У тебя есть двадцать минут.

А потом она исчезла в мерцании оранжевого и золотого.

Он моргнул ей вслед, его разум вяло пытался переварить то, что она только что сказала.

— Нашей? — прошептал он.

Затем он буквально бросился в полёт, будь проклята головная боль, его пальцы застегивали рубашку быстрее, чем он когда-либо думал, что это возможно, едва вспомнив о том, чтобы надеть брюки, прежде чем выбежать за дверь, его волосы развевались за ним, распущенные и не расчесанные. Джерихо и Финн присоединились к нему мгновением позже, оба с одинаковыми выражениями надежды и замешательства на лицах, не отставая от него, когда они спешили в столовую.

— Кто-нибудь знает, в бездну, что происходит? — спросил Каллиас.

— Может быть, она собирается убить нас всех, — предположил Финн, но его отчаянные глаза не соответствовали его голосу. — Или, может быть, она...

— Ты думаешь, она вспомнила? — спросила Джерихо, потирая руки, в её потускневших от усталости глазах впервые за долгое время появилось возбуждение.

Каллиас был слишком пьян, чтобы заметить многое за последние несколько дней, но Джерихо выглядела ужасно; если бы не тот факт, что она была такой же здоровой, как всегда, её щеки всё ещё были полны румянца, а конечности сильны, он бы забеспокоился, что она больна. Что-то в её глазах просто выглядело... неправильно. Может быть, одержимо.

С другой стороны, в последнее время все они выглядели одинаково, благодаря ходячим мертвецам. Так что, возможно, он был несправедлив.

— Может быть, — прохрипел он.

— Нет смысла прятаться здесь, — сказал Финн. — Мы никогда не узнаем, пока она нам не скажет.

На этот раз он был прав. Поэтому они все протиснулись внутрь, совершенно не зная, чего ожидать.

Солейл сидела во главе стола, скрестив ноги на сиденье, её юбка была подоткнута вокруг лодыжек, спина прямая, а подбородок вздёрнут под вызывающим углом. Она одарила их нехарактерно серьёзным взглядом, указывая на стол.

— Сядьте, нам нужно поговорить. Только нам вчетвером.

Каллиас обменялся взглядами с Джерихо и Финном, но медленно сел, его ладони уже покрылись потом в сгибах. Что бы это ни было, они не были готовы к этому. Он знал об этом.

Солейл сложила руки на столе и глубоко вздохнула.

— Прошлой ночью я угрожала папе, — объявила она так небрежно, как если бы кто-то объявил, что в тот день было облачно или что они купили новые туфли.

Глаза Финн расширились, и Джерихо рывком поднялась на ноги.

— Что ты сделала?..

— Расслабься, — Солейл жестом велела ей сесть обратно, и, к его удивлению, Джерихо так и сделала. — Очевидно, я не довела дело до конца. Думаешь, я привела вас сюда, чтобы объявить, что убила короля?

— Это очень похоже на то, что ты бы сделала, — сказал Финн.

— Справедливо. Но я этого не сделала, так что помолчи минутку.

Она сделала ещё один глубокий вдох и опёрлась руками о стол. Она смотрела на своё место так долго, что Каллиас проследил за её взглядом, задаваясь вопросом, написала ли она заметки на своей салфетке или что-то в этом роде. Ему приходилось делать это раньше.

— Вы все знаете святость клятвы. Вы поклялись друг другу, когда я умерла: мы — прежде всего. Но я... я не была частью этой клятвы. И я не должна была ожидать, что вы будете вести себя так, как я.

Сердце Каллиаса пропустило удар. Взгляд Солейл метнулся вверх, охватывая каждого из них, останавливаясь на Финне, который отвёл взгляд.

— Но я дала свои собственные клятвы, — сказала она, — парню в вашей темнице. Поклялась быть с ним, защищать его, разделить его последний вздох как свой собственный. И я не смогу сдержать их без вашей помощи.

— Мы не собираемся убивать тебя, когда он умрёт, — пробормотал Финн, и Солейл опустила голову на руки со вздохом, который предполагал, что она сыта его поведением по горло.

— Очевидно, что нет, и почему ты вообще это предположил? Это ужасно. У меня была другая идея на уме. Но Адриате это не понравится, и вам троим тоже может не понравиться.

— Просто выкладывай, Солейл, — сказала Джерихо, нахмурив брови. — Каков твой план?

Солейл встретилась с каждым из них взглядом.

— Эта война началась из-за того, что меня убили. Но я не мертва. Я сейчас здесь... не такая, как вы хотели, и всё ещё учусь, и всё ещё никсианка, но я здесь. В этой войне больше нет смысла. Не осталось ни борьбы, ни мести. Никс заплатил достаточно, и Атлас получил всё, что он мог бы пожелать от этого. Я не говорю, что Никс был без вины виноватым, и не говорю, что Атлас был оправдан в своих мотивах. Но пришло время нам прекратить ссориться из-за убийства, которого никогда не было. Я собираюсь сказать Адриате, что буду её связной. Я помогу договориться о мире с Никсом.

— Нет, — выпалила Джерихо, её глаза расширились. — Что? Солейл, они украли тебя, они забрали тебя у нас, они должны ответить за это, они никогда не заплатят достаточно...

— Мы не знаем, что произошло, — прервала Солейл на удивление спокойно. Спокойнее, чем Каллиас когда-либо видел. — И пока мы не сможем сесть с Энной и спросить её, я отказываюсь поворачиваться спиной к королевству, которое вырастило меня. Только один человек несёт ответственность за то, что меня похитили, и мы не должны наказывать всех за его действия. Это мои люди, которые умирают, мои люди наказаны, и я не позволю этому случиться ни секундой дольше. Но мне нужна ваша помощь, чтобы убедить маму. Она не будет слушать меня одну.

Трое старших братьев и сестра Атлас, связанные клятвой, кровью и горем, обменялись взглядами через стол. Вынося вердикт, кто был на какой стороне. Выбор союзников и выбор мнений.

— Я в деле, — наконец сказал Финн, шокировав Каллиаса до глубины души.

Он никогда не был тем, кто принимал решение первым. Он посмотрел на Солейл, и его хмурый взгляд смягчился.

— Я обещал тебе, что вылечу твоего друга, и я не шутил. Кроме того, я знаю, что это не он заставляет этих скелетов вальсировать по улицам. Его рвало в течение трёх часов после первой атаки. Это было довольно забавно.

— Я тоже в деле, — сказал Каллиас. — Мы достаточно долго воевали.

А отсутствие войны означало отсутствие необходимости в оружии Артема. Он сжал кулак, отказываясь смотреть на своё кольцо.

Джерихо молчала дольше всех — слишком долго. Так долго, что Солейл подсказала:

— Джер?

— Прекрасно, — пробормотала Джерихо. — Конечно. Я помогу заключить мир с королевством, которое украло тебя и пыталось убить меня. Что может пойти не так?

Солейл просияла — совершенно неправильная реакция на это заявление.

— Отлично. Мы поговорим с мамой сегодня вечером. И... и спасибо вам. Всем вам.

— Мы — прежде всего, — сказал Финн. — Мы не одни давали эту клятву. Мы сделали это для тебя, и ты всегда будешь частью этого.

— Неважно, что ты выберешь, — мягко сказал Каллиас. — Ты наша сестра.

Солейл улыбнулась ему уверенной, уравновешенной улыбкой, которая была так похожа на их мать, что он почти забыл, что девушка перед ним ещё не королева.

— Я знаю. Я также ваша Наследница — и не забывай об этом. Так что шевелите своими задницами. Нам нужно обеспечить мир и спасти осла.

ГЛАВА 61

ЭЛИАС

Глубоко в его животе горел огонь.

Языки пламени лизали его рёбра, обхватывая их жадными пальцами, как прутья клетки, поднимаясь как по лестнице к легким, поджигая каждый вдох. Жгучая боль пронзала его с каждым хриплым вдохом, и пот, стекающий по его обнаженной спине и груди, ничуть не охлаждал его. Капли скатывались по его щекам, как слёзы, смешиваясь с кровью из того места, где он прикусил губу, чтобы не закричать от боли, железо и соль липкой плёнкой покрывали его язык.

Яд был почти у его сердца. Он мог чувствовать его, как дёготь, сгущающий его кровь, каждый удар сердца становился медленнее, чем должен был быть. Сначала это отняло у него дыхание, затем силы... затем разум, жар превратил его мысли в клубы дыма, грубые и ядовитые, закручивающиеся в наклонные круги, как деревянные качели, на которые Сорен однажды убедила его взобраться, скрутив прежде струны, и заставила его вращаться с бешеной скоростью.

Бред. Головокружение. Он с трудом мог сказать, где верх или вниз.

Атласу не понадобилась никакая магия, чтобы заставить его забыть своё имя, свою цель, свой покой. Их яд сделал эту работу за них.

Он попытался поднять голову, ища что-нибудь реальное, за что можно было бы уцепиться, ища стальные прутья и приливные лужи у своих ног — боги, он бы предпочёл это чему угодно. Но тёмные пятна расцвели мозаичными плитками перед его глазами, ужасные узоры, которые обещали, что что-то ужасное ждёт его, когда он закроет глаза в последний раз.

Инфера или Аркея? Это была единственная мысль сегодня в его голове, безвольно свисающего с цепей, касающегося подбородком обнажённой пылающей груди. Достаточно ли я сделал? Ты всё ещё слышишь мои молитвы, Госпожа Безмолвия, Смерти и Милосердия, Пламени, Мести и Праведной Ярости? Или ты оставила меня, когда я покинул твой храм?

Ему не нужен был ответ. Жар, пожиравший последние его силы, сказал ему достаточно: Мортем дала волю своим огненным зверям, и они решили, что его душа выглядит достаточно тёмной, чтобы с ней можно было поиграть.

Он не знал, куда идет. И он был очень, очень напуган.

Захлопнувшаяся тюремная дверь пробудила его от кошмаров о Сорен, выкрикивающей его имя из-за огненных стен, и он попытался выпрямиться, но безуспешно. Его ноги дрожали, как колокольчики на ветру в метель, и всё, что он мог сделать, это ещё раз поднять голову, ища своего посетителя затуманенными от жара глазами. Перед ним всплыло веснушчатое, раздражающее лицо, которое он, к сожалению, узнал.

— Что я могу для вас сделать, Принц Финник?

Почетное обращение сорвалось с его губ как смертельно пьяная шлюха, падающая на пол, как утяжелённый тренировочный мешок, сбрасываемый с верёвки.

Принц-обманщик Атласа стоял перед ним с бесстрастным лицом, засунув руки в карманы и наблюдая, как Элиас пытается дышать. Он склонил голову набок, тёмно-каштановые волосы упали ему на лоб при этом движении, его глаза сосредоточились на гниющей дыре в руке Элиаса.

— Я понимаю, почему ты скрывал это, — сказал он. — Здесь пахнет подогретой смертью.

— Если ты здесь только для того, чтобы позлорадствовать, то я вообще-то немного занят, так что...

— Я не знал, что умирающему что-то нужно, что требует усилий с твоей стороны.

— Не умирающий. Молящийся.

Честность — у Элиаса не было сил лгать человеку, который всё равно увидел бы его насквозь.

— Почему ты здесь?

Финн прочистил горло, переминаясь с ноги на ногу, сгибая колени, выпрямляя локти, испытывая ровно столько дискомфорта в суставах, что это привлекло рассеянное внимание Элиаса.

— Во-первых, чтобы позлорадствовать. А потом извиниться.

Ну, вот и всё. Должно быть, он уже умер. Принц даже не мог правильно произнести извинения. Он сморщил нос и сказал:

— Это шутка, да?

— К сожалению, нет, — вздохнул Финн. — Мне бы не помешал смех. Я скажу это только один раз: я официально приношу извинения за то, как мои родители обошлись с тобой. Я знаю, что ты не некромант, и Солейл тоже, и Кэл тоже понял бы это, если бы вытащил голову из своего...

— Извинения для меня ничего не стоят, — прервал его Элиас, стиснув зубы от новой волны боли, его спина согнулась и напряглась от неё. — Я всё ещё умираю в подземелье.

— Если бы ты позволил мне закончить, ты бы не был, — Финн поднял руку, на его ладони блеснул намёк на золото. — Я убедил свою мать перевести тебя в другую комнату. Всё ещё охраняемую, но приставил к ней Алию. Вы двое друзья, верно?

Элиас моргнул, вглядываясь в лицо принца в поисках любого признака лжи, любого признака змеиного языка, высунутого между его зубами. Принц просто встретил его взгляд, без эмоций, с тёмными глазами.

— Я обещал Солейл, — сказал он. — Я обещал, что помогу ей спасти тебя. И пока ты молишься, я бы поблагодарил того, кто управляет милосердием, потому что Солейл — единственная, перед кем я держу свои обещания.

Элиас сглотнул, стараясь не вздрогнуть от скрежета в горле, как от наждачной бумаги. Если это был трюк, и если он пойдёт с Финном, то может оказаться выпотрошенным в коридоре... но, по крайней мере, это будет быстрый конец.

— Я не могу ходить, — сказал он вместо благодарности.

— Симус спустится за тобой через несколько минут. Я сказал ему, что сначала хочу поговорить с тобой.

— И почему это?

Простое пожатие плеч Финна противоречило интенсивности его взгляда.

— Потому что я хочу, чтобы она знала, что я говорил правду. И я хочу, чтобы ты тоже это знал, — он снова переступил с ноги на ногу. — Лучшие условия должны выиграть вам время. И Джерихо, возможно, сможет облегчить боль, даже если она не сможет избавиться от действующего яда.

Ни единого шанса в Инфере.

— Я не хочу исцеления такого рода.

Финн пожал плечами, бормоча себе под нос что-то о религиозных фанатиках.

— Поступай, как знаешь. Тогда я спрошу Вона, что у него есть.

Когда принц ушёл, эхо его удаляющихся шагов плавно слилось с приближающимися шагами Симуса, Элиас проглотил свою гордость, позволив ей закипеть в лихорадке и страхе в животе.

Между благородством, которое он видел в Каллиасе, и слабостью, которую он видел в Финне... он больше не знал, что делать с этими принцами Атласа. И что-то подсказывало ему, что сомнение опаснее любого яда.

ГЛАВА 62

ФИНН

Финн грезил девушкой, окруженной зеркалами.

Но сегодня не было ни трона, ни ухмылки, ни короны — только безликая девушка в мире безликих девушек, тысячи отражений, разбросанных по бесконечному пространству, пурпурные драгоценности и окрашенные румянами зеркала, вспыхивающие ослепительными вспышками света в глазах Финна. Каждая вспышка, как раскалённый добела нож, вонзалась в центр лба Финна снова, и снова, и снова, приступы головокружения угрожали опрокинуть его на землю.

— Ты не очень хороший слушатель, — сказала зеркальная девушка.

— Ты не очень хороший оратор, — сказал он, желая, чтобы его язык не казался таким онемевшим. — Чего ты хочешь от меня?

— Поверь мне, я не хочу иметь с тобой совершенно ничего общего, — вздохнула девушка, и её дыхание странным образом отразилось от вечности стекла. — Но, если ты не будешь обращать внимания, обманщик, мы все закончим тем, что будем играть в очень опасную игру.

Угроза или предупреждение?

— Я думаю, ты обнаружишь, что я очень хорошо выигрываю игры, — прохрипел он.

На мгновение отражение перед ним изменилось — больше не безликое. Глаза цвета сахарной ваты, насыщенная смуглая кожа, ухмылка с ямочками и щель между передними зубами…

— О, обманщик, — сказала она. — Ты никогда раньше не играл в подобную игру.

Вспыхнул свет. Стекло разбилось вдребезги. Руки скелета вцепились Финну в лодыжки, запястья, горло...

— Ещё один день, обманщик, — выдохнул этот вызывающий головокружение голос ему в ухо, смех танцевал на грани её слов. — И пусть он пройдёт не зря.

Финн проснулся с чем-то сладким во рту, вокруг запястий красовался круг синяков, а грудь сдавливал камень страха.

Высвободившись из клубка простыней, с дрожью, пробежавшей по его плечам, когда пот на затылке остыл, Финн принялся мерить шагами свою комнату, зловещие грани его сна кружились, как калейдоскоп, сделанный из лазурита.

Он помнил каждый сон, который когда-либо видел, и этот не был исключением. Но как бы он ни старался, как бы ни был уверен, что видел это... он не мог вспомнить лицо зеркальной девушки.

Стук в дверь.

— Открыто, — крикнул он, прочищая от беспокойства горло.

Дверь со скрипом отворилась, и внутрь просунул голову отец с растрепанными ото сна волосами и слегка съехавшими набок очками на носу. Он нахмурился, глядя на вздымающуюся грудь Финна, его трясущиеся руки... Боги знали, как выглядело его лицо.

— Дурные сны? — мягко спросил Рамзес. — Я слышал, как ты кричал.

Лицо Финна горело. Он сложил руки за спиной, заставляя свой следующий вдох выходить с ровным свистом.

— Ничего страшного, папа. Извини, если я тебя разбудил.

Контроль, контроль, контроль. Он мог бы попаниковать из-за потерянной памяти позже. Какую маску ожидал его отец, какая из них вернёт его туда, где он должен был быть…

Рамзес просто долго смотрел на него, засунув руки в карманы и прислонившись плечом к дверному косяку. Наконец, слегка кивнув головой, он сказал:

— Пройдёмся со мной, хорошо? Прошло много времени с тех пор, как мы разговаривали.

Чёрт. Он не нашёл подходящую маску вовремя.

— Конечно.

Он не потрудился переодеться из пижамы, прежде чем выйти в коридор — во всяком случае, на его отце было то же самое. Король и Второй Принц бродили по коридору, оба украдкой поглядывали на дверь Солейл, на рисунок, который никто так и не удосужился смыть.

— У меня они тоже бывают, — внезапно сказал Рамзес, всё ещё не сводя глаз с двери. — Кошмары. Твоя мать говорит, что я отпугнул несколько лет её жизни, просыпаясь в припадках.

Финн опустил рукава, чтобы прикрыть дрожащие пальцы. Большую часть времени его сердце сбрасывало чувство вины, как пара корабельных сапог сбрасывает воду. В наши дни ложь давалась легче, чем правда, особенно когда дело касалось его семьи. Даже с Солейл правду было труднее сорвать с его языка.

Он ненавидел лгать отцу.

Когда Адриата отдалилась от них всех, замкнувшись в своём горе по Солейл, Рамзес вместо неё вмешался в их жизни — особенно к Финну. Даже когда Финн кричал, проклинал и умолял оставить его в покое. Даже когда он ничего не делал, только сидел в угрюмом молчании, его отец тем временем сидел в ногах его кровати, терпеливо ожидая, не наступит ли сегодня тот день, когда он, наконец, сломается, день, когда он, наконец, заговорит о потере, которую все остальные, казалось, были рады оставить гнить в своих сердцах.

Он так и не сломался. Он никогда не сдавался. Но каждый день, каждый божий день, его отец сидел с ним. Было ли это двадцать минут или от рассвета до заката, всё время, которое король мог уделить своему скорбящему сыну, он уделял его ему. Как будто он каким-то образом знал, что каждый раз, когда он уходил, Финн сворачивался калачиком и плакал в подушку, пока его глаза не иссыхали и не начинали гореть. Как будто он каким-то образом знал о запрещённых молитвах и запертых письмах, и о снах, которые он видел каждую ночь, о Солейл, входящей во дворец, как будто она никогда не покидала его, требуя ответ, почему они не искали её усерднее.

— Твои сны когда-нибудь сбываются, папа?

Он не собирался спрашивать об этом так прямо. Он вообще не собирался спрашивать об этом.

Рамзес некоторое время молчал, покусывая внутреннюю сторону щеки, в то время как они шли.

— Иногда. Во всяком случае, мне так кажется. Бывают дни, когда я ловлю себя на том, что живу в моменте, который, я мог бы поклясться, уже пережил однажды... но это случается с каждым, не так ли?

— Дежавю, — согласился Финн, и его сердце упало.

Какая-то часть его надеялась найти рациональное объяснение этому безумию, которое начало просачиваться из его снов в его жизнь.

— А как насчёт дурных снов?

— Что насчёт них?

— Они когда-нибудь сбываются?

— Нет, — сказал Рамзес, на этот раз более решительно.

Он возился с часами на запястье, его золотисто-рыжие брови сошлись над встревоженными глазами.

— Нет, дурные... они всегда о событиях, которые уже произошли. Событиях, которые я не могу изменить, независимо от того, сколько раз я переживаю их заново.

— Пожар?

Рамзес пожал плечами.

— Пожар, да, в основном. Но также... инцидент с Каллиасом. Тот раз Джерихо чуть не утонула в доках, когда была девочкой... Ты тогда даже не родился. Была одна битва, в самом начале, прежде чем твоя мать перестала сражаться... она получила сильный удар по рёбрам...

Глаза его отца начали приобретать тот затуманенный вид, который появлялся, когда он слишком глубоко погружался в прошлое, поэтому Финн быстро рассмеялся — звук был слишком резким и нервным, чтобы быть реальным, и близко не подходил к его лучшей работе — и сказал:

— Никаких кошмаров обо мне, а?

Рамзес фыркнул, потирая переносицу, а затем протянул руку и обнял Финна за плечо, притягивая его ближе к себе. Он рассеянно поцеловал Финна в макушку.

— Я никогда не беспокоюсь о тебе, Финн. Больше нет. Ты знаешь почему?

Сердце странным образом сжалось от этой маленькой привязанности, от этих слов, Финн пожал одним плечом.

Рамзес ухмыльнулся — единственное, что всегда давало Финну понять, что он действительно сын своего отца, что он где-то научился этому уму — и сказал:

— Потому что ты напоминаешь мне меня в твоём возрасте. Все вы достаточно умны, но у тебя, у тебя есть уличная смекалка. Это редкость среди членов королевской семьи.

— У мамы есть.

— Твою мать этому научили. И она была очень хорошей ученицей.

Как бы в демонстрации, Рамзес убрал руку от Финна, поднял ладонь вверх — покачивая очками Финна перед его лицом. Очки, которые до этого были спрятаны в кармане его сорочки.

Финн застенчиво улыбнулся и поднял свою руку, демонстрируя часы Рамзеса.

— Ты ржавеешь на старости лет.

