Сомма Скетчер Анонимные Грешники Серия: Анонимные Грешники 1

ИНФОРМАЦИЯ

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Просим Вас, дорогие читатели, НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук. Спасибо!

Перевод: AmorNovels - https://t.me/lorenhalefucksbetter

Пролог

Женщины Висконти обожают соревноваться на похоронах. Неважно, кто умер — их мама или двенадцатая троюродная тетя — это всегда гребаное соревнование, кто может скорбеть сильнее.

Всхлипы, рыдания, шмыганье носом. Те, что приглушены позаимствованным носовым платком или промокнуты салфеткой, я могу почти вытерпеть. А вот крики находятся на другом конце шкалы и вызывают у меня желание окунуться в землю вместе с мертвыми. Крики, вопли, визги.

Я отвожу глаза от епископа Франциска и устремляю испепеляющий взгляд на мою двоюродную тетю Эсме.

Какой же это, блять, цирк.

— Gesù Cristo¹, — бормочет мой двоюродный брат, Тор, со скамьи позади меня. — На прошлой неделе я перерезал горло одному ублюдку. Он издал точно такой же звук.

По моему ряду разносится гул, и я бросаю взгляд налево, на своего брата Рафа. Он прикусывает нижнюю губу, чтобы подавить смешок. Он ловит мой взгляд и приподнимает бровь, как бы говоря: что? Это было забавно. Рядом с ним другой мой брат, Габ, смотрит прямо перед собой, стиснув зубы.

Епископ Франциск продолжает, отрывисто читая литургию. Когда вопли тети Эсме становятся громче, троюродная сестра, специально приехавшая из Сицилии, решает, что её не превзойдут. Она издает визг, прежде чем протиснуться со своей скамьи, пробирается по проходу к алтарю и, издав вопль, похожий на звук сдувающегося воздушного шарика, опускается на колени перед гробами.

Я даже не могу вспомнить её имя.

Извинения бормочут на ломаном итальянском. Лихорадочные взгляды в мою сторону. Двоюродный брат уже за её спиной и тащит обратно на место, приподнимая подол её кружевной вуали, чтобы наполовину отругать, наполовину утешить её.

Но епископ Франциск потерял ход своих мыслей. Теперь он запинается, подбирая слова, и шуршит бумагами, я чувствую, как у меня за спиной меняется настроение.

Я понимаю. Римско-католические похороны мучительно долгие. Ещё дольше, когда нужно похоронить два тела, и одно из них — тело диакона. Деревянные скамьи становятся жестче с каждой секундой, а мысли уносятся прочь от скорби к отелю Grand Visconti в Бухте Дьявола, где состоятся поминки.

Никто не устраивает вечеринку так, как недавно почивший Висконти, тем более двое.

Епископ опускает глаза на переднюю скамью, встречаясь со мной взглядом. Я слегка киваю ему, разрешая закончить. Никто в этой церкви не хочет убраться отсюда быстрее, чем я. Он прочищает горло и снова обращает свое внимание на духовенство.

— Дорогие мои, семья просит вас присоединиться к ним во дворе для отпевания.

Глаза, полные жалости и невыплаканных слез, смотрят на меня. Мы с братьями встаем, бросив последний томительный взгляд на гробы, я проглатываю комок в горле, расправляю плечи и направляюсь в заднюю часть церкви.

Я иду сквозь море шепота, не отрывая глаз от кованых железных дверей.

Почти дошли. Почти конец.

Мой сотовый жужжит в нагрудном кармане. Я надеюсь, что это мой помощник сообщает мне, что самолет заправлен и готов доставить меня обратно в Лондон.

Священник распахивает двери, и на мгновение я стою на ступеньках и закрываю глаза, чувствуя, как ледяной ветер хлещет меня по щекам, как мороз щиплет нос. Здесь, на скале, погода всегда была более экстремальной, чем в городе внизу, ветер сильней, а дождь проливной. Мама, всегда будучи оптимисткой, напоминала нам, что, хотя и зимой холоднее, летом всегда теплее.

Жизнь — это баланс, Анджело. Хорошее всегда компенсирует плохое.

Когда я открываю глаза, Раф стоит по одну сторону от меня, Габ — по другую. Они оба следуют за моим взглядом до низко нависших облаков, которые полны надвигающейся грозы.

Раф шипит.

— Идеальный день для похорон наших родителей.

Габ ничего не говорит.

Мы идем по гравийной дорожке, которая извивается между надгробиями, пока не оказываемся в нескольких метрах от края обрыва. В грязной траве выкопаны два прямоугольных отверстия.

Мои кулаки сжимаются.

Бок о бок. Вместе навечно. На совместном надгробии будет выгравирована очищенная версия их истории любви. Я думаю обо всех утренних бегунах и заблудившихся туристах, которые будут останавливаться, чтобы прочитать это, и верить, что это их ежедневное напоминание о том, что любовь существует.

Между тем, грешная правда будет погребена под ними на глубине двух метров.

Неважно, какие романтические прозы выбиты на мраморном надгробии, настоящей любви не существует. Это всего лишь надежда в другой форме. Концепция для бедных и бессильных, за которую можно ухватиться, когда больше ничего нет.

Мой взгляд обращается к потоку костюмов и кружев, проходящему через кладбище к нам. Мужчины мафии знают, что любви не существует. Дяди и двоюродные братья хватают своих жен и подруг за запястья, вместо того чтобы держать их за руки. Они предлагают сдержанный комфорт в надежде, что те заткнутся, все время поглядывая на часы, прикидывая, когда они смогут улизнуть к своим шлюхам, ослабить галстуки и забыть о своих обязанностях перед Коза Нострой.

Мужчины Висконти, в частности, не влюбляются. Потому что влюбленность предполагает случайность, а всё, что делает эта семья, холодно и расчетливо.

Дрожащая рука сжимает мое плечо.

— Алонсо понравилось бы это место, — говорит дядя Альфредо, задыхаясь от эмоций. — Теперь он может смотреть вверх на свою церковь и вниз на свой город. Он построил их из ничего, знаешь?

Глядя вниз на кучу грязи, которая вот-вот придавит мою мать, я коротко киваю ему. Он похлопывает меня по спине и делает шаг назад. Надо отдать дяде Альфредо должное, он хорошо понимает намёки.

Маму опускают первой, и я чувствую, что тону вместе с ней, единственная женщина, ради которой я когда-либо встану на колени. Мои сжатые кулаки исчезают в земле. Ещё одна рука ложится мне на плечо, и по блеску кольца с цитрином я понимаю, что это рука Рафа.

— Отец Небесный, поскольку ты решил призвать нашу сестру Марию Висконти из этой жизни к себе, мы предаем ее тело земле, где оно обретет своё последнее пристанище, — громко произносит епископ Франциск, его слова быстро уносит ветер.

Белое тепло проникает в мою кровь, и снова возникает эта горечь, обжигающая горло. Вкус тайны и греха, и сколько бы виски я ни выпил во время полета домой или после него, я знаю, что никогда не избавлюсь от него.

— ... Прах к праху, пепел к пеплу... — напевает епископ.

Благовония горят, клубы дыма сливаются с утренним туманом. Затем появляются розы. Кроваво-красные, усыпанные шипами, они с глухим стуком падают на крышку из красного дерева. Раф приседает рядом со мной, подносит кулак ко рту и дует. По щелчку его руки пара игральных костей рассыпается по крышке, скатывается с изгиба и падает в щель между гробом и землей.

— Для моей Госпожи Удачи, — хрипит он, проводя рукой по волосам. — Удачи тебе наверу, мама.

Габ тоже опускается на колени. Вместо того, чтобы бросить розу в руке, он наклоняется, прижимается губами к дереву и бормочет что-то длинное и проникновенное.

Самое большое количество слов, что я слышал от него за последние годы.

Цветы и открытки перестают падать, и глаза выжидающе поворачиваются ко мне.

Медленно я достаю что-то из кармана. Обертка хрустит в моей руке, и я осторожно кладу его на гроб, чтобы оно не поломалось.

Рядом со мной раздается тихий смех.

— Печенье с предсказанием, — слабо говорит Раф, грустная улыбка растягивает его губы. — Почему я не додумался до этого?

Мама верила в судьбу так же сильно, как в Бога. Но в то время как она была довольна тем, что никогда не видела и не слышала большого человека в небе, она постоянно искала доказательства того, что судьба существует. Она искала их повсюду. Гадание на таро за пять долларов у цыганок на ярмарке, маленький брелок с бильярдным шаром с номером 8, прикрепленный к ключам от дома.

И чертово печенье с предсказаниями. Мама жила ими, каждый вечер после ужина она открывала одно, аккуратно разворачивая маленькую полоску бумаги, словно это был ценный артефакт. Она находила смысл в любом туманном пророчестве, которое оно содержало, а затем работала над тем, чтобы подстроить и изменить свою жизнь в соответствии с ним.

И именно печенье с предсказанием в своё время привело её из Нью-Йорка в Дьявольскую Яму, штат Вашингтон.

Ищите надежду там, где воздух солёный, а скалы крутые.

Она любила этот грёбанный город, потому что думала, что это её судьба — начать здесь жизнь. Интересно, сгорбившись в цыганской повозке или трясясь над своим бильярдным шаром с восьмёркой, она когда-нибудь понимала, что этот город станет смертью и для неё.

Следующим опускают моего отца. На его гроб накинута пурпурная вуаль, а сверху сложены его зеленые с золотом одеяния. Снова начинаются рыдания, громче, чем в случае с мамой. Я поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к морю, чувствуя, как каждая пара глаз Висконти прожигает мне спину.

Я знаю, о чём они все думают. Смерть моего отца знаменует новую эру для Коза Ностры, и она начинается с меня.

Нового Капо Дьявольской Ямы.

Когда я смотрю на рыбацкие лодки и грузовые суда, покачивающиеся на волнах внизу, я понимаю, что чувствую на себе и другие взгляды. Я поворачиваю голову направо, мой взгляд простирается через кладбище на другую сторону небольшой дороги, где на автобусной остановке толпится народ.

Моя челюсть сжимается.

Грёбаные местные жители. Одни сидят на скамейке, другие прислонились к телефонной будке, скрестив руки. Все смотрят, как моих родителей опускают в землю, и, судя по их взглядам и яркой одежде, никто из них не пришел выразить своё почтение.

Я встречаюсь взглядом с пожилым мужчиной. Его лицо обветренное и изможденное, как и у всех рабочих, которые всю жизнь боролись со стихией в порту внизу. На нём кирпично-красное пальто и желтый шарф, и через несколько мгновений он растягивает губы в дерьмовой ухмылке.

Мой отец всегда говорил, что мой характер отличается от характера моих братьев. Их гнев горит медленно, как свеча, и его легко погасить, тогда как мой подобен фейерверку. Подожги мой фитиль, и я взорвусь через несколько секунд, не задумываясь о непоправимом ущербе, который я причиню. Ты порочен, сынок.

Отличная черта для Капо.

Нет.

— Анджело, убери, блять, пистолет, — шипит мне на ухо дядя Альберто, внезапно появляясь рядом со мной.

Я даже не помню, как вытащил его из-за пояса, не говоря уже о том, чтобы направить на самодовольного ублюдка через дорогу. Но теперь толпа разбегается, как потревоженная стая голубей, выкрикивая панические слова, которые теряются в шуме разбивающихся волн и ветра.

Я оглядываюсь назад. Епископ Франциск замолчал, женщины Висконти перестали рыдать, и все смотрят на меня либо с сочувствием, либо с гневом, либо в замешательстве. Все, кроме Рафа и Габа, чьи руки лежат над пистолетами на поясах. Раф ловит мой взгляд и слегка качает головой.

Не лучшая идея, брат.

Несмотря на то, что я стою в нескольких метрах от своих мертвых родителей с чертовым пистолетом в руке, я издаю смешок.

Если бы Анджело прыгнул со скалы, вы бы тоже это сделали?

Мама спрашивала моих братьев об этом каждый раз, когда я заманивал их в какую-нибудь глупую историю, когда мы были моложе. Сжигали старый сарай или подрезали тормоза на наших велосипедах, чтобы посмотреть, кто быстрее доедет от нашего дома на вершине холма до озера у подножия.

Их ответ не изменился. Да.

— Они здесь, чтобы убедиться, что он действительно мертв, — рычу я.

— Нет, они здесь, чтобы мельком увидеть человека, который придет ему на смену, — дядя Альберто встает передо мной, загораживая мне вид на местных жителей, набивающихся в грузовики и легковушки, и сжимает мою челюсть. В его глазах — коктейль из гордости и печали. — Не могу дождаться, чтобы увидеть, что ты сделаешь, Порочный. Ты заставишь своего отца гордиться тобой.

Мышца моей челюсти напрягается под подушечкой его большого пальца, и в конце концов он отпускает меня. Положив сильную руку мне на плечо, он ведет меня обратно к могиле, и епископ Франциск воспринимает это как знак продолжать.

На могиле стало ещё больше цветов. Дядя Альфредо вставляет бутылку виски Клуб Контрабандистов специального выпуска, а рядом со мной дядя Альберто снимает со своего запястья Rolex и бросает их туда.

— Я выиграл их у старого ублюдка много лет назад. Твой старик никогда не был силен в покере, — он поворачивает шею, чтобы посмотреть на Рафа. — Не знаю, откуда у тебя талант, парень.

Настала моя очередь. Я не опускаюсь на колени, как это было с мамой, вместо этого я наклоняюсь над гробом, держа в руке его чёрные чётки. Цепочка из бисера дважды обернута вокруг моего запястья, крестик раскачивается на ветру, как маятник.

Он никогда не снимал их.

Пока я не снял их с него.

Я делаю паузу, сжимаю крестик в ладони и засовываю его обратно в карман брюк. Когда я поднимаю глаза, мой двоюродный брат Данте пристально смотрит на меня с другой стороны могилы.

После отпевания земля падает на мою маму тяжелыми ударами, каждый шлепок звучит более окончательно, чем предыдущий. Я поворачиваюсь обратно к морю, как раз когда начинают падать первые капли дождя.

Достаю чётки из кармана и подношу к губам.

— Прости меня, отец, — бормочу я в холодный металл, когда капля дождя падает на мою щеку, — ибо я согрешил.

Рядом со мной появляется Раф. Вскоре за ним подходит Габ. Позади нас все спешат к ряду ожидающих машин, укрываясь от дождя зонтиками и псалтырями.

На горизонте сверкает молния.

Бог пытается сокрушить меня.

— Это как в сцене из Короля Льва, — бормочет Раф в воротник своей рубашки, засунув руки в карманы.

— Всё, на что падает свет, это твоё королевство, или что-то в этом роде. Это всё твоё, брат.

Я смотрю вниз на своё предполагаемое королевство. Скрипучий порт слева и маленький городок, приютившийся в углублении утеса справа. Затем я поворачиваюсь, чтобы посмотреть дальше по побережью, на темноту Дьявольской Лощины, а затем на Бухту Дьявола, которая, даже сквозь туман и дождь, освещена, как грёбаная рождественская елка.

— Я не хочу этого.

Слова срываются с моего языка, как я и предполагал.

Раф ударяет меня по спине, сильно, как будто мы не стоим на краю обрыва очень ветреным утром.

— Это большая ответственность, брат мой. Но если кто и подходит для этой работы, так это Порочный Висконти.

— Мой рейс в Лондон через двадцать минут, и я не собираюсь возвращаться.

Тишина пронзает ветер. Она оглушительна. В конце концов, я встречаю суровый взгляд брата, под его пристальным взглядом у меня сводит челюсть. Он приподнимает бровь, ища глазами след веселья, но, в отличие от него, я не шучу.

Габ, как всегда, ничего не говорит.

— Ты не вернёшься в Дьявольскую Яму?

Я не вернусь в эту жизнь.

Я не объясняю. Вместо этого я киваю в сторону одинокой машины, всё ещё стоящей на обочине. Водитель Рафа опускает окно и нетерпеливо смотрит на нас. Рядом с ним под деревом припаркован мотоцикл Harley Davidson Габа.

— Идите на поминки. Я догоню вас в другой раз.

Вена на виске Рафа пульсирует, его взгляд горит от всех вопросов, которые он не задает. Отвернувшись к морю, я засовываю чётки обратно в карман и провожу костяшкой пальца по мокрой бороде. Через несколько мгновений влажный хруст гравия под ногами говорит о том, что мои братья ушли. Только когда рев мотоцикла Габа исчезает за пределами слышимости, я возвращаюсь к могилам родителей.

Один из могильщиков прекращает насыпать землю поверх моей матери. Он опирается на ручку лопаты и настороженно смотрит на меня.

Когда я прохожу мимо, я ударяю пачкой банкнот по его грязной груди.

— Откопай её, — рычу я. — Моей маме здесь не место.

Глава первая

— Меня зовут Рори Картер, и я совершаю плохие поступки.

Ветер срывает слова с моих губ, унося их прочь от края утеса и над неспокойным морем.

Иногда мне нравится это делать. Говорить это вслух, когда я остаюсь одна, просто чтобы узнать, какова правда на вкус.

Я не преступница. Я просто совершаю плохие поступки. Сомнительные с моральной точки зрения вещи. Злобные, мстительные вещи. Раньше я не была такой, но теперь на моей душе осталось пятно, такое темное и упрямое, что я ничего не могу сделать, чтобы смыть его. Так что я больше не утруждаю себя попытками. Вместо этого я признаюсь.

Я делаю шаг ближе к краю, затаив дыхание, когда камешки разлетаются под моими кроссовками и исчезают в бушующем Тихом океане. Ветер воет словно волк, как бы предупреждая меня о надвигающейся буре. Отсюда, сверху, я вижу, как он вырисовывается вдалеке, черными и серыми пятнами нависая низко над морем.

Из меня вырывается горький смешок. К этому я всегда должна была прийти. К тому, что буду стоять на краю самого высокого утеса Дьявольской Ямы и думать о плохих мыслях. В этом есть ирония, потому что впервые за три года я делаю доброе дело. Абсолютно бескорыстный, самоотверженный поступок, который никто в здравом уме не совершил бы, если бы не был в отчаянии.

Я кручу кольцо на пальце и проглатываю комок в горле.

А что если я решу... прыгнуть. На что это будет похоже? Будет ли больно? Неужели всё потемнеет? Я не верю ни в Бога, ни в рай, ни в ад, но мне интересно — буду ли я всё ещё выкрикивать признания, когда вынырну на поверхность воды в последней попытке спасти свою душу?

Сжимая кулаки и засовывая их в карманы толстовки, я поднимаю ногу и продвигаю ее всё дальше к краю, пока под ней не остается ничего, кроме воздуха.

Адреналин пробегает по моему позвоночнику, и на мгновение я закрываю глаза и высовываю язык, пробуя соль, влагу и опасность. Я позволяю ветру завладеть моим телом.

Неужели это самое близкое, что я когда-либо смогу сделать, чтобы стать свободной?

Потом я чувствую вкус чего-то другого. Чего-то густого и горького.

— Ты надеешься упасть или взлететь?

О, святые воробушки.

Мои глаза резко распахиваются, и я отбегаю от края, чувствуя себя непослушной школьницей, застигнутой за чем-то, чего ей делать не следовало.

Сердце бешено колотится, я поворачиваю голову в сторону голоса, и мои глаза останавливаются на мужчине.

Он стоит менее чем в 30 сантиметрах от меня. Строгий костюм и острые скулы, судя по его профилю. Это становится ещё более отчетливым, когда он засовывает сигарету между губ и глубоко затягивается.

Дым. Вот что я почувствовала на вкус.

Он смотрит на море, будто вообще ничего не говорил. А может он и правда ничего не говорил. Господи, как давно он здесь? И откуда он взялся? Облизывая обветренные губы, я бросаю взгляд на дорогу позади себя, которая проходит параллельно кладбищу. Черная спортивная машина припаркована кое-как, передние колеса задевают край старого надгробия.

Первоначальный шок ослабевает в моих плечах, оставляя место для другого чувства. Паника. Последний человек, с которым мне следовало бы стоять на краю обрыва — это мужчина, который так паркуется. Потому что если у него нет уважения к мертвым, то он точно не уважает живых.

Может быть, он и есть Ангел смерти?

Я не могу удержаться от смеха над этой глупой мыслью.

Мой взгляд возвращается к нему. Ну, он одет во всё черное. Просто дорогое на вид пальто вместо плаща, и в руках у него сигарета вместо косы. Сигарета отсвечивает красным на фоне хмурого неба, когда он делает ещё одну глубокую затяжку.

Я убираю непослушный локон назад под капюшон кофты и туже затягиваю шнурок под подбородком. Мне надо идти. Не только потому, что от этого человека у меня мурашки по коже, но и потому, что у Альберто повсюду глаза и уши. Макс, мой сопровождающий, не стукач, но он вернется с минуты на минуту и…

— Потому что, если ты надеешься упасть... — он делает неторопливый шаг к краю, и моё сердце подскакивает к горлу. У него уверенность человека, который просто смотрит через бортик плавательного бассейна, а не на бушующее море в четырёх тысячах пяти ста метров внизу. — Тебе предстоит долгий путь.

Толкни его.

Эта мысль вертится у меня в голове, нежеланная и неприятная, и мне жаль, что я не могу облить её кислотой. Что со мной не так? Вместо того чтобы думать о ядовитых мыслях, я должна сказать ему, чтобы он отошел назад, или схватить его за руку, потому что именно для этого мои пальцы подергиваются. Но я этого не делаю. Может быть, это страх леденит кровь в моих жилах, а может быть, это болезненное любопытство преследует мою душу, но я остаюсь неподвижной и молчаливой.

С болезненным восхищением смотрю на его кожаные мыски туфель, балансирующие на краю. Этот человек не только не уважает мертвых, он не уважает смерть. Потому что, если он сделает полшага вперед или внезапный порыв ветра подует не в ту сторону, он... исчезнет.

Мои кулаки сжимаются. Мой пульс стучит в висках так громко, что заглушает рев ветра.

Что бы я сделала, если бы он упал?

Вопрос вылетает у меня из головы так же быстро, как и возникает. Конечно, я уже знаю, что бы я сделала. Я пересекла бы кладбище, обошла бы церковь и проскользнула бы в свою любимую телефонную будку через дорогу. Тогда, вместо того чтобы звонить в береговую охрану, я набрала бы номер, который знаю лучше своего собственного, и призналась бы, что ничего не сделала, чтобы помочь.

Потому что это то, что делают компульсивные грешники.

Только когда он, наконец, делает шаг назад, я понимаю, что затаила дыхание. Я с шумом выдыхаю спертый воздух, радуясь тому, что чувствую облегчение, а не разочарование. Это значит, что на этот раз мои ядовитые мысли не победили.

Я поднимаю взгляд на его профиль как раз в тот момент, когда он в последний раз затягивается сигаретой и щелчком выбрасывает её в море. А потом он поворачивается и смотрит прямо мне в глаза, как будто точно знает, где их найти.

Моё сердце замирает.

Ух, вот же сокол. Он красивый.

Пронзительные зелёные глаза и угловатая челюсть, такая же острая, как и его скулы. Это всё, что успевает осознать мой затуманенный мозг, прежде чем он поворачивается рядом со мной, его спина теперь обращена к мрачному горизонту.

Моё дыхание становится прерывистым. Он слишком близко. Опасно близко, и теперь я чувствую, что снова одной ногой стою над пропастью. Я стою рядом с ним, плечом к плечу, стараясь оставаться неподвижной. Стараясь не дышать слишком тяжело и не ерзать слишком много. Пытаюсь не обращать внимания на то, как давление его руки обжигает меня сквозь дождевик, или на то, как запах его сигареты вплетенный в дубовые нотки его лосьона после бритья, заставляет мои соски затвердеть.

Он низко наклоняется, чтобы коснуться моего уха, и я готовлюсь к удару.

— Самоубийство — это грех, — говорит он хриплым голосом, его щетина задевает мою щеку. — Но Дьявольская Яма всегда находит способы заставить человека захотеть броситься в пропасть, не так ли?

А потом он исчезает, туфли хрустят по гравию в направлении его машины.

Моя грудь поднимается и опускается, пока моё сердце борется, чтобы вспомнить свой естественный ритм.

Я стою там, ошеломленная, и смотрю на море, пока не слышу урчание двигателя и визг шин. Затем с прерывистым выдохом опускаюсь на колени в грязь.

Кто же он такой и что же это... было?

Как только моё сердцебиение замедляется, а адреналин теряет свою остроту, мой мозг освобождает место для других наблюдений. Например, время. Да, и ещё тот факт, что здесь очень холодно. Я смотрю на часы и бормочу птичье слово. Макс заберёт меня возле входа в старую церковь меньше чем через три минуты, так что, если я хочу сделать свой привычный телефонный звонок, мне лучше собраться.

Я поворачиваюсь спиной к краю утеса и таящемуся в нём опасному очарованию и бреду по заросшей тропинке, которая пересекает кладбище. Прохожу мимо церкви и перехожу дорогу, косясь на чёрные следы шин на асфальте, и проскальзываю в телефонную будку рядом с автобусной остановкой.

Зажав трубку между плечом и щекой, я набираю номер.

На линии раздаются три гудка, затем включается служба голосовой почты.

— Вы дозвонились до Анонимных Грешников, — произносит женский роботизированный голос. — Пожалуйста, оставьте свой грех после гудка.

После долгого гудка я делаю глубокий вдох и позволяю своей душе истечь кровью.

Глава вторая

Если бы эти стены столовой могли говорить, держу пари, они бы умоляли Альберто Висконти заткнуться.

Как и каждый вечер пятницы, он сидит рядом со мной во главе стола, одной рукой обхватив свой стакан с виски, а другой надавливая мне на бедро, как якорь.

Однажды я подслушала, как бильярдист назвал его Альберто Анекдот. Как главу Коза Ностры в Бухте Дьявола, я слышала разные вещи про него — что он Капо, босс, Большой Ал, но Альберто Анекдот определенно кажется наиболее подходящим. Мне не потребовалось много времени, чтобы научиться заглушать его рассказы, но всё равно его баритон вибрирует в моих барабанных перепонках.

Официант отбрасывает тень на моё меню заведения.

— Мерло, signorina?

— Сегодня вечером она будет только один бокал, — рычит Альберто, обрывая свой рассказ. — Я не допущу повторения событий прошлой недели.

Повисла тишина. Такая, которая простирается над холмами и каньонами, а не только поперек длинного обеденного стола. Я чувствую, как веселая ухмылка Тора нагревает одну мою щеку, а обжигающий свирепый взгляд Данте — другую.

На ужине в прошлую пятницу я выяснила, что если моё вино будет достигать уровня ниже изгиба бокала, официант будет доливать его менее чем за тридцать секунд. Разговор был настолько скучным, что я проверила эту теорию слишком много раз, и после десерта я встала, споткнулась о свои туфли на шпильках и потянула за бархатную занавеску, за которую ухватилась, чтобы не упасть. Будто медный карниз, отскочивший от моей головы, был недостаточным наказанием, теперь Альберто ограничивает моё потребление алкоголя, как будто я ребенок.

Извиваясь под всеобщим вниманием, я заставляю себя улыбнуться и киваю официанту, будто полностью согласна с решением моего жениха. Когда он уходит, я подавляю вздох. В первый и последний раз, когда я вздохнула в присутствии Альберто, он так сильно дернул меня за мой хвостик, что у меня заслезились глаза.

Я быстро усвоила, что лучше выплескивать своё разочарование молча, обычно сжимая кулаки до тех пор, пока ногти не оставят на ладонях полумесяцы.

А, точно, и плюя в его жидкость для полоскания рта.

Альберто продолжает потчевать нас историей о том, как он вызвал сына Аль Капоне на поединок на мечах, а я поворачиваюсь и смотрю вдоль стола, намеренно избегая зрительного контакта со всеми сидящими за ним.

Сегодня здесь только ближайшие родственники, но стол украшен так, словно есть шанс, что королева Англии зайдет перекусить. Шелковистая чёрная скатерть, огромное количество серебряных столовых приборов, половину из которых я не знаю, как использовать, и витиеватые цветочные композиции, которые расположены до ужаса близко к танцующему пламени свечей. Перед французскими дверями, ведущими на пляж, пианист тихо сидит за роялем, ожидая, когда Альберто щелкнет пальцами, что послужит сигналом к началу ужина.

Как, черт возьми, я здесь оказалась?

Два с половиной месяца назад я упала на колени на пороге белого особняка в колониальном стиле, принадлежавшего Альберто, и взмолилась о пощаде. Теперь я живу жизнью, которую не узнаю, играю второстепенного персонажа в истории, которую не понимаю.

Все на Побережье Дьявола знают семью Висконти, потому что им принадлежит почти всё на нём. Каждый бар, отель, ресторан и казино в Бухте Дьявола. Завод по производству виски Клуб Контрабандистов в Дьявольской Лощине. Единственный уголок этого побережья, которого они не коснулись — это мой скромный родной город, которым является Дьявольской Яма.

И если Альберто выполнит свою часть сделки, этот факт останется неизменным.

Сделав глоток воды, я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Данте Висконти. Он старший сын Альберто, его заместитель и самый большой придурок на побережье. Он высокий, темноволосый и, как бы мне ни было неприятно это признавать, очень красивый. Всё в нём выточено, включая эту хмурую гримасу, навсегда вырезанную у него на лбу. Его взгляд темнеет, и я точно знаю, что он собирается сказать, потому что он обязательно произносит это вслух за ужином по пятницам.

— Место во главе стола предназначено для младшего босса и consigliere², — тихо рычит он, игнорируя монолог Альберто. Он сжимает салфетку рядом со своей тарелкой. — А не для игрушки моего отца.

И вот оно.

— О, перестань, брат, — протягивает его брат Тор рядом с ним, подмигивая мне. — Аврора не подросток, ей двадцать один. Достаточно взрослая, чтобы пить, но недостаточно взрослая, чтобы справиться с ним.

Как по команде, моё мерло подается в бокале размером чуть больше наперстка. Смущение расползается по моей груди, и инстинктивно мой взгляд опускается на нож для стейка, аккуратно лежащий передо мной.

Заманчиво.

Но вместо того, чтобы использовать столовое серебро Висконти в качестве оружия, я делаю то, к чему привыкла: нацепляю фальшивую улыбку и сдерживаю горечь.

— Большой Ал держит тебя сегодня на коротком поводке, хм? — говорит Тор, подергивая губами. Не дожидаясь ответа, он достает пачку сигарет из кармана куртки, вытаскивает одну и засовывает её в уголок рта. Хлопая по бедру блондинку рядом с собой, он ворчит: — Давай, куколка, пойдём покурим.

Он неторопливо пересекает столовую и распахивает французские двери, впуская ледяной холод, от которого дребезжат оконные стекла, а у меня по рукам пробегают мурашки. Его спутница бежит за ним, как потерявшийся щенок.

Мне было известно о Торе Висконти задолго до того, как его отец надел кольцо мне на палец. Каждая девушка на Побережье Дьявола знает Тора, некоторые более близко, чем другие. Пухлые губы, взъерошенные волосы и улыбка, способная растопить Арктику. А ещё эта дурацкая серьга в носу, которая поблескивает каждый раз, когда он запрокидывает голову, чтобы ухмыльнуться мне. Он выглядел бы почти женственно, если бы не все эти татуировки и тот факт, что его плечи шириной с футбольное поле.

Делая глоток вина, я наблюдаю за ним через окно. Узнаю в его спутнице девушку из Дьявольской Ямы. Она говорит с изысканным акцентом и цепляется за свою дизайнерскую сумочку, как за спасательный круг, но я вижу её насквозь. Наблюдаю, как она накручивает свои длинные светлые волосы на палец, хихикая над тем, что он говорит.

Её можно понять. От того, как он курит сигарету, до того, как он носит свой костюм, расстегнутый воротничок и ослабленный галстук, в нём есть что-то бунтарское, отчего девушкам хочется снять свои трусики. Конечно, помогает и то, что он руководит ночной жизнью в Бухте Дьявола, так что даже в том маловероятном случае, если Вы не захотите оказаться в его постели, Вы, по крайней мере, захотите побывать в его клубах. К тому же, я вижу, как он смотрит на своих любовниц. Пристально глядя на них из-под своих темных густых ресниц, он прикусывает нижнюю губу. Это как молчаливое обещание, что он подарит им весь мир. Но это всё, чем эти девушки когда-либо были: любовницами. Я никогда не видела, чтобы он дважды приводил на ужин одну и ту же девушку.

— Могу я предложить Вам что-нибудь, signore Висконти? — бормочет официант Альберто, воспользовавшись паузой в его новом анекдоте.

— Клуб Контрабандистов. С одним кубиком льда.

Да, один кубик льда. За то короткое время, что я лично знакома с Висконти, я узнала о них две вещи.

Во-первых, это то, что они не просто могущественная семья, они, по сути, мафия. Хладнокровные, вспыльчивые американцы сицилийского происхождения, которые живут и умирают с пистолетами, заткнутыми за пояс их костюмов от Armani.

Во-вторых, они получают всё, что хотят. Включая один кубик льда в их бокал.

— Скоро они будут называть тебя Signora.

Я поворачиваюсь к Амелии, которая сидит слева от меня.

— Прошу прощения?

Ее широкая улыбка смягчает резкие черты лица.

— Signora. Видишь ли, Signorina — это титул незамужней женщины, как «Мисс» по-английски. Всего через месяц ты выйдешь замуж и станешь Signora, — она заправляет шелковистую каштановую прядь за ухо и улыбается. — Signora Аврора Висконти. В этом есть что-то особенное, тебе так не кажется?

Это имя сворачивается, у меня в животе, как молоко, и если бы кто-нибудь другой за этим чертовым столом произнёс его, я бы поняла, что они просто пытаются вывести меня из себя.

Но Амелия Висконти: она другая. У неё мягкий, добрый голос и теперь, когда я начинаю думать об этом, это максимальный бред. Она сидит за этим столом по собственному выбору — она вышла замуж за Донателло Висконти, второго сына Альберто и Консильери. Он сидит по другую сторону от неё, просматривая документы, и, в отличие от Данте, ему наплевать, что я заняла его место за столом.

Донателло чист во всех смыслах этого слова. Строгий костюм, короткие черные волосы, и он, вероятно, единственный кровный родственник Висконти, у которого нет билета в ад в один конец. Он и Амелия познакомились в академии Побережья Дьявола, когда были подростками, поженились, как только им исполнилось восемнадцать, и, по-видимому, были приклеены друг к другу на протяжении десяти лет с тех пор. У меня такое чувство, что на самом деле ему не нравится образ «убит и выброшен в море», как у Альберто и Данте. Он закончил Гарвард по специальности бизнес, а Амелия по профессии бухгалтер. Вместе они управляют законным бизнесом в Бухте Дьявола. Однажды, выпив слишком много виски, Альберто сказал мне, что позволяет Амелии держать яйца его сына в ежовых рукавицах, потому что она приносит семье кучу денег.

Я верю в это. Путеводитель издательской компании Lonely Planet называет отель Grand Visconti «Burj Al Arab Тихоокеанского Северо-запада», а ресторанов, отмеченных звездой Мишлен, в Бухте Дьявола на квадратный километр больше, чем где-либо ещё в мире.

— До Знаменательного дня осталось совсем немного, — взволнованно шепчет Амелия, подталкивая меня локтем.

Беспокойство опускается у меня под ложечкой, как свинцовый шарик.

Возможно, Амелия и вышла замуж за Висконти по любви, но я уверена, что это чертовски легко, когда твой муж похож на итальянского Райана Рейнольдса. Достаточно одного взгляда на моего жениха, чтобы понять, что у меня другая ситуация.

Альберто Висконти. Конечно, он был красив в своё время, и если ваше воображение не может простираться дальше обветренной кожи, копны седых волос и огромного живота, то всё, что вам нужно сделать, это взглянуть на его сыновей, чтобы получить представление о том, как он выглядел. Уверена, что его первая жена вышла за него замуж по любви, черт возьми, может быть, даже его вторая и третья жены тоже. Но семидесятилетний возраст, неослабевающее богатство и жизнь с мишенью на спине погубили его.

Да, и её тот факт, что он самый жестокий человек на Побережье.

Я фокусирую свой взгляд на стёганых обоях над головой Данте, ещё один вздох тихо зарождается в моей грудной клетке.

Моей жизни не суждено было стать такой. Вечером накануне моего восемнадцатилетия я сидела на причале в конце нашей каюты и создавала мудборд³ для своего пятилетнего плана, используя вырезки из старых журналов моей мамы. Я вырезала выпускную шапочку и мантию, а рядом прикрепила ксерокопию моего письма о приеме в Северо-Западную авиационную академию. Эта девушка... она была полна надежды, и у неё было чистое сердце. У неё не было плохих мыслей и она не совершала плохих поступков. Ей не нужно было каждую неделю звонить на горячую линию Анонимных Грешников.

Что бы она подумала, если бы увидела меня сейчас? Ужинающую с монстрами.

Будучи самой чудовищем.

Думаю, я даже не могу винить Альберто в своих грехах, я стала отвратительной за много лет до того, как встретила его.

Я делаю глоток вина и оглядываюсь на французские двери, прислушиваясь к звонкому смеху спутницы Тора. Ветерок всё ещё проникает сквозь щель в дверях, принося с собой запах сигаретного дыма. Внезапно я снова оказываюсь на краю утеса, откуда открывается вид на Дьявольскую Яму. Моё тело во власти ветра, мой правый кроссовок парит только над воздухом.

Ты надеешься упасть или взлететь?

— О, святые воробушки! — острая боль пронзает моё бедро. Я опускаю взгляд и вижу, что Альберто перевернул руку и поцарапал камнем своего кольца мою кожу. — Что за…

— Аврора, Данте задал тебе вопрос, — говорит Альберто сквозь стиснутые зубы. Его глаза вспыхивают в знак предупреждения. — Невежливо игнорировать кого-то, когда он с тобой разговаривает.

Моргая, мой взгляд снова опускается на моё бедро. Кровь просачивается на поверхность и маленькой струйкой стекает к подолу моего платья.

На этот раз я делаю нечто большее, чем просто смотрю на нож для стейка. Мои пальцы тянутся к нему.

Нет. Не так. Помни, зачем ты здесь, Рори.

Загоняя гнев глубоко в грудь, я беру салфетку, прикладываю её к своей свежей ране, затем обращаю своё внимание на Данте. Его веселье размазано по всему лицу, и у меня мурашки бегут по коже от того, как я ненавижу, как его губы кривятся в усмешке каждый раз, когда он вынужден смотреть на меня.

Он закидывает руку на спинку пустого стула Тора и приподнимает бровь.

— Мы строим спа-центр на северном мысу.

— Непрерывный вид на море и больше ничего вокруг на многие километры. Русские туристы любят это дерьмо, особенно зимой, — добавляет Альберто, прежде чем осушить свой бокал и щелкнуть пальцами, требуя ещё.

Данте игнорирует его.

— Там на вершине — полный бардак. Густой лес, расчистка которого займет месяцы, прежде чем мы сможем даже подумать о закладке фундамента, — он делает большой глоток виски, сверкая на меня глазами поверх ободка. — Но главная проблема — это птицы. Они орут в любое время суток, что не вписывается в мирную атмосферу, к которой мы стремимся. Надеюсь, как только мы уничтожим их среду обитания и гнезда, они уберутся восвояси, но если они этого не сделают... — он замолкает, позволяя своему намеку повиснуть над столом. — …тогда нам понадобится более... надежный способ избавиться от них. Может быть, выкурить их или подсыпать яд на лесную подстилку. Поскольку ты так увлечена дикой природой, Аврора, я подумал, что, возможно, у тебя есть какие-то другие предложения?

Белый жар разливается по моим венам, несмотря на подступающий холод.

Я втягиваю полную грудь воздуха через ноздри. Снова промакиваю своё окровавленное бедро.

— Какие птицы? — спрашиваю я так спокойно, как только могу.

Он сует мне под нос свой мобильник.

— Я не знаю. Один из моих людей прислал мне фотографию. Возможно, ты узнаешь.

Я прищуриваюсь на зернистое изображение на его телефоне и чувствую, как кровь отливает от моего лица.

— Данте, — хриплю я. — Это пёстный голубь.

— Звучит экзотично.

— Экзотично? Они на грани вымирания! Охраняемый вид — вы не можете вырубать там лес! На самом деле, вам нужно будет немедленно позвонить в Службу охраны рыбных ресурсов и дикой природы.

Он откидывается на спинку стула, торжествующая усмешка кривит его губы. Он получил от меня именно то, чего хотел — реакцию. Но мне всё равно, мой разум лихорадочно работает, пытаясь сообразить, как в Бухте Дьявола могут быть пёстрые голуби. Порода, изображенная на фотографии, обитает в Южной Австралии и Полинезии, регионах с влажным климатом. Но с другой стороны, я также знаю, что их можно найти во вторичных лесах — лесных массивах, которые вновь заросли после заготовки древесины. Я знаю район, о котором он говорит, и помню, как мой отец рассказывал мне, что раньше здесь была бревенчатая ферма, задолго до того, как Висконти переехали в Бухту и превратили её в ответ Тихоокеанскому Северо-Западу в Вегас. И плюс мангровые заросли в пещерах ближе к Дьявольской Лощине…

— Не-а.

Я поднимаю глаза.

— Что?

Данте бросает на меня скучающий взгляд.

— Нет, я не буду связываться со службой охраны рыб и дикой природой. Они — кучка обнимающихся с деревьями хиппи, таких же, как ты...

— Ты это же не серьёзно?

— Ты и так достаточно вмешалась в наши строительные планы, тебе не кажется? Если бы это зависело от тебя, всё Побережье Дьявола превратилось бы в чертово болото.

Прежде чем я успеваю что-то сказать в ответ, со стороны патио доносится громкий треск. Данте вскакивает на ноги, его рука нащупывает пистолет, заткнутый за пояс. Амелия вскрикивает и хватает мужа за руку. На дальнем конце стола Виттория громко вздыхает, затем возвращается к своему телефону.

Французские двери распахиваются, и в них неторопливо входит Тор, рука его спутницы закинута ему на плечи. Она хихикает, покачиваясь на каблуках, её глаза полуприкрыты.

Альберто что-то бормочет себе под нос по-итальянски.

— Приношу свои извинения, — говорит Тор сквозь смешок. — Скайлер упала. Она говорит, что её каблук зацепился за планки патио, — говорит он, проводя губами по её волосам, — но я говорю, что она выпила слишком много грязного мартини.

Хихикая, Скайлер, пошатываясь, уходит в сторону ванной, а Тор опускается обратно на своё место.

— Скайлер, — мрачно бормочет Данте в свой бокал. — Gesù Cristo. Это самое стриптизёрское имя, которое я когда-либо слышал, — он бросает взгляд на двери. — Она уже три раза успела сходить в туалет, а мы ещё даже не съели наши закуски.

— Она, наверное, нервничает из-за того, что на свидании с таким сердцеедом, — парирует Тор, подмигивая мне.

Единственное, что делает Тора немного менее невыносимым, чем Данте — это то, что, по крайней мере, он включает меня в свои шутки, даже когда я не являюсь их главным героем.

— Скорее, она пытается прикинуть, сколько порошка ей удастся насыпать в нос, прежде чем подадут крабовые котлеты. Надеюсь, она знает, что ты смешиваешь свой кокаин с лошадиным транквилизатором, потому что я не собираюсь выносить её тело из гостевой ванной.

Тор ударяет кулаком по столу, на его лице вспыхивает гнев.

— Пошел нахуй. Мой кокаин чище, чем история браузера монахини.

— Basta, — шипит Альберто. Его голос низкий и спокойный, но он прорезает атмосферу в столовой, как горячий нож масло. Его рука возвращается к моему бедру, и от тепла его ладони моя свежая рана начинает гореть. — С меня хватит. Эта семья не может пережить ни одного чертового ужина без споров. Если бы ваша мать всё ещё была здесь...

— Если бы наша мать всё ещё была здесь, напротив меня не сидела бы охотница на Капо.

Повисла тишина.

Тор издает тихий свист. Пальцы Амелии нежно касаются моего предплечья, и Альберто стонет.

Мне следует пригубить вина, пригладить волосы и пропустить этот комментарий мимо ушей. Но быть такой девушкой мне даётся нелегко.

— Охотница на Капо? — мой взгляд перебегает к ножу для стейка, затем к хмурому лицу Данте. — Что это значит? — спрашиваю я.

Донателло с тяжелым стуком бросает свои папки на стол.

— Данте, не надо...

— Это значит, что ты выходишь замуж за моего отца, потому что это твоя единственная надежда выбраться из твоего деревенского городка. В Дьявольской Яме полно таких девушек, как ты, — выплевывает он, тыча большим пальцем в сторону холла. — Держу пари, шлюха Тора из тех же трущоб, что и ты, — опершись локтями на стол, он сокращает расстояние между нами. То, как в его глазах пляшет неприкрытая ненависть, одновременно пугает меня и захватывает. — Вы все, твою мать, одинаковые. Сиськи больше, чем твой IQ, и улыбка такая же фальшивая. Знаешь, что я нахожу забавным? Ты никогда в своей жизни не нарушала закон, но ты счастлива смотреть в другую сторону и раздвигать ноги, пока твоя банковская карта не имеет лимита, верно?

— Данте, — рычит Альберто. — Если ты скажешь ещё хоть слово, я...

— Ты сделаешь что? — кисло говорит Данте, не сводя с меня глаз. — Найдешь кого-нибудь другого, кто будет делать за тебя твою работу?

Альберто вскакивает на ноги, и Данте следует его примеру, поравнявшись с ним.

Господи. Я всё ещё пытаюсь разобраться со всей этой мафиозной иерархией, но даже я знаю, что идти против Капо клана нарушает все кодексы Коза Ностры. Даже если ты Младший босс, который в значительной степени управляет всем бизнесом, и даже если Капо — твой пьяный, распутный отец.

Воздух становится горячим и тяжелым от невысказанных обид и раздутого эго. И дело далеко во мне. Сжимая кулаки, я впиваюсь ногтями в ладони и мысленно выкрикиваю птичье слово. Я слишком трезва для этого, и, что ещё хуже, ужин ещё даже не начался.

Это будет долгая ночь.

В конце концов Донателло снимает напряжение.

— Ладно, ладно, — вздыхает он, отодвигая стул и обходя стол, чтобы вклиниться между ними. — Давайте все успокоимся и поговорим об этом завтра, — он забирает у отца стакан с виски и ставит его на стол. — Мы все слишком много выпили и сказали то, чего не имели в виду.

Все трое понижают голоса и начинают перешептываться между собой на резком итальянском. Тор ловит мой взгляд и ухмыляется, затем выскальзывает наружу, чтобы ещё раз покурить.

Кто-то толкает меня в ногу.

— Аврора? Ты в порядке?

Я поворачиваюсь, чтобы встретить добрый взгляд Амелии, и понимаю, что не всё в порядке.

Это не я.

Я не тупая блондинка-золотоискательница, за которую меня принимают все в этой семье, и мне надоело играть эту роль. Меня тошнит от этих дурацких высоких каблуков и коротких платьев, которые Альберто заставляет меня носить. Меня тошнит от насмешек, закатывания глаз и оскорблений от людей, которые не стали бы даже мочиться на меня, если бы я была в огне. Сопровождение, маршруты и бессонные ночи, когда я пялилась в позолоченный потолок спальни Альберто, гадая, задушит ли меня его толстый живот, когда этот мужчина, наконец, заберется на меня в нашу первую брачную ночь.

Я ненавижу Висконти.

И я ненавижу то, что у меня нет другого выбора, кроме как смириться с этим и улыбаться.

— Аврора?

И меня тошнит от того, что меня называют Авророй. Меня зовут Рори.

— Давай положим это на место, хорошо? — Амелия накрывает мою руку своей и осторожно забирает нож для стейка из моей руки. Она одаривает меня жалостливой улыбкой и говорит: — Не слушай Данте. У них с отцом свои проблемы, и он просто втаптывает тебя в грязь.

Прежде чем я успеваю собраться с мыслями, чтобы ответить вымученной улыбкой и вежливым отказом, двери распахиваются, и в них врывается охранник с наушником в ухе. Он направляется прямиком к Альберто и что-то шепчет ему на ухо. Альберто, Донателло и Данте немедленно выхватывают пистолеты из-за поясов и, не сказав больше ни слова, врываются в двери.

— О, блять, — доносится шипение из патио.

Я оборачиваюсь и вижу, как Тор щелчком выбрасывает свою недокуренную сигарету в темноту и пересекает столовую, также исчезая в холле с пистолетом в руке.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Что происходит?

— Твоя догадка так же хороша, как и моя, — шепчет Амелия.

Проходит несколько тяжелых мгновений, прежде чем грубый голос и взрыв смеха прорезают напряжение. Я чувствую, как Амелия рядом со мной расслабляется, откидывается на спинку стула и делает глоток вина. Общий шум, лёгкий и жизнерадостный, разносится обратно по столовой, принося с собой мужчин Висконти.

— Смотрите, кто пришел на ужин! — кричит Альберто, его лицо порозовело от восторга.

Прежде чем я успеваю повернуться, чтобы посмотреть, кто это, нежная рука ложится мне на плечо, и я поднимаю глаза, чтобы встретиться взглядом с официантом.

— Signorina, signore Висконти попросил подвинуть вас на другой конец стола, чтобы освободить место для его гостя.

Я бросаю взгляд на дальний конец стола, где Виттория и Леонардо, близнецы-подростки Альберто, угрюмо уставились в свои телефоны. Справа от Виттории есть пустое место, а рядом с ним сидит Макс. Он ловит мой взгляд и ухмыляется.

Отлично. Я хмуро смотрю на него в ответ, но потом пожимаю плечами. Какая разница. Я более чем счастлива убраться подальше от лазерного взгляда Данте и оказаться вне досягаемости рубинового кольца Альберто.

Все больше официантов окружают меня, забирая столовое серебро и заменяя его новой сервировкой со скоростью команды Формулы-1 на пит-стопе. Когда я устраиваюсь рядом с Максом, он толкает меня в плечо и ухмыляется.

— Ну, разве это не приятный сюрприз? Теперь мне не нужно просто восхищаться тобой издалека, — его глаза сверкают, пробегая по моему красному платью и останавливаясь на моей груди. Его горло подрагивает. — Кстати, ты сегодня прекрасно выглядишь.

Я благодарна, что официант, обслуживающий этот конец стола, не получил памятку о моем запрете на алкоголь. Он наполняет мой бокал красным вином, и я делаю отчаянный глоток, прежде чем снова повернуться к Максу.

— Ты ведь знаешь, что я помолвлена с твоим боссом?

— Ты меня знаешь, — мурлычет он, прижимаясь своим коленом к моему под столом. — Мне нравится жить на грани, — но то, как его глаза лихорадочно метнулись к главе стола, говорит об обратном.

Макс не Висконти, но он определенно хотел бы им быть. Он, что называется, соучастник — в его жилах нет ни капли итальянской крови, но, тем не менее, он работает на мафию. Он просто своего рода лакей, выполняющий любую случайную работу, о которую «состоявшиеся люди» не хотят марать руки, включая сопровождение невесты Капо в Дьявольскую Яму два раза в неделю.

Макс заставляет мою кровь закипать. У него плотоядные глаза и шарящие руки, и он напоминает мне мальчиков, которые сделали меня такой. Он тоже учился в той же школе, что и они, престижной академии Побережья Дьявола, так что я знаю, что до него дошли слухи.

Он всего на год старше меня, с большими карими глазами и растрепанными волосами, которые он откидывает с лица, когда нервничает. Единственная причина, по которой я до сих пор не сделала ему ничего плохого — это то, что у нас сделка. Я терплю его непристойные комментарии и пристальные взгляды в обмен на два часа одиночества, как только мы добираемся до Дьявольской Ямы. Мы оба знаем, что у него были бы серьезные неприятности, если бы Альберто узнал, что он не следил за мной всё время, так что это наш маленький секрет.

Цок, цок, цок.

Звук столового серебра, отскакивающего от стенки хрустального бокала. Конечно, шум исходит от Альберто — единственное, что он любит больше, чем молодых женщин и анекдоты — это длинные, скучные речи. Я поднимаю на него глаза, когда он откашливается, и тут же мой взгляд приковывается к мужчине, который занял моё место за столом.

По моему телу пробегает странное ощущение, в котором мой мозг лихорадочно пытается разобраться. Оно начинается у основания моего позвоночника и поднимается к шее, прежде чем обвиться вокруг горла, как удушающий захват. Я заставляю себя сглотнуть и сосредотачиваюсь на профиле мужчины. Эти острые скулы, щетина на подбородке…

А затем, словно почувствовав, как мой взгляд буравит его лицо, он поворачивается и встречается со мной взглядом.

О, твоё ж фламинго.

Это он. Человек с края утеса. Тот, с сигаретой, кончиками туфель и безразличным тоном.

Самоубийство — это грех.

Он пронзает меня равнодушным взглядом, который в дальнейшем темнеет.

Я отвожу свои глаза, трясущимися руками теребя салфетку у себя на коленях. Мое сердце колотится так, словно пытается вырваться из клетки, и я чувствую, как пот собирается у меня под бедрами, заставляя меня ещё глубже вжаться в кресло. К тому времени, как я набираюсь смелости снова поднять взгляд, он переключает своё внимание на Данте. Неподвижный и молчаливый, он слушает, как тот говорит, с нейтральным выражением на его идеальных чертах лица.

Альберто откашливается, звеня бокалом с большей силой. В комнате наконец-то воцаряется тишина.

— Внимание всем, — громко говорит он. С хищной ухмылкой он поворачивается к приглашённому на ужин и поднимает свой бокал. — У нас неожиданный, но очень желанный гость. Итак, выпьем за моего любимого племянника, Порочного Висконти!

Племянник. Порочный.

Я тону в радостных возгласах, которые наполняют комнату.

Подношу бокал к губам и выпиваю всё до последней капли кроваво-красной жидкости, затем протягиваю его для того, чтобы мне добавили.

У меня неприятное предчувствие, что мне это понадобится.

Глава третья

Волнение в столовой в конце концов утихает, и ссора между Альберто и Данте кажется давно забытой.

По щелчку пальцев моего жениха, украшенных кольцами, ужин начинается.

Ленивая версия Авы Марии доносится из-за пианино, служа фоном для непринужденной болтовни. Вино и виски льются рекой в мой бокал, как и в любой другой, но это никак не притупляет беспокойство, зарождающееся у меня под кожей.

Я не могу отвести от него глаз.

Сначала я слежу за каждым его движением, потому что жду момента, когда он скажет Альберто, что узнал меня. Девушку в спортивных штанах, опасно балансирующую на одной ноге на краю обрыва. Будучи одной. Я жду, что Альберто пригвоздит меня своим обжигающим взглядом, стиснув челюсти, точно так же, как он сделал это в прошлую пятницу, когда я смутила его, стянув вниз шторы. На этот раз последствия будут намного серьезнее, чем пощечина или резкий рывок за мой хвостик.

Но когда четвертый бокал мерло согревает мой желудок, страх уступает место любопытству.

Он почти не произнес ни слова. Едва двигался. Когда принесли закуску, он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула, обнажив кремовый свитер, который облегает его тело, как вторая кожа. С тех пор он сидит там со стальной спиной, сжав кулаки по обе стороны от своей нетронутой тарелки, в то время как Альберто и Данте ведут все разговоры.

Он ни разу не взглянул на меня.

Может быть, первоначальный шок проходит, а может быть, вино действует на мою нервную систему, но я начинаю позволять себе верить, что мне померещился его мрачный взгляд, когда Альберто представлял его. Он был мимолетен, вероятно, я просто находилась в поле его зрения. В любом случае, каковы шансы, что он меня узнал? Он только раз взглянул на меня на утесе, как раз когда поворачивался, чтобы уйти, и всё это время на мне был надет капюшон.

Да. Всё в порядке. Всё будет хорошо.

— Я заставляю тебя нервничать?

Это не более чем едва слышимый шепот. Я отрываю взгляд от главы стола и смотрю на Макса.

— Хм?

Он облизывает губы.

— Ты трясёшь ногой и не притронулась к еде. Ты нервничаешь, сидя так близко ко мне?

Если бы мне не нужно было, чтобы он возил меня к моему отцу два раза в неделю, я бы сломала тормоза его машины.

Вместо того чтобы огрызнуться в ответ, моё внимание переключается на Витторию слева от меня. Она двигает крабовую ногу от одного края своей тарелки к другому, её шелковистые чёрные волосы закрывают лицо.

— Виттория?

— Я становлюсь вегетарианкой, — объявляет она, с отвращением оттолкнув конечность. — Крабы кричат, когда их варят. Ты знала об этом?

— Тогда хорошо, что они обжарены на сковороде, — сухо говорит Леонардо по другую сторону от неё, не отрываясь от своего айфона.

— Придурок, — бормочет она себе под нос, откладывая вилку.

Они с Леонардо близнецы, и в свои шестнадцать лет они ненавидят эти званые ужины почти так же сильно, как и я.

Я легонько касаюсь её руки и понижаю голос.

— Э-э, это твой двоюродный брат?

Она накрывает салфеткой разделанного краба и мрачно поднимает глаза.