Рамзес притворно застонал, добродушно пихая Финна, прежде чем притянул его обратно в свои объятия, и они вдвоём поменялись вещами.

— Хорошо, хорошо. Я старею, я знаю. Не нужно мне напоминать.

— Эй, я всё ещё не поймал тебя. Ты ещё не совсем выдохся. Что ещё ты добыл на этой неделе?

Рамзес с глубоким вздохом покачал головой, снова надевая часы на запястье.

— Шпильку для волос Джерихо. Обручальное кольцо Вона. У меня были браслеты Солейл, но после всего фиаско с этим типом Элиасом...

— Чувство вины?

— Невыносимое.

Финн кивнул, пряча руки в карманы.

— У меня были её серьги. У меня есть чётки её боевого товарища, те кинжалы, которые она ему подарила, одеколон Кэла...

— Ты пользовалась одеколоном Кэла два месяца. Это больше не считается.

— Я думаю, это имеет значение до тех пор, пока он не заметил, что его нет.

— Ну, в таком случае, у меня всё ещё есть сердце твоей матери. Она ещё не спросила об этом. Сколько очков я получу за тридцать лет?

Финн изобразил рвотный позыв, когда Рамзес хихикнул над собственной шуткой.

— Папа, пожалуйста. Ты выше этого.

— Я действительно не такой.

Он сжал плечо Финна, его рука была тёплая, сильная, ободряющая.

— Ты больше не дрожишь.

И он не дрожал.

— Я думаю, карманные кражи — это хорошее развлечение.

— Я полагаю, ты не хочешь говорить о тех дурных снах, которые не должны сбыться?

Руки скелета. Беззубая ухмылка. Ты никогда раньше не играл в подобную игру.

— Нет, — мягко сказал он, стирая мурашки по коже. — Похоже на невезение, понимаешь?

Рамзес кивнул.

— Если ты когда-нибудь решишь поговорить... ты знаешь, что я здесь, не так ли? Я всегда здесь.

В горле Финна образовался комок. Он прочистил горло, заставив себя кивнуть так небрежно, как только мог.

— Я знаю. Спасибо, папа. Я...

Его голос застрял у него в горле. У него закончились истины, которые он был готов рассказать, — всё, что осталось, — это ложь, вертящаяся на кончике его языка и нетерпеливо ожидающая, когда её выпустят.

— Спасибо — сказал он вместо этого, запинаясь. — Я должен вернуться в постель. Предстоит напряжённый день.

Улыбка Рамзеса была понимающей и печальной.

— Разве они не все такие?

Тихий, злой смешок эхом отозвался в голове Финна. О, ты понятия не имеешь.

ГЛАВА 63

СОРЕН

Адриата согласилась на условия Сорен.

Потребовались извинения, и попытка быть честной, из-за которых она растерялась и покраснела, но Каллиас и Финн поддержали её — и Джерихо, хотя и с большей неохотой, — Адриата согласилась пригласить Никс на переговоры. Только переговоры, мир пока не обещан. Но она могла работать с этим.

Тем не менее, тревога танцевала непрерывную джигу вверх и вниз по каждой мышце в течение нескольких следующих дней, настолько сильную, что она постоянно обнаруживала, что лежит без сна и смотрит в потолок, считая отдалённый бой различных часов в коридоре, подсчитывая сколько часов сна она теряет.

Боги, это было нелепо. Она не была пленницей, она могла идти, куда ей заблагорассудится, и единственный способ сомкнуть глаза этой ночью — это быть рядом с Элиасом.

Дрожа, она выскочила из постели, каждый волосок встал дыбом, когда холодный предрассветный воздух заключил её в тяжёлые от росы объятия. Она схватила плюшевый халат, который прошлой ночью повесила на спинку кровати, сдерживая прилив беспокойства.

Она начала терять терпимость к холоду... ещё одна частичка её, забранная Атласом. Сколько от Никса останется к тому времени, когда она сможет вернуться домой?

Отбросив эти мысли с оттенком усталости, она завернулась в халат, уткнувшись подбородком в его воротник, и вышла в коридор, мягко шурша шерстяными носками по полу. Все стены были окрашены в жуткие оттенки чего-то среднего, не совсем ночи, не совсем утра — мешанина серых тонов, которые обманывали её усталый разум, заставляя думать, что там прячутся монстры, скрывающиеся за пределами видимости.

Она ненавидела утро. Элиас изо всех сил старался вовлечь её в маленький розовый мир ранней пташки, говоря ей, что нет ничего прекраснее, чем вид солнца, поднимающегося над горами. Она сообщила ему, что предпочитает закаты, и оставила всё как есть. На самом деле, если бы она могла спать до полудня каждый день, если бы она была принцессой, посвятившей свою жизнь лени и красивому сидению на троне, она бы никогда больше не подумала о восходе солнца.

Её боевой товарищ не был свободен, но его хотя бы перевели в комнату... Финн так извинялся, догадалась она. Элиас всё ещё был под замком, его по-прежнему охраняли днём и ночью, но, по крайней мере, у него была кровать.

Может быть, это замедлит лихорадку, которая начала одолевать его в последние несколько дней, а может, и нет. Но это был его лучший шанс выжить, пока Никс не прислал ответное сообщение, принимают ли они приглашение на переговоры.

Новая нервная дрожь пробежала по её шее, но она яростно потёрла покалывающую кожу, ломая изгиб позвоночника, когда схватила одеяло из корзины со свежим бельём, поставленной перед чужой комнатой, и перекинула его через плечо, как тренировочное полотенце. Каким-то образом, с тех пор как лихорадка начала усиливаться, Элиас начал мёрзнуть по ночам... одного одеяла ему было недостаточно.

Она была почти у лестницы на этаж, где содержался Элиас, и вела пальцами по стене, когда до её ушей донёсся голос — громче, чем обычно, отчаянный и разочарованный, но в то же время мягкий — похожий на бормотание Элиаса во сне.

Нахмурившись, она замедлила шаг, повернув голову в сторону звука — он доносился из другой стороны, и хотя каждый инстинкт подсказывал ей не лезть куда не надо — что она не хотела знать, что так расстроило Джерихо — её ноги повернули обратно к кабинету сестры.

Дверь была закрыта, но сквозь щель внизу мерцал свет — золотой ореол, как будто Джерихо зажгла внутри свечи. Пахло именно так — воздух был насыщен пряным ароматом ладана, и на мгновение Сорен задумалась, стоит ли ей вообще им дышать.

Голос Джерихо кружился, как снежинки, подхваченные порывом ветра, гнев чернел по краям, и Сорен прижала ухо к дереву, от холодного дерева заныла раковина её уха.

— Я просила у тебя так мало и дала так много, — сказала Джерихо, — я давала, давала и давала, и я не... я не знаю, чего ещё ты хочешь. Я... — она замолчала, затем начала снова, громче, злее: — Мы это уже пробовали! Ты знаешь, что это не... конечно, хорошо, давай попробуем ещё раз. Я уверена, что всё пройдёт намного лучше, чем в первый раз, потому что кровотечение из носа не прекращалось в течение пяти часов.

Это не походило ни на какие молитвы, которые Сорен когда-либо слышала — Элиас всегда был почтителен со своей богиней, подходя к ней каждый раз, словно извиняясь за то, что осмелился существовать. Смирение Элиаса было добродетелью, которой не хватало многим, включая её, но ей было грустно видеть, как он так низко склонился перед кем-либо. Даже богиней.

В голосе Джерихо не было ни малейшего смирения. Казалось, она была готова штурмовать врата богов, чтобы получить то, что ей было нужно, и хотя Сорен была далека от благочестия, по её спине, однако, пробегал холодный ужас.

Если и было что-то, что Элиас вбил ей в голову, так это то, что люди не должны бросать вызов богам. Задавай им вопросы, злись на них, плачься им, да, но никогда не бросай вызов. Бросить вызов богам означало проиграть, и проиграть по-крупному.

Она попыталась прижать ухо поближе, чтобы услышать больше, когда Джерихо понизила голос, но её плечо толкнуло дверь, и дерево предательски скрипнуло так громко, что даже Сорен подпрыгнула, ругательство чуть не слетело с её языка, прежде чем она перехватила его.

Джерихо замолчала, и Сорен едва успела отступить на расстояние, явно не позволяющее подслушивать, как дверь распахнулась, и её сестра оказалась в дверном проёме с хмурым взглядом и перепачканными пыльцой руками, под глазами были синяки от бессонницы, а волосы были завязаны в беспорядочный узел.

— Как долго ты здесь? — спросила она вместо приветствия.

Сорен нахмурилась в ответ, вонзив ноготь в руку, чтобы успокоить нервы и вернуть себе сосредоточенность.

— Не долго. Ты не слышала, как я стучала?

Джерихо моргнула, глядя на неё, и её розовые губы смягчились от угрюмого до хмурого.

— Ой. Я... Думаю, нет. Извини. Я молилась.

— По мне, так, это не было похоже на молитву. Анима выводит тебя из себя?

Джерихо запнулась.

— Я молюсь не только Аниме, — сказала она. — Я считаю, что когда у тебя есть большая нужда, лучше всего обратиться к любому богу или богине, которые выслушают. Иногда кто-то сжалится над тобой там, где другие этого не сделают. Тебе что-то нужно?

В одной из ноздрей Джерихо блеснул красный след — она вытерла его, но не раньше, чем Сорен заметила полоску крови на тыльной стороне ладони её сестры.

— Джерихо, — начала она, но Джерихо покачала головой, тень отчаяния затуманила её бледно-зелёные глаза.

— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста, Солейл. Я не хочу говорить об этом. Не сегодня.

— Это действительно из-за твоих молитв? Джер, если у тебя какие-то неприятности...

— Это не я. Это Вон, — сказала Джерихо, и слёзы навернулись на её измученные глаза.

Она стёрла их обеими руками, на мгновение прижав ладони к глазам.

— Ничто больше не помогает, он, кажется, не может оставаться здоровым, я не... Боги, Солейл, я отдала всё, что должна была отдать, и этого недостаточно.

Комок встал у неё в горле, как будто она проглотила камень.

— Я знаю, каково это.

— У тебя хотя бы была надежда. По крайней мере, ты всё ещё любишь.

Дыхание Джерихо превратилось в прерывистый вздох, и её колено подогнулось — Сорен пришлось подхватить её, её мозолистые ладони царапнули локти Джерихо, и Джерихо просто... сломалась.

Она рухнула в объятия Сорен, уткнувшись лицом в плечо, и, хотя она не издала ни звука, плечо Сорен стало мокрым и тёплым — слёзы впитались в её свитер, слёзы горя такие глубокие и пустые, что они украли голос из горла Джерихо.

Сорен было наплевать на горе Джерихо, но Солейл страдала вместе с ней, и они вместе опустились на пол. Она держала Джерихо, пока сёстры не оказались на коленях в коридоре, серые и скорбящие в предрассветном свете.

— Я с самого начала знала, что он не мой, что его не удержать, — прошептала Джерихо в плечо Сорен. — Но я всегда думала... знаешь, когда кто-то говорит тебе, что он умирает, ты понимаешь, что это происходит, но это просто... это не кажется реальным. Не кажется, что это произойдёт на самом деле, ты продолжаешь ждать чуда, ты продолжаешь переписывать историю в своей голове, и к тому времени, когда ты понимаешь, что оно не произойдёт...

— Слишком поздно, — прошептала Сорен. — И ты не готова. Ты никогда не будешь готова.

Джерихо покачала головой, глухой смех сорвался с её языка, как сдобренный солью хлыст.

— Никогда. Я теряю его уже двенадцать лет, и этого всё ещё недостаточно долго.

Двенадцать лет. Боги, сколько Сорен отдала бы за двенадцать лет, на протяжении которых она могла бы терять Элиаса. Может быть, этого было бы недостаточно, но, по крайней мере, было бы больше.

— Эй, — тихо сказала она, и Джерихо подняла голову, глаза покраснели, липкие слёзы тянулись дорожками по её бледным щекам. — Это ещё не конец. Мы найдём способ спасти его... спасти их обоих. Потому что мы обещали, а мы не нарушаем обещаний.

Джерихо сглотнула так сильно, что у неё перехватило горло.

— Что, если я не смогу оставить это?

Сорен выдержала её взгляд.

— Ты сможешь. Чего бы это ни стоило, мы спасём их. И если мы не сможем... тогда мы всё равно будем с тобой. Я, Кэл и Финн. Мы всё ещё здесь.

Может, это было правдой, а может, и нет. Но это было тем, что Джерихо нужно было услышать, и именно тогда это казалось более важным, чем правда.

И, возможно, Сорен тоже нужно было немного в это поверить.

ГЛАВА 64

КАЛЛИАС

В ночь перед концом Каллиасу Атласу приснился снег.

Редко встречающиеся в Атласе и ещё реже в его сознании, хлопья ледяной ваты танцевали и кружились, тяжело оседая на его ресницах и плечах, пока он бродил по пустым улицам своего города. Каждый выдох вздымался бледными завитками, прежде чем рассеивался в пронзительно холодном воздухе, его лёгкие потрескивали от боли при каждом вдохе.

С тем же успехом он мог бродить по улицам голым несмотря на то, что дрожал, потому что ему было чертовски холодно. Лёд сковывал его пальцы, черня их, убивая их, и он распространялся, царапал его голые руки и его грудь, его шею, его рот, как намордник…

И когда он попытался вскочить с кровати, дрожа и весь покрытый бисеринками холодного пота, он проснулся от того, что его руки примёрзли к простыням, а в голове эхом отдавался голос... голос, подобный грому и небесному пламени, и последнему вызывающему крику капитана, тонущего в волнах со своим кораблём.

Он не мог вспомнить, какое имя дал ему этот голос, но он знал, что оно не было его собственным.

Страх вонзил холодные когти в его сердце. И когда он завернулся в толстый кардиган и вышел в холл, чтобы пройтись, холод не ослабевал.

* * *

ФИНН

В ночь перед концом Финнику Атласу снились нечестивые вещи. Кости, которые рассказывали секреты и шутки, от которых луна становилась розовой, и люди, которые ходили между мирами по краю зеркала.

— Ты видишь, что происходит, принц-обманщик?

Он видел. Он видел.

Солейл стояла в своей комнате перед позолоченным зеркалом, спиной к нему. Волосы у неё были слишком длинные, спина слишком прямая, голова как-то странно наклонена. По бокам от неё стояли два скелета, у каждого из которых одна лишённая плоти рука лежала на её плечах.

— Солейл, — сказал он. Она не обернулась. — Солейл!

— Это не моё имя.

Он настороженно наблюдал за скелетами, ожидая любого угрожающего движения в сторону его сестры, медленно протягивая пальцы к кинжалу, заткнутому за пояс.

— Отлично. Тогда Сорен.

Она рассмеялась — тонким, хихикающим смехом, от которого волосы у него на затылке встали дыбом.

Это был не её смех.

— И не это, тоже, — сказала она, начиная поворачиваться к нему лицом.

Он мельком увидел золото, неестественное, потустороннее...

А потом изображение перевернулось, и он больше не смотрел в зеркало, он был в зеркале, а девушка перед ним раскололась на сотни девушек, тысячи девушек с глазами как сахарная вата, ухмылками и смехом, как пророчество о гибели.

Его зрение было окрашено в розовый цвет. Куда бы он ни посмотрел, всё, что он видел, было окутано магией. Его взгляд остановился на одном из скелетов — или, по крайней мере, на том, что начиналось как скелет. Пока он смотрел, розовые отблески закружили вокруг скелета, создавая мышцы и кожу, создавая волосы и глаза, реконструируя тело для него, пока он не увидел молодого человека, одетого в гидрокостюм, голубоглазого и улыбающегося.

Когда он моргнул, всё рассыпалось в прах. Эта улыбка становилась жуткой, глаза таяли, пока глазницы снова не стали пустыми.

— И снова привет, обманщик, — сказали тысячи девушек в один голос, одна девушка с тысячами лиц. — Позволь мне помочь тебе.

Когда она подняла руки, в каждой из её ладоней было круглое зеркало, отражавшее его собственное лицо. И когда она протянула руку через зеркало и хлопнула ладонями по его вискам, эти зеркала прилипли.

Сначала его поразил звук — шипение, шум, похожий на жарящееся мясо, на воду, падающую на огонь.

Потом боль.

Горение — не то слово. Оцепенение тоже было неправильным. Его кожа, казалось, скручивалась от зеркал — как будто стекло было сделано из чего-то божественного, как смерть, содрогающаяся от его прикосновения. Вулканического и ледникового. Ужасного и соблазнительного.

Он хотел, чтобы она остановилась. Он не хотел, чтобы она останавливалась. Возможно, он кричал.

Девушка давила всё глубже и глубже, пока он не убедился, что стекло проходит сквозь его кожу, через череп, вплоть до центра мозга...

И там боль превратилась в силу.

Алтарь, покрытый увядающими цветами. Кричит Солейл. Ломается кость. Слёзы солёной воды.

Повсюду смерть, куда бы он ни посмотрел.

Боль обострилась, стала сосредоточенной, превратилась в раскалённое железо. И когда он открыл глаза, его рот открылся в беззвучном крике...

Он снова оказался в своей комнате. Очнулся... но не в своей постели.

Когда он открыл глаза, его собственное отражение моргнуло ему в ответ из зеркала, висевшего на стене, его руки цеплялись за раму, как будто это было единственное, что удерживало его на ногах.

Позже тем же утром, когда один из дворцовых служащих спросил его о разбитом стекле в его комнате, он сказал им, что споткнулся. И он не выдал девушке с тысячей лиц ещё ни одной своей мысли.

* * *

ЭЛИАС

В ночь перед концом Элиас Лоч дважды переставал дышать.

Первый раз это было, когда Сорен проскользнула в его комнату, помятая со сна и завёрнутая в толстый халат, усталость застилала её глаза, а уголки рта тревожно изогнулись. Свернувшись калачиком на боку, под единственным тонким одеялом, туго натянутым на плечи, озноб вёл войну с опустошающей жарой, лишающей всяких чувств, он едва сумел пробормотать подходящее:

— Привет, умница.

Возможно, он попросил её остаться с ним. Он мог бы умолять её, пока она не заползла на кровать, вытирая пот и слёзы, смешавшиеся на его щеках благословенно холодными пальцами, её голос был мягче, чем он когда-либо слышал, когда она шептала ему, что она здесь, что она не уходит, что они собираются пережить эту ночь вместе. Он мог назвать её красивой, или, может быть, это было частью кошмара, в который он попал впоследствии, где он рассказал ей о своих чувствах, а она посмеялась над ним.

Не так, как она обычно смеялась над ним, с издёвкой. С жалостью. С покачиванием головы, от которого что-то треснуло у него в груди.

Второй раз был глубокой ночью, после пробуждения от очередного кошмара с огнём и мерцающими чёрными перьями и заунывного зова поминального певца. Второй раз он проснулся, когда голова Сорен прижалась к его груди, его рука запуталась в её кудрях, её руки крепко обняли его торс, а её нога обхватила его бёдра... как будто она пыталась удержать его одной лишь своей силой. Как будто она могла утяжелить его душу только своим телом.

Он с трудом сглотнул, его пересохшее горло болело, когда он осторожно распутывал пальцами её кудри, останавливаясь каждый раз, когда её храп прерывался. Как только его пальцы освободились, он осторожно провёл ими по покрытому шрамами плечу Сорен. По её веснушчатой щеке. Её кровно заработанный кривой нос. Короткие ресницы, на которые она всегда жаловалась. Единственный локон, который всегда был идеальным локоном, независимо от того, насколько грязными становились остальные. Странная маленькая родинка на мочке её уха.

Запоминая каждый дюйм её тела, запоминая всё, что он мог взять с собой, когда, наконец, отправится на попечение Мортем.

И когда он снова закрыл глаза, он затаил дыхание. Держал его и молча молился Мортем, чтобы она взяла его тогда — чтобы взяла его здесь, в этот единственный момент покоя, который у него был за последние дни, в этот момент, когда Сорен держала его, и он мог вспомнить своё имя, а огненные звери отказались мучить его, хотя бы на короткое время.

Но когда наступило утро, Элиас Лоч был всё ещё жив. И когда Сорен проснулась и сразу же пощупала его сердцебиение, когда она встретилась с ним взглядом и с облегчением вздохнула, сказав "доброе утро, осёл" и быстро поцеловав его в щёку, он отчаянно пытался не показать ей, как сильно он хотел, чтобы Мортем оказала ему эту последнюю милость.

И когда она протянула пузырек, который оставил Вон, чтобы помочь справиться с симптомами, с глазами, полными надежды, он смягчился и выпил его одним глотком.

* * *

СОРЕН

В ночь перед концом Наследнице Атласа ничего не снилось.

Вместо этого она спала, когда могла, и слушала сердцебиение Элиаса, когда не могла — засекая время между ударами, беспокоясь, что паузы становятся длиннее, считая каждую секунду, просто чтобы убедиться, что он не ускользает, пока она лежит там бесполезная и храпит.

И впервые, возможно, за всю свою жизнь, она помолилась.

Аниме, царством которой была жизнь, которую Элиас терял с каждым мгновением. Оккассио, чьим царством было время, которого Элиас отчаянно заслуживал больше. Темпесту, чьим царством была природа, который... ну, он, вероятно, ничего не мог для неё сделать, но она всё равно молилась, потому что это был Элиас, и он заслуживал её лучших усилий.

Мортем, чьим царством была смерть. Которую Элиас любил, которой служил и которой молился. На которую она всегда немного обижалась за то место, которое она занимала в сердце Элиаса. Которая, как она отчаянно надеялась, не любила Элиаса так сильно, как она, потому что, если бы Мортем любила его хотя бы вполовину так сильно, богиню было бы невозможно убедить оставить её боевого товарища в этом царстве надолго.

И, наконец, в заключение, она вознесла смутную, наполовину сформированную молитву пятому богу, тому, кого она никогда не могла вспомнить, и о котором Элиас никогда не говорил, тому, чьё царство она не знала и знать не хотела. Но пока она следовала совету Джерихо, с таким же успехом она могла следовать ему насколько могла.

Утром она молилась каждому из них, чтобы Никс, наконец, прислал весточку, чтобы они согласились на мирные переговоры, чтобы эта война наконец-то закончилась.

Поэтому, когда тревожные колокола Атласа внезапно прозвенели по всему миру, сотрясая самые кости дворца, казалось, что боги бросают ей пять божественных средних пальцев.