— Анджело? Да, сто лет его не видела.

Анджело. По крайней мере, на самом деле его зовут не Порочный.

— И он член клана Лощины? Я его раньше не видела.

Переступив порог этого особняка, я словно попала в сцену из Крестного отца. Я довольно быстро изучила генеалогическое древо, но всё ещё слабо представляю, кому что принадлежит. Альберто и его сыновей часто называют кланом Бухты, в то время как его брат Альфредо управляет кланом Лощины, всего в двадцати минутах езды по дороге. У них там есть своя компания по производству виски, а также другие предприятия, о которых я мало что знаю. Но я несколько раз встречалась с сыновьями Альфредо, и этот новенький определенно не один из них.

— Не, он из Ямы.

Я моргаю.

— Ямы?

Она смотрит на меня как на идиотку.

— Анджело из клана Дьявольской Ямы. Ну знаешь, из твоего города?

Моя кровь превращается в лёд.

— В Дьявольской Яме нет никакого клана, — почти шепчу я.

Нет. Не может быть. В Дьявольской Яме нет присутствия Висконти, в этом буквально весь смысл этого соглашения.

— Больше нет. Он должен был занять это место после смерти дяди Алонсо, но так и не сделал этого.

— Дядя Алонсо? У Альберто есть ещё один брат?

— Был. Как я уже тебе сказала, он умер.

— Так почему же Анджело не занял его место?

Она вздыхает громко, нахально, как это делают избалованные подростки.

— Почему бы тебе просто не спросить его? Он прямо здесь.

— Тсс, — шиплю я.

Запиваю эту новую информацию глотком вина, но легче от этого не становится. Я пристально смотрю на главу стола поверх стакана. Анджело Висконти. Итак, у таинственного придурка есть имя. Мои глаза одержимо следят за ним, когда он, наконец, шевелится впервые с тех пор, как подали закуски, только для того, чтобы откинуться на спинку стула и потереть руки так, что напрягаются его огромные бицепсы.

Он выглядит скучающим.

Официанты убирают тарелки и доливают мне вино. Разговор течет, но звучит искаженно, как будто я слушаю его под водой. Ветерок проникает через щель во французских дверях и нежно щекочет мою шею, насмехаясь надо мной, дразня идеей сбежать из этой смертоносной столовой и никогда больше не видеть Висконти.

Постепенно моё отвращение к этой семье переходит на одного конкретного члена. Мой взгляд обжигает щеку Анджело.

Самоубийство — это грех. Но Дьявольская Яма всегда находит способы заставить человека захотеть броситься в пропасть, не так ли?

Следующий глоток вина кислит у меня на языке. Теперь, когда мне удалось убедить себя, что он меня не узнал, мой страх перед тем, что он скажет Альберто, что я была одна в Дьявольском Яме, растворяется во что-то более тёмное: ненависть.

Он думал, что я собираюсь прыгнуть, и все же... он ничего не сделал, только сказал мне, что мне предстоит долгий путь. Он оставил меня там, на краю пропасти.

Он даже не оглянулся.

Если последние два месяца меня чему-то и научили, так это тому, что Висконти жестоки. Но этот? Святой ворон, в этом скульптурном теле нет ни грамма смирения.

Может быть, именно поэтому Альберто назвал его Порочным.

— Аврора? Э-э, может, тебе стоит притормозить? Ты выглядишь немного навеселе.

— Заткнись, Макс.

Мой пульс стучит в ушах в тревожном ритме. Я перестала притворяться, что не пялюсь, и теперь мои глаза сверлят его затылок. Что за задница.

Внезапно я слышу свое имя.

— Что?

Я знаю, что это сорвалось с моих губ громко и дерзко, потому что все прервали свои разговоры, чтобы посмотреть на меня.

Раздается скрежет вилки. Кто-то кашляет.

— Я только что говорил Анджело, что ты из Дьявольской Ямы, — осторожно говорит Альберто, пронзая меня настороженным взглядом. Взгляд не-смей-позорить-меня. — Анджело тоже там вырос. Уверен, вам двоим будет о чём поговорить.

Анджело смотрит на часы, затем снова переводит взгляд на обои над головой Данте.

— Обсуждать особо нечего, — протягивает он. — Это место — настоящая помойная яма.

Тор издает громкий смешок, а рядом с ним Данте ухмыляется в свой стакан с пивом.

— Тогда зачем ты вернулся туда?

Повисла тишина. Она горячая и тяжелая, и моё возвращение висит в столовой, как уродливая картина.

О, святые воробушки. Что я только что сделала?

Я не только дерзко ответила в присутствии Альберто, но и просто проговорилась, что видела его племянника в Дьявольской Яме. Что подразумевает, что меня сопровождают не только для того, чтобы повидаться с отцом и обратно, как это должно быть. Мое сердце учащается, в горле пересыхает, и я жалею, что не смогла проглотить эти слова так же быстро, как я их произнесла. Особенно когда Альберто щелкает костяшками пальцев и шипит что-то по-итальянски.

Внезапно до меня доходит, что что-то не так. Я единственная, кто смотрит на Альберто, ожидая его реакции. А все остальные? Их коллективное внимание сосредоточено на Анджело. Это почти так же, как если бы они, затаив дыхание, ждали, что он собирается делать дальше.

Я заставляю себя тоже посмотреть на Анджело и понимаю, что теперь он смотрит прямо на меня. Его взгляд тяжелый и холодный. Безразличный. Как будто он смотрит на долларовое меню Макдональдс, а не на девушку, которая только что бросила ему вызов.

Следующие несколько секунд тянутся, как мне кажется, целую вечность. Затем он подносит стакан с виски к губам, делает ленивый глоток и поворачивается к Данте.

— Раф сказал, что вы ремонтируете Grand. Звучит дорого.

И вот так напряжение рассеивается в разговоре о последнем деловом предприятии Висконти. Все забыли мой крошечный акт бунта, но я, кажется, не могу отделаться от ощущения, что последствия моего остроумного пьяного высказывания позже поднимут свою уродливую голову.

После того, как официанты убирают десерт, Альберто похлопывает себя по толстому животу, хлопает в ладоши и объявляет: — Время веселиться!

Отлично.

Стулья со скрипом отодвигаются, и все просачиваются через двери вниз, в подвал. Вместо того, чтобы последовать их примеру, я вскакиваю и, пошатываясь, направляюсь в гостевую ванную рядом с кабинетом Альберто, ту самую, в которой спутница Тора, предположительно, нюхала кокаин из позолоченной раковины.

Мне просто нужно время, чтобы собраться с мыслями. Чтобы немного протрезветь. Вино ударило мне прямо в голову, и я едва держусь на этих дурацких шпильках, на которых настаивает Альберто. Мне просто нужно на минутку отвлечься от этой семьи. Посидеть в тихой комнате, потом ополоснуть лицо и…

— Ай!

Внезапно моё запястье сжимают, словно в тиски. Это разворачивает меня и прижимает к стене коридора. Несмотря на темноту и пьяную дымку, затуманивающую моё зрение, я чувствую запах коктейля из сигар и алкоголя в горячем дыхании Альберто. Я отворачиваю голову, задыхаясь от веса его огромного тела, прижатого к моему.

И вот это я буду чувствовать в нашу брачную ночь?

— Альберто!

Меня прерывает его толстая рука, сжимающая мою челюсть.

— Никогда больше так меня не позорь, — шипит он, наклоняясь так, что его влажные губы касаются моего носа. — Если ты хочешь вести себя как капризный ребёнок, я накажу тебя, как капризного ребёнка, — его хватка усиливается, угрожая сломать мне челюсть. — Я заберу команду по уходу за твоим отцом и прекращу твои визиты. Поняла? — несмотря на боль, я не могу не почувствовать проблеск облегчения. Он не понял, что я видела Анджело в Дьявольской Яме, он злится только из-за того, что я дерзко ем ответила. Я дергаю головой в его руках, потому что у меня едва хватает места, чтобы кивнуть. — Хорошо, — мурлычет он, по-видимому, довольный моим внезапным послушанием. Я думаю, что он отпустит меня, но он этого не делает. Вместо этого он толкается в меня ещё глубже.

Это что… Святой ворон. Выпуклость, которая сейчас прижимается к моему бедру, говорит о том, что он более, чем счастлив. Желчь подступает к моему горлу, и я борюсь с желанием ударить коленом по его эрекции.

— Или, возможно, я не буду ждать нашей брачной ночи, чтобы забрать то, что принадлежит мне.

Мое сердце замирает. Угроза Альберто заряжена, как пистолет, и он позволяет ей мариноваться в крошечном промежутке между нами. Его дыхание обжигает мою щеку, становясь всё более и более тяжёлой в тишине.

— Я поняла, — прохрипела я.

Никогда не пропускающий вечеринки, он отрывается от меня и топает по коридору.

— Чтоб я тебя видел и не слышал, Аврора, — ворчит он через плечо. — Научись держать свой хорошенький ротик на замке.

Я остаюсь там, окаменевшей у стены, пока звук тяжелых шагов, ударяющих по мрамору, не растворяется в небытии. Убегаю в ванную и запираю за собой дверь. Тяжело дыша, наваливаюсь всем весом на раковину и смотрю на своё отражение.

Три года плохих поступков. Может быть, еженедельных признаний анонимной службе голосовой почты недостаточно? Может быть, мне тоже нужно покаяться в своих грехах. Может быть, необходимость каждый день смотреть в зеркало и не узнавать девушку, смотрящую на меня в ответ — это моё наказание.

Кто эта девушка? Молча спрашиваю я у зеркала. Потому что я не узнаю её с макияжем толщиной в сантиметр и прямыми, как кочерга, волосами. Несмотря на то, что я подписала своё имя кровью на пунктирной линии контракта Альберто, я никогда не буду Авророй Висконти. Я всегда буду Рори Картер из Дьявольской Ямы. Рори, у которой кудрявые волосы и которая живет в своих леггинсах от Lululemon и кроссовках. Которая может разжечь огонь банкой из-под газировки и может идентифицировать более трехсот видов птиц только по их щебетаниям.

Я позволяю себе вздохнуть. Долго, отчаянно. Это забирает всё из моих легких и обволакивает меня, как объятие. После плюхаюсь на край сиденья унитаза и опускаю голову на руки. Святые воробушки, у меня болит челюсть.

Когда я заключила сделку с Альберто Висконти, он пообещал мне всё, о чем я просила, в обмен на мою руку и сердце и нетронутое пространство между моих ног. Быть порезанной его кольцом, и подвергаться нападкам в тёмных углах, нигде не было прописано в контракте.

Я увязла слишком глубоко.

Набирая полные лёгкие воздуха, я вытираю салфеткой винные пятна на губах, разглаживаю платье и готовлюсь к спуску в подвал.

Помни, зачем ты здесь, Рори.

Помни, почему ты здесь.

Глава четвёртая

Бар на цокольном этаже залит слабым освещением, беззаботной болтовней и новыми гостями, которых считают недостаточно важными, чтобы присутствовать на настоящем ужине. Музыка сменилась с классической на джазовую, просачиваясь из динамиков за отделанной дубом стойкой бара.

За зелеными бархатными кабинками и диванами, двери от пола до потолка ведут во внутренний дворик, где Тор и Донателло увлеченно беседуют под лампой с подогревом.

Меня бесит, что я сразу же оглядываюсь в поисках Анджело. Когда вглядываюсь в море лиц и не замечаю ни его, ни моего отвратительного жениха, если уж на то пошло, паника зигзагами пробегает по моему позвоночнику. Что, если Анджело затащил его в сигарную или игровую комнату и рассказывает ему о том, что он видел? Потому что, конечно, после моей вспышки гнева он теперь понял что к чему.

Я бросаю взгляд в сторону сигарной комнаты и вижу Данте, стоящего за закрытой дверью, одна рука в кармане, в другой он сжимает стакан с виски. Он нервно расхаживает взад-вперед.

Данте Висконти не из тех мужчин, которые нервно расхаживают взад-вперед.

Тяжело сглотнув, я проталкиваюсь к бару и проскальзываю рядом с Амелией. бармен оборачивается, пристально смотрит на меня и смеется.

— Рори Картер, — мурлычет он, протирая тряпкой пивной бокал изнутри. — Слышал, ты тусуешься с Висконти. Не поверил.

Я прищуриваюсь от янтарного сияния и понимаю, что это Дэн. Он работает с моей подругой Рэн в Ржавом якоре, портовом баре в Дьявольской Яме.

Инстинктивно я убираю руку со своим обручальным кольцом со стойки бара.

— Дэн, привет. Что ты здесь делаешь?

— Подрабатываю несколько дополнительных часов в частном баре, — он перекидывает салфетку через плечо и прищуривается. — Я и не думал, что ты одна из этих девушек.

У меня стучит в висках. Одна из этих девушек. Мне даже не нужно оглядывать бар, чтобы понять, о каких девушках он говорит. В Дьявольской Яма ходит шутка о том, что жизненная цель каждой девушки либо выбраться из Ямы, либо выйти замуж за Висконти. И если вы не можете заполучить Висконти, то, по крайней мере, одного из очень богатых людей, которые могут позволить себе часто посещать заведения, принадлежащие Висконти, в Бухте Дьявола.

Я всегда была в первой группе девушек, моей целью было выбраться из неё, как только мне исполнится восемнадцать. Полагаю, жизнь не всегда складывается так, как тебе хочется.

— Что я могу тебе предложить?

Всё, что заставит меня ничего не чувствовать.

— Джин с тоником, пожалуйста.

— Сделай два, — вмешивается Амелия, подходя ко мне. — Эти пятничные вечера такие скучные, не правда ли? Я почти могу смириться с ужином, но эти вечеринки после... — она подавляет зевок. — …они просто бесконечны.

— Знаю, — стону я, наклоняясь, чтобы потереть свежий волдырь на пятке. — Я бы всё отдала, чтобы прямо сейчас оказаться в своей пушистой пижаме и смотреть Анатомию Страсти.

Она недоверчиво окидывает меня взглядом.

— Ты не производишь на меня впечатления девушки, у которой есть пушистая пижама. Держу пари, ты спишь в Шанель №5 и выходишь на утреннюю пробежку в платье от Versace.

Моё фырканье отвратительно, и если бы Альберто был свидетелем этого, он бы провел своим кольцом по большей части моего тела. Я хочу сказать ей, что всё, что она видит перед собой, создано по образу и подобию Альберто. Что эти чертовы стринги разрезают мою задницу пополам, и я потеряла счет тому, сколько раз слишном тугие молнии натирали мне кожу. Но даже несмотря на то, что Амелия — моя единственная связь с нормальным миром за воротами этого особняка, она всё ещё часть семьи. Поэтому я улыбаюсь и качаю головой, мое фырканье превращается в милый смешок, который мне удалось отточить за последние два месяца.

Мы берем наши напитки и усаживаемся на диван у дверей во внутренний дворик. Как только мы плюхаемся на сидения, Донателло и Тор неторопливо входят в двери, оба с широкими улыбками на лицах.

— Дамы, мы принимаем ставки. Хотите присоединиться? — спрашивает Тор.

Амелия хмуро смотрит на своего мужа.

— Клянусь Богом, Донни. Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты перестал ввязываться в эти дурацкие ставки? Твоя семья — кучка мошенников, ты никогда не выиграешь.

Донателло наклоняется, чтобы чмокнуть её в подбородок.

— Расслабься, mio amore. Мы делаем ставку на то, как долго Данте простоит перед сигарной комнатой, прежде чем выломает дверь.

Я оглядываюсь. Данте всё ещё расхаживает взад-вперед, и теперь что-то бормочет себе под нос.

Тор смеется.

— Он зол, что его не пригласили на встречу.

— Какую встречу? — спрашивает Амелия.

— Отец там, с Анджело. Очевидно, он хотел поболтать наедине.

Тор засовывает два пальца в рот и свистит. Данте поднимает голову и свирепо смотрит на него, но когда он подзывает его, тот подходит.

— Что? — рявкает он.

Тор кладет руку ему на плечо.

— Ты знаешь, как жалко ты выглядишь, стоя там, брат? Как будто ты учишься в старшей школе, а у твоей девушки семь минут в раю⁴ с другим чуваком.

Раздается взрыв смеха, и тепло наполняет мой желудок, зная, что в кои-то веки это происходит не за мой счет.

— Отец всегда был одержим им, — рычит Данте, ещё раз украдкой бросая взгляд на дверь. — О чём, блять, они должны разговаривать? В наши дни он едва ли человек мафии, — допив оставшуюся в стакане коричневую жидкость, он с грохотом ставит его на ближайший стол и рычит: — К черту. Я иду внутрь.

Мы наблюдаем, как он стремительно направляется к двери сигарной комнаты. Тор смотрит на часы, ухмыляется, затем протягивает руку. Донателло хмыкает и достает из нагрудного кармана зажим с деньгами. Он одними губами извиняется перед Амелией, которая выглядит так, словно хочет врезать им обоим.

— Ему, блядь, тридцать два, — хихикает Тор, пересчитывая купюры в руке. — И он всё ещё держит обиду.

— На что? — я ловлю себя на том, что задаю этот вопрос.

Тор смотрит на меня сверху вниз и ухмыляется.

— Анджело трахнул его спутницу на выпускной.

— Зачем?

Он смотрит на Донателло, и они в унисон говорят: — Потому что он Порочный Висконти.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Порочный?

— Да, он мерзкий ублюдок, — усмехается Тор. — Ну, он был таким до того, как встал на правильный путь, — подталкивая Донателло под ребра, он добавляет: — Помнишь, как он прострелил коленную чашечку своему водителю, потому что тот свернул не туда?

Донателло кивает.

— Мммм. И когда он запер всех этих портовых рабочих в транспортном контейнере и взорвал его, всё из-за одного судового журнала, который они не смогли учесть, — он качает головой в неверии. — Из всех людей, созданных для того, чтобы поступать правильно, я никогда не думал, что это будет Порочный.

Тор хлопает Донателло по спине.

— Кстати, о спутницах, мне, наверное, следует найти Сару.

— Скайлер, — поправляет его Амелия, закатывая глаза. — Её зовут Скайлер.

— Неважно. Я давно её не видел. Вероятно, она прибрала к рукам фамильный фарфор.

И с этими словами Тор проходит сквозь толпу тусовщиков и исчезает. Бросив извиняющуюся улыбку Амелии, Донателло следует его примеру.

— Итак каждый раз, — бормочет Амелия, протыкая кубик льда соломинкой.

Но я не слушаю. Вместо этого я наблюдаю, как Данте колотит кулаком в дверь сигарной комнаты. Она распахивается, и виден маячащий силуэт Альберто. У них происходит короткая, бурная дискуссия, прежде чем Данте поворачивается и пронзает меня обжигающим взглядом.

Я замираю, мой бокал на полпути к губам, и когда он направляется прямо ко мне, мои ладони начинают потеть. Это нехорошо.

— Ты, — рычит он, останавливаясь всего в нескольких саантиметрах от того места, где я сижу. — Он хочет поговорить с тобой.

Моё сердце замирает.

— Со мной? — говорю я хриплым голосом.

Но Данте уже на полпути к бару, а Амелия теперь яростно стучит пальцами по экрану своего мобильного. Мой желудок сжимается, и на краткий миг я подумываю о том, чтобы выскользнуть через двери патио и исчезнуть на пляже, но нетерпеливая гримаса, появившаяся на лице Альберто, говорит мне, что моё присутствие не подлежит обсуждению.

Я оставляю свой напиток и направляюсь в сигарную комнату, мои каблуки угрожают сломаться на плюшевом ковре. Альберто делает шаг в сторону, обнимает меня за талию и запечатлевает холодный, скользкий поцелуй на изгибе моей шеи, как будто это не его рука сжимала мою челюсть, когда он брызгал мне в лицо слюной и ядом менее десяти минут назад.

Он заталкивает меня в комнату. Когда Грета, старшая экономка, впервые показала мне поместье Висконти, она сказала, что женщинам сюда вход воспрещен. Это для мужчин. Но я не так уж много пропустила — это просто уменьшенная версия офиса Альберто. Шкафы из красного дерева и мягкие кресла — всё это окутано густым облаком табачного дыма.

Он выглядит ещё меньше, когда Анджело Висконти еле умещается в кресло у камина.

— Аврора, я не имел удовольствия официально представить тебя Анджело за ужином.

Позади меня со щелчком закрывается дверь, погружая нас в оглушительную тишину.

За то короткое время, что я была помолвлена с главой Коза Ностры, я исполняла этот танец бесчисленное количество раз. Разные мужчины в одинаковых костюмах. Поцелуи на тыльной стороне моей ладони, застывшая улыбка на моих губах. Но на этот раз всё по-другому.

Такое чувство, что мне тяжело дышать. Почему? Потому что по какой-то необъяснимой причине я скорее брошусь со скалы в Дьявольской Яме, чем станцую этот танец с Анджело Висконти. Порочным Висконти.

Делая глубокий вдох для храбрости, я заставляю себя оторвать взгляд от ковра.

Тяжесть давит мне на грудь, когда мои глаза встречаются с его тяжелым взглядом. О, святой ворон, он красив. Может быть, это потому, что он больше не стоит в опасной близости от края обрыва, или, может быть, из-за того, как он откидывается в кресле, с раздраженным оскалом на лице, но я не могу поверить, что никогда не догадывалась, что он Висконти. Зеленые глаза сверкают на фоне его загорелой кожи, а чёрные волосы, похожие на шёлк, поблескивают в свете ламп, встроенных в низкий потолок. Эта челюсть и эти скулы, они такие же острые, какими я их помню, и от них до сих пор у меня перехватывает дыхание.

Он прекрасен в самом неприкасаемом смысле. Не то чтобы я хотела к нему прикасаться. И даже если бы и хотела, судя по презрению на его лице и предшествующей ему репутации, он бы поломал мне пальцы, если бы я даже попыталась это сделать.

— Анджело, познакомься с моей невестой Авророй, Аврора познакомься с Анджело. Он мой любимый племянник. Конечно, — добавляет он со смешком, — не говори Рафаэлю или Габриэлю, что я тебе это сказал.

Не знаю, кто они такие, и не хочу спрашивать. Вместо этого я отрываю взгляд от Анджело, потому что беспокойство, ползущее вверх по моим рукам, говорит мне, что произойдет что-то плохое, если я этого не сделаю. Но затем моё подпитываемое алкоголем упрямство заставляет меня поступить наоборот. Я проглатываю комок в горле и поднимаю подбородок выше, усиливая зрительный контакт.

— Невеста, — протягивает он, откидываясь на спинку кресла. Его глаза впиваются в мои, и я не могу не заметить, что он единственный мужчина, с которым Альберто официально меня познакомил, который сразу не обратил своего внимания на мою грудь или ноги. Также от моего внимания не ускользает тот факт, что по какой-то неизвестной причине это заставляет меня презирать его ещё больше. — Я уже сбился со счета, сколько у тебя было жен, дядя Ал.

Я моргаю. Никогда не слышала, чтобы кто-то, кроме Данте, так разговаривал с Альберто. Жар покалывает мою кожу, но прежде чем я успеваю немного успокоиться, Альберто обнимает меня за талию и плюхается в кресло, в результате чего я оказываюсь у него на коленях.

Я ахаю. Анджело выглядит так, будто ему противно.

— Эта жена особенная, — фыркает Альберто, его рука прижимает меня к его коленям, как ремень безопасности. — Она девственница.

О, мой гусь. Он действительно только что это сказал?

Моя голова кружится от неверия, и жар обжигает мои щеки. Трудно бороться с желанием пнуть его локтем в живот, но я знаю, что слишком пьяна, а мои каблуки слишком высоки, чтобы убежать от него, если всё-таки решу это сделать. Вместо этого я разрываю зрительный контакт, который была полна решимости сохранить, и выбираю безопасную фотографию, висящую на стене позади Анджело.

Через несколько секунд ко мне приходит понимание, что я смотрю на аэрофотоснимок Побережья Дьявола. Он был назван так из-за зазубренных скал и крутых обрывов, похоже, будто сам дьявол откусил кусок от земли. На вершине Бухта Дьявола сверкает, как драгоценности короны. Яркие огни отелей и казино мерцают вверх и вниз по периметру песчаного полукруга. Под ним раскинулась Дьявольская Лощина, пейзаж настолько чёрный, что кажется почти тёмно-синим. Все волнения Лощины похоронены глубоко под землей, в величественных пещерах, где Висконти выдерживают свой виски в бочках и устраивают незаконные вечеринки для богатых и развратных. Немного в стороне от побережья можно увидеть грандиозное сооружение — Академию Побережья Дьявола, которая практически является Хогвартсом для суперэлиты.

А ещё есть Дьявольская Яма. Дом. Он расположен на небольшом изгибе суши прямо у подножия побережья. Моё сердце болит, когда я смотрю на маленький порт с высоты птичьего полета и мощеные узкие улочки, расположенные на фоне раскинувшегося, поросшего лесом Заповедника Дьявола. Это безумие, что я нахожусь менее чем в сорока минутах езды от дома, но с таким же успехом я могла бы быть за миллион километров оттуда.

Щипок за бедро возвращает меня в реальность. Сжимая свою ноющую челюсть, я говорю: — Мои извинения, я прослушала. Что ты сказал, дорогой?

Дорогой. Возможно, моя игра в больную фантазию Альберто избавит меня от очередного наказания. Я поворачиваюсь к нему и сверкаю своей самой милой улыбкой. Кажется, это срабатывает, потому что огонь в его глазах тлеет, и он сжимает мою руку.

— Покажи ему кольцо.

Тяжело сглатывая, я снова встречаюсь взглядом с Анджело, медленно протягивая руку в пространство между нами. Она дрожит. Должно быть, всё дело в вине.

Он рассматривает мою руку так, словно сама идея смотреть на моё обручальное кольцо более скучна, чем долгая поездка на автобусе в дождливый день. Затем он лениво отпивает глоток виски, не торопясь ставить его на приставной столик. Раковины моих ушей кажутся горячими, а затянувшаяся тишина удушающей.

Бьют часы на каминной полке. Грудь Альберто хрипит у меня за спиной.

С небольшим, внезапным раздражением он наклоняется вперед и обхватывает рукой моё запястье.

Моё дыхание прерывается. Я не ожидала, что он прикоснется ко мне. Смотрю вниз на его пальцы, обхватившие моё запястье. Они такие длинные, что кончик его большого пальца соприкасается с костяшкой указательного. Моя рука кажется крошечной в его ладони, выглядя до смешного по-детски.

Мне это не нравится. Это кажется неправильным. Опасным.

— Оно выглядит тяжёлым.

От безразличия в его голосе у меня по спине пробегают мурашки, а вслед за этим накатывает странное чувство возбуждения. Бриллиант огромен. Он давит на мой безымянный палец, как якорь, и Амелия однажды пошутила, что прозрачность настолько высока, что он улавливает не только свет, но и темноту. Каждый мужчина, перед которым Альберто заставлял меня им хвастаться, восхищался, и всё же…

Анджело и двух слов не смог сказать о камне стоимостью в миллион долларов на моем пальце. Как бы сильно он мне не нравился, этот маленький акт бунта против всемогущего Альберто захватывает меня.

Альберто прочищает горло.

— Не уверен, как долго ты пробудешь в городе, но вечеринка по случаю помолвки состоится на следующей неделе, и мы были бы рады видеть тебя там. Вставай, — к моему ужасу, Альберто дважды шлепает меня по заднице, поднимая на ноги, как будто я чертов мул, отказывающийся работать. — Пойдем, Анджело. Есть кое-что, что я хочу тебе показать.

Он проносится мимо меня и исчезает за дверью. Звуки вечеринки ненадолго заполняют комнату, прежде чем дверь захлопывается и мы снова погружаемся в тишину.

Мы одни, и жара удушающая.

Его пристальный взгляд обжигает меня. Я заставляю себя снова посмотреть на него сверху вниз.

В его глазах мерцает что-то, чему я не могу дать названия, когда он проводит пальцами по губам.

— Аврора Висконти, — бормочет он за ними.

Моя грудь сжимается. Я уже слышала это имя вслух раньше, даже всего несколько часов назад за обеденным столом, от Амелии. Но то, как это слетает с его языка в тишине между нами, звучит... неприлично.

И все же мои уши жаждут услышать это снова.

Он встает, отрываясь от кресла и вытягиваясь во весь рост. Несмотря на эти дурацкие каблуки, мои глаза находятся на одном уровне с его массивной шеей. Я заворожена видом его кадыка, подпрыгивающего в тени челюсти.

— Достаточно тяжелое, чтобы утянуть тебя вниз.

Я поднимаю на него глаза.

— Что прости?

Он опускает взгляд на мою руку, затем проводит зубами по нижней губе. Жар разливается между моих бедер, нежеланный, но неудержимый.

— Твоё кольцо. Оно выглядит достаточно тяжелым, чтобы утянуть тебя вниз, если ты решишь упасть.

Моё сердце ударяется о грудную клетку, а дыхание останавливается. Единственный шум, который слышим в комнате — это стук моей крови в висках. Я остро ощущаю его присутствие, ощущаю каждый тяжелый шаг, когда он обходит меня, направляясь к двери.

Но потом он останавливается прямо рядом со мной, точно так же, как он это сделал на утесе. Щетина на его подбородке задевает мою щеку, и от его ставшего таким знакомым запаха у меня кружится голова.

— Было приятно познакомиться с тобой, Аврора.

Бред, который приходит с неизвестностью, переносит меня обратно на край обрыва.

И впервые я искренне жалею, что не спрыгнула с него.

Глава пятая

— Двойную порцию Клуба Контрабандистов, — хрипло говорю я Дэну, не в силах смотреть ему в глаза. — Безо льда.

Он тихонько присвистывает и пододвигает к бару хрустальный бокал. Теплый виски попадает мне в горло, просачивается мимо бешено колотящегося сердца, затем смешивается с горечью внизу живота. Оно никак не может охладить жар, опаляющий моё тело.

В то время как призрак хватки Альберто на моей челюсти причиняет боль, воспоминание о руке Анджело на моем запястье обжигает.

— Ещё, — требую я. Дэн приподнимает бровь, но, несмотря ни на что, подливает ещё.

Я выпиваю, вытираю рот и, пошатываясь, пробираюсь сквозь толпу прямиком к Максу.

Он сидит в кабинке, один, потягивая пиво. Если бы я не испытывала к нему сильной неприязни, я бы посочувствовала ему, потому что он посвятил свою жизнь семье, которой было на него так плевать, что даже два фламинго позаботились бы о нём лучше, чем эти люди.

— Расскажи мне всё, что ты знаешь об Анджело Висконти.

— Что тебе нужно знать? — Макс мурлычет, его пивное дыхание щекочет мне шею.

Давайте начнем с того: почему он заставляет меня так нервничать?

— То, что я сказала. Всё.

Он придвигается ближе, и от тепла его бедра, прижимающегося к моему, у меня по коже бегут мурашки.

— А что я получу?

— Твою жизнь, Макс. Он видел меня одну в Дьявольской Яме. Ну знаешь, когда ты должен был постоянно сопровождать меня?

Требуется несколько мгновений, чтобы он всё связал.

— Порочный видел тебя? Блять, — стонет он, проводя руками по волосам. — Альберто убьёт меня.

Мне известно, что когда кто-то говорит это здесь, он имеет в виду буквально, а не фигурально.

— Данте сказал, что он даже больше не человек мафии. Я думала, мужчины Висконти становятся людьми мафии по умолчанию?

Макс залпом выпивает своё пиво, издавая громкий вздох, когда ставит его обратно на стол.

— Хорошо, вот краткое изложение информации об Анджело. Его отец, Алонсо, был Капо в Дьявольской Яме. Он руководил импортом и экспортом из порта. Сверхприбыльный бизнес — то, сколько он наживал в Яме, делает Бухту похожей на трущобы.

Я хмурюсь, думая обо всех пятизвездочных отелях и шикарных казино, расположенных вдоль Бухты Дьявола. Затем на ум приходит образ Дьявольского Ямы. Ничего, кроме старого скрипучего причала, нескольких жалких на вид лодок и заброшенного транспортного контейнера, превращенного в бар.

— Серьёзно? Чем он торговал?

— Чем угодно и с кем угодно. У него был кокаин, поступавший от колумбийцев, оружие, поставляемое русским. Ничего не было запрещено.

Я качаю головой. Не может быть. Особенность жизни в маленьком городке в том, что ты растешь, зная всех. Я знаю многих портовых рабочих — Билла, лучшего друга моего отца, старину Райли, который женился на маме Рэн, и они никогда бы не стали заниматься чем-то незаконным. Нет, единственное, что поступает в порт Дьявольской Ямы и выходит из него — это раки и консервы.

Когда я говорю об этом Максу, он смеется и игриво ударяется своим плечом моё.

— А теперь подожди. Я ещё не закончил краткое изложение, не так ли? — он протягивает руку и убирает выбившуюся прядь моих волос с плеча. Движение, от которого у меня сводит кости. — Алонсо был очень, очень умен. Знаешь церковь на утесе? — на мгновение я ощущаю соленый вкус воздуха, чувствую, как ветер развевает мои кудри. Чувствую запах сигаретного дыма. Это заставляет меня кивнуть головой. — Когда братья Висконти приехали на Побережье Дьявола, Алонсо немедленно купил эту церковь, принял сан и утвердился в качестве приходского диакона.

Он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Его брови приподняты, будто он ждет, когда я соединю все точки.

— И что?

Он вздыхает.

— И зачем люди ходят в церковь?

— Э-э, помолиться?

— Чтобы признаться. Алонсо знал самые глубокие и мрачные секреты Дьявольской Ямы. С таким компроматом, висящим у них над головами, они делали всё, что он от них хотел, незаконное или нет.

Пока я перевариваю то, что он сказал, у меня в ушах стоит странный звон.

— Господи, — бормочу я. — Это...

— Гениально.

— Жестоко — вот то слово, которое я хотела сказать.

— И это тоже, — говорит он, делая глоток и пожимая плечами.

Внезапно мурашки расползаются по моим рукам, как противная сыпь, и левую щеку покалывает от жара. Я инстинктивно поворачиваюсь, и в этот момент обнаруживаю, что смотрю в глаза Анджело Висконти. Он прислонился к стойке, держа стакан с виски так небрежно, что кажется, он вот-вот его выронит. Данте шепчет ему на ухо, оживленно что-то рассказывая, в то время как он остается неподвижным и молчаливым. Контраст между ними подобен огню и льду.

Наши глаза встречаются, и его взгляд настолько холоден, что у меня мурашки бегут по коже. Что такое с этим парнем? Когда кого-то ловят на том, что он пялится, этот человек обычно отводит взгляд, если не от смущения, то, по крайней мере, из вежливости. Но он смотрит на меня так, будто имеет на это полное право, будто я картина, висящая на стене, или статуя в холле.

Просто не из тех, что ему нравятся.

Затем его взгляд скользит вправо от меня. На Макса. Буря, омрачающая выражение его лица, заставляет меня отвести взгляд.

Я прочищаю горло и бормочу: — Дай угадаю: причина, по которой он не занял пост Капо, заключалась в том, что он не был согласен с грязной тактикой шантажа своего отца.

Он не улавливает моего сарказма.

— Нет. Это потому, что он видел, как его мать и отец умерли на одной неделе.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Они были убиты?

— Нет. У Марии случился сердечный приступ, а несколько дней спустя у Алонсо внезапно произошло кровоизлияние в мозг. У нас здесь большая семья, понимаешь? Он тяжело это воспринял. После похорон, вместо того чтобы быть приведенным к присяге в качестве Капо, он сел на самолет обратно в Лондон и с тех пор живет праведно.

— Праведно?

— Думаю, это то, что имел в виду Данте, говоря, что он больше не человек мафии. До смерти своих родителей он управлял очень успешным бизнесом ростовщиков в Англии, выжидая, пока его отец не уйдет на пенсию и он не возьмет управление на себя. Но после? Он не вернулся. Вместо этого он предпочел остаться в Англии и легализовал весь свой бизнес. Ходят слухи, что он даже оружие больше не носит.

Когда моя голова снова поворачивается, чтобы посмотреть на Анджело, он освещен чуть ярче. Я наблюдаю, как он наклоняет голову и медленно вращает бокал с виски ленивым движением запястья. Вспышка сочувствия разгорается у меня в животе, и чувство вины оседает на моей коже, как пыль.

Я и правда, ужасный человек. Потерять мою маму было достаточно тяжело, но рак расползался по её телу медленно, как сироп, по крайней мере, давая нам время попрощаться. Не могу представить какого это — потерять и маму, и отца за одну неделю.

У меня сильно начинает колоть в груди. Это не совсем так. Когда умерла мама, большая часть моего отца умерла вместе с ней.

— А его братья? — внезапно спрашиваю я, вспоминая колкость Альберто в адрес Анджело в сигарной комнате. Ты мой любимый племянник, но не говори Рафаэлю и Габриэлю, что я это сказал. — Почему они вместо него не захватили Дьявольскую Яму?

— Раф и Габ? — спрашивает он в непринужденной манере, которая наводит на мысль, что они лучшие друзья, в чем я сильно сомневаюсь. — Не-а. Это противоречит традиции передавать должность Капо по родословной. Единственным исключением является смерть или тюремное заключение. Кроме того, братья Ямы... — он засовывает палец в свое пиво, зачерпывает немного пены и слизывает её. Отвратительно. — Они беззаветно преданы. Разница между ними всего несколько лет, но по тому, как они себя ведут, можно подумать, что они тройняшки.

— Они тоже живут в Лондоне?

— Нет, нет. Рафу принадлежит большая часть небоскребов Вегаса. Ты могла видеть его здесь — он часто приезжает в Бухту поиграть в покер с Тором и братьями Лощины. Но Габ? — он смеется. — Ты бы его не увидела.

Насмешка, которой он заканчивает фразу, пробуждает мой интерес.

— Почему? Чем он занимается?

— Не знаю. У меня не хватает смелости спросить.

Прежде чем я успеваю продолжить свой допрос, Виттория садится на скамью напротив нас и роняет голову на стол.

— Боже, я лучше выколю себе глаза ржавой ложкой, чем буду здесь.

Макс поднимает бокал с тепловатым пивом в тосте.

— Подожди, пока тебе не исполнится двадцать один. Когда ты пьян, эти вечеринки становятся немного более сносными.

— Я и так пьяна, — говорит Виттория, прерывая меня. — Подружка Тора не так бесполезна, как кажется. Она продолжает наливать мне водку из своей фляжки. По крайней мере, я думаю, что это водка.

— О нет, — бормочет Макс, поднимаясь на ноги. — Если твои братья узнают, что я знал, что ты была пьяна... — он исчезает в толпе, успев бросить на меня умоляющий взгляд. — Ты меня не видела, ясно?

Я закатываю глаза и снова обращаю своё внимание на Витторию. Через несколько мгновений она появляется из-под своей завесы чёрных волос и смотрит на меня налитыми кровью глазами.

— Моё платье слишком узкое. И у меня болят ноги, — она садится прямо и поправляет жемчужное ожерелье на шее. — И, блять, эта штука колется, — одним быстрым движением она срывает его с шеи и бросает на стол. — И... — она внезапно бледнеет, поджимая губы. Не говоря больше ни слова, она выскальзывает из кабинки и несется вверх по лестнице в подвал.

Мой взгляд падает на ожерелье, и я бормочу себе под нос птичье слово. Она сдернула его с шеи, как будто оно было сделано из макарон и бечевки. Мне отвратительно, что даже самый младший член этой семьи не имеет понятия о своем богатстве или привилегиях. Она вырастет избалованной девчонкой, такой же, как и все они.

Я окидываю взглядом комнату.

Затем, когда я уверена, что никто не смотрит, засовываю ожерелье в лифчик.

Вечеринка продолжается, буря музыки и смеха. Иногда, находясь рядом с Висконти, кажется, что сейчас Рождество, и я выглядываю в окно их гостиной, дрожа от снежной бури. Чужачка, которую никогда не пригласят посидеть у камина. Это всегда заставляет меня грустить, но только на мгновение.

Потому что я знаю, что предпочла бы сильно замерзнуть и потерять все пальцы на ногах из-за обморожения, чем присоединиться к ним.

Пока мои глаза прочёсывают комнату, Амелия ловит мой взгляд. Она улыбается и направляется ко мне. Когда она оказывается всего в нескольких метрах, Донателло протягивает руку и хватает её за запястье.

— Малышка. Вилла, которую мы только что купили в Тоскане, тебе даже не понравилась?

Челюсть Амелии напрягается. Её ноздри раздуваются. Затем она делает глубокий вдох и окидывает меня пристальным взглядом с застывшей улыбкой.

— Аврора, милая, ты не могла бы извинить нас на минутку? Я просто должна напомнить своему мужу, что если он продолжит заключать пари со своими братьями, мы скоро будем жить в картонной коробке под пирсом.

— Пойду проверю, как там Виттория, — бормочу я, поднимаясь на ноги.

Когда я оставляю их препираться в кабинке, знакомый укол тоски выбивает из меня дух. У них есть то же, что было у моих родителей — настоящая любовь. Я всегда обещала своей маме, что выйду замуж по любви, и даже когда моя рука висела над пунктирной линией контракта Альберто, призрак её мягкого голоса прошептал напоминание мне на ухо. Нарушение данного ей обещания — это грех, который с тех пор тяготит меня, и неважно, сколько раз я исповедовалась, он слишком тяжкий, чтобы избавиться от него.

Господи, я пьяна. Пол дышит, в то время как янтарные лампы светятся низко и туманно. Каждый шаг в море костюмов и туфель на шпильках не уверен и опрометчив, достаточно одного неверного движения, чтобы упасть на этих дурацких каблуках, и мне не нужно давать Альберто ещё один повод наказать меня.

Тишина холла ощущается так, словно я снимаю лифчик после долгого дня. Набрав полную грудь воздуха, я прячусь обратно в тень смежного коридора, прижимаясь спиной к холодной обшивке из красного дерева. Вечеринка гудит у меня под ногами, будто обитатели ада колотят по потолку, пытаясь сбежать.

Некоторое время я наслаждаюсь спокойствием, прежде чем решаю, что мне, вероятно, следует сходить проведать Витторию. Большую часть меня не волнует, что Висконти, даже самая молодая, самая невинная, может быть, в данный момент захлебывается собственной блевотиной, но полагаю, что всё ещё есть небольшая часть меня, которая не является монстром.

Я разглаживаю своё платье и делаю глубокий вдох. Поворачивая за угол, сталкиваюсь с чем-то большим и похожим на камень. Сначала мне кажется, что я повернула слишком рано, врезавшись в одну из безвкусных статуй, которые прячутся в нишах. Но затем чья-то рука протягивается и хватает меня за предплечье, не давая мне упасть назад.

Анджело Висконти.

Мы встречаемся взглядами. Затем шок вырывает воздух из моих легких, и я вырываю свою руку из его хватки, как будто она в огне.

Он засовывает руку, которой схватил меня, в карман, другой прижимает сотовый к уху. Очевидно, он ушел с вечеринки, чтобы ответить на телефонный звонок. На другом конце линии слышен слабый гул разговоров, но он, похоже, не слушает. Больше не слушает.

О, боже.

Вот тот момент, когда мне следовало бы пробормотать извинения. Обойти его и поспешить обратно на вечеринку, где смех, музыка и свежий бокал алкоголя смогут согреть озноб на моей коже.

Но я этого не делаю, не могу ничего делать, кроме как стоять и пялиться на него.

Господи, неужели он был таким высоким и широкоплечим на утесе? Может быть, этот коридор уже, чем я помню, или, может быть, это из-за темноты. Монстры всегда больше и страшнее в темноте.

Я проглатываю ком в горле и качаю головой. Возьми себя в руки, Рори. Анджело Висконти не монстр. Данте сказал, что он едва ли мужчина мафии, а Макс сказал, что он даже не носит оружия.

Но когда он, не говоря ни слова, вешает трубку, засовывает телефон в карман и делает шаг вперед, я делаю шаг назад. Детство, проведённое в заповеднике, обострило мои инстинкты, и, стоя в темном коридоре с этим человеком, я испытываю такое же чувство беспокойства, как если бы услышала хруст листьев на лесной подстилке или вой вдалеке.

Может, он и не мужчина мафии, но у меня такое чувство, что напротив меня хищник.

Тишина, которая всего несколько минут назад служила передышкой, теперь удушает, давит на мою грудь, словно кирпич. В конце концов, его глаза отпускают мои, перемещаясь вниз по моей шее и останавливаясь на груди. Его взгляд обжигает даже сильнее, чем его прикосновение. Он такой наглый, такой бесстыдный. Будто моё тело принадлежит ему, а не мне.

— Невежливо пялиться.

Реплика слетает с моих губ, надменная и невнятная, прежде чем я успеваю её остановить. Вот же лебедь.

Мне известно, что лучше не разговаривать с Висконти подобным образом, особенно дважды за одну ночь. Что ещё хуже, он тот самый Висконти, с которым я должна пытаться быть в хороших взаимоотношения, ну или, хотя бы, избегать. Ничто не мешает ему рассказать Альберто, что он видел меня в Дьявольской Яме, одну, балансирующую на краю обрыва. Сколько раз Альберто шипел мне на ухо: «Не смей позорить меня». Уверена, что для всех узнать, что твоя невеста предположительно скорее бросится в море, чем выйдет за тебя замуж — это величайшее унижение. Я не сомневаюсь, что он выполнил бы свои угрозы. Забрал бы команду по уходу за моим отцом. Прекратил бы мои визиты.

Итак, я должна извиниться. Я должна склонить голову, включить своё провинциальное обаяние и вести себя так, будто у меня нет двух мозговых клеток, которые можно было бы объединить. В любом случае, это то, что он и остальные члены его семьи думают обо мне, верно?

Но мне жарко, меня лихорадит. Ошеломленная интенсивностью его внимания. Когда он снова переводит взгляд на меня, моя кожа становится горячее, словно я стою перед открытым огнем. Это опасно, но так заманчиво.

Он делает ещё один шаг вперед, а я — ещё один шаг назад. Сейчас, в огромном фойе, витражи в окнах прихожей отбрасывают калейдоскоп красок на его лицо. Зеленые, синие, розовые тона согревают его холодные черты и смягчают резкость.

Он проводит большим пальцем по своей нижней губе. Слегка качает головой. Затем он тянется к моей груди, костяшки его пальцев задевают шелковую ткань, пересекающую изгиб моей груди.

Что за…

Мои глаза смотрят вниз, и кровь застывает в жилах. Прежде чем я успеваю запротестовать, его большой и указательный пальцы хватаются за одинокую жемчужину, торчащую из выреза, и он тянет.

Жемчужина за жемчужиной ожерелья Виттории выскальзывает из моего лифчика и попадает ему в руку. Несмотря на панику, начинающую просачиваться по моим венам, я не могу игнорировать, как каждая холодная бусинка касается моего соска, когда он медленно тянет. Как и не могу игнорировать пламя, мерцающее у меня между ног, или то, как моё дыхание становится прерывистым из-за его прикосновений.

Когда застежка наконец выпадает из моего декольте, он поднимает ожерелье за жемчужину на конце, точно так же, как люди держат пакет с собачьими какашками от чужой собаки. Он также смотрит на меня так, будто я упомянутая собака, с усмешкой, которая углубляет ямочку на его подбородке, и ледяными, прищуренными глазами.

Комок в моем горле слишком велик, чтобы его проглотить, и я знаю, что уже слишком поздно для фальшивых улыбок и нерешительных извинений. Мне нужно упасть на колени и умолять его не говорить Альберто, и если бы это был Тор или даже Данте, это именно то, что я бы сделала.

Но по какой-то необъяснимой причине этот мужчина заставляет меня хотеть быть упрямой. У меня возникает желание встретиться с ним лицом к лицу, доказать, что я не буду той, кто отступит от края обрыва раньше него, независимо от того, сколько камней осыплется под моими кроссовками или как сильно подует ветер.

Раздражение мерцает в его радужках, как будто я муха, которую он не может прихлопнуть.

— Если бы ты выглядела более восторженной, когда сидела на коленях у своего жениха, то, возможно, он купил бы тебе собственное жемчужное ожерелье.

Краски на его лице меняются, когда он сокращает расстояние между нами.

Я перестаю дышать.

Его силуэт нависает надо мной, как грозовая туча, и у меня возникает странное, противоречивое чувство, кружащееся по всему телу. Не знаю, хочу ли я развернуться на каблуках и убежать в укрытие, или запрокинуть голову назад, закрыть глаза и подставить лицо дождю.

Это всё алкоголь в моем организме. Дело в нём. Я проснусь с раскалывающейся головой и сердцем, полной сожалений. И, вероятно, ещё с несколькими серьезными травмами, когда он скажет Альберто, что я…

Его рука находит моё запястье, останавливая все мои мчащиеся мысли на полпути. Теперь всё, на чем я могу сосредоточиться — это жгучая полоса огня на моей коже, как ядовитый браслет. Он тянет мою руку к себе, и мы оба смотрим на неё сверху вниз.

Он переворачивает мой кулак. Инстинктивно я разжимаю пальцы, чтобы показать свою ладонь.

К моему удивлению, он издает тихое шипение, как будто что-то в моем действии беспокоит его. Затем он кладет ожерелье мне на ладонь, создавая маленькую, аккуратную спираль жемчуга, и снова сжимает мою руку в кулак. Я чувствую его пристальный взгляд, тяжелый груз, на своей щеке. Но не поднимаю глаз от его ладони, обхватывающей моё запястье. Она такая большая. Толстые пальцы и тяжелое, горячее прикосновение.

Он прочищает горло, и когда наконец заговаривает, в его голосе слышится хрипота.

— Воровство — это грех, Аврора.

Я вздрагиваю от того, как он обхватывает губами гласные в моем имени.

А затем, тяжело задев моё плечо своим, он уходит. Широкими шагами пересекает холл, витражное стекло создает радуги на фоне его пиджака, и исчезает в тени.

Точно так же, как на утесе, он даже не оглядывается.

А я продолжаю стоять там, в темноте, с украденным жемчужным ожерельем и колотящимся сердцем.

Глава шестая

Гриль-бар «Ржавый якорь». Вообще плевать. У меня есть дела поважнее, чем шпионить за шлюхой моего дяди.

На вывеске, прикрепленной над дверью, отсутствует большая часть гласных, и я готов поспорить на свой Bugatti, что внутри бара всё так же запущенно. С тех пор, как я был ребенком, это всегда было такое заведение, после которого хочется вытереть ноги, выходя из него.

В этом-то и фишка Дьявольской Ямы. Места, люди. Ебаная погода. Ничто в этом дерьмовом городишке никогда не меняется. Выйдя из шторма в грузовой контейнер, я сразу же убедился в своей правоте. Та же усеянная щепками перекладина, сделанная из вымытого дерева, те же старожилы подпирают её. Даже пулевое отверстие в крыше все ещё там, откуда мой отец выстрелил из пистолета в воздух, чтобы восстановить закон и порядок среди недовольных портовых рабочих.

И пятно крови на ковре, оставшееся от того, что один из тупых ублюдков не воспринял его угрозу всерьез.

Я с отвращением смотрю на воду, капающую в ведро. Данте, должно быть, подсыпал что-то в мой виски прошлой ночью, потому что я не вижу никакой другой логической причины, по которой согласился встретиться с ним здесь.

Или почему я в принципе согласился встретиться с ним.

Кресло у камина скрипит, когда я опускаюсь в него. Поворачивая голову в сторону бара, рукой показываю девушке за ним, чтобы она подошла. Она вздрагивает, указывает на свою грудь и произносит одними губами: — Я?

Да, полагаю, обслуживание стола — это не то, что принято в барах, сделанных из брошенных транспортных контейнеров.

К тому времени, как я отряхиваю дождь с пальто и провожу рукой по мокрым волосам, она нависает надо мной, заламывая руки.

— Д-да?

— Клуб Контрабандистов со льдом.

С другого конца комнаты доносится шипение. Подняв голову, я встречаюсь взглядом со стариком, склонившимся над столом, сделанным из ящика. Знаю я таких. Слишком стар, чтобы всё ещё грузить тяжести в доках, но он приходит сюда каждый день, чтобы утопить свои печали в дешевом пиве, наблюдая за тем, как порт прекрасно работает без него через залитое дождем окно. Здесь таким людям, как он, больше нечем заняться.

Девушка одаривает меня извиняющейся улыбкой. Она блондинка, вся с солнечной улыбкой и нервной энергией.

— Извини за это. Фабрика Клуба Контрабандистов находится в другом конце города, и местные жители не слишком любят семью, которой она принадлежит.

Я игнорирую её, предпочитая смотреть мужчине в глаза. Прикусываю зубами нижнюю губу. Хрущу костяшками пальцев. Было бы так легко сделать два шага к нему, обхватить рукой его горло и убедиться, что он больше никогда, блять, не сможет шипеть.

После отвожу свой обжигающий взгляд и поворачиваюсь обратно к девушке с солнечной улыбкой.

— И ему то же самое. И сделай двойную порцию.

Наверное, я не настолько предан фамилии Висконти.

Она переминается с ноги на ногу, затем убегает прочь. Она исчезает в задней комнате, звуки возни и звяканья становятся ещё громче, чем стук дождя по жестяной крыше. Интересно, какова её история? Девушки с самыми широкими улыбками хранят самые мрачные секреты. И кроме того, ты, должно быть, раскаиваешься за что-то, если работаешь в этом заведении.

— Ты.

Мой взгляд лениво скользит влево. Ещё один старик, смотрящий на меня скорее с восхищением, чем хмуро.

— Это действительно ты? Один из Ангелов Дьявольской Ямы? Не видел тебя много лет, малыш.

Да, и я не слышал этого прозвища уже много лет. Я издаю смешок, похожий на горькую ностальгию, и возвращаю своё внимание к жалкому подобию костра.

Ангелы Дьявольской Ямы. Так местные жители называли меня и моих братьев, когда мы росли, потому что мы были сыновьями диакона. Поэтому и ещё из-за того факта, что мы были бледными, светловолосыми и ангельски выглядящими. Тогда мы выглядели так, будто в наших жилах не течет ни грамма сицилийской крови, но по мере того, как мы росли, наши волосы становились темнее, а кожа — более смуглой, несмотря на то, что мы жили в городе, где солнце светило около тридцати минут в год.

— Для меня большая честь видеть тебя снова в городе, малыш, — говорит мужчина, стаскивая с головы шапку и прижимая её к груди. — Твой отец был великим человеком.

Малыш. Я мог бы сказать ему, что я уже не гребаный ребенок. Мне тридцать шесть лет, я основатель и генеральный директор многомиллиардной инвестиционной фирмы.

Я мог бы также сказать ему, что мой отец не был великим человеком.

Но я этого не делаю. Ссориться с местными жителями всегда было ниже моего достоинства, и это не причина моего визита.

Девушка из бара приносит пыльную бутылку, извлеченную из глубины кладовки, наливает коричневую жидкость в стакан и ставит бокал на трехногий столик передо мной.

Она бросает взгляд на мои Rolex.

— Если ты искал Бухту Дьявола, то ты на два перекрестка раньше съехал с шоссе.

— Рэн, — шипит мужчина в шапочке, — это сын Алонсо Висконти.

Мой взгляд не отрывается от огня. Мне это и не нужно, потому что мне слышно, как жужжат шестеренки в её мозгу. Она бормочет ругательство, за которым следует невнятное извинение, затем убегает обратно в безопасное место бара.

Я поворачиваюсь обратно к мужчине, который зашипел. Теперь рядом с его недопитым пивом стоит большой бокал виски производства Висконти. С мерзкой ухмылкой на лице я поднимаю свой бокал за него, затем делаю большой глоток.

Он больше не хмурится.

И он, и этот ублюдок с глазами оленёнка, который расхваливал моего отца. Они представляют всё население Дьявольской Ямы. Вы либо любили, либо ненавидели моего отца, и в тех редких случаях, когда вы были беспристрастны, вы всё равно чертовски хорошо знали, кто он такой.

Он и два его брата были первым поколением сицилийской Коза Ностры, пересекшим Атлантику. Нью-Йорк был перенаселен, а в Бостоне преобладали ирландцы, поэтому они путешествовали вверх и на запад, пока не нашли изолированное Побережье Дьявола. На нем не было ничего, кроме трех дерьмовых городков, протянувшихся вдоль него. Они тянули соломинку, чтобы решить, кому достанется какая территория, и моему отцу досталась Дьявольская Яма, по-видимому, худшая из всей территории. Воды были более неспокойными, утесы — более каменистыми, а люди — более... простыми, чем люди далее по побережью. Но порт? Он идеально подходил для перевозки грузов с черного рынка.

Никто не причаливает в Дьявольском Яме без крайней необходимости. Волны безжалостны, а утес изгибается, обнимая причал, делая его невидимым для прибывающих судов, которым там делать нечего. Он маленький, невзрачный и не привлекает внимания местных властей. Кроме того, здесь есть легкие торговые пути вдоль Западного побережья, а также в Канаду и даже в Россию.

У самых маленьких городков — самые большие секреты, Анджело. Это то, что всегда говорил мой отец, пока я рос. Когда я смотрел на яркие огни Бухты Дьявола или видел, как мои двоюродные братья в Дьявольской Лощине заключают семизначные сделки на деловых встречах с инвесторами из Нью-Йорка, и спрашивал его, почему он всё ещё здесь.

И чем больше секретов, тем больше у нас власти.

Поверх края своего бокала я изучаю двух мужчин. У одного глаза блестят от ностальгии, другой рычит в дно своего пива. Без сомнения, один извлек выгоду из правления моего отца, в то время как другой жил в страхе перед ним.

Другими словами, у одного был секрет посерьезнее, чем у другого.

Позади меня распахивается дверь, и вместе с обжигающим холодом в комнату врывается голос Данте.

— Ты рано, Порочный.

Я закатываю глаза, услышав это прозвище, ставлю свой бокал на стол и машу в сторону бара, чтобы принесли ещё. Мне это понадобится. Но затем другой голос немного расслабляет меня.

— Я нашел.

— Нашел что? — Данте хмыкает.

— Самое унылое место на земле. Держу пари, что даже тараканы разбежались кто куда.

Мои губы кривятся при звуке дерзкого голоса Тора. Я оборачиваюсь и вижу, как он подходит к стойке и ударяет по ней кулаком.

— Bastardo, — бормочет он, поднимая руку, чтобы осмотреть её. — У меня чертова заноза.

Барменша появляется из задней комнаты, сжимая в руке бутылку Клуба Контрабандистов, застывшая улыбка на её лице плохо скрывает панику в глазах. Возможно, она и не знала меня, но она уж точно знает Тора и Данте.

— О, смотрите, это Добрая Самаритянка⁵.

— У меня есть имя, знаешь ли.

— Да, да, просто дай это, — ворчит Тор, бросаясь к ней и выхватывая бутылку.

— Э-э, ладно. Эм, что-нибудь ещё?

— Да, прививку от столбняка.

Я качаю головой, слегка увлеченный происходящим.

— Его нельзя никуда с собой брать.

Я не заметил, как Данте опустился в кресло напротив. Он откидывается назад, разглядывая меня. Как всегда, его натянутая улыбка не касается глаз.

Как и его отец, он олицетворяет всё, что я ненавижу в том, что связано с именем Висконти. Коза Ностра течет по его венам, как отвратительный вирус, и одевается он так, словно только что сошел со съемочной площадки фильма Марлона Брандо.

Тор неторопливо подходит и ставит бутылку на стол между нами.

— Рад тебя видеть, cugino⁶. Обычно ты приезжаешь на Побережье только на Рождество и похороны, поэтому я был удивлен, увидев тебя вчера вечером на ужине. Ты здесь на поминальную службу своих родителей? Потому что до неё ещё больше двух недель.

— Нет, — тихо говорит Данте. — Он хочет вернуться домой.

За краем своего бокала я сдерживаю ухмылку. Так вот почему он вчера вечером так настаивал на встрече со мной сегодня. Когда все спрашивали меня, почему я в городе, мой ответ «просто приехал в гости» показался ему недостаточно убедительным.

Он ошибается. Я бы предпочел насрать в свои ладони и похлопать, чем вернуться в Дьявольскую Яму и занять свое законное место Капо, но то, как его вытаращенные глаза скользят по моим чертам лица, то, как он сжимает свой стакан так, что побелели костяшки пальцев, заставляет меня понять, что он нервничает. Поэтому я заставлю его ещё немного попотеть.

Тор присвистывает.

— Неужели это, наконец, возвращение Порочного Висконти?

Моя челюсть напрягается. Точно так же, как Ангелы Дьявольского Ямы, Порочный Висконти — это прозвище из другой жизни. За последние девять лет во мне не было ничего порочного. Но я не могу этого отрицать — когда я слышу, как Тор называет меня, у меня по спине пробегает волна адреналина.

Было приятно быть порочным.

— Я не собираюсь возвращаться. Как я уже сказал вчера вечером, я просто приехал погостить.

Ложь. Вам бы наверное пришлось сделать лоботомию, чтобы Вы решили посетить Дьявольскую Ямы без определенной цели. Тор прав — я прилетаю сюда на Рождество и похороны и очень редко в промежутках между ними. Я остаюсь ровно настолько, чтобы успеть пожать руки своим дядям и стукнуть кулаками со своими двоюродными братьями. Поцеловать тетушек в щеку и позволить им ущипнуть меня, когда они рассказывают мне, каким большой я стал. Нахождение в этом городе слишком долго заставляет меня чувствовать, что я теряю клетки мозга. К тому же, не так уж часто я могу услышать вопрос: когда ты вернешься?

Все всегда хотят знать, когда я, блять, вернусь.

Я не люблю Данте даже настолько, чтобы сказать ему, что я здесь из-за чертового печенья с предсказанием.

Облегчение мелькает в его глазах, и у меня возникает немедленное желание раздавить это.

— Но когда я все-таки решу снова возглавить Дьявольскую Яму, ты будешь первым, кто узнает, — добавляю я. — Спасибо, что держишь место тёпленьким для меня.

Он, черт возьми, чуть не подавился своим виски. Разглаживая рубашку, итальянскую, без сомнения, он ставит свой стакан и сердито смотрит на меня.

— Держу место тёпленьким? Я полностью преобразил его. Перестроил инфраструктуру, купил целый флот судов частного пользования. Нанял круглосуточную охрану для патрулирования города. Твою мать, я обвел портовых чиновников вокруг пальца и обеспечил новые торговые маршруты в Мексику и на Ближний Восток, — его ноздри раздуваются. — Я сделал больше, чем просто держать место тёпленьким, — рычит он.

Его вспышка гнева витает в воздухе, как неприятный запах. Наслаждаясь жаром его сердитого взгляда, я медленно вращаю запястьем, взбалтывая коричневую жидкость в своем стакане. Я позволил ему попотеть. Затем, когда напряжение становится восхитительно сильным, мой взгляд встречается с его.

— Поэтому, когда я решу вернуться, ты покажешь мне, как это сделал.

— Вернешься? Должно быть приятно — иметь роскошь возвращаться и уезжать, когда тебе заблагорассудится, пока я удерживаю территорию для тебя.

И вот оно — одна из многих причин, по которым Данте презирает меня. Насмешки и язвительные комментарии вбивали клин между нами столько, сколько я себя помню, и то, что мы почти десять лет были разделены целым континентом, ничего не изменило. Это началось, когда мы были ещё детьми, он всегда считал мое поведение и моих братьев ребяческим из-за особой игры, в которую мы играли. А потом это презрение превратилось в ревность, когда наша игра стала означать то, что мы убили человека задолго до того, как ему даже разрешили взять в руки оружие.

О, а потом я трахнул его спутницу на выпускной. Хотя и не могу вспомнить зачем.

Теперь, в тот момент, когда я ступаю на Побережье, я чувствую его враждебность. Он ненавидит, что я пошел против его любимой традиции, и он ненавидит, что эта же традиция мешает ему полностью завладеть Дьявольской Ямой и получить полный, беспрецедентный доступ к порту.

Я поднимаю свой бокал и подмигиваю.

— Для этого и существует семья, верно?

Тишина обжигает сильнее, чем огонь. Его челюсть и горло подергиваются, когда он проглатывает горькую реплику, которую собирался выплюнуть.

Мы пристально смотрим друг на друга, и я чувствую, как знакомая тьма клубится у меня под ложечкой. Адреналин жужжит где-то на задворках моего мозга. Облизываю губы, игнорируя дребезжащий звук, издаваемый Порочным Висконти, пытающимся вырваться из своей клетки. С моего момента становления непосредственным, я пытался гоняться за кайфом с быстрыми машинами и шлюхами, в словаре которых отсуствует слово «нет», но ничто и близко не сравнится с ощущением того, что я жестокий ублюдок.

Я променял эту жизнь на офис в пентхаусе, залы заседаний и гребаные электронные таблицы. Но это было нелегко. По крайней мере, раз в месяц я могу предаваться своей темной стороне. Наверное, это единственная причина, по которой мой кулак ещё не заехал ему в лицо.

Тор прочищает горло и поднимается на ноги.

— Я иду курить. Пойдемте, возможно, постояв со мной под проливным дождем, вы, псы, охладитесь.

Не говоря ни слова, мы с Данте следуем за Тором через бар во внутренний дворик в задней части. Крыльцо представляет собой не что иное, как четыре деревянные планки, связанные вместе рыбацкой веревкой, и единственное, что защищает нас от шторма — это пара ящиков, образующих импровизированную крышу. Тор поднимает глаза вверх, бормочет что-то об управлении безопасностью и гигиеной труда себе под нос и закуривает сигарету.

Из внутреннего дворика бара «Ржавый якорь», расположенного в нескольких метрах вверх по склону утеса, открывается панорамный вид на порт. Несмотря на моё презрение к нему, я не могу отрицать, что он выглядит намного лучше, чем когда я был ребенком. Гавань стала в два раза больше, сходни и пандусы были полностью восстановлены. Черт, даже офис начальника порта отремонтирован — раньше это была всего лишь старая скрипучая хижина, которая стонала на ветру, а теперь она сделана из кирпича и даже имеет окна.

Тор протягивает мне свою пачку сигарет, но я качаю головой.

— Что вы теперь здесь переправляете?

— Всё ещё то, на что ты согласился. Патроны на экспорт. Кокаин и таблетки для вечеринок импортируются сюда. Конечно, вместе с обычными ресторанными и гостиничными принадлежностями для Бухты, — он выпускает дым в дождь и искоса улыбается мне. — Не волнуйся, если мы решим начать торговлю русскими шлюхами, мы позаботимся о том, чтобы сначала это информация прошла через тебя.

— Звучит прибыльно.

— Звучит так, будто ты хочешь получить долю, — рычит Данте. Я оглядываюсь и вижу, как он прислонился к стенкам из рифленого железа транспортного контейнера, засунув руки в карманы. — О чем ты говорил с нашим отцом прошлой ночью?

Я не заглатываю наживку. Вместо этого поворачиваюсь спиной к штормящему морю и смотрю налево, любуясь сверкающими огнями Бухты Дьявола вдалеке. Перед ней темной тенью вырисовывается Дьявольская Лощина, а наша старая школа, Академия Побережья Дьявола, возвышается над ней, как ядовитая вишенка на торте. Моя шея вытягивается прямо вверх, взгляд останавливается на церкви моего отца. Затем сосредоточиваюсь на мысу перед ним, где в среду утром я наткнулся на последнюю шлюху моего дяди, стоявшую слишком близко к краю. Я едва успел разглядеть её, только копну светлых волос, выглядывающую из-под её толстовки, и ещё раз бросил на её лицо короткий взгляд, когда я повернулся, чтобы уйти. Обычно этого было бы недостаточно, чтобы узнать её с другого конца обеденного стола, как я сделал прошлой ночью. Но потом, когда она пристально посмотрела на меня с другого конца комнаты, я сразу узнал эти глаза. Глаза цвета теплого виски.

Я засовываю руки в карманы пальто, подставляя спину воющему ветру. Партия подстать старому ублюдку — она точно горячая штучка. Это гребаное красное платье, которое обтягивало ей, Господи, у любого мужчины с пульсом встал бы при виде этого зрелища.

— Кстати, о твоем отце, вижу, он уже нашёл себе новую шлюху, жаждущую его денег, — протягиваю я, лениво переводя взгляд обратно на Тора. — Они становятся моложе с каждым годом.

Он хихикает.

— Да, моложе и сексуальнее. Хрен знает, где он её подцепил.

— В смысле?

— Обычно девочки Большого Ала — клубные крысы. Знаешь, те, что слоняются по VIP-зоне в клубах, пытаясь найти того, у кого карманы хорошо набиты. Но Аврора? Я никогда раньше не видел её, — он выбрасывает окурок сигареты под дождь и прячет подбородок в ворот куртки. — И поверь мне, я бы заметил этот горячий кусок задницы за километр, — бормочет он.

Мгновение я обдумываю этот кусочек информации. Интересно. Конечно, у неё есть все те же составляющие, что и у других, которые были до неё, светлые волосы, большие сиськи и ахуеть какие длинные ноги, но она определенно отличается. У нее более острый язык. Ухмылка покалывает мои губы, когда я вспоминаю, как вытаскивал жемчужное ожерелье Виви из её пышного декольте. И она маленькая грязная воришка.

Я снова бросаю взгляд на край утеса, и непрошеная мысль просачивается в мой мозг. Почему она хотела прыгнуть? Но я избавляюсь от неё так же быстро, как она появляется. Мне действительно наплевать на последнюю пиявку моего дяди. И, кроме того, я бы тоже покончил с собой, если бы моим единственным выходом из Дьявольской Ямы было отдать свою девственность семидесятилетнему подонку.

Сотовый Тора жужжит у него в кармане. Он вытаскивает его, смотрит на экран и стонет.

— Работа, — ворчит он, прежде чем нырнуть обратно в помещение. Теперь остались только я и Данте, и я понимаю, что последние несколько минут он был ужасно тихим.

Мы встречаемся взглядами, и его взгляд темнеет.

— Почему ты на самом деле здесь, Анджело?

Возвращая своё внимание к морю, я провожу костяшками пальцев по бороде и стискиваю челюсть.

— Данте?

— Да?

— Не лезь не в своё, блять, дело.

Не оглядываясь, я протискиваюсь мимо него, захожу в бар и направляюсь к двери. Когда прохожу мимо, Тор хватает меня за руку, отрывает свой сотовый от уха и одними губами спрашивает: — Куда ты?

Я достаю стопку визиток из нагрудного кармана и бросаю их в чашу для чаевых.

— На обеденную встречу с кланом Лощины.

— Скажи Бенни, что он должен мне сорок штук за игру в покер на прошлой неделе, ладно?

Я киваю, затем продолжаю идти.

— Ты придешь завтра на воскресный обед? — кричит он мне вслед.

Стон вырывается из моей груди. Клан Бухты обожает гребаные посиделки. Я бы предпочел придавить свой член дверцей машины, но вместо того, чтобы сказать ему это, я поднимаю руку в знаке согласия и вылетаю на парковку.

Проскользнув в машину, я тяжело выдыхаю. Дождь хлещет по лобовому стеклу, а ветер угрожает сорвать боковые зеркала. Блин, эта погода. Я завожу машину и мчусь сквозь шторм, виляя по дороге, прорезанной в скале, по которой я буду ехать, пока не окажусь на самой высокой точке Дьявольской Ямы. Чтобы добраться до Дьявольской Лощины, нужно подняться на вершину утеса и срезать путь через скалы, прежде чем свернуть на узкую извилистую улочку, ведущую вниз, к расположенному внизу городу. Местные жители называют её дорогой Ангела Смерти, потому что при малейшем превышении поворота сам бог нависнет над твоим плечом.

Это должна быть веселая поездка.

Двигатель стонет на подъеме, а радио потрескивает, пытаясь найти сигнал. Я барабаню пальцами по рулю и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видел Висконти с Лощины — я вижу их намного реже, чем мой брат Раф. Такое ощущение, что он устраивает вечеринки с ними раз в две недели.

Ах, да, это было несколько месяцев назад. На вечеринке по случаю помолвки Кастиэля. Он женится на русской с кислой миной на лице, которая ненавидит его так же сильно, как он ненавидит её. Она наследница компании Водка Ностровых, так что это ещё одно деловое соглашение. Здесь нет ничего удивительного — единственные люди в этой семье, достаточно глупые, чтобы жениться по любви — это Донателло и Амелия.

И моя мать.

На вершине утеса вдалеке маячит знакомое здание, становящееся всё ближе с каждым взмахом дворников. Стон срывается с моих губ. Конечно. Я забыл, что мне нужно будет проехать мимо церкви моего отца по дороге в Лощину, и, блять, у меня нет сейчас энергии на то, чтобы разбираться со всеми воспоминаниями, которые она вызывает во мне прямо сейчас. Когда я прибыл на побережье в среду, я решил сделать то, что делаю всегда: направиться прямо в церковь, ещё до того, как оставить свои сумки в отеле Grand Visconti. Выбросить весь гнев и горькую ностальгию из моего организма, прежде чем я окунусь в семейные посиделки, воздушные поцелуи и светскую беседу. Но как оказалось некто уже был на моём обычном месте, и она оказалась настоящим отвлекающим фактором.

Объезжая кладбище, я замечаю машину, припаркованную у входа. Странно. Единственные люди, похороненные здесь за последнее столетие — это Висконти, и единственная причина, по которой местный житель посещает могилу Висконти — это помочиться на неё. Может быть, во мне проснулся территориальный инстинкт, оставшийся с тех пор, когда мне действительно не было насрать на это место, но я замедляю машину, а затем полностью останавливаюсь под ивой. Увеличивая скорость дворников, я вглядываюсь сквозь ветровое стекло и низко нависающие ветви, пытаясь понять, кто в машине. Фары включены на дальний свет, отбрасывая желтый отсвет на покосившиеся надгробия, утопающие в грязи, а из щели в окне со стороны водителя вырывается небольшая струйка дыма. Высовывается мужская рука, стряхивающая сигаретный пепел на гравий.

Сжимая руль, я хмурюсь и наклоняюсь ближе, пытаясь получше рассмотреть, кто находится в машине, и понимаю, что их головы повернуты, словно они смотрят направо. Я прослеживаю за их взглядом через дорогу. Автобусная остановка пуста, но телефонная будка рядом с ней нет.

Я хмурюсь ещё сильнее. Господи, кто, блять, пользуется телефонной будкой в наши дни? Мерцающая лампочка, встроенная в крышу, освещает силуэт. Женщина с длинными светлыми волосами и гибкой фигурой.

Выдыхая, я откидываюсь на спинку сиденья и бормочу себе под нос. Ты, должно быть, издеваешься надо мной. Это девушка Альберто, Аврора. Конечно, её волосы другие, дикие кудри вместо прямых, и она в спортивных штанах и кроссовках вместо того сексуального красного платья, но это определенно она. Я выключаю потрескивающее радио, будто это волшебным образом поможет мне услышать, что она говорит, и мгновение наблюдаю за ней. Она наматывает телефонный шнур на пальцы и оживленно что-то говорит в микрофон. Кто бы ни был по другую сторону линии, ему явно нечего сказать, поскольку всё время говорит она.

Какого хрена ты здесь делаешь, девочка? И с кем ты разговариваешь?

Качая головой, мои пальцы касаются ключа в замке зажигания. Мне абсолютно наплевать, с кем она разговаривает. Это явно кто-то, о ком она не хочет, чтобы мой дядя знал, иначе она бы воспользовалась своим мобильным. Неважно. Содержанка Альберто — не моё дело, и мне совершенно наплевать, что она вытворяет за его спиной.

Я как раз собираюсь завести двигатель, когда она резко вешает трубку, поворачивается к машине и стучит в стеклянную дверь телефонной будки. Фары машины выключаются, и фигура выходит со стороны водителя, держа в руках зонтик. Он торопливо переходит дорогу, открывает дверь и одной рукой держит зонтик над ее головой, а другой обвивает её талию. Когда он ведет её через дорогу, я хорошо его разглядываю.

Это тот парень, лакей. Макс, или как там его зовут, он, должно быть, её сопровождающий. Мои костяшки пальцев на руле белеют, и от раздражения кожу покалывает. Он прижимает её к себе, слишком, блять, близко, и по тому, как он смотрит на неё под уличными фонарями, мне становится ясно, что это не только потому, что он пытается сохранить её сухой.

Не мое дело. Я здесь не поэтому.

Но я не могу избавиться от раздражения, которое зудит у меня под воротником, как сыпь. Должно быть, это ещё один инстинкт, точно такой же, как чувство принадлежности к церкви моего отца. Может, я и не самый большой поклонник Альберто или его грязной личной жизни, но он всё ещё член семьи.

Подожду. Всего минутку.

Они подходят к машине, и, к моему удивлению, Аврора не садится. Вместо этого у них короткий разговор, Макс протягивает ей зонтик, пальцы соприкасаются с её пальцами, затем он садится в машину и уезжает.

Тихий свист срывается с моих губ. Оставить невесту Дона одну на обочине дороги? В такой чёртовой дыре, как Дьявольская Яма? Этот парень напрашивается на пулю в черепе.

Если бы я был лучшим человеком, я бы завел эту машину и отвез её домой.

Жаль, что это не так.

Вместо этого я наблюдаю, как она стоит там, провожая глазами машину, пока фары не исчезают в тумане, прежде чем обращает своё внимание на кладбище.

Я замираю, и ледяная мысль просачивается в мой мозг медленнее сиропа.

Край утеса. Собирается ли она закончить то, что я прервал?

У меня ком в горле, и я не уверен, как он туда попал. Или как моя рука переместилась с руля на дверную ручку. Я десятки раз видел, как люди убивали себя. Чёрт, я был тем, кто заставил некоторых из них написать свои предсмертные записки.

Мои пальцы соскальзывают с ручки и падают мне на колени. Не моя проблема — у меня их достаточно. Я не вылезу из машины.

Она делает шаг вперёд к тропинке, которая пересекает кладбище и ведет к утесному мысу.

Похуй, я выхожу из машины.

Как только я дергаю за ручку, она резко останавливается, затем поворачивается. Идёт по дороге.

— Ну твою мать, девочка. Определись уже, — ворчу я себе под нос. Прежде чем я успеваю отговорить себя от этого, я завожу машину, выключаю фары и ползу по улице за ней.

Я не терпеливый человек и никогда им не был. И как владелец самой большой коллекции спортивных машин в Европе, я не привык ездить на такой скорости. Также не привык следовать за молодыми женщинами по пустым дорогам без их ведома. На самом деле это не в моём стиле.

После того, что кажется вечностью, она поворачивается, и я понимаю, что она направляется в Заповедник. Сначала телефонная будка, потом лес. Что, блять, задумала эта девчонка?

Я не собираюсь ждать. Говорю себе, что ещё подожду пару минут, но проходит час, а я всё ещё не сдвинулся с места.

И тогда я вижу её. Она выходит из-за деревьев, затем машина Макса ползет обратно по улице ей навстречу. Он выходит, целует её в шею и ведет обратно к машине.

Когда они отъезжают, я понимаю, что стиснул челюсть. У меня на языке что-то горькое, вкус, который я не узнаю. Собравшись с духом, завожу машину и выворачиваю руль на полную мощность, чтобы направиться в том направлении, откуда только что приехал, мне больше не нужно быть скрытным.

Итак, она содержанка и воровка.

Она олицетворяет всё, что я ненавижу в этой жизни. Для моего дяди она всего лишь хорошенькая киска, которой можно похвастаться за игрой в покер. Для неё мой дядя — ходячая, говорящая безлимитная банковская карта, ради которой стоит раздвинуть ноги.

Глава седьмая

Платье, в которое Грета пытается втиснуть меня на два размера меньше, но она не из тех женщин, которые отступают перед вызовом. Женщины, которые носят твидовые юбки-карандаши и очки-полумесяцы, а волосы собирают в самый тугой пучок, никогда не отступают. Одной рукой она сжимает мою кожу, а другой застегивает молнию.

— Оу, твоё ж фламинго, — шиплю я, сердито глядя на неё в зеркало в полный рост. Она поднимает глаза и пронзает меня своим спирепым взглядом.

— Тебе нужно завязывать со всеми этими конфетами, — огрызается она, наклоняясь, чтобы потянуть за мой подол. Это бессмысленно, платье всё ещё едва прикрывает изгиб моей задницы. — Ты думаешь, я не вижу всех этих оберток в мусорке? В твоей сумочке? Прекрати есть столько сладкого, и твоя талия скажет тебе спасибо.

— Или ты могла бы перестать покупать мне платья, предназначенные для двенадцатилетней девочки, — огрызаюсь я в ответ.

Конечно, с глубоким вырезом оно было бы очень неуместно для двенадцатилетней девочки. Оно также невероятно неуместно для обеда, но сегодня у меня нет сил спорить, по воскресеньям я всегда такая. Это сокращает разрыв между субботой и средой, дни, в которые я могу видеться со своим отцом. Кроме того, эти воскресные обеды гораздо более цивилизованны, чем пятничные ужины. Все становятся тише, кротче, особенно если накануне они вовсю веселились.

Рука Греты сжимает моё плечо, когда она кивает на туалетный столик.

— Садись.

Моё сердце замирает.

— О, да ладно тебе. Могу я хотя бы раз пообедать, чтобы мне не приходилось…

— Аврора, сядь в кресло и держи рот на замке.

Раздувая ноздри, я медленно опускаюсь перед зеркалом.

— Не понимаю, почему ты всегда настаиваешь на споре, — бормочет она, выдвигая ящик комода и вытаскивая свои орудия пыток: выпрямитель и расческу для волос.

— Signore Альберто нравятся твои прямые волосы. Он не требует от тебя многого, но так много дает тебе взамен. Самое меньшее, что ты могла бы сделать, это причесаться так, как ему нравится, — она подчеркивает свою фразу, проводя расчесткой по моим кудрям. Миллион прядей моих волос взывают о помощи. Я набираю полную грудь воздуха и сжимаю пальцами подол своего платья. — Ты не представляешь, как тебе повезло.

— Может тогда ты выйдешь за него замуж.

Мой ответ встречен быстрым ударом по голове тыльной стороной щетки. Я крепко зажмуриваюсь и бормочу себе под нос птичье слово. Горечь клубится у меня в животе, а пальцы болят от желания сжаться в кулак и направить его в сторону её глупого лица. Но Грета — главная экономка Альберто и его последовательница с самыми промытыми мозгами, поэтому я знаю, что она в обязательном порядке докладывает ему обо всем. Я бы предпочла, чтобы она дала мне по голове, чем что-то более зловещее от Альберто.

Она работает на него так долго, что с нежностью вспоминает, как меняла Данте подгузники. Очевидно, что она была влюблена в него уже давно. Предполагаю, ей горько из-за того, что где-то между всеми женами ей так и не удалось достучаться к нему. Может быть, у неё и был шанс, когда она была моложе, но сейчас, в глазах Альберто, срок её годности давно истек, и она упустила возможность.

— Не двигайся, мне нужно взять сыворотку, чтобы твои волосы не пушились.

Она разворачивается и направляется в ванную комнату, примыкающую к гардеробной. Естественно, мой взгляд падает на её часы Cartier на туалетном столике, которые она всегда снимает, когда расчесывает мою гриву. Бросив беглый взгляд на дверь ванной, я вытаскиваю булавку из подушечки для шитья и глубоко вонзаю заостренный конец в циферблат часов. Я несколько раз подумывала украсть их, потому что уверена, что они стоят немалых денег, но это подарок Альберто, так что уверена, она бы заметила.

Я встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале и позволяю себе вздохнуть. Плохие поступки, мелочные нехорошие поступки — вот что не дает мне сойти с ума в моей новой, запутанной версии реальности. Маленькие акты мести успокаивают меня. Они и конфеты.

Взяв свою сумочку с туалетного столика, я роюсь в ней в поисках сладкого угощения. Здесь всегда что-нибудь да найдется, будь это жвачка со вкусом голубики или пачка Nerds. Мои пальцы касаются наполовину растаявшей конфеты Reese’s с арахисовым маслом. Пойдёт. Когда я вытаскиваю его, маленькая глянцевая карточка падает мне на колени. Рассеянно я беру её и переворачиваю.

Анонимные Грешники. Буквы тиснены золотом, а под ними номер напечатан шелковистыми черными цифрами. Карточка потрепана, посередине есть складка, там, где она заломалась, когда я однажды засунула её в задний карман джинсов, а края загнуты внутрь, как будто они защищают мой особый маленький секрет. Не знаю, почему я всё ещё ношу карточку с собой спустя столько времени, потому что я могла бы произнести номер даже во сне.

Верю я в судьбу или нет, не знаю, но что я точно знаю, так это то, что это было нечто большее, чем просто совпадение, что я нашла эту визитку в самый мрачный день своей жизни.

Я помню это, словно это было вчера.

Рот, полный крови, и не только моей собственной. На моем горле образовались свежие синяки в форме пальцев, а между бедер появилась боль, о которой я не просила. Я, спотыкаясь, вышла из Академии Побережья Дьявола на парковку. Села в свою машину и поехала, пока не перестала видеть готические шпили школы в зеркале заднего вида. Я добралась до церкви в Дьявольской Яме, прежде чем реальность того, что они сделали со мной, что я сделала с ними, обрушилась на меня подобно цунами. Я не могла дышать. Не была уверена, хочу ли я это вообще делать. Заслуживала ли я этого. Пошатываясь, вышла из машины под дождь, просто чтобы почувствовать что-то ещё, кроме давящего ощущения в груди. Рыдая, прислонилась к автобусной остановке, подняла глаза и тут увидела её. Маленькую визитку, приколотую к доске в телефонной будке напротив.

Анонимные Грешники.

Я слышала о них — все на Побережье Дьявола слышали. Несколькими годами ранее эти визитки начали появляться в баночках для чаевых в кофейнях и барах. Их прикрепляли к стенам туалетных кабинок в клубах, засовывали вместе со счетом в ресторанах. Когда ты набирал этот номер, он перенаправлял вас прямиком на автоматическую службу голосовой почты, которая предлагала тебе признаться в любом грехе или тайне, которые тяготили тебя. Это было так таинственно, и волнение от всего этого какое-то время прокатывалось по побережью, пока шумиха не улеглась, как пыль, и в конце концов, Анонимные Грешники просто вплели себя в ткань этого района.

Тот первый звонок я сделала, стоя на коленях, зажав телефон между подбородком и плечом и сложив руки вместе, как в молитве. Теперь это стало частью моей жизни. Точно так же, как религиозные люди ходят в церковь исповедоваться каждое воскресенье, я дважды в неделю звоню на горячую линию анонимных грешников из одной и той же телефонной будки при церкви. Я признаюсь во всем, что я сделала, начиная с мелочей и заканчивая чем-то серьезным.

Грета поспешно входит в раздевалку и возвращает меня к сегодняшнему дню. Следующий час проходит в мучительном шторме дерганий, бормотания и случайного появления ожога на моей шее. К тому времени, как Грета отходит назад и хлопает в ладоши, я снова становлюсь той девушкой, которой Альберто хочет меня видеть. Дымчатый макияж глаз, кроваво-красная помада и платье, которое облегает мои формы, как вторая кожа.

Время воскресного обеда.

Отказываясь произнести хоть слово в адрес Греты, я проношусь мимо нее и цокаю каблуками в коридор. Но как раз перед тем, как я спускаюсь по мраморной лестнице, приглушенный голос заставляет волосы у меня на затылке встать дыбом. Два голоса, и что-то в тоне разговора заставляет меня застыть на месте, моя нога замирает над первой ступенькой.

— Это стандартный контракт. Просто добавь гребаную оговорку и покончи с этим.

Затаив дыхание, я выглядываю через перила и вижу знакомый силуэт в углу холла. Альберто. Я не вижу человека, с которым он разговаривает, но как только он начинает говорить, у меня кровь стынет в жилах.

— Она уже подписала его. Ты же знаешь, Альберто, я не могу вмешиваться в подписанные контракты.

Это Мортис, его адвокат. Тот самый, который дышал мне в затылок в кабинете Альберто, когда я, подписав бумаги, попрощалась со своей жизнью.

— Ой, я тебя умоляю. Мы оба знаем, что она слишком глупа, чтобы прочитать его. Просто составь новый контракт, поставь её подпись внизу, и мы покончим с этим.

Наступает тяжёлая тишина, за которой следует гнусавый вздох.

— Дай мне несколько дней, чтобы найти другой способ. А пока прочти новый пункт и дай мне знать, если есть что-то ещё, что ты хотел бы добавить.

Раздается шаркающий звук, и я отваживаюсь перегнуться через перила ровно настолько, чтобы мельком увидеть, как Мортис вручает Альберто коричневую папку. Затем он прочищает горло.

— Ты ведь понимаешь, не так ли, Альберто? Если она поймет, что контракт не тот, который она подписала, она может подать в суд. И ты знаешь, Верховный суд сейчас не самый большой твой поклонник…

Альберто прерывает его таким громким смехом, что он эхом отражается от куполообразного потолка.

— У этой девчонки нет и двух центов, чтобы потереть их друг о друга. Она никто, Мортис. Да и вообще, кто ей поверит? Все знают, что её отец — старый шарлатан, так что было бы легко убедить всех остальных, что яблоко недалеко падает от яблони.

У меня в ушах начинает звенеть так громко, что я не слышу остальную часть разговора. Я ныряю в нишу, пытаясь перестать задыхаться, как проклятая собака. Что, черт возьми, задумал Альберто? Меняет условия нашего контракта?

Жар пробегает по моей коже, и одинокая конфета Reese’s с арахисовым маслом у меня в желудке угрожает выйти наружу. Я знала, что мне не следовало ему доверять. Но он прав. Я никто, особенно в этом мире. Я не из богатой или властной семьи. Если он захочет подставить меня, триста долларов на моем банковском счете его не остановят. Ему и его семье принадлежат все и вся на этом побережье, никто мне не поможет.

Сквозь стук своего пульса я слышу гулкие шаги Альберто, направляющегося в сторону своего кабинета, и бросаю взгляд вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как он снова выходит оттуда с пустыми руками. Решение принимается за долю секунды, подпитывается гневом и решимостью. Я быстро осматриваю вестибюль, затем неуклюже сбегаю по лестнице в его кабинет. Внутри воздух насыщен запахом несвежих сигар и затхлых книг. Тяжелые шторы на эркерных окнах не пропускают солнечный свет и хранят все секреты, и хотя здесь так темно, что я едва вижу письменный стол, я не решаюсь включить лампу. Вместо этого я вслепую перебираю файлы, поднося их к носу, чтобы прочитать первые несколько строк. Я открываю ящики. Даже раздраженно бью противный сейф под столом. Ничего.

— Вынюхивание информации — это грех, Аврора.

Голос тает из тени, как масло в теплый день, приклеивая меня к месту. О, святой ворон. Заставляя себя поднять глаза, я натыкаюсь на силуэт в кресле, более темный, чем угол, который он занимает. Анджело. Господи, почему он всё ещё здесь?

Прерывисто вздыхая, я напрягаю спину и пытаюсь скрыть дрожь в своем голосе.

— Я не вынюхиваю, мой жених попросил меня принести ему кое-что, — произношу я, пытаясь говорить беззаботным тоном. Я продолжаю шуршать бумагами, до которых мне нет никакого дела.

Половица скрипит, когда он поднимается на ноги. Я ненавижу то, насколько остро я ощущаю его присутствие, как я могу чувствовать каждый тяжелый шаг, который он делает по направлению ко мне, в своей груди, как удары барабана.

Он опирается ладонями на стол и поднимает свои томные ленивые глаза на меня.

— Правда?

Одно простое слово, заряженное, как пистолет. Я проглатываю комок в горле.

— Да.

Я переношу свой вес на одно бедро в попытке выглядеть естественно. Обычно, когда я нервничаю, я инстинктивно начинаю накручивать локон своих волос на палец, но когда я дотрагиваюсь до своих волос, меня не встречают ничего, кроме прямых прядей. Неловко, я позволяю своей руке безвольно повиснуть рядом со мной.

— Сидеть, притаившись в тёмном углу, не грех, но это все равно чертовски странно.

В его глазах вспыхивает мрачное веселье. В то время как он раздражает меня, я слегка забавляю его, и это чувство заставляет пламя раздражения ярче разгораться у меня в животе. Слегка занимательно. Как повтор ситкома, играющего на заднем плане, пока вы готовите ужин, или машущий рукой малыш в машине рядом с вами на автостраде.

По какой-то причине я хочу быть кем угодно, только не его легким развлечением. Всем, чем угодно, только не чем-то лёгким для него впринципе.

— Ты права. Это не грех. Но ты знаешь, что есть грех? — он наклоняется ближе, сокращая расстояние между нами. Мое дыхание прерывается, но я не осмеливаюсь отстраниться. Не смей доставлять ему такое удовольствие. — Измена своему жениху. Но измена Альберто Висконти с одним из его лакеев? Это желание умереть, — его взгляд опускается на мои губы, и я борюсь с желанием облизать их. — Тебе и правда нравится жить на грани, не так ли?

Его слова содержат слишком много информации, чтобы её можно было переварить. Измена с лакеем? Он, должно быть, имеет в виду Макса, и это значит... он видел нас вчера в Дьявольской Яме. И, говоря «жить на грани», он имеет в виду нашу первую встречу на утесе. Мои щеки с каждой секундой становятся всё горячее, и я чувствую, что горю и покрываюсь волдырями под палящим солнцем, но я отказываюсь убегать обратно в тень.

— Для того, кто так сильно ненавидит Дьявольскую Яму, ты часто там бываешь, — хрипло говорю я.

Он неподвижен и молчалив, пристальный взгляд скользит по моим чертам, как будто он ждет большего.

Я ненавижу то, что даю это ему.

— Альберто знает, что я провожу субботу и среду в Дьявольской Яме, а Макс — мой сопровождающий, — мой голос почти умоляющий: — Я не изменяю.

— И ты не вынюхиваешь ничего.

— Именно, я не вынюхиваю.

Я слышу шаги в холле. Они становятся тяжелее и ближе, пока не оказываются так близко, что дребезжат золотые украшения на столе между нами. Лицо Анджело покрыто сетью жестких морщин, но даже в тусклом свете я вижу, как бешено пляшет его взгляд.

— Что ж, давай спросим его самого.

Дверная ручка поворачивается, и свет из холла заливает комнату. Я роняю стопку бумаг, которую держу в руке, делаю шаг назад от стола и поворачиваюсь лицом к силуэту, темнеющему в дверном проеме.

Клянусь, я слышу, как Анджело хихикает.

Альберто замолкает, когда видит меня. Его глаза сужаются, затем переводятся на Анджело и обратно.

— Что ты здесь делаешь?

О, твоё ж фламинго. Мой мозг и язык не могут соединиться достаточно быстро, чтобы придумать ответ. Он приподнимает пушистую бровь, его челюсть напрягается, пока он ждет моего ответа. Но всё, о чем я могу думать — это синяки на моем запястье, порезы на бедре. Они горят призраком его жестокости, которая с каждым днем становится все хуже. А количество раз, когда я могу плюнуть в стакан с алкоголем, который он выпивает перед сном или когда я могу украсть важные юридические документы и засунуть под струю воды в ванной, не бесконечно.

Альберто делает шаг вперед.

— Аврора...

— Я поймал её по дороге на обед, — растягивает слова Анджело, убирая руки со стола, выпрямляя спину и вставая во весь рост. Он возвышается над своим дядей, и из-за этого его офис кажется меньше спичечного коробка. — У меня было несколько вопросов о Яме.

Я украдкой бросаю на него взгляд, но он смотрит в свой сотовый, ничего не выражая. Как будто ему уже наскучил этот разговор. Наскучила я.

У меня в ушах звенит от его лжи, а в голове проносятся все причины, по которым он вообще стал бы утруждать себя ложью ради меня. И затем небольшая порция адреналина пробегает по моему позвоночнику. Это так легко слетело у него с языка, как будто ложь — его вторая натура, и что-то в этом есть…

Я игнорирую жар, распространяющийся между моих бедер. Не будь такой смешной, Рори.

— Что ж, я надеюсь, ты получил то, что тебе было нужно, — беззаботно говорит Альберто. — А теперь, если ты не возражаешь, я бы хотел быстро поболтать с тобой перед обедом, — он многозначительно смотрит на меня. — Наедине.

Я не могу выбраться оттуда достаточно быстро. Прежде чем дверь за мной захлопывается, я чувствую, как Анджело провожает меня горячим взглядом.

Яркость холла ощущается как глоток свежего воздуха. Я не спешу, давая себе возможность выровнять дыхание и разгладить платье, прежде чем на подгибающихся ногах направиться в столовую. Смех и беззаботная болтовня доносятся из-под дверей, но другой голос обращает мое внимание направо.

На кухне Виттория стоит, скрестив руки на груди, напротив долговязого мальчика примерно того же возраста. Его костюм слишком велик, волосы слишком растрепаны. Он смахивает их с глаз и говорит: — Это ожерелье стоило мне всех моих денег на недельные карманных расходы, Виви. Что значит ты его потеряла?

Она закатывает глаза таким образом, что это наводит на мысль, что он спрашивает об этом в миллионный раз.

— Я не знаю, Чарли, я была пьяна. Кроме того, мне вроде как шестнадцать. Кого из шестнадцатилетних ты знаешь, кто носит жемчуг?

Господи. Мне нужно начать вести дневник всех своих грехов, потому что в конечном итоге я забуду, в чём мне нужно признаться.

Я проскальзываю в столовую, и смех становится громче. Сегодня декор в меньшей степени напоминает атмосферу Семейки Аддамс, а в большей степени — Архитектурный дайджест⁷. По всей длине обеденного стола расстелена белая кружевная скатерть, украшенная шелковыми салфетками в клеточку и стеклянными банками, наполненными аккуратно уложенными тыквами и патиссонами. За французскими дверями чистое небо и яркое осеннее солнце, заставляющее Тихий океан блестеть.

За столом только один человек, и когда я сажусь рядом с ним, он сжимает моё бедро.

— Привет, красотка, — бормочет Макс.

— Господи, — бормочу я, смахивая его руку. — Что я тебе говорила? Никаких прикосновений.

Он опирается локтями на стол.

— Насчет этого правила «Никаких прикосновений»...

— Не начинай…

— Выслушай меня, — он бросает взгляд на главу стола, и когда понимает, что здесь только мы, он снова обращает своё внимание на меня. — Анджело ничего не сказал Альберто о том, что я бросил тебя на произвол судьбы в Дьявольской Яме, не так ли?

Я качаю головой. Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ему, что он видел нас вчера.

— Хорошо, — мурлычет он. — Но все эти испытания заставили меня задуматься. Оставлять тебя одну видеться с отцом — это большой риск, понимаешь? Если Альберто узнает, он убьет меня.

Скручивая салфетку в кулаках, я бросаю на него хмурый взгляд.

— К чему ты клонишь?

— Я хочу сказать, что большие риски заслуживают больших вознаграждений, — он опускает глаза на мою грудь, затем дерьмовая ухмылка появляется на его лице. — Мне нужно от тебя больше, Аврора.

Требуется несколько мгновений, прежде чем я понимаю, к чему он клонит. Но когда это происходит, ярость выплескивается из моего нутра, проходит по рукам и опускается к моей ладони, которая сжимается в кулак и направляется прямиком к его челюсти. Я замечаю шок на его лице, прежде чем он хватает меня за руку.

— Что за хуйня? — выплёвывает он.

Я пытаюсь отдернуть руку, но он отказывается её отпускать.

— Вы все одинаковые, — шиплю я в ответ, чувствуя, как моя рука дрожит в его ладони. Я снова отдергиваю её, но он крепче сжимает пальцы вокруг моих костей. — Все вы, мальчики из этой дурацкой школы, вы все одинаковые.

— Аврора, какого черта…

— Отпусти меня, — требую я, не заботясь о том, что мой голос становится громче, эхом разносясь по пустой столовой.

Внезапно двери распахиваются, и входит Анджело. Он делает паузу. Он переводит взгляд с меня на Макса, затем на руки между нами. Макс пищит что-то невнятное и отпускает мою руку, как будто она обжигает его, но слишком поздно. Тяжело дыша от тяжести своей эмоциональной вспышки, я выдерживаю взгляд Анджело, пока он становится таким же темным, как надвигающийся шторм.

Это не то, чем кажется, мне хочется прокричать. Я не могу допустить, чтобы он рассказал Альберто о том, что он только что видел, или допустить, чтобы он высказал своё подозрение, что я сплю с Максом. Потому что, черт возьми, у этого человека и так слишком много на меня есть.

В тяжелом молчании я изучаю скатерть на столе и жалею, что не могу забрать свою вспышку гнева обратно. Дело не только в том, что Макс ведет себя как подонок, но и в том, что Альберто ведет себя как чертова змея из-за этого контракта, а Анджело... ну, он просто Анджело.

Я утону в действиях этой семьи.

Прежде чем он успевает что-либо сказать, двери снова распахиваются, и в комнату врывается Альберто, а за ним двое мужчин.

— Напитки, — громко говорит Альберто, ни к кому конкретно не обращаясь. Но, конечно, всего через несколько секунд после того, как он опускается на свое место, появляется официант с подносом, на котором стоит бутылка Клуба контрабандистов и четыре бокала. Анджело садится на моё обычное место, а двое мужчин садятся рядом с ним.

— Аврора, это два других моих племянника, Рафаэль и Габриэль, — говорит Альберто, не поднимая на меня глаз.

Усталыми глазами я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на них. Я не в настроении для любезностей. Макс был прав, и я узнаю Рафаэля, потому что он тусуется с Тором и братьями из Лощины. У него такие же сверкающие зеленые глаза и шелковистые черные волосы, как у его брата, но он выглядит так, словно на него оказали огромное давление, и он вышел с другой стороны блестящей, бриллиантовой версией Анджело. У него гладкая, загорелая кожа, и когда он одаривает меня ослепительной улыбкой, на его щеках появляются ямочки, придающие ему озорной шарм. Он выглядит моложе Анджело, и одевается тоже моложе. Его костюм безупречен: четкий облегающий крой и булавка для воротника с двумя бриллиантовыми кубиками по обе стороны вместо галстука. Когда он подносит свой бокал к губам, его запонки в тон поблескивают на мне.

— Приятно познакомиться, Аврора, — протягивает он поверх края своего бокала. Он подчеркивает это подмигиванием, от которого, держу пари, большинство женщин сбрасывают трусики.

Я заставляю себя вежливо улыбнуться и переключаю свое внимание на другого брата, Габриэля. Мгновенно холодок пробегает у меня по спине. У него такой же холодный, безжалостный взгляд, как у Анджело, но за ним скрывается что-то более темное. Более зловещее. Я не знаю... может быть, дело в густой бороде, злом шраме на его лице, или татуировках, выползающих из-под его свитера с высоким воротом, но я определенно не хотела бы столкнуться с ним в темном переулке.

Он не произносит ни слова.

Постепенно в комнату прибывают остальные Висконти, плюс несколько дополнительных персонажей, таких как подросток в слишком большом костюме, который следует за Витторией в столовую с видом щенка, которого недавно пнули, и, к моему удивлению, та же девушка, которую Тор привел на ужин в пятницу вечером.

И вот начинается воскресный обед.

Пианист играет легкий джаз, официанты подают запеченную в меду ветчину и баранину в травяной корочке, а также глазированные овощи и картофельный дофинуаз. Коктейли с виски и яблочным сидром текут рекой, и я отказываюсь от них каждый раз, когда они проходят мимо, решая, что, вероятно, сегодня лучше оставаться трезвой, особенно учитывая моё настроение. Один выпад не того Висконти, и, боюсь, я брошусь за разделочным ножом.

Меня привлекает гул во главе стола, и сквозь завесу своих волос я наблюдаю, как Рафаэль держит внимание окружения. Он рассказывает историю, настолько захватывающую, что даже Альберто не перебивает анекдотом. Мой взгляд перемещается на Анджело, как раз вовремя, чтобы увидеть, как он откидывает голову назад и смеется.

Мое сердце замирает. Вау. Так глубоко, гортанно и искренне. Тот тип смеха, который оставляет след в вашей памяти. Внезапная тупая боль появляется под моей грудной клеткой, и на мгновение я позволяю себе задаться вопросом, каково это — быть её получателем.

Чтоб тебя, Рори. Прекрати.

Гусь. Эта семья не только утопит меня, но и сведет с ума.

Острый удар локтем в ребра возвращает меня к реальности.

— Ну?

Я перевожу взгляд на Макса.

— Что ну?

— Ты подумала о том, что я сказал?

Моя челюсть напрягается, ярость снова закипает у меня внутри. Я опускаю голову и придвигаю свое кресло ближе, чтобы прошептать ему на ухо. Последнее, что мне нужно — это привлекать внимание Альберто.

— Единственный раз, когда я прикоснусь к тебе — это когда я обхвачу руками твоё горло и задушу тебя во сне.

Он отшатывается, потрясенный. Смотрит на меня несколько ошеломленных секунд.

— Ты что, пьяна?

— Нет, меня просто тошнит от тебя. От всех вас.

— Всех нас?

— Мужчин. Для вас всё — чертов обмен. Срочная новость — когда женщина чего-то хочет от вас, ей не всегда следует расплачиваться своим телом. Что случилось с добрым старомодным одолжением? Знаешь, например, когда я умоляла Альберто не регистрировать Заповедник Дьявола, он мог бы просто согласиться, вместо того чтобы привязывать меня к нему этим чертовым кольцом на моем пальце. И когда я попросила тебя дать мне немного тишины и покоя на несколько часов в Дьявольской Яме два раза в неделю, ты мог бы просто согласиться, вместо того, чтобы решать, что это просьба, достойная того, чтобы пощупать мои сиськи на заднем сиденье твоего Lexus.

Я отрываюсь от него и смотрю в позолоченный потолок, делая глубокие, размеренные вдохи. Это всё? Достигла ли я своего предела?

Когда моё внимание возвращается к столу, я встречаюсь взглядом с Анджело. Он больше не смеется над историей своего брата и не ест. Вместо этого он смотрит прямо на меня, его руки сжаты в кулаки по обе стороны от его нетронутой тарелки. Как только я привыкаю к холоду его взгляда, я понимаю, что он видит. Мы с Максом, плечом к плечу, склонив головы друг к другу, ведем приватную, накалённую беседу в конце стола.

Паника сжимает моё горло, и я немедленно увеличиваю дистанцию между нами.

— Аврора...

— Не сейчас, Макс, — бормочу я, ковыряясь в кусочках ветчины.

— Но…

Дзынь, дзынь, дзынь.

Его мольбу прерывает звук ножа, ударяющегося о хрусталь. Звук, который я слишком хорошо теперь знала с тех пор, как имела несчастье быть помолвленной с Анекдотом Альберто.

Со сдавленным вздохом я поднимаю глаза и готовлюсь к длинной речи. Но Альберто всё ещё сидит и смотрит налево от себя.

Это Анджело встает, держа свой стакан с виски в одной руке и нож в другой.

— Могу я привлечь всеобщее внимание, пожалуйста.

Его голос низкий, но повелительный, и сразу же наступает тишина.

Он наслаждается этим несколько секунд, затем переключает своё внимание на меня.

— Аврора, верно?

Мои глаза сужаются. Я знаю, что этот придурок знает моё имя, потому что то, как оно слетает с его языка, запечатлелось в моей памяти. Но, бросив настороженный взгляд на Альберто, я киваю.

— Аврора. Встань.

Тихий смех разносится по комнате, в нём чувствуется неуверенность. Во что он играет? Пока все смотрят на меня, я знаю, что не могу устраивать сцен, поэтому неохотно отодвигаю стул и медленно поднимаюсь на ноги.

— Идеально. Теперь сделай три шага влево.

Мои щеки пылают, и всеобщий смех становится громче, как будто он рассказывает анекдот, а я единственная идиотка, которая не понимает, что я — кульминационный момент. Раздраженно я делаю шаг назад, чтобы оказаться за сиденьем Виттории, затем делаю три неторопливых шага влево.

— Счастлив?

Но если Анджело и отвечает, я этого не слышу.

В его правой руке что-то блестит. А потом хлопок получается слишком громким. Запах пороха слишком силен, а вкус брызг крови на моих губах слишком остр.

Пуля попадает Максу прямо между глаз и выходит из задней части черепа, забирая с собой половину его мозга. Его голова с тяжелым стуком ударяется о стол, его кровь окрашивает кружевную скатерть в бордовый цвет.

Раздается несколько вздохов. Один крик от спутницы Тора, Скайлер. Виттория бормочет: — О, ну твою ж мать, — таким же тоном, каким вы могли бы сказать, если бы опоздали на автобус. Но проходит меньше пяти секунд, прежде чем за столом воцаряется тишина.

Со звоном в ушах я поднимаю взгляд на Анджело. Спокойный, как весенний день, он садится, кладет пистолет рядом с салфеткой и запихивает в рот вилку с ветчиной. Он жует. Делает глоток виски. Затем он ловит взгляд Альберто и машет вилкой в его направлении.

— Парень продавал ваши бизнес-планы русским, — затем, лениво оглядев остальных за столом, он добавляет: — Ешьте, ваша еда остынет.

Рафаэль хихикает.

Тор издает тихий свист.

Слово порочный вспыхивает у меня под веками.

И я теряю сознание.

Когда я прихожу в себя, я лежу на диване в гостиной. Резкий солнечный свет струится через окно, а с другой стороны ветви ивы царапают стекло, как будто пытаются мягко разбудить меня. Щебечет птица. Не глядя, я знаю, что это черношапочная гаичка. Это выносливые маленькие создания, которые никогда не мигрируют на зиму. Они никогда не улетают из своих родных городов, даже когда всё становится холодным, жестким и неопределенным. Нет, они остаются со своими семьями и делают все необходимое, чтобы выжить.

Мне всегда нравились черношапочные гаички.

— Если ты хочешь быть частью этой семьи, ты не можешь быть такой брезгливой.

Я поворачиваю голову в сторону и вижу Леонардо, близнеца Виттории, развалившегося на кресле напротив. Он лениво стучит по своему телефону, его растрепанные волосы скрывают один глаз.

— Хм?

Но затем воспоминания возвращаются, и я резко выпрямляюсь, не обращая внимания на пульсацию в затылке. Анджело выстрелил в Макса. Смотрю вниз и вижу красные брызги на моем платье. Я подношу дрожащую руку к губам, и, конечно же, когда я отдергиваю кончики пальцев, они покрыты чужой кровью.

— Боже мой, — выдыхаю я, впиваясь пальцами в бархатную ткань, пытаясь подняться на ноги. — Боже мой.

Дверь открывается, и Амелия спешит внутрь.

— Нет, нет. Оставайся на месте, милая. У тебя было довольно неприятное падение, и мне нужно осмотреть твою голову, — она касается моей руки и опускается на сиденье рядом со мной. — У тебя что-то болит?

— Он убил Макса.

Это не вопрос, и Амелия на него не отвечает. Вместо этого она мягко наклоняет мою голову вперед и убирает волосы с чувствительного места на затылке.

Секунду назад он был жив, ел баранину с травяной корочкой и пил коктейли с виски и сидром, а в следующую…

Господи. Последнее, что я помню перед тем, как мой мир погрузился во тьму — это образ его тела, распростертого на прекрасном семейном фарфоре. Сквозь головную боль тихий, придирчивый голос в глубине моего мозга говорит со мной. Это я сделала?

Но я отбрасываю это прочь. Это глупая, эгоцентричная мысль. Анджело Висконти не помочился бы на меня, если бы я была в огне, точно так же, как он не схватил бы меня, если бы я прыгнула со скалы. И даже если он действительно верит, что я изменяла его дяде с Максом, он не производит на меня впечатления человека, способного проливать кровь из-за того, что его не касается.

— Сиди спокойно, — бормочет Амелия.

Я вздрагиваю от прикосновения её холодных пальцев. В конце концов, она отстраняется и похлопывает меня по коленям.

— Крови нет, просто большая шишка. Не напрягай себя следующие несколько дней, хорошо? О, и если ты почувствуешь сонливость, дай кому-нибудь знать.

Я рассматриваю её печальную улыбку и спокойное поведение.

— Ты серьезно?

— Да, сотрясение мозга — это не шутка.

Я моргаю.

— Амелия, Макса только что подстрелили. Насмерть. То есть, его в буквальном смысле больше нет в живых. И ты...

— Ты слышала, что сказал Анджело, — тихо говорит она, бросая взгляд на Леонардо, который теперь ухмыляется из-под своих волос. — Он был предателем.

Я медленно качаю головой.

— Нет, — бормочу я, — Макс не стал бы...

— Ну, он это сделал, — перебивает она более твердым тоном. Затем её взгляд смягчается, как будто она сожалеет, что была такой резкой. — Мне жаль, Аврора. Я помню свой первый раз, как будто это было вчера... — она выдыхает воздух, опускает плечи. — Но станет легче, я обещаю. Ты должна помнить, что мир Висконти отличается от того, к которому мы привыкли, — в последний раз похлопав меня по ноге, она поднимается. — Я рядом, если тебе нужно поговорить. А пока постарайся отдохнуть.

Она пересекает ковер, проходя мимо, взъерошивая волосы Лео.

— Но как он узнал, что Макс был предателем? Он даже не живет на континенте, не говоря уже о побережье.

Вопрос срывается с моих губ прежде, чем я осознаю, что даже думаю об этом.

Она замирает, держась за дверной косяк.

— Точно так же, как он знает всё.

Затем она выскальзывает из комнаты, её каблуки стучат по мрамору вдалеке.

Я поворачиваюсь к Лео.

— Что это значит?

Со вздохом он отрывает своё внимание от телефона и смотрит на меня.

— У братьев Ямы есть эта горячая линия. Любой желающий может позвонить по номеру и признаться в своих секретах. Макс, вероятно, именно это и сделал. У таких змей, как он, обычно нечистая совесть.

Нет.

Нет, нет, нет.

— Горячая линия? — произношу я хриплым голосом.

— Да, ты, наверное, видела эти визитки повсюду.

Пожалуйста, боже, нет.

— Она называется Анонимные грешники.

Не в первый раз за сегодняшний день мой мир погружается во тьму.

Глава восьмая

Церковь Святого Пия, Дьявольская Яма.