Едва она выпрыгнула из постели Элиаса, как Каллиас распахнул дверь в его комнату с растрёпанными волосами и мрачным лицом и сказал:

— Нежить. Лезет по стенам, ломает ворота. Некоторые уже во дворце.

Сердце Сорен упало. Сердце Солейл охватило яростью.

Она видела по его лицу, что он думал, что имел в виду.

Она попросила ответа у Никса. Ей следовало бы уточнить, какой именно.

ГЛАВА 65

ФИНН

— Кэл!

Крик. Колокола. Пол под ним сотрясался от сотен людей, бежавших в поисках убежища, их крики сливались в какофонию, которая грозила разорвать его барабанные перепонки, когда он босиком бросился в противоположном направлении, борясь с потоком убегающих придворных, пытаясь добраться до комнаты Кэла. Некоторые люди бежали, чтобы спрятаться; некоторые хватали вазы и рамы, отламывали головки от мётел, с решительным блеском в глазах и ясным намерением в побелевших костяшках пальцев на их самодельном оружии.

Сообщение быстро распространилось после первого колокола: нежить взбирается на ворота дворца. Убивая охранников. Убивая всех, кто встал на пути. И когда тела падали, они вскоре восставали снова — армия, которая росла с каждым убийством, которое совершалось.

Порт-Атлас подвергся нападению.

— Каллиас! — крикнул Финн, но его голос потонул в шуме. — Кэл...

Кто-то сильно ударил его в плечо, и, когда он тяжело рухнул, боль взорвалась в колене, пульсируя по ноге, по костям, по голове...

Храм, наполненный жизнью, пропитан смертью. Кровь пролилась на священные камни, лицо Солейл запятнано слезами, яростью и горем, которые поглотят её, поглотят их всех, сожгут мир дотла...

Чьи-то руки схватили его за плечи и рывком поставили на ноги, прижимая к стене, подальше от топающих ног. Он моргнул, глядя на Солейл. Её лицо и пушистая пижама были испачканы черноватой запёкшейся кровью, а вьющиеся волосы торчали, как у испуганной кошки.

— Ты выглядишь взбешённой, — сказал он вместо приветствия.

— О, я уже давно за гранью бешенства.

Её губы были сжаты в тугой бутон, глаза сверкали от ярости. Она вытянула к нему одну ногу, демонстрируя свои пропитанные кровью носки.

— Это вторая пара носков, которую они испортили.

— Приоритеты, — выдавил Финн, но, боги, у него кружилась голова.

Он прислонился к стене, крепко зажмурив глаза, пытаясь отогнать розовую дымку, вторгшуюся в его мир.

— Насколько всё плохо?

— Они заполонили весь четвёртый этаж, — сказала Солейл, бросив взгляд через плечо на Элиаса, который, должно быть, принял предложенный ему тоник.

Никсианский фанатик стоял прямо, с яркими глазами и стиснутыми челюстями. Очевидно, став сильнее, хотя всё ещё поддерживал свою раненую руку.

— Алия выбралась, но ни о ком другом ничего не знаю.

Финн покачал головой, бросая Элиасу его чёрные артемисианские кинжалы и чётки. Никсианец поймал их с благодарственным кивком, даже не удосужившись спросить, как Финн их заполучил.

— Вы трое были там единственными. Родители не хотели рисковать большим количеством тел из-за того, что, по их мнению, может сделать Элиас. Где Кэл?

— Он был прямо за нами, я не...

— Сюда!

Каллиас локтем отталкивал толпу, тоже всё ещё в пижаме, с кровоточащей раной на челюсти, кровь свободно стекала по шее. Ещё одна рана над его бровью залила кровью левый глаз.

— Охранник, который вернулся, сказал, что они прошли через главные ворота. По всему городу.

— Мама и папа? — спросил Финн, чувствуя, как у него сводит живот.

У Каллиаса перехватило горло.

— Сегодня рано утром они отправились в город на прогулку. Никто не видел, чтобы они возвращались.

Все четверо обменялись взглядами, крадя время, которого у них не было, слушая, как мир погружается в хаос за пределами и внутри их стен.

Финн первым открыл рот, но Солейл опередила его, глядя на Элиаса таким мрачным взглядом, что у Финна сжалось в груди.

— Элиас, это мы?

Элиас недоверчиво моргнул.

— Ты же не спрашиваешь на самом деле, не я ли…

— Нет, нет, я знаю, что это не ты. Но разве это мы? Никс? Мы единственное королевство, поклоняющееся Мортем, у которого есть причина для нападения, мы единственные, кто мог бы...

— Подожди, подожди, — прервал Элиас, морщина между его бровями разгладилась, боль сменилась замешательством... облегчением. — Ты думаешь, это мы, потому что мы поклоняемся Мортем?

Сорен моргнула.

— Ну... да?

Элиас покачал головой, сжимая одной рукой её плечо, а в другой — свои чётки.

— Сорен, некромантия не относится к магии Мортем. Она исходит от Анимы.

ГЛАВА 66

ЭЛИАС

— Ты не подумал, что, быть может, вот просто может быть, это была хорошая, чёрт возьми, идея сказать мне это немного раньше, осёл?

Ладно, выходит, его боевой товарищ была взбешена. И это правильно. Но, честно говоря, он был занят другими делами, такими как её забыванием его проклятого богами имени, и исполнением роли стражника Атласа, и умиранием от неизлечимого яда.

Они вместе побежали по коридору к фойе, Финн и Каллиас расчищали путь впереди, он рукой обнимал Сорен за талию, подталкивая её вперёд, в то время как спотыкающиеся шаги и хриплые крики мёртвых преследовали их.

— Когда у меня вообще было время сказать тебе это?

Она поднырнула под его руку и прижалась к нему спиной, отсекая голову скелету, который бросился на него.

— О, я не знаю, в любой проклятый богами день?

— Ты никогда не спрашивала... пригнись!

Как только она повиновалась, он резко развернулся, схватил вазу с ближайшей колонны и швырнул её в тело, на котором всё ещё были обвисшие куски кожи. Он потянул её за собой и толкал вперёд, пока она не побежала, и он заставил себя не отставать, хотя его тело, казалось, было готово сложиться в собственную груду костей и плоти. Даже с лекарством, предложенным Финном, каждая частичка его была слабой, дрожащей, как сломанный мост, который вот-вот рухнет, близкой к тому, чтобы погрузить его в бездну внизу. Ещё немного. Ещё немного.

— Ты ни разу не спрашивала, и ты всегда становишься такой отстранённой, когда я говорю о религии...

— Думаю, я смогла бы не заснуть ради этого, спасибо!

— Не кричи на меня.

— Я не кричу! — крикнула она. — Боги, Элиас, я... значит, это не может быть Никс! Это не можем быть мы.

— Я знаю, — сказал он, но тут же пожалел о сказанном, потому что взгляд, который она бросила в его сторону, практически пронзил его мозг. — Сорен, я не думал, что ты не знаешь. Я не мог защищать Никс перед Каллиасом, не вызывая подозрений, и я пытался сказать ему, что это не магия Мортем после первой атаки, но вы двое были так заняты с Финном...

Сорен прижала ладони к глазам, остановившись на мгновение, сжав их так сильно, что весь её лоб исказился. Принцы продолжали пробираться вперёд, не понимая, что они остановились. Сорен медленно перевела дыхание.

— Ты прав. Я помню. Отлично. Будем считать, что мы квиты. Ты уверен, что это не Мортем?

Элиас покачал головой.

— Это распространенное заблуждение среди людей, которые не поклоняются ей или не изучают её магию, но смерть не может создать жизнь. Мортем может предотвратить смерть или вызвать её, но она не может обратить её вспять. Только Анима может это сделать.

Взгляд Сорен на мгновение метнулся к быстро двигающимся братьям, прежде чем она втиснулась в глубокий шкаф, полный швабр, веников и других чистящих средств, потянув его за собой, когда шаркающие шаги эхом разнеслись по коридору, приближая ещё большее количество нежити. Её глаза были широко раскрыты, грудь вздымалась, но выражение лица было спокойным, решительным. Она пинком захлопнула дверь, в кулак сжала его рубашку, пот уже выступил у неё на лбу.

— Так если это не Никс, тогда кто это?

— Арбориус поклоняется Аниме, — прохрипел Элиас, упираясь одной рукой в стену позади неё, а другой в дверь, чтобы удержать её закрытой.

Он мысленно вернулся на годы назад, пытаясь вспомнить свою учебу в детстве, пытаясь вспомнить всё, что мог. Учения по некромантии были редкостью даже тогда, и ему вообще разрешалось читать их только потому, что он стал любимчиком жрицы Кенны.

— Но я не знаю, какой у них был мотив нападать на Атлас или конкретно на тебя. Кто выиграет, если ты вернёшься в Никс?

Сорен беспомощно пожала плечами.

— Атаки начались только после бала. До тех пор я всё ещё планировала вернуться домой. До сих пор продолжаю, — быстро добавила она, когда сердце Элиаса забилось так сильно, что он был уверен, что его грудь дернулась вместе с ним. — Но потом всё изменилось. Это... это могло бы выглядеть так, как будто я планировала остаться здесь. Так что, кто бы это ни был, они, вероятно, были там.

Элиас потёр глаза. Было так мало важного, так мало фактов, которые он мог вспомнить.

— Некромантия — чрезвычайно редкое проявление магии Анимы. Наиболее распространённым является исцеление. Иногда более могущественные благословенные богами обладают биомантией и исцелением, как Джерихо, но другие виды магии не могут существовать там, где есть некромантия...

Текст поплыл перед его глазами, размытые остатки книг, над которыми он корпел в детстве. Некроманты могут хорошо скрывать свою магию, но есть признаки, которые никто не может скрыть. Это жадная, голодная магия, питающаяся остатками жизни в телах, которые оживляет её владелец, или, если кто-то слишком долго не практикуется, она вонзает свои зубы в кости владельца. Она питается жизнью, выискивая разложение, и если магия не может его найти, магия создаст его.

Обладатели этой магии особенно опасны, потому что, если они не используют свою магию часто, они впадают в отчаяние от жажды. Достаточно отчаянные, чтобы искать смерти. Достаточно отчаянные, чтобы вызвать это.

Из-за этого постоянного голода некромантов естественным образом привлекают мёртвые и умирающие. Их можно встретить в больницах и лазаретах так же часто, как на кладбищах и полях сражений, и многие выбирают профессию врача или целительницы, чтобы скрыться за этой личиной. В месте, где рано или поздно неизбежно наступает смерть, любые дополнительные тела часто остаются незамеченными.

Следует отметить, что практика некромантии запрещена в большинстве королевств. Это магия, почти исчезнувшая.

— Это магия, вызывающая привыкание, — прохрипел Элиас. — И если обладатель борется с ней, магия обращается против них и вместо этого начинает красть у них жизнь. Это делает их больными... если они не используют её достаточно часто, чтобы восстановить свои силы, она может убить их.

Сорен перестала дышать. Её пальцы разжались, отпуская его рубашку.

— Это делает их больными. Насколько больными?

— Очень. Хотя использование их магии может вернуть им силу, хотя бы временно.

Глаза Сорен встретились с его глазами — ошеломленные, полные ужаса. Может быть, даже опечаленные.

— Я знаю, кто это. Мы должны... Элиас!

Её глаза метнулись за его спину, когда дверь толкнулась внутрь, толкая их обоих вперёд, и пальцы скелета защекотали периферию зрения Элиаса, как раз перед тем, как Сорен выхватила свои кинжалы из-за пояса и пронзила его насквозь. Она проскочила мимо него, захлопнув дверь ногой, сломав скелету руку.

В почти полной темноте Элиас снова уставился на неё, разинув рот.

— Артемисианская сталь, — сказала она с усмешкой, пожирающей сердце. — Я же говорила тебе. Сквозь кость, как сквозь масло.

— Отдай это обратно.

— Что с возу упало, то пропало.

— Он не упал, ты его забрала!

Прежде чем она успела возразить, по коридору пронёсся ещё один крик, в котором ярость и ужас были выше обычного, как лязг клинка о клинок.

— Каллиас.

Сорен вложила один из кинжалов в его руки, оставив другой.

— Пошли. Оставайся со мной.

— Как будто ты оставила бы мне какой-то другой выбор, — сказал он, и она наградила его улыбкой, от которой его сердце затрепетало.

Затем, бок о бок, они снова ворвались в хаос.

ГЛАВА 67

ФИНН

Мёртвые заполонили залы его дворца, а будущее заполонило залы его разума.

Даже когда они с Каллиасом пробирались через абсолютно разрушенный двор, ничто не казалось правильным или реальным. Растения были вырваны, деревья поцарапаны ползающими по ним скелетами. Трава была совершенно изуродована, на её месте осталась кровавая грязь.

Здесь не было места для масок. Он не мог играть бесполезного, или ленивого, или кого-то в этом роде, потому что сегодня эта игра убила бы его.

Поэтому, когда нежить с отвисшей челюстью и рваным криком, дребезжащим в горле, бросилась на Каллиаса, Финн пригнулся и перекатился, начисто отсекая ноги твари. Нежить рухнула, но тут же начала пробираться сквозь грязь к Финну, её пальцы ломались и срастались заново при каждом движении. Он отполз, пятясь назад, пока спиной не столкнулся со спиной его брата, пока они не оказались окружены нежитью.

Это было не просто нападение. Это была засада.

Откуда взялась эта... эта армия, он понятия не имел, но они были... повсюду. Везде.

Он мог слышать их... видеть их. Не только глазами, но и разумом. Во дворе, в городе, за чертой города.

Финн схватил Каллиаса за рукав.

— Нам нужно разделиться.

Каллиас покачал головой, тяжело дыша и истекая кровью в нескольких местах.

— Я не оставлю тебя.

— Кэл, поверь мне, со мной всё будет в порядке, — прорычал Финн, отбрасывая все маски и уловки, позволяя брату увидеть хитрость, гнев, всё.

Он на мгновение положил руку на заросшую бородой щёку Кэла.

— Иди к маме и папе. Я найду Джерихо и Вона.

Каллиас растерянно уставился на него, его рука беспокойно сжимала клинок. Он тяжело сглотнул, что-то смягчилось в его глазах.

— Финн, я... я просто...

— Да, я тоже тебя люблю, тупица, — сказал он. — А теперь иди!

Каллиас прорычал проклятие, но сделал, как он сказал, описав мечом быструю дугу, прежде чем броситься к обычному маршруту их родителей.

— Не умирай! — крикнул он через плечо.

— Я сделаю всё возможное!

Как только Каллиас исчез, Солейл практически врезалась в него, её волосы хлестнули его по лицу, когда они развернулись от силы её скольжения. Её глаза были расширены от ужаса, зубы стиснуты, кровь стекала по виску.

— Где Вон?

— Что?

— Где Вон?

— Я не знаю! Вчера он был слишком болен, чтобы двигаться, я его не видел. Мы заглянули в его комнату, но его там не было, так что, думаю, наверное, он в храме? Обычно он ходит молиться утром, если чувствует себя достаточно хорошо.

Солейл опустила его голову вниз, обхватив его одной рукой. Солоноватая влага разлилась по его спине, холодная и скользкая, и голова приземлилась у его ног, глазницы были пусты.

— Прости. Он собирался перекусить твою шею. Как пройти к храму?

Храм, наполненный жизнью, пропитан смертью. Кровь пролилась на священные камни, лицо Солейл запятнано слезами, яростью и горем, которые поглотят её, поглотят их всех, сожгут мир дотла...

— Ты не можешь туда пойти.

Он понятия не имел, почему был так уверен, но он знал. Что-то ужасное ждало в тех стенах.

— Солейл...

Её глаза расширились на полсекунды позже, чем следовало, и на этот раз Оккассио не сочла нужным предупредить его о том, что произойдёт. Что-то жёсткое и липкое вцепилось в его лодыжку, холодная земля отдалась в суставах, когда что-то выдернуло его ногу из-под него, и когда он повернулся...

Его желудок скрутило всерьёз, когда его глаза встретились с пустыми глазницами, в них светилась тошнотворная магия, ухмыляющийся череп усилил хватку на его лодыжках. Окоченевшие остатки того, что когда-то было пальцами, скользнули по его ноге, вцепились в тунику, впиваясь заостренными костями в кожу и разрывая её.

На этот раз Элиас был тем, кто пришёл в действие, отбросив мёртвое существо с такой силой, что у того хрустнул позвоночник. Затем Элиас присел и отсёк шею от тела.

Финн упёрся руками в грязь и оттолкнулся, но пульсирующая боль пронзила мышцы его ноги — той самой ноги, на которую он приземлился ранее. Он ни за что не сможет перенести на неё весь свой вес.

Солейл взглянула на него, и следом быстро подняла глаза на Элиаса, выражение лица которого уже угасало, а его губы уже были готовы сказать "нет", но Солейл всё равно это сказала:

— Отведи его в безопасное место и жди меня потом здесь.

— Сорен...

— Элиас, пожалуйста.

Он долго смотрел ей в глаза.

— Прямо здесь?

— Точно в этом месте.

Финн бы поспорил. Но его зрение выбрало этот самый момент, чтобы снова погрузиться в тёмные сны, окрашенные мягким, почти дразнящим оттенком розового.

ГЛАВА 68

КАЛЛИАС

Когда город превратился в столпотворение, вихрь из костей, крови и криков, Каллиас спотыкался о разбитые булыжники, которые блестели, как выщербленные зубы на слабом утреннем солнце, отчаянно ища лица своих родителей в толпе. Краем глаза он заметил кого-то знакомого: Малеко, одного из близнецов Килгрейв, ревущего с яростью таллисианского горного кота и размахивающего молотом в сторону нежити с обвисшей кожей. Позади него лежал Макани без сознания, наполовину погребённый под обломками их металлургического стенда, его рука была согнута под странным углом.

Боги, Каллиас надеялся, что это был обморок.

Он преодолел расстояние так быстро, что подошвы его ног едва касались камней, его сердце колотилось так сильно, что глубоко в животе возникла тошнота, когда резкий запах ударил в ноздри.

Дым. Где-то что-то горело.

Нет. Нет, нет, нет, боги, нет, только не снова...

Даже когда его разум погрузился в слепую панику, он обнаружил себя рядом с безвольным телом Макани. Он начал отбрасывать обломки в сторону и вытаскивать его на свободу, в то время как Малеко прикончил нежить и, развернувшись, закричал с облегчением, когда понял, кто держал его брата.

— Принц Каллиас! Слава богам, когда мы услышали, что они во дворце...

— Нет времени!

Каллиас поднял Макани и толкнул его в объятия брата, поддерживая его до тех пор, пока Малеко не смог как следует ухватиться.

— Ты видел короля и королеву?

— Они прошли мимо стенда совсем недавно. Думаю, они направлялись к дому Сэнди, твоя мать говорила о том, чтобы посмотреть на диадемы...

Каллиас быстро хлопнул мужчину по плечу, его разум уже прокладывал курс к ювелирному магазину.

— Спасибо. Отведи Макани, да и себя куда-нибудь в безопасное место, ладно?

Глаза Малеко вспыхнули.

— Я не собираюсь прятаться в норе, пока никсианская мерзость разрывает на части мой город!

У него не было времени объяснить, что Элиас явил им во дворце — на самом деле, у него даже не было времени понять это самому, — поэтому он оставил этот комментарий без внимания. Но он сказал:

— Чем больше нас падёт, тем больше тел будет на их стороне. Я приказываю тебе держаться подальше от их рядов, понял?

Малеко выдержал его взгляд. Каллиас и глазом не моргнул

Затем кузнец поклонился — гораздо глубже, чем требовалось для того, чтобы выразить почтение принцу.

— По вашему приказанию, Ваше Высочество.

По его кивку они разошлись — Малеко, бормоча заверения, потащил своего брата за собой, а Каллиас помчался по маршруту, который выбрали его родители, адреналин разрывал борозды в его венах каждый раз, когда клубы дыма поднимались или пламя мерцало на периферии его зрения.

Только не снова, не снова, не снова, не снова...

Там — мерцание алого в витрине магазина. На этот раз не пламя.

Ботинки заскользили по улице, Каллиас столкнулся с дверью, врезавшись в неё плечом, раз, другой, ещё. Она не сдвинулась с места — вероятно, была закрыта на засов. Конечно, дверь ювелирного магазина была бы укреплена лучше, чем другие.

— Мама! — прокричал он сквозь шум битвы, вытаскивая кинжал и ударяя рукоятью по дереву их отработанный сигнал — два быстрых удара, четыре медленных. — Мама, это Каллиас! Впусти меня!

Три удара сердца он ждал, прижав ухо к двери, кровь стучала у него в голове и капала в глаз. Он вытер его, обтёр о штаны, моля богов, чтобы у него было время надеть хотя бы немного доспехов. Но нет, это было то, что получил его народ: одетый в пижаму принц с волосами, собранными в беспорядочный узел, пояс с мечом, небрежно повязанный вокруг бёдер, только тонкий слой ткани отделял его от ужасных зубов и рук с острыми когтями этой нежити.

Эта мысль едва успела прийти и исчезнуть, когда дверь, наконец, поддалась под ним — всего на дюйм, в щель выглянул изумрудно-зелёный глаз.

— Каллиас?

У Каллиаса перехватило дыхание, и он быстро развернулся, чтобы показать своей матери, что он не ходячий мертвец.

— Это я, мама. Папа с тобой?

Её глаза скользнули мимо него, оценивая повреждения за дверью опытным взглядом. Она тихо выругалась, открывая дверь ровно настолько, чтобы он смог проскользнуть внутрь.

— Нет. Он услышал крики и выбежал туда, я сказала ему не уходить, но этот проклятый богами мужчина никогда не слушает... Где твои сёстры? Финн?

"О, слава богам, ты в порядке, Каллиас!" — подумал он про себя, улучив мгновение, чтобы ощутить горечь. Затем он стряхнул это с себя.

— Солейл со своим боевым товарищем... Он не некромант, — добавил он, когда глаза его матери распахнулись, а рот был готов закричать. — Он спал, когда началось нападение. Я сам его видел. Финн сейчас ищет Джерихо и Вона.

Его мать снова выругалась, уже тише, откидываясь назад и прижимаясь спиной к стене покинутого ювелирного магазина. Она сложила руки у рта, тревожно покусывая обломанный ноготь, её перепачканные грязью щёки были такими бледными, что он почти испугался, что она упадет в обморок. Её лицо было стоическим, царственным, но её грудь вздымалась так, что это напомнило ему о приступах ужаса Джерихо, когда болезнь Вона была в самом худшем состоянии. Дрожь сотрясла её тело.