Это маленькое, скромное здание, за исключением высокого шпиля, который в ясный день виден из Бухты Дьявола. Оно расположено абсурдно близко к краю утеса, и камни размыты соленым морским воздухом и годами заброшенности. Перед ним кладбище загромождают увитые плющом надгробия, в том числе надгробия моих родителей.

Стоя перед прогнившей дубовой дверью, я крепче сжимаю лом и делаю глубокий вдох. Девять лет назад я сбросил ключ с утеса, и мне не терпится узнать, есть ли у кого-нибудь из моих дядей запасной. Вместо этого я вставляю железный прут между деревом и железным замком, и неудивительно, что из-за гнили замок легко открывается при хорошем толчке.

Сначала на меня обрушивается затхлый запах, за которым следует волна горькой ностальгии.

Блять. Я не заходил в эту церковь с тех пор, как похоронили моих родителей. Я медленно иду по проходу, мои шаги эхом отражаются от сломанных потолочных балок. Мои пальцы скользят по скамейкам, собирая ковер из паутины, пока я прохожу мимо.

Это место — настоящая дыра, и я несу за это полную ответственность. Клан Бухты предложил сохранить его, точно так же, как они делают с портом, но я настоял, чтобы они сожгли тут всё дотла.

Мы пошли на компромисс, опечатав церковь.

Я сажусь на своё старое место, на край левой передней скамьи и жду.

Проходит совсем немного времени, прежде чем ветер доносит урчание автомобильного двигателя. Я слышу шаги. Скрип открываемой двери. Затем раскатистый смех моего брата наполняет церковь, звук, который возвращает меня прямо в детство.

— Из всех церквей в мире ты выбрал именно эту.

— Я был неподалёку.

Увлекательно наблюдать, как Раф открывает для себя миллион воспоминаний. Ни одно из его не отравлено так, как мои. Засунув руки в карманы, он прогуливается по проходу с однобокой ухмылкой на лице, разглядывая сводчатые потолки, упиваясь алтарем и, наконец, отыскивает кабинку для исповеди в дальнем правом углу.

Он слегка качает головой и останавливается рядом со мной.

— Мы занимаемся этим уже девять лет, и все же мы никогда здесь не встречались, — недоверчиво бормочет он. — Невероятно.

Он прав, это и правда невероятно. Вестминстерское аббатство в Лондоне, собор Святого Петра в Ватикане. Искупительный храм Святого Семейства в Барселоне. Последние девять лет мы встречались в церквях по всему миру в последнее воскресенье каждого месяца, но никогда в той, в которой выросли. Ирония судьбы, потому что именно в этой церкви началась наша игра.

Мне было двенадцать, Рафу десять, а Габу восемь, когда мой отец усадил нас в Ризнице⁸ и сказал, что нам пора становиться мужчинами. Мы месяцами подслушивали исповеди, забираясь в щель между каменной стеной и кабинкой для исповеди и напрягаясь, чтобы услышать все самые темные грехи и секреты горожан. Большинство из них были жалкими — женатые мужчины, платящие шлюхам, студенты Академии Побережья Дьявола, списывающие на вступительных экзаменах, но от некоторых меня тошнило.

Среди всех этих свечей, мантий и пыльных стопок Библий наш отец сказал нам, что с тех пор в последнее воскресенье каждого месяца мы должны будем решать, какая исповедь была худшей из тех, что мы слышали.

И тогда мы должны были что-то с этим сделать.

Наша особенная игра скрепила меня и моих братьев, как клей. Хотя местные жители называли нас Ангелами Дьявольской Ямы, они не знали, что мы были судьями, присяжными и палачами этого города, и на протяжении всего нашего подросткового возраста мы были полны нашей тайной силы.

Мы продолжали этот ритуал вплоть до тех пор, пока мне не исполнилось восемнадцать, когда я уехал с Побережья изучать бизнес в Оксфордском университете в Англии. Раф и Габ не хотели продолжать традицию без меня, так что она превратилась в не более, чем приятное воспоминание, которое мы вспоминали всякий раз, когда приезжали домой на каникулы.

А потом наши родители умерли. Через несколько месяцев после похорон Раф появился в моем лондонском офисе без предупреждения. Он был пьян, с затуманенными глазами, только с самолета из Вегаса.

— Я скучаю по нам, — невнятно пробормотал он, прислоняясь к моему столу, чтобы остановить себя от покачивания. — Я скучаю по игре.

Анонимные грешники — это была его идея. Более масштабная, блестящая версия игры, которая заставила нас стать мужчинами. Он вынашивал целый план, пока летел на высоте тысяч километров над Атлантикой, подпитываемый алкоголем и ностальгией. «Анонимная» служба голосовой почты вместо церковной исповедальни. Охват, который затронул бы все четыре уголка земного шара, а не только мощеные улицы Дьявольской Ямы. Мы встречались бы не в церкви Святого Пия в конце каждого месяца, а каждый раз в другой церкви в любой точке мира.

Моим первым побуждением было заткнуть ему рот, потому что я имел в виду то, что сказал, когда покидал Дьявольскую Яму — я вышел на праведный путь. Но желание быть плохим пульсировало у меня под кожей, и я испытывал ломку, сродни наркоману, употребляющему кокаин. И когда вы потеете, дрожите и пялитесь в потолок своей спальни в 3:00 ночи, вы всегда находите способ оправдать свои вредные привычки.

Моё пришло в виде любимого выражения нашей матери. По иронии судьбы, именно по этой же причине я решил выйти на праведный путь. В жизни главное — баланс, Анджело. Хорошее всегда компенсирует плохое.

Конечно, я бы поиграл в игру моего брата, и не только потому, что мне нужно было унять зуд, но и потому, что я был в долгу перед нашей мамой, чтобы свести на нет плохое.

Я сказал Рафу, что я в деле.

Теперь он опускается на скамейку рядом со мной, и я слышу, как щелкают его игральные кости, когда он перекатывает их между большим и указательным пальцами в кармане. Наша детская игра сформировала его гораздо больше, чем меня. На самом деле, вся его жизнь — это игра: он владеет половиной отелей и казино в Вегасе и получает защиту от тех, которые ему не принадлежат. Он выигрывает, когда другие проигрывают, а когда другие выигрывают, что ж, им лучше надеяться, что это произошло не потому, что они жульничали. Нет ничего, что Раф ненавидел бы больше, чем мошенничество.

Мой брат — гребаная акула. У него жемчужно-белые зубы и обаяние, но никто не выживает после его укуса.

Проходит несколько мгновений, затем рычание Харлея просачивается через открытую дверь и доносится по проходу.

— А вот и он, — бормочет Раф, и хитрая ухмылка расплывается на его лице.

От тяжелых шагов Габа дребезжат старинные витражи в окнах.

— Еб твою мать, брат, — рявкает Раф из прохода. — У тебя есть какая-нибудь обувь, которая не является ботинками со стальными набойками? Ты топаешь, как Большой злой волк из Красной шапочки.

Габ нависает над нами, как грозовая туча, и хмуро смотрит на Рафа сверху вниз.

— Ещё лучше, легче будет проломить тебе голову, мой дорогой, — рычит он.

— Срань господня, это самое большее, что я слышал от тебя за весь год, — парирует Раф с легкой улыбкой. — Рад тебя видеть, бро.

Габ бурчит что-то неразборчивое, затем переводит взгляд на меня.

— Отличный трюк сегодня за обедом.

— Спасибо.

— Не собираешься рассказать нам, зачем ты это сделал?

— Нет.

Он кивает, затем достает айпад из-под куртки.

— Тогда давай начнём.

Взгляд Рафа обжигает мою щеку.

— А ну-ка, блять, притормозите. Ты издеваешься надо мной, да? Ты убиваешь лакея на воскресном обеде у Большого Ала, сопровождая это каким-то дерьмовым оправданием насчет русских, и ты не собираешься сказать нам почему?

Я набираю полную грудь спертого воздуха и провожу костяшками пальцев по бороде. По правде говоря, я не знаю, нахуя я это сделал. И причина, по которой я думаю, что сделал это, совершенно безумна.

Она.

Хотел бы я сказать, что, войдя в столовую, я увидел, как рука этого парня крепко сжимает её запястье, и страх в её глазах. Что я защищал честь своего дяди или, по крайней мере, уберег его невесту от жестокого обращения со стороны его лакея. Но это было бы чушью собачьей, потому что я уже забрал пистолет из кабинета Альберто и засунул его за пояс до этого, когда единственная информация, которую я знал, или думал, что знаю, заключалась в том, что она трахалась с ним за спиной Альберто.

Но когда я сидел там за обедом, слушая, как Раф описывает свою последнюю игру в покер с кланом Лощины, я наблюдал за ними, за тем, как он прикасался к ней, покрывая ее как гребаная сыпь, как она неловко извивалась при каждом прикосновении, и я понял, что был неправ.

Но я всё равно собирался его убить.

Как я уже сказал, это совершенно, блять, безумно.

— У меня зачесался палец на спусковом крючке, — протягиваю я, лениво проверяя время. — Мы можем уже начать? У меня ещё дела.

— Дела в Дьявольском Яме? — Раф язвительно замечает в ответ. — Вот откуда я знаю, что ты несешь чушь.

Я игнорирую его и поворачиваюсь обратно к Габу. Он разблокировал айпад и поднимает его так, чтобы мы оба могли видеть экран.

— Вы знаете правила игры. Каждый из нас выбрал по четыре абонента, — он нажимает на большую кнопку «Генерировать случайные числа» на экране. Появляется электронная таблица, заполненная двенадцатью именами, рядом с каждым из которых указано число от одного до двенадцати.

— Твой ход, Раф.

Раф усмехается и достает кости из кармана.

— Мое любимое время месяца, — бормочет он, поднося кулак ко рту и дуя. Движением запястья он бросает кубики, позволяя им разлететься и подпрыгнуть по деревянным половицам и железной решетке.

Тишина. Затем Габ делает три шага вперед, чтобы осмотреть их.

— Шесть.

— Да! — шипит Раф. — Госпожа Удача никогда не подводит меня, детка.

— Итак, кто там у нас? — спрашиваю я.

Раф тянется за айпадом и вглядывается в экран.

— Филипп Мойерс. Какой-то старый ублюдок из Коннектикута. Позвонил, чтобы признаться в том, что сбил кого-то и скрылся.

— Тоже мне событие, блять, — бормочу я, закатывая глаза. — Из всех звонков, которые вам удалось прослушать в этом месяце, это было лучшее, что вы смогли найти?

— Он был под кайфом. Не понимал, что она зацепилась за его бампер, пока не протащил её три квартала. Когда он, наконец, услышал крики, он отцепил её и оставил умирать, — он подбирает свои игральные кости, легонько целует их и засовывает обратно в карман. — В отчете говорится, что она погибла не в результате несчастного случая, а из-за того, что ее оставили в грязи ночью на семь часов. О, — добавляет он, поднимаясь на ноги и пронзая меня свирепым взглядом, — и ещё она была на восьмом месяце беременности.

Габ щелкает костяшками пальцев.

— Он мой.

Я перевожу взгляд на него.

— Твой?

Он кивает. Засовывает айпад обратно в карман и, не сказав больше ни слова, выходит из церкви. Несколько мгновений спустя двигатель его мотоцикла с ревом оживает, а затем растворяется в вое ветра, когда он уезжает.

Мы с Рафом стоим плечом к плечу, уставившись на открытую дверь.

— Что с ним случилось, чувак? — говорит Раф, больше себе, чем мне.

Я не отвечаю, потому что, как и у него, у меня нет ответа.

Габ — чертова загадка. Так было с тех пор, как однажды на Рождество, незадолго до смерти наших родителей, он вернулся на Побережье совершенно другим человеком и со свежим шрамом, тянущимся от брови до подбородка. Он не хочет делиться своим дерьмом. Все, что мы собрали воедино, основано на информации переданной по принципу «испорченный телефон» и непродуманных слухах. Некоторые говорят, что он создает и тестирует новое оружие на сибирской военной базе. Другие говорят, что он работает наёмным убийцей на Палермский наряд. Все, что мы знаем наверняка — это то, что в последнее воскресенье каждого месяца он будет появляться в любой точке мира, куда бы вы его не попросили.

Расправив плечи и хрустнув шеей, Раф поворачивается ко мне.

— Что ты на самом деле здесь делаешь, брат? — когда я открываю рот, он наносит мне сокрушительный удар по плечу. — И не лги мне, блять. Я не Данте.

Я рычу на его удар, и ему повезло, что я не отсоединил его челюсть от остальной части черепа за этот дешёвый приём. Вместо этого я делаю несколько шагов по проходу, а затем оборачиваюсь, чтобы снова посмотреть. Я практически вижу, как наш отец стоит, ударяя кулаком по алтарю, его голос гремит по всему нефу.

Если бы он действительно был там и у меня был пистолет, я бы всадил пулю ему между глаз, точно так же, как я сделал с Максом несколькими часами ранее.

— Брат?

Мой взгляд снова падает на Рафа.

— Я не буду тебе лгать.

Я просто не скажу тебе правды.

— Я знаю.

— Так что я вообще ничего не скажу.

Я чувствую, как его взгляд обжигает меня между лопаток, пока шагаю к двери. Как раз перед тем, как выйти на пронизывающий ветер, я останавливаюсь и оборачиваюсь. Он всё ещё стоит перед алтарем, скрестив руки на груди.

— Папа не был тем героем, каким ты его считал, — тихо говорю я.

Он молчит, его челюсть тверда, как сталь.

— А мама?

Я поднимаю воротник, засовываю руки в карманы и готовлюсь к осеннему холоду.

— Мама была, блять, святой, и никогда не забывай об этом.

Глава девятая

Сегодня вечер вторника, и я практически ползаю по стенам особняка Висконти. Каждая тайна и грех, совершенные внутри них, включая мой собственный, ослабляют их основы, приближая их на шаг к тому, чтобы обрушиться на меня сверху.

Я ужасно волнуюсь. Не ела с воскресного обеда. Я всё ещё чувствую вкус крови Макса в уголках своих губ, всё ещё вижу его безжизненную фигуру, навалившуюся на столовую посуду. Но оказывается, я ещё более эгоистична, чем думала, потому что смерть Макса — это то, о чем я беспокоюсь меньше всего.

Анджело владеет Анонимными грешниками. Я провела последние два дня, пытаясь вспомнить каждое слово, которое я когда-либо произносила на этой линии, каждую плохую мысль, чувство и поступок, в которых я признавалась. Я не только презираю тот факт, что он теперь имеет надо мной такую власть, я до смерти боюсь, что он расскажет Альберто о том, в чем я призналась.

Потому что есть одно конкретное признание, которого будет достаточно, чтобы убить меня в мгновение ока.

И что тогда будет с моим отцом?

Моменты спокойствия мимолетны, но когда они накатывают на меня, мне каким-то образом удается убедить себя, что, возможно, всё будет хорошо. Это Анонимные грешники. Анонимная служба голосовой почты, которая, по идее, не должна иметь возможности отследить, кто звонил. И не то, чтобы я когда-либо пользовалась своим собственным мобильным телефоном, и даже после того, как Альберто отобрал его у меня, я никогда не звонила с маленького одноразового телефона, на котором он настаивает, чтобы я носила с собой.

Но я быстро усвоила, что это не в характере Висконти — отступать от своего слова. Альберто уже пытается изменить условия нашего контракта — ещё один стресс, давящий на меня.

Последние два дня я провела, хандря на нижних ступеньках, одним глазом поглядывая на входную дверь на случай, если Анджело решит появиться в дверном проеме с моими признаниями в карманах, а другим — на дверь кабинета Альберто, пытаясь подслушать его разговоры. За это время я услышала несколько приглушенных разговоров между ним и Данте, что-то о том, что если Анджело вернется, это разрушит все планы Данте.

Похоже, не я одна встревожена его внезапным появлением.

Сейчас поздний вечер вторника, и солнце только начинает садиться по другую сторону витражных окон в холле. Я свернулась калачиком на нижней ступеньке, прислонившись к кованым перилам, держа в руках книгу, которая служит не более чем реквизитом. Альберто разговаривает по телефону в своем кабинете, быстро выкрикивая что-то по-итальянски кому-то, кого он считает менее важным, чем он сам. Тор выходит из гостиной с портфелем в одной руке и шерстяным пальто, перекинутым через руку.

Он останавливается передо мной.

— Черт возьми, девочка. С меня хватит того, что ты хандришь, как побитый щенок. Ради всего святого, это был всего лишь Макс, — он проводит рукой по волосам и качает головой. — Вставай.

— Ч-что?

Не обращая на меня внимания, он разворачивается на пятках и без стука входит в кабинет своего отца. Они быстро обмениваются репликами на итальянском, затем он поворачивается ко мне и мотает головой.

— Вставай. Ты идешь со мной.

Я моргаю.

— Куда?

— На работу.

— В Бухту Дьявола?

— Нет, на Марс, — он стремительно направляется к входной двери, бросая через плечо: — Последний шанс.

Моё сердце учащенно бьется в груди, план начинает складываться.

— Я быстро за сумочкой, — кричу я, прежде чем подняться по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, в свою гардеробную.

Когда я выхожу на кольцевую переднюю подъездную дорожку, я с облегчением вижу, что Тор не уехал без меня. Двигатель его Bentley работает, и он стоит, прислонившись к водительской дверце, куря сигарету. Его взгляд опускается на мою сумочку.

— Тебе действительно всё это нужно?

Я замираю. Я обхватываю руками свою большую сумку, словно защищаясь.

— Э-э, да. У меня там косметика и бумажник...

Я замолкаю, моя ложь задерживается облачком конденсата в холодном воздухе, но Тор просто в последний раз затягивается сигаретой, закатывает глаза, затем щелчком выбрасывает окурок на траву.

— Женщины, — бормочет он себе под нос. — Давай, залезай.

Я крепко сжимаю свою сумку, когда мы выезжаем с территории Висконти на прибрежную дорогу, идущую параллельно пляжу. Я прожила на побережье Дьявола всю свою жизнь, и все же каждый раз, проезжая через Бухту Дьявола, я всегда удивляюсь тому, насколько она гламурна. Полная противоположность Дьявольской Яме и Лощине. Из окна с моей стороны открывается картина спокойствия, темно-синее небо сливается с черным морем, а полоска белого песка на переднем плане остается нетронутой. Туристы приезжают в Бухту Дьявола не для того, чтобы позагорать на ледяном пляже и искупаться в неспокойном океане. Нет, очарование Бухты можно увидеть из окна Тора — ряд сверкающих отелей, казино и ресторанов, отмеченных звездами Мишлен. Их соединяет набережная, вымощенная мрамором, который становится опасно скользкой во время дождя, и выносливыми сортами пальм, которые с трудом переживают суровые зимы.

Тор притормаживает и вытягивает шею, чтобы посмотреть на небо.

— Дерзкий ублюдок, — смеется он. Я слежу за его взглядом, вверх до одинокого самолета, рассекающего небо. — Порочный что-то замышляет.

Мое сердце замирает при звуке прозвища Анджело.

— Хм?

Он вздергивает подбородок.

— Это его самолет, — он приподнимает бровь, глядя на меня, на его губах пляшет веселье. — Ты бы прилетела на своём самолете прямо из Лондона, если бы просто приехала погостить?

У меня кружится голова от мысли, что присутствие Анджело на побережье могло бы быть постоянным. Я не могу себе этого представить — видеть его хмурое лицо на каждом пятничном ужине и на каждом воскресном обеде. Чувствовать, как его тяжелый взгляд следует за мной по подвальному бару. Переживать из-за того, что он держит мои секреты над моей головой, словно дождевую тучу. Я прижимаюсь пылающим лицом к холодному окну и закрываю глаза. Худшее осознание внезапно душит меня. Что произойдет с Дьявольской Ямой, если Альберто вернет бразды правления Анджело? Неужели все это дурацкое соглашение будет напрасным?

— Если тебя тошнит, дай мне знать, чтобы я мог остановиться. Эти сиденья из кожи телят, — протягивает Тор, не отрывая глаз от дороги. Затем он издает тихий смешок и добавляет: — Гребаный Bombardier Global Express. Зачем ему такой большой самолет, я никогда не узнаю.

— Это Gulfstream, — ловлю я себя на том, что шепчу.

Тор переводит взгляд на меня и хмурится.

— Что?

— Этот самолет. Это Gulfstream, а не Bombardier. Нос и крылья другой формы.

На несколько мгновений в машине воцаряется тишина, затем он тихо присвистывает.

— А я-то думал, что ты просто помешана на птицах. Ты одержима всем, что летает, малышка?

Я проглатываю комок в горле и заставляю себя выпрямиться.

— У меня было место в Северо-Западной авиационной академии.

— Что? В Школе пилотов?

— Угу.

Ему это кажется настолько забавным, что он стучит кулаком по рулю.

— Ты издеваешься надо мной. И ты решила выйти замуж за моего старика вместо того, чтобы пойти учиться?

— Нет, я подала заявление три года назад, когда мне было восемнадцать.

— Но что потом? Ты решила дождаться папика?

Я стискиваю челюсти, чувствуя, как мои ноздри раздуваются от его выпада. Когда я подписывала тот дурацкий контракт, Альберто предупредил меня, что только Данте знает причину, по которой я согласилась выйти за него замуж, и чтобы я не говорила об этом никому другому. Он сказал, что это чисто бизнес, но, зная его несколько месяцев, я теперь понимаю, что это дело власти. Он хочет, чтобы люди поверили, что он действительно смог завоевать такую молодую женщину, как я, несмотря на то, что он старый и грубый.

Он никого не обманывает. Вместо этого все просто думают, что я жажду его денег.

— Не совсем, — рычу я в ответ.

— Что же тогда произошло?

Что же произошло? В нос мне ударяет запах старых книг и мела. Призрак сильных рук, прижимающих меня к доске. Крики, доносящиеся из класса, эхом отдаются у меня в ушах.

Я качаю головой и бормочу: — Я хотела остаться в Дьявольской Яме.

— Ха. Дьявольская Яма — это тупик для мечтаний, малышка, — когда я не отвечаю, он бросает на меня взгляд. — Ой, ну ладно тебе, твоя жизнь могла быть и хуже. Мой отец держал свою последнюю жену взаперти в пляжном домике. Технически она была моей мачехой, и я встречался с ней дважды, один раз на Рождество, и один раз, когда она вышибла ногой стеклянное окно и убежала. Ну, три раза, если считать её открытый гроб, — он притормаживает, затем сворачивает в переулок. — Вот мы и приехали.

Я бросаю взгляд в окно и замечаю, что мы находимся рядом с недостроенным зданием, подпираемым строительными лесами и покрытым брезентом. Я скосила глаза в сторону Тора.

— Альберто просил тебя убить меня? — шучу я только наполовину.

Он наклоняется и открывает мою дверь.

— Пока нет.

Внутри здания темно и сыро, в воздухе витает запах опилок и цемента. Тор идет впереди, ведя меня по сломанным половицам и под низко нависающими балками. С каждым шагом он становится все более и более возбужденным.

— Ленивые bastardi⁹, — рычит он. — Это заведение должно было быть закрыто неделю назад.

Мы врываемся в комнату, которая выглядит так, словно находится в совершенно другом здании. Игровая комната с пятью бархатными столами для покера и полностью укомплектованным баром в углу. Группа мужчин, собравшихся вокруг одного из столов, вскакивает на ноги, роняя карты и опрокидывая свои стаканы.

Несколько мгновений тишины. Затем один из них осмеливается заговорить.

— Босс...

Но Тор не дает ему закончить. В мгновение ока он пересекает комнату, выхватывает из-за пояса пистолет и бьет мужчину рукоятью по лицу.

— За что я тебе плачу, а? — он рычит, хватая его за основание шеи. Я отвожу взгляд, морщась при виде крови, стекающей по виску мужчины. — Потому что я знаю, что уж точно не за то, чтобы вы сидели тут сложа руки, как кучка придурков, и…

— Calmati, cugino¹⁰, — открывается задняя дверь, и в неё входит фигура в костюме, отчего воздух в комнате сразу становится прохладнее. — За последний час он потерял достаточно денег, ему не нужно лишаться и своей жизни тоже.

Тор делает паузу. Бросая человека, как мешок с кирпичами.

— Раф! Ты всё ещё здесь?

Он кивает на дверь позади меня.

— Мы с Бенни планируем турнир по покеру в Лощине на следующей неделе.

— Bastardi — без меня?

— Когда мы что-нибудь делали без тебя?

Тор забавляется, бормочет что-то беззаботное себе под нос. Раф переводит взгляд на меня, и я неловко ерзаю под его широкой улыбкой.

— Ты привел компанию.

— Да, — Тор машет в мою сторону. — Подумал, что она, возможно, захочет увидеть что-то ещё, кроме интерьера спальни Большого Ала.

Раф не смеется над дерьмовой шуткой. Вместо этого он смотрит на меня глазами цвета морской волны, слишком похожими на глаза Анджело. Но мне не по себе не только из-за его сходства с братом. За обаянием и улыбкой в нем есть что-то пугающе стойкое. Он источает силу из каждой идеальной поры, наполняя комнату своим присутствием. Сегодня на нем темно-синий костюм, рубашка в тонкую полоску и булавка для воротника из розового золота с маленькой цепочкой. У него такой же неприкасаемый вид, как и у его брата. Я никогда не смогу представить его занимающимся чем-то нормальным, например, стоящим в очереди в Starbucks или проезжающим на своей машине через автомойку.

Он снова переключает свое внимание на Тора, и они начинают говорить о делах. Я стою там несколько мгновений, неловко сжимая свою сумку, ожидая перерыва в разговоре.

В конце концов, он случается.

— Эм, Тор? Тебе нужна была моя помощь в чем-нибудь?

Он бросает на меня раздраженный взгляд.

— Да, если ты знаешь, как штукатурить стены, это было бы здорово, — встретив мой непонимающий взгляд, он закатывает глаза и добавляет: — Я шучу. Исчезни ненадолго, но будь готова, когда я захочу уйти.

Прежде чем он успевает передумать, я несусь обратно по заваленным камнями коридорам и вылетаю на главную полосу Бухты Дьявола. Я вдыхаю соленый морской воздух, пытаясь унять сердцебиение, и поворачиваю направо, переходя на полушаг-полубег по набережной. Туристы выходят из изысканных ресторанов и баров, и я улавливаю беззаботный смех и анекдоты на иностранных языках, когда прохожу мимо, прижимая сумку к груди и уткнув подбородок в воротник куртки. Через несколько минут я добираюсь до места назначения.

Когда я переступаю порог, звенит дверной звонок, возвещая о моем прибытии.

Кроме названия над дверью, нет никаких намеков на то, что это тату-салон.

Она маленькая и выглядит как клиника высококлассного стоматолога. Встроенные белые светильники отражаются от блестящих полов, и все невероятно сияет. В середине Тейси сидит на стуле, склонившись над выпуклым бицепсом мужчины с татуировочным пистолетом в руке.

— Только по предварительной записи, — огрызается она, не поднимая глаз.

Её клиент поворачивается и хмуро смотрит на меня.

— Не отвлекай её. Я ждал этого три года.

— Не дергайся, Блейд.

Я шумно выдыхаю.

— Хорошо, но я и правда не смогу вернуться позже.

Жужжание тату-пистолета прекращается. Тейси вскидывает голову, и её глаза расширяются в тот момент, когда они останавливаются на мне.

— О боже, Рори! — выдыхает она, вскакивая со стула и подбегая, чтобы обнять меня.

Я крепко зажмуриваюсь, уткнувшись в изгиб её плеча, вдыхая знакомый запах моей подруги. Боже, если бы я когда-нибудь плакала, это было бы время, когда мои слезы потекли бы рекой. Она хватает меня за руки и делает шаг назад, изучая моё лицо.

— Ты в порядке? С тобой всё в порядке, не так ли?

Мой взгляд метнулся через её плечо к её клиенту. Каждый сантиметр его тела покрыт татуировками, от дракона, скользящего вверх по подбородку, вплоть до четок, вытатуированных вокруг лодыжки. Тейси — лучшая татуировщица на континенте. Кто-то мог бы поспорить, что во всём мире. Её список ожидания такой же длинный, как Библия, и люди лезут из кожи вон, чтобы попасть в него.

Включая членов самых могущественных мафиозных семей в мире.

Таких, у кого имена похожи на что-то по типу «Блейда».

Почувствовав моё беспокойство, Тейси поворачивает шею, чтобы посмотреть в лицо своему клиенту.

— Блейд, тебе нужно будет вернуться завтра.

— Ты издеваешься надо мной, да? Я был в списке ожидания целую вечность...

— Значит, «целая вечность» и «один день» тебя не убьют. Вон.

Он рычит. Сжимает кулаки. Но Тейси не переживает.

— Хочешь что-то сказать?

Он проглатывает свой ответ и качает головой. Затем он поднимается на ноги и, бросив в мою сторону затяжной хмурый взгляд, неохотно выходит из салона, на его бицепсе выгравирована половинка Ангела Смерти.

Тейси следует за ним к двери и запирает её за собой.

— О боже мой, Рори. Я так рада тебя видеть. Ты так и не позвонила, — она делает шаг вперед, облегчение в её глазах сменяется яростью. — Какого хрена ты не позвонила?

С тяжелым вздохом я опускаюсь на кушетку для татуировок, обволакивая всем телом свою сумку. Прошло два с половиной месяца с тех пор, как я ворвалась в двери тату-салона и сказала своей лучшей подруге, что выхожу замуж за Альберто Висконти.

Её первым порывом было дать мне пощечину. Следующим было то, что она обняла меня и стала умолять передумать. Она хорошо знает семью Висконти, ни на одном сантиметре кожи Висконти нет татуировки, которая не была бы нанесена чернилами из её пистолета, и именно поэтому я не могла сказать ей, почему я отказываюсь от своей жизни. Я знала, что только потащу её и её бизнес за собой во тьму.

Но Тейси не стала выпытывать, потому что она знает цену секрету. Мы познакомились три года назад, когда я только отказалась от места в авиационной школе и устроилась на работу в закусочную в Яме. Она появилась дождливым днём в четверг, всё, что у неё было, это маленькая спортивная сумка и её Doc Martens. С её черными как смоль волосами, прилипшими ко лбу, и ярким макияжем, стекающим по щекам, она выглядела как девушка, которая только что оставила жизнь позади.

Я налила ей чашку за счет заведения и спросила, как её зовут. Она слишком долго молчала, прежде чем сказать, что её зовут Тейси, и когда я спросила, не приехала ли она погостить, её взгляд неловко переместился на дверь.

Я никогда не забуду, что она сказала мне тогда.

— Пожалуйста, не задавай мне никаких вопросов, потому что мне надоело лгать.

И поэтому именно это я и сделала. Перенесёмся на три года вперед, и у неё теперь есть собственный тату-салон, несмотря на то, что на её фарфоровой коже нет ни капли чернил. Пресса называет её татуировщицей без татуировок.

— Я не смогла позвонить, потому что Альберто забрал мой телефон, а я не доверяю записывающему устройству, которое он мне дал, — просто говорю я. Я двигаю челюстью, пытаясь не обращать внимания на боль в груди. О, мой гусь, как бы я хотела всё рассказать Тейси. Но что хорошего это принесет?

— Господи, Рори, ты дрожишь.

Бросив взгляд на часы над кассовым аппаратом, я пихаю свою сумку ей в грудь.

— Послушай, у меня не так много времени. Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня.

— Все, что угодно. Ты же знаешь, — она заглядывает внутрь сумки и прищуривает глаза. — Что это, блять, такое?

Это коллекция вещей, которые я украла у Висконти за последние несколько месяцев. Ожерелье Виттории, часы, которые мне удалось снять с запястья Альберто, пока он спал. Много столового серебра. Все ценное, что я могла бы заполучить в свои руки, не вызывая подозрений.

— Тейси, если со мной что-нибудь случится, мне нужно, чтобы ты продала всё это. Используй деньги, чтобы перевезти моего отца куда-нибудь, куда угодно, только не на побережье, — я встречаюсь с ней взглядом и проглатываю подступающее к горлу рыдание. — В дом престарелых.

Она с шипением выдыхает. Изучает меня с грустью в глазах.

— Могу я спросить почему?

Улыбка на моих губах кажется горько-сладкой.

— Нет, — тихо говорю я. — Потому что мне надоело лгать.

Её рот открывается, а затем так же быстро закрывается. Того, что я повторила её собственную просьбу трехлетней давности, достаточно, чтобы купить её сотрудничество.

— Даю тебе своё слово.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя, что, по крайней мере, часть груза упала с моей груди. Когда я поднимаюсь на ноги, Тейси делает отчаянный шаг ко мне.

— Ты не можешь остаться? Хотя бы ненадолго? У меня на заднем дворе есть бутылка водки. Мы могли бы поставить лучшие хиты Уитни и потанцевать по салону, как раньше, — почти шепчет она. — Помнишь, когда мы это делали? Я чертовски ненавижу Уитни, — добавляет она с горьким смехом.

Эмоции покалывают уголки моих глаз. Я не буду плакать. Я не буду плакать.

— Я не могу, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы как можно скорее навестить тебя.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Тейси хватает меня за руку.

— Подожди. А как насчет открытия клуба на Хэллоуин?

— Что?

— Тор был здесь несколько недель назад, чтобы освежить свои татуировки. Он пригласил меня на открытие своего нового клуба в следующие выходные. Скоро он станет твоим пасынком, — мы обе вздрагиваем при этой мысли. — Ну так, ты будешь там? Тогда я увижу тебя?

Мои мысли переносятся на несколько кварталов вниз по улице, к недостроенному клубу, все ещё поддерживаемому металлическими опорами. Будет чудом, если он откроется к следующим выходным, но я не говорю об этом Тейси. Вместо этого я киваю и натянуто улыбаюсь ей.

— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы прийти, но я не знаю...

Я позволяю остальной части моего предложения повиснуть между нами, невысказанное. Я не знаю, позволит ли мне Альберто. Она понимающе кивает и притягивает меня к себе, чтобы обнять.

— С тобой ничего не случится, Рори. И если и случится, я присмотрю за твоим отцом, хорошо?

— Спасибо тебе, — шепчу я ей в шею. Я купила ей духи, которыми она пользуется, на Рождество, и они пахнут счастливыми временами. Когда я отстраняюсь, она только крепче сжимает меня в объятиях.

— И если с тобой реально что-нибудь случится, — говорит она, понижая голос до угрожающего шепота мне на ухо. — Я сожгу дотла все их отели, рестораны и бары. Всё.

Холодок пробегает у меня по спине. Я так много знаю о Тейси, и в то же время так много не знаю. Однако одно я знаю точно, так это то, что она смертельно серьезна.

Прежде чем рухнуть на её блестящий, стерильный пол, я выбегаю обратно в яркие огни Бухты Дьявола и спешу обратно в недостроенный клуб. Когда я сворачиваю за угол в переулок, Тор выходит из-за брезента и чуть не врезается в меня.

— Вот ты где, — он отряхивает пыль со своего строгого костюма. — Я подумал, что, возможно, у тебя хватило здравого смысла сбежать.

— Не думаю, что твой отец был бы этому слишком рад.

— Чепуха. Он просто заменил бы тебя более привлекательной моделью, — он опускает взгляд на мои пустые руки. — Где твоя сумка?

Вот же лебедь. В моей голове проносится миллион вариантов, как можно солгать, но ни один из них не настолько убедителен, чтобы опробовать его на самом умном брате клана Бухты.

— Я…

Желтый свет пробегает по стенам строительной площадки и падает на лицо Тора. Он хмурится, поднимая руку, чтобы прикрыть глаза.

— Кто-то явно хочет умереть, — рычит он.

Я поворачиваюсь, чтобы проследить за светом, и вижу машину, ползущую к нам. Фары дальнего света включены, освещая переулок.

Двигатель глохнет, погружая нас обратно в темноту и тишину. Затем выходит одинокая, внушительная фигура, и хмурый вид Тора сменяется его фирменной ухмылкой.

— Двое из трех братьев Ямы за одну ночь? Должно быть, я сплю.

Мое сердце подскакивает к горлу. Анджело. Инстинктивно хочется убежать, и я смотрю из переулка на набережную и на темный океан, гадая, как далеко я успею пройти по пляжу, прежде чем меня поймают.

Но я не двигаюсь. Вместо этого я довольствуюсь тем, что смотрю себе под ноги.

— Раф здесь?

— Ну, уж точно тут не Габ. Я предполагаю, что после воскресного обеда он уполз обратно в свою пещеру.

— Ты мне нравишься, Тор, но ты же знаешь, что у меня нет проблем с вывихом твоей челюсти.

Спокойствие в голосе Анджело образует сосульку вдоль моего позвоночника. Я украдкой бросаю на него взгляд. Он стоит под уличным фонарем. Желтое сияние отражается от его темных волос и отбрасывает темную тень под высокими скулами. Заставляет его зеленые глаза блестеть, как изумруды. Сегодня на нем черный шерстяной пиджак, из-под воротника выглядывает серый свитер с высоким воротом. Он выглядит теплым, сильным.

Жутким.

Мы встречаемся взглядами, и я немедленно возвращаю своё внимание к гравийной дороге.

— Знаешь, — протягивает Тор, вытаскивая из кармана пачку сигарет. — Не так должен отзываться человек, который платит налоги, — он щелкает зажигалкой и прикуривает сигарету, зажатую в уголке рта. — Кстати, отличный выстрел в воскресенье. Ты не потерял сноровку.

— Это как езда на велосипеде, — парирует Анджело со скучающим видом. — Навсегда с тобой.

Смесь раздражения и отвращения клубится у меня в животе, как при сильном приступе пищевого отравления. Но я сохраняю нейтральное выражение лица. У этого человека в руках моя жизнь, и сейчас не время привлекать к себе внимание или злить его ещё больше, чем я уже сделала.

Тор выпускает струю дыма, затем протягивает пачку Анджело.

— Я не курю.

Мои глаза устремляются вверх, встречаясь с его взглядом. Что? Он курил на утесе, вот откуда я вообще узнала, что он там.

Мы пристально смотрим друг на друга. Выражение его лица, как всегда, незаинтересованное, но в глубине глаз поблескивает что-то темное. Это вызов. Как будто он молча подталкивает меня оспорить его ложь. Я вздергиваю подбородок, и он приподнимает бровь, как бы говоря: ну давай. Рискни.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, но, как ни странно, не от страха. Это кажется... волнующим. Такой же прилив адреналина я испытала в офисе Альберто, когда Анджело прикрыл меня. Тайна между врагами.

Что ж, я сомневаюсь, что он считает меня своим врагом.

Я сомневаюсь, что он вообще думает обо мне.

— Раф отдал бы свою левую руку за то, чтобы ты вернулся в Яму, — говорит Тор, прерывая мои лихорадочные мысли.

Анджело ухмыляется.

— Он тебе это сказал?

— Он мой лучший друг, он рассказывает мне всё. Похоже, ты думаешь об этом.

— Да?

— Да. Я заметил, что ты встречаешься с моим стариком.

— Хм.

— И я видел, как твой Gulfstream прилетел чуть ранее.

— Угу.

— Я ничего не добьюсь от тебя, не так ли?

— Нет.

Тор бросает окурок и вдавливает его в гравий.

— Надеюсь, ты подумаешь об этом, — а я нет. — Я знаю, что ты живешь шикарной жизнью в Лондоне, но просто подумай об этом, хорошо? — он ударяет кулаком по кулаку Анджело, затем другой рукой хлопает его по плечу. — Даже если это просто для того, чтобы позлить Данте.

— Заманчиво.

Тор шагает к своему Bentley и машет мне через плечо. Я спешу за ним, не желая оставаться наедине с самим дьяволом. Оставаться наедине в темном переулке с монстром — плохая идея.

— Спокойной ночи, Аврора.

От его баритона по моему телу пробегает горячая волна. Раковины моих ушей горят, и я обнаруживаю, что закрываю глаза, всего на самое короткое мгновение.

Пассажирское сиденье машины Тора кажется убежищем, даже когда он включает передачу и выезжает из переулка.

Мне не следовало бы смотреть в боковое зеркало, но я смотрю.

Анджело стоит под уличным фонарем. Прежде чем мы сворачиваем за угол, я вижу щелчок его зажигалки. Из его приоткрытых губ вырывается струйка дыма.

Вот же лебедь. Я вляпалась по уши.

Глава десятая

— Альберто, пожалуйста.

Я впиваюсь ногтями в ладони, которые с каждой секундой становятся все более потными. Пока я неловко переминаюсь с ноги на ногу на персидском ковре, Альберто даже не поднимает глаз от своих папок. Вместо этого он отмахивается от меня, как от мухи.

— У тебя больше нет сопровождающего.

— Это не моя вина.

— И не моя.

— У нас был уговор, Альберто!

Гнев в моем голосе заставляет его швырнуть ручку Mont Blanc и предостерегающе нахмуриться.

— Аврора, — произносит он тихо и твердо. — Я не буду повторять тебе это снова. Сегодня ты не поедешь в Дьявольскую Яму одна, а все на территории слишком заняты, чтобы отвезти тебя. Я постараюсь найти кого-нибудь на субботу, — он делает глоток виски, не заботясь о том, что ещё даже 9:00 утра нет. — Хотя не даю никакой гарантии, — добавляет он поверх края своего бокала.

Я резко оборачиваюсь и бросаю взгляд на книжную полку. Первые издания, у которых даже не треснули корешки, смотрят на меня в ответ, и я заставляю себя не плакать. Кажется, в последнее время я превратила этот навык в настоящее искусство.

Меня наказывают за вспыльчивость его племянника, и это несправедливо. Макс был единственным помощником Альберто, который потакал мне. Никто другой в семье не стал бы тратить своё драгоценное время на то, чтобы отвезти меня в Дьявольскую Яму и ждать там целый час, пока я навещу своего отца. И даже если бы они это и сделали, они, конечно, не позволили бы мне пойти и повидаться с ним одной. Господи, я не могу себе представить, как бы он испугался, если бы я появилась в сопровождении итальянца с кислым миной и оружием, засунутым за пояс брюк.

Я набираю полную грудь воздуха, пытаясь придумать решение, которое не включало бы в себя удар Альберто по голове одним из тех пресс-папье, что стоят на его столе.

Потом я вспоминаю прошлую ночь. В постели. То, как его выпуклость прижималась к моей пояснице. То, как его горячее, пахнущее виски дыхание щекотало мое ухо, когда он сказал мне, что не может дождаться нашей брачной ночи.

Мой взгляд устремляется к люстре, и я бормочу себе под нос птичье слово.

Какой у меня ещё есть выбор?

Расправляя плечи, я стискиваю зубы и поворачиваюсь к нему лицом. В три шага я оказываюсь у его стола и склоняюсь над ним. Его внимание падает на V-образный вырез моего топа, и он издает тихий стон.

— Альберто. Что мне нужно сделать, чтобы сегодня пойти и повидать своего отца? — слова липнут ко рту. Я ненавижу то, как отчаянно они выплескиваются в пространство между нами. — Потому что, возможно, мы сможем прийти к... соглашению.

Он откидывается на спинку своего кожаного кресла и окидывает меня голодным взглядом.

Но затем его лицо мрачнеет.

— Ты была бы намного соблазнительнее, если бы не была одета как гребаная бродяга, — я отшатываюсь от яда его слов. — Почему ты позволяешь своим волосам так сильно пушиться? Они похожи на птичье гнездо. И тебя убьет, если ты нанесешь немного помады?

Ярость стучит у меня в висках, и инстинктивно мой взгляд устремляется к пресс-папье.

О, мой гусь, как же хочется поднять его и ударить по черепу.

Внимание Альберто переключается за моё левое плечо.

— Анджело.

Он прочищает горло и резко выпрямляется, слегка смущенный.

Ты, должно быть, издеваешься надо мной.

Я остаюсь там на несколько мгновений с закрытыми глазами, навалившись всем своим весом на стол. Этот парень когда-либо перестаёт шнырять поблизости?

Глубоко вздыхая, я поворачиваюсь и готовлюсь к презрительной усмешке Анджело Висконти. За те несколько дней, что я имела несчастье познакомиться с ним, я привыкла ожидать этого. На самом деле, я бы сказала, что я почти привыкла к этому жару, от него у меня начинает гореть кожа и желудок скручивается в неприятный узел.

Но в тот момент, когда он переводит взгляд с Альберто на меня, я понимаю, что лгу только себе. Я совсем не привыкла к этому. Сегодня его взгляд безразличен, презрителен. Как будто он зашел в свой кабинет и застал слуг в разгар любовной размолвки. Но я не могу оторвать от него глаз, и поскольку я так пристально наблюдаю за ним, пытаясь заглянуть под его покровы, то замечаю что-то более серьезное под его презрением. Учащенный пульс на его челюсти. Трепет его ноздрей.

Он зол.

Он отталкивается от дверного косяка и делает три шага в комнату. Бросает папку на стол. Это не более чем несколько листочков бумаги, но звучит так, будто они весят тонну.

— Имена, которые ты хотел.

Кожаное кресло Альберто скрипит, когда он перемещает свой вес.

— Grazie¹¹.

Анджело не двигается. Вместо этого он переводит свое внимание на лицо Альберто и пронзает его таким мрачным взглядом, что я сразу же испытываю облегчение от того, что это направлено не на меня. Он неподвижен и молчалив, непоколебимый в своем запугивании, пока нависает над своим дядей, как дурной сон. Мой взгляд перемещается между ними, мое сердцебиение учащается с каждой мучительно тянущейся секундой.

Я не смею дышать.

Это первый раз, когда я вижу Альберто таким... маленьким. Тень Анджело поглощает его, и внезапно он перестает быть тем боссом мафии, который сидит во главе стола, требуя повиновения своим раскатистым голосом и огромным силуэтом. На краткий миг он перестает быть похожим на Всемогущего Альберто, из-за которого я стою на коленях, прикованая к нему контрактом, условия которого, я знаю, он нарушит.

На самое короткое мгновение я его не боюсь.

Именно он является тем, кто снимает напряжение. Он бросает взгляд в сторону двери, и на его лице появляется замешательство.

— Всё в порядке, малыш?

Проходит тяжелое мгновение. Затем Анджело убирает костяшки пальцев со стола и выпрямляется во весь рост.

Кабинет потрескивает от статических помех. У меня теперь тоже зудит под воротником. Это безумие, я была в сотне комнат с сотней мужчин, и все же они никогда не заставляли меня нервничать так, как Анджело. Такое чувство, что я стою на краю обрыва и снова чувствую вкус опасности.

— Аврора, — я подпрыгиваю при звуке своего имени. — Я отвезу тебя в Дьявольскую Яму.

У меня звенит в ушах.

— П-правда?

Я украдкой бросаю взгляд на Альберто и замечаю устойчивый румянец, поднимающийся по его шее.

— Я направляюсь в ту сторону.

Анджело, не оглядываясь, выходит за дверь. Я неловко стою в подвешенном состоянии между двумя мужчинами, каждый из которых держит в своих руках осколки моей жизни.

У Альберто есть власть разрушить жизнь моего отца.

Анджело знает все мои грехи.

Я поворачиваюсь обратно к Альберто и изучаю его лицо. Инстинктивно хочется спросить разрешения, но я проглатываю вопрос в небольшом акте неповиновения. Несколько мгновений он смотрит вслед Анджело, прежде чем поднять глаза на меня.

Затем он кивает. Так слабо, что если бы я моргнула, то пропустила бы это.

— Спасибо, — тихо говорю я на полпути к двери, так что сомневаюсь, что он вообще это услышал. С бешено колотящимся сердцем я бегу через холл, врываюсь в парадную дверь и останавливаюсь на ступеньках.

Анджело стоит, прислонившись к капоту своей машины, засунув руки в карманы пальто. Он пристально смотрит на что-то вдалеке, и разочарование начинает уступать место моему возбуждению.

Действительно ли он это имел в виду? Или я просто пешка в этой странной игре за власть между ним и Альберто?

Прежде чем я набираюсь смелости спросить, он отталкивается от капота и подходит к пассажирскому сиденью. Он придерживает дверь открытой.

— Залезай.

Меня не нужно просить дважды. Я сбегаю по ступенькам и протискиваюсь мимо него, чувствуя, как обжигают меня его прищуренные глаза, и проскальзываю на пассажирское сиденье, прежде чем он успеет передумать.

Он слишком сильно хлопает дверью, погружая меня в тишину. Я пытаюсь не обращать внимания на окутывающий меня теплый мужской аромат, коктейль из новой кожи и его дубового лосьона после бритья. То, как это обостряет мои инстинкты, поднимая волосы на затылке и обостряя мои чувства.

Опасность неминуема.

Машина опускается, когда он садится на водительское место, и я ещё больше жалею о своей поспешности. Интерьер элегантный и спортивный, и в тот момент, когда он захлопывает свою дверь, он кажется бесконечно меньше. Оглядываясь назад, я, возможно, могла бы подождать до субботы, чтобы увидеться с отцом. Пока Альберто не нашел бы кого-то другого, кто мог бы сопровождать меня, кого-то более... подходящего.

Я проглатываю ком в горле.

Двигатель оживает под моим сиденьем, урча, как тигр. Сжав ладони на коленях, я смотрю вперед, на одинокую капельку воды, змеящуюся по середине лобового стекла. Я не осмеливаюсь украдкой взглянуть на Анджело, от него исходит такой горячий и тяжелый гнев, что на окнах начинает собираться пар.

— Знаешь, быть шлюхой — это...

— Грех, — выпаливаю я, мой голос слишком громкий для крошечной дистанции между нами. Я съеживаюсь и прочищаю горло, понижая громкость, когда добавляю: — Да. Я знаю.

Повисла тишина. Я чувствую, как моё лицо становится пунцовым. Итак, он видел мою отчаянную попытку пофлиртовать с Альберто в офисе, а это значит, что он также видел, как злобно он меня отшил. О мой гусь, как неловко. Согласился ли он сопровождать меня, чтобы избавить от унижений? Он не похож на человека, который испытывает испанский стыд.

Он вцепляется большими пальцами в руль и набирает скорость, выезжая с территории Висконти со скоростью и контролем гонщика Формулы-1. Я прикусываю губу и стараюсь сохранять нейтральную позу, как будто я совершенно привыкла постоянно двигаться со скоростью миллион километров в час.

— Я собирался сказать непривлекательно.

Разочарование сжимает моё горло, угрожая перекрыть доступ воздуха, если я не выпущу его.

— Я не шлюха.

— Ты также не непривлекательная.

Я замираю.

Что?

Только когда моё сердце снова начинает биться, я украдкой бросаю на него взгляд. Он смотрит на дорогу впереди, стиснув челюсти слишком сильно, чтобы с них могли сорваться какие-нибудь неуместные слова. Мне показалось. Иначе нельзя. Это было не что иное, как звук низко свисающей ветки, царапающей ветровое стекло, или проезжающей машины с радио, включенным слишком громко.

Это было что угодно, только не извращенный комплимент из уст Анджело Висконти.

Но его следующий комментарий, хотя и не более чем бормотание, я слышу громко и отчетливо.

— Что, черт возьми, он имеет на тебя?

Я смотрю вперед, не сводя глаз с кованых железных ворот, которые со скрипом открываются, позволяя теперь видеть прибрежное шоссе за ними.

Что он имеет на тебя? Внезапно меня осеняет, как новый день: Анджело имеет надо мной больше власти, чем мой жених.

И мне нужно точно выяснить, что ему известно.

Выпрямив спину и вытирая вспотевшие ладони о леггинсы Lululemon, я подхожу к теме разговора.

— Тоже что и ты на других людей, — он приподнимает бровь, ожидая, пока я уточню. Я борюсь со своими нервами и добавляю: — Я слышала о вашей службе голосовой почты. Именно поэтому ты убил Макса, верно?

Ухмылка изгибается на его губах, углубляя угол скул.

— Мои извинения, если запачкал кровью твоё хорошенькое платьице, — растягивает он слова. Затем он переводит взгляд с дороги на меня. Проводит холодным взглядом по локону, который я накручиваю между большим и указательным пальцами, затем опускает взгляд ниже, к изгибу моей груди. Его взгляд заканчивается так же быстро, как и начался, но у меня перехватывает дыхание.

Он поворачивает обратно к дороге, резко сворачивая направо в сторону Дьявольской Лощины.

— Похоже, Сорока, ты так наряжаешься только тогда, когда чего-то хочешь.

Я делаю паузу.

— Сорока?

Ещё одна ухмылка. А, точно. Он думает, что меня привлекают блестящие вещи, такие как завещание моего жениха и жемчужное ожерелье Виттории. Но я не ведусь на его провокацию, потому что не могу позволить раздражению, бурлящему в моих венах, сбить меня с пути.

— Анонимные грешники, правильно? — говорю я хрипло. — Тогда как же это работает?

Он хмурится.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Мне просто интересно. Я видела эти визитки и…

Он прерывает меня тихим смешком. Он мягкий и темный. Восхитительность, подкрепленная недобрыми намерениями.

— Ты звонила по этому номеру.

У меня кружится голова. Вот же лебедь.

Когда он снова смеется, я понимаю, что сказала это вслух.

— Не волнуйся. Ни один из твоих грехов не будет настолько интересен, чтобы мой радар его засёк.

— Возможно, я не так невинна, как кажусь, — огрызаюсь я в ответ.

Я немедленно сожалею о своей вспышке гнева. Чтоб меня. Почему я не могу просто почувствовать облегчение от того, что он не знает о моей одержимости горячей линией? Но то, как он смотрит на меня так снисходительно, словно я ребенок, заставляет мою кожу зудеть от желания доказать, что это не так.

— Давай посмотрим. Ты двадцатиоднолетняя девственница, которая ругается, используя птичьи каламбуры. Самое худшее, что ты сделала — это украла ожерелье Виттории, и я уже знал об этом. И все же твоя совесть так тяжела, что тебе хочется броситься со скалы.

Мои кулаки сжимаются.

— Неправда.

Его взгляд обжигает мне щеку, горячий и безжалостный. Когда я поворачиваюсь ему навстречу, мое сердце замирает.

— Ты плохая девочка, Аврора?

Я сглатываю. В его глазах пляшет мрачное веселье, но тон более зловещий. Сочащийся намеком, который разжигает пламя между моими бедрами.

— Иногда.

Машина лениво подкатывает к остановке у церкви. Двигатель глохнет, погружая нас в тишину. Всё, что я слышу — своё неглубокое дыхание, всё, что я чувствую — дорожку, которую его глаза прокладывают вниз к моим губам.

Любой намек на юмор в них давно исчез.

— Тебе нравится быть плохой?

Наши взгляды встречаются. Я медленно, едва заметно киваю.

Он выпускает струю воздуха через приоткрытые губы и проводит пальцами по волосам. Это действие обнажает сантиметр загорелой, подтянутой кожи над его брюками. Это зрелище внезапно заставляет меня задуматься, что ещё скрывается под этим дорогим на вид костюмом.

Мой желудок переворачивается.

— Будь здесь через час, — хрипло говорит он.

Лицо горит от смеси разочарования и смущения, я отстегиваю ремень безопасности и хватаюсь за ручку двери.

— Ты будешь настаивать на том, чтобы пойти со мной?

— Ты плохая девочка, ты справишься сама.

Я делаю паузу, скрипя зубами, чтобы не выплюнуть какую-нибудь гадость в ответ. Когда я открываю дверь, его рука обхватывает моё запястье.

О, святой ворон.

Способность дышать покидает меня, и я заставляю себя посмотреть на него. Его взгляд неспокоен, он сверкает, как грозовая молния на беззвездном небе.

— Я мог бы узнать все твои секреты одним нажатием кнопки.

У меня кровь стынет в жилах.

— Но ты этого не сделаешь.

— Но я мог бы, — он наклоняет голову в сторону телефонной будки. Моей телефонной будки. — Я точно знаю, откуда ты звонишь. Это было бы чертовски легко отследить.

Мое дыхание учащается. Я разрываюсь между тем, чтобы умолять его не слушать о моих грехах, и тем, чтобы вырваться из его объятий.

Его хватка крепче сжимает моё запястье. Ну, я полагаю, это исключает мой второй вариант.

Я впиваюсь ногтями в ладонь свободной руки и сглатываю.

— Чего ты от меня хочешь?

— Грех.

Я моргаю.

— Ч-что?

— Скажи мне грех, Аврора, — растягивает он слова. Его тон сочится сиропом, достаточно густым, чтобы в нем утонуть. Я ненадолго закрываю глаза от извращенного удовольствия от этого.

— Ты серьезно?

— Чрезвычайно.

Ломая голову, я прикусываю нижнюю губу. По какой-то причине у меня возникает непреодолимое желание сказать ему что-нибудь существенное. Ничего слишком плохого, но ровно настолько, чтобы показать, что я не та легкомысленная маленькая девочка, которая заменяет ругательства птичьими каламбурами.

— На прошлой неделе я залезла в шкаф Альберто и проделала дырку в карманах каждого костюма, — мой взгляд устремляется на его ничего не выражающее лицо. — Маленькие, размером с десять центов. Но достаточно большие, чтобы за последние семь дней он четыре раза терял ключи от машины.

Тишина удушающая, растягивающаяся, как будто между нами бесконечная пустота. Внутри неё всё, что я могу слышать — биение моего сердца, стучащегося о грудную клетку, и шум крови, приливающей из моего поджаренного мозга к моим ушам.

А потом его смех. Восхитительный, хриплый смех, от которого моя кожа загорается, как провод под напряжением. Я не могу перестать пялиться на него. На то, как смягчаются жесткие черты его лица, все, кроме ямочки на подбородке, которая становится глубже под тяжестью его широкой улыбки. Это тот же самый смех, что и был за обеденным столом за несколько мгновений до того, как он застрелил Макса, тот, который я жаждала услышать снова.

Он такой красивый, что у меня болят зубы.

Я должна выбраться из этой машины, пока не сошла с ума. Когда я вырываюсь из его хватки, он отпускает меня, и я выскакиваю на дорогу, чувствуя, как его взгляд следует за мной через лобовое стекло, пока я направляюсь в лес.

Глава одиннадцатая

У меня есть свод правил толщиной с мой член когда речь заходит о женщинах, но все правила можно свести к одному слову: Нет.

Не суй свой член в сумашедших.

Не позволяй им оставаться на ночь.

И определенно не позволяй им оставлять что-то, что они захотят, чтобы ты вернул на следующий день.

Крупная капля дождя падает мне на лобовое стекло, за ней другая. В конце концов, они сливаются воедино и заслоняют мне вид на идеальную задницу Авроры в этих спортивных леггинсах, пока она удаляется от моего Bugatti.

Да, и не пялься на невесту своего дяди.

Горький смешок срывается с моих губ. Это похоже на неверие.

Большой Ал — везучий ублюдок, и он даже не осознает этого. Оказывается, его последняя подружка — нечто большее, чем горячая штучка, она — нечистая совесть, запертая в подтянутом, упрямом теле. Если бы она не была такой чертовски горячей, тот факт, что она считает, что мелкое воровство и то, что она немного любит поработать ножницами, когда зла, оправдывают признание Анонимным грешникам, был бы в некотором роде очаровательным.

Я бросаю взгляд на телефонную будку напротив церкви, затем на свой сотовый на центральной консоли. Я мог найти её звонки на горячую линию в течение нескольких секунд. Это определенно помогло бы скоротать время, пока я жду, когда она выйдет, закончит с тем, что она, блять, делает в Заповеднике.

Крутя свой айфон между большим и указательным пальцами, я несколько минут обдумываю эту идею. Мой член возбуждается при мысли о том, что у меня есть что-то на неё, чем бы тривиальным это ни было, что я бы мог использовать с своих целях. Возможно, я смог бы убедить её, что искупать свои грехи лучше, чем признаваться в них.

Может быть, она позволила бы мне наказать её, перегнув через колено, стянув эти неприлично обтягивающие спортивные леггинсы и хорошенько отшлепав по заднице.

Или, может быть, я смогу добиться от неё других тривиальных признаний, запустив руку в эти золотистые кудри, которые мой дядя, кажется, так сильно ненавидит, и…

Господи, блять, Иисусе. Я стучу кулаком по рулю, пытаясь выбросить эти мысли из головы. Мой член теперь болит, напрягаясь под моими брюками, как будто я чертов школьник, который не может контролировать свои позывы.

Возьми себя в руки, Анджело. Я тридцатишестилетний мужчина, соблазняющий девушку почти вдвое моложе меня. Я не мой чертов дядя, и мне нравится думать, что я пропустил садистский ген, который есть у всех Висконти из Бухты. Для них женщины — это валюта, то, что можно покупать и продавать, обменивать на что-то. С какой гордостью Альберто рассказывал мне, что последняя в его длинной череде невест была девственницей, как будто это делает её достойной небес. Самое печальное, что на всех остальных старых ублюдков в его клубе Мажоров это произвело бы впечатление. Даже вызвало бы зависть.

Образ моего дяди, трахающегося на её крошечном теле в их первую брачную ночь, достаточно, чтобы мой стояк быстро испарился. Блять. Теперь я взвинчен по-другому. Горячее, зудящее раздражение покалывает меня под воротником, как жаропонижающая сыпь. Ещё девять лет назад я, вероятно, начал бы гражданскую войну Висконти только из-за этого чувства, но сейчас я другой.

Я больше не часть этого мира, а просто посещаю его, чтобы покончить со всеми делами.

Я не гоняюсь за острыми ощущениями от насилия и не изощряюсь в мести, которая намного серьезнее преступления. Я не взрываюсь из-за пустяка и не наношу непоправимый ущерб.

Я больше не Порочный.

Распаляясь, я снимаю пиджак и бросаю его на пассажирское сиденье. Ослабляю галстук. Несмотря на дождь, льющий как из ведра, я на пару сантиметров опускаю все окна, чтобы впустить немного холодного воздуха, а также прогнать сладкий аромат её ванильных духов. Господи, она чертовски раздражает.

Если Висконти садисты из-за того, что обращаются с женщинами как с валютой, то кем это делает меня?

Я отношусь к ним так, словно они вообще ничто.

Мокрое отверстие, в которую можно погрузить мой член. Рот для жесткого минета. Но, по крайней мере, я не притворяюсь, что они нечто большее.

На цифровых часах на моей приборной панели отсчитываются минуты. Я проверяю электронные письма от акционеров, сообщения от моих помощников в которых они спрашивают, когда я вернусь. Смотрю заметки, сделанные на собраниях, на которых я должен был председательствовать. Через мой мобильный Visconti Capital продолжает работать без меня, и мой угловой офис с видом на Гайд-парк в моей штаб-квартире в Лондоне кажется намного дальше, чем просто по другую сторону Атлантики.

Когда я вижу, как из-за деревьев показываются светлые кудри Авроры, я бросаю свой мобильник на консоль и поворачиваю ключ в замке зажигания. У неё пружинистый шаг, она практически подпрыгивает в своих заляпанных грязью кроссовках, когда переходит дорогу. Всё ещё идет дождь, и если бы я был лучшим человеком, я бы вышел со своим пиджаком, чтобы укрыть её от него.

Но я не такой. Вместо этого я наблюдаю, как капли воды делают прозрачным белый топ под её расстегнутой толстовкой, открывая очертания лифчика.

Розовый. Кружевной. Ну конечно. Бьюсь об заклад, она всегда носит нижнее бельё комплектом. На самом деле, держу пари, вся её коллекция нижнего белья такая же милая и глупая, как и её глупые грехи. Девушка не узнала бы настоящего греха, даже если бы он ударил её по лицу.

Боже, я терпеть не могу таких девушек, как она.

Когда она подходит к машине, мы встречаемся взглядами, и она замедляет шаг, чтобы остановиться. Она стоит там в свете моих фар, переминаясь с ноги на ногу, как будто только что вспомнила, что я её попутчик, и размышляет, не безопаснее ли вместо этого убежать обратно в Бухту.

Я выдерживаю три секунды, прежде чем нетерпение берет надо мной верх, и я нажимаю на гудок. Она взвизгивает, затем бормочет одно из своих дурацких птичьих слов, и я прячу ухмылку тыльной стороной ладони, когда она распахивает пассажирскую дверь и залазит внутрь.

Да, ты действительно плохая, девочка.

Шины машины визжат, когда я выворачиваю руль на полную и выруливаю обратно в направлении Бухты Дьявола.

— Твой отец Стиг с Свалки?

Я чувствую, как она замирает рядом со мной.

— Что?

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида как раз в тот момент, когда лес исчезает за поворотом.

— Он живет в лесу. Никто не живет в этом гребаном лесу.

— Откуда тебе знать, живет ли кто-нибудь в лесу? Ты ведь не мэр Дьявольской Ямы, — она ерзает на своем месте. — Держу пари, ты даже не знаешь, кто занимает этот пост.

Ещё одна ухмылка появляется на моих губах, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы остановить её появление. Единственное плохое в этой девушке — это её колкость.

— Ты целуешь моего дядю этими губами?

— К сожалению.

Что-то мерцает у меня в животе. Что-то, чему я не хочу давать названия.

Я прочищаю горло.

— Всезнающие женщины не слишком популярны в Коза Ностре, Сорока.

— Я уже заметила, — бормочет она.

Тон её голоса побуждает меня украдкой взглянуть на нее, и я тут же жалею, что сделал это. Она смотрит прямо перед собой, мой пиджак перекинут через её колени, а её руки рассеянно поглаживают шерстяную ткань. Я забыл, что бросил его на пассажирское сиденье, и она ни о чем не упомянула, когда садилась в машину. И теперь она сидит там, используя мой, блять, пиджак в качестве одеяла, как будто это самая естественная вещь в мире.

Моя рука зависает над циферблатом обогревателя, но затем я останавливаюсь. Кладу руку обратно на руль, не переключая его вверх. Моя челюсть сжимается так сильно, что болят зубы.

— Он лесничий.

— Что?

Аврора роется в своей сумочке и достает шоколадный батончик. Она снимает обертку из фольги и, глядя на меня большими, как у лани, глазами, откусывает кусочек. Если она делает это нарочно, то это, черт возьми, работает. Я ерзаю на сиденье, чтобы остановить возбуждение моего члена.

— Мой отец. Он лесничий заповедника Дьявола. Ну, он был раньше. Сейчас он на пенсии, но всё ещё живет в домике на берегу озера.

Я хмурюсь.

— Лесничий чего? Нескольких дерьмовых деревьев и болота?

— Ты серьезно? — выпаливает она. — Заповедник Дьявола — всемирно известный природный заповедник. Здесь произрастает более трехсот различных видов деревьев и обитают тринадцать пар американских белоголовых орланов. Ты знаешь единственное место в мире, где зарегистрировано больше гнездящихся белоголовых орланов, чем в Дьявольской Яме? Йеллоустоун. О, и знаешь, что ещё? — она наклоняется вперед, сжимая в кулаке ткань моего пиджака. Моего пиджака. — Здесь обитают и другие редкие птицы. Лебедь-трубач. Скопы. Длинноклювые пыжики. Не говоря уже обо всех других животных — выдрах, пумах, британо-колумбийских волках, — откидываясь на спинку сиденья и сердито откусывая шоколад, она добавляет: — Это гораздо больше, чем несколько деревьев и болото.

Дождь барабанит по лобовому стеклу. Между нами потрескивают радиопомехи.

И внезапно все это обретает смысл.

— Альберто хочет построить отель на месте Заповедника.

Аврора напрягается, затем поворачивается, чтобы посмотреть в окно со своей стороны. От её неглубокого дыхания стекло запотевает, и она вытирает его тыльной стороной ладони.

Позволяя тишине повиснуть между нами, я снова обращаю своё внимание на дорогу, голова пульсирует. Несколько месяцев назад Большой Ал позвонил мне в офис и попросил о срочной встрече. Я уж точно не собирался лететь на побережье без всякой, блять, причины, поэтому он приехал ко мне в Лондон с чертежами подмышкой, Данте следовал за ним по пятам, как преданный пес. Он развернул чертежи на моем столе и ткнул толстым пальцем, унизанным кольцом, в середину обширного леса Заповедника Дьявола.

Уединенное место в лесу, сказал он, практически плюясь от возбуждения. Российские и Саудовские туристы обожают подобное дерьмо.

Я бросил один взгляд на чертежи, другой — на свои часы, а затем сказал и ему, и Данте, что меня это не интересует. Конечно, мне абсолютно наплевать на Дьявольскую Яму, но я знаю таких людей, как Альберто и его скользкий сынок. Дай им сантиметр, и они проедут километр. Один отель в Яме превратится в два, и не успею я оглянуться, как Дьявольская Яма станет территорией клана Бухты, как всегда хотел Данте.

И что с того, если это произойдет? Я никогда сюда не вернусь. Правильным поступком было бы передать землю Альберто и его сыновьям, пусть они делают с ней всё, что им, блять, заблагорассудится.

У меня нет причин говорить «нет», кроме того, что я злобный, упрямый ублюдок.

Несколько дней назад Альберто снова обронил эту идею в разговоре в сигарной комнате. Он сказал, что они всё ещё работают над планом, конечно, не в Дьявольской Яме, а на северном мысу в Бухте Дьявола.

Я кивал и мычал во всех нужных местах, но мне было абсолютно наплевать, что Альберто делает в пределах Бухты. Если подумать, было и правда странно, что он не стал настаивать на этом дальше. Что он не пытался оказать давление, предложить мне весь мир, пока я не согласился бы дать ему то, что он хотел, что, как я заметил, является его обычной тактикой в бизнесе.

Нет, он просто отпустил эту ситуацию. И теперь я понимаю почему. Он обманом заставил Аврору поверить, что заповедник — это его территория, и размахивает им у неё над головой, чтобы залезть ей между ног.

Костяшки моих пальцев, сжимающих руль, белеют. Я мог бы разрушить всю эту помолвку одним правдивым предложением. Мои мысли уносятся в более мрачное место: выходит ли она замуж за Альберто, потому что думает, что это спасет её драгоценный природный заповедник? Что бы она сделала для меня, если бы я сказал ей, что я единственный, у кого есть настоящая власть?

Статические разряды распространяются по всей длине моего члена. Блять. Я бы не стал тратить время на такую ерунду, как притворство в браке. Вместо этого я бы пустил в ход этот острый язык.

Внезапно её взгляд снова устремляется на меня.

— Что смешного? — огрызается она.

Я понимаю, что из меня вылетел смешок. Тот, который купается в неверии.

Я делаю паузу, проводя языком по зубам. То, чем занимается мой дядя, меня не касается. Кроме того, давайте будем честны — если она не даст ему то, что он хочет, контракт это или нет, он всё равно просто прогонит её. Этой цыпочке не нужно слышать моё мнение, но это не мешает ему слететь у меня с языка.

— Ты выходишь замуж за Альберто Висконти, чтобы помешать ему вырубить несколько деревьев в заповеднике. Господи Иисусе, — я запускаю пальцы в волосы, качая головой. — Ты ещё глупее, чем кажешься.

Я жду, что она огрызнется в ответ, но её реплики не последовало. Краем глаза я наблюдаю, как её розовый ротик так же быстро открывается и закрывается. Затем она сцепляет руки и снова обращает своё внимание на набережную Бухты Дьявола, расплывчато проплывающую за окном.

Плевать. Мне насрать, что делает эта цыпочка. Будь то свадьба с моим семидесятилетним дядей или прыжок со скалы.

Тепло проникает мне под воротник, и я расстегиваю верхнюю пуговицу. Я никогда не расстегиваю свою чертову верхнюю пуговицу.

Мы едем в тяжелом молчании, пока не подъезжаем к воротам особняка Альберто на берегу моря. Затем Аврора садится немного прямее. И снова начинает наматывать этот локон на палец.

Она прочищает горло.

— Итак, эм. Мы договорились?

Мой взгляд лениво скользит к ней.

— Договорились?

— Эм, мои звонки... ты ведь не будешь их слушать, верно? Это то, что ты сказал?

Выруливая на передний привод, я глушу двигатель и смотрю на неё. Впервые по-настоящему смотрю на неё, а не просто украдкой поглядываю, сидя во главе обеденного стола или поверх своего стакана виски в баре в подвале.

Выглядя так, она никогда не смогла бы быть грешницей. У неё слишком большие глаза. Каждая из её жалких тайн отражается в её радужках цвета теплого виски. Ее кожа слишком бледная и совершенная. Малейший грех заставит её покраснеть красивым розовым оттенком. Мой взгляд опускается на её пухлые, приоткрытые губы. И этот, блять, рот. Единственный звук внутри машины — тихое, неглубокое дыхание, вырывающееся из неё.

Знакомое чувство разносится по моим венам, как отвратительный вирус. Оно угрожает подорвать моральный ориентир, который я так усердно пытался выстроить за последние девять лет.

Но мне некого обманывать. Мой моральный ориентир: он такой же хрупкий, как карточный домик, и если Аврора сделает ещё один такой, блять, вдох, она всё разрушит.

Блять. Мой приборный щиток показывает, что на улице 9 градусов, но здесь чертовски жарко. Хотел бы я, чтобы мой Bugatti не был таким маленьким. Может быть, тогда я не чувствовал бы исходящий от неё жар или сладость её духов.

Сжимая руки в кулаки, я отвожу взгляд и впиваюсь взглядом в логотип автомобиля, выбитый в центре моего руля.

— Сделка должна быть выгодна обоим сторонам, Аврора, — её горячее, неглубокое дыхание приостанавливается. Слава Богу. — Что я получу взамен?

— Что?

Её шепот доносится прямо до моего члена.

— В этом мире нет ничего бесплатного. Как ты собираешься купить моё молчание?

Воздух такой густой, что я мог бы высунуть язык и попробовать его на вкус. Какого хрена ты делаешь, Анджело? Я не должен был играть в эти игры с невестой моего дяди. Я должен броситься в её сторону, рывком распахнуть дверь и сказать ей убираться вон. Избавить машину от её гребаного запаха ванили и шоколада, тяжелого дыхания и этих блестящих светлых волос, которые, я знаю, я буду находить повсюду в течение следующих нескольких дней.

Но затем её голос становится низким, страстным, хриплым.

— Ну, и чего же ты хочешь?

Блять.

Я перевожу взгляд с руля обратно на её лицо. Её глупое, девичье личико и эти большие янтарные глаза, которые сейчас шире, чем обычно.

Жар пробирается под мою кожу, как зуд, от которого я не могу избавиться. Я расстёгиваю ещё одну пуговицу. Провожу рукой по подбородку. Затем я издаю тихий горький смешок, который будто мне не принадлежит.

Это просто смешно. Я ем на завтрак таких девушек, как Аврора. Только я этого не делаю, потому что я не собираюсь лезть к девушке моего дяди. Даже если этот дядя — Альберто, и даже если его девушка выглядит вот…

Так.

Я не собираюсь хватать её за основание затылка, притягивать ближе и смотреть, какие эти мягкие губы на вкус. Я не собираюсь зарываться кулаком в эти волосы и проводить зубами по всей длине её шеи, пока она не выдаст мне на ухо все свои глупые маленькие секреты.

— Вылезай.

Аврора не двигается. Но если я ещё немного посижу с ней в этой машине, я либо сдамся, либо врежу кулаком по приборной панели. Или и то, и другое. Поэтому я открываю дверь, выхожу и направляюсь к дому. Дождь льет на меня, обжигая кожу, но никак не охлаждая меня. Позади себя я слышу, как хлопает дверца машины.

— Подожди! — тихий голос Авроры доносится сквозь ветер, и я слышу хруст гравия под её кроссовками, пока она пытается не отставать от меня. — Анджело, пожалуйста, не...

Поднимая глаза, я понимаю, что заставило её замолчать. Входная дверь открывается, и её жених, мой дядя, затемняет дверной проем. Его глаза смотрят на меня, затем на Аврору и снова обратно. Он складывает руки на своем огромном животе и хмурится.

— Господи Иисусе, малыш, — бормочет он. — Ты мог бы дать девочке зонтик.

Девочке. Я вглядываюсь в янтарное сияние фойе позади него и прислоняюсь к колонне, поддерживающей крышу крыльца.

— Я на тебя не работаю, Альберто.

Его взгляд настороженно скользит по мне.

— Конечно, конечно. Что ж, я ценю, что ты помог мне выбраться из затруднительного положения. Она бы ныла всю неделю, если бы я не позволил ей увидеться с отцом.

Аврора, тяжело дыша, поднимается по ступенькам. Она бросает взгляд на Альберто, затем на меня, её глаза застилает явная паника. Я засовываю руки в карманы и выдерживаю её пристальный взгляд.

— Милая, ты вернулась, — Альберто выходит вперёд и прижимает её стройное тело к своему. — Тогда поцелуй своего жениха.

Моё сердце колотится о грудную клетку, но я сохраняю нейтральное выражение лица. Невозмутимое. Аврора делает шаг назад, но хватка Альберто становится только крепче.

— Что? — спрашивает она со звенящим смешком.

— Поцелуй меня, Аврора.

Её глаза устремляются на меня, и я отказываюсь отступать от её взгляда. И откажусь ей помогать. Ты сама вляпалась в эту чертову передрягу, выбирайся из неё сама.

Альберто наклоняется и прижимается своими морщинистыми губами к её губам. Мои кулаки сжимаются в карманах, но я заставляю себя смотреть. Такое чувство, что смотреть на это — это наказание за мои собственные грехи. Она отшатывается под его тяжестью, вытягивая руки в воздухе под неловким углом, пока он делает всю работу. Кажется, что проходит, блять, целая вечность, пока он не отстраняется.

У меня возникает внезапное желание врезать кому-нибудь, и если я прямо сейчас не уберусь с этого крыльца, это будет лицо моего дяди. И это приведет к войне, в которую я, черт возьми, не смогу ввязаться.

Я отталкиваюсь от колонны и бегу обратно вниз по ступенькам.

— Я оставлю вас, двух голубков, наедине, — говорю я ледяным тоном.

— Ещё раз спасибо, малыш.

Каждый раз, когда он меня так называет, я хочу выбить ему зубы.

Дождь стекает по моему расстегнутому воротнику, пока я шагаю к машине.

И затем, прежде чем я успеваю остановить себя, я останавливаюсь. Поворачиваюсь на пятках и пронзаю дядю обжигающим взглядом сквозь пелену дождя.

— Я буду возить её в Дьявольскую Яму каждую среду и субботу.

Он отрывает взгляд от сисек Авроры.

— Что?

— Твою невесту. Я буду возить её к отцу.

Его глаза сужаются.

— Почему?

Я смотрю на серое небо, нависающее над особняком Висконти, словно ночной кошмар.

— Есть кое-какие дела, о которых мне нужно позаботиться в Дьявольской Яме. Она местная, так что может показать мне окрестности. В обмен я буду подбрасывать её к дому ее отца два раза в неделю.

Несколько секунд он хмуро смотрит на меня, затем на его лице появляется хитрая ухмылка.

— Ты возвращаешься, малыш?

Стон вырывается глубоко из моей груди. Ни за что. Но я этого не говорю. Вместо этого я набираю полную грудь влажного воздуха и стискиваю челюсти.

— Думаю об этом.

Его смех прорывается сквозь бурю, грязный и искаженный. Слегка помахав рукой, он поворачивается и направляется обратно в дом. Я тоже поворачиваюсь, мои пальцы нащупывают ключ от машины в кармане.

Проходя мимо, я зажимаю ключ между большим и указательным пальцами и провожу им по водительской стороне Roll’s Royce Phantom Альберто.

Когда я сажусь в машину и включаю дворники на полную скорость, я поднимаю глаза и вижу Аврору, всё ещё стоящую на крыльце. Становится темно, и сияние из фойе превращает её всего лишь в темный силуэт. Но когда я разворачиваю машину, мои фары освещают её.

И впервые с тех пор, как мы встретились, я вижу её улыбку.

Думаю, мне нравится, когда она улыбается.

Глава двенадцатая

В тот момент, когда я выхожу из лифта и вхожу в Бухту, меня охватывает ностальгия. Такой, от которой у меня в животе образуется дыра, а на лице появляется легкая ухмылка. Этот запах, влажный и металлический, он напоминает мне о том, как мы играли здесь в прятки, когда были детьми, задолго до того, как Кастиэль и другие братья Лощины превратили его в один из самых престижных клубов в мире.

Виски со льдом. Это секрет, похороненный глубоко в пещерах Дьявольской Лощины, далеко от блестящих клубов в Бухте Дьявола. Там за деньги вы сможете купить вход в любой клуб или казино, но это заведение доступно только по приглашениям. Раз в месяц Раф, Тор и Бенни собираются вместе, чтобы провести вечер покера. Это партнерство, которое безотказно работало на протяжении многих лет. Тор привлекает самых крупных транжир из своих казино в Бухте Дьявола. У Рафа репутация, которая заставляет любого игрока умолять о месте в одной из его игр. А Бенни, второй по старшинству брат Лощины — торговец. От лучших русских шлюх до чистейшего перуанского кокаина — нет ничего, что он не мог бы или не захотел бы сделать, чтобы его гости хорошо провели время.

Сегодня не обычный вечер покера, но Раф решил устроить его в последнюю минуту, потому что наша встреча в церкви нашего отца означала, что он все равно пробудет в городе неделю. Я не большой игрок, и я здесь не только для того, чтобы поддержать своего брата и двоюродных братьев, которые мне действительно нравятся. Нет, я здесь, потому что кланы Бухты и Лощины хотят поговорить о делах. Без сомнения, они хотят пересмотреть условия использования порта.

Я иду по узкому туннелю, проводя пальцами по скалистым стенам и вспоминая все часы, которые мы проводили здесь в детстве. Когда я подхожу ко входу в главную комнату, я издаю смешок. Это так чертовски по-другому. С обнаженных стен пещеры все ещё капает влага, но теперь люстры, встроенные в неровные потолки, освещают все мои старые укрытия. Вдоль стен стоят киоски, а в самой дальней нише встроен бар, где продаются все доступные ликеры лучших марок, включая, конечно, виски, который производится всего в нескольких пещерах отсюда.

Услышав знакомый голос, эхом разносящийся по пустому клубу, я поворачиваю голову влево, на моих губах появляется ленивая ухмылка. Тор уже здесь, ведет себя, как большой босс ночного клуба, роль, которую он так хорошо исполняет. Позади меня дребезжит лифт, и из него доносится громкий русский голос.

— Ну, и что, черт возьми, я должна делать следующие три часа, Кастиэль?

Я оглядываюсь через плечо и замечаю длинноногую блондинку в невероятно обтягивающем платье. Впереди нее мчится мой двоюродный брат Кас с лицом, подобным грому. Он ловит мой взгляд, бормочет что-то по-итальянски и разворачивается на каблуках.

— Вот, — выплевывает он, вытаскивая из кармана пачку банкнот и бросая ее к ногам женщины. — Иди поиграй.

Она кричит на него по-русски и убегает. Судя по усталому взгляду, остановившемуся на его лице, Кас уже привык к этому.

Я вздергиваю подбородок.

— Любовная ссора?

Он пощипывает себя за переносицу.

— Скорее, любовная война. Мой отец на смертном одре и не позволит мне возглавить Клуб контрабандистов, пока я не найду жену. Похоже, он считает, что эта глупая русская сучка самая подходящая.

— Так я и слышал, — протягиваю я, прикусывая нижнюю губу от удовольствия.

— Видимо ты также слышал, что если я не женюсь на ней до его смерти, завод перейдет к совету инвесторов, — он качает головой и затягивает запонки. — Такими темпами я умру раньше, чем он.

Я хлопаю его по плечу.

— Кстати, о дяде Альфредо, я должен навестить его перед отъездом. Он всегда был добр ко мне.

— Да, — ворчит он. — Если бы ты мог удушить его подушкой, пока ты там, было бы здорово.

Как бы мне ни было неприятно это признавать, тепло разливается у меня внизу живота. Кас — старший из братьев Лощины, он мне всегда нравился, и я восхищался его деловой хваткой. Он спокоен, ориентирован на деньги и в одиночку превратил виски Клуб контрабандистов из «Сока мафии» в мировой бренд. У него есть несколько прозвищ на побережье, одно из которых — Серебристый Лис, благодаря его привлекательной внешности в стиле Джорджа Клуни и волосами с проседью, а другое — мистер Самогон. Он постоянно экспериментирует с новыми ликерными смесями и сводит с ума мужчин по всему миру. Обладание бутылкой ликера Клуб контрабандистов, выпущенной специальным тиражом и сваренной самим Кастиэлем Висконти, является высшим символом статуса.

Мы направляемся к бару, и он наливает нам два виски. Мы чокаемся бокалами, и поверх ободка его глаза озорно блестят.

— Когда ты, наконец, притащишь свою задницу обратно на побережье и возглавляешь Дьявольскую Яму, тебе самому понадобится жена.

— Этого не произойдет.

— Не переедешь обратно или не заведешь жену?

— Ни то, ни другое.

Он смеется, но я смертельно серьезен. Я едва могу вынести, когда женщина остается дольше, чем требуется для того, чтобы она заставила меня кончить, не говоря уже о том, чтобы постоянно иметь ее рядом. Помимо того, что концепция любви — абсолютная чушь собачья, я нахожу женщин... скучными. Безвольные и слабоумные, они, кажется, всегда соглашаются с тем, что я говорю, и делают то, что я хочу. Вот для чего нужны помощники и сотрудники. Мне нужна женщина с чертовски твердым характером, как в спальне, так и вне ее. Но особенно в спальне. Мне нравится трахаться грубо, но грубость — скучно, когда она ложится на спину и принимает это.

Непрошеный образ Авроры, склонившейся над моим коленом, с голой задницей и раскрасневшимся лицом, всплывает у меня в голове. Интересно, будет ли она лежать и терпеть, или будет извиваться под моей ладонью? Будет ли она кричать так, как я этого хочу.

Черт возьми.

Громкий голос спасает меня от моих грязных мыслей.

— Я не могу найти тебе жену на всю жизнь, но я могу подарить тебе жену на ночь.

Кас стонет. Я оборачиваюсь и вижу Бенни, среднего брата Лощины, входящего в клуб с толпой полуобнаженных женщин по обе стороны его рук. Он подмигивает мне.

— Какой у тебя типаж, кузин?

Кудрявый и недоступный. Но я не отвечаю. Вместо этого я допиваю остатки своего напитка, прислоняюсь к стойке и ослабляю галстук. С каких это пор в пещерах стало так жарко? Но я всего лишь обманываю себя. Я знаю, отчего моя кожа горит, как в лихорадке, от мысли о том, чтобы отшлепать невесту моего дяди. Может быть, мне стоит потрахаться сегодня вечером. Найти светловолосую кудрявую красотку и заставить ее бормотать мне на ухо непристойные птичьи каламбуры.

Кас приподнимает бровь.

— Что тут смешного?

Я и не осознавал, что смеюсь. Качая головой, я поднимаю глаза к неровному потолку.

— Ничего, чувак.

Речь идет не об Авроре, а всего лишь о побережье. Из-за этого я всегда терял нить разговора.

Кас бросает взгляд через мое плечо в сторону лифта.

— Гости начинают прибывать. Пойдем, у меня приготовлена отдельная комната, и мы можем подождать остальных там.

Я соглашаюсь. Комната представляет собой нишу в стороне от главного клуба, в ней мало, что есть, кроме скопления глубоких кресел вокруг низкого столика и отдельного бара в углу. Я сажусь, и через несколько мгновений входит Раф, его люди выстраиваются вокруг него стеной.

— Черт возьми, Раф, — протягивает Тор, врываясь к нему сзади и хлопая его по спине. — Тут только семья, тебе не нужно было приводить кавалерию.

— Я важный человек, cugino, — парирует Раф, подмигивая мне и садясь рядом со мной. Он кивает своим людям, которые затем встают на стражу у двери. — Я и не ожидаю, что ты поймешь.

Прежде чем Тор успевает ответить, раздается странный булькающий звук и щелчок предохранителя. Когда я поднимаю взгляд, одному из людей Рафа обхватывают шею толстой рукой и приставляют пистолет к виску. Он золотой, с выгравированным вдоль ствола драконом. Пока все в комнате вскакивают и вытаскивают свое оружие, я с ухмылкой смотрю в дно своего стакана с виски.

Я бы узнал этот уродливый гребаный Глок, где угодно.

Грубый голос Габа доносится из тени.

— Твоя кавалерия жалкая, — он бросает человека, как мешок с дерьмом, и расталкивает остальных с дороги.

Раф откидывается на спинку стула, свирепо глядя на Габа, когда тот занимает свое место рядом со мной. Раф перегибается через стол и шипит: — Grazie, придурок. Тебе действительно нужно было так опозорить меня перед всей семьей?

Я не могу вспомнить, когда в последний раз видел улыбку Габа, но, клянусь, уголки его рта приподнимаются, прежде чем он берет мой стакан с виски и осушает его одним глотком. К нам спешит официант и немедленно заполняет его обратно.

— А ты шутник, когда братья из Дьявольской Ямы приезжают в город, не так ли? — я поднимаю глаза и вижу, как в комнату входит Данте, выглядящий, как обычно, жалким ублюдком. Донателло стоит рядом с ним, на его лице широкая улыбка, а под мышкой толстая стопка папок.

Мой взгляд устремляется за них.

— Где дядя Ал?

Взгляд Данте темнеет.

— Дома. Наверное, совращает свою молоденькую невесту, — он разглаживает рубашку и опускается в кресло напротив. — Знаешь, в такие дни я забочусь о большинстве вещей. Забегая вперед, вы должны ожидать, что будете иметь дело со мной.

— Неужели папа наконец-то дал тебе ключи от королевства? — насмешливо спрашивает Раф. — Или он просто одолжил тебе свое место, чтобы ты мог посидеть за столом сегодня вечером? Не волнуйся, я буду следить за часами, чтобы убедиться, что ты не пропустишь свой комендантский час.

Все за столом смеются, кроме Данте. Напряжение между ним и моим братом потрескивает, как статические разряды. Никто на этой земле не ненавидит Данте больше, чем Раф, потому что он клянется, что поймал его на жульничестве во время одной из своих игр в покер много лет назад. Единственная причина, по которой он не пустил пулю в лоб — то, что он брат Тора. Это чувство взаимно, но не из-за той роковой ночи. Нет, Данте ненавидит Рафа, потому что он — все, кем он хотел бы быть. Какой бы успешной ни была Бухта Дьявола, она никогда не станет Вегасом, и каким бы головорезом ни был Данте, он никогда не будет таким могущественным, как Раф.

— Ладно, ладно, — перебивает Донателло, борясь с улыбкой. — Давайте приступим к делу, чтобы мы могли пойти и поиграть. У меня есть куча денег, чтобы отбить их у вас, засранцев. Поэтому я буду первым, — он открывает свои папки и изучает их. — Анджело, все, что мне нужно — это разрешение на открытие торгового маршрута в Японию и обратно. Одно судно в неделю, единственный груз — рыба.

Тор фыркает, бормоча что-то о том, что он неудачник. Донателло, вероятно, единственный за этим столом, кто не знает, каково это — лишать человека жизни.

Донателло розовеет и стискивает челюсть.

— Это рыба-фугу. Фугу. Я не могу привезти ее самолетом, потому что это одно из самых ядовитых и редких блюд суши в мире, и его категорически запрещено готовить, если вы не полностью обучены...

Я прервал его ленивым взмахом руки.

— Я разрешаю тебе небольшую партию рыбы, Дон, — я поворачиваюсь к Кастиэлю и Бенни. — А что клан Лощины хочет от Санты в этом году?

Кас прочищает горло.

— Ну, на самом деле это не имеет никакого отношения к порту, — он наклоняет голову к задней стене ниши. — В нескольких милях отсюда есть сеть пещер, к которым мы хотим получить доступ, но они относятся к территории Ямы...

— Разрешаю. Кто-нибудь ещё хочет?

— Подожди, — рычит Данте. — Ты даешь им доступ к территории Ямы? И все же, когда мы с отцом захотели получить доступ в Заповедник, ты наотрез отказался?

— На кой черт мне сдались пещеры?

— На кой черт тебе сдался лес?

Ни для чего. И если бы братья Лощины попросили эту землю, я бы, вероятно, отдал ее им. Но теперь когда я знаю, что Альберто хочет завладеть ею, чтобы удержать свою горячую молодую невесту, я даже не хочу думать об этом. Я смягчаю свой свирепый взгляд и откидываюсь в кресле.

— А ты знал, что в этом парке обитает тринадцать пар американских белоголовых орланов? Это больше, чем просто несколько дерьмовых деревьев и болото.

— А тебе-то какое дело? — его глаза сужаются. — Ты говоришь, как та сука Аврора.

Сука. Ненужное количество ярости струится по моим венам. Я запиваю это глотком виски.

— Я забочусь об окружающей среде.

Тор сдерживает смех.

— Скажи это своему частному самолету.

Обжигающий взгляд Данте не дрогнул.

— Хорошо, чего ты хочешь? — его взгляд переходит на Рафа. — Я могу позволить тебе построить отель и казино в Бухте. На южном мысу есть отличный участок земли. Из окон открывается панорамный вид на пляж.

Смешок Рафа глубокий и зловещий.

— Построить отель и казино Рафаэля Висконти на твоей земле? Ты бы не знал, как справиться с внезапным всплеском туризма.

Данте ударяет кулаком по столу. Люди Рафа выходят из тени. Я поднимаюсь на ноги и кладу руку брату на плечо.

— Хватит. Данте, я подумаю над твоей просьбой.

Ложь.

— Итак, есть ли ещё что-нибудь, чего вы, пиявки, хотите от меня, прежде чем утопите себя в виски, долгах и шлюхах?

Коктейль из музыки и смеха просачивается под дверь, сигнализируя о том, что игры в самом разгаре. Плечо Рафа вздрагивает под моей ладонью, и, оглядываясь по сторонам, я замечаю, что все взгляды устремлены на вечеринку.

— Тогда эта встреча официально окончена.

Все выходят из комнаты. Все, кроме Данте, который откидывается на спинку кресла и теребит ручку, оставленную Донателло. Только когда за Габом захлопывается дверь, снова приглушая музыку, он заговаривает.

— Есть ещё кое-что, чего я хочу от тебя, Анджело.

Набрав полную грудь воздуха, я сажусь обратно и подаю знак официанту за стойкой, чтобы он налил еще.

Это будет долгая ночь.

Игры в покер в самом разгаре. Крупье раздают карты с ловкостью фокусников, а блестящие часы сверкают под люстрами, когда игроки собирают свои фишки. Девушки в нижнем белье и кружевах работают в зале, лавируя между столиками в поисках своего следующего клиента.

Я наблюдаю, как Раф провожает взглядом миниатюрную рыжеволосую девушку, затем он прислоняется к стойке и насвистывает.

— Эта девушка преуспела бы в стриптизе.

— Купишь ее?

Он искоса смотрит на меня.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы я платил шлюхе? — он смотрит через мое плечо, и его взгляд темнеет.

— Чего хотел Данте?

— Ты не захочешь этого знать.

— О, но я хочу.

Я кручу стакан в руке, наблюдая, как коричневая жидкость растекается по стенкам.

— Ему нужны записи всех звонков, сделанных Анонимным Грешникам на побережье. То, что я расправился с этим тупым лакеем за воскресным обедом, натолкнуло его на эту идею. Похоже, он думает, что это поможет отсеять предателей и получить информацию о деловых партнерах.

Он издает смешок и проводит пальцем по своей нижней губе.

— Неужели он не понимает, что я занимаюсь этим уже много лет? Я надеюсь, ты послал его к черту.

— Слово в слово, брат.

Хотя он молчит, я чувствую, как ярость разгорается в его теле, когда он наблюдает за Данте с другого конца комнаты. Он увлеченно беседует с Нико, младшим братом Лощины, который только что окончил Стэнфорд и все ещё изучает, что значит быть мужчиной мафии.

— Боже, я ненавижу этого мудака, — шипит Раф, прежде чем допить виски и поставить пустой стакан на стойку. — Клянусь, если бы ты когда-нибудь захотел возглавить Яму, я бы вернулся сюда в течение часа, составив планы отелей и казино, которые сделают Бухту похожей на Кони-Айленд.

— Давай пройдемся.

— Подожди, — Раф поворачивается к бару, достает из нагрудного кармана своего костюма пачку визиток Анонимных грешников и бросает их в банку для чаевых. — Хорошо, — говорит он, подмигивая. — Пошли.

Мы прогуливаемся по клубу, молча наблюдая за различными играми. Мы наблюдаем, как Донателло проигрывает свои часы Omega Seamaster Бенни в блэк-джек, затем останавливаемся за одним из покерных столов как раз в тот момент, когда крупье начинает новый раунд.

— Ставлю на Габа, — бормочет Раф, кивая нашему брату на противоположной стороне стола. Его кожаная куртка перекинута через спинку стула, и на нем его фирменные авиаторы. Не то, чтобы они ему были нужны — ни у кого нет такого бесстрастного лица, как у нашего брата.

Мой взгляд скользит по столу. Данте и Нико сидят справа от Габа, а двое молодых парней, которых я никогда раньше не видел, стоят к нам спиной.

Тот, что со светлыми волосами и в слишком большом костюме, наклоняется к своему другу.

— Чувак. Игра против Данте Висконти полностью выведет тебя из себя.

Мы с Рафом обмениваемся ухмылками. Как, черт возьми, эти ребята вообще попали на эту вечеринку, я никогда не узнаю, но, по крайней мере, они обеспечат определенный уровень развлечения.

— Я знаю, — шипит другой в ответ. — Все Висконти, должно быть, выросли на диете из обезжиренного молока и стероидов. Они чертовски огромны.

— И все они выглядят как бойцы СМИ¹².

— Эй, мне нравятся эти дети, — бормочет мне Раф с кривой ухмылкой. — Может я найму их, чтобы они повсюду ходили за мной по пятах и целовали мою задницу.

Я киваю в сторону охранников в костюмах, стоящих по периметру комнаты.

— У тебя их достаточно.

Он издает смешок, и мы возвращаемся к подслушиванию.

— Они, должно быть, мухлюют, — вздыхает светловолосый парень, перекидывая фишку для покера между большим и указательным пальцами. — И им всегда достаются самые горячие девушки.

— Даже старикану. И сейчас ему, должно быть, около семидесяти.

— Ага. Ты видел, на ком он женится?

Мои уши навостряются, но я заставляю свое лицо оставаться бесстрастным.

— О да, эта цыпочка Рори? Из школы Дьявольской Ямы? — он тихо присвистывает, придвигаясь ближе к своему приятелю. — Ты знаешь, что он думает, что она девственница?

Блондин бросает взгляд на Данте, затем подносит руку к лицу. Но из-за его спины я все ещё вижу и слышу, что он шепчет.

— Я знаю. Умора. Помнишь, как она позволила Спенсеру и его команде пустить её по кругу?

— Кто может забыть? Она даже не училась в академии Побережья Дьявола, и все равно все знают ее имя. Спенсер и его друзья были самыми богатенькими в школе, так что, очевидно, она одна из тех девушек, которые сделают все, чтобы получить средства к существованию.

— Буквально все, что угодно.

Их шепот продолжается, но я больше не слышу его из-за стука крови в моих висках. Привкус виски теперь горчит у меня на языке, и мои пальцы подергиваются. Настолько сильно, что я засовываю руку в карман брюк и сжимаю ее в кулак.

Итак, Аврора — шлюха. Совсем не та девственница, которой она притворяется для моего дяди. Я провожу языком по зубам и делаю медленный, глубокий вдох. Раф теперь молчит, и я чувствую, как его пристальный взгляд обжигает мою щеку.

И какое мне до этого дело? Почему от этого откровения у меня все горит и чешется и мне хочется ударить кого-то кулаком в челюсть, просто чтобы услышать, как она хрустнет?

И тогда я понимаю, почему эти тупые дети так меня достали.

Вчера, когда мы возвращались на машине к Альберто домой, она позволила мне поверить, что она другая, хотя бы на мгновение. Она позволила мне поверить, что она не такая, как все остальные девушки в Яме, которые хотят заполучить деньги Висконти. Что ее мотив выйти замуж за мужчину, в три раза старше ее, был абсолютно альтруистичным.

Я издаю смешок в свой стакан. Да точно, это все для того, чтобы остановить Альберто, который хочет вырубить лес. Та страстная речь, которую она произнесла обо всех этих гребаных птицах и выдрах был спланирован. Заставила меня есть с ее ладони, и теперь я ни хрена не лучше своего старого похотливого дяди, верящего ее лжи.

Конечно, она могла бы ничего и не говорить, но она обманула меня. Эти большие, как у лани, глаза, опьяняющая кожа и жалкие грехи обманули меня.

— Делайте свои ставки, — протяжно произносит крупье, разводя руки над картами, затем поворачивая их вверх, показывая камере над столом, что у него ничего нет в рукавах.

Стопки золотых и серебряных фишек скользят по зеленому бархату. Мой взгляд падает на затылок светловолосого парня.

— Анджело, не надо...

Но голос Рафа звучит так, словно он где-то в пещере. Прежде чем он или мой собственный здравый смысл успевают остановить меня, я делаю шаг вперед, нависаю над плечом парня и ударяю ладонью по его покерным фишкам.

Он вскрикивает от неожиданности, отпрянув от стола. Затем он изучает мою руку, мои часы. Кольцо с цитрином у меня на мизинце. Он сглатывает, прежде чем неохотно поднимает глаза, чтобы встретиться с моими.

В отличие от остальных членов моей семьи, я не большой любитель заключать пари, но готов поспорить на все, что есть в заведении, что он только что обоссался.

— Я видел.

За столом воцаряется тишина. Взгляд парня расширяется, затем обводит стол и снова возвращается ко мне.

— Ч-что?

— Ты вытащил эти фишки из своего кармана, — я бросаю многозначительный взгляд в сторону его несущего чушь приятеля.

— Вы оба это сделали.

Он бледнеет, и его нижняя губа подрагивает.

— Нет! Я не делал, клянусь…

Я беру одну из его фишек, пресекая его протесты. Они сделаны из чистого 24-каратного золота, посередине выбит герб моей семьи. Не обращая на всеобщее внимание, я подношу его к слабому освещению и издаю шипение.

— Подделка.

— Это не так! Этого не может быть, я взял это оттуда! — он тычет трясущимся пальцем в сторону кассы. Цыпочка за ним поднимает руки в знак протеста. Она не хочет ввязываться в это дерьмовое шоу, и я ее не виню.

— Давай спросим парня, который их создал, — я бросаю фишку Рафу. Он ловит его одной рукой. — Что ты об этом думаешь, брат? Тебе это кажется подлинным?

Раф окидывает меня испепеляющим взглядом. Его челюсть сжимается, и он качает головой так слабо, что я знаю, что это предназначено только мне. Но я стою на своем и жду. Раздувая ноздри, он в конце концов опускает взгляд, вертя фишкой между большим и указательным пальцами.

Стоит мертвая тишина и в конце концов, он поднимает на меня взгляд из-под полуприкрытых век и прикусывает нижнюю губу.

— Фальшивее, чем трехдолларовая банкнота.

Клуб возвращается к жизни. Стулья скрипят по полу пещеры, а щелчки предохранителей отдаются эхом от низкого потолка. Люди Рафа выходят из тени, хватают обоих парней за плечи и оттаскивают их прочь. Я слышу их крики всю дорогу, пока их не запихивают в лифт в конце длинного туннеля.

— Bastardi, — рычит Тор, отряхивая пыль с пиджака и опускаясь обратно на свое место за столом для игры в блэк-джек. — Они работают в Делириум и постоянно выпрашивали у меня приглашение на приватную игру в покер, — его бриллиантовая серьга в носу поблескивает, когда он качает головой. — У них едва ли есть волосы на членах, не говоря уже о яйцах, достаточно больших, чтобы испробовать подобный трюк.

Снова звучит музыка, и постепенно инцидент оседает, как пыль, и все снова начинают хорошо проводить время. Чувствуя жар на спине, я оборачиваюсь и вижу Рафа, стоящего в тени и пристально смотрящего на меня. Когда я прохожу мимо, он вытаскивает руку из кармана и хватает меня за локоть.

— Порочный Висконти вернулся, — шепчет он мне на ухо. Я смотрю прямо перед собой, напрягая спину, пока он не отпускает меня и не растворяется в толпе.

Может, Порочный на самом деле никогда и не уходил.

Глава тринадцатая

— Стой спокойно.

— Я стою спокойно.

— Нет, ты ерзаешь, как невиновный на суде, — Грета подчеркивает свою точку зрения, ударяя костлявой рукой по моему плечу и сжимая его. — Если я уколю тебя этой иглой, не беги с плачем к Альберто, потому что это будет твоя вина.

И снова она выбрала платье слишком маленького размера, настолько маленькое, что молния сзади не проходит дальше изгиба моего бедра. Вместо того чтобы позволить мне надеть что-то другое, Грета решила физически вшить меня в это. Мне, наверное, придется в нем спать, потому что я понятия не имею, как сниму его сегодня вечером.

— Ты нервничаешь.

Замечание Греты пронзает мой позвоночник, как лазерный луч. Я встречаюсь с ней взглядом в зеркале и сглатываю. Молча умоляя свою кожу не краснеть.

— С чего бы мне нервничать? Это всего лишь ужин в пятницу вечером.

Она хмуро смотрит на меня, как будто я сошла с ума.

— Нервничаешь из-за следующей субботы, глупая маленькая девочка, — кончик ее иглы скользит по моей коже. — Из-за вечеринки по случаю твоей помолвки.

— О.

Я наблюдаю, как она бросает взгляд на мою левую руку, сжимающую живот. Точнее, на камень на моем безымянном пальце.

— Ты не представляешь, как тебе повезло, — тихо бормочет она.

Мои глаза закрываются.

— Ты это уже говорила, Грета. Тысячи раз.

В тот момент, когда я войду в Grand Hotel Висконти под руку с Альберто в следующую субботу, начнется обратный отсчет до свадьбы. Все начнется с вечеринки по случаю помолвки, затем будет примерка свадебного платья и дегустация торта, встречи с пастором и ужины с большой семьей, а затем ровно через две недели все закончится тем, что я пойду к алтарю.

Или, что более вероятно, меня потащат к алтарю. Потенциально брыкающейся и кричащей.

Одна неделя и один день. Это все время, которое у меня осталось, чтобы притворяться, что этого на самом деле не произойдет.

— Прежде чем ты уйдешь, напомни мне ещё немного припудрить твой нос, — Грета встает во весь рост и прищуривает глаза. — Почему ты так сияешь? — она делает шаг назад. — Ты заболела?

Я с шипением выдыхаю сквозь щель между зубами и разглаживаю перед своего платья.

— Я в порядке.

Я не в порядке, и не чувствовала себя в порядке с тех пор, как мы с Анджело прокатились на машине в среду. С тех пор, как я стояла на крыльце и смотрела, как его задние фары растворяются в сером горизонте, у меня под кожей поселилось сильное беспокойство. Как будто пребывание с ним в маленькой машине в дождливый день превратило мою кровь в сироп. Это неприятное чувство, сродни тому, когда я выхожу на улицу первым делом утром, и хотя небо чистое, а прогноз погоды предсказывает солнце, я знаю, что вот-вот пойдет дождь. Это необъяснимо. Зловеще. От этого волосы у меня на затылке встают дыбом, а между лопатками сгущается напряжение, и все же я не могу понять, почему.

Это всего лишь дождь.

А Анджело — всего лишь мужчина. Который мне даже не нравится.

Я сижу в гробовой тишине, пока Грета теребит мои кудри. Микс из жженых волос и лака для волос обжигает мне ноздри, а виски покалывают под тяжестью ее расчески. Закончив, она делает шаг назад и одаривает меня натянутой улыбкой.

— Ты похожа на Мэрилин Монро.

Это было бы комплиментом, если бы ее тон не был таким горьким.

Мой взгляд лениво опускается на свое отражение. Обычно меня не смущает неузнаваемое лицо, уставившееся на меня в ответ, но я должна признать, что сегодня я действительно выгляжу особенно впечатляюще. Серебряное платье мерцает под белыми лампочками на туалетном столике, и мои волосы, в кои-то веки, не такие прямые и скучные. Грета уложила их большими свободными волнами, которые каскадом ниспадают на мою обнаженную спину и подпрыгивают при ходьбе.

Я сдерживаю улыбку, потому что никогда бы не доставила несчастной старой карге удовольствия быть счастливой. Я, ощетинившись, выхожу из комнаты, даже не оглянувшись.

Сегодня вечером пианист начал рано, живой джаз доносится из-под распашных дверей столовой и заполняет куполообразный потолок. Я медленно спускаюсь по лестнице, потому что, как всегда, мое платье слишком узкое, а каблуки слишком высокие, чтобы делать что-либо в спешке. Перегнувшись через перила, я замечаю, что гостей больше, чем обычно. Появились несколько братьев Лощины, они столпились в фойе и стащили закуски с проходящих мимо подносов, не нарушая темпа своих разговоров.

Я изучаю каждый костюм. И я ненавижу, как мой желудок скручивает, когда я понимаю, что ни один из них не принадлежит Анджело.

Прекрати это, Рори. Я проглатываю разочарование и напрягаю спину. Единственная причина, по которой я так себя чувствую, заключается в том, что, хотя я и презираю его, я не могу отрицать, что он делает эти многословные посиделки более интересными. Он дает мне возможность посмотреть на кого-нибудь другого, кроме Данте.

Да. Вот и все.

Когда я спрыгиваю с последней ступеньки, что-то движется в уголке моего глаза и приковывает мое внимание. Оно появляется из щели в двери кабинета Альберто. Две фигуры, освещенные лунным светом, льющимся через окно позади них. Я притормаживаю и прищуриваюсь под завесой своих волос, пытаясь рассмотреть получше.

Это Альберто и Мортис, увлеченные беседой. Мое сердце замирает, когда я вспоминаю их разговор на прошлой неделе об изменении условий нашего контракта. Я была так отвлечена... другими вещами, что совершенно забыла об этом.

Что ж, приближается конец света. Меньше, чем через три недели я буду прикована к этому подонку и в болезни, и в здравии, и мне действительно нужно выяснить, что, черт возьми, он планирует, прежде чем я решу, что собираюсь делать.

Прежде чем я решу, собираюсь ли я претворять в жизнь свой собственный план.

Бросив взгляд в сторону вестибюля, я резко сворачиваю направо по коридору за лестницей. Из игровой комнаты есть доступ к бассейну, так что я выскользну, обойду дом сбоку и посмотрю, смогу ли я услышать разговор Альберто и его адвоката из окна офиса.

Святой ворон, как холодно. Когда я выхожу, меня обдает осенним холодом, от которого по рукам и ногам бегут мурашки. Ещё даже не Хэллоуин, но на покрытии бассейна уже оседает иней, и струйки тумана танцуют в свете ландшафтного освещения.

Я крадусь налево, прижимаясь к стене дома, когда заворачиваю за угол. Внезапно под ногами оказывается что-то мягкое, из-за чего моя пятка погружается в землю, а лодыжка подкашивается подо мной.

— Боже, — взвизгиваю я.

Я вытягиваю пальцы и хватаюсь за что-нибудь, за что угодно, лишь бы не упасть. Они задевают водосточную трубу и скребут по кирпичам, но прежде чем я успеваю что-то найти, что-то находит меня. Рука. Большая и сильная, и я не должна была так легко распознать, кому она принадлежит.

Тепло касается моей обнаженной спины, волна адреналина гонится за ним. Я оборачиваюсь и вижу Анджело Висконти так близко, что, вероятно, могу угадать количество ниток на его накрахмаленной белой рубашке. Я перевожу взгляд выше, встречаясь с его глазами. Он засовывает сигарету в рот и затягивается.

Затем он выдает.

Горячий и тяжелый дым клубится между нами, я ловлю себя на том, что на мгновение закрываю глаза, наслаждаясь жаром, обжигающим мой нос и щеки. Я открываю их снова как раз в тот момент, когда облако растворяется в темноте, обнажая сеть жестких морщин, изрисовывающих невыразительное лицо Анджело. Я не могу быть уверена, так как беззвездное небо дает мало света, но что-то мелькает в уголках его взгляда. Возможно, раздражение. Я уверена, что последний человек, с которым он хотел бы столкнуться — это я.

— Эти твои дурацкие маленькие туфельки очень... неуместны.

Задыхаясь под его пристальным взглядом, я опускаю взгляд на свои ноги и сглатываю. Я совсем забыла, что угол дома находится там, где веранда выходит на пляж.

— Песок, — бормочу я, пытаясь контролировать свое дыхание. — Я и забыла, что здесь есть песок.

Ворчание, низкое и зловещее, вырывается из его груди. Я так близко, что могу почувствовать его частоту. Оранжевый огонек его сигареты светится, и затем я снова окружена его дымом. На этот раз я приоткрываю губы и медленно вдыхаю. От меня не ускользнуло, что этот дым был у него во рту за несколько секунд до того, как попал в мой, и эта мысль кажется такой невероятно неприличной, что мое лицо начинает гореть.

— Это не то, что я имел в виду.

Мое сердце на секунду замирает, прежде чем реальность отметает этот комментарий прочь. Он говорит только то, о чем думают все в доме позади меня: на ужинах по пятницам я одеваюсь как шлюха. У меня слишком короткая юбка, слишком высокие каблуки и слишком сильный макияж. Слишком неуместно.

Взгляд Анджело слишком тяжелый, и я инстинктивно пытаюсь выползти из-под него, но когда мои глаза бегают по сторонам, я замечаю, что деваться некуда. Передо мной кирпичная стена дома, а позади — внушительная фигура Анджело. Набрав полную грудь воздуха, я высвобождаю руку из его хватки и разворачиваюсь, так что моя спина прижимается к стене.

Большая ошибка. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами так же быстро, как оно появилось. Я заставляю свое выражение лица оставаться нейтральным, невозмутимым, хотя уверена, что не обманываю его. Я никогда не была очень хороша в актерской игре, и если я могу слышать, как бьется мое сердце, то и он, вероятно, тоже.

Я прочищаю горло.

— Что ты здесь делаешь?

— Курю.

— Я думала, ты не куришь?

Его взгляд поднимается к моему, на долю секунды на его лице появляется замешательство, прежде чем он понимает, что я имею в виду ночь в переулке рядом с недостроенным клубом Тора.

Его губы подергиваются.