— Они все где-то там. Все они. О, боги, все они...

Каллиас сглотнул, протягивая к ней руки, но затем опустил их. Что он мог сказать, что он мог сделать, чтобы утешить её? Их семья была рассеяна. Их город горел. Он был в пижаме и чьих-то чужих ботинках, ради Анимы. Вряд ли он был столпом уверенности.

— Скажи мне, что тебе нужно, чтобы я сделал.

Адриата уставилась в стену, прижав дрожащие руки к губам, глаза затуманились от паники. Её дыхание вырывалось прерывистыми, пронзительными вздохами.

— Я не могу... я не могу сделать это снова, я не буду делать это снова...

— Мама!

Он схватил её за плечи, затем за лицо, заставляя посмотреть на него.

— Мама, мы все выберемся из этого, ты меня понимаешь? Все мы. Но мне нужно, чтобы ты сказала мне, что делать.

Её лицо сморщилось. Её руки на мгновение обхватили его запястья, как бы закрепляя себя. Она долго смотрела на него, прикусив губу.

— Твой отец, — сказала она, наконец, и он постарался не выдыхать в спешке. — Найди своего отца, потом остальных. Он ближе всех, это не займёт много времени.

— А ты?

— Дворец захвачен?

В ответ на его кивок она покачала головой, отпуская его запястья.

— Тогда я здесь в большей безопасности, чем где-либо ещё. Они ещё не проходили по этой улице.

В лучшем случае это казалось шатким заверением, но он не мог спорить.

— Я приведу папу обратно сюда, а потом найду остальных. Я обещаю, мама.

Её глаза заблестели, когда она посмотрела на него — он не мог сказать, были ли это слёзы или сомнения, которые застилали её глаза. Но она сказала:

— Я знаю, что ты это сделаешь.

Ему хотелось бы верить ей.

— Обещаю, — сказал он снова, более яростно, вкладывая в эти два слова всю убеждённость, которую он носил в своей груди.

Он отвернулся и потянулся к двери.

— Каллиас! — голос его матери дрожал, и когда он повернулся, то обнаружил, что она смотрит на него с дрожащими губами и протянутой рукой.

— Будь осторожен, — сказала она. — Возвращайся домой. Несмотря ни на что, возвращайся домой.

Его пальцы сжались вокруг рукояти кинжала, и он проглотил комок, который пытался образоваться в его горле. Всё, что он мог сделать, это кивнуть.

Затем он снова вырвался в бой.

* * *

Он нашёл своего отца в последнем месте, где можно было предположить: в нижнем городе.

Он редко отваживался заходить сюда, в основном потому, что предпочитал не подвергаться карманным кражам. В каждом городе были сомнительные уголки, и хотя в Порт-Атласе их было меньше, чем в других, он не был исключением. Именно здесь любили задерживаться те, кто занимался тёмными делами, воруя у путешественников, которые не знали ничего лучше, или у самоуверенных дворян, которые думали, что могут рискнуть зайти в здешние игорные дома и стать от этого ещё богаче.

Несмотря на то, что он не был знаком с этой частью города, найти его отца было нетрудно. Рамзес защищал вход в тупиковый переулок, оскалив зубы в диком рычании, которое слишком сильно напомнило Каллиасу Солейл, с позаимствованным мечом в руке и диким огнём в глазах. Нежить столпилась у входа в переулок — место каждого неуклюжего тела, которое Рамзес сбивал с ног, занимало другое, многоголовое существо из костей и гноя, двигающееся как единое целое. Позади Рамзеса стояло несколько детей, некоторые почти ровесники Солейл, некоторые моложе, чем была она на момент похищения, все смотрели на короля с благоговейными лицами и полными страха глазами. Некоторые плакали. Другие выкрикивали ободряющие слова. Все выглядели так, словно несколько дней не ели сытно, не говоря уже о ванне.

Каллиас обнажил свой меч и обрушился на это месиво, нанося удар за ударом, не останавливаясь, чтобы выработать стратегию, поразмыслить или даже вздохнуть. Он вонзал свой меч в грудные клетки, сокрушая их быстрым движением клинка; он отсекал шеи и ноги, отсекая головы и ступни, при каждом движении тела рассыпались по грязной улице. Не было времени остановиться и посмотреть, исправились ли они и встали ли на ноги, не было времени посмотреть, какие удары действительно повергли их — он должен был добраться до своего отца. Это была единственная мысль в его голове, все звуки заглушались, кроме рёва ветра в ушах и ощущения холода на языке.

Где-то посередине они с отцом встретились, оба с дикими глазами и тяжело дышащие. Они развернулись, встав спиной друг к другу, разделяя последних врагов между собой.

Когда он вонзил свой клинок в последнюю мясистую марионетку, погрузив его по рукоять с тошнотворным хлюпаньем, потребовалось мгновение, чтобы вытащить лезвие обратно. И когда он посмотрел вниз на этого последнего противника, он обнаружил, что лёд расползается по краям омертвевшей дыры, иней растёт из ничего на изодранном жилете, который носило мёртвое существо.

Не сейчас. Не сейчас.

Он поспешно пнул тело ногой, чтобы скрыть лёд, как раз в тот момент, когда Рамзес повернулся к нему.

— Ты вовремя, — прохрипел он, прежде чем повернулся к детям, выпрямив спину и снова приняв королевскую осанку. — Возвращайтесь к своим опекунам или убежищам, и поторопитесь. На улицах небезопасно.

Кивнув и хором пробормотав слова благодарности, дети повиновались и, протискиваясь мимо, бросали восхищенные и благодарные взгляды как Рамзесу, так и Каллиасу. Одна маленькая девочка остановилась, чтобы обнять каждого из них за ноги, и Рамзес тихо засмеялся, взъерошив её волосы, когда она бросилась убегать. Только когда они скрылись из виду, король снова съёжился, скорчив гримасу и держась за рёбра.

— Где остальные?

— Мама там, где ты её оставил. Она послала меня найти тебя, — Каллиас быстро подхватил своего отца, тихо выругавшись. — Ты ранен?

— Одна из этих проклятых тварей бросила кирпич. Сломал ребро или два.

Рамзес застонал сквозь зубы, когда они начали хромать обратно к главному району города.

— А остальные?

— Финн разыскивает Джер и Вона. Солейл... Я не знаю.

Лицо отца исказилось от ужаса, его рука сжалась на плече Каллиаса.

— Ты не знаешь, где она?

— В последний раз, когда я видел её, она была во дворце со своим боевым товарищем...

Как давно это было? Минуты? Часы?

Рамзес схватил его за рубашку так сильно, что она чуть не порвалась, заставляя остановиться и повернуться к нему лицом.

— Каллиас, эти твари пришли за ней. Никто не знает, где она?

Желудок Каллиаса сжался, когда он уловил ход мыслей своего отца.

— Её боевой товарищ не позволит им причинить ей вред.

— Её умирающий боевой товарищ, который провёл прошлую неделю на больничной койке? Я не уверен, что он будет иметь большое право голоса в этом вопросе!

Рамзес оттолкнулся от него, пошатываясь и шипя от боли, уже пытаясь снова выхватить свой меч.

— Я собираюсь найти её.

Каллиас подавил панику, наклонившись вперёд, чтобы преградить отцу путь.

— Ты не можешь драться.

— За моей дочерью там охотятся, я могу делать всё, что мне, чёрт возьми, заблагорассудится!

Рамзес попытался протиснуться мимо, но взвыл от боли, одно колено подогнулось под ним, кончик его меча царапнул по булыжникам, когда он использовал его, чтобы удержаться.

Каллиас осторожно помог ему снова встать, положив руку на затылок отца и быстро встряхнув его, чтобы привлечь его внимание.

— Папа. Ты не можешь драться.

Грудь Рамзеса вздымалась, когда он встретился взглядом с Каллиасом, пронизывающий до костей ужас в его глазах пронзил сердце Каллиаса.

— Кто-то должен найти её.

Да. Кто-то должен.

Точно так же, как кто-то сделал это раньше... пятнадцатилетний мальчик, который понял, что его младшая сестра оказалась в ловушке в горящем дворце, и, не раздумывая, бросился её спасать. Этот мальчик думал, что сможет это сделать. Он думал, что он, из всех людей на том пляже, был единственным, кто мог войти и выйти достаточно быстро, чтобы спасти ей жизнь.

Этот мальчик ошибся. Какая была надежда, что этот мужчина будет другим?

Он собрался с духом, борясь с сомнениями, с воспоминаниями, и выдержал взгляд своего отца.

— Я найду её. Я сделаю это... после того, как верну тебя маме. Она ужасно волнуется, ты же знаешь, какой она бывает.

Что-то в этом прорвалось сквозь бездумную панику в глазах Рамзеса, его плечи поникли.

— Но она в безопасности?

— Настолько в безопасности, насколько это возможно. Но ты нужен ей. Я найду Солейл... папа, — повторил он, когда взгляд Рамзеса начал блуждать, чтобы посмотреть мимо него на страдающий город. — Я найду её. Я клянусь своей жизнью.

Рамзес, наконец, прерывисто выдохнул, сдвинув свои брови.

— Я знаю, что ты сделаешь, — прохрипел он. — Я верю в тебя.

Каллиас крепко зажмурил глаза. "Боги, надеюсь, что ты прав".

ГЛАВА 69

СОРЕН

В глубине глаз Сорен пульсировала горячая и странная тьма. Голоса отражались внутри её черепа, как крики со склона горы, пробуждая синяки, о существовании которых она не знала. Всё звучало жестяным и неправильным, как будто она заткнула себе уши кусочками соломы.

Проглотив стон, она подняла голову, пытаясь сфокусировать взгляд на искажённом мире. Белое ничто содрогнулось в комнате из светлого камня с высокими потолками, колоннами, покрытыми ползучими лозами, обрамляющими то, что казалось ступенями, ведущими к алтарю из необработанного дерева, покрытому грудами костей. У основания каждой первой ступени в садовых ящиках были посажены яркие цветы и ароматные травы. В центре алтаря стояла статуя женщины, из её рук и изо рта струились потоки воды, собираясь в маленькую лужицу у её ног. Вокруг её шеи, запястий, головы обвилось большое количество ползучих лоз — петля, пара наручников, корона.

Анима. Должно быть, это тот самый храм, о котором ей рассказывал Элиас.

Храм. Это был он.

Как и предполагал Финн, она заметила Вона, ныряющего в храм, в то время как мертвецы разрывали город на части.

— Эй, некромант! — крик сорвался с её губ без раздумий, и когда Вон резко повернулся к ней лицом, глаза были широко раскрыты, а руки дрожали.

Всё стало очень тёмным.

Сорен бросили кучей у подножия лестницы, её нос был в нескольких сантиметрах от одного из садовых ящиков. И стоит перед деревянным алтарём, спорит с Воном, широко раскрыв глаза от замешательства и гнева...

— Джерихо, не надо, — слова вырывались наружу, как слизь, приторная с тяжёлым привкусом сотрясения мозга. — Отойди от него.

Джерихо явно уже прошла через Инферу, её платье было порвано и окровавлено, волосы срезаны до ключицы с одной стороны, как будто она едва избежала удара по шее. Зелёный свет окружал её голову и трясущиеся руки, кусочки зелени пробивались сквозь грязные пятна на её платье. Вон выглядел ненамного лучше, его одежда свободно висела на его некогда мускулистом теле, ключицы болезненно выступали из широких плеч, его глаза светились чистым бело-зелёным светом, зрачок и радужная оболочка исчезли, по скулам побежали трещины света, как будто магия напрягала его кожу. В воздухе почему-то пахло молодыми побегами и едким разложением, и то и другое грозило вывернуть желудок Сорен.

Когда она заговорила, они оба повернулись и посмотрели на неё — выражение лица Вона было измученным, Джерихо — поражённым.

— Солейл, — прохрипела она, торопливо спускаясь по ступенькам и прикрывая лицо ладонями. — Солейл, всё в порядке. Вон...

— Он некромант.

Боги, это должно было сломить Джерихо, но лучше сломленной, чем мёртвой. Она схватила Джерихо за плечи, чтобы удержать её на месте, глядя поверх них на Вона, который сложил руки под мышками, прижав их к бокам.

— Джерихо, это он, я видела его.

Джерихо сглотнула, мягко высвобождаясь из хватки Сорен.

— Солейл...

— Нет, нет, — задыхалась Сорен, уже слыша, как звучит отрицание, и снова протягивая руку, как будто она могла вразумить свою сестру одними руками.

Не было времени потакать слепой вере Джерихо в своего мужа.

— Джерихо, ты должна мне поверить...

— Нет, дело не в этом. Солейл, я знаю, кто он такой. Я всегда знала.

Тишина. В висках, в голове, в груди, где её сердце только что остановилось.

— Что.

Это слово было не словом, а вызовом доказать, что Сорен была так права и так ошибалась во многих вещах.

— Я всегда знала, — снова сказала Джерихо. — Даже до того, как ты умерла.

Сорен посмотрела на неё, потом на Вона. Попыталась заставить свой язык произнести эти слова, попыталась распутать свои мысли из узла, который только что завязала Джерихо, но не было никакого способа придать этому смысл.

— Ты помогаешь ему?

— Я спасаю его.

В глазах Джерихо появилась мольба — о прощении или понимании, Сорен не знала, да и не особенно заботилась. Она не дала бы ни того, ни другого.

— Без войны, без всех этих смертей его магия обращается против него. Жизни, которая сохраняется в давно умерших, недостаточно, чтобы это могло питаться. Ему нужны недавно умершие, умирающие...

— Это ты устроила пожар.

Первый вопрос из слишком многих, вертевшихся у неё на кончике языка.

— Джерихо, ты нарочно начала войну?

— Нет! Нет, это правда был Никс. Но это очень помогло ему. Незадолго до пожара он был...

Её взгляд переместился на Вона, который продолжал смотреть в пол. Какое-то призрачное воспоминание засветилось в их взглядах, призрак отчаяния и горя, тень дней, наполненных страданием.

— Он умирал. В тот вечер мы не пришли на танцы, потому что у него случился такой сильный припадок, что он не мог стоять. Но в ту ночь погибло так много людей, а потом война... Боги, это практически исцелило его. Подарок от Анимы. Как будто она услышала наши молитвы.

В ушах Сорен стоял звон, от которого она не могла избавиться, ужас медленно нарастал в её груди.

— Значит, моя смерть была подарком для тебя?

— Нет, — отрезала Джерихо, в её глазах светилось горе, которому Сорен не могла доверять. — Никогда. Но ты всё равно исчезла, и всё было разрушено, и я не собиралась обижаться на то, что из всей этой разрухи получилось что-то хорошее. Но потом король Никса умер, и королева предложила мир, и когда мама сказала, что собирается принять его... я запаниковала.

— Ты убила их, — выдохнула она. — Эскорт, который прислала Энна. Ты сказала, что они напали на вас, но они этого не сделали, не так ли? Ты убила их всех.

Взгляд Джерихо окаменел, превратившись из лепестков роз в камень, больше ни за что не извиняясь.

— Если война закончится, Вон умрёт. Я не позволила этому случиться тогда, и я не позволю этому случиться сейчас. Я думала, что если ты вернёшься туда, всё вернётся на круги своя, но потом ты начала вспоминать, и когда ты начала говорить о мире...

Боги, это было хуже, чем даже она могла придумать, хуже, чем любая история, которую ей рассказывали о безжалостности Атласа. Эти нападения, эта война... в конце концов, не порождены местью. Нет, всё это кровопролитие, все сожженные костры и заплетённые траурные косы, все пустые места за обеденными столами и переполненные барные стулья в тавернах... всё это было порождено любовью.

Хуже всего то, что она знала этот взгляд в глазах Джерихо, потому что носила его сама.

Невозможно изменить мнение человека, который так упорно борется за чужую жизнь. И если бы сейчас перед ней стоял только враг, Сорен собрала бы свои силы и покончила бы с этим быстрым ударом и злобной ухмылкой. Сорен увидела бы отчаяние под нездоровым блеском в глазах Джерихо. Сорен поняла бы, что сейчас её уже не спасти.

Но Солейл видела свою сестру. Её заботливая, глупая сестра, которая целыми днями расчесывала ей волосы и строила замки из песка, пока не приходил прилив и не смывал их. Сестра, которая брала её с собой на пляж на рассвете, чтобы поохотиться за самыми красивыми ракушками, рассказывая истории о русалках, которые отваживались выйти на пляж во время прилива, просто чтобы однажды коснуться берега, и которые оставляли эти ракушки в качестве подарков. Сестра, которая клялась, что, если Солейл поднесёт эти раковины к ушам в нужное время, когда луна полная, а океан спокоен, она услышит пение русалок.

Джерихо всегда была воплощением любви и волшебства, и её история заходила слишком далеко. И, возможно, это делало её сентиментальной дурочкой, но Солейл была обязана ей одним шансом. Один шанс сказать "Конец" и прийти в себя.

— Джерихо, — прохрипела Сорен, — наши люди умирают. Ещё больше умрёт, если ты будешь продолжать в том же духе. Ничто из этого не стоит жизни одного человека.

Вон судорожно вздохнул, и по одному этому звуку она догадалась, что всё это было не совсем его выбором. Что он сражался не ради себя самого.

Она подумала об Элиасе, стоящем на коленях за тюремной решеткой, усталые глаза которого умоляли её выслушать. Отпусти меня.

Её сердце сжалось. Она стряхнула с себя видение.

— Ты тоже давала клятвы нашему народу, — добавила она громче, резче, делая как можно больший акцент на "нашем", насколько могла. — Ты всерьёз готова их нарушить?

Джерихо даже не моргнула.

— Я могу жить без моего народа. Но не без него.

Ярость, которой не было равных, накатила подобно приливной волне, но Сорен укротила её, сохраняя голос низким и ровным. Как будто разговариваешь с раненым животным.

— А что насчёт Никса? А как насчёт вреда, который ты им причинила?

— О чём ты говоришь? Солейл, эти люди — они тебе не принадлежат! Они тебя не любят! Они украли тебя у нас! Они всё испортили.

Джерихо выплюнула это слово сквозь стиснутые зубы, пылкая ненависть вспыхнула в её глазах, как искра, брошенная на сухой хворост. Она встала и зашагала прочь, бросая слова через плечо, как стрелы, отсчитывая обиды на дрожащих пальцах:

— После того, как они убили тебя, мама развалилась на части. Папа развалился на части. Каллиас и Финн заперлись... ты знаешь, сколько времени потребовалось, чтобы заставить их покинуть свои комнаты после пожара? Знаешь ли ты, сколько времени потребовалось кому-нибудь из них, чтобы снова улыбнуться? Неважно, сколько раз я напоминала им, что я всё ещё здесь, что мы выжили, что у нас всё ещё есть семья, это не имело значения! Без Вона я была бы совсем одна.

Надрыв в голосе Джерихо резонировал по всему храму, отголоски дрожали в ушах Сорен. Цветы в садовых ящиках подпрыгнули, хаотично переплетаясь, как будто даже магия Джерихо вышла из-под контроля.

Кожа Сорен онемела. Её уши ощущались глухими. Всё казалось пустым, словно стук по фальшивой стене, словно если она постучала по своей коже, это отозвалось бы пустым эхом.

Война была не её виной, ни Энны, ни Адриаты. Всё дело рук Джерихо.

— Помоги мне, — прошептала Джерихо, её разорванная, испачканная юбка размазывала кровь и грязь по прекрасному алтарю, когда она снова опустилась на колени перед Сорен, схватив её за руки и крепко прижав их к груди. — Они сломали нас, они сломали тебя, они сломали всё. Мы твоя семья... я, Вон, мальчики. Выбери нас. Помоги мне спасти его. Мы прежде всего, помнишь?

Сорен зажмурила глаза, её руки сжались в руках сестры, любовь, которую она когда-то испытывала к своим братьям и сестре, Вону и Атласу, била гимном в её груди, раздуваясь до боли, воспоминание, которое жило в её сердце, а не в её разуме.

Эта борьба между двумя половинками её сердца никогда не будет простой, но этот выбор был.

— Я не давала этой клятвы, — сказала она. — И я не буду её выполнять.

Лицо Джерихо вытянулось. Она отпустила руки Сорен, как будто они обожгли.

— Солейл...

Звук открывающейся со скрипом двери прорвался сквозь неподвижный воздух храма подобно тарану, заставив их всех замереть на месте.

— Вон, — скомандовала Джерихо, и заплаканная принцесса в мгновение ока превратилась в безжалостную королеву.

Вон встретил её взгляд умоляющим взглядом, нежелание было ясно в каждой линии его фигуры, в каждом подергивании мышц, но Джерихо держалась твердо.

— Держи её. Я вернусь.

Сорен вскочила на ноги, когда принцесса растворилась в тени края храма, но что-то зацепилось за её лодыжки, пригвоздив её к полу. Она посмотрела вниз и обнаружила руки скелета, сжимающие её лодыжки.

Прежде чем из её горла вырвалось что-то большее, чем самый слабый крик, Вон сделал беспорядочный жест, зелёный дым закружился с кончиков его пальцев и обвился вокруг груды припасов. Кости пальцев с грохотом отделились от этой кучи и, кувыркаясь в воздухе, со щелчком встали на место вокруг её рта — намордник.

Она просунула кончики пальцев под края костей и потянула. Ничего. Ужасная сила Вона удерживала их, как будто они были покрыты сталью. Она не могла сдвинуть их, не могла сломать их, не могла предупредить того, кто шёл, что...

— Сорен?

О, боги, нет.

Почему, почему, почему он выбрал именно этот момент, чтобы быть самым глупым из них двоих? Почему он должен был так серьёзно относиться к своим клятвам? Если и было когда-нибудь место, куда ему не следовало за ней гнаться...

Сорен подавила инстинктивное желание закричать, и впервые она всерьёз помолилась Мортем. Она молилась, чтобы богиня не любила Элиаса настолько, чтобы желать ему ранней смерти. Молилась, чтобы богиня действительно любила его достаточно, чтобы заставить его развернуться и покинуть этот храм, даже мельком не взглянув на неё.

Она затаила дыхание. Отказалась звать. Потому что, если бы он услышал её, если бы он увидел её, он бы не ушёл без неё.

Удача — вот о чём она молилась.

Но Мортем не была богиней удачи. Она была богиней неизбежности, и когда Элиас переступил порог храма, хромая, окровавленный и тяжело дыша, Сорен поняла, что какой бы бог ни держал удачу в своих руках, он им не друг.

Элиас осмотрел храм, его глаза расширились, когда он нашёл её, и она поняла, что сначала он по-настоящему не воспринял кости, удерживающие её на месте, или магию, светящуюся в глазах Вона, или ужас в её глазах. Она знала, что он не осознавал, что Джерихо скрывалась в тени позади него, вооруженная артемисианским кинжалом, который она сняла с пояса Сорен, тёмное, как пустота, лезвие поглощало весь свет, прорезая завесу тени.

Она знала, потому что, увидев её, он улыбнулся. Улыбка, которая заставила её вспомнить признание, которое она прошептала Джире в ту первую ночь, когда Элиас присоединился к казармам, после того как она назвала его Элиасом Благочестивым и заслужила долгую беседу со своим начальником казармы.

"Он прекрасен", — сказала она так небрежно, как только могла, в то время как в её венах всё ещё кипела кровь от ненавидящего взгляда, который он бросил на неё. "Такой красивый, что причиняет боль".

Эта улыбка ранила сильнее, чем всё, что он когда-либо дарил ей. И он всё ещё улыбался, когда Джерихо обхватила его сзади руками, как один любовник, удивляющий другого, и вонзила лезвие глубоко ему в живот.

Из его горла вырвался звук — испуганный звук, душераздирающе невинный, сдавленная икота.

Не было слов, чтобы описать чувство, охватившее Сорен при этом звуке. Нет слов для грубого, неукротимого крика, который полностью разрушил заднюю часть её горла, бесполезно толкая барьер из костей и суставов, сомкнувшийся вокруг её рта.

Элиас не кричал, не рыдал и не рычал. Он медленно опустил взгляд, кончиками пальцев ощупывая край лезвия, его брови нахмурились, когда он обнаружил рану под ним. Как будто он был смущен этим. Как будто не мог этого почувствовать.

Нет. Нет, нет, нет, нет, нет...

Не он. Не сейчас. Только не это, чёрт возьми, только не так...

Его глаза снова встретились с её, и шок смягчился до сладости. Как извинение. Как прощание.

Нет.

Её сердце рухнуло одновременно с тем, как Элиас опустился на колени, в то же время Вон крикнул:

— Джерихо, что ты делаешь?

— Получаю то, что нам нужно, — ответила Джерихо, холоднее, чем любая никсианская метель, в которой Сорен когда-либо терялась.

Она наклонилась и выдернула лезвие из живота Элиаса, небрежно вытерла его кровь о своё платье, возвращаясь к Вону.

— Отпусти её к нему.

Вон уставился на неё с открытым ртом, цвет исчезал из его глаз, сила покидала его пальцы. Когда его руки упали, безвольные и растопыренные, как у молящегося, кости с грохотом отлетели от лодыжек и рта Сорен.

Она должна была закончить это там. Она должна была помнить о неизбежности, а не об удаче, должна была знать, что всё, что она могла сделать сейчас для Элиаса, это сдержать их последнюю клятву: убить Джерихо, как её убил Вон, или наоборот, и мчаться с Элиасом в Инферу после спасения их народа... Вместе или никак.

Но Сорен не была умной, она была напугана, и ещё до того, как кости ударились об алтарь, она побежала к своему боевому товарищу.

Она так сильно ударилась об пол, упав рядом с ним, что её колени разодрались о камень, из горла вырвались судорожные вздохи, когда она прижала его к своей груди, обхватив руками сзади и зажимая его рану своими переплетенными руками. Кровь хлынула между её пальцами, так много крови, и рык разочарования, вырвавшийся из неё, потряс их обоих. Голова Элиаса склонилась к её шее, и её сердце дрогнуло от неглубоких вздохов, которыми он дышал, от хрипа глубоко в его горле, который она всё ещё помнила с тех пор, как несколько недель назад, несколько жизней назад, когда лезвие Атласа вспороло её и разрушило всё.

Она знала, что это значит, когда люди так дышат.

— Ты просто должен был следовать за мной, не так ли, осёл? — выдавила она, сильнее надавливая на его рану, стиснув зубы, чтобы сдержать дрожь, которая пыталась сорвать её голос. — Я должна быть той, кто не делает то, что им говорят!

Усталый, едва слышный смех раздался рядом с её шеей.

— Что я могу сказать? Ты плохо влияешь, умница.

— Не смей умирать. Если ты умрёшь у меня на руках, я убью тебя.

— Сорен, — пробормотал он благоговейно, как молитву.

И это было всё.

— Я серьёзно, осёл!

Страх прорвался сквозь её защиту, трещина вклинилась между ос и ёл. Она опустила его голову к себе на колени, обхватила его лицо и заглянула ему в глаза, обнажая зубы в своём лучшем оскале, который она приберегала для тех случаев, когда ей действительно нужно было выиграть бой.

— Ты не бросишь меня вот так.

Слабая, любящая улыбка на его лице угрожала сломить её, и он, протянув руку, коснулся кончиками пальцев её бровей — раздвигая их. Разглаживая борозду между ними.

— Не смотри так обеспокоенно. У тебя появятся морщины.

Смех, вырвавшийся из её горла, звучал не столько как смех, сколько как рыдание, и она поймала его руку, крепко сжав её. Она взглядом отыскала Джерихо, которая просто смотрела, скрестив руки на груди и решительно сжав челюсти.

— Исцели его.

Не просьба.

— Нет, — сказала Джерихо. — Нет, если ты не пообещаешь позволить войне продолжаться. Это простая сделка, Солейл: ты сохраняешь своё, если я сохраняю своё.

Сорен моргнула, глядя на неё. Моргнув ещё раз, посмотрела вниз на Элиаса, который всё ещё пытался дышать, всё ещё глядел на неё. В нескольких шагах от входа в царство своей богини, а он смотрел только на неё.

— Не давай ей ни черта, — прохрипел он.

Боль сжала её грудь, и она притянула его ближе, прижимая ладони к крови, которая просто не переставала течь.

— Что я говорила о том, чтобы указывать мне, что делать...

— Я бы не изменил ни минуты, — прервал он, боль и покой затуманили его глаза, покой, который она так ненавидела, чёрт возьми, покой, который когда-либо носили только умирающие верующие.

Он сжал её руку в своей, его ладонь была липкой и горячей от лихорадки и крови.

— Ты меня слышишь? Ни одной проклятой богами минуты, которую я провёл с тобой. Даже самые надоедливые. Я всё равно умираю, и если ты уступишь ей, хоть на дюйм ради меня, я никогда тебе этого не прощу.

Боги, почему он должен был быть таким хорошим? Хуже того, почему он должен был быть прав?

Я могу жить без моего народа. Но не без него.

Элиас прежде всех.

Она подавила следующий всхлип, тошнота разжижала её кровь, пока она держала Элиаса, в то время как её разум лихорадочно искал выход из этого. Любым способом спасти его.

Это было бы так просто. Никс, Атлас, они оба уже так привыкли к войне. В любом случае, кто знает, сможет ли она вообще убедить Атлас вернуться за стол переговоров во второй раз. Никто никогда не узнает, что она сделала этот выбор, что она продала их жизни и их шанс на мир ради одного человека, что она уничтожила сотни жизней, чтобы продлить одну, самую дорогую для неё, ещё на несколько недель.

"Один человек никогда не стоит жизней сотен. Независимо от того, как сильно ты их любишь. Независимо от того, как сильно ты в них нуждаешься".

Её собственные слова, самодовольные и глупые, постучались в дверь её совести. Напомнили ей о том, как сильно она верила в них, когда высказала их, небрежная и невежественная, не зная точно, что именно она говорила.

В это было гораздо труднее поверить сейчас, когда единственный человек, от которого отказывались, был её человек.

Но это не меняло того факта, что она была права. Она не могла предпочесть его своему народу — ни одному из своих народов. Потому что это сделало бы её такой же, как Джерихо, и, возможно, она смогла бы с этим смириться, но Элиас не смог бы. Если бы она сделала этот выбор, он превыше всего, ему было бы стыдно за неё.

И этого она не сможет вынести.

— Нет, — сказала она Джерихо, зарываясь лицом в волосы Элиаса, шепча в них, как будто это могло скрыть её выбор от всего мира. Как будто это могло смягчить её сердце и не дать ему разбиться. — Я не могу.

— Джерихо, — сказал Вон, и она услышала, как его шаги эхом отдаются на ступеньках, как будто он подошел ближе. — Остановись. Исцели его. Это зашло уже достаточно далеко.

— Она передумает, — возразила Джерихо. — Поверь мне. Она сделает всё, чтобы спасти его.

— Джерихо, он всё равно умирает, это просто жестоко...

Их спор сошёл на нет, когда Элиас снова зашевелился под ней. Попытался поднять голову.

— Сорен.

Его дыхание коснулось её кудрей, согревая лицо, и она подняла голову, смаргивая слёзы, когда встретилась с его глазами.

— Спасибо. С-спасибо тебе за всё это.

— Не надо, — задыхалась она. — Не надо, осёл. С тобой всё будет хорошо. Просто... найди свой якорь.

Он уставился на неё, такой душераздирающе нежный, уголок его рта приподнялся.

— Может, ты перестанешь так на меня смотреть? — огрызнулась она, яростно вытирая горячие слёзы со своих щёк. — Я серьёзно! Найди свой якорь.

Он выдержал её взгляд. Ни разу не моргнул, даже когда его дыхание мучительно хрипело, даже когда кашель сотрясал его израненное тело, яд и рана действовали в тандеме.

— Мне шестнадцать. Зимняя Ярмарка, и я впервые влюбляюсь в тебя.

Её сердце рухнуло вниз, ломая рёбра, разрушая всё храброе и сильное внутри неё.

О, она была неправа. Так чертовски неправа. Она могла бы вынести его позор. Будь он проклят, она могла бы вытерпеть его ненависть, пока он был рядом, чтобы ненавидеть.

А вот этого... она не могла этого вынести.

— Мне семнадцать, — продолжил он, протягивая руку и вытирая её слёзы, — и мы играем в правду или вызов. Джейкоб решает быть мудаком, и вдруг я целую тебя в отсеке казармы. У тебя вкус виски, и ты обзываешь меня каждый раз, когда делаешь вдох. Я влюбляюсь в тебя во второй раз.

— Элиас.

Рыдание, мольба, ответ на вопрос, который он не задавал.

— Мне восемнадцать.

Его спина выгнулась под её руками в борьбе за свой следующий вдох, лицо исказилось от явной решимости — как будто он цеплялся только для того, чтобы просто произнести эти слова. Он застонал от боли, нащупывая её руку, сжимая так сильно, что её кости угрожали сломаться. Но он продолжал говорить и говорить, как будто он берёг эти вещи, как будто они прятались у него внутри годами.

— Мне восемнадцать, и Кайя мертва, и всё ужасно, — сказал он, отпуская её только для того, чтобы дрожащим пальцем провести по переносице её кривого носа. — Ты дразнишь меня, пока я не ломаю тебе нос. Мы дерёмся до тех пор, пока оба не устаём наносить удары, и ты смотришь на меня и говоришь: "Если ты перестанешь быть ослом, я покажу тебе, где на кухне спрятаны лучшие закуски". Я говорю: "Если ты закончила быть умницей, я в деле". Я влюбляюсь в тебя в третий раз, пока ты кидаешь печенье мне в рот. Ты заставляешь меня смеяться, хотя я никогда не думал, что буду способен на это снова.

— Не делай сейчас этого, — всхлипнула она, снова поймав его руку и прижав её к своей груди, а другой рукой смахивая слезу с его щеки. — Не смей делать это так, как будто ты прощаешься, осёл...

— Мне двадцать, и я танцую с тобой в бальном зале Атласа. У меня в кармане кольцо, которое тебе так понравилось.

Ещё один смех, тихий, задыхающийся и умирающий, и он беспомощно покачал головой, что убило её.

— Я потею, как грешник у алтаря Мортем. И всё, о чём я могу думать, это то, что я так смущающе влюблён в тебя, Сорен Андромеда Никс, и я был влюблен в течение четырёх лет, и я не знаю, как это сказать, но, боги, я собираюсь попробовать.

Полуистерический смех вырвался из её горла.

— И, конечно же, вместо этого ты выбрал сейчас, ты драматичный...

— Я собирался попросить тебя выйти за меня замуж.

Просто ещё один шёпот, просто ещё одно признание, которое мягко отразилось от стен храма. Дыхание, которое украло её дыхание прямо из груди, сломало каждое ребро, разбило вдребезги все оправдания, и "он не это имел в виду, и возьми себя в руки, Сорен", она когда-то шептала себе глубокой ночью, слушая, как он храпит на её шее, обвивая рукой её талию и пряча лицо в её волосах.

Каждое тайное желание, которое она опрометчиво швыряла к звёздам, каждое почти признание, которое вертелось у неё на языке, когда она выпивала слишком много виски, согревающего её живот, каждый раз, когда она почти хватала его за плечи и спрашивала, не поцелует ли он её уже, боги, Элиас... всё, что она похоронила в своей трусости. А теперь было слишком поздно.

— Я бы ответила "да", — прошептала она. — Не важно, как ты попросил.

Элиас не ответил. Он мог только дышать, тихие вздохи, которые становились всё реже с каждой секундой, свет в его глазах угасал так быстро, что её сердце в панике сжалось.

— Исцели его, — снова сказала она, глядя на Джерихо, прерывая их с Воном спор. — Пожалуйста. Джерихо, пожалуйста, я не могу... я не могу.

Джерихо посмотрела на неё, глаза потемнели, рот скривился в узел сожаления. Но всё же она сказала:

— Обещай, что война продолжится.

С каждым вздрагиванием груди Элиаса, с каждым шагом, который он делал от неё к своей богине, её решимость таяла. Мораль имела забавный способ исчезать, когда дело касалось любви, когда дело касалось смерти.

Элиас ненадолго закрыл глаза — не на короткий миг, а на довольно долго, что панический стон сорвался с её губ прежде, чем она смогла его остановить.

— Прекрасно! — прорычала она, выплёвывая свой грех, как вишневую косточку. — Отлично. Я-я сделаю это. Я сделаю это, всё, что ты захочешь, просто...

— Нет.

Элиас снова открыл глаза — только наполовину. И он больше не смотрел на неё... вместо этого он посмотрел на Вона.

— Если уже слишком поздно спасать твою любовь, помоги мне спасти мою. Помоги ей отпустить меня.

Паника сжала её грудь в кулак так сильно, что она почти перестала дышать.

— Элиас, не смотри на него, посмотри на меня...

Лицо Вона сморщилось.

— Элиас...

— Пожалуйста, — Элиас не отрывал взгляда, наполненного каким-то тайным смыслом, который она не могла прочесть. — Помоги мне спасти её.

Сорен положила руки ему на лицо, пытаясь вернуть его взгляд к себе.

— Элиас, что ты?..

Вон поднял руку в сторону Элиаса, сжал её в кулак и дёрнул.

Щёлк.

Звук, который эхом разнёсся по храму, по воздуху, через руки Сорен на голове Элиаса. Звук, который она почувствовала, как что-то ломается внутри Элиаса, что-то режет прямо под его кожей. Звук был таким громким, резким и ужасным, что она знала.

Ещё до того, как свет в глазах Элиаса погас, даже до того, как он обмяк в её объятиях, даже до того, как она почувствовала, как неестественно изогнулась его шея в её руках... она знала.

Она моргнула, глядя на него сверху вниз.

— Элиас.

Ничего. Его пустые глаза апатично смотрели в сторону. Струйка крови стекала по его подбородку, окрашивая шрам, который она ему оставила.

Её дыхание участилось, стало более резким, и она крепче прижала его к себе, сжимая сломанную шею — как будто, поставив позвонки обратно, можно было как-то это исправить. Её грудь сдавило, когда она ещё раз выкрикнула его имя, срываясь на сдавленный рёв:

— Нет, нет, нет, нет, нет, не смей, осёл!

Но не было ни умницы, ни смеха, ни закатывания глаз. Он не проснулся, не дышал, не вернулся к ней.

Крик Джерихо заглушил всё остальное, и Сорен взглянула вверх как раз вовремя, чтобы увидеть, как она устремилась к Вону, глаза её были дикими, грудь тяжело вздымалась, полураспущенные волосы развевались при её движении.

— Что ты наделал? Он был нашим рычагом, она собиралась…

— Джерихо, хватит! — Вон взревел — громче, чем она когда-либо слышала от него, боевой клич, который противоречил кличу его жены.

Его лицо было искажено маской горя, ярости... изнеможения.

— Достаточно.

В последовавшей тишине всё, что она могла слышать, было биение её собственного сердца, громкое и насмешливое. Всё, что она могла чувствовать, это ужасающую неподвижность в изгибе шеи Элиаса.

Это было несправедливо, что одни кости были важнее других. Это было несправедливо, что некоторые не могли исцелиться после того, как были сломаны.

Она думала, что в ней тоже может быть такая кость. Та, что сломалась вместе с шеей Элиаса, обещая бесконечную боль, неизлечимую рану.

Вон бросился вперёд и схватил Джерихо за плечи, отчаяние горело в его глазах.

— Любимая, пожалуйста, хватит. Посмотри на меня. Где это заканчивается, где мы подводим черту? В убийстве наших людей? В пытках умирающего мальчика? Это не стоило того с самого начала, и не стоит того сейчас! Отпусти меня!

Джерихо моргнула, глядя на него, как будто она была искренне сбита с толку. Её брови сошлись вместе.

— Здесь нет никакой черты. Нет ничего, чего бы я ни сделала, чтобы спасти тебя.

Муж и жена, некромант и целительница, смотрели друг на друга поверх костей, алтаря и трупа.

— Всё равно уже слишком поздно, — прохрипел Вон. — Мальчик исчез. По крайней мере, позволь ей уйти. Или ты собираешься убить и свою сестру тоже? Это та черта, которую ты чувствуешь, что готова переступить?

Джерихо сжала кулаки, начиная поворачиваться к Сорен. Затем она резко остановилась, отпрянув назад, как будто наткнулась на стену. Она повернула голову, чтобы посмотреть через плечо, её брови снова нахмурились, отстраненный взгляд затуманил её глаза, завеса тумана опустилась на сверкающую зелень.

— Что? — спросила она рассеянно.

— Я сказал, это...

Джерихо указала пальцем на своего мужа.

— Не ты.

Сорен тупо моргнула, глядя на них, притягивая Элиаса ближе, рукой рассеянно пробежавшись по его волосам. Ему нравилось, когда вокруг него суетились, когда ему было больно — он всегда притворялся, что это не так, но это было так. Однажды она принесла ему суп, когда он был болен, и он не переставал ухмыляться несколько дней после этого.

Она провела так много времени, сражаясь с ним. Столько времени боролась за то, чтобы остаться, найти это противоядие, будучи такой чертовски эгоистичной. Ей следовало потратить каждую свободную секунду на борьбу с ним, выпечку печенья и позволить ему хоть раз оставить себе носки. Она должна была отвезти его домой, когда он впервые попросил.

Он хотел жениться на ней.

— Ты не можешь быть серьёзным, — сказала Джерихо в воздух, недоверчиво глядя на Сорен. — Её?

Сорен встретилась с ней взглядом, скривив губы в ответ.

— С кем ты разговариваешь?

Джерихо не ответила, просто изучала её, наклонив голову, от чего по ней побежали мурашки, даже при таком оцепенении.

— Она не согласится. А у нас нету... ой. Будет ли она? — пауза. — Должен быть кто-то ещё. Не она... моя семья, мы не можем снова потерять её…

— С кем ты разговариваешь? — Сорен закричала так громко, что у неё самой заболела голова.

Джерихо открыла рот, затем застыла. Её глаза закатились, плечи дернулись раз, другой, как будто у неё был какой-то припадок...

Затем она стала очень, очень тихой.

Тихий смешок вырвался из её груди — более глубокий, совсем на неё не похожий, что-то, что пробрало Сорен до глубины души. Нечто, граничащее с безумием, хаосом и маниакальной энергией толпы. Джерихо опустила голову, и когда она встретилась взглядом с Сорен, её глаза заблестели золотом.

— Привет, принцесса, — промурлыкал голос, который не принадлежал Джерихо, её нежные тона были наслоены чем-то гораздо более тёмным. — Давай поговорим о деле.

Она инстинктивно сжала Элиаса.

— Что ты за проклятая богами тварь?

— Осторожно, — сказало существо внутри Джерихо, ухмыляясь её ртом, обнажая зубы, что обещало ужасные вещи, которые последуют. — Не употребляй наши имена всуе.

От адреналина каждый волосок встал дыбом, и Сорен проглотила какой-то низменный, животный ужас, который поднялся внутри неё. Эти золотые глаза смотрели на её горло с весельем, древние и жестокие, в них не было ничего доброго.

Ничего человеческого.

— Который из них ты? — прохрипела Сорен.

Элиас был мёртв. Атлас был наводнен нечестивыми существами. В этот момент идея поговорить с богом казалась смехотворно правдоподобной... хотя, возможно, это был шокирующий разговор.

— Меня зовут Тенебре, — сказало существо внутри Джерихо. — Бог Хаоса. Ты, наверное, не слышала обо мне, язычница. Прошло много времени с тех пор, как мне поклонялись.

Он был прав — она никогда не слышала о Тенебре. Но она знала, что есть пятый бог, и более того, она знала, что Элиас боялся даже говорить о нём. Как будто разговор о нём мог бы пригласить его войти.

— Я не особо религиозный человек, — прохрипела Сорен. — Переходи к делу.

Используя тело Джерихо, существо — бог — опустилось на колени рядом с ней и Элиасом, нежно проводя пальцами по спине Элиаса.

— Интересные татуировки, — сказал он, хотя рубашка Элиаса прикрывала их. — Одна из моих сестёр, Мортем всегда питала слабость к святым людям.

— Не прикасайся к нему. Просто скажи мне, чего ты хочешь.

Тенебре снова встал, сморщив нос.

— Знаешь, нетерпение — нехорошая черта для членов королевской семьи. Ладно, любимая, слушай внимательно. Ты видишь это?