— Ты хранишь мой секрет — я сохраню твой.

— Все из них?

В тот момент, когда вопрос срывается с моих губ облачком конденсата, кровь приливает к моей шее и груди. Воспоминание о том, как я была в его машине в среду, заставляет меня съежиться. Сделка выгодна в обоих направлениях, Аврора. Я так неправильно поняла, что он имел в виду, что чуть не сделала что-то... в высшей степени неподобающее. Хуже всего было то, что, когда я сидела на пассажирском сиденье и размышляла об этом, мое сердцебиение участилось, а между бедер самым восхитительным образом разлилось тепло.

Мне казалось, что это было бы лучшим плохим поступком, который я когда-либо совершала.

Святой фламинго, что он, должно быть, думает обо мне?

Он не отвечает на мой вопрос. Вместо этого его взгляд опускается на мои губы, когда он проводит зубами по своим собственным. Я действительно хочу, чтобы он перестал это делать, у меня от этого в голове все смешивается. Пытаясь смотреть на что угодно, кроме восхитительного изгиба его верхней губы, я опускаю взгляд на сигарету, слабо тлеющую в его правой руке.

Должно быть, он заметил, потому что подносит ее к небольшому промежутку между нами и поворачивает так, чтобы фильтр был обращен ко мне.

Он хочет поделиться? Мой пульс учащается. Одно дело вдыхать одно и то же облако дыма, но прикасаться губами к его губам.…

Это кажется опасным.

Святой гусь, я жалкая. По правде говоря, у меня почти нет опыта общения с парнями, не говоря уже о мужчинах. До того ужасного дня три года назад у меня даже никогда не было интимных отношений с парнем. И у меня никогда не было возлюбленного детства, когда я росла, потому что все парни в моем классе и в моем городе были такими... знакомыми. Я знала их с детского сада, точно так же, как мои родители знали их родителей и так далее. В них не было ничего нового или захватывающего, что можно было бы открыть для себя. Их воспоминания были также моими, как и их опыт. Вот почему я так радовался поступлению в колледж — я не только стала бы на шаг ближе к своей мечте стать пилотом, но и познакомилась бы с парнями за пределами Побережья Дьявола.

— Я не курю.

Темное веселье пляшет в его глазах.

— Я думал, ты плохая девочка.

Плохая девочка. То, как он выплевывает эти слова, резко и горячо, заставляет меня хотеть быть именно такой. Легко проигнорировать откровенную насмешку, и, не говоря ни слова, я забираю у него сигарету, наблюдая, как он смотрит на меня, подношу ее к губам и вдыхаю.

В тот же миг у меня начинает гореть задняя стенка горла, и я роняю сигарету на песок посреди приступа кашля.

Я едва слышу его смешок из-за звука моего собственного затрудненного дыхания.

— Господи Иисусе, — произношу я хрипло, откидывая голову назад, к кирпичной стене.

С ухмылкой, от которой ямочка на его подбородке становится ещё глубже, он достает пачку из кармана брюк и достает новую сигарету. Пламя его зажигалки Зиппо величественно танцует на фоне темной ночи, когда он зажигает ее.

— Смотри на меня.

Как будто в эти дни я вообще занимаюсь чем-то другим. Он кладет ее между губ и делает медленную, чувственную затяжку. На этот раз он любезно выпускает дым у меня над головой. Я чувствую легкое разочарование.

— Вот, — он протягивает ее мне. — На этот раз не так сильно, сорока.

Мне нравится, как он наблюдает за моими губами, когда я медленно вдыхаю. Несколько секунд спустя дым плавно сходит с моих губ, стелясь по его лицу.

— Лучше, — урчит он.

Я улыбаюсь, возвращая ее ему. Он опускает взгляд на красное колечко губной помады вокруг фильтра и замолкает. Кадык у него подрагивает на горле, и, клянусь, я вижу пульс на его челюсти.

— О…

Но прежде чем я успеваю закончить фразу, он засовывает сигарету между губ и затягивается. По какой-то глупой причине мое сердцебиение замирает при одном виде его рта на том же месте, где только что был мой. Это кажется неправильным. Слишком сокровенным.

На самом деле, стоять здесь с ним наедине кажется слишком интимным.

Обхватив себя руками, я бросаю взгляд в сторону сада.

— Мне, наверное, пора идти.

— Останься.

Это не предложение. Несмотря на то, что Анджело Висконти отвернулся от Коза Ностры, он не производит на меня впечатления человека, который просто предполагает. Я откидываюсь назад, мои пятки глубже погружаются в песок, удерживая меня между домом, который построил мой жених, и человеком, который мог снести его одним своим саркастическим вздохом.

Из дома доносится слабый джаз. Внизу, у моря, волны сердито разбиваются о берег. И то, и другое служит фоном для звука моего тяжелого дыхания.

— Альберто будет интересоваться, где я.

— Так скажи ему.

Я издаю горький смешок.

— Да, отличная идея.

Он приподнимает бровь, ожидая продолжения.

— Что бы ты почувствовал, если бы застал свою невесту в темном углу за сигаретой с красивым мужчиной?

Он пристально смотрит на меня. Сначала безучастно, потом его глаза сузились.

— Ты считаешь меня красивым.

О, святые фламинго. Несмотря на холод, окутывающий нас, моя кожа мгновенно вспыхивает от смущения. Я должна ненавидеть его так же сильно, как он ненавидит меня.

Я стискиваю зубы.

— Не слишком радуйся. Обычно я ношу очки.

Его смех приятно ощущается на моей коже.

— Неужели я красивее твоего мужа?

— Не трудно догадаться.

— Итак, кого бы ты предпочла поцеловать?

Я моргаю.

Что?

Мое дыхание становится поверхностным, в конце концов совсем прекращаясь. Я вся горю, покрываюсь волдырями от интенсивности его внимания, но он невозмутим. Мы подобны огню и льду. Он снова затягивается сигаретой и смотрит на меня с безразличием человека, который только что спросил, который час.

Не смотри. Не смотри. Не смотри.

Мой взгляд опускается к его губам.

Вот же лебедь.

Взгляд может сказать тысячу слов, и, судя по самодовольной ухмылке, расплывающейся на лице Анджело, мой взгляд на его губы написал ему целое гребаное эссе.

Я чувствую непреодолимое желание вернуть себе хоть какую-то опору, и единственный способ, который я знаю, как это сделать в наши дни — быть противной.

— Я не знаю. Тебе все равно почти столько же лет, сколько ему.

Раздражение проступает на его лице, но он тут же меняет черты.

— Мне тридцать шесть.

— Почти вдвое старше меня.

— Я полагаю, когда ты все ещё глупая маленькая девочка, все, кому за тридцать, кажутся старыми.

Я рада, что сейчас темно, потому что, надеюсь, он не увидит, как я волнуюсь под темно-синим небом.

— Кроме того, — продолжает он твердым голосом, — только глупые маленькие девочки могут подумать, что взрослые мужчины захотят их поцеловать.

— И только грязные старикашки стали бы спрашивать невесту своего дяди о ее предпочтениях в поцелуях.

Нас окутывает тишина, более густая, чем дым, вырывающийся из приоткрытых губ Анджело.

— Я пошутил, Аврора.

Итак, он снова произносит мое имя таким образом.

— Альберто — семья, и, хотя мы, возможно, не всегда сходимся во взглядах, я всегда буду уважать его.

Я вздергиваю подбородок. Теперь, когда мои шпильки наполовину утонули в песке, он кажется ещё выше, чем обычно.

— Ты не можешь так сильно уважать его. Я видела, как ты водил ключом по его машине.

— Когда? — спрашивает он, не сбиваясь с ритма.

— В среду, когда ты меня высадил.

— В среду... — бормочет он, почесывая подбородок и делая вид, что задумался. — Ты имеешь в виду тот день, когда ты поцеловала его у меня на глазах?

У меня сводит живот при воспоминании об этом, но я раздражена тем, что играю в его игру.

— Да.

— Хм. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Его лицо невозмутимо, такое же бесстрастное, как и его тон. Но все же маленький фейерверк разгорается у меня в груди. Я была дезориентирована внезапным ППЧ¹³ Альберто, а дождь был таким сильным, что искажал тело Анджело, когда он направлялся к своей машине. Я подумала, что, возможно, мне почудился этот детский акт вандализма, но теперь я знаю, что это было не так.

Он поцарапал ключом машину своего дяди из-за того поцелуя.

Замешательство покалывает мою кожу, но я игнорирую его в угоду адреналину, пробегающему по спине.

Это плохо. На высоте трех тысяч футов ходить по натянутому канату шириной не больше зубной нити — это плохо. На моих плечах тяжесть всего мира, и если я упаду, на кону будет нечто большее, чем просто моя собственная жизнь.

Это волнующе опасно, но все же опасно.

Мне следовало бы больше бояться высоты.

— Мне нужно идти, — шепчу я.

На этот раз он не велит мне остаться. Он в последний раз затягивается сигаретой, затем сокращает расстояние между нами. Инстинктивно я ещё сильнее прижимаюсь к стене, прижимая ладони к холодной кирпичной кладке. Он нависает надо мной, как надвигающийся шторм, кладя одну руку мне на плечо, а другой вдавливая окурок в стену всего в нескольких дюймах от моего уха.

Он замирает на мгновение. А потом ещё одно. Заманивает меня в ловушку тяжестью своего тела и пристальностью взгляда. Время, кажется, тянется медленно, даже музыка, доносящаяся из дома, звучит медленнее.

Я не думаю, что хочу, чтобы это ускорялось.

— Расскажи мне какой-нибудь грех, Аврора.

Резкость в его голосе затрагивает меня там, где этого не должно быть. Я проглатываю комок в горле и закрываю глаза. Господи, неужели все это тепло исходит от его тела? Сейчас октябрь, а он все ещё здесь, одетый всего лишь в костюм, и чувствуется будто вылез из печи.

И все же я понимаю, что мне тоже больше не холодно.

— Так вот как теперь все будет? — хрипло произношу я. — Я буду подкармливать тебя грехами, чтобы ты не слушал те, которые я рассказывала по телефону?

Он облизывает зубы и медленно кивает.

Я набираю полную грудь воздуха и поднимаю взгляд к беззвездному небу. Я пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь, что даст мне передышку от тупой боли, зарождающейся внизу живота, но ощущение его горячего дыхания, задевающего мой нос, делает это невозможным.

— Каждый раз, когда он заставляет меня так целовать его, я плюю в его виски.

Мой грех витает в воздухе, заполняя крошечную пропасть между нами. Когда его тело замирает рядом с моим, я отрываю свой взгляд от неба и останавливаюсь на нем. Здесь темнее, чем ночью, и так же холодно. О нет. Мое сердцебиение учащается, возможно, я переступила черту. Возможно, мне следовало выбрать что-нибудь полегче, возможно…

Но затем из уголков его губ сочится смех, хриплый и грубый. Это возбуждает мою нервную систему, как будто я только что услышала песню, которая когда-то была моей любимой, но я не слышала ее много лет.

Я тоже смеюсь. И я смеюсь ещё громче, прижимаясь к его твердому телу.

Пока меня не осеняет, как новый день.

Я совершенно, безумно, недопустимо одержима Анджело Висконти. Племянником моего жениха, почти незнакомцем и хранителем моих самых темных секретов.

И вдруг мой грех перестает быть таким смешным.

Глава четырнадцатая

Независимо от того, насколько близко я подойду к берегу, я не могу отделаться от баллады Уитни Хьюстон, которая доносится из подвального бара, но я также не могу сбежать от нее.

Господи Иисусе, она повсюду. Я переступил черту раньше, и теперь я заставляю себя держаться на расстоянии. Что почти невозможно, потому что сегодня вечером она ходячий, танцующий диско-шар с ногами. Как будто она надела это чертово платье, чтобы позлить меня. Блестки переливаются и вспыхивают при каждом ее движении, притягивая мой взгляд, как магнит. И тут я ловлю себя на том, что наблюдаю за ней. Наблюдаю, как она покачивает бедрами и встряхивает волосами под дрянные баллады. Наблюдаю, как подол ее платья задирается вверх по заднице, когда она наклоняется над стойкой, чтобы поговорить с официантом. Даже когда она сидит в тени, вертя соломинку в своем джине и с кривой улыбкой наблюдая, как Дон и Амелия танцуют под медленные песни, она заставляет меня наблюдать за ней.

Слишком легко забыть, что она шлюха, охотящаяся за золотом.

Я замечаю, что она тоже наблюдает за мной. Я чувствую это, когда ее тяжелый взгляд скользит по моей спине, пока я разговариваю с Касом или Бенни. Я сжимаю кулаки и пытаюсь сосредоточиться на том деловом дерьме, о котором они болтают, но это почти невозможно, когда ее смех доносится из-за моего плеча, или она, покачиваясь, проходит мимо, и я улавливаю ее аромат ванили и жевательной резинки.

Когда это становится невыносимо, я выхожу сюда покурить, чтобы убежать от нее. И все же я такой жалкий, что не могу не надеяться, что она последует за мной.

Лунный свет прокладывает дорожку по морю, которая проливается на береговую линию и на мои ботинки. Поздний ночной ветерок — желанная прохлада, он пробирается за воротник моей рубашки и охлаждает разгоряченную кожу. Щелчком запястья зажигалка Зиппо в моем кулаке оживает, и я подношу пламя к новой сигарете.

Я почти на исходе.

Тень пересекает залитый лунным светом песок, и фигура в костюме, которой она принадлежит, останавливается рядом со мной.

— Я не видел, чтобы ты так много курил с похорон.

Делая долгую, столь необходимую затяжку, я выдыхаю облако дыма в небо и передаю пачку Рафу.

— Стресс.

— Хм, — он берет сигарету и зажигает ее. — Ты потратил девять лет, сопротивляясь желанию надрать всем задницы. Девять лет в качестве босса компании с оборотом в миллиард долларов, где ты не можешь избавиться от своих проблем, похоронив их на глубине шести футов, — он делает паузу, чтобы затянуться. — И все же за девять лет я ни разу не видел, чтобы ты курил.

— Да, но прошло девять лет с тех пор, как я проводил на побережье больше чем пару дней. Я удивлен, что до сих пор не перешел на крэк.

Раф не смеется. Вместо этого он стоит плечом к плечу со мной, курит сигарету и смотрит, как набегают волны.

— Скажи мне, почему ты вернулся, брат.

Долгий вздох вырывается из моих ноздрей. Я опускаю взгляд на песок и расправляю плечи.

К черту. Рано или поздно все это всплывет наружу.

— На прошлой неделе у меня была встреча в Сан-Хосе. Технологическая компания, в которую мы инвестировали пару лет назад, не выплачивала дивиденды. Меня уже тошнило от такого неуважения, а конференц-звонки ничего не решали, поэтому я решил просто слетать туда. Немного нагадить этим ублюдкам, — я бросаю сигарету и втаптываю ее ногой в песок. — В общем, я явился в офис в Кремниевой долине, и меня встретил какой-то мудак, назвавшийся генеральным директором. Ты знаешь этот тип — живет в толстовке с капюшоном и носит шлепанцы с понедельника по пятницу, — краем глаза я замечаю, как Раф проводит пальцем по булавке на воротнике и с отвращением качает головой. — Он привел меня в стеклянный зал заседаний, и я сказал ему, что у него есть семь дней, чтобы расплатиться. И знаешь, что он ответил? — я стискиваю зубы, горячее, злое пламя лижет стенки моего желудка. — Заставь меня.

Лицо Рафа растягивается в хитрой, кривой усмешке.

— И что потом? Ты ударил его головой о стол и заставил съесть собственные шлепанцы?

Я издаю горький смешок.

— Нет, я ушел. Сказал ему, что он будет иметь дело с нашими адвокатами, а потом я сел в гребаный лифт и уехал. Ни сломанных костей, ни удушающих захватов, — я провожу рукой по волосам и недоверчиво качаю головой. — Я ушел, Раф.

Смех Рафа громче моего.

— Господи Иисусе. Вот, что происходит, когда ты становишься порядочным — ты тратишь свою жизнь на то, чтобы платить налоги и получать дерьмо, — он заполняет тишину облаком дыма. — Итак, дай угадаю: ты решил, что с тебя хватит играть в мистера Нормального, и направил свой самолет в Лондон на побережье, чтобы напомнить себе о том, как живет другая половина?

— Нет. Я вышел из здания и начал мерить шагами тротуар. Я понятия не имел, куда иду, и мне было все равно. Мне просто нужно было подумать. Я был зол, даже не на этого засранца-технаря, а на самого себя. На эту семью. Висконти — все мы — запрограммированы совершать плохие поступки, быть плохими людьми. Это вплетено в нашу ДНК, и не важно, сколько гребаных таблиц я заполню или сколько часов проведу в залах заседаний, я никогда не буду нормальным, — я хрущу костяшками пальцев и поднимаю взгляд на своего брата. — Стажер положил сахар в мой американо, и моей первой мыслью было вывихнуть ему челюсть.

Раф улыбается.

— Но ты всегда был таким, именно так ты получил своё прозвище. Для тебя инстинктивно совершать месть, которая всегда сильнее преступления, — он пожимает плечами, ухмыляясь. — Как в тот раз, когда Данте сказал папе, что тебя не было на месте, когда выгружали товар, и ты в отместку трахнул девушку Данте на выпускном. Ты Порочный.

Я сдерживаю ухмылку.

— Так вот почему, потому что я не мог вспомнить.

— Зато он помнит, — Раф бросает сигарету и разглаживает рубашку спереди. — Мы плохие люди, Анджело. Ты можешь убежать от этого факта, но ты не сможешь спрятаться от него, даже находясь в Англии.

— Ты знаешь, что всегда говорила мама, — тихо говорю я, вытаскивая из пачки ещё одну сигарету и закуривая ее. — Хорошее сводит на нет плохое.

Мой брат на мгновение замолкает, но я слышу, как шестеренки в его мозгу встают на свои места.

— Вот почему ты ушел. Ты думал, мама хотела бы, чтобы ты стал хорошим, потому что это перечеркнет все плохое, что было у остальных членов семьи. Ты ушел из-за мамы.

Это не вопрос, это факт. Я все равно киваю.

— Я также вернулся из-за мамы.

Он резко поворачивается ко мне лицом.

— Что?

Я не отрываю взгляда от горизонта.

— В тот день в Сан-Франциско я шел и шел, и в конце концов оказался в Китайском квартале. Я переходил дорогу, когда передо мной выскочила девушка с большим мешком, — я смотрю на него, поджав губы. — Она продавала печенье с предсказаниями. Сломанные, с фабрики, на которой она работала. Ты знаешь, я не верю ни во что из этого дерьма, но я просто думал о маме, и ты знаешь, как сильно она любила это гребаное печенье с предсказаниями...

— И ты купил одно.

— Угу.

— Анджело, — серьезно говорит он. — Ради всего святого, только не говори мне, что ты вернулся на Побережье из-за печенья с предсказанием. Господи, — фыркает он, запрокидывая голову к небу. — Лучше бы я никогда не спрашивал.

— И, надеюсь, ты больше не спросишь.

— Что там было написано?

— Тебе не стоит об этом беспокоится.

— Серьёзно?

Я не предлагаю ему ничего, кроме короткого кивка.

Если бы я рассказал ему, что было внутри печенья с предсказанием, тогда мне пришлось бы рассказать ему, почему это заставило меня вернуться на Побережье. И это означало бы снять слои лжи, которые я выстроил, чтобы защитить его и Габа от правды.

По крайней мере, разговоры об этом напоминают мне, почему я здесь. Я высадился на побережье ровно неделю назад с конкретной целью, и с тех пор ни хрена не делал. Я был слишком... рассеян.

— Хорошо, ещё один вопрос.

Я стону, проводя костяшками пальцев по подбородку.

— Да брось уже…

— Те парнишки за игрой в покер. Во что ты играл, парень?

Я стискиваю зубы и засовываю руки в карманы.

— Они несли всякую чушь о семье.

— Они несли всякую чушь о игрушке дяди Альберто.

— Скоро она станет нашей семьей.

Я игнорирую удар в живот.

— Да. Вот почему ты пялился на нее весь вечер? Ты просто проверяешь последнее пополнение в клане Бухты? — его взгляд многозначительно опускается на пачку сигарет, торчащую из моего верхнего кармана.

Мои руки в брюках сжимаются в кулаки. Его взгляд обжигает мою щеку, пока он ждет ответа, но когда становится ясно, что он его не получит, он тяжело вздыхает.

— Папа всегда спрашивал нас с Габом, если бы Анджело прыгнул со скалы, вы бы тоже прыгнули? — он ухмыляется при этом воспоминании. — Знаешь, что я всегда говорил?

Позади нас баллада Уитни Хьюстон переходит во что-то более динамичное.

Я качаю головой.

— Без парашюта, — он смеется в ладонь, вытирая рот. Затем он поворачивается спиной к морю, задевая мое плечо своим. — Послушай, — говорит он, понижая голос, так что я едва слышу его из-за песни Марвина Гэя, гремящей на весь зал. — Я всегда буду верен тебе до гроба, и я знаю, что Габ чувствует то же самое. Если хочешь сжечь дотла это гребаное побережье, я одолжу тебе свою зажигалку. Но, пожалуйста, ради всего Святого, не заставляй меня воевать с нашими кузенами из-за какой-то девицы.

И с этими словами он направляется обратно по пляжу к бару, оставляя меня одного на берегу со всеми моими грехами.

Глава пятнадцатая

Я просыпаюсь до восхода солнца, когда толстая рука Альберто пригвождает меня к кровати, как якорь. Его несвежее дыхание от виски щекочет изгиб моей шеи болезненными, ритмичными волнами. Каждая косточка в моем теле съеживается. Он всегда настаивает на том, чтобы лечь спать, обнимая меня, нашептывая мне на ухо грязные мысли и желания, в то время как его живот и выпуклость неудобно прижимаются к моей пояснице. Я всегда лежу там, неподвижная и безмолвная, пока он не засыпает, а потом выскальзываю из-под него и сворачиваюсь калачиком в углу кровати, становясь как можно меньше. Каким-то образом ночью ему удалось снова найти меня и притянуть мое тело вплотную к своему.

Меня подташнивает, и я знаю, что это не только потому, что вчера вечером я перебрала с джином и тоником. Выбираясь из-под тяжелых конечностей Альберто, я бросаю взгляд на часы на его запястье. Сейчас едва пять утра, а я все ещё не сплю, беспокойство и неуверенность бурлят в моих венах.

Остановившись в дверях, чтобы бросить осторожный взгляд на Альберто, я выскальзываю из комнаты и спускаюсь на кухню. Затем я наливаю себе стакан холодной воды из холодильника и прислоняюсь к раковине, наблюдая за первыми лучами света, пробивающимися над океаном через кухонное окно.

Я беспокоюсь, что сегодня не увижу своего отца. Черт возьми, я беспокоюсь обо всем. О том, что Альберто снова встречается со своим адвокатом, и о том факте, что я до сих пор не знаю, что он планирует. Прошлой ночью я была на задании выяснить это, но случайно... отвлеклась.

Делая медленный, глубокий вдох, я кручу шеей в стороны, но это никак не помогает ослабить напряжение в моей спине. Мне нужна разрядка. Тем не менее, единственная отдушина, которая у меня есть — это Анонимные грешники.

И, очевидно, сейчас это выходит за рамки дозволенного.

Сделав ещё один глоток воды, я смотрю поверх края стакана на океан. Ленивые волны набегают на берег и так же медленно отступают. Оно выглядит спокойным и невозмутимым, в то время как я взволнована и разгорячена.

С непристойной мыслью, проносящейся в моем мозгу, я выливаю остатки воды в раковину и бегу обратно вверх по лестнице. Вместо того чтобы повернуть направо, в крыло Альберто, я направляюсь налево, в свою гардеробную, и направляюсь прямиком к шкафу. Меньше чем через три минуты я спускаюсь по лестнице в спортивных штанах, под ними бикини, а под мышкой полотенце.

Пробираясь по дому, я поражаюсь царящей в нем тишине. Обычно вокруг всегда кто-то шныряет. По коридорам постоянно разносится шум — негромкое бормотание вездесущих охранников, горничные пылесосят несуществующую пыль. Сам Альберто, выкрикивающий требования пугливым официантам. Но этим утром спокойствие подобно глотку свежего воздуха.

Я почти сожалею о своем импульсивном решении в тот момент, когда выхожу из дверей патио и мои босые ноги погружаются в песок. Здесь холодно. Ледяной холод обжигает мои щеки, пробирается в рукава и за воротник. Но я заставляю себя не обращать внимания на стук своих зубов и тихий голосок в моей голове, говорящий мне заползти обратно в тепло дома.

Там для меня нет утешения.

Вместо этого я срываю с себя спортивные штаны, как пластырь, и бреду навстречу волнам. Приближаясь к береговой линии, я перехожу на бег, потому что знаю, что если сбавлю скорость, то остановлюсь, а если остановлюсь, то никогда не смогу погасить жар, разливающийся по моим венам.

Я задыхаюсь, когда вода достигает моих лодыжек. Чертовски близко к удушью, когда он прижимается к моей груди, образуя ледяной коготь вокруг моих легких и не давая мне делать ничего, кроме коротких, затрудненных вдохов. Это обжигает мою кожу, как обморожение, но я продолжаю идти, пока полностью не погружаюсь в воду и не борюсь с течением длинными, сильными гребками.

Именно мама научила меня плавать. Годы спустя она сказала, что ей было так горько, что моему отцу пришлось учить меня всему остальному — кататься на велосипеде, разводить огонь, строить укрытие из выброшенных дров, и она тоже хотела передать этот навык мне. Она отвела меня к озеру возле нашего домика, усадила в лодку и вывезла на середину воды. Прыгай, сказала она, прежде чем сложить руки на груди и выжидающе уставиться на меня.

Я рассмеялась. Мама была известна своим чувством юмора. Но когда она не улыбнулась, я поняла, что она не шутит, и паника начала охватывать меня, я потянулась за веслами, чтобы грести обратно к берегу, но она твердой рукой усадила меня обратно на скамью в лодке.

Прыгай, повторила она. Потому что, когда ты прыгаешь, ты обретаешь свои крылья во время падения.

Я взглянула на своего отца, который нервно топтался на берегу, сжимая в руках спасательный круг. Я проглотила страх, подступивший к моему горлу, сжала кулаки и прыгнула. Не потому, что я думала, что чудесным образом смогу летать, а потому, что я знала, что если я упаду и не смогу подняться, мои родители всегда будут рядом, чтобы спасти меня.

Я в долгу перед ними за то же самое. И хотя я не смогла спасти свою маму от рака, я чертовски уверена, что спасу своего отца от Альберто Висконти.

Когда мои легкие начинают болеть, я прекращаю плыть и переворачиваюсь на спину, позволяя волнам нести мое тело. Небо начинает бледнеть, превращаясь из темно-серого в светло-голубое, и мне интересно, как долго это продлится, прежде чем разразится дневная гроза.

Дыша низко и медленно, я на мгновение закрываю глаза и прислушиваюсь к крику журавлей, кружащих над утесами в поисках утренней добычи. Я понимаю, что улыбаюсь. Это приятное ощущение. Я чувствую себя свободной. Хотя я не могу сбежать с побережья, как всегда хотела, по крайней мере, мой разум может, хотя бы на несколько минут.

Безмятежность длится некоторое время, мой разум ясен, как небо надо мной, мое сознание невесомое, как мое тело в океане.

Но когда над Бухтой сгущаются темные тучи, вместе с ними приходят и мрачные мысли. Одна особенно мрачная мысль — Анджело Висконти.

Нет, нет, нет.

Но уже слишком поздно. Его образ появляется, полностью сформировавшийся, под моими веками. Я чувствую жар его тела, прижатого к моему, чувствую тяжесть его напряженного члена между своих бедер.

Итак, кого бы ты предпочла поцеловать?

Я стону, снова погружаясь под воду, но на этот раз удар холодной воды не помогает погасить жар. Это исходит из глубины души, жар, который начинается внизу моего живота и распространяется туда, где его быть не должно. И тогда я вспоминаю, как он прикусил зубами нижнюю губу, как его тяжелый взгляд опустился на мой рот. Жжение распространяется вверх, обратно по моему животу и сжимает грудь. Рассеянно мои пальцы скользят по ключице и под ткань бикини, затем касаются соска. Он твердый и чувствительный, и я вздрагиваю от возбуждения, перекатывая его между большим и указательным пальцами.

Держу пари, было бы ещё лучше, если бы он это сделал. Особенно с такими большими руками и толстыми пальцами, из-за которых сигарета кажется маленькой, как иголка. Бьюсь об заклад, у него грубые ладони и тяжелые прикосновения.

И тогда я задаюсь вопросом, что бы произошло, если бы в темноте прохода я правдиво ответила на его вопрос.

Тебя.

Я бы предпочла поцеловать тебя.

Моя рука скользит вниз по животу и скользит между ног. Там, внизу, меня покрывает другая влажность, она теплая и скользкая, и когда я погружаю в нее палец поглубже, все мое тело реагирует.

Что бы он сделал, если бы это единственное слово сорвалось с моих губ? Я представляю, как заостряется его квадратная челюсть, как темнеет взгляд. Одной рукой он прижимает меня к стене, другой хватает за подол моего платья и нетерпеливо тянет его вверх по моим обнаженным бедрам. Он не был бы нежным, и в глубине души я знаю, что не хотела бы, чтобы он был таким.

С шипением выдыхая воздух к небу, я провожу пальцем вверх по своему клитору и начинаю потирать его медленными кругами. Анджело Висконти прикоснулся бы ко мне совсем не так. Нет, я слишком сильно раздражаю его, чтобы он мог действовать медленно и мягко. Он отодвинул бы мои стринги в сторону и обхватил бы мою киску. Он не стал бы дразнить меня оргазмом, потому что такие мужчины, как он, так не делают. Он бы потребовал его своими длинными, толстыми пальцами.

Я прикусываю губу, просовывая палец в свою дырочку, представляя, что вместо этого он растягивает меня. Я двигаюсь на нем, прижимаясь бедрами к ладони, чтобы усилить трение, стремясь к разрядке, в которой я так сильно нуждаюсь. Мой затылок и уши всплывают из воды, когда я дрыгаю ногами, чтобы удержаться на плаву. Боже, как это приятно. Мои глаза распахиваются, как раз когда чайка проносится над головой, и когда мой взгляд снова падает на берег, я замираю.

На пляже стоит какая-то фигура. Мужчина. Элегантно одетый в темно-синий костюм и накрахмаленную белую рубашку.

Моя кровь холоднее, чем вода вокруг меня.

Нет, этого не может быть…

Но силуэт Анджело невозможно не заметить, он высокий и широкоплечий на фоне дома. Он смотрит прямо перед собой, ноги на ширине плеч, а руки засунуты в карманы брюк. Я достаточно долго смотрела на него, чтобы понять, что это определенно он.

Святой лебедь, святой лебедь, святой лебедь.

Когда соленая вода касается моих губ, я внезапно понимаю, что больше не плыву, и быстро размахиваю руками и дрыгаю ногами, чтобы удержаться на плаву. Какого черта он здесь делает? Он меня видит?

Конечно, он видит. Это первое правило, которому научил меня мой отец в походе: если ты видишь хищника, предполагай, что он тоже видит тебя.

Волна подхватывает меня и относит на несколько футов ближе к берегу, но я лежу на спине и брыкаюсь о нее, пытаясь уйти дальше в море.

Опустившись немного ниже под поверхность воды, я смотрю на него сквозь мокрые ресницы. Мои воспоминания о нем прошлой ночью окутаны покровом темноты, джина и никотина, что делает его крупнее, сексуальнее, страшнее. Возможно, то, как он заставлял кружиться голову и пульсировать клитор, можно было бы оставить без внимания, если бы он не заставлял меня чувствовать тоже самое при холодном свете дня. Между нами около сотни футов и океан, и все же, от одного его размытого очертания по моим венам пробегает жар, зуд, вожделение, а сеть нервов между ног просит надавить.

Один только его чертов образ лишает мой мозг всякого здравого смысла. Моя рука скользит обратно в трусики. На этот раз мне не нужно закрывать глаза, чтобы представить его, я просто смотрю на волны. На него во всем своем неприкасаемом сиянии. Я представляю, как он замечает меня, его взгляд темнеет, а кулаки срывают его костюм от Армани, когда он нетерпеливо раздевается, чтобы присоединиться ко мне в воде. Я представляю, как он выглядит под этой сшитой на заказ одеждой. Какие мышцы будут изгибаться и сокращаться на его спине, когда он поплывет, чтобы добраться до меня несколькими быстрыми, сильными гребками. Каким горячим и твердым кажется его тело, когда он прижимается к моему.

Ветер усиливается, и я стону навстречу ему, не сводя глаз с его внушительного силуэта на берегу. Затем моя рука снова становится его рукой, и он просовывает в меня один из своих толстых пальцев. Стенки моего влагалища восхитительно горят, когда растягиваются, чтобы вместить его, приспосабливаясь к его толщине и скорости. Его прикосновения грубые, но пространство между его шеей и плечами теплое — Боже, как хорошо от него пахнет — и я прижимаюсь носом к его влажной коже, чтобы ощутить больше, всю ее.

Засунув два пальца в рот, я тру тыльной стороной ладони о свой клитор, оседлав гребень своей больной фантазии. А затем моя свободная рука снова проникает под верх бикини, пощипывая и покручивая соски, пока каждое нервное окончание в моем теле не начинает пульсировать электрическим током. Мой оргазм так близок, и я смотрю на Анджело затуманенными, полуприкрытыми глазами, тру сильнее, быстрее. Я вне себя. Боже, я хочу его. Я хочу, чтобы он был со мной. Я хочу знать, что он чувствует.

Мой оргазм нарастает и нарастает, покалывая глубоко в моей киске и угрожая выплеснуться наружу и затопить все мое тело.

Ещё один украдкой брошенный взгляд на безразличное выражение лица Анджело, и я кончаю жестко, похоть захлестывает меня волной. Я еду на ней, как в бреду, запрокидывая голову и крича на ветру. Адреналин пронзает мой позвоночник подобно удару молнии, и я понимаю — это то, ради чего я живу. Я гонюсь за этим кайфом. Вот почему я продолжаю совершать плохие поступки, вот почему я хочу летать на самолетах на высоте тысяч футов. Почему я обнаруживаю, что балансирую на краю обрыва, а одна кроссовка парит над небытием.

Почему я мастурбирую при мысли о племяннике Альберто, в то время как он находится всего в нескольких футах от меня, ничего не замечая.

Я живу ради опасной жизни в месте, которое едва ли позволяет мне жить вообще.

Пульсация между моими бедрами стихает до едва заметной боли, и мое дыхание замедляется до своего естественного ритма. Но я все ещё под кайфом от греха, поэтому, плывя обратно к берегу, я сдерживаю улыбку.

Когда становится достаточно мелко, чтобы камешки касались моего живота, я поднимаю подбородок и позволяю своему взгляду скользнуть вверх, к Анджело. Он подносит сигарету к губам, но останавливается как вкопанный, когда я встаю.

Мы пристально смотрим друг на друга. Почти разинув рот, как это бывает, когда впервые видишь экзотическое животное в дикой природе. Как будто я никогда не видела мужчину в сшитом на заказ костюме, а он никогда не видел почти обнаженную девушку. Я внезапно останавливаюсь, мое сердце колотится в груди со скоростью мили в минуту. Мои ноги все ещё дрожат после оргазма, но это не то, из-за чего я не могу ходить.

Его взгляд становится жестким, он медленно засовывает сигарету обратно в пачку и засовывает ее в карман. Он прижимает ладонь к подбородку. Глотает. Затем его взгляд опускается ниже моей ключицы, где он следит за каплями воды, стекающими по моей груди и исчезающими в ложбинке между грудями.

Мой пульс учащается, и я чувствую, как твердеют мои соски под верхом бикини, зная, что ткань достаточно тонкая, чтобы он заметил.

Просто чтобы чем-то заняться, я перекидываю свои тяжелые волосы через одно плечо и закручиваю их, выжимая морскую воду. Что-то в этом действии вызывает низкое рычание с его полуоткрытых губ.

Чувствуя себя смелой после того, как согрешила в море, именно я первой нарушаю тяжелую тишину.

— Что ты здесь делаешь?

Он поджимает губы, затем отрывает от меня взгляд и обращает свое внимание на горизонт за моим плечом.

— Я же говорил тебе, что буду возить тебя к твоему отцу по средам и субботам.

По какой-то причине его тон звучит не так безразлично, как обычно.

— О, точно, — я стремлюсь к беззаботности, но мои актерские способности не простираются так далеко. — Тогда я пойду переоденусь.

Он не произносит ни слова. Вместо этого он смотрит вперед, и в его глазах тлеет пламя, достаточно горячее, чтобы поджечь Тихий океан. Я обхожу его стороной, задевая мокрым плечом его сухой костюм, когда прохожу мимо. Но потом я чувствую, как кто-то сильно дергает меня за завязку на боку моих плавок от бикини, и резко останавливаюсь рядом с ним.

Какого черта?

Сбитая с толку, я опускаю взгляд и вижу, что его указательный палец зацепился за тонкий бантик моего бикини. Мое сердце перестает биться так внезапно, что мне кажется, я вот-вот потеряю сознание. Он прикасается ко мне. Тыльная сторона его руки обжигает мою обнаженную кожу, и от меня не ускользает, что достаточно было бы слегка дернуть, и мои трусики оказались бы на песке.

Кровь стучит у меня в ушах. Я поднимаю взгляд, но он по-прежнему пристально смотрит на море. Единственное, что на нем шевелится — биение пульса на его челюсти.

— Если бы ты принадлежала мне и одевалась так в присутствии других мужчин, я бы спустил эти обтягивающие трусики и отшлепал тебя по заднице, пока она не стала бы красной и чувствительной.

У него хриплый голос. Каждое слово короткое и горькое, и все же выражение его лица остается бесстрастным.

Мы стоим вот так, бок о бок, кажется, несколько минут.

В конце концов, когда его угроза повисла между нами, он отстраняется от меня и опускает руку.

Пытаясь отдышаться, я, спотыкаясь, бреду по пляжу, на ходу вытирая пот, и стараюсь не рухнуть под тяжестью его слов.

Глава шестнадцатая

К тому времени, как я сажусь в спортивную машину с передним приводом, мне удалось убедить себя, что весь этот обмен мне померещился. Не имеет значения, что мое бедро горит так, словно меня прижгли каленым железом, или что я не могу думать ни о чем, кроме тикающего пульса на его челюсти. Нет, Анджело Висконти никогда бы не стал заводиться из-за такой девушки, как я. Как максимум, я его раздражаю. Как минимум, он вообще не думает обо мне.

Я смотрю в лобовое стекло, когда дверь распахивается, заставляя меня подпрыгнуть.

Опираясь рукой о крышу, Анджело наклоняется и пронзает меня раздраженным взглядом. Видишь, раздражающая, Рори. Ты для него раздражающая маленькая девочка.

— Я не думаю, что ты сможешь справиться с чем-то таким большим.

Я моргаю.

— Хм?

Он мотает головой в сторону приборной панели, и только тогда я понимаю, что сижу за рулем.

— О, э-э... — я растерянно оглядываюсь по сторонам. — Я…

— Это британская машина, — он отталкивается от дверного косяка и отходит в сторону. — Выходи.

Я проскальзываю мимо него, обхожу машину и неохотно сажусь на пассажирское сиденье. Пока я вожусь с ремнем безопасности, он нетерпеливо смотрит на меня, отбивая ровный ритм по рулю. При звуке щелчка я встречаюсь с ним взглядом, и он приподнимает бровь.

— Уселась?

Нет.

— Да.

Он съезжает с подъездной дорожки на посыпанную гравием дорожку, от него исходит жар. С таким же успехом над его головой мог бы висеть предупреждающий знак «Не разговаривай со мной», который мигал бы неоновыми огнями. Но напряжение ощутимо, и если я ещё немного посижу в тишине, потирая вспотевшие ладони о леггинсы, я сойду с ума.

— Это уже третья машина, в которой я тебя вижу. Почему у тебя так много машин?

— По той же причине, по которой ты не можешь уберечь свои липкие пальцы от фамильных драгоценностей, Сорока, — он притормаживает перед железными воротами, возобновляя нетерпеливое постукивание в ожидании, когда они откроются. — Мне нравятся острые ощущения.

— Я ворую не ради острых ощущений, — огрызаюсь я.

— Ха.

Мои щеки пылают.

— Это правда.

— Тогда для чего ты это делаешь? — он спрашивает таким тоном, который наводит на мысль, что ответ его не интересует. — Ты выходишь замуж за очень богатого человека, Аврора. Тебе не нужны деньги.

Я перестаю растирать руки вверх-вниз по бедрам и вместо этого сжимаю их в кулаки на коленях.

— Я выхожу замуж за твоего дядю не из-за денег, — шиплю я. Откидываясь на подголовник, я закрываю глаза и стискиваю зубы. Господи.

Но если Анджело и замечает, что мое раздражение начинает равняться его собственному, он этого не говорит.

— Тогда какого хрена ты выходишь за него замуж? — рычит он в ответ.

Я приподнимаю бровь. Господи, в этой реплике было столько яда, что он практически плюется огнем. Краем глаза я наблюдаю, как подрагивает его кадык.

— Это потому, что тебе нравится, когда похотливые старики трахают твою киску?

В чем, черт возьми, его проблема? Я собираюсь спросить его, но вместо этого с моих губ срывается что-то другое.

— Похоже, ты ревнуешь.

Проходит мгновение. Тишина громким эхом отражается от потолка и заставляет мои нервы съеживаться.

Потом он смеется. Тот тип смеха, при котором обнажается слишком много его жемчужно-белых зубов. Это звучит так легко, так беззаботно, что я сразу чувствую себя глупо из-за того, что осмеливаюсь читать между строк каждый раз, когда мне приходится дышать с ним одним воздухом.

Я идиотка, если думала, что он ревнует. Если я думала, что он действительно хочет меня поцеловать.

Внезапно у меня под кожей возникает знакомый зуд. Это вызывает у меня желание сделать с ним что-нибудь злобное и мстительное, например, поцарапать краску его шикарной машины или, знаете, подсыпать цианид в его дурацкие сигареты.

Ладно, может, и не это, но желание быть плохой покалывает внутри меня, и я чувствую то же разочарование, с которым проснулась. Я не могу сделать ничего ужасного, потому что теперь у меня больше нет возможности признаться.

Вместо этого я прислоняюсь к окну, утренний конденсат охлаждает мой лоб, и я закрываю глаза.

Анджело умудряется вдвое сократить дорогу до Дьявольской Ямы, ведя машину как сумасшедший, и менее чем через полчаса мы подъезжаем к церкви. Я с тоской смотрю на телефонную будку, жалея, что не могу нырнуть внутрь и набрать номер, даже если это просто для того, чтобы услышать знакомый тон сообщения роботизированного автоответчика. Гнев скручивает стенки моего желудка, но в то же время телефонная будка служит напоминанием о том, что я не могу быть слишком грубой с Анджело. То что он не прослушал мои грехи, не означает, что он не может этого делать. Я уверена, что для этого достаточно нажать несколько кнопок на его мобильном телефоне, лежащем на центральной консоли.

Он глушит двигатель и откидывает спинку сиденья.

— У тебя есть час.

Не говоря больше ни слова, я выпрыгиваю из машины и шагаю по дороге, отказываясь оглядываться.

Что такое с этим парнем? От него веет то жаром, то холодом, как от сломанного обогревателя. В одну минуту он учит меня курить в темном проходе, а в следующую снова называет меня золотоискательницей и воровкой.

Неважно. Когда тротуар под моими походными ботинками превращается в ковер из золотых и красных кленовых листьев, я отмахиваюсь от комментариев Анджело. Войти в лес — все равно что попасть в другой мир. Мой мир, и каждый раз, когда я нахожусь в нем, я заставляю себя забыть обо всем, что существует за его пределами.

Когда я углубляюсь в лес, шум с дороги исчезает у меня за спиной. Вместо этого опавшие листья хрустят под ногами, превращаясь в кашицу, когда ветви клена и ясеня становятся гуще над моей головой. Они пропускают достаточно света, чтобы указать мне путь, но это не имеет значения, если бы не пропускали, потому что я знаю лес лучше, чем собственное тело.

У начала зарослей лиственника я резко поворачиваю налево, сворачивая с тропы в гущу леса. Я перепрыгиваю через небольшой ручей, на котором мы с отцом играли в Винни-Пуха, когда я была маленькой, и провожу пальцами по стволу одинокого старого дуба, который стоит посреди пустой поляны. Мама обычно читала «Далекое дерево» Энид Блайтон, как сказку на ночь, и она говорила мне, что в ее основе лежит этот дуб. Я часами стояла под ним, разглядывая в бинокль самые верхние ветви, чтобы увидеть, смогу ли я разглядеть там волшебные земли.

Когда кустарник начинает редеть, я сбавляю скорость. Я достаю свой мобильный из кармана толстовки и отправляю сообщение на один из трех сохранённых номеров в телефонной книге: Я здесь.

Ответ приходит почти сразу.

Мы в птичьем домике.

Нервы трепещут у меня в животе, как всегда перед встречей с отцом, потому что всегда есть шанс, что сегодня он... другой.

Я выхожу на берег и огибаю озеро, чтобы добраться до деревянного пирса, затем спускаюсь по нему к маленькой хижине на самом краю. Оказавшись в нескольких футах от него, я снимаю кольцо с пальца и засовываю его в карман.

Легкий ветерок доносит тихий голос Мэлани из хижины вниз по пирсу.

— Твоя дочь здесь, Честер. Ты готов ее увидеть?

Никакого ответа. Отсутствие ответа никогда не бывает хорошим знаком.

Мое сердце замирает на несколько минут в груди. Я ускоряю шаг, останавливаюсь у входа и стучу, стучу, стучу по деревянной стене.

— Привет, папа! — я говорю с такой широкой улыбкой, что у меня болят щеки. А потом я жду.

Он сгорбился и выглядывает в окно, прижав к глазам бинокль. Он не двигается при звуке моего голоса. Я жду ещё немного, мой пульс учащается. Мэлани слегка улыбается мне, затем ее взгляд тоже устремляется на моего отца.

— Честер? Рори здесь.

Он вздыхает, затем опускает бинокль, так что он висит на шнурке у него на груди.

— Ради святого фламинго, Мэл. Ты спугнула опоясанного зимородка. Я услышал тебя в первый раз.

Облегчение вырывается из моих легких, заставляя мое тело обмякнуть. Затем я расплываюсь в улыбке, настоящей улыбке, и вхожу в хижину, чтобы обнять своего отца.

— Прости, пап, — говорю я ему в шею, вдыхая знакомый запах мыла и дезодоранта Old Spice. — Я знаю, как сильно ты любишь зимородка.

Он похлопывает меня по спине, его грудь вибрирует рядом со мной, когда он смеется.

— Полагаю, мы помешали ему позавтракать. Каждое утро очень рано он слетается к озеру, чтобы полакомиться головастиками, — когда он отстраняется, то добавляет: — Рад тебя видеть, мишка Рори.

Мое сердце учащенно бьется, и мне приходится отвернуться, чтобы ощущение покалывания за глазами не переросло во что-то большее.

Честер Картер. Если вы назовете это имя кому-нибудь из Дьявольской Ямы, его лицо расплывется в нежной улыбке. Все знают его как лесничего, но молодые местные жители также знают его как «Человека-птицу», потому что он ходил в школы по всему побережью и рассказывал детям всё о птицах, обитающих в этом районе. Несмотря на то, что несколько лет назад он уволился с обеих работ, он по-прежнему носит свою униформу каждый день. Под его стеганой курткой серая рубашка висит немного свободнее, чем раньше, и мне пришлось проделать новую дырку в его поясе, чтобы поддерживать черные брюки, но он по-прежнему выглядит очень достойно.

— Ты все пропустила. Вчера я видел голубую цаплю, — с гордостью говорит он, глядя в окно на озеро. — Помнишь, когда мы в последний раз видели одного из них? Это было с твоей мамой.

— Угу, — отвечаю я, проглатывая ком в горле. Затем я беру его под руку и веду обратно на пирс. — Идеальный день для прогулки на лодке, тебе не кажется?

Он похлопывает меня по руке и посмеивается.

— Конечно, конечно. Мне бы не помешали физические упражнения. Мэл? — он вытягивает шею, чтобы найти ее. — Не хочешь прокатиться с нами на лодке?

— Мэл и здесь хорошо, — говорю я, прежде чем она успевает ответить. Я не смотрю на нее. Хотя она и ее команда медсестер хорошо заботятся о моем отце, их нанял Альберто. Я не знаю, могу ли я доверять ей, или она другая Грета и докладывает ему обо всем, что я говорю или делаю. Вот почему я всегда настаиваю на том, чтобы мы катались на лодке — подальше от любопытных глаз и ушей.

Она неловко топчется на причале, пока я помогаю отцу забраться в лодку и усаживаю его на скамейку напротив себя. Он машет ей и улыбается, когда я отталкиваюсь, используя весла, чтобы направить нас на середину озера.

— Прекрасный денек для этого, — размышляет он, щурясь на серое небо. — Не такой, как на прошлой неделе, когда лил дождь, а ты все равно заставила меня прийти сюда, — он бросает на меня озорной взгляд, и мы оба смеемся.

— Ты любишь дождь.

— Нет, мне просто нравится проводить с тобой время, — мягко говорит он, протягивая руку и сжимая мою. Когда он отпускает меня, я понимаю, что он сунул мне в ладонь мятную конфетку. — Так скажи мне, мишка Рори, как дела в академии?

Я медленно вдыхаю, стараясь, чтобы моя улыбка не дрогнула. Сказать ему, что несколько месяцев назад я наконец-то получила место в Северо-Западной авиационной академии, было самым простым оправданием того, почему я больше не могу здесь жить. Конечно, я ненавижу лгать своему отцу, меня от этого тошнит. Но это, черт возьми, намного проще, чем признать правду.

— Все идет хорошо, — беззаботно говорю я, отправляя в рот леденец. — Просто отлично. Итак, расскажи мне поподробнее о голубой цапле, которую ты видел вчера.

— Это очень мило с их стороны, что они позволяют тебе уезжать два раза в неделю, чтобы навестить меня, — говорит он, игнорируя мою попытку сменить тему. — Очень услужливый подход для такой престижной школы. Ты уже летала самостоятельно? — морщинки вокруг его глаз становятся глубже. — О, Рори. Твоя мама так гордилась бы тобой.

Его слова давят мне на грудь, как тонна кирпичей, отчего становится трудно дышать. Мама не гордилась бы мной по многим причинам. Хотя ей всегда было горько из-за того, что моему отцу пришлось обучать меня стольким навыкам, она тоже многому меня научила. Например, не стоит лгать, особенно семье, и единственный мужчина, за которого стоит выходить замуж — за того, кого ты любишь.

Я подвела ее по всем пунктам.

Время летит в вихре горькой ностальгии и воспоминаний, от которых щемит мое сердце. Когда у моего отца начинают стучать зубы, я смотрю на время на своем мобильном и вздыхаю.

— Нам лучше вернуть тебя, папа.

Я гребу обратно к причалу, бросая веревку Мэл, чтобы она помогла нас привязать.

Мой отец останавливается в конце пирса и потирает руки.

— Тогда давай, любовь моя, вернемся в хижину и выпьем горячего чая. Ты, должно быть, замёрзла без подходящей куртки.

Я резко останавливаюсь. Святой гусь. Чего бы я только не отдала, чтобы прямо сейчас вернуться в хижину к моему отцу. Сидеть перед камином в гостиной с чашкой чая и подносом с печеньем, слушая его истории.

Наши взгляды встречаются. Его теплый и выжидающий, и мой, угрожающий вот-вот расплакаться.

— Я не могу, — шепчу я.

Его кустистые брови сошлись на переносице.

— Не можешь? Тебе уже нужно идти? — он смотрит на свои часы. — Но сейчас даже не время обеда.

Мой желудок скручивается в узел, и на этот раз ком в горле слишком велик.

— Рори? — он делает шаг ко мне и кладет руку мне на плечо. — Что случилось, любовь моя?

— Я…

— У нее очень важный экзамен в понедельник, — перебивает Мэл, вставая между нами и нежно касаясь спины моего отца.

— Ей нужно пойти и позаниматься. Разве не так, Рори?

Я киваю, трепеща глазами.

— Прости, папа, — в моих извинениях содержится гораздо больше, чем просто эта маленькая ложь во спасение. — Может быть, в следующий раз.

Ещё одна ложь. В следующий раз я тоже не пойду в хижину. Потому что того, что у нас есть здесь, там не существует.

Я говорю самое веселое «прощай», на какое только способна, и с призраком его поцелуя на моей щеке спешу обратно в чащу леса, пока он не увидел, что я плачу. Слезы щиплют мои глаза, но я отказываюсь позволить им пролиться. Я не плакала с тех пор, как умерла моя мама, и не планирую начинать все сначала сейчас.

Лесная подстилка снова переходит в гравий, сигнализируя о том, что я вернулась на главную дорогу. Щурясь от внезапного солнечного света, я поднимаю глаза и вижу Анджело, прислонившегося к капоту своей машины и отвечающего на телефонный звонок. Его глаза следят за мной, пока я направляюсь к нему, и когда подхожу достаточно близко, чтобы слышать его разговор, он резко вешает трубку.

Он засовывает свой сотовый в нагрудный карман и опускает взгляд на мои ноги.

— Ты не сядешь в мою машину в этом.

Я смотрю вниз на свои ботинки, заляпанные грязью.

— Тогда я пойду пешком.

Когда я разворачиваюсь в направлении Бухты Дьявола, его рука хватает меня за запястье.

— Ни за что, — рычит он. Сжав губы в тонкую линию, он нажимает кнопку на ключах от машины, и дверь багажника поднимается. — Садись.

Я слишком эмоционально истощена, чтобы спорить, поэтому присаживаюсь на край багажника. Анджело стоит передо мной. Мрачно бормоча что-то себе под нос, он подтягивает брюки и опускается на одно колено. Затем, без предупреждения, он сжимает мое бедро.

Святой ворон. Каждый мускул в моем теле напрягается. Я не знаю, чего я ожидала, когда он потребовал, чтобы я залезла к нему в багажник, но не это. Я украдкой бросаю взгляд на его руку. Она горячая и тяжелая, обжигающая сквозь тонкую ткань моих леггинсов. И если бы она сдвинулась всего на полдюйма выше…

У меня кружится голова. Вместо того, чтобы позволить своим мыслям направиться туда куда не стоит, я сосредотачиваюсь на его плече, пока он другой рукой стаскивает с меня ботинок. Он замолкает и снова садится на корточки. От веселья его губы подергиваются.

— Что? — я огрызаюсь.

Но потом я прослеживаю за его взглядом до своих носков. Они серые, с маленькими оранжевыми тыквами на них. Мои щеки тут же начинают гореть.

— Скоро Хэллоуин, — бормочу я. — Они праздничные.

— Праздничные, — фыркает он, проводя тыльной стороной ладони по губам, чтобы скрыть улыбку. — Мило.

Мило. По какой-то причине это слово причиняет боль. Я бы предпочла быть раздражающей, чем милой. То, что я симпатичная, помещает меня совсем в другую шкатулку, которую такой мужчина, как Анджело Висконти, не потрудился бы открыть.

Я крепко зажмуриваю глаза. Прекрати это, Рори. Сегодня я уже переступила черту со своим маленьким трюком в море.

Бьюсь об заклад, женщины, с которыми он встречается в Англии, выглядят как супермодели. Бьюсь об заклад, они очень успешны — юристы, врачи, бухгалтеры, и они постоянно носят каблуки, и не только потому, что их заставляют. Держу пари, они никогда не носят мягких носков. Только подвязки и сексуальные чулки.

От зависти у меня покалывает кожу, когда я смотрю на макушку Анджело. Он кладет руку на другое мое бедро, на этот раз повыше, и снимает с меня второй ботинок. Когда он снова встает во весь рост, то с отвращением смотрит на грязь у себя на коленях.

— Вот почему нельзя жить в таких дырах, как эта, — ворчит он, наклоняясь, чтобы отряхнуться. — Здесь грязно.

— Ты тоже здесь вырос, — парирую я. — Чем, черт возьми, ты занимался, когда был ребенком?

Выражение его лица мрачнеет, на губах появляется ухмылка.

— Считал дни до того, как я смогу убраться отсюда к чертовой матери.

— Я так и думала.

— Ты никогда не хотела уехать?

Я шумно выдохнула, обращая свое внимание на небо. В этот момент вдалеке над утесами пролетает самолет. До того, как Альберто отобрал у меня мобильный, у меня было приложение, которое позволяло мне отслеживать траекторию полета любого самолета, пролетавшего рядом со мной, и мне всегда нравилось проверять это. Этот, вероятно, направляется в Центральную Америку, он движется в том направлении.

— Конечно, хотела. Но не потому, что здесь грязно. Мне нравится вся природа в Дьявольской Яме, — я заправляю выбившийся локон за ухо и добавляю: — Это люди, из-за которых мне хочется уехать.

Он издает невеселый смешок.