Он вытянул руки Джерихо, двигаясь по медленному кругу, как будто для демонстрации, приподняв одну из её бровей.

— Так вот, Джерихо впустила меня только на данный момент... она не совсем готова пойти на постоянное соглашение, у нас есть своя сделка, которую нужно сначала завершить. Но вот в чём дело. Я ищу носителя... не для себя, ты не в моём вкусе. Но моя младшая сестра Анима... часть нашей сделки с Джерихо заключается в том, что она предоставляет ей носителя. Джерихо, конечно, предложила себя, но она не предназначена для Анимы. Оказывается, она мне больше подходит. С принцами та же история, они созданы совсем не для неё. Ты, однако... из того, что мы можем видеть, ты могла бы запросто подойти.

Сорен моргнула. Шок или не шок, это было слишком.

— Хорошо, — сказала она, зарывшись лицом в окровавленные руки, сделав несколько вдохов, которые казались слишком быстрыми, слишком пропитанными страхом. — Просыпайся, Сорен. Вставай.

— Мило, — сказал Тенебре. — Но боюсь, что это тебе сейчас не поможет, любимая.

— Ты просишь меня быть носителем. Для богини.

Тенебре вздохнул, позволяя голове Джерихо откинуться назад.

— У меня не хватает на это терпения. Ты справишься с этим, красотка.

Дернув головой и сдавленно ахнув, глаза Джерихо снова стали зелёными. Она споткнулась, и Вон поймал её, боль в его глазах была совершенно неописуемой.

— Аниме нужен носитель, — прохрипела Джерихо, как будто её голос был хриплым от чрезмерного использования. — И если ты впустишь её, она вернёт Элиаса.

Боль, воющая в груди Сорен, ненадолго притупилась.

— Что?

— Ты слышала меня.

Джерихо схватила Вона за руку, бледная и дрожащая, в её глазах горе и решимость вели собственную войну.

— Ты отдаешь Аниме своё тело, и Элиас отправляется домой.

Сорен подняла горящие глаза на двух предателей, стоящих наверху алтаря, сжигая их на костре собственного изготовления, всем сердцем желая, чтобы это стало реальностью.

— Нет. Верни его.

Это уже не просьба. Грубая команда, которая не примет ничего меньшего, чем повиновение, немедленное и тщательное. Голос генерала — голос королевы.

— Он этого не заслуживает, просто верни его.

У Джерихо хватило чёртовой наглости выглядеть печальной, надев это так же красиво, как и всё остальное, две нежные слезинки сверкали на её щеках, как бриллианты. Сорен хотела сорвать их с её лица.

— Я не могу, не сейчас. Он ушёл слишком далеко. Моя магия не может проникнуть так далеко.

Чёрт возьми. Чёрт возьми, чёрт возьми, чёрт возьми.

Колени ныли от кафельного пола, грудь онемела, руки дрожали, Сорен баюкала голову Элиаса у себя на коленях. Как бы она его ни трясла, сколько бы раз ни гладила его лоб и ни просила вернуться сюда, пока она не надрала ему задницу так, от чего он никогда не оправится, сколько бы раз она ни шептала "я люблю тебя, я люблю тебя, вернись, вернись, осёл"... он не проснулся.

Неважно, что это значило для неё, она обещала ему, что доставит его домой.

Она наклонила голову, прижимаясь губами к его холодному лбу, желая, чтобы тепло вернулось к нему — желая, чтобы он моргнул, проснулся, улыбнулся ей, назвал её легковерной за то, что она думала, что он действительно мёртв. Одна последняя попытка. Одна последняя молитва.

Но от его кожи её губы только похолодели.

— Ты сдержал свои клятвы, — прошептала она ему... Боги, мог ли её голос вообще ещё доноситься до него? — Теперь позволь мне сдержать свои.

Ей было всё равно, что он никогда не простит её. Она никогда себе не простит, если оставит его здесь, если допустит, чтобы это ужасное место стало его смертным одром, когда она ещё могла его спасти.

Она думала, что сможет вынести это — ради своих народов, своих королевств, она думала, что сможет. Но в тот момент, когда шея Элиаса хрустнула под её руками, всё изменилось.

Джерихо всё ещё ждала, когда Сорен подняла глаза, стиснув зубы так сильно, что они заболели, горе придало её костям силу.

Вдохни. Задержи дыхание. Выдохни.

Контролируй то, что ты можешь.

Она не могла изменить свои неудачи. Но она могла бы изменить это — она могла бы контролировать это.

Элиас превыше самой себя.

— Это будет больно? — спросила она.

Лицо Джерихо сморщилось, как будто ей действительно было не всё равно, и она покачала головой — открыла рот, чтобы сказать больше, но снова закрыла его.

— И она действительно может вернуть его? Не как некромантское тело, а его самого?

Джерихо снова кивнула.

— Моя магия недостаточно сильна, но её будет достаточно. Мы благополучно доставим его домой. У тебя есть моё слово... и Тенебре.

Слово Джерихо теперь ничего не стоило для неё, а слово бога и того меньше, но всё было лучше, чем это.

— Тогда сделай это. И поторопись. Я не хочу больше смотреть на твоё лицо, ты, проклятая Мортем предательница.

Джерихо спустилась с алтаря, опустив голову, её подбородок дрожал.

— Солейл, я клянусь, я не хотела этого...

— Ты не имеешь права называть меня так, — категорично сказала Сорен. — Покончим с этим.

Джерихо руками обхватила её макушку, ладонями прикрывая глаза. Внезапный ужас пронзил её, и она инстинктивно схватила Элиаса за руку.

"Подожди", — хотела сказать она. — "Подожди, я не готова, я не готова".

Она хотела попрощаться с остальными. Каллиасом и Финном, её родителям, сёстрами и Энной.

Но для её боевого товарища, для её осла, для её Элиаса...

— Ты должна сказать это вслух, — сказала Джерихо. — Ты должна добровольно впустить её.

— Я даю своё согласие, — прошептала Сорен, цепляясь за Элиаса, как будто он мог каким-то образом защитить её. Как будто даже в смерти он мог дать ей силу, придать ей мужества. — Впустить её.

Изумрудный свет вспыхнул в глазах Сорен, и это была не боль, которая затопила её тело, не агония, которая унесла в небытие всё, что она есть, всё, чем она была, всё, чем она когда-либо будет.

Вовсе не боль, а сила.

Не рюмка ароматизированного ликера, а бутылка. Не шторм, а ураган. Не магия, а божественность.

Сорен, и Солейл, и Атлас, и Никс, и война, и мир... всё это увяло, свернувшись в ничто, спящие семена, которые никогда больше не оживут, заменённые тяжестью божественной страсти. Дикостью, растущими растениями и новой жизнью там, где её раньше не было.

Она почувствовала запах лаванды и трав. Садов и куч листьев. Приправы и лекарства.

Ликующий, экстатический смех зазвучал в её голове, как птичье пение, и что-то растянулось в её сознании — долгое, неторопливое ощущение, как кошка выгибает спину, как змея разворачивается, как птица расправляет крылья.

Это началось у неё в голове. Затем спустилось ниже и дальше, распространяясь по каждой вене, каждой мышце, каждому волоску, ногтю и кости...

Реальная и не реальная. Здесь и не здесь. Живая и мёртвая.

Она не могла вспомнить своё имя.

Но мальчик в её руках, волк, верующий, благочестивый, осёл...

Он был её домом и её сердцем. В ней не было частички, которая не знала его. Нет силы в этом мире, которая могла бы сделать его чужим.

Итак, девушка, которая когда-то была Сорен, обхватила руками это божество, эту силу и потянула — игнорируя испуганный крик, вырвавшийся из её собственного рта, голосом, который едва принадлежал ей, со страхом, который ей не принадлежал. Она взяла эту силу и удерживала её, сжимала до тех пор, пока она не загорелась, пока каждый сантиметр её тела не запел от опьянения, от божественности, от славы.

Она обняла мальчика, уткнувшись лицом в его пустую грудь, вливая в него всю свою силу, отдавая ему остатки себя, отдавая ему всё, что могла...

И последнее, что она почувствовала, прежде чем то, что не было Сорен, украло всё дыхание, мысли и бытие, было то, что его шея снова срослась.

Его сердце возвращается к жизни.

ГЛАВА 70

ЭЛИАС

Смерть пахла домом. Пирожными с корицей, шампунем с розами и персиками и новой пряжа.

Сорен.

Когда тьма хлынула внутрь, забирая его нежными руками и выкрадывая всю боль... Сорен была там с ним. Прижимая его к себе. Провожая его домой.

Он не боялся, по крайней мере, когда она была у него за спиной. И когда золотой свет коснулся краёв его сознания, когда он начал вспоминать, каково это — чувствовать себя тёплым... он знал, куда направляется.

В конце концов, Мортем не забыла его.

Но как только он начал тянуться, чтобы ухватиться за этот бутон света и тепла, обещание мира, поющее над его душой... что-то схватило его за другую руку. Потянуло его назад, назад к темноте, боли и холоду, обратно к лезвиям, крови и слезам Сорен, впитывающимся в его волосы.

Нет. Он вырвался из этого, глубокая душевная тоска толкнула его вперёд, руки были протянуты навстречу приветствию его богини. Отпусти меня.

Не сейчас, Элиас Лоч. Ты ещё не закончил.

Голос, который ответил ему, не принадлежал его боевому товарищу, но он был знакомым. Серьёзный, как похороны, и мягкий, как бархат, бескомпромиссный, но всегда нежный. Голос, который он искал всю свою жизнь... голос, который, как он всегда знал, он услышит после смерти.

Но он не предполагал, что она оттолкнёт его.

Запах дома резко ударил в нос: гниющие розы и персики, пряжа, пропитанная пахнущей железом кровью. На мгновение он почувствовал запах трав, полевых цветов, свежей травы...

Солнечный огонь вспыхнул сверхновой в груди Элиаса, что-то вернулось на место в его шее, пульсация боли распространилась по душе и телу...

Холод снова пробрал его до костей. И после этого он больше ничего не осознавал.

* * *

Элиас очнулся с головной болью от Инферы и хрустом в шее, который он никак бы не смог уничтожить.

У него во рту был ужасный привкус, как будто он откусил от недоеденной туши, оставленной волком, и каждый сантиметр его тела пульсировал — не от боли, на самом деле, нет, но от ощущения, похожего на ношение пальто, которое было слишком маленьким... как будто его душа неудобно поместилась в его теле, как будто каждый сантиметр его внутренностей был обнажен. Его веки были сомкнуты так плотно, что ему потребовалось мгновение, чтобы приблизиться достаточно близко к пробуждению, чтобы открыть их, и даже тогда ему пришлось их разлепить.

Стены песочного цвета и атласно-голубые одеяла приветствовали его, острый запах трав и чистых простыней защекотал нос, заглушая запах смерти — лазарет. Он заходил сюда ненадолго, когда Каллиас устроил ему экскурсию по дворцу, но он никогда не планировал посещать его снова. И хотя это была долгожданная перемена по сравнению с подземельем, каждое движение приносило новую волну бесконечной боли, синяк на теле, который простирался от кожи до души.

Боги, что с ним случилось?

— Добро пожаловать обратно, — поприветствовал Каллиас, который сидел на табурете неподалеку и выглядел на удивление собранным.

Его волосы были мокрыми, как будто он только что принял ванну, и он был одет в тренировочные брюки и хлопчатобумажную рубашку без рукавов, которая немного вздымалась. Он был весь в ушибах, под глазом красовался синяк, а на груди и руках в нескольких местах были наложены швы, но он был жив. И трезвый, что было неожиданно.

— Всё закончилось? — спросил Элиас.

Боги, даже его голос звучал неправильно.

Каллиас кивнул, но недовольный изгиб его рта сказал Элиасу, что он не был убежден.

— Закончилось так же, как и в прошлый раз. Мы не сделали ничего особенного, они просто перестали атаковать. Развалились на части и больше не вставали. Джер, Вон и я притащили тебя и Сол... Сорен обратно сюда. Вы четверо выглядели так, словно вас вытащили из преисподней Мортем.

Это... звучало неправильно.

Он сглотнул.

— Сорен?

Не было ни одного боевого ранения без того, чтобы, проснувшись, он не услышал, как она суетиться и всё это время притворяется, что это не так. Она должна была быть здесь, настаивая, чтобы он что-нибудь съел, поправляя его простыни и говоря ему, насколько он бесполезен из-за того, что получил рану.

Если только она тоже не пострадала.

Взгляд Каллиаса заострился.

— Ты не помнишь?

Храм и кости, и его собственный нож в животе, и Вон, сжимающий его магией, дёргающий, щёлкающий...

Золотой свет и огонь.

— Я не знаю, — выдавил он.

Боги, то немногое, что, как он думал, он мог вспомнить, было похоже на лихорадочный сон, на кошмар.

— С ней всё в порядке?

— Она в порядке, — сказал Каллиас, пожимая плечами, но что-то в этом было не так.

Что-то, что казалось неопределенным или откровенно ложным.

Холодный ужас расцвел в животе Элиаса, но он подавил его. Сохранять спокойствие. Дышать. Что бы это ни было, мы это исправим. Она жива, это всё, что имеет значение.

— Похоже, ты не уверен.

— Нет, я, я просто... — Каллиас колебался. — Она не ранена, больше нет. Джер исцелила её. Но она казалась не в себе с тех пор, как вы все вернулись. Я думал, может быть, она беспокоилась о тебе, но она просто была... отстранённой. Ошеломлённой, может быть.

Что-то свернулось глубоко внутри него, узел страха, что-то, что ощущалось как воспоминание, тёмный клубок, в котором не было ничего полезного, кроме того, что что-то не так, не так, не так.

Ему нужно было подумать. Должен был вспомнить. Что-то случилось, когда он побежал искать Сорен, что-то...

Храм. Сорен, стоящая на коленях у алтаря, живая, но испуганная, что-то бледное и странное зажало ей рот.

Боль — взрывная и обжигающая, обжигающая, как огонь, даже несмотря на то, что сталь была холодной на его коже, его внутренностях, глубже...

Прощания. Он произносил свою последнюю исповедь у алтаря, который не принадлежал его богине.

Что-то проникает в него, под его плоть, обвивает холодными когтями его позвоночник. Треск, который эхом отозвался в его черепе, в виске, во всём мире.

Заставив себя подняться, он неуклюже сбросил одеяло, прикрывавшее его ноги, потирая переносицу. Пот, собравшийся на его груди и руках, остыл, когда утренний воздух устремился ему навстречу, и когда он прижал ноги к полу, крошечные уколы боли заплясали под ними. Боги, даже подошвы его ног болели.

— Дай мне увидеть её.

Если он знал Сорен, она, вероятно, просто волновалась по-своему. Что бы ни случилось в том храме, это было... плохо. Хуже, чем плохо. Но сейчас он был здесь.

— Или я всё ещё пленник?

— Нет, я урегулировал это, — сказал Каллиас, с гримасой потирая подбитый глаз. — Поскольку ты спас Финну жизнь... кстати, спасибо за это... ты волен идти домой, когда захочешь. Односторонний иммунитет. На этот раз мы не помешаем тебе пересечь границу, но, если ты попытаешься сделать это снова, твоя жизнь будет потеряна.

Дом. В конечном счете, ему будет позволено выбрать своё смертное ложе.

— Жаль. Вот и все мои планы на отпуск на пляже, — невозмутимо произнёс он, и Каллиас на самом деле фыркнул, звук, который граничил со смехом. — Спасибо.

— Меньшее, что я мог сделать, — Каллиас провёл рукой по груди, содрогаясь. — На самом деле, это самое меньшее, что я могу сделать.

Он не ошибся, и Элиас подумывал потребовать драгоценности или что-то в этом роде просто ради забавы, но отклонил эту идею. Сейчас было не время, и в любом случае это было бы не смешно, если бы Сорен не была свидетелем этого.

— Что случилось с Джерихо и Воном? — спросил он, сжимая пальцами край своей койки, вспоминая потрескавшуюся кожу Вона и испуганные глаза, безрассудные требования Джерихо и безжалостный блеск в её глазах, когда она вытирала его кровь о свои юбки.

Каллиас нахмурился на него, его чёрные глаза прищурились, почти закрылись. Он откинулся назад, чтобы изучить Элиаса на расстоянии.

— Они выздоравливают, — медленно произнёс он, как будто подозревая намерения Элиаса. — Почему тебя это волнует?

Элиас моргнул, глядя на него. Каллиас моргнул в ответ.

— Каллиас, — сказал он, — разве Сорен тебе не сказала?

Брови Каллиаса нахмурились, и он встал и отступил назад, как будто уклонялся от удара.

— Сказала мне что?

Беспокойство покалывало кончики пальцев Элиаса, и он сжал руки в кулаки. Сорен должна была сказать им. Если бы она была в порядке, если бы она не пострадала, она должна была сказать им, что за этим стоят Вон и Джерихо.

По привычке Элиас потянулся, чтобы потереть раненое плечо, затем остановился.

Перед храмом его плечо горело огнём, которого коснулась Инфера, мурашки пробегали вверх и вниз по коже, яд разъедал плоть с костей и силу с конечностей. Он умирал. По-настоящему умирал.

Теперь... теперь не было ничего.

Медленно, наполовину боясь, что иллюзия разрушится, как только он зайдёт слишком далеко, он провёл пальцами по своей коже — своей совершенно неповрежденной коже. Там, где когда-то в его руке не было ничего, кроме гнили, дыры, гноящейся смертью и разложением... его плечо снова было целым. Единственным напоминанием о том, что это когда-либо существовало, был узел шрамов, звезда из тёмных вен, неровно торчащих наружу... шрамы, которые почти напоминали колючие кусты ежевики.

Температуры нет. Никакой инфекции. И когда он сжал пальцы в кулак, когда он поднял руку вверх.

Никакой боли. Никакой слабости.

Исцелён.

Он был исцелён.

Дыхание со свистом вырвалось из его лёгких быстрее, чем от удара в живот, и он привалился спиной к стене за койкой, проводя пальцем по приподнятой ткани, по узлу на плече. Кожу даже не покалывало, когда он прикоснулся к ней.

Это должно было обрадовать его — это должно было быть чудом. Он должен был упасть на колени и молиться до тех пор, пока не потеряет голос.

Вместо этого ужасное чувство обвилось вокруг его живота, как сеть с зубцами. Каждый инстинкт стоял по стойке смирно, понимая в глубине души, что что-то было не так, не так, не так.

Чудеса не приходят бесплатно, не в этот день и век. И для одного такого масштаба... цена, которую, должно быть, пришлось заплатить...

— Отведи меня к Сорен, — прохрипел он. — Сейчас.

* * *

Дворец был разрушен.

В коврах прятались обломки костей, стены были окрашены кровью, а в глазах каждого дворцового работника отражалась пустота. Но у него не было времени, чтобы замедлиться и осознать всё это — не тогда, когда рок мчался за ним по пятам, а страх цеплялся за его спину, как тень гильотины, нависшей над его головой.

Случилось что-то ужасное, но, боги, он не знал, что именно.

Поэтому, когда они с Каллиасом вошли в столовую брата и обнаружили, что Сорен смеётся с Джерихо и Воном... его пятки зацепились за пол.

Он крепко держался за дверной косяк одной рукой, поддерживая себя, пока изучал её, ища какие-либо признаки травмы или магии, пытаясь понять, почему она сидит с ними после всего, что раскрылось в храме.

— Сорен?

Джерихо и Вон посмотрели на него первыми — Вон с виноватым видом, который быстро превратился в улыбку, спокойную и нормальную. Но Элиас видел сломленные глаза только у замученных людей.

Джерихо, однако, встретила его улыбкой, которая казалась слишком совершенной, чтобы быть настоящей.

— Нам было интересно, когда ты встанешь, — сказала она, но "радость" не должна была звучать так напряженно.

— Отправляйся в Инферу и догнивай, — прохрипел он в ответ, и её улыбка погасла. — Что ты с ней сделала?

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказала Джерихо, красиво выговаривая слова, но её глаза стали холодными, как у гадюки.

Он думал, что Финн — это змея, которая прокусит его ботинок. Он должен был обратить более пристальное внимание на ту, у которой более красивая чешуя.

Сорен вообще не подняла глаз, и выражение её лица послало волну напряжения по всему его телу. Он уже видел этот потерянный взгляд раньше; это неверие преследовало её после припадка на балу, когда она забыла его имя и своё собственное.

— Сорен, — повторил он громче.

— Солейл, — произнесла после него Джерихо, и, наконец, веки его боевого товарища приоткрылись — не настолько, чтобы он мог увидеть больше, чем самую слабую белую щелочку.

Она вроде как улыбнулась, едва повернув голову в его сторону. Как будто она пряталась.

Она, конечно, хорошо выглядела. На ней не было ни царапины, ни синяка, а её щёки были такого же нежно-розового цвета, как и её платье. Шифоновые юбки мягко колыхались на ветру из открытого окна — Сорен обычно не выбирала такого, но и не было чем-то совершенно невозможным. Её волосы были чистыми и собраны в хвост — обычно она не носила их так, если только у неё не было травмы головы, из-за которой было слишком больно заплетать косы, но на её голове не было ни следа.

Достаточно, чтобы каждая бороздка в его позвоночнике напряглась.

Хуже того, в её улыбке была странность, неуверенность, которую он никогда не видел... почти застенчивость. И в том, как она держалась, тоже были все мягкие грани, её плечи были согнуты, руки оборонительно выставлены перед собой.

— Не собираешься здороваться, умница? — спросил он с улыбкой, которая, казалось, тоже не подходила для его лица.

Ужас корчился и бушевал внутри него, отчаянно ожидая за это "осла", насмешливой ухмылки, эха, которое скажет ему, что с ней всё в порядке.

Её лоб наморщился, и она слегка вздрогнула — как будто он задел её чувства, если это вообще было возможно.

— Это не очень любезно, — сказала она с лёгким, мелодичным смехом, который звучал абсолютно не так, как у Сорен.

Когда она, наконец, открыла глаза, всё ещё улыбаясь, зелёный мерцал золотом.

Желудок Элиаса опустился к его ногам. Через них. Вплоть до скальной породы под дворцом.

Голос жрицы Кенны вернулся к нему, стишок, произнесённый шёпотом в тени штормовой ночи: "Если ты встретишь человека с золотыми глазами, преклони колено и поклонись. Перед тобой не человек, сынок — сейчас с тобой говорит бог".