— Люди, как я и моя семью.

— Ты учился в академии Побережья Дьявола?

— Конечно.

— Тогда да. Из-за людей, как ты и твоя семья.

Его взгляд сужается. Он открывает рот, потом снова закрывает его. Как будто он хочет задать вопрос, но решает, что я того не стою.

Честно говоря, я вообще не знаю, зачем я заговорила об академии. Мое прошлое его не касается.

— Поехали, — бормочу я и собираюсь спрыгнуть с края багажника, но понимаю, что наступлю на грязь, которая затем попадет в драгоценную машину Анджело. И тогда вся его демонстрация того, что он стаскивает с меня заляпанные грязью ботинки, была бы напрасной. Он приходит к тому же выводу, потому что обращает свое внимание на мои ноги в носках, а затем опускает голову в багажник.

Без предупреждения он обхватывает одной рукой меня за талию, другой — сзади за колени и поднимает меня в воздух. О, святой фламинго. Внезапно я чувствую себя пьяной, находясь так близко к нему. Моя щека касается щетины на его шее, и я борюсь с желанием уткнуться в нее носом, вдохнуть его теплый запах лосьона после бритья и опасности.

Он держит меня так, словно я вешу меньше перышка, и когда он слишком быстро опускает меня на пассажирское сиденье, делает это на удивление нежно.

Я пытаюсь отдышаться, пока он обходит машину и садится на водительское сиденье. Он едет, не сказав больше ни слова, и, поскольку в висках у меня все ещё бешено стучит, мне требуется несколько минут, чтобы понять, что он не свернул на прибрежное шоссе обратно в Бухту Дьявола. Вместо этого мы направляемся в главный город Дьявольской Ямы.

— Эм, куда мы направляемся?

Никакого ответа.

— Эй?

— Сколько тебе лет, Аврора?

Я сглатываю.

— Двадцать один.

Его челюсть сжимается.

— Двадцать один. Господи.

— К чему ты клонишь? — я огрызаюсь в ответ, мое лицо начинает гореть.

Он прикусывает внутреннюю сторону губы, выезжая на главную улицу. Машина дребезжит и раскачивается на мощеной дороге.

— Я хочу, чтобы ты подумала о парнях из твоего класса в школе. О тех, кто старше тебя, и о тех, кто младше тебя. Знаешь здесь кого-нибудь, у кого есть шрам на щеке?

— Что? Зачем?

— Заткнись и ответь на мой вопрос.

Яд в его тоне пригвождает меня к сиденью. Я моргаю, затем качаю головой.

— У многих людей здесь есть шрамы на лице. Это портовый город — практически все работают руками. Плюс лес... все немного потрепаны.

— И кто-нибудь, кто является законченным мудаком? — я вздрагиваю при звуке этого слова. Он косится в сторону и ухмыляется. — Я имею в виду, любой, кто является законченным... — он машет рукой вокруг. — Канадским гусем?

— Я бы лучше использовала словосочетание «законченной кукушкой».

— Не заставляй меня спрашивать тебя снова.

Я откидываю непослушный локон с лица, моя голова раскалывается.

— Боже. Ладно, давай посмотрим... Ну, всегда можно вспомнить Райдера Слоуна. У него есть шрам. Или это след от ожога? Во всяком случае, у него что-то есть на лице. В школе он был полным придурком. Только что вышел из тюрьмы.

Он наклоняет голову.

— Я слушаю.

— Эм. За то что облил кислотой свою девушку. Бывшую девушку, я имею в виду. Она бросила его и однажды вечером он разозлился и последовал за ней домой из бара, — я потираю основание горла, думая о бедняжке Николь. Никто не видел ее больше года. Некоторые люди говорят, что она выходит на улицу только по ночам, потому что у нее настолько испорченное лицо. — Он получил четыре года тюрьмы.

Анджело кивает, впитывая мою бессвязную речь.

— Ладно. Райдер Слоун. Есть какие-нибудь идеи, где он живет?

— Нет. Но я знаю, что он работает в магазине велосипедов своего отца.

— Где?

Я вытягиваю шею и выглядываю в заднее окно.

— Вообще-то, мы только что проехали его.

Скорость, с которой он разворачивает машину, отбрасывает меня к окну. А потом, когда я понимаю, что он делает, у меня кровь стынет в жилах.

— Анджело...

— Оставайся в машине.

Мое сердце колотится со скоростью мили в минуту, но все, что я могу сделать, это таращиться, когда он выруливает на тротуар перед магазином велосипедов, чуть не врезавшись в почтовый ящик.

Когда он отстегивает ремень безопасности и бросается к двери, я протягиваю руку и хватаю его за пиджак. Он останавливается как вкопанный. Его взгляд скользит вниз, к моему кулаку, а затем застывает, как будто он не может поверить, что у меня хватило наглости прикоснуться к нему.

Но он не лает и не кусается. Вместо этого он делает что-то настолько маленькое и глупое, что не имеет права забирать кислород из моих легких.

Он накрывает мою руку своей, подносит к своему лицу и проводит по ней губами.

— Оставайся в машине, Аврора, — шепчет он мне в костяшки пальцев, заставляя гудеть каждое нервное окончание в моем теле.

Запыхавшись, я отпускаю его и беспомощно наблюдаю, как он хлопает дверью и широкими шагами заходит в магазин велосипедов. Через окно я вижу, как Райдер выходит из-за кассы, чтобы поприветствовать его.

Какого черта ты делаешь, Анджело?

Даже когда он делает три шага к Райдеру, я все ещё не знаю. Они обмениваются несколькими словами, затем глаза Райдера вспыхивают. Прежде чем он успевает снова открыть рот, Анджело хватает его за челюсть, используя ее, чтобы впечатать в витрину магазина.

О, мой гусь. Кровь звенит у меня в ушах, из-за чего тихое бормотание радио звучит так, словно оно в совершенно другом автомобиле. Несмотря на то, что Райдер теперь стоит ко мне спиной, я вижу, как он напуган. Его руки болтаются рядом, а когда он проводит ладонью по стеклу, на нем остается пятно пота.

Но я едва смотрю на Райдера, потому что не могу оторвать глаз от Анджело. Я думала, что знаю, каково это — выносить на себе его пристальный взгляд, но, боже, как я ошибалась. Жесткие линии его лица острее лезвия, а губы изгибаются, обнажая зубы, с каждым ядовитым словом, которое он выплевывает. Я должна кого-нибудь предупредить. Черт, если бы у меня была хоть капля здравого смысла, может быть, я бы даже позвонила в полицию. Но это все равно что проезжать мимо аварии на автостраде — болезненное любопытство не позволяет отвести взгляд. А затем, когда Анджело закатывает рукава, обнажая свои толстые, загорелые предплечья, это чувство превращается во что-то более горячее.

Пульс у меня между ног трепещет. Мои соски напрягаются.

Я никогда так не жаждала Анджело Висконти, как сейчас.

Господи, Рори. Я сгораю, как в лихорадке, внезапно надев слишком много одежды даже для позднего осеннего дня. Прежде чем у меня потечет слюна, как у бешеной собаки, я закрываю глаза и со свистом выдыхаю воздух в попытке вернуть хоть какое-то самообладание.

И вот тогда я слышу грохот.

Мои веки распахиваются как раз вовремя, чтобы увидеть, как тело Райдера вылетает в окно, а стекло разлетается по тротуару. Я наклоняюсь вперед, затем замираю с рукой, зависшей над дверной ручкой. Но затем тело Анджело загораживает мне вид из окна, когда он ныряет в машину.

Совсем невозмутимый, он пристегивает ремень безопасности, заводит машину и выезжает, положив руку на рычаг переключения передач.

Моя челюсть отвисает.

— Что, черт возьми, это было?

— Не тот человек, — его взгляд метнулся к зеркалу заднего вида. — Есть ещё какие-нибудь предложения?

Даже если бы мой мозг функционировал достаточно хорошо, чтобы соображать, я бы ни за что на свете не назвала Анджело Висконти другое имя. Он тоже это знает, потому что, не говоря ни слова, сворачивает на прибрежное шоссе и направляется к Бухте Дьявола.

Мое сердце бешено колотится о грудную клетку, как будто оно хочет выбраться из этой машины так же сильно, как и я. Но я все ещё чертовски возбуждена. Через чур... возбужденная. Я обнаруживаю, что извиваюсь на кожаном сиденье, мой клитор молит о любом типе трения.

Господи.

Я прислоняюсь к окну, но на этот раз холодное стекло никак не влияет на мою температуру. Вместо этого я смотрю, как океан проплывает мимо в размытом сине-сером свете, и пытаюсь не стонать каждый раз, когда рука Анджело касается моего бедра, когда он переключает передачу.

Теперь мне понятно, почему его называют Порочным Висконти. Это не единичный акт безжалостности из его прошлой жизни, вроде того, что он переспал с девушкой Данте на выпускном вечере или прострелил колено своему водителю за то, что тот свернул не туда. Нет. Это черта характера. Это то, как он может включать и выключать его, как выключатель света. Как он не задумывался о том, чтобы застрелить Макса из-за самонадеянности, или выкинуть Райдера в витрину магазина из-за не более чем неточного описания, а затем вернуться к нормальной жизни, как будто ничего не произошло.

Он хладнокровный убийца.

К тому времени, как железные ворота особняка Висконти открываются, я уже отстегиваю ремень безопасности и, если понадобится, выпрыгну из этой чертовой машины. Анджело притормаживает на круговой подъездной дорожке и глушит двигатель.

— Я бы поблагодарила тебя за то, что подвез домой, но...

Его рука, сжимающая мое бедро, обрывает мое предложение, словно точка. Я задерживаю дыхание и смотрю на его руку сквозь ресницы. Она выше, чем была, когда я сидела в багажнике. Насколько высоко, что тыльная сторона его мизинца задевает шов там, где мой бугорок соприкасается с моей ногой.

Я сглатываю. Испустив ошеломленный вздох.

Он смотрит вперед, безразлично разглядывая дом через ветровое стекло.

— Ты знаешь правила игры.

— Я…

— Грех, — хрипло произносит он. — Назови мне какой-нибудь грех.

— Э-э, хорошо, — я облизываю губы. — Грета ужасно относится ко мне. Поэтому, когда она делает мне прическу, я использую заколку для платья, чтобы поцарапать циферблат ее часов.

Он остается неподвижным.

— Расскажи мне что-нибудь настоящее.

Я моргаю.

— Это было по-настоящему.

У меня вырывается вздох, когда он сильно сжимает мое бедро. Святой ворон. Я ненавижу то, что мой разум так далеко забрался в канаву, что мне интересно, как бы я себя чувствовала, если бы он забрался ещё выше. Я сжимаю пальцами изгиб сиденья, чтобы не прижаться к нему, и сосредотачиваюсь на доме впереди.

— Дай мне что-нибудь получше, Аврора, — рычит он.

— Я... — я не могу сосредоточиться, когда твоя рука там. — Я, эм. Я не просто украла ожерелье Виттории. Я украла запонки Тора, Nintendo Switch Леонардо, Данте...

Ещё одно сжатие. Оно разливается искрами по моей киске, заставляя ее пульсировать. На этот раз предвкушение слишком велико, и я не могу удержаться, чтобы не откинуть голову на спинку сиденья и не застонать.

— Остановись, пожалуйста.

— Нет, пока ты не назовешь мне настоящий грех.

Я поднимаю на него взгляд, и даже по его боковому профилю я могу сказать, что выражение его лица мрачнее тучи.

— Например, что?

— Ты знаешь что.

Моя грудь сжимается. Он знает, что хочет от меня услышать — мое признание. Прослушивал ли он мои звонки? Я немедленно отбрасываю эту идею, я была бы мертва, если бы он это сделал. Моя голова раскалывается от миллиона грехов, которые могли бы его заинтересовать, но по мере того, как мое дыхание становится все более и более неровным, я не могу выделить ни одного.

Сквозь свои трепещущие ресницы я вижу, как открывается входная дверь и Альберто заслоняет дверной проем. Он косится в сторону машины, затем начинает спускаться по ступенькам.

— Анджело...

Он усиливает хватку и поднимает мизинец на миллиметр вверх.

— Грех. Сейчас же.

Святой ворон. Альберто пересекает подъездную дорожку к нам, а рука Анджело практически лежит на моей киске.

— Я не знаю. Я не знаю...

— Да, ты знаешь.

— Пожалуйста, — шепчу я, отчаянно следя взглядом за Альберто. Сейчас он всего в нескольких футах от машины. — Отпусти меня.

— Тогда скажи мне.

— Я не могу.

— Я не предоставляю тебе выбора, Аврора.

— Нет...

— Сейчас же.

Альберто проходит мимо передних шин.

— Сегодня утром, в море я удовлетворяла себя, думая о тебе.

Это срывается с моих губ неясно и быстро, высасывая весь кислород из крошечного пространства между нами. Анджело поворачивает голову и пристально смотрит на меня. Мельчайший проблеск чего-то мелькает в его взгляде. Может быть, шок. Гнев? Я не знаю, и у меня нет времени расшифровывать это, потому что Альберто наклоняется, чтобы заглянуть в окно.

Ахая, я отбрасываю руку Анджело, и, к счастью, его больше не нужно убеждать. Он перемещается всего на несколько дюймов, так что он легко ложится на центральную консоль.

Стук, стук, стук. Кулак Альберто, унизанный кольцами, стучит в окно.

Челюсть Анджело дергается от раздражения, затем он неохотно опускает стекло.

— Вот вы где, двое, — Альберто делает паузу, переводя взгляд туда-сюда на нас. — Все в порядке?

— Все хорошо, дядя Ал, — бесстрастно протягивает Анджело.

— Хорошо, хорошо. Моя невеста была тебе сегодня полезна?

— Очень полезна, — его взгляд скользит по-моему. — На самом деле, она дала мне кое-какую полезную информацию, которую я могу использовать.

— Отлично. Ты зайдешь выпить?

— Не могу. У меня куча дел.

— О, ладно. Что ж, — он снова постукивает костяшками пальцев по крыше, — увидимся на следующей неделе, малыш.

Он идет обратно к дому, и в моей груди снова поднимается паника. Я должна выбраться из этой чертовой машины. Подальше от Анджело, подальше от своего ужасного признания, повисшего между нами. Мои пальцы натыкаются на дверную ручку, но в конце концов я открываю ее и захлопываю за собой. Меня не волнует, что я только в своих мягких носках с тыквами.

Его пристальный взгляд обжигает мне спину.

— Аврора, — я неохотно останавливаюсь и поднимаю голову к небу. — Мне всё равно, что говорит Альберто, не делай ничего со своими кучерявыми волосами.

Глава семнадцатая

Двадцатиоднолетняя невеста моего дяди, выходящая из моря в крошечном черном бикини — олицетворение искушения. Но ее рассказ о том, что она ласкала себя пальцами, наблюдая за мной на берегу?

Смертный приговор.

Черт возьми. То, как она просто стояла там. Мокрая насквозь и почти голая. Она была контрастом крайностей — тело, как у чертовой порнозвезды и мягкие карие глаза, излучающие невинность. На самом деле, притворяясь невинной. Хотя все, что я мог видеть, это ее светлые волосы и большие глаза, покачивающиеся над волнами. Я и не подозревал, что под ними она трахала себя пальцами. Я рад, что не узнал об этом тогда, потому что один ее вид заводил меня. Если бы она сказала мне, что ее киска все ещё не оправилась от оргазма, я бы ни за что не смог удержаться, чтобы не подхватить ее на руки, не затащить обратно в гребаное море и не устроить ей настоящий трах.

К черту семейный этикет.

Раф выключает радио. Перегибаясь через руль, чтобы выглянуть в лобовое стекло своей Model X.

— Мы правильно приехали?

Я отодвигааю все мысли о невесте Альберто на задворки своего мозга и поднимаю взгляд.

— Вишневый и яблоневый сады Бофорта, Коннектикут, — читаю я на большой вывеске, висевшей на воротах. За ними раскинулись холмы, испещренные красными, зелеными и оранжевыми крапинками, создающими впечатляющий пейзаж. — Габ выбрал это место?

Раф мрачно усмехается.

— Я удивлен не меньше твоего. Каждый раз, когда он выбирает место, мы обычно оказываемся в цементном подвале.

Я потираю свою бороду.

— Да, это очень не похоже на Габа. Это...

— Красиво, — заканчивает он, и хитрая ухмылка растягивается на его лице. — Я рад, что он наконец-то приобщился к театральности игры, — он бросает на меня косой взгляд. — Ты мог бы взять у него пример.

Анонимные грешники для Рафа — больше, чем просто игра, это гребаное шоу. Каждый раз, когда ему поручают выбрать место, куда привезти наших грешников, я знаю, что в конечном итоге мы окажемся в самых безумных местах. Колизей в Риме. Фьорды в Исландии. Он всегда хочет совершить убийство самым драматичным образом, на самом запоминающемся фоне. Что касается меня, то меня устраивает любое старое место, пока я могу использовать нашего грешника в качестве груши для битья. Каждая кость, которая хрустит под моим кулаком, каждый мучительный крик, срывающийся с их губ, снимает все больше и больше напряжения, накапливавшегося в течение месяца.

Быть хорошим — это стресс.

Габ другой. Он садист. Если бы это зависело от него, он бы не убивал грешника, он бы нашел новые и захватывающие способы мучить его как можно дольше. Он использовал бы их, как подопытных кроликов, тестируя на них новые дополнения к своему инструментарию, и не прекращал их мучения до тех пор, пока они буквально бы не сходили с ума от его психотического гнева.

Поэтому, когда я слышу шум двигателя, приближающегося к Тесле Рафа, коктейль из возбуждения и беспокойства вскипает в моей крови.

— Что, черт возьми, ты планируешь, Габ? — бормочу я, наблюдая в зеркало за тем, как он выходит из фургона.

Возбуждение, исходящее от Рафа, ощутимо.

— Ну погнали, черт возьми! — кричит он, выпрыгивая из машины.

Габ выходит из фургона и направляется к нам, как будто у него есть все время в мире.

— Доброе утро, — протягивает он и окидывает наши костюмы каменным взглядом. — Вы одеты не для охоты.

Раф смотрит на меня.

— Что?

Не говоря ни слова, Габ широкими шагами возвращается к фургону и возвращается с тремя винтовками, перекинутыми через плечо. Он ударяет одной в мою грудь, другой — в грудь Рафа.

— Охота. Это то, что делают настоящие мужчины.

— Ха-ха, — огрызается в ответ Раф. Но он поднимает винтовку к раннему утреннему свету и зачарованно изучает ее. — Черт. Что ты с ней сделал?

— Очевидно, модифицировал ее. Это всего лишь Barrett M107A1, но я снял оптический прицел и купил мощные патроны 50-го калибра.

— А по-английски?

Я поворачиваюсь к Рафу.

— Снятие прицела означает, что теперь нет видоискателя, который помогал бы повысить точность. А калибр 50 мм достаточно велик, чтобы размазать кого-нибудь по деревьям, — переводя взгляд на Габа, я добавляю: — Итак, ты хочешь, чтобы мы стреляли вслепую и пулей размером с гребаную гранату, — мои губы дергаются. — Ты псих.

Он поднимает руки в притворной капитуляции, ничего не выражая.

— Просто выполняю свою работу.

— И какую именно?

Габ пронзает Рафа тяжелым взглядом. Ни у кого из нас нет конкретного представления о том, чем Габ занимается. С тех пор, как он вернулся на побережье на Рождество в том году с огромным загадочным шрамом на лице. Все, что мы знаем, это то, что теперь он говорит по-итальянски лучше, чем мы оба вместе взятые, и каждый раз, когда мы его видим, у него новые боевые раны. Сегодня это фиолетово-зеленая отметина, расползающаяся по его глазнице, и глубокие порезы на распухших костяшках пальцев.

— Попробовать стоило, — бормочет Раф себе под нос.

Я киваю подбородком в сторону фургона.

— Он ужасно тихий.

— Да. Это потому что я уже повеселился с ним.

— Ради всего святого…

— Расслабься, — протягивает он, пресекая протесты Рафа. — Он всё ещё в боевой форме.

Он поворачивается и идет обратно к фургону.

— Встретимся в начале тропинки.

Мы стоим там и смотрим, как фургон скрывается из виду.

Я качаю головой.

— Он сумасшедший.

— Но почему? — Раф молниеносно говорит в ответ. — С каких это пор?

— Почему тебя это волнует? — я указываю на фруктовый сад позади нас. — Тебе это во снах снилось.

Но я знаю, что он чувствует. В конце концов, Габ — наш брат. Один из нас. Наша собственная плоть и кровь. И все же мы даже не знаем, где он живет и что он делает в те три воскресенья в месяц, когда его нет с нами. Он никогда не отвечает на звонки по мобильному. Мы просто отправляем ему смс, и он появляется.

Раф прикусывает внутреннюю сторону щеки, храня молчание, пока мы проходим через ворота и направляемся к началу тропинки. Это длинная дорога, посыпанная гравием, вдоль которой растут идеально подстриженные яблони. Вдалеке она переваливает через холм, на вершине которого гордо возвышается белый дом в колониальном стиле.

Воздух раннего утра мягкий, это совсем не похоже на вездесущую прохладу в Дьявольской Яме. Я засовываю руки в карманы брюк и задираю подбородок к ясному небу. Над головой кружат птицы: маленькие голубые с раздражающим чириканьем.

Бьюсь об заклад, Аврора точно знала бы, что это за гребаная птица. Вероятно, она использует его название, как ругательство.

— Чему ты улыбаешься? — резко спрашивает Раф рядом со мной.

Я возвращаю своему лицу выражение по умолчанию: безразличие.

— Просто не терпится поиграть.

— Это то, что мне нравится слышать.

Из-за деревьев появляется черный фургон. Он едет по дорожке в нашу сторону и паркуется у небольшого поворота примерно в сотне футов от нас. Проходит несколько секунд, затем Габ выпрыгивает наружу, ведя за собой нашего грешника. Рот заклеен скотчем, запястья стянуты веревкой. Габ маячит у него за спиной, как Смерть с косой, подталкивая его вперед. Они останавливаются в нескольких футах от нас.

Габ ударяет мужчину по плечу и, прищурившись, смотрит на нас сквозь резкий солнечный свет.

— Итак, ребята, добро пожаловать на охоту.

Грешник визжит и пытается вырваться из рук Габа, но тот только крепче сжимает его.

— Правила настолько просты, что даже вы, два идиота, можете им следовать. Филипп получает тридцатисекундную фору, а потом начинается честная игра.

Мой взгляд прикован к Габу, который что-то бормочет мужчине на ухо. Теперь он плачет, его рыдания приглушены скотчем, заклеивающим рот. В последний раз ударив его по спине, Габ подходит и встает рядом с нами.

Я бросаю на него взгляд.

— Ты ожидаешь, что он просто побежит прямо по тропинке?

— Угу.

— Чушь собачья. Он нырнет в деревья при первой же возможности.

Он выдыхает через нос.

— Я обещаю тебе, он побежит прямо.

Раф наклоняется вперед, чтобы получше его рассмотреть.

— Он выглядит немного старым. Надеюсь, эти ноги все ещё работают, потому что я хочу, чтобы он пробежал приличное расстояние, прежде чем мы начнем.

— Для тебя это не имеет значения, ты всегда дерьмово прицеливался, — насмехаюсь я.

Гнев вспыхивает в его глазах, когда он смотрит на меня, но вскоре оно сменяется намеком на озорство.

— Ставлю сто штук на то, что я попаду в него первым.

— Пусть будет двести, что ты этого не делаешь.

— Ставлю полмиллиона, что ни один из вас в него вообще не попадет, — вмешивается Габ, не отрывая взгляда от своей винтовки.

— Договорились, — говорим мы с Рафом в унисон.

Воздух густой, легкий ветерок доносит приглушенные мольбы мужчины.

— Тридцать, — внезапно, без предупреждения, гремит голос Габа. — Двадцать девять. Двадцать восемь. Двадцать семь...

Мужчина замирает, пока Габ ведет обратный отсчет. Бросив взгляд между нами троими, он, наконец, разворачивается и начинает убегать.

— Господи, держу пари, он никогда не бегал на легкой атлетике в старших классах, — бормочет Раф рядом со мной.

Он пошатывается, спотыкаясь о свои кроссовки в попытке убежать от нас. Думаю, я бы тоже не был в идеальной форме, если бы трое мужчин наставили на меня заряженные винтовки.

— Девятнадцать. Восемнадцать. Семнадцать...

— Надеюсь, дела идут хорошо, брат, потому что я собираюсь нанести удар по твоему кошельку в самое больное место, — усмехается Раф, взводя курок и нацеливаясь на добычу.

— Семь. Шесть. Пять...

Время шоу. Знакомый прилив адреналина пробегает по моему позвоночнику, и у меня текут слюнки от осознания того, что я вот-вот испытаю кайф, которым буду наслаждаться несколько дней. Сосредоточенно стиснув челюсти, я готовлю винтовку, мой палец ложится на спусковой крючок.

— Три. Два…

В последнюю секунду мужчина резко сворачивает вправо, убегая к деревьям. В унисон мы с Рафом разворачиваем наши винтовки, чтобы последовать за ним, но Габ бросает свою на землю.

— Какой гребаный идиот, — рычит он, ударяя кулаком по воздуху.

Я резко разворачиваюсь к нему лицом. Озадаченный.

— Хм?

И тут меня оглушает взрыв. Чувствую, как его жар обжигает мне щеку. Я инстинктивно прикрываю глаза от жгучего желтого света и гравия, сыплющегося вокруг нас. В конце концов, все превращается в потрескивающий костер, густой черный дым лениво поднимается к безоблачному небу.

Я убираю руку от лица, и мы все трое стоим там, молча наблюдая за происходящим.

— Тупой ублюдок, — в конце концов выплевывает Габ. — Я сказал ему бежать прямо, — он переводит взгляд на нас, и на его губах появляется кривая ухмылка. — Что ж, похоже, вы оба должны мне по полмиллиона.

Раф моргает.

— Что?

— Держу пари, ни один из вас вообще не попал бы в него.

Я со свистом выдыхаю воздух сквозь зубы.

— Ты заложил дорожку взрывчаткой и сказал ему об этом. Ты думал, это заставит его бежать напрямик.

— Он, должно быть, подумал, что я несу чушь.

От тишины звон в моих ушах становится ещё громче. Затем Раф начинает смеяться. Громкий смех, который исходит из глубины его живота и выливается на обугленный гравий.

— Господи Иисусе, это было невероятно, — он вкладывает мне в руки винтовку и пускается медленной трусцой вниз по тропинке. — Просто хочу посмотреть на повреждения вблизи! — кричит он через плечо.

Я поворачиваюсь к Габу и пронзаю его раздраженным взглядом.

— У тебя мозги набекрень.

— В детстве играл слишком много в видеоигры, — сухо говорит он, его взгляд устремлен вперед.

Я прослеживаю за его взглядом и замечаю, как Раф пинает конечность, упавшую на тропинку.

— Я хочу тебя кое о чем спросить.

— Не стоит.

— Не о тебе, — бормочу я в ответ. — В последнее время я перестал пытаться понять тебя.

— Тогда порази меня.

Я разглаживаю свой костюм спереди, но знаю, что это не спасет его от количества гравия и человеческих останков, забрызгавших лацкан.

— Я подумывал о ремонте нашего старого дома.

Он напрягается.

— В Дьявольской Яме?

— Да. Я проходил мимо него на днях, и там полный беспорядок. Мне надоело останавливаться в Visconti Grand каждый раз, когда я приезжаю. Ненавижу находиться на территории Бухты, — добавляю я, чувствуя горечь в своих словах.

— Ты возвращаешься.

Я стискиваю челюсть. Мне надоело слышать, как все в этой гребаной семье говорят это. Я ожидаю, что мои братья, по крайней мере, знают меня лучше.

— Я не собираюсь возвращаться в Яму, Габ. Я бы лучше прищемил свой член дверцей машины.

— Ты возвращаешься. Ты просто ещё этого не осознаешь.

— Нет. Я просто подумал, что было бы неплохо иметь место, которое не находится под крышей Данте...

— Нет. Ты не хочешь оставлять ее здесь, только не с ним.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Что? Кого?

Он не шевелит ни единым мускулом.

— Невесту дяди Ала. Ты не можешь оторвать от нее глаз. Уставился на нее, как лев, заметивший свою добычу в кустах. Я знаю тебя лучше, чем ты сам себя. Ты прилетел на Побережье, потому что тебя преследуют какие-то незаконченные дела. Ты умный человек, так что, за чем бы ты ни вернулся, ты бы разобрался в этом за выходные и улетел обратно в Лондон при первой же возможности, если бы это было то, что ты хотел сделать, — его глаза фокусируются на мне. — Но это не так. Ты увидел ее и решил остаться, — он проводит рукой по волосам, все ещё глядя перед собой. — Ты просто ещё этого не осознаешь.

Недоверчиво качая головой, я делаю несколько шагов назад к машине.

— Ты спятил, брат мой. Мне абсолютно наплевать на то, чем занимается дядя Ал и на ком он женится, — жар пробирается мне под воротник. Я прочищаю горло и добавляю: — Как будто я променял бы свою жизнь в Лондоне на какую-то девицу.

— Угу

— Я серьезно.

Гравий хрустит под его ногами, когда он поворачивается, чтобы присоединиться ко мне. Он хлопает меня ладонью по спине и наклоняется к моему уху, хотя нас здесь только двое.

— Хочешь знать, откуда я знаю? Потому что ты терпеть не можешь, когда у кого-то другого есть то, чего ты хочешь. Даже если это семья. Ты знаешь не хуже меня, что вернешься в Лондон, в свой шикарный пентхаус с видом на Гайд-парк, и будешь лежать в своей шикарной кровати, уставившись в потолок, и думать об Авроре. Думать о том, как дядя Ал трахает ее, — его губы касаются моего уха. — Думать о том, что было бы, если бы ты остался девять лет назад и занял пост Капо, как и было задумано, — проводя языком по зубам, я закрываю глаза и беру себя в руки. Потому что я знаю, что он собирается сказать. — Она бы умоляла тебя не рубить лес, а не твоего дядю.

Сильным толчком я отталкиваю его от себя.

— Это то, чем ты занимался все эти дни? — я рычу. — Тренируешься, чтобы стать гребаным консультантом?

На его лице появляется довольная ухмылка.

— В любом случае, я ушел из Ямы не просто так. Я не вернусь, особенно для того, чтобы украсть цыпочку дяди Ала.

Он делает паузу, смотрит на Рафа, затем понижает голос на октаву.

— Я знаю, что ты сделал.

Мои руки сжимаются в кулаки.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Знаешь. Я знаю, что ты сделал, и я знаю, почему ты покинул Дьявольскую Яму столько лет назад, — он делает шаг ко мне, пригвоздив меня взглядом, слишком похожим на мой собственный. — Ты совершил грех больший, чем любой из тех ублюдков, которые звонят на горячую линию.

Кровь стучит у меня в висках. Ярость покрывается волдырями у меня внутри. Откуда, черт возьми, он знает, что я сделал?

Блять. Если я постою здесь ещё секунду, то ударю своего брата в челюсть, поэтому я разворачиваюсь и бросаюсь обратно к машине.

Но рука Гейба упирается мне в грудь, останавливая меня.

— Спасибо, — хрипло произносит он.

Сбитый с толку, я поднимаю голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В них есть что-то мягкое. Это выглядит неуместно под его вечно хмурым взглядом и над ушибленной глазницей.

— Если бы ты этого не сделал, я бы сделал это сам, — он сглатывает и отводит взгляд. — Но по другим причинам, — мрачно бормочет он.

Я чувствую себя так, словно меня ужалили. Положив обе руки ему на голову, я прижимаюсь лбом к его лбу.

— Что, черт возьми, с тобой случилось, брат? — шиплю я. — Что он с тобой сделал?

Он отталкивает меня, его взгляд становится жестче, снова превращаясь в свой фирменный взгляд.

— Когда ты поймешь, что возвращаешься, дай мне знать, — его челюсть дергается. — Потому что, когда ты украдешь девушку дяди Альберто, я обещаю тебе, тебе понадобится гребаная армия.

Глава восемнадцатая

Вечер пятницы. Ужин подходит к концу, и, бросив последний взгляд через плечо в фойе, я сбегаю по ступенькам и направляюсь прямиком к машине Тора.

— Подожди, — кричу я, мои каблуки стучат по гальке, когда я наполовину бегу, наполовину рысью направляюсь к нему. — Подожди меня!

Тор прислонился к пассажирской двери и набирает что-то на своем телефоне. Он отрывает взгляд от экрана и, прищурившись, вглядывается в темноту. Он замирает, пробегая взглядом по моему телу, а затем отталкивается от машины.

— О, черт возьми, нет, малышка.

Я спешу за ним, прижимаясь спиной к водительской двери прежде, чем он успевает до нее дотянуться.

— Я поеду с тобой.

— Да неужели. Не сегодня вечером и не в таком наряде. Двигайся, — но когда я этого не делаю, его глаза сужаются. — У тебя есть желание умереть?

— О, да ладно тебе, Тор. Альберто даже не заметит, что меня нет. Он пригласил всех этих стариков из загородного клуба, и они играют в бридж.

— И когда он все-таки заметит, мне крышка. А теперь двигайся.

— Ладно, — фыркаю я. — Чего ты хочешь?

Он делает паузу, приподнимает бровь, затем его взгляд перемещается на мою грудь. Он издает легкий смешок, как будто только что удержался от того, чтобы сказать что-то, чего не должен был.

— Не искушай меня, малышка. Убирайся с моего пути.

Когда он тянется, чтобы схватить меня за руку, я ловлю его за запястье. Я смотрю на разноцветные татуировки, выглядывающие из его рукава, которые заканчиваются прямо перед ремешком от часов, и мое сердце колотится немного сильнее.

— Это сделала Тейси.

Раздражение мелькает в его радужных оболочках.

— Само собой разумеется. Я никому больше не позволяю красить себя чернилами. К чему ты клонишь?

Я чувствую, как на моем лице расплывается улыбка.

— Даже ты не можешь обойти её список ожидания.

— Сам Бог не смог бы обойти ее гребаный список ожидания.

— Но я могу.

Он дергает плечом и поджимает губы.

— У тебя есть полсекунды, чтобы перейти к сути.

— Тейси — моя лучшая подруга. Я могу устроить тебе встречу, — я щелкаю пальцами для наглядности, и он смотрит на них так, словно хочет откусить.

Он все ещё пристально смотрит на меня, но внезапно замирает. Он слабеет.

— Не будет списка ожидания?

— Угу.

— Больше никогда?

Я делаю паузу. Святой лебедь, Тейси убьёт меня за это.

— Никогда больше.

Его глаза сузились. Затем он делает шаг назад.

— Садись в гребаную машину, — тыча пальцем в мою сторону, он добавляет: — Не разговаривай с мужчинами, у которых нет фамилии Висконти. На самом деле, даже не смотри на них. Не пей больше трех порций выпивки. И я попрошу Амелию отвезти тебя домой в полночь, — он садится на водительское сиденье, что-то бормоча себе под нос. — Иначе ты снова превратишься в Золушку.

— Спасибо, спасибо, спасибо.

— Да, да, — ворчит он, набирая электронное письмо и выезжая с кольцевой дороги. — Тебе не кажется, что я оказал тебе достаточно услуг на этой неделе?

Мой желудок скручивается. В среду утром я спустилась вниз и обнаружила, что Тор ждет меня вместо Анджело. Он раздраженно расхаживал по комнате. Сказал, что Анджело нет в городе, и что он попросил его сводить меня вместо него в Яму. Конечно, я была счастлива, что мне все-таки удалось увидеть своего отца, но с тех пор я не могу избавиться от тревожного чувства, пробирающегося у меня под кожей.

Однажды Анджело уйдет навсегда без предупреждения и не вернется. И от этой мысли мне не должно быть так больно.

Когда мы несемся по Прибрежному шоссе, я расстегиваю молнию на сумочке и достаю коробку конфет Nerds. Тор смотрит на меня с отвращением, но потом протягивает руку за коробкой.

— Черт возьми, я не ел их уже много лет, — бормочет он, отправляя их в рот. — Ты получила их за «сладость или гадость»? Как я понимаю, ты все ещё достаточно молода для этого?

Я смеюсь.

— Заткнись.

Проходит несколько секунд. Когда мы притормаживаем на красный свет, я чувствую жар его взгляда на своем платье.

— Я уверен, что у меня в офисе завалялось несколько запасных рубашек, — бормочет он. — Тебе придется ее надеть.

— Ни за что.

— Аврора, не испытывай свою удачу. Ты не войдешь в мой клуб в таком виде. Сегодня ночь открытия, и это Хэллоуин. Я буду слишком занят общением с сексуальными медсестрами и распутной Ларой Крофт, чтобы отбивать всех от тебя. И вообще, кем ты принарядилась?

Я опускаю взгляд на свое черное кожаное платье. Простое платье без бретелек, застегивается на большую серебристую молнию, которая проходит посередине, от подола до выреза. Я дополнила образ парой массивных бархатных сапог и маленькой остроконечной шляпкой, приколотой к моим кудрям.

— Разве это не очевидно?

Он пронзает меня пустым взглядом. Я вздыхаю, достаю из сумочки морщинистый резиновый носик и надеваю его на свой собственный.

— А как насчет этого?

Проходит мгновение. Затем он разражается смехом.

— Ладно, прекрасно. Не снимай этот нос всю ночь, и я позволю тебе отказаться от рубашки.

Торжествующе улыбаясь, я откидываюсь на спинку сиденья, наблюдая, как океан расплывается в темно-синем пятне. Когда мы выезжаем на бульвар, бабочки начинают хлопать крыльями у меня в животе, и нервная энергия бурлит в моих венах.

Я не из тех девушек, которые сексуально одеваются на Хэллоуин, и я знаю, что единственная причина, по которой я делаю это сегодня вечером — на случай, если появится Анджело. Я, конечно, буду избегать его, я слишком подавлена своим признанием на прошлой неделе, чтобы по-настоящему поговорить с ним, но все же. У меня есть видения, как он смотрит на меня с другого конца клуба. Видит, как я танцую и выпиваю с Тейси, хорошо провожу время. В последний раз я хочу почувствовать, как его глаза следят за каждым моим движением. Я знаю, что это неправильно, и я играю в опасную игру, но я хочу, чтобы он увидел, что я не такая глупая маленькая девочка, какой он меня считает. Та, которая носит мягкие праздничные носки, расстраивается из-за глупых поступков, которые я совершила, и за всю свою жизнь не сказала ни одного настоящего ругательства.

Только один раз. Только на сегодняшний вечер. Потому что завтра вечеринка по случаю моей помолвки, которая знаменует начало остальной части моей несчастной жизни.

Тор заезжает на стоянку перед входом, на которой есть табличка с его именем, выбитая золотом. Я смотрю в окно на вход в клуб, и мои нервы усиливаются не.

Господи, здесь полно народу. Кошки, Дьяволы, Скелеты. Все хэллоуинские клише стремятся попасть внутрь, а тяжелая музыка, доносящаяся от входа, звучит так, будто пытается вырваться наружу.

— Ну понеслась, — взволнованно кричит Тор, заглушая двигатель и потирая руки. Он косится в окно на девушек в чулках в сеточку и сапогах до бедер. — Хэллоуин лучше, чем Рождество.

— Эй, где твой костюм?

— На мне.

Я разглядываю его костюм-тройку. Шелковый носовой платок, аккуратно сложенный, лежит у него в верхнем кармане. Его маленькое бриллиантовое кольцо в носу.

— Ну, и кто ты?

— Состоявшийся человек, — бросает он в ответ, подмигивая.

Он обходит машину и помогает мне выйти, затем подталкивает меня ко входу в клуб за поясницу. Минуя очередь, мы останавливаемся у стены из мужчин в костюмах и наушниках. Тор хлопает одного из них по груди и указывает на меня.

— Видишь эту девушку? Это невеста Большого Ала, — глаза мужчины округляются. — Все время присматривай за ней, понял? Если кто-нибудь дотронется до нее, выведи его нахрен отсюда.

Я проглатываю ком в горле. Господи, говоря «выведи его», я сомневаюсь, что он имеет в виду просто «вывести его из клуба». Он снова поворачивается ко мне и засовывает голову внутрь.

— Пойдем.

Мы идем по небольшому коридору, который ведет в большую комнату.

Вау. Я останавливаюсь как вкопанная и отшатываюсь, мои глаза пытаются привыкнуть к внезапному яркому свету. Это огромное круглое помещение с потолками, похожими на пещеры. Зеркальный пол сверкает под мощными стробоскопическими лампами, отбрасывая серебристый отблеск на черные стены и бархатные портьеры, отделяющие главный зал от отдельных кабинок. Все сосредоточено вокруг приподнятого танцпола посередине, и когда я прищуриваюсь, то понимаю, что он вращается. Я моргаю, и тут что-то над ним привлекает мое внимание. Святая Ворона. Танцовщицы в черных кожаных купальниках кружатся и падают с оранжевых и зеленых лент, приближаясь так близко к макушкам зрителей, что я физически вздрагиваю, прежде чем они сексуально поднимаются обратно.

Чуть меньше двух недель назад я стояла здесь, среди обломков и пыли, и была убеждена, что ни за что на свете он не будет готов открыться к Хэллоуину.

Тор хватает меня за подбородок.

— Ты уверена, что не хочешь пойти домой, малышка?

Мне удается слегка покачать головой. Почувствовав что-то позади себя, я поднимаю взгляд и замечаю одного из дюжины охранников снаружи, выглядывающего из-за моего плеча.

— Мой человек проводит тебя в VIP-зал. Там уже должно быть несколько дружелюбных лиц, — он взмахивает рукой вверх и вокруг, указывая на балкон, который тянется змеей по всему периметру. Затем его палец опускается на меня, сопровождаемый серьезным взглядом. — Помни, что я сказал. Никаких мужчин и не больше трёх порций выпивки.

Когда он поворачивается, чтобы уйти, я хватаю его за руку.

— Подожди, когда Тейси появится, ты можешь попросить своих людей, чтобы они проверили ее ко мне?

Он что-то шепчет на ухо охраннику и кивает.

— Решили, — затем он перекрикивает музыку: — А теперь, если ты меня извинишь, мне нужно... заняться делом.

В сопровождении ещё двух охранников, которые, кажется, появились из ниоткуда, он исчезает за дверью, ведущей в главную комнату.

Я поднимаю взгляд на своего собственного охранника, как бы говоря: Что теперь? В ответ он обхватывает меня рукой и ведет сквозь толпу, пока мы не достигаем стеклянного лифта в дальнем конце зала. Мы поднимаемся высоко над целым морем посетителей и выходим на балкон.

Здесь лишь немного тише, но гораздо меньше народу.

— Сюда, signora.

Я вздрагиваю при упоминании этого имени, внезапно вспоминая, что Амелия сказала мне несколько недель назад. Скоро тебя будут называть signora Аврора Висконти.

Очень скоро. Например, всего через две недели. Эта мысль разрастается в моей груди и угрожает остановить работу легких. Но когда сама Амелия и ещё несколько других Висконти появляются в поле зрения за красной веревкой и ещё одним охранником, я подавляю панику и заставляю себя улыбнуться.

— Я не ожидала увидеть тебя здесь, — смеется Амелия, перекидывая свой длинный черный парик через плечо и обходя вышибалу стороной. Она целует меня в щеку. — Милый костюмчик, — визжит она, щелкая меня по носу-протезу. Я ухмыляюсь и киваю на ее черное вампирское платье.

— Мортисия Адамс, верно? Что означает... — я поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с Донателло. Он поднимает бокал с шампанским в моем направлении, мрачно улыбаясь под тонкими искусственными усами. — Донателло — это Гомес. Мило. Как тебе удалось убедить его заставить?

— На днях вечером он проиграл нашу яхту в покер, — натянуто говорит она. — У него не было выбора. В любом случае, Альберто знает, что ты здесь?

Я одариваю ее застенчивой улыбкой.

— Нет, и он не узнает этого, пока ты ему не скажешь.

— Или я скажу ему, — лед, сквозящий в голосе позади меня, заставляет меня обернуться. Данте. Святой лебедь, я совсем забыла о нем. Он сидит на кремовом диване и свирепо смотрит на меня.— Тебе не следовало быть здесь, Аврора.

— Не будь таким стукачом, cugino, — Бенни, один из братьев Лощины, плюхается рядом с ним и берет бутылку Dom Perignon из ведерка со льдом. — Через две недели она станет одной из нас, а мы не доносим на своих. Он подмигивает и протягивает мне бокал шампанского. — Добро пожаловать в семью, bella¹⁴.

Я улыбаюсь, чувствуя, как горят мои щеки от доброты его слов. Я нечасто слышу их от кого-либо из Висконти, и особенно от таких пугающих членов семьи, как Бенедикто. Как и Тор, он и его младший брат Николас хорошо известны женщинам по всему побережью. Я не думаю, что у них та же мама, что и у Кастиэля, потому что у них более светлый цвет лица, шоколадно-каштановые волосы и серые глаза. Несмотря на это, они известны как силовики Лощины, наносящие удары по любому, кто осмеливается встать на пути расширения Клуба контрабандистов.

Один бокал шампанского превращается в два. Затем в три. Пузырьки легко опускаются вниз и снимают напряжение. Мы с Амелией смеемся и танцуем под дрянные попсовые песенки. Затем мы выходим на балкон, указывая на понравившиеся нам костюмы в толпе внизу. Когда Донателло хлопает меня по спине, протягивая бутылку за новой порцией, я с удивлением замечаю, насколько оживленным стало это место. Висконти только по эту сторону красной веревки, но все остальные кабинки, вьющиеся вокруг балкона, заполнены модными костюмами и развратными нарядами.

— Кто все эти люди? — кричу я Амелии, перекрикивая музыку.

— Невероятно богатые постояльцы отелей и казино, — отзывается она. — Они платят тридцать тысяч за кабинку.

Я вдрагиваю от такого количества, знакомое отвращение клубится у меня в животе. Бухта Дьявола купается в богатстве, но в сорока минутах езды отсюда, в Дьявольской Яме, есть люди, которые работают по двенадцать часов в смену, выполняя тяжелую работу, но едва сводят концы с концами.

Жизнь никогда не будет справедливой.

Эта мысль покидает меня в ту секунду, когда я узнаю знакомую фигуру, идущую ко мне, а за ее спиной маячит охранник. Тейси. Ухмыляясь, я ныряю под красную веревку, чтобы встретиться с ней.

— У тебя получилось! — она смеется мне на ухо, притягивая меня для крепких объятий. — И ты завербовала нам VIP зону. Беспроигрышный вариант! — отодвигая меня на расстояние вытянутой руки, она пробегает взглядом по моему наряду. — Какого черта, Рори? В прошлом году ты нарядилась динозавром. Годом ранее — огромным тюбиком зубной пасты. Почему в этом году ты такая сексуальная?

Я смеюсь над ее вопросом, но мои щеки горят ещё сильнее.

— А ты, как обычно, придерживаешься подхода «чем меньше, тем лучше».

Она немного покружилась, выставляя напоказ свой черный корсет, колготки в сеточку и крошечную юбку-пачку. Если бы она не заплела свои длинные черные волосы в две косички и не нарисовала стежки по обе стороны рта, я бы и понятия не имела, что она в образе мертвой куклы. Когда она останавливается, ее взгляд сосредотачивается на чем-то за моим плечом, а затем ее взгляд расширяется.

— Срань господня, это что, Порочный?

Ледяные струйки стекают по моей спине. Между танцами с Амелией и встречей с Тейси я забыла следить за ним. Но при звуке его прозвища волосы у меня на руках встают дыбом, и я внезапно начинаю остро осознавать, что меня окружает.

Я сглатываю и заставляю свое лицо оставаться бесстрастным. И я определенно не оборачиваюсь.

— Откуда ты знаешь Анджело? — спрашиваю я так спокойно, как только могу. Она переехала на побережье три года назад, то есть спустя много времени после того, как он уехал.

— Все знают Анджело, — говорит она с легким смешком, не сводя с него глаз, даже когда Бенни приносит ей бокал шампанского и неловко замирает рядом с ней. — Господи, он определенно самый горячий Висконти. Ты видела эти мускулы?

— Когда ты успела их разглядеть? — огрызаюсь я в ответ, и это звучит злее, чем я хотела.

Теперь ее взгляд возвращается ко мне, сопровождаемый хмурым выражением лица.

— Я ещё не успела. Он единственный Висконти, нога которого никогда не ступала в мой салон.

— Действительно? — я чуть не оборачиваюсь от удивления, но вместо этого крепче сжимаю свой бокал. — У него нет никаких татуировок?

Когда ее глаза с подозрением сужаются, я откашливаюсь и добавляю: — Просто странно, вот и все. Каждый Висконти в татуировках.

— Да, — вздыхает она, бросая на Бенни косой взгляд. — Не то что этот идиот, у которого на теле не осталось ни сантиметра кожи для татуировки. Чего ты хочешь, Бенни?

Он одаривает ее ослепительной улыбкой.

— Ты так разговариваешь со всеми своими клиентами?

— Только с теми, которые находятся в неудобной близости от меня в мои выходные, — прежде чем он успевает ответить, она встает на цыпочки и зажимает ему рот рукой. — Я не разговариваю о делах в нерабочее время. Они начинаются в понедельник, в девять утра.

Думаю, сейчас не время говорить ей, что я обещала Тору. Схватив меня за руку, она ведет меня к балкону и прислоняется к нему.

— Честное слово, почему мужчины такие раздражающие?

— Ты, должно быть, единственный человек, который может так разговаривать с Висконти и не получить пулю в лоб.

Она беззаботно смеется.

— Все они — кошечки, маскирующиеся под львами, — ее глаза темнеют, когда она делает глоток своего напитка. — Я знавала и похуже.

От ее замечания у меня покалывает кожу. Мне отчаянно хочется спросить ее, что она имеет в виду, но я знаю Тейси. Она полностью замкнется, если я буду совать нос не в свое дело.

Прежде чем я успеваю затронуть тему исключения Тора из списка ожидания, что-то позади меня привлекает ее внимание, заставляя ее брови взлететь вверх.

— Похоже, у нас есть места в первом ряду для какой-то драмы.

Я оборачиваюсь и вижу, что Данте вскакивает на ноги, свирепо глядя влево. Я прослеживаю за его взглядом и замечаю Анджело. Он ближе, чем я думала, его фигура резко выделяется в нескольких футах за красным канатом. Он непринужденно прислонился к перилам, а рядом с ним длинноногая девушка в костюме кошечки оживленно разговаривает с ним на ухо. Как обычно, выражение его лица безразличное, скучающее. Он лениво отхлебывает виски и вглядывается в толпу.

Один его вид заводит меня.

— Кто она такая? — я бормочу больше себе под нос, чем Тейси. Но, конечно, она знает ответ.

— Люси. Одна из танцовщиц в бурлеск-клубе. Все без исключения знают, что она трахается с Данте больше года, потому что она рассказывает это любому у кого есть уши, — она посмеивается в свой бокал. — Я полагаю, она наконец-то нацелилась на что-то большее и лучшее.

У меня кружится голова, и не из-за шампанского. Эта ночь должна была пройти совсем не так. У меня была глупая школьная фантазия, что он будет наблюдать за мной всю ночь, в то время как я притворялась бы, что не чувствую жара его взгляда на каждом сантиметре своего тела. Вместо этого я даже не знала, что он здесь, и он ни разу не взглянул на меня.

Мне жарко. Мое платье слишком тесное, и мой живот скрутился в узел.

— Я отойду в уборную.

Прежде чем Тейси успевает настоять на том, чтобы пойти со мной, я стремительно удаляюсь в заднюю часть VIP-зоны. Донателло хватает меня за руку, когда я прохожу мимо.

— Куда ты идешь совсем одна?

— Просто в уборную! Боже.

Он указывает на бархатную занавеску.

— В кабинете Тора есть уборная. Используй ее.

Стиснув зубы, я заставляю себя кивнуть и проскальзываю за занавеску. Там небольшой коридор, затем дверь с именем Тора, выбитым на ней золотом. Я заметила, что ему нравятся золотые таблички с его именем. Оказавшись внутри, я на мгновение наслаждаюсь тишиной, осознавая, что у меня кружится голова и звенит в ушах.

Будь он проклят.

Я быстро иду в уборную и подставляю запястья под холодную воду, пытаясь остудить себя. Это ничего не дает. Разочарованно вздыхая, я распахиваю дверь.

И резко останавливаюсь.

По другую сторону стола Тора стоит темная фигура. Он опирается на нее костяшками пальцев, и когда я открываю дверь, он смотрит на меня из-под полуприкрытых век. Они не торопясь скользят по каждому сантиметру моего тела, останавливаясь на моем лице.

Анджело Висконти.

Едва слышный вздох вырывается с его губ.

— Ты сегодня с кучерявыми волосами.

Мое сердце забывает биться. Оправившись от первоначального шока, я набираю полную грудь воздуха, выпрямляю спину и обращаю свое внимание на дверь. Теперь все, что мне нужно сделать, это заставить свои ноги идти к ней. Один шаг. Два шага. Я чувствую, как тяжелый взгляд Анджело следит за мной. Это ведь то, чего я хотела, верно? Но сейчас мне не хочется наслаждаться этим, особенно после того, как я увидела, как он разговаривает с той блондинкой, похожей на супермодель.

Когда я прохожу мимо него, мне становится немного легче дышать. Это самая трудная часть, и теперь я так близко к двери, что слышу гул музыки…

— Нет!

Но Анджело не слушает мой безвольный протест, он хватает меня за запястье и разворачивает так быстро, что свет кружится в золотистой дымке. Когда я моргаю и пытаюсь успокоиться, моя спина оказывается возле двери, а тяжелое тело Анджело прижимает меня к ней.

Задыхаясь, я осмеливаюсь поднять на него глаза. Он больше не смотрит на меня, как на кусок мяса. Нет, что-то более темное блещет в стенках его радужки. Что-то опасное.

Ненависть.

Он бросается вперед. Я крепко зажмуриваюсь, готовясь к неизвестности, но все, что я слышу — щелчок поворачивающегося замка.

— Мне нужно знать, что, черт возьми, ты имела в виду, когда сказала, что удовлетворяла себя в море, думая обо мне, — рычит он. Его горячее дыхание от виски касается моего носа, и мои колени угрожают подогнуться подо мной. Я едва могу дышать, не говоря уже о том, чтобы отвечать. В ответ на мое молчание он запускает руку в корни моих волос и откидывает мою голову назад.

Стон вырывается у меня прежде, чем я успеваю его остановить.

Он шипит что-то мрачное по-итальянски.

— Черт, ты раздражаешь.

— Звучит неубедительно.

Я приоткрываю глаза, ловя его жадный взгляд, скользящий по моему горлу. Влажный жар разливается между моих бедер, и пульсация в моем клиторе бьется сильнее, чем биение моего сердца.

Его рука сжимается на моем затылке. Я чувствую его хватку так, словно она касается нервных окончаний там, внизу.

Анджело говорит сквозь зубы: — Скажи мне, что ты имела в виду.

Я прикусываю губу, зная, что мне не следует развлекаться этим. Но шампанское и адреналин разливаются по моему телу, как опасный коктейль, заставляя меня чувствовать себя безрассудной и дикой.

Пошло всё к уткам. Это последний шанс, который у меня есть, совершить что-то безумное. Потому что после сегодняшнего вечера начнутся свадебные торжества, и я проживу остаток своей жизни привязанной к старику.

Я сглатываю ком в горле, стиснув челюсти.

— То, что я сказала. Я мастурбировала в море, думая о тебе.

Его глаза плотно закрываются.

— Что думала обо мне?

— Думала о твоих пальцах внутри меня. Гадая, как бы они чувствовались.

Его кадык подпрыгивает.

— И как? — хрипло произносит он. — К какому выводу ты пришла?

Хитрая ухмылка расползается по моему лицу, и я ерзаю, когда его взгляд автоматически опускается на мои губы.

— Что это было бы невероятно.

Я снова ахаю, когда его кулак захлопывает дверь всего в нескольких сантиметрах от моей головы. Он отталкивается от меня и поворачивается, проводя рукой по волосам. Потом он стоит, уставившись на заднюю стену.

Испытывая головокружение от возбуждения, я подхожу на несколько шагов ближе, сжимая руки в кулаки.

— Сначала я использовала только один палец, но потом... — я замолкаю, запыхавшись.

Его плечи вздрагивают.

— Но потом что ?

— Я поняла, что один из твоих пальцев равен двум моим.

— Черт возьми, Аврора.

Когда он оборачивается, его глаза такие же дикие. Голодные.

— Ты невеста моего дяди. Я не могу прикоснуться к тебе.

— Кого ты пытаешься убедить — меня или себя?

Вена на его виске пульсирует, а взгляд затуманивается. Одним большим шагом он сокращает разрыв между нами.

— Не. Искушай. Меня.

Мы пристально смотрим друг на друга, секунды кажутся минутами. Я наслаждаюсь каждым восхитительным моментом этого, потому что мне кажется, что мы снова стоим на краю обрыва. Я практически чувствую запах дыма, чувствую вкус опасности. Каждый нерв в теле гудит от желания прыгнуть.