Нет.

— Если ты позволишь Аниме завладеть твоим телом, Элиас отправится домой, — услышал он; в месте, недоступном для него, в месте, которое он оставил позади.

— Ты сдержал свои клятвы, — прошептала Сорен ему на ухо. — А теперь позволь мне сдержать свои.

— Сорен, — выдохнул он. — Сорен, скажи мне, что ты не... Давай, умница, скажи мне, что ты этого не сделала.

Сорен — не Сорен — снова улыбнулась ему, это маленькое, мягкое создание, в котором вообще не было ничего от неё. И на этот раз, когда она моргнула, золото осталось. Неестественная, ужасающая... божественная.

— Ладно, правда, хватит, — засмеялась она, поднимаясь с безупречной грацией, без сутулости в спине, без развязности в походке.

Она пересекла комнату, как балерина, похлопывая его по некогда раненому плечу с нежностью, которая выдавала её.

— Что я сделала, чтобы заслужить такое обзывательство?

Расстройство лишило его ноги всякой чувствительности, и это было всё, что он мог сделать, чтобы держаться на ногах. Всё, что он мог сделать, это остаться стоять и глядеть на эту женщину, эту незнакомку, это существо в теле его боевого товарища.

Были истории — старше его, старше жриц, старше королевств — которые рассказывали о временах, когда боги ходили по земле.

Известно, что Темпест, Aнима и Oкассио принимали носителей. Даже Тенебре принимал его один или два раза, хотя легенд об этом беззаботном боге было немного. Даже самые смелые из жриц боялись шептать его имя, и никакие мольбы со стороны Элиаса не убедили их сказать гораздо больше того, что он уже успел прочитать.

— Тенебре — амбициозный, безжалостный бог, — говорили они. — Даже его брат и сёстры отвернулись от него. Не говори о нём в своих молитвах, Элиас. Это только разозлит Мортем.

Да, существовали легенды о людях, одарённых чем-то, что не связано со смертью. О людях, рождённых с силой, способной нести тяжесть божественности на своих костях. Некоторые были обнаружены рано и выращены для жертвоприношений, а были и такие, кто искал богов и продавал себя в обмен на чудеса. Но боги не будоражили так веками. Некоторые даже начали шептаться, что они мертвы.

Ходили слухи, что семья Атлас была благословлена Анимой. Не только красотой, но и долгой жизнью, силой... и, возможно, чем-то большим.

Элиас посмотрел в эти золотые глаза и не увидел в них ничего от Сорен.

Не было никакого божества-победителя. Даже для его упрямого, умницы боевого товарища.

Но, боги, он должен был попытаться. Он должен был надеяться.

Он сглотнул. Трудно. Сопротивлялся всякому горю, всем колебаниям, всей боли. "Мортем, дай мне сил. Дай мне проницательности".

— Сорен, — прошептал он. — Дай мне что-нибудь. Только одно, чтобы сказать мне, что ты там.

— Элиас? — потребовал Каллиас у него за спиной, предостерегающе понизив голос до рычания.

Элиас проигнорировал его, вглядываясь в лицо перед собой, отчаянно выискивая что-нибудь от женщины, которую он знал и любил.

Она должна была быть там. Она должна была быть. Если бы кто-нибудь мог устоять под душой богини... если бы кто-нибудь мог сражаться...

Она наклонила голову, изучая его, как будто он был особенно интересным насекомым. Она рассмеялась чуть резче, но в её глазах появилось раздражение.

— В твоих словах нет смысла. Всё в порядке?

— Назови моё имя, — сказал он.

— Элиас.

— Нет, не это.

Он подошёл так близко, что почувствовал запах цветов в её дыхании, мог видеть оттенки золота в её глазах. Он надеялся, что она почувствовала запах смерти на его лице.

— Попробуй ещё раз.

Она посмотрела на Джерихо так, словно искала ответ, и это было всё, что Элиас должен был увидеть.

Горе придёт позже. Гнев придет позже. Все тёмные и ужасные вещи, постоянно запутывающиеся между его рёбрами, придут позже.

Однажды он рассказал Сорен историю о душах без покоя. Как они скитались по потустороннему миру со спинами, согнутыми от бремени, которое несли, в одежде, разорванной ветрами, как когтями, когда они молили Мортем о приюте.

Но они ничего не найдут. Ни мира, ни покоя — пока их смерти не будут отомщены.

Он многим обязан Сорен... покой её душе. Если это было всё, что он мог дать ей сейчас, он не подведёт её.

Он выдержал взгляд богини. Протянул руку и обхватил её лицо руками. Бросил последний взгляд на своего боевого товарища, запомнил её — россыпи веснушек, кривой изгиб носа, шрамы, которые украшали её во всей её безрассудной красе.

"Я собирался попросить тебя выйти за меня замуж", — сказал он ей. Последний секрет, который он хранил, о котором она не знала, последнее, что он мог ей дать.

"Я бы сказала "да"", — она зарыдала, прижимаясь к нему, её слезы смывали кровь с его лица.

— Мне жаль, — тихо сказал он. — Сорен, мне жаль. Прости меня.

Затем он обхватил руками её горло.

ГЛАВА 71

ФИНН

Сорок две минуты.

Вот как долго Каллиас мог разглагольствовать без пауз.

Финн молчал, пока его старший брат расхаживал перед камерой Элиаса, куда его бесцеремонно бросили после того, как он попытался лишить Солейл жизни. Каллиас кричал до хрипоты от сухой ярости, что-то вроде того "насколько ты безумен", и "о чём в глубине души ты думал", и "ты мог бы убить её, ты, вероломный ублюдок!"

Вероятно, ему тоже следовало кричать — в конце концов, Элиас сошёл с ума и пытался убить его сестру. Вместо этого он прислонился к стене, ковыряя грязь под ногтями одним из чёрных кинжалов, которые он нашёл брошенными на полу храма Анимы, в то время как Каллиас бушевал, а Элиас уставился в пол.

К тому времени, как он добрался до храма после окончания битвы, прихрамывая на свою едва зажившую ногу и пытаясь не паниковать из-за того, что его видения внезапно прекратились, Элиас был без сознания, а Солейл казалась дезориентированной, её глаза закатились, как будто она не могла их контролировать. Каллиас и Вон подняли Элиаса, а Джерихо обняла Солейл за плечи, чтобы поддержать её, когда они выходили.

Один из кинжалов был покрыт кровью. Рубашка Элиаса была порвана и пропитана алым на животе, под ней не было раны. И когда Финн схватил Солейл за лицо и повернул её к себе, её глаза блеснули золотом в свете факелов.

Точно так же, как в его видениях.

Он не знал, что это значит, но готов поставить каждую монету в своей казне на то, что Элиас знал. И поэтому он стоял тут. И он слушал. И он ждал.

И когда Каллиас сделал паузу в своих угрозах повесить Элиаса и скормить его тело акулам, его грудь тяжело вздымалась, губа была обкусана до крови, Финн поднял глаза и встретился взглядом с Элиасом.

Страх не был той эмоцией, которой предавался Финн. Напуганным человеком легко манипулировать, и он предпочитал сам запугивать. Но взгляд Элиаса вселил в него такой ужас, что ему захотелось повернуться и бежать.

— Ты видел сквозь это, не так ли? — прохрипел Элиас. — Ты видел её глаза.

Финн выдержал его взгляд, сжимая челюсти, пробуя слова на вкус, прежде чем выплюнуть их.

— Солейл мертва, не так ли?

Он уже видел это, и не в видениях. Когда он попытался поговорить с ней после её возвращения, когда он попытался вытянуть из неё правду о том, что произошло, она солгала — и не так, как Солейл, с бахвальством, достойным опытного игрока в карты. Она избегала его взгляда, смеялась слишком много, слишком нервно и меняла тему, пока он не перестал спрашивать.

Он не знал, кто скрывался за этими глазами, похожими на монетки, но это была не его сестра.

Он добрался туда слишком поздно.

— Что? Что ты имеешь в виду, она умерла? — рявкнул Каллиас, его ботинки завизжали, когда он внезапно остановился.

Он резко повернул голову и пригвоздил Финна к месту таким суровым взглядом, что он чуть не сделал шаг назад.

— Она в порядке. Я имею в виду, почти была, так как Эли решил попытаться задушить её…

— Это не она, — голос Элиаса был тусклым, как речной камень, его глаза расфокусированы, устремлены на что-то, что мог видеть только он.

Его ноготь беспорядочно постукивал по одной из решёток камеры, из уголка его рта всё ещё капала кровь от того, что Каллиас вырубил его. В его взгляде не было ни горя, ни гнева, только глубокая, бесконечная пустота, от которой по шее Финна пробежала дрожь. Человек, которому нечего терять, был не из тех, с кем он связывался.

— Джерихо обманула её. Пообещала ей мою жизнь, если она отдаст себя Аниме. Теперь у них обоих есть то, что они хотят... Джерихо получит свою войну, а Анима получит тело.

— Анима? Богиня? Элиас, я не знаю, что ты принимал из-за этого плеча, но это абсурд, — усмехнулся Каллиас. — И Джерихо не имеет к этому никакого отношения, зачем ей?..

— Вон — некромант, — вместе сказали Финн и Элиас, из-за чего Каллиас посмотрел на Финна с ужасом, а Элиас в шоке.

— Ты знал? — спросил Элиас.

Финн пожал плечами, отводя взгляд.

— Не раньше, чем после битвы. Было нетрудно собрать воедино то, что произошло, когда я увидел кости, кровь... насколько сильнее выглядел Вон.

Жаль, что он, чёрт возьми, опоздал.

Взгляд Каллиаса метался между ним и Элиасом, боль и недоверие боролись на его лице, его рука сжималась и разжималась вокруг рукояти меча.

— Объясни. Всё это. Сейчас.

Элиас так и сделал, сплетя историю настолько тревожную, что даже Финн подумал, что он, возможно, болен. Горе начало дёргать его за ниточки, напоминая ему, как легко он распутывал раньше, напоминая ему, как легко это можно было сделать снова.

Он стряхнул это с себя. Тогда он был мальчиком, мальчиком, у которого не было ничего острого, чем можно было бы владеть. Теперь всё было по-другому. Теперь он был опасен.

— Анима не так хороша в иллюзиях, как Оккассио, но любой бог может скрыть цвет своих глаз. Я могу видеть сквозь них из-за своих татуировок, — сказал Элиас. — Не знаю, почему ты можешь, Финн.

— Я талантлив, — сказал он.

Они не смеялись. В любом случае, это было не смешно.

— С Анимой в голове Сорен она побудит их прекратить мирные переговоры, — сказал Элиас. — И пока продолжается война, Вон будет жить.

— А Солейл? — Каллиас поперхнулся. — Как нам вернуть её?

Элиас не смотрел на Каллиаса. Он посмотрел на Финна, на его лице была неизмеримая боль. Невыносимая. Передавая через молчание то, что он не мог сказать словами.

— Её не вернуть, — пробормотал Финн. — Там сейчас только Анима... Вот почему ты пытался убить её.

Элиас кивнул, прислонившись лбом к решетке камеры и закрыв глаза.

— Есть миллион причин, по которым боги могли бы принимать носителей, но, если Джерихо общается с Тенебре, в этом нет ничего доброго. Я недостаточно знаю о нём, чтобы иметь хоть какое-то представление о том, почему он и Анима были в сговоре или чего они добиваются. Всё, что я знаю, это то, что, если боги решили снова ходить среди нас, грядёт что-то большое. Что-то ужасное. И мы не хотим вдобавок к этому вести войну.

Каллиас провёл руками по бороде, изучая свои ноги, как будто ответы на все вопросы были написаны на шнурках его ботинок. Затем, даже не попрощавшись, он повернулся и вышел за дверь.

— Куда ты идёшь? — окликнул Финн.

— Поговорить с мамой. Сказать ей, кого ей действительно нужно арестовать.

— Подожди, — сказал Элиас, и Каллиас повернулся, чтобы посмотреть на него. — Есть кое-что, что ты должен сделать в первую очередь.

ГЛАВА 72

КАЛЛИАС

Все сошли с ума, и Каллиас был слишком трезв, чтобы справиться с этим. Но он не мог это пропить — не стал бы. Не теперь, когда он знал.

Он плыл по коридорам в оцепенении, затылок горел, эмоции поднимались и опадали, как штормовой прилив, гнев и неверие, горе и ужас сливались в водовороте, который угрожал утопить его.

Джерихо и Вон. Боги, не было возможности разобраться в этом, угла, который заставил бы казаться это правильным, ничего, что облегчило бы боль от того, что его сестра и шурин предали их всех.

Хуже всего, однако, было то, что крошечная часть его была самодовольной. Крошечная часть его, которая была так чертовски довольна собой за то, что оказалась права насчёт Джерихо, что это почти отвело острие ножа в его спине.

Его мать сидела в своём кабинете, который не тронула неуклюжая армия трупов. На ней были простые брюки и тёмно-серый топ, она глазами прочёсывала отчёты, не читая их, морщины у рта казались глубже, чем днём ранее. Но трясущаяся, испуганная мать, которую он нашёл в ювелирном магазине, исчезла — осталась только стоическая королева.

Он сглотнул. Собрался с духом. Потёр повязку на задней части шеи, где он был настолько безумен, что позволил Элиасу вырезать символ на своей коже — то, что, как он утверждал, поможет Каллиасу видеть сквозь иллюзии Анимы, хотя ему ещё предстояло это проверить. Он легонько постучал в дверной косяк, и, хотя его мать не подняла головы, напряжение в её плечах дало ему понять, что она его услышала.

— Можно мне сесть? — спросил он.

Адриата просто указала на место перед собой, что Каллиас воспринял как "да". Он сел, стараясь не морщиться от боли, которую вызвало это движение.

Адриата подняла взгляд от своих бумаг, тревога осветила её глаза ярче, чем он видел за последнее время.

— С тобой всё в порядке?

— Насколько это возможно, — пробормотал он, сопротивляясь желанию прикрыть от неё свой подбитый глаз. — А с тобой?

Адриата покачала головой, снова опуская взгляд на лежащие перед ней бумаги.

— Следовало догадаться. Я никогда не должна была пытаться снова. Но, по крайней мере, Солейл видит их такими, какие они есть сейчас. Мы можем двигаться дальше.

Каллиас сглотнул ком в горле. Пытался унять дрожь в руках.

Часть с богиней... это было на потом, если вообще когда-нибудь. Он и сам всё ещё не совсем в это верил. Но Джерихо и Вон...

— Мама, это не они. Это не Никс напал на нас.

Она пренебрежительно махнула рукой, пробормотав что-то себе под нос, прежде чем сказала:

— Я знаю, что это был не мальчик Солейл. Тебе не обязательно продолжать настаивать на этом.

— Нет, не только он. Мама, это Вон.

Она фыркнула, даже не потрудившись поднять глаза, перевернув бумагу, которую изучала.

— Любимый, я не в настроении для шуток.

— Это не шутка. Элиас видел его, мама, и Финн тоже, и... я им верю. Я верю ему.

Каким-то образом за эти недели... даже несмотря на то, что многое было ложью, он привык полагаться на Элиаса. Почти начал видеть в нём друга. И хотя он больше не доверял этому парню, он доверял его любви к Солейл.

Он не лгал об этом. Каким бы безумным это ни казалось, Элиас видел, как Вон занимается некромантией... и видел, как Джерихо тоже вовлечена в это.

Каллиас продолжил, рассказывая ей историю, которую рассказал ему Элиас, не упуская никаких деталей, кроме тех, которые касались Анимы. Когда он закончил, его мать, наконец, в кои-то веки уделила ему всё своё внимание — её глаза остановились на его лице, внимательно изучая его.

Затем она сказала:

— Я позову целителя.

— Что?

Он встал, сделав шаг назад, когда она потянулась к его руке.

— Очевидно, кто-то недостаточно хорошо с тобой обращался, — сказала Адриата, вставая и следуя за ним, с беспокойством в глазах — но не за своё королевство. За него; за его здравомыслие.

Он стиснул зубы.

— Мама, я не больной. Ты меня не слушаешь? Этот человек пользуется моим доверием, и он…

— Каллиас, сядь, — приказала его мать, перебивая его.

В очередной раз игнорируя его мнение, его знания, в пользу её собственного.

Его колени жаждали повиноваться. Согнуться. Склониться перед властью в её голосе. Но вместо этого он выпрямился. Схватился за спинку стула. Поднял подбородок и встретился с ней взглядом. Не как принц. Не как сын.

Как король.

— Ты меня не слушаешь, — огрызнулся он. — У нас есть агенты в замке, которые манипулировали вами, заставляя вести войну, которую нам не нужно было вести в течение десяти лет. Десять лет страданий нашего народа, страданий их народа, и ради чего? Восемь лет назад у нас мог быть мир, а Джерихо убила двадцать человек, чтобы уничтожить этот шанс. Сейчас у нас мог бы быть мир, а Джерихо снова его разрушила. Нам нужно взять Вона под стражу, допросить Джерихо и заключить мир с Никсом сейчас, пока всё не стало ещё хуже!

Адриата опустила руки.

— Ты действительно веришь в эту чушь, которой тебя пичкает никсианский мальчик.

— Это не чушь. Я тесно сотрудничал с ним в течение последних нескольких недель, и хотя он лгал, чтобы защитить себя, он никогда не лгал ни о чём другом. Я верю, что он хороший человек, честный, и я верю тому, что он говорит, что видел. И даже если бы я этого не делал, мы должны проследить за этим, нам нужно...

— Я не допущу, чтобы никсианец говорил мне, что я должна делать, — отрезала Адриата. — Даже если его слова исходят от моего сына. Ты всерьёз полагаешь, что твоя сестра имеет к этому какое-то отношение? Каллиас, она едва может поднять меч. Иди, приляг и перестань тратить моё время понапрасну, а пока ты отдыхаешь, начни изучать те книги, которые я принесла тебе в комнату. До приезда Артема осталось всего две недели, и это ничего не меняет.

Её слова забрали весь воздух из его лёгких, отозвавшись болью в животе, как удар под рёбра.

Она ему не поверила. Хуже того, даже после всего этого... она всё ещё собиралась продать его.

Он уставился на свои руки — руки, которые никогда не держали корону, но держали руки своего народа. Держали меч, защищая их. Держали молотки, чтобы восстановить их дома, держали детей, жаждущих рассказать ему о своих новейших играх, держали доску для серфинга, край парусной лодки и весло для каноэ.

Как принц, он не мог спасти их.

Но, может быть, он мог бы стать чем-то новым.

— Мне нужно отречься от престола, — прошептал он.

— Говори громче, Кэл, — вздохнула Адриата, потирая висок и опускаясь обратно на своё место. — Мой слух уже не такой, как раньше.

— Я сказал, — рявкнул он так громко, что сам чуть не испугался, — я отрекаюсь от своего титула Первого Принца.

Глаза его матери метнулись к нему.

— Что?

Отлично. Значит, ему придётся сделать это официально.

— Я, Каллиас Александрос Атлас, настоящим отрекаюсь от своего титула Первого Принца, — объявил Каллиас, и в тот момент, когда он это сделал, груз всех его двадцати пяти лет спал с его плеч.

— Каллиас, — задохнулась его мать, но он ещё не закончил.

— Я передаю титул моему брату, принцу Финнику Аврелию Атласу, и...

— Каллиас, остановись...

— И передаю ему все обязанности и привилегии, связанные с этой должностью, без всякой злой воли. Пусть он служит своему королевству с достоинством и гордостью.

Маловероятно, учитывая, что это был Финн. Он выполнял службу с сарказмом и неподходящими шутками.

И он возненавидит Каллиаса за то, что тот вынудил его к этому. Но Каллиасу надоело служить прихотям других людей.

Адриата уставилась на него, ярость и ужас по очереди темнели в её глазах, а за ними — разбитое сердце.

— Каллиас, это... ты устал, любимый, ты не обязан этого делать, просто... просто отдохни, и мы поговорим...

— Я не знаю, почему ты не любишь меня так, как других, — перебил он, и в его голосе появилась хрипотца. — Я не знаю, в чём я тебя подвёл, что заставило тебя так сильно хотеть избавиться от меня. Но я слишком долго молчал. Я слишком долго был идеальным сыном, и с меня хватит. Ты не великая королева. Ты великий поджигатель войны. Ты думала, война вернёт её обратно? Ты думала, что это каким-то образом исцелит тебя? Этого не произошло. Это только превратило твой народ во вдов и вдовцов, сирот и детей-солдат. А Солейл даже не была мертва! Она была там всё это время, и если бы не Джерихо, мы могли бы узнать об этом вовремя, чтобы спасти её. Даже сейчас ты не хочешь слушать. Что-то не так в Атласе, мама, но это не я. Это ты.

Каждый раз, когда Каллиас Атлас открывал рот, чтобы высказать свою правду, он всё ломал. Иногда безвозвратно. И он знал, глядя в полные слёз глаза своей матери, что это был один из тех случаев. Но, возможно, это было что-то, что нужно было сломать.

— Каллиас... я не хочу... Я не хотела, чтобы ты чувствовал, будто я хочу, чтобы ты ушёл, этого никогда не было... — Адриата сделала глубокий, прерывистый вдох. — Мне жаль. Но...

— Я знаю, — мягко перебил Каллиас. — Но это ничего не исправит.

Ничто не исправит. Пока его мать не смирится с тем, чем она пожертвовала в своём стремлении отомстить. До тех пор, пока она не найдёт в своём сердце желание простить его за то, что он не был подходящим сыном, сыном, который мог бы спасти её дочь от пламени, поглотившего их дом.

У Адриаты, казалось, не было ответа на это, а Каллиасу больше нечего было сказать.

Хорошо. И ещё кое-что.

— Если ты не поступишься своей гордостью, чтобы защитить Атлас, — сказал Каллиас, — если ты не спасёшь наших людей... тогда это сделаю я.

Он ушёл, чувствуя себя легче, чем когда-либо за последние годы, даже когда затуманенные шоком глаза его матери провожали его до двери.

Всю свою жизнь он смотрел на трон, ожидая, когда ему наденут кольцо на палец. Всю свою жизнь он боролся, никогда не отдыхал, всегда должен был быть лучше. Всегда нужно быть совершенным. Первый Принц Атласа.

Но он больше не был принцем. Уже больше не ничто.

Поэтому он взял на себя всю ответственность, весь страх, весь гнев, горечь и горе...

И он отпустил это.

* * *

— Каллиас!

Голос Финна преследовал его, когда он шёл по коридору, его плечи были расправлены, не осталось веса, который прогибал их в вечном поклоне. Он всегда думал, что корона станет его спасением. Он никогда не понимал, что на самом деле она была его клеткой.

— Кэл!

Финн выругался себе под нос, когда догнал его, тяжело дыша, схватил за плечо и развернул к себе. Второй Принц — нет, теперь Первый Принц — посмотрел на него с чем-то похожим на предательство, с чем-то похожим на боль.

— Что, по-твоему, ты творишь?

— Я спасаю своё королевство, — ответил Каллиас, протискиваясь мимо него, направляясь обратно к камере Элиаса. — Чего бы это ни стоило.

— И какая часть этого означает, что ты отказываешься от своей проклятой богами короны, а?

Что-то дрогнуло в голосе Финна, когда он погнался за ним. Каллиас подумал, что это мог быть страх.

— Каллиас, ты понятия не имеешь, что ты только что сделал, ты понятия не имеешь, что со мной случится...

— Ну, для начала, ты больше не сможешь играть в азартные игры.

Это заставило Финна остановиться — по крайней мере, на мгновение. Затем он снова ускорил шаг.

— Ты знал?

— Элиас донёс на тебя. Знаешь, это плохая привычка.

— Как и алкоголизм.

— Справедливое замечание.

— Почему ты не сказал мне, что они одобрили соглашение?

Финн застонал, запустив руки в волосы, ускоряя шаг. Он оказался перед Каллиасом, не давая ему продвинуться дальше, и уставился на него, боль в его глазах была такой, что Каллиас не мог припомнить, что видел в нём... по крайней мере, долгое время. С тех пор, как им было десять и пятнадцать, они горевали каждый по-своему, не в силах смотреть друг на друга слишком долго без напоминания об их потере.

— Неудивительно, что ты был таким несчастным на прошлой неделе, боги, я... Кэл, ты должен был сказать мне...

— Ты ничего не смог бы сделать, — мягко сказал Каллиас, но Финн усмехнулся.

— Я мог бы помочь тебе, — сказал он в отчаянии. — Боги, Кэл, ты мог бы хотя бы поговорить со мной! Тебе не кажется, что я заслужил знать, что мой брат бросает меня? Ты хотя бы думал о том, что это сделает со мной? Ты мой единственный, проклятый богами друг, идиот!

Сердце Каллиаса разорвалось надвое.

— Финн, ты меня ненавидишь.

— Кто тебе это сказал?

— Никто не говорил! Я обещал тебе, что вытащу её, и я этого не сделал, я... я подвёл тебя. Я потерпел неудачу как принц... и как твой брат. Особенно в последние несколько лет.

Я подвёл всех вас.

Финн моргнул, глядя на него, его рот открывался и закрывался, как у рыбы, умирающей на причале.

— Кэл, есть много вещей, в которых ты потерпел неудачу. Быть моим старшим братом никогда не было одной из них.

Слёзы навернулись на глаза Каллиаса.

— Финн...

— Нет, послушай меня, ты, осёл.

Финн схватил его за плечи, глядя ему в глаза — там блестели его собственные слёзы, зрелище, которое в равной степени удивило и напугало Каллиаса.

— Послушай меня. Ты не самый умный из нас, и ты не самый сильный из нас, и боги знают, что ты не самый красивый из нас...

— Это к чему-то приведёт?

— Но ты лучший из нас. Определённо лучший из нас. Это даже не точное описание. И ты не всегда всё делал правильно, но ты всегда поступал правильно со мной. И я иногда ненавижу тебя, но я всегда люблю тебя. Мы прежде всего.

И тогда-то слёзы Каллиаса полились не на шутку, и он на мгновение сжал плечи Финна, прежде чем заключил его в крепкие объятия.

— Мы прежде всего.

Теперь это казалось испорченным, зная, что Джерихо использовала этот девиз для оправдания. Но он по-прежнему имел это в виду — и всегда будет.

— Итак, — Финн прочистил горло. — Что теперь?

— Теперь мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня, — сказал Каллиас. — Мне нужно, чтобы ты остался здесь и присмотрел за Джерихо и Со... и Анимой. Мне нужно, чтобы ты убедился, что они больше не причинят вреда, пока меня не будет.

Финн отстранился, его глаза заострились.

— Пока тебя не будет.

Каллиас выдержал его взгляд.

— Я собираюсь в Никс. Сообщу им, что Атлас был обманом втянут в эскалацию войны. Может быть, я смогу уберечь от падения Инферы на головы наших людей. И я забираю Элиаса с собой. Если кто-то и сможет узнать, что... замышляют боги и что мы должны сделать, чтобы остановить это, то это будет он.

Финн сглотнул с таким трудом, что Каллиас увидел, как у него перехватило горло.

— Итак, ты уходишь.

— И мне нужно, чтобы ты солгал об этом, — сказал Каллиас. — Как ты думаешь, ты сможешь с этим справиться?

Финн рассмеялся — криво, жалко, чего Каллиас толком не понял.

— О, да, — сказал он. — Думаю, смогу с этим справиться.

ГЛАВА 73

ЭЛИАС

— Хорошо, — сказал Джейкоб, откидываясь назад и закидывая руки за голову, Варран лежал у него на коленях.

Оба они щеголяли полупьяными ухмылками, рубашка Варрана была наполовину расстегнута.

— Моя очередь. Элиас, правда или действие?

Ракель и Джира прислонились к спинам друг друга, всё ещё ошеломлённые тем, что выполнили своё задание — съели целый шоколадный торт ровно за пять минут, — а Кайя толкнула Элиаса плечом, усмехаясь его кислому взгляду, дискомфорту в его глазах, пока он сжимал свои чётки. Сорен сидела одна, скрестив ноги и ухмыляясь, вертя в руке стакан с никсианским виски, склонив голову набок. Она изучала Элиаса голодными глазами, выискивая любую его слабость, её язык хищно скользил по губам.

Он хотел, чтобы кто-нибудь надрал ей задницу хотя бы для того, чтобы научить немного смирению. Может быть, тогда она сделала бы перерыв в его мучениях, которые происходят изо дня в день.

— Он выбирает действие, — сказала Кайя громче Элиаса, который определенно сказал "Правда".

Она встретила его полный ужаса взгляд невинной улыбкой, и он смягчился; на неё было трудно злиться. Вот почему милая, хихикающая Кайя была ему хорошей парой — в ней не было ни капли сварливости. Между тем, почти во всех его костях была спрятана хотя бы капля ворчливости.

— Идеально, — глаза Джейкоба заблестели. — Я предлагаю тебе поцеловать Сорен.

Сорен выплюнула свой глоток виски.

— Прости? — она задохнулась, в то же время Элиас сказал: — О, нет, нет.

Они встретились взглядами сквозь пламя костра, хмурость отразилась на лицах друг друга.

— Что такого плохого в том, чтобы поцеловать меня? — потребовала Сорен.

— Ну, для начала, я уверен, что раздвоенный язык сделал бы всё неприятным.

Сорен начала вставать, Джира поддержала её, положив руку на заднюю часть одной из её дрожащих ног. Но Джейкоб поднял один палец.

— Ах, ах, ах. Я бросил тебе вызов сомкнуть губы, а не кулаки. Элиас, помни, что любой, кто откажется от вызова, искупается в пруду.

Чрезвычайно замерзшем пруду.

По крайней мере, если бы он поцеловал её, пытка закончилась бы максимум через пять минут. Если бы он хотя бы пальцем ноги коснётся этой воды, ему придётся неделями тренироваться с простудой.

— Отлично, — пробормотал он, отставляя свой собственный стакан с виски, к которому едва притронулся, и игриво подтолкнул Кайю, которая захихикала над ним.

Сорен насмешливо поклонилась, проходя мимо неё, и, взмахнув рукой, направила его в казарму, где располагался ближайший отсек.

— Немного уединения для вас, сэр, — сказала она голосом, который звучал невыносимо надтреснуто. — Полагаю, тебе не нужна аудитория, наблюдающая за лишением тебя девственности.

Элиас покраснел. Она никак не могла знать, что это будет его первый поцелуй — даже Кайя не знала этого. Но то, как она смотрела на него... Он бы не стал отрицать, что она каким-то образом разыскала одного из его братьев и сестёр — или, не дай боги, его мать — и сладко вырвала это знание с их жадных языков. Казалось, она не знала, когда остановиться, когда дело дошло до того, чтобы сделать его жизнь невыносимой.

— После тебя, — сказал он, придерживая для неё дверь отсека.

Он был кем угодно, но всегда оставался джентльменом, даже с девушками, которые могли бы составить конкуренцию Оккассио за её деньги с точки зрения порочности.

Её глаза заблестели, когда она скользнула в отсек, проводя пальцами по передней части его рубашки, возясь с одной из пуговиц, посылая трепет ужаса прямо от его пупка к позвоночнику.

Ужас определённо был подходящим названием для этого. Он отказался называть это как-то иначе.

— Тогда давай, осёл, — сказала она. — Давай немного повеселимся.

Элиас сел в изножье своей койки, пальцами рассеянно перебирая шнурок в его руках, его глаза были сосредоточены на амулете.

Каллиас появится в любую минуту, чтобы вызволить его, пообещав ему быстрый и безопасный путь обратно в Никс в обмен на его помощь в раскрытии божественной половины этого ужасного плана. Бывший принц, казалось, был убеждён, что всё ещё есть шанс, что они смогут найти что-то, что вернёт Сорен к ним, и у Элиаса не хватило духу сказать ему, что он ошибался.

Он поднёс амулет к свету — не свои чётки. Вчера он засунул их в какой-то угол своего рюкзака и с тех пор не доставал.

Ему не хотелось молиться. Не после всего этого. Не после того, как он потерял всё, будь проклята набожность. Он прожил свою жизнь в соответствии с учением Мортем, поклонялся ей, как мог, молился ей до хрипоты почти каждую ночь... и всё же она взяла то единственное, потери чего он не мог вынести.

Поэтому он больше не носил свои чётки. Вместо этого он носил кольцо Сорен, прижимая его к ладони всякий раз, когда боль становилась слишком близкой к настоящему, раздирающему грудь горю.

Я собирался попросить тебя выйти за меня замуж.

Я бы сказала "да".

Он не мог поддаться тому, что он чувствовал прямо в своей груди, тяжести, боли, которые он не мог вынести. Ему нечего было сказать в своё оправдание, ни титула, ни имени, которые, казалось, охватывали все способы, которыми его съедали заживо. Невозможно описать, каково это было, как будто его сердце было полностью извлечено из груди, и ничто не могло заменить его, пустая пещера, которая была в нескольких дюймах от разрушения.

Кроме того, для этого ещё не пришло время.

Здесь онемение было его другом, его спутником и его оружием. Безразличие было его новым боевым товарищем, тем, что поможет ему пройти через этот бой. Он будет цепляться за это ничто, пока его не станет безопасно отпустить. Пока он не рассыплется, не забрав с собой никого другого.

Но сначала он поможет Каллиасу спасти свой народ. И он также спасет свой собственный — потому что Сорен было бы стыдно за него, если бы он сделал что-то меньшее.

Он прижал кольцо к губам и крепко зажмурился. Вспомнил сладкий от виски рот и проклятия, слетавшие с губ, и как он был немного удивлён, обнаружив, что её язык на самом деле не раздвоен.

Боль ударила, сильная и быстрая, хуже лезвия, которое Джерихо вонзила в его живот — один из клинков Финн снова вернул ему прошлой ночью.

— Она бы хотела, чтобы ты получил их обратно, — сказал он, почесывая шею, избегая взгляда Элиаса. — И как бы то ни было... Я тоже любил её. Мне очень жаль.

— Не окажешь ли ты мне одну услугу? — спросил Элиас.

— Зависит от услуги.

Элиас посмотрел ему прямо в глаза.

— Заставь их заплатить.

Финн просто улыбнулся — волчьей улыбкой, которой он научился у Сорен. И этого было достаточно.

Со ступенек донеслись приближающиеся шаги. В двери звякнули ключи. Он надел цепочку с кольцом на шею — пусть оно болтается у него над сердцем, где он всегда мог его найти, где оно напоминало бы ему, почему он не может развалиться на части. Ещё нет. Не раньше, чем всё закончится.

Он достал из кармана другую вещь, которую дал ему Финн, — крошечный лоскуток туники, в которой Сорен была в храме, атласно-голубой.

Хорошо, что он не позволил ей подстричь его волосы.

Снова боль — но он подавил её, затолкав обратно в пустоту в груди.

Позже. Позже. Позже.

Он вплел новую ткань в волосы, пока у него не получилось две косички — одна с ярко-синим узором, другая тускло-коричневая, потёртая временем. Он туго заплёл новую косу, его руки завязали шнур на конце бесчувственным, злобным рывком.

Каллиас вошёл с кожаной сумкой на спине, его волосы были спрятаны под капюшоном толстого пальто. Он уже нёс горе хуже, чем Элиас, его лицо немного покрылось пятнами, но челюсть была стиснута; и хотя его глаза были покрасневшими, в них не было отблеска алкоголя.

— Готов? — спросил он.

— Пошли, — ответил Элиас.

В этом слове содержалось обещание смерти для тех, кто осмелился встать между Элиасом Лочем и его боевым товарищем. Для тех, кто осмелился встать между двумя душами, настолько тесно переплетенными, что даже Смерть не решалась разлучить их.

— Нам нужно закончить войну.

ЭПИЛОГ

Анима полюбила своё новое тело.

Ей оно нравилось, даже несмотря на то, что оно было едва ли достаточно крепким, чтобы вместить её; в конце концов, человеческие тела не были созданы для божественности. Только удача рождения и сила крови сделали этого человека вообще на что-то способным. Если бы это было любое другое тело, её сила сломала бы каждую кость, разорвала бы каждый мускул. Она бы прожгла его насквозь в считанные мгновения.

Как бы то ни было, её тело стонало и напрягалось в оковах сухожилий и кожи, сердца и лёгких, черепа и души. Так мало места. Для меня этого недостаточно.

Её пронзила внутренняя тоска, тоска по дому, по своему старому телу. Её первое тело. Но оно уже было мертво. Новое тело подойдёт.

Она стояла перед зеркалом в покоях этого тела — теперь уже в её покоях. Она смотрела на себя в полированное стекло, и в ней расцветало мягкое очарование, пока она водила пальцами по впадинам и изгибам, веснушкам, беспорядочным волнам золотисто-рыжих волос. Подтянутые руки, толстые бёдра, мягкий живот с бугрящимися под ним мышцами. Грубые, узловатые шрамы. Это тело познало битву.

Она никогда раньше не носила тело воина.

Принцесса Сорен Андромеда Никс. Принцеса Солейл Марина Атлас. Сорен. Солейл. Офицер. Её Величество. Миледи. Убийца. Ребёнок. Умница.

Она проговаривала про себя имена, запоминая своё тело. Слишком много имён для одного человека, но она научится откликаться на них. Она ухмылялась, язвила и вонзала свои шипы, играя роль перед людьми столько, сколько было необходимо.

Действуя именно так, как наказал ей брат.

Анима посмотрела на ладони, мозолистые и сухие, и начала загибать пальцы внутрь, проверяя их. Они повиновались без колебаний.

Эйфорическая улыбка подёрнула уголок её рта. Моего.

Где-то глубоко в её сознании отозвалось тихое эхо — моего.

Её пальцы дёрнулись по собственной воле, самостоятельно распрямились.

Её улыбка померкла. Губы хмуро скривились.

Она снова сжала их в кулак, повторив самой себе "Моё".

Один палец вырвался из хватки — средний.

И в том же месте внутри её сознания, в темном, холодном углу, который она ещё пока не исследовала, снова раздалось эхо — точнее вовсе не эхо. Другой голос.

"Моё", — сказал он. — "Моё. Убирайся прочь из моей головы".

Анима яростно замотала головой, и её пальцы стали безвольными, вновь по её команде.

— Кто здесь? — спросила она громко, а затем упрекнула себя за глупость.

Комната была пуста, и в голове не было никого, кроме неё. Она не закончила стирать сохранившиеся следы воспоминаний, вот и все. Старые стереотипы мышления могут сохраняться в сознании даже после того, как душа покинула его.

Никто не ответил. Что было ожидаемым.

Анима крепко зажмурила глаза, направляя своё сознание к последней частичке своего нового разума, готовая уничтожить остатки прежнего владельца...

Она столкнулась со стеной. Твёрдой, тёмной стеной.

Она толкнула. Стена не сдвинулась.

— Что за бездна? — пробормотала она, жаргонное слово, обозначающее владения её сестры, слишком легко сорвалось с её языка.

Словарный запас старого владельца к этому времени уже должен был иссякнуть.

Она беспокойно нахмурилась и наклонилась ближе к зеркалу, изучая свои новые зелёные глаза, как будто ответ лежал где-то внутри.

Раньше у неё никогда не возникало проблем с расширением себя сквозь новый разум. Неужели она делала что-то не так? Был ли повреждён разум? Бре пообещал, что Джерихо не причинит вреда её хозяину. Он обещал, что они будут добры.

Она стиснула зубы, крепко зажмурила глаза и изо всех сил толкнула стену.

— Моя, — пробормотала она. — Теперь ты моя. Я...

Стена толкнула в ответ.

Анима пошатнулась вперёд, как будто её толкнули сзади. Она головой ударилась о зеркало, раздался хруст бьющегося стекла, за которым немедленно последовала острая, горячая боль во лбу.

Когда она поднесла руку ко лбу, её пронзил шок. Опустив руку, она увидела на ней кровь. И когда она встретилась взглядом со своим отражением в зеркале, трещины снова исказили её образ, превратив в нечто незнакомое, тёмный уголок её сознания прошипел: "Только попробуй. Рискни".

— Кто ты? — выдавила Анима. — Тебя не должно быть здесь.

Она не понимала. Она не...

"Ты сама назвала мои имена. Ты помнишь их?"

Она спала. Она, однозначно, спала. Неужели это тело страдает лунатизмом?

"Моё тело", — прорычал голос. — "Моё. Оно всё ещё моё".

Холодок пробежал по спине Анимы, и она отошла от зеркала, её руки начали дрожать.

— Это невозможно.

Принцесса Сорен Андромеда Никс. Принцесса Солейл Марина Атлас. Сорен. Солейл. Офицер. Её Величество. Миледи. Убийца. Ребёнок. Умница.

Анима задышала быстро и глубоко. В её груди росла паника.

Незнакомец в голове Анимы прошептал: "всё ещё здесь, Великая Богиня".

Разочарованно закричав, Анима оттолкнулась от голоса, незнакомки, незваного гостя, пока в её голове снова не воцарилась тишина.

— Ненадолго, — задыхаясь, вымолвила она.

Прислонившись растопыренными ладонями к стене, она закрыла глаза, из пореза на её голове потекла кровь.

— Ты скоро исчезнешь. Так всегда происходило. Т-ты просто ночной кошмар.

Ответа не было. Но темнота всё ещё таилась в ней.

Наблюдая. Выжидая.

Живая.

"Живая".

В дверь постучали.

— Вы в порядке, Ваше Величество?

Ваше Величество. Теперь это было одно из её имён.

— Я в порядке, — откликнулась она, наилучшим образом, на который она была способна, имитируя голос Сорен.

Она не привыкла так говорить — её голос звучал выше и мягче.

— Простите. Что-то меня напугало, вот и всё.

Ну, хотя бы, язык знал, как лгать лучше, чем она умела. Она могла поработать с этим.

Тенебре обещал, что это временно. Оставалось сделать всего несколько вещей, предпринять ещё несколько шагов, прежде чем Джерихо придёт в такое отчаяние, что согласится на их условия.

Она ещё раз сжала и разжала пальцы — просто для верности. Они повиновались ей.

Немного напряжения спало с её плеч. Так-то лучше.

Раскрыв ладонь, она мягко подула на свою кожу. Зелёная пыльца замерцала в её дыхании, более мягкая форма её магии, которая набирала вес и форму, создавая ярко-розовый цветок гибискуса. Она ненадолго отложила его, запустив пальцы в волосы, пробуя их на вес и густоту. Этим утром она смыла с него грязь, пот и масло, сняв старый грязный кусок ткани, который был вплетен в него — вероятно, на память о прежнем владельце, но её это не касалось. Она использовала свою магию, чтобы отрастить их длиннее, почти до талии, как ей нравилось. Надеюсь, никто не обратит на это излишнее внимание.

Пряди были подобны шёлку на фоне шероховатости её кожи, отражая свет таким образом, что это приводило её в восторг, огненные отблески блуждали вниз от её головы до талии. Рыжие волосы были чем-то новым — ни одно из её других тел не было рыжеволосым.

— Мои, — пробормотала она, осторожно заплетая волосы в толстую косу и заправляя цветок за ухо.

— Мои, — повторила она, надевая зелёное платье в тон своим глазам, платье, подчеркивающее мускулы её рук и изгибы тела.

— Мои, мои, мои.

Она повторяла это заклинание с каждым шагом, с каждым изменением, пока человек, которого она видела в разбитом зеркале, больше не был Сорен — или Солейл, или умницей, или как ей нравилось, чтобы её называли.

Да, у неё всё ещё были глаза Сорена, её волосы, её нос, её подбородок. Её тело и её шрамы. Но улыбка, которую она подарила себе, была полностью её собственной: широкая, ослепительная улыбка, которая сияла всем теплом и огнём солнца. Самообладание, с которым она держалась, золото, обрамлявшее её радужки, цветок в волосах и идеальное платье — все это было от Анимы.

И так будет всегда.

Она отказывалась думать о темноте. Отказывалась прислушиваться к ней, когда надевала сандалии и выходила из комнаты, отказывалась беспокоиться об этом, когда застенчиво улыбалась охранникам и ловко лгала о состоянии своего зеркала. К счастью, порез уже зажил — её магия начинала действовать.

Теперь это было её тело. Ничто и никто не мог отнять его у неё. Она была Богиней. Она была Божественна.

Но она держала пальцы крепко сжатыми в кулаки по бокам, просто на всякий случай.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Переведено для группы https://vk.com/booksource.translations

Заметки

[←1]

Биомантика (греч.) — гадание относительно продолжительности жизни

Наследница солёной воды (Кровь и Вода - 1)

[←2]

Джиллс (Gills) — жабры