Я знаю, он тоже это чувствует. Я вижу это по тому, как он стискивает челюсти. Слышу это по тяжелому дыханию, вырывающемуся из его ноздрей.

Говорят, будь осторожен в своих желаниях, и сегодня вечером мое желание исполнилось. Анджело Висконти хочет меня так же сильно, как я хочу его.

Его пристальный взгляд прокладывает дорожку вниз, к моей ключице. К серебряной молнии, удерживающей мое платье застегнутым. А затем, медленно, он протягивает руку и зацепляет пальцем кольцо на молнии.

Его глаза встречаются с моими.

— Покажи мне.

Мое дыхание сбивается.

— Что?

— Покажи мне, что ты с собой делала.

Мое сердце колотится о грудную клетку, и моя первая мысль — убежать. А вторая, что я вот-вот взорвусь от возбуждения.

Я никогда не делала этого ни перед кем. На самом деле, только один парень сделал это со мной. Это было поспешно и больше походило на эксперимент, чем на секс.

Мое внимание падает на его толстый палец, костяшки которого белеют, когда он сжимает кольцо на молнии. Розовый румянец заливает мою грудь, и внезапно я чувствую себя униженной. У него, наверное, было миллион женщин, которые делали это для него…что, если я сделаю это неправильно? Или, что ещё хуже, что, если он играет со мной? Что, если я сниму платье, и тогда он посмотрит на меня со снисходительной ухмылкой, которую я так ненавижу? Ты глупая маленькая девочка, Аврора.

— Ты сказал, что не можешь прикоснуться ко мне.

— Я и не буду, — хрипло говорит он. — Я собираюсь только смотреть.

А потом он дергает. Молния расстегивается сантиметр за сантиметром, обнажая мою грудь, живот, трусики. Затем оно падает на пол к моим ногам.

О, святой гусь. Тяжело сглотнув, я позволила своим глазам закрыться. Я слышу его резкий вдох, чувствую, как его взгляд обжигает каждый сантиметр моей кожи.

Он недоверчиво качает головой.

— Ты всегда носишь розовые трусики?

Я приоткрываю веко, мой взгляд падает на его губы. Никакой ухмылки. Это хорошо. Когда я поднимаю глаза, от его взгляда у меня перехватывает дыхание. Оно затуманено безумием. Желанием. Для меня.

Вновь обретенная уверенность разливается по моим венам, и, не прерывая зрительного контакта, я опускаюсь на кожаный диван позади себя. Не моргая, я поднимаю пятки на сиденье и медленно провожу руками по внутренней стороне бедер.

Анджело рычит и проводит рукой по своей челюсти.

— Сними их.

Дрожащими пальцами я приподнимаю бедра и снимаю трусики. Он поворачивается, чтобы посмотреть на тонкое розовое кружево, скомканное на коврике Тора.

— Господи, — бормочет он. Затем его внимание возвращается к моему лицу. Мои глаза и тело следуют за ним, когда он подходит к краю дивана и кладет ладони на подлокотник. — Ложись, — требует он. — И. Покажи. Мне.

Прикусив нижнюю губу, я сползаю спиной вниз по дивану и раздвигаю колени, обнажая перед ним все. Когда стон вырывается глубоко из его груди, волна удовольствия захлестывает меня.

— Черт возьми, Аврора. Ты само совершенство. Конечно, по-другому и быть не может.

Моя киска пульсирует от его комплимента, и я начинаю обводить свой клитор двумя пальцами.

— Это то, что ты сделала? В океане? — спрашивает Анджело прерывисто.

Подавив всхлип, я киваю.

— Вначале.

Его взгляд темнеет.

— Вначале?

Сделав глубокий вдох, я снова киваю.

— Да, — прохрипела я. — А потом... — мои пальцы прокладывают дорожку по моим влажным губам, от клитора вниз к входу. — А потом я засунула палец внутрь себя.

— Покажи мне.

Я провожу пальцем внутрь, и жар разливается у меня внутри. Выдерживая его похотливый взгляд, я говорю: — А потом я вставила два пальца.

Он снова выжидающе опускает глаза на мою киску. Я просовываю внутрь второй палец, постанывая от удовольствия, когда мои стенки растягиваются, чтобы вместить дополнительный палец.

— Тебе хорошо, детка?

Детка. Жар поднимается от моего пульсирующего клитора.

— Да, — хнычу я, быстрее вводя в себя палец. Затем я ловлю его взгляд и застенчиво улыбаюсь: — Держу пари, было бы лучше, если бы ты сделал это.

В его глазах вспыхивает мрачное веселье, но его руки, вцепившиеся в изгиб подлокотника, говорят мне, что он сдерживает себя. Видеть его таким взвинченным, сводит меня с ума.

— Скажи мне, что бы ты сделал со мной.

Его ноздри раздуваются, и на мгновение мне кажется, что он вот-вот придет в себя и прекратит это. Но он этого не делает. Вместо этого он отталкивается от подлокотника и опускается на корточки у моего бедра.

О, святой гусь. Сейчас он так близко, что я чувствую запах его лосьона после бритья, чувствую исходящий от него жар. Его рукав касается моего обнаженного бедра, и мое сердце замирает. Пожалуйста, прикоснись ко мне. Пожалуйста, ради любви к Богу, прикоснись ко мне. Но он сжимает руки вместе и упирается локтями в бедра, поворачиваясь и пристально наблюдая за мной.

— Прежде всего, я бы снял этот дурацкий маленький лифчик, — рычит он.

Выгибая спину, я протягиваю руку и расстегиваю его. С озорной улыбкой я бросаю его ему на колени. Он стонет, сжимая ткань в кулаке и поднося ее к своему лицу. Я погружаю пальцы в свою киску сильнее, быстрее, возбуждаясь от вида его больших рук, вцепившихся в мое нижнее белье.

— И что потом? — шепчу я.

Его взгляд опускается на мою грудь, и он прикусывает нижнюю губу.

— А потом я бы взял эти идеальные сиськи в рот, посмотрел, такие ли они сладкие на вкус, как выглядят.

— Мммм, — стону я, сильно теребя сосок.

Его глаза сверкают.

— Тебе нравится грубо, детка?

Я дергаю плечом, вытаскивая пальцы и проводя ими по своему клитору.

— Я не знаю, — застенчиво шепчу я.

— Тогда я бы хотел это выяснить, — рычит он, придвигаясь ближе.

Я приподнимаю бедра, чтобы он мог лучше рассмотреть, что происходит у меня между ног.

— Я бы отшлепал эту маленькую тугую киску, просто чтобы услышать, как ты кричишь.

Приглушая всхлипы, я шлепаю себя по киске, выгибаясь под ударной волной удовольствия, которая прокатывается от моего клитора к низу живота. Святой ворон.

— Сильнее, — требует он.

Я снова шлепаю, внутри меня разгорается оргазм.

— Вот же лебедь, — бормочу я, поворачивая голову и вгрызаясь в подушку.

— Не смей отводить от меня взгляд, Аврора. Я хочу увидеть выражение твоего лица, когда ты кончишь.

Я поворачиваюсь к нему, и он удовлетворенно наклоняет голову.

— Хорошая девочка. Теперь потри свой клитор так сильно, как только можешь.

Я отчаянно киваю, потирая клитор все сильнее и сильнее, извиваясь как от удовольствия, так и под тяжелым взглядом Анджело. Мой оргазм все нарастает, отчего у меня кружится голова и перехватывает дыхание.

— Не смей, блять, останавливаться, — рычит он, склонившись над моим коленом и не сводя глаз с моей киски. — Я хочу видеть, как твой оргазм вытекает из киски и стекает по твоему бедру.

Мой клитор пульсирует, пока каждый мускул в моем теле не напрягается, и чистое, прелюбодейное удовольствие не взрывается внутри меня.

— О, Боже! — я кричу, мое тело берет верх, когда я трусь о ладонь, чтобы высвободить каждую частичку своего оргазма.

Мои глаза закрываются, и я пытаюсь отдышаться, в то время как фейерверк в моем животе и между бедер медленно прекращается.

Через несколько секунд диван проваливается. Сквозь опущенные ресницы я вижу, как Анджело встает во весь рост. Огромная выпуклость натягивается на промежности его брюк. Господи. Он в последний раз пробегает голодным взглядом по всему моему телу и останавливается на моем лице, на его губах играет мрачная ухмылка.

— Я ошибался на твой счет, Сорока, — хрипло говорит он, облизывая губы. — Ты плохая девочка.

Бросив последний затяжной взгляд, он поворачивается к двери и отпирает ее. Как раз перед тем, как он проскальзывает сквозь нее, я вижу что-то розовое и кружевное у него в руке.

Мой лифчик.

Он незаметно засовывает его в карман и оставляет меня полулежать на диване.

Полностью обнаженную и измученную.

Глава девятнадцатая

Образ невесты моего дяди, голой и мастурбирующей прошлой ночью, так глубоко въелся в мою сетчатку, что я, черт возьми, вижу это каждый раз, когда закрываю глаза.

Призрак ее неглубокого дыхания все ещё звенит у меня в ушах. Влажный шлепок, когда ее рука шлепнула по своей набухшей киске, преследует меня. И когда ее лицо покраснело, а все ее тело затряслось, когда она кончила, я понял, что должен убираться к чертовой матери, пока не сделал чего-то, чего уже не смогу вернуть.

Сам Господь не обладает такой сдержанностью, как я.

Как только я вышел из офиса Тора, я покинул клуб. Не только потому, что у меня был стояк, который не собирался уходить в ближайшее время, но и потому, что я знал, что ночь достигла своего пика. Я не мог больше смотреть, как Аврора извивается в том непристойно обтягивающем платье, теперь, когда я знал, какого оттенка розового была ее киска. И, кроме того, я был не в настроении иметь дело с Данте, который по какой-то причине пялился на меня с другой стороны VIP-кабинки так, словно я снова трахнул его подружку с выпускного.

Сегодня, когда открываются кованые железные ворота, мой член подергивается в предвкушении. Я знаю, что играю в опасную игру, но мне уже все равно. Я просто хочу увидеть ее, пусть даже полностью одетой. Даже если это просто для того, чтобы получить удовольствие от того, как она будет корчиться от смущения после того, как обнажилась передо мной прошлой ночью.

Подъезжая ко входу, я сразу же ощущаю шум деятельности, окружающей особняк. Официанты приходят и выходят через парадную дверь, загружая коробки в багажники и оживленно разговаривая по мобильным телефонам.

В фойе тоже кое-что происходит. Там женщины в наушниках, а Грета с блокнотом в руках рявкает на группу юных служанок. Что, черт возьми, происходит?

Что-то привлекает мое внимание наверху лестницы, и когда я поднимаю глаза, то вижу Аврору. Она тоже замечает меня и замирает, ее нога зависла в воздухе, готовая опуститься на следующую ступеньку. Женщина что-то шепчет ей на ухо, но по румянцу, пробивающемуся из-под ее шелкового халата, я могу сказать, что она не слушает.

Я сдерживаю ухмылку и наклоняю голову.

— Ты не одета.

— А ты не должен быть здесь, — шепчет она в ответ.

Бросив взгляд на закрытую дверь кабинета Альберто, она сбегает по ступенькам и останавливается передо мной. Она поднимает взгляд и отшатывается, как будто забыла, какой я высокий по сравнению с ней. Или, может быть, она помнит прошлую ночь так же живо, как и я.

— Ты не хочешь сегодня увидеться со своим отцом?

— Я не могу, — она переключает внимание на свои босые ноги. Конечно, ее пальчики на ногах тоже выкрашены в розовый цвет. — Сегодня вечером... моя вечеринка по случаю помолвки.

Мой желудок скручивается. Я удивлен тем, как быстро ее комментарий проникает мне под кожу, прокладывая горькую, сердитую дорожку по всему телу. Я сжимаю челюсти в попытке сохранить нейтральное выражение лица.

— Круто, но это сегодня вечером.

Она оглядывается на море людей, которые из кожи вон лезут, чтобы успеть все сделать.

— Нам ещё многое предстоит сделать.

— Вот почему у вас здесь слуги.

— Но…

Моя рука обхватывает ее подбородок, и она замолкает. Ее глаза расширяются, и она возвращается взглядом к офису Альберто.

— А что случилось с «не прикасаться»? — произносит она со вздохом.

Я издаю сухой смешок и неохотно опускаю руку, проводя большим пальцем по ее мягкой щеке.

— Верно, — говорю я сухо. — Я могу смотреть, но не могу прикасаться.

Господи, я был так жесток с ней в прошлый раз, что придумал бы любой предлог, лишь бы увидеть, что у нее творится под этим распутным халатиком.

— Ты хочешь пойти повидаться со своим отцом или нет?

— Я не могу...

— Это не то, о чем я спрашивал.

Она снова бросает взгляд на офис Альберто, и пульс у меня на виске учащается. Черт, я ненавижу, какую власть он имеет над ней.

— Мне сегодня нельзя.

Не говоря больше ни слова, я разворачиваюсь и врываюсь в кабинет Альберто без стука.

Выражение его лица искажается яростью, пока он не поднимает взгляд от своих папок и не понимает, что это я. Затем он ерзает в своем кожаном кресле и наклоняет голову набок.

— А, привет, малыш. Ты пришел рано. Вечеринка состоится только сегодня вечером, и мы устраиваем ее в Visconti Grand, — его морщинистые губы складываются в натянутую улыбку. — Тебе не нужно было проделывать весь этот путь сюда, тебе просто нужно было спуститься на лифте в банкетный зал.

Я не участвую в его легкомысленной светской беседе. Вместо этого я захлопываю дверь пяткой и подхожу к его столу. От меня не ускользнуло, что он отшатнулся.

— Аврора нужна мне сегодня.

— Это вечеринка по случаю нашей помолвки...

— Я думал о твоем предложении насчет Заповедника Дьявола. Возможно, ты прав. Там так много пустующего пространства, может, нам стоит что-то с этим сделать?

Его глаза загораются, затем на лице появляется дерьмовая ухмылка.

— Наконец-то. Черт, сколько раз мы говорили об этом только на этой неделе?

Чертову тонну. Каждый раз, когда Альберто заводит меня за запертую дверь, он спрашивает об этом чертовом заповеднике.

— Много, — кисло отвечаю я. — Я бы хотел осмотреть его, прежде чем мы продолжим обсуждение. Аврора знает лес как свои пять пальцев, поэтому я бы хотел взять ее туда с собой.

— Отличная идея. Но, э-э... — его взгляд устремляется к двери, и он понижает голос на несколько децибел. — Ты должен знать, что она думает, что Заповедник Дьявола — это моя территория, — подняв руки в притворной капитуляции, он добавляет: — Знаю, знаю. Я нахальный малый. Но иногда ты должен делать то, что нужно для достижения своей цели, разве я не прав? Итак, э-э-э... Если бы ты мог просто не упоминать, что это твое, я был бы тебе очень признателен.

Белый жар обжигает слизистую оболочку моего желудка. Я провожу языком по зубам и коротко киваю, прежде чем развернуться.

— Анджело? — я замираю. — Ты и я, мы бы вместе творили удивительные вещи на этом побережье, малыш.

Заткнись, говнюк. Я распахиваю дверь и обнаруживаю Аврору прямо по другую ее сторону. Она выкрикивает один из своих дурацких птичьих каламбуров и отпрыгивает назад.

— Ну? — шепчет она, ее глаза очаровательно расширяются.

— Одевайся. Встретимся в машине.

Менее чем через десять минут она садится на пассажирское сиденье моего Астон Мартина в серых леггинсах и толстовке безразмерного размера. Блять. Не думаю, что я встречал девушку, которая выглядела бы в спортивных костюмах так же хорошо, как в коже. Ее волосы ниспадают свободными локонами на плечи, и она, должно быть, только что вымыла их, потому что запах ее вишневого шампуня наполняет всю машину и заставляет мой чертов член болеть.

Я съезжаю с подъездной дорожки, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы удержать машину на дороге, что практически невозможно. Все, о чем я могу думать — форма ее сисек под этой толстовкой и маленькая полоска золотистых волос на ее киске.

Я дергаю себя за воротник и барабаню пальцами по рулю.

— С похмелья?

Аврора напрягается.

— Нет, — ее взгляд скользит по моей щеке, затем она понижает голос. — Я даже не была настолько пьяна.

— Точно.

Она кашляет. Нервничает. Затем она достает из сумочки пачку Mike & Ikes и запихивает в рот целую пригоршню, прежде чем предложить мне упаковку. Я презрительно ухмыляюсь ей и качаю головой.

— Поступай как знаешь, — бормочет она. — Итак, эм. Где ты был в среду?

— А что? Ты скучала по мне?

— Да, — ее ответ приходит быстро и отрывисто. За этим следует самый очаровательный смешок.

Останавливаясь перед воротами, я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза.

— Не испытывай меня сегодня, Аврора. Я провел девять лет, сопротивляясь искушению. Из-за тебя мне очень трудно дожить до десяти лет.

В тот момент, когда я осмеливаюсь поднять на нее глаза, я сразу же жалею, что сделал это. Она пристально смотрит на меня из-под своих густых ресниц, тяжело дыша через пухлые приоткрытые губы. Я усиливаю свой пристальный взгляд.

— Я серьезно.

Она вытряхивает ещё одну пригоршню конфет и смотрит на них сверху вниз.

— Прошлая ночь была плохой... по-настоящему плохой, — она прикусывает нижнюю губу передними зубами. — Мы не должны были делать... этого.

— Мы? Я ничего не делал.

Она хмурится, ее бледная кожа приобретает более темный оттенок красного.

— Ты наблюдал. В любом случае, это не должно повториться, — она сглатывает и поворачивается на своем сиденье, чтобы посмотреть на меня с неожиданной злобой. — И если ты расскажешь Альберто, клянусь, я подожгу твою машину.

Я сдерживаю смех.

— Что ты сделаешь?

— Ты слышал.

— Боже. Кто ты такая и что ты сделала с Авророй? Меньше двух недель назад ты была бы на грани слез, умоляя меня не рассказывать твои секреты.

— Ну, я знаю, ты сохранишь это в секрете, потому что тебе будет так же плохо, как и мне, если ты этого не сделаешь.

— Ничего не случилось, Аврора. Я не прикасался к тебе, ты не прикасалась ко мне. Остынь, — я заставляю свое лицо оставаться невозмутимым, но внутри моя кровь кипит.

Она кивает, заметно расслабляясь, как будто это было именно то подтверждение, в котором она нуждалась.

— Ты прав. Мы не прикасались друг к другу. Все в порядке. Все будет хорошо. Кстати, я Рори.

— Хм?

— Меня зовут Рори. Я просто подумала, что тебе следует знать. Я имею в виду, теперь ты увидел меня голой и все такое.

Что?

Прикусив язык, я качаю головой и сосредотачиваюсь на прибрежном шоссе. Черт, это была плохая идея. Я знал, что не должен был заезжать за ней сегодня, но больная, извращенная часть меня хотела увидеть ее, просто чтобы я мог насладиться ее смущением. Я думал, она покраснеет и будет ерзать, не в силах встретиться со мной взглядом, зная, что она сделала для меня прошлой ночью. Я думал, она будет лезть на стены в ужасе от того, что у нее наконец-то за плечами настоящий грех.

Но эта девушка? Она вдруг стала «Рори». Она откусывает кусочек, и он раздражающе горячий.

Остаток пути мы проезжаем в молчании, и я останавливаюсь на обычном месте возле церкви.

— Час, — напоминаю я ей. Она кивает и выскакивает из машины, не оглядываясь, устремляется к лесу.

Когда некоторое время спустя она выходит из-за деревьев, выражение ее лица угрюмое. Ее шаги быстры, в то время как руки сжимают рукава толстовки.

Я все ещё сжимаю руль и смотрю, как она подходит к машине.

— Что не так? — спрашиваю я, как только она открывает дверь.

Она опускается на свое сиденье и безучастно смотрит в лобовое стекло.

— Ничего. Давай просто уедем.

Мои глаза сужаются.

— Аврора, посмотри на меня, — она качает головой.

— Осмелюсь предположить, что ты заставишь меня просить дважды, — рычу я.

Она напрягается, но по-прежнему не поднимает головы. Раздражение вспыхивает у меня внутри, я прослеживаю за ее взглядом и понимаю, что она смотрит на телефонную будку.

— Я была неправа. Это нехорошо, — ее тихий голос едва слышен, но он пронзает меня до глубины души. — У меня слишком многое поставлено на кон, чтобы заниматься с тобой глупостями.

— Забудь об этом...

— Я не могу, — перебивает она более твердым тоном. — Это не так работает. Я не могу не делать плохих вещей, но все всегда заканчивается хорошо, потому что я признаюсь и избавляюсь от чувства вины, — она сглатывает и убирает локон с лица. — А теперь я не могу, потому что ты владеешь тем, где я признавалась.

Я откидываюсь на спинку сиденья, потирая рукой подбородок.

— Я же сказал тебе, что не буду слушать, Аврора. У меня есть причины для беспокойства поважнее, чем твои глупые признания. Иди, позвони на линию. Мне все равно.

— Но ты не единственный человек, имеющий доступ к Анонимным грешникам, верно? У твоих братьев он тоже есть.

Тут она меня поймала. Без сомнения, она расскажет о том, что произошло прошлой ночью, и если Раф или Габ это услышат, они сложат два плюс два, и начнется целое дерьмовое шоу. Слова Рафа эхом отдаются в моей голове: Не заставляй меня идти на войну из-за какой-то девицы. А Габ? Что ж, похоже, в наши дни он считает себя экстрасенсом, и я не могу винить его за множество «Я же тебе говорил».

Сжимая переносицу, я стону.

— А ты не можешь просто вести гребаный дневник, как все остальные?

Она горько смеется.

— Мне даже не разрешают ставить пароль на телефоне. Почему ты думаешь, что я смогу спрятать дневник?

Ярость медленно разгорается где-то внизу моего живота.

Это не моя проблема. Это не моя проблема. Это не моя проблема.

Я не могу привязаться к этой девушке. Даже просто позволять этой мысли жить в моей голове бесплатно — нелепо.

— А если ты не сможешь признаться? Что произойдет?

На мгновение, я клянусь, ее внимание смещается влево. Через кладбище. Мимо церкви.

К утесу.

У меня кровь стынет в жилах. Блять. Она сама дерзость и болтливость, но неужели она действительно не может справиться со своей нечистой совестью? Черт возьми, я слышал пример ее грехов, и они являются словарным определением слова «мелочный». Если она не может справиться с этим, когда у нее есть возможность признаться, как она собирается справиться с грехом прошлой ночи, не имея такой возможности?

— Выходи.

Выключив зажигание, я обхожу машину и несусь по дорожке к церкви. Когда я не слышу, как закрывается ее дверь, я раздраженно оборачиваюсь.

— Тебе нужно особое приглашение?

К тому времени, как я врываюсь в церковь, она следует за мной по пятам, убегая в темноту за мной.

— Ого, — выдыхает она, замедляя шаг и останавливаясь посреди прохода.

— Знаешь, это место было закрыто с тех пор, как мне исполнилось двенадцать.

Эта мысль заставляет меня содрогнуться. Черт возьми, девять лет назад она даже не была подростком.

— Мне всегда было интересно, как оно выглядит внутри.

— Ты не так уж много упустила, — ворчу я в ответ. — Пойдем.

Она следует за мной по проходу, огибает алтарь и направляется к кабинке для исповеди в дальнем правом углу. Я стучу кулаком в дверь из красного дерева, затем прислоняюсь к ней спиной.

— Вот. Настоящая исповедальня, выскажись.

Но она не слушает, она слишком занята, поднимаясь по ступенькам к алтарю, проводя пальцами по узорам, вырезанным на кафедре.

— Ты здесь вырос?

Я делаю паузу.

— Да. Мой отец был дьяконом.

— Так я и слышала, — говорит она с кислой гримасой. — По-видимому, он имел немалую власть в городе, — она останавливается, затем поворачивает голову так быстро, что ее кудри волной падают на спину. — Подожди, — ее взгляд возвращается к кабинке для исповеди. — Итак, твой отец привык выслушивать исповеди, значит ты тоже умеешь. А потом вы просто модернизировал это все.

— Ух ты. Золотая звезда для детектива Авроры.

Ее взгляд сужается, но затем смягчается.

— Итак, Анонимные грешники — это дань уважения вашему покойному отцу?

— Нет, — выплевываю я с большим количеством яда, чем нужно. Я отталкиваюсь от исповедальни и присоединяюсь к ней на алтаре. — В детстве мои братья и я проводили воскресенья, подслушивая грехи, — я поворачиваюсь, указывая на стену за кабинкой. — За ней довольно большая щель. Мы все трое протискивались туда и подслушивали. То, что мы считали самым наихудшим грехом, мы... брали эту работу на себя.

Я изучаю ее лицо, ожидая реакции. Сначала она в замешательстве, а потом, когда до нее доходит, ее брови взлетают вверх.

— Ты имеешь в виду...

— Да.

Она со свистом выдыхает воздух и поднимает взгляд к куполообразному потолку.

— Я не думаю, что Бог одобрил бы это.

Я издаю смешок и качаю головой.

— Бог не одобрил бы многое из того, что я сделал. Как бы то ни было, после смерти наших родителей Рафу пришла в голову идея модернизировать нашу детскую игру. И вот так родились Анонимные грешники.

Ее тело напрягается, и она инстинктивно отступает от меня на шаг. Хорошо. Авроре лучше было бы держаться от меня подальше.

— Значит, ты все ещё подслушиваешь, и то, что ты считаешь наихудшим грехом, ты...

— Разбираюсь с этим. Раз в месяц.

Она отшатывается назад, как будто груз этого откровения слишком тяжел. Я едва могу скрыть ухмылку на своих губах. Видите ли, эта цыпочка не почувствовала бы ничего плохого, даже если бы ей дали пощечину. Но затем она берет себя в руки, и что-то оживленное мелькает на ее лице.

Она делает шаг вперед.

Я тоже.

— Тебе трудно быть хорошим.

Мой взгляд опускается на ее рот. От необходимости провести пальцем по нижней губе у меня чешутся руки.

— Невозможно.

Мы пристально смотрим друг на друга. Она сглатывает и проводит ладонью по щеке, как будто проверяет собственную температуру.

— Значит в среду... — хрипло спрашивает она, — ты... разобрался с этим человеком?

На мгновение я оставляю ее вопрос повисать в воздухе между нами. Затем я медленно киваю.

Она резко втягивает воздух.

— Каким образом?

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответа, Аврора.

— Я хочу знать.

Ее голос пропитан чем-то густым и восхитительным, и этого достаточно, чтобы мой член встал. Я изучаю ее более пристально и понимаю, что ее дыхание прерывистое, а зрачки в этих глазах цвета корицы расширяются.

Ей это нравится.

Блять.

Сделав глубокий вдох, я провожу руками по волосам и поднимаю взгляд к потолку, как будто надеюсь, что Бог спасет меня от этого искушения. Да, точно. Как будто я когда-либо давал ему повод помочь мне. Когда я снова обращаю свое внимание на Аврору, мой взгляд темнеет.

— Мы взорвали его.

Ее глаза на мгновение закрываются.

— Тебе это понравилось?

Я делаю ещё один шаг к ней, наклоняя голову так, что мои губы почти касаются ее золотистых кудрей.

— Да.

Ее дыхание скользит по моей рубашке.

— Я думала, ты стал правильным.

— Так и было.

Она осмеливается поднять на меня глаза, но в ее взгляде есть что-то напряженное.

— Но…

— Мне нужна разрядка, Аврора. Отмщение за грехи дает мне такое же облегчение, какое испытываешь ты, когда исповедуешься в них.

Она медленно кивает, ее взгляд опускается на мое кадык. Когда она говорит, это едва слышный шепот.

— Некоторые из моих грехов настолько ужасны, что я больше не чувствую облегчения, когда исповедуюсь в них.

Я сдерживаю улыбку. Черт, она очаровательна.

— Например, какие? Сказала учителю, что твоя собака съела твое домашнее задание, когда на самом деле ты его просто не сделала?

Со вспышкой гнева в глазах она увеличивает расстояние между нами. Прежде чем я успеваю остановить себя, моя рука тянется вперед, и я снова прижимаю ее к своей груди. Я ещё не закончил с тем, чтобы она была так близко. Она многозначительно смотрит на то, как я сжимаю ее руку.

— О, да, — говорю я, убирая руку. — Никаких прикосновений. Я забыл.

Смутившись, она обращает внимание на мои туфли.

— Знаешь, я не так невинна, как ты думаешь.

В моей груди застывает лед, и только один вопрос застревает у меня в горле: потому что ты трахнула половину академии Побережья Дьявола? Но я проглатываю его. Как бы сильно это меня ни бесило, ее сексуальная жизнь — не мое дело.

— Тогда расскажи мне, что ты сделала.

— Я не могу, — бормочет она. — Потому что я ещё этого не сделала.

Я смеюсь.

— Что? Тогда в чем ты хочешь признаться?

— Просто думаю об этом. Зная, что в конце концов я это сделаю. Это уже достаточно плохо.

Я открываю рот, чтобы отпустить ещё одно саркастическое замечание, но то, как ее руки сжаты в кулаки, останавливает меня. Что бы это ни было, это действительно преследует ее. Взяв ее рукой за подбородок, я приподнимаю ее голову, чтобы она посмотрела на меня.

— Ты глупая маленькая девочка, Аврора, — выдавливаю я.

Ее взгляд становится жестче. Я чувствую, как ее челюсть упирается в подушечку моего большого пальца.

— Это не то, что ты говорил прошлой ночью.

Сквозь мои зубы вырывается шипение.

— Похоже, ты не можешь выбросить из головы прошлую ночь.

Пригвоздив меня стальным взглядом, она не отвечает. Я поворачиваю голову в сторону кабинки для исповеди. Провожу подушечкой большого пальца по ее мягкой щеке.

— Это то, в чем ты так отчаянно хочешь признаться? Что мне было так приятно смотреть, как ты трахаешь себя пальцами прошлой ночью? — я усиливаю хватку, подавляя стон, когда ее дыхание касается моей руки, горячее и твердое. — Или что ты становишься мокрой при мысли о том, что это повторится?

Тишина заполняет пространство между нами, душит меня приторно-сладким напряжением.

— И то, и другое, — наконец шепчет она.

Темнота облизывает стенки моего желудка. Я вдыхаю, выдыхаю. Перевожу взгляд поверх головы Авроры, потому что, если я увижу муку в этих больших гребаных глазах, я пойму, что сойду с ума. Я больше не тот парень. Я не Порочный Висконти. Он заперт в коробке где-то на задворках моего мозга, но теперь я слышу, как он колотит по крышке, отчаянно пытаясь выбраться.

Предложение срывается с моих губ, покрытое хриплым вожделением, прежде чем я успеваю его остановить.

— Знаешь, есть альтернатива раскаянию.

Наши взгляды встречаются. Ее нежный и невинный, мой темный и испорченный.

— Какая? — хрипло спрашивает она.

Но по тому, как быстро поднимается и опускается ее грудь, я понимаю, что она уже знает.

— Искупление.

Глава двадцатая

искупление.

Одно слово, но оно звучит так чертовски громко, эхом отражаясь от потолков и заставляя мои уши гореть.

Сквозь полуприкрытые веки я смотрю на Анджело и сглатываю. Ни на секунду я не могу убедить себя в том, что у меня неверное представление. Ни когда я вижу бурю, бушующую в его глазах, ни когда линия его челюсти заостряется, когда он сжимает ее.

Он делает шаг вперед. Я делаю один назад. Это забавляет его, он поджимает губы и заставляет взгляд сиять черным и блестящим, как разлитая нефть.

Наконец-то я обретаю дар речи, хотя он и не такой храбрый, как я надеялась.

— Ты имеешь в виду…?

Он делает паузу и приподнимает бровь. Мои щеки пылают. Он ждет, когда я это скажу. Но я не могу. Эта идея настолько непристойна, что я физически не могу высказать ее вслух.

— Ты имеешь в виду то, о чем я думаю?

— Я не экстрасенс, Аврора. Как ты думаешь, что я имею в виду?

Я стискиваю зубы, раздраженная тем, как сильно ему это нравится. Что ж, я не доставлю ему такого удовольствия. Набрав полную грудь воздуха, я расправляю плечи и встречаюсь с ним взглядом.

— Отшлепать меня.

Его кадык дергается, но выражение лица остается нейтральным.

— Ещё одна золотая звезда для Рори.

Мои глаза закрываются при звуке моего настоящего имени. Это первый раз, когда он использует его, и я ненавижу, как от этого у меня под ложечкой становится тепло.

— Ну?

Мой взгляд возвращается к нему.

— Что ну? — я огрызаюсь в ответ. — Ты не можешь меня отшлепать. Господи, тебе даже не позволено прикасаться ко мне.

Но даже когда мои протесты срываются с губ, мое сердце начинает бешено колотиться, и новый пульс, которого я никогда раньше не чувствовала, пульсирует в моем клиторе. В каком-то болезненном, извращенном смысле эта идея возбуждает меня.

Он выглядит скучающим, как будто я слишком глупа, чтобы он мог со мной общаться.

— Я и не буду.

На долю секунды мое лицо искажается от замешательства, но затем, когда я понимаю, что он имеет в виду, моя кровь превращается в лед. Мой взгляд инстинктивно опускается к его поясу. Затем к выпуклости, натягивающей ткань под ней.

Святой ворон. Анджело Висконти хочет отшлепать меня своим ремнем, и у него встает при мысли об этом. У меня кружится голова, возможно, потому что я все время забываю дышать. Я поворачиваюсь, упираясь руками в алтарь, чтобы не упасть. Уставившись на глянцевую деревянную поверхность, я умоляю себя вернуть хоть какое-то самообладание.

Но я не могу думать. Сейчас я в бреду, опьяненная мыслью о том, что холодный ремень Анджело касается моей задницы. Почему, черт возьми, это меня так сильно заводит? Я уже чувствую, как влага собирается в ткани моих трусиков.

— Хорошо.

Я соглашаюсь прежде, чем мой мозг успевает это подтвердить. Как будто глубоко внутри моего существа есть инстинктивное побуждение, настолько отчаянное, что оно говорило от моего имени.

Жар касается моей спины, заставляя мои соски напрячься. Большие руки ложатся на алтарь по обе стороны от моих.

Дыхание Анджело касается раковины моего уха.

— Хорошо?

Я сглатываю и киваю.

Медленный, мрачный смешок раздается у меня за спиной, пробегая по спине и заставляя все мои волосы встать дыбом.

— Рори, — голос Анджело льётся словно сиропом. — Хорошо — недостаточно.

— Я не понимаю.

— Глупая девочка, — бормочет он, — неужели твоя мама никогда не учила тебя говорить пожалуйста?

У меня перехватывает дыхание. Мои глаза закрываются, и я хватаюсь за край стола.

— Ты действительно собираешься заставить меня попросить тебя отшлепать меня? — спрашиваю я с легким смешком. — Ты серьезно?

— Абсолютно, — рычит он.

Я должна оттолкнуть его от себя. Это неправильно во всех отношениях. Но я увязла слишком глубоко, я зашла слишком далеко в опасную зону. И это заставило меня почувствовать себя такой живой.

Пульс стучит у меня в висках, я смотрю на изображение Девы Марии над алтарем. Я недоверчиво качаю головой. Прости меня.

— Я хочу, чтобы ты отшлепал меня. Пожалуйста.

Позади меня Анджело глубоко дышит, и небольшой укол удовлетворения пронзает меня изнутри. Конечно, он не думал, что эта «глупая маленькая девочка» действительно пойдет на это. Он не думал, что я раскрою его блеф.

Но мое самодовольство мимолетно, оно испаряется в тот момент, когда я слышу звон пряжки его ремня. Пощелкивание, когда он вытаскивает кожаный ремень из петель брюк.

В его тоне слышится что-то грубое.

— Наклонись.

Пульс на моей шее учащается. Я медленно наклоняюсь над алтарем, прижимаясь щекой к холодному дереву.

Анджело прочищает горло. Затем его голос понижается на октаву.

— А теперь мне нужно, чтобы ты потянулась вниз и стянула свои леггинсы и трусики.

Все мои мышцы напрягаются, и я крепко зажмуриваю глаза. Вот же лебедь. Это происходит на самом деле. Но теперь пути назад нет, даже если бы я захотела. А я знаю, что в глубине души не хочу.

Никто ничего не узнает.

Дрожа, я засовываю большие пальцы за пояс и натягиваю ткань на изгиб своей задницы.

Склонившаяся и выставленная напоказ перед Анджело, я никогда не чувствовала себя такой уязвимой. Такой живой. От предвкушения мою кожу покалывает, и когда он, наконец, издает низкий, похотливый стон, я наслаждаюсь им, позволяя ему согревать мою кожу, как солнечные лучи.

— Черт, — выдыхает он, хватаясь сзади за мою толстовку. — Твоя киска — самое совершенное, что я когда-либо видел.

Передняя часть его бедер касается задней части моих, и ощущение холодной, мягкой ткани посылает волну удовольствия к моему клитору.

Он смягчает свой тон.

— Это будет больно. Если ты скажешь мне остановиться, я остановлюсь. Если ты этого не сделаешь, тогда... — я вздрагиваю, когда он проводит сложенным ремнем по моей спине. — Я остановлюсь, когда сочту нужным. Поняла?

Я киваю.

— Нет, — рычит он, наваливаясь на меня всем весом, наклоняясь так, что его дыхание снова обжигает мне ухо. — Используй слова.

— Да, — прохрипела я. — Я поняла.

У меня слюнки текут. Мое сердце бьется об алтарь. Ожидание мучительно и…

Ремень свистит в воздухе и быстро и неожиданно опускается на мою задницу. Боль взрывается на моей коже, рубец пульсирует и покалывает одновременно. Крик вырывается из моего горла и разливается по алтарю.

Позади меня Анджело замирает.

— Используй слова, Рори.

Стиснув зубы, я на несколько мгновений успокаиваю дыхание. Пульсация на моей ягодице превращается в тупую боль, и, к моему удивлению, меня захлестывает волна удовольствия.

— Ещё раз.

Стон вырывается глубоко из груди Анджело, и моя киска сжимается вокруг него. Не говоря больше ни слова, он пинает своей ногой по моей, заставляя меня раздвинуть ноги шире, а затем его ремень ударяет снова. На этот раз я дергаюсь вперед, постанывая от ощущения, как мои соски трутся о подкладку толстовки. Моя киска жаждет такого же трения, и я встаю на цыпочки, выгибая спину навстречу ремню.

— Кажется, тебе нравится, когда тебя наказывают, — говорит он.

Он снова пинает меня по ноге, и на этот раз я раздвигаю ноги так широко, что прохладный ветерок касается моих влажных губ. Позади меня скрипят половицы. Затем я чувствую легкое дыхание у своего клитора, прикосновение щетины к внутренней стороне бедра.

О, святая ворона. Анджело стоит на коленях позади меня, его рот всего в миллиметре от моей киски. Я инстинктивно выгибаю спину и опускаюсь на него. Но сильная рука сжимает верхнюю часть моего бедра задолго до того, как я успеваю почувствовать жар его губ на своем клиторе.

— Ну-ну, Рори, — хрипит он сдавленным от вожделения голосом. — Это будет считаться прикосновением. И было бы неправильно прикасаться к тебе, не так ли? Ты — занятая женщина, — его голос мрачнеет. — Протяни руку и раздвинь её для меня.

Тяжело дыша, я делаю, как мне говорят, протягиваю руку и раздвигаю. Мои колени подгибаются от вибрации его стона, доносящегося до моей киски.

— Тебе нравится искупать свои грехи, не так ли, детка?

Я прикусываю губу зубами. Господи, мне нравится, когда он называет меня деткой.

— Знаешь, как я могу это понять?

— Как? — хрипло спрашиваю я, хотя знаю, что он собирается сказать. Потому что я это чувствую. Оставляя влажный, горячий след по моей ноге.

Раздается шорох, а затем внезапно что-то мягкое и шелковистое накрывает мое лоно, скользя по моему клитору и по складкам моей киски. Сильным пальцем он обводит вход в мою дырочку, зажигая каждое нервное окончание в моем теле.

Анджело вытягивается во весь рост, затем бросает что-то передо мной на алтарь. Это его шелковый платок, и, к моему смущению, бледно-голубая ткань теперь в темно-синих пятнах от моих соков.

— Так намокла из-за мужчины, который не является твоим женихом? — он наклоняется, берет ткань и подносит ее к моему лицу. — Это заслуживает ещё одной порки.

Он снова хлещет меня без предупреждения, и чистая, горячая боль пронзает меня самым восхитительным образом. Что, черт возьми, происходит? Но теперь, когда я почувствовала, как коктейль из боли и удовольствия разливается по моим венам, словно капельница, я жажду большего.

Когда ветерок овевает мою плоть, когда он возвращает ремень на место, я снова напрягаюсь. Но потом он мягко ложится на изгиб моей задницы.

— Я думаю, ты получила достаточно наказаний для одного дня, Рори, — шепчет Анджело со злобой в голосе.

Уже?

— Нет, — умоляю я. Зажмурив глаза, я чувствую приближение оргазма, и я бы все отдала, сделала что угодно, чтобы довести это до конца. — Не останавливайся.

— Ещё один удар моим ремнем, и ты кончишь в церкви. Никакое количество исповедей не спасет твою душу от этого.

В щемящей тишине я слышу шорох его брюк. Лязг застегивающегося ремня. Затем его тяжелые шаги становятся тише по мере того, как он направляется к двери.

Он серьезно бросает меня вот так?

Его глубокий, повелительный голос эхом разносится по проходу. В этом есть что-то суровое.

— Делай то, что ты должна сделать, будь то покончить с собой или воспользоваться кабинкой для исповеди. Я буду ждать тебя в машине.

А затем с тяжелым стуком закрывающейся двери он уходит.

Глава двадцать первая

Бальный зал в Visconti Grand Hotel такой же безвкусный, как и сам Альберто. Позолоченные портреты умерших предков, о которых я никогда не слышал, смотрят на меня сверху вниз. Центральный купол представляет собой имитацию картины Микеланджело в Сикстинской капелле, и золото блестит на каждой видимой поверхности.

У меня от этого болит голова. Просто ещё одна гребаная причина, по которой меня здесь не должно быть.

Повернувшись спиной к морскому порту, я прислоняюсь к открытым дверям патио, сминая пачку сигарет в кармане смокинга. Ещё не слишком поздно уйти. Я уверен, Альберто этого не заметит, он будет слишком занят, демонстрируя свою горячую молодую невесту любому старому ублюдку, который согласится его выслушать.

Горечь обжигает мне горло, и, несмотря на соленый холод, пробегающий по моим плечам, я начинаю сгорать.

Легкий удар по моей руке заставляет меня стиснуть зубы. Я лениво перевожу взгляд влево, натыкаясь на дерьмовую ухмылку Бенни. В уголке рта у него зажата сигарета, как будто он просто собирается выйти на улицу покурить.

— Ты становишься здесь завсегдатаем, cugino. Где два других мушкетера?

— У Рафа дела в Вегасе, а Габ... — я замолкаю, проводя языком по зубам. Габ заявился в мой пентхаус два дня назад, требуя ключи от дома наших родителей. С тех пор он был там, срывая обои и светильники, слушая рок-музыку, от которой у меня кровь идет из ушей. — Занят, — заканчиваю я.

Он издает смешок и выходит во внутренний дворик, чтобы закурить сигарету. Он протягивает мне пачку, но я качаю головой.

— Габ всегда чертовски занят. Ну что ж. Я уверен, что они будут на следующей.

Нахмурившись, я отрываю взгляд от банкетного зала и пристально смотрю на него.

— Что ты сказал?

Он делает длинную затяжку, затем указывает сигаретой в сторону гостей, разбросанных по танцполу.

— Это не первая вечеринка по случаю помолвки Большого Ала и уж точно не последняя. Я уверен, что Раф и Габ застанут следующую.

Раздражение проникает под мою кожу. Он, конечно, прав. Рори — не первая молодая, горячая штучка, в которую Альберто вонзил свои когти, и когда он добьется от нее того, чего хочет, она будет отброшена в сторону, а ее место займет следующая.

Он сумасшедший. Я сумасшедший.

— Эй, куда ты идешь?

Но голос Бенни уже стал шепотом на ветру. Повернувшись спиной к банкетному залу, я спускаюсь по ступенькам на пляж внизу. Быстро, по две за раз, направляясь дальше в тень, где золотые огни зала не могут достать меня. Когда бетон под ногами превращается в песок, я останавливаюсь и прислоняюсь к дереву.

Облачко конденсата слетает с моих губ, когда я тяжело выдыхаю.

Черт, я ненавижу это место. Я ненавижу Клан Бухты, и я ненавижу ее.

Особенно я ненавижу ее. Меня бесит, что она именно такая, как мне нравится: девушка, которая не отступает, когда я поступаю с ней по-своему. Я ненавижу звук, который она издает, когда мой ремень касается ее задницы. Я ненавижу оттенок красного, который приобретает ее кожа, и то, как это чертово кольцо сверкает у нее на пальце, когда удовольствие заставляет ее руки сжиматься в кулаки.

Я ненавижу, что «смотри, но не прикасайся» — жесткое и неизменное правило. Так и должно быть, потому что я знаю, что в тот момент, когда я попробую эти губы, любые из них, я ни за что не смогу вернуться в Лондон.

Я знаю, что мне придется остаться и бороться за нее.

— Господи Иисусе, блять, — шиплю я в темноту, хрустя костяшками пальцев. Я нахожусь на побережье больше трех недель и не могу сказать, укрепляет ли пребывание здесь стену, которую я воздвиг между собой и остальными Висконти, или Аврора смягчает холодную черную массу за ней.

Когда я смотрю на темное море, что-то справа от берега привлекает мое внимание. Инстинктивно моя рука тянется к задней части пояса, но обнаруживает, что там ничего нет. Я закрываю глаза, бормочу себе под нос ругательство. Видишь? Побережье издевается надо мной, заставляя меня снова стать типичным мужчиной мафии, тянуться за оружием, которого я больше не ношу, при одном только виде чего-то слегка подозрительного.

Мне нужно вернуться к залам заседаний и электронным таблицам, и чем скорее, тем лучше.

Напрягая свой пристальный взгляд, я сосредотачиваюсь на силуэте. Это девушка, сидящая на большом камне, поджав под себя ноги. Мое сердце бьется с удвоенной силой, и я провожу пальцами по подбородку.

Рори.

Меня охватывает легкое раздражение. На своей собственной гребаной вечеринке по случаю помолвки ей удалось ускользнуть незамеченной. Все эти придурки там, наверху, больше заботятся о шампанском и икре на золотых блюдах, чем о ее безопасности. На самом деле, держу пари, Альберто заметит, что она ушла, только когда напьется и ему захочется пощупать что-нибудь тугое.

Засунув руки в карманы, я иду по песку и останавливаюсь рядом с ней. Она кладет в рот палочку Big Red. Когда я слежу за ее вниманием к морю, я слышу ее спокойное дыхание.

— У тебя все ещё болит задница после сегодняшнего утра? — в моем голосе слышится беззаботность, как будто шлепать Рори по заднице — то, чем я с удовольствием занимаюсь ежедневно. Как будто я не выдержал всего трех ударов ремня, прежде чем мне пришлось убираться оттуда к чертовой матери.

Как будто я не пошел домой и не дрочил в душе.

— Недостаточно.

Я ухмыляюсь ее попытке соответствовать моему безразличию. Это чертовски восхитительно, когда она пытается вести себя невозмутимо, потому что язык ее тела всегда выдает ее.

Итак, я считаю, что она блефует.

— Тогда, возможно, в следующий раз мне придется отшлепать тебя сильнее.

— Святая ворона, — шипит она. — Анджело, следующего раза не будет на.

У меня сводит челюсти, потому что я знаю, что она права. Конечно, она права — она невеста моего дяди, а я живу за океаном.

Наконец, я осмеливаюсь взглянуть на нее и тут же жалею об этом. Она раздражающе красива, именно такая, какой я и предполагал, она будет в ночь своей помолвки. Ткань ее красного платья ниспадает на камень, на котором она сидит, а ее длинные светлые волосы тугими спиралями ниспадают на плечи. Ее пристальный взгляд встречается с моим.

Моя грудь сжимается.

— Почему ты так на меня смотришь?

Тихо пыхтя, я качаю головой.

— Ты снова с кучерявыми волосами.

Даже в лунном свете я вижу, как краснеет ее кожа.

— Да, Альберто был не слишком доволен этим.

— Хорошо.

Под жаром ее растерянного взгляда я снимаю пиджак и набрасываю ей на плечи. Она замирает, широко раскрыв глаза, затем плотнее натягивает ее на себе, пряча легкую улыбку за тканью лацкана. Блять.

Не говоря ни слова, я опускаюсь рядом с ней и достаю из кармана пачку сигарет. Я вытаскиваю одну и засовываю ее между приоткрытых губ Рори. Когда костяшки моих пальцев касаются ее подбородка, я борюсь с инстинктивным желанием прижать ее к себе. Пламя моей зажигалки отбрасывает мягкую тень на ее лицо, и когда я зажигаю кончик, она делает медленный чувственный вдох, который направляется прямо к моему члену.

— Расскажи мне какой-нибудь грех, Аврора.

Как только это слетает с моих губ, я жалею, что спросил. Каждый раз, когда я вытягивал из нее какой-нибудь грех, я надеялся, что это будет связано с ее распутством. Но если она расскажет мне об этом сегодня вечером, я могу пробить кулаком дерево. Нет, сегодня вечером у меня странное желание получить от нее что-то более глубокое. Я хочу знать, что происходит у нее в голове.

Она смотрит на меня сквозь облако дыма, грусть клубится в ее глазах. Между нами повисает долгое молчание, прежде чем она передает мне сигарету и откидывается назад, опираясь на ладони, уставившись в беззвездное небо.

— Моя мама умерла два года назад. Из-за рака. Это началось с небольшого пятнышка на ее легком, но распространилось на печень и мозг. Она боролась изо всех сил, но в конце концов врачи больше ничего не могли сделать, кроме как обеспечить ей комфорт. Итак, они отправили ее домой, — она сглатывает. — В гостиной установили полноценную больничную койку, и медсестры приходили дважды в день ухаживать за ней. Когда медсестер не было рядом, у нее был этот зуммер, на который она могла нажать, так что мы с отцом всегда знали, если ей что-то нужно. Так вот, однажды ночью он сработал. Я вскочила с кровати и побежала в гостиную, чтобы проверить, как она. С ней все было в порядке, на самом деле, она выглядела самой живой из всех, кого я видела за последние недели, — добавляет она с мягким смехом. — Она нажала на звонок только потому, что хотела поговорить со мной. Она хотела, чтобы я ей кое-что пообещала.

Моя спина напрягается, когда она придвигается ближе ко мне. Кладет голову мне на плечо. Я ненадолго закрываю глаза и сглатываю комок в горле. Я должен сказать ей, что это считается касанием, но я этого не делаю. Вместо этого я выпаливаю: — Пообещала ей что?

Ее макушка касается линии моего подбородка, и когда она говорит, я чувствую ее мягкое, горячее дыхание на своем горле.

— Что я никогда не выйду замуж ни под каким предлогом, кроме любви, — она прислоняется ко мне. Желание обхватить ее руками и прижать к своей груди всепоглощающее, поэтому я отвлекаюсь, глубоко затягиваясь сигаретой.

— В ту же ночь она умерла во сне.

Я опускаю голову на ее макушку, поворачиваясь, чтобы вдохнуть аромат ее вишневого шампуня.

— Мне жаль, — бормочу я, касаясь губами ее золотистых прядей.

— Я всегда думала, что сдержу это обещание. Никто никогда не думает, что выйдет замуж по чему-то, кроме любви, верно? Но, чувство вины появилось после того, как я подписала чертов контракт с Альберто. И неважно, сколько раз я звонила на вашу горячую линию, я так и не смогла избавиться от ужасного чувства, что подвела ее, — она втягивает воздух, затем прерывисто выдыхает. — Вот почему мы не можем продолжать в том же духе, Анджело. Рано или поздно он узнает, и когда это произойдет, он убьет меня и все равно сделает с Заповедником все, что захочет. Нарушение моего обещания, данного маме, не может быть напрасным.

Он все равно убьет тебя.

Некоторое время мы сидим в тишине, передавая сигарету из рук в руки. Начинается прилив, волны теперь мягко разбиваются о скалу, на которой мы сидим. Над нами духовой оркестр врывается в акустическую версию песни Стиви Уандера «Isn’t She Lovely». Радостные возгласы и смех разносятся по ступеням и сквозь деревья, и к тому времени, когда они достигают тишины берега, они звучат зловеще.

Когда вода покрывает песок вокруг нас, я засовываю сигарету в рот и наклоняюсь, рисуя линию на мокром песке.

— Вот.

Рори опускает на нее взгляд.

— Что это?

— Линия на песке.

Ее рот подергивается.

— Верно, и мы не можем пересечь ее.

Волны накатывают обратно, лениво омывая линию и размывая ее.

— Я знаю, каково это — подводить свою маму.

Заявление легко слетает с моих губ, прежде чем я успеваю его остановить. Рори выпрямляется, пронзая меня любопытным взглядом.

— Правда? — шепчет она.

Чувствуя тяжесть, нарастающую под моей грудной клеткой, я откидываюсь назад, опираясь на локти. Не остается незамеченным, как взгляд Рори скользит по моему торсу.

— Девять лет назад моя мама умерла от сердечного приступа, — мой взгляд переходит на нее, и когда я понимаю, что она не шокирована, я горько улыбаюсь. — Я уверен, ты уже знала это, потому что если есть что-то, в чем клан Бухты хорош, так это в сплетнях. Но чего они не знают, так это того, что сердечный приступ не был естественным.

Теперь она выглядит шокированной.

— Мне было двадцать семь, я только что прилетел в Дьявольскую Яму на каникулы. В тот год я действительно не хотел возвращаться домой, потому что знал, что мой отец и дяди планировали усадить меня и серьезно поговорить о том, чтобы я занял пост Капо. Я всегда знал, что рано или поздно мне придется это сделать, но бизнес в Лондоне процветал, и я не был готов отказаться от всего этого. В тот день, когда я приземлился, я решил сводить маму на ярмарку. Помнишь ту, что раньше стояла вон там, на северном мысу? — я киваю подбородком в сторону правой береговой линии.

— Та, которая сгорела дотла?

Та, которую я сжег дотла.

— Каждый раз, когда я возвращался домой, я приводил ее туда. Это была традиция, — я издаю кислый смешок, провожу рукой по лицу. — Она чертовски любила эту ярмарку. Не из-за аттракционов и игр, а из-за всех этих цыган в их повозках, обещающих предсказать ее будущее за пять долларов. Она впитывала все это дерьмо — все, что имело отношение к судьбе или везению. На самом деле, она прожила этим всю свою жизнь.

Холодный порыв ветра с Тихого океана проносится мимо нас, и я слышу, как у Рори стучат зубы. Инстинктивно я поворачиваюсь к ней лицом и плотнее закутываю ее в свой пиджак.

— В конце концов, мама посетила всех ясновидящих, которых хотела увидеть, и мы решили вернуться домой. Но уже темнело, и на ярмарке все только начинало оживать. Мы направлялись к выходу, двигаясь против потока толпы, когда все хлынули внутрь, поэтому не было ничего безумного в том, что парень пролил кофе на ее блузку, — я стискиваю зубы при этом воспоминании. Оно все ещё горит, спустя столько лет. — Конечно, моим первым побуждением было ударить этого парня прямо в челюсть. Это было несложно. Но мама умоляла меня не делать этого, — мои костяшки пальцев царапают камень, когда я сжимаю руки в кулаки. — Она всегда ненавидела насилие, вот почему она всегда была такой гребаной святой для всех. Она верила, что то, что она хорошая, компенсирует то, что остальные члены семьи плохие. Она пошла в уборную, и я немного попугал этого парня, но в итоге отпустил его, — я поворачиваюсь лицом к Рори, мои ноздри раздуваются. — Я, блять, отпустил его, — рычу я.

Ее маленькая ручка сжимает мой кулак. Теплая и мягкая.

— А что случилось с твоей мамой? — шепчет она.

— Я ждал возле женского туалета, пока моя мама приведет себя в порядок. Прошло пять минут. Потом десять. В конце концов, я начал чувствовать беспокойство. Что-то было не так, я просто знал это. Поэтому я вошел, выломал дверь кабинки и... — я поднимаю взгляд на небо и качаю головой. — Она просто лежала там, привалившись к унитазу. Мертвая.

Вздох Рори звенит у меня в ушах.

— Кофе...

— Это был раствор яда, который в течение нескольких минут вызвал у нее сердечный приступ.

— О, мой гусь. Анджело. Мне так жаль, — вздыхает она. — А потом твой отец...

— Через три дня у него было кровоизлияние в мозг, — я сажусь прямо, выпрямляя спину. Я не хочу сейчас говорить о своем гребаном отце. — В любом случае, я не смог найти того мудака с ярмарки ни бесплатно, ни за деньги. Должно быть, это был местный житель, потому что я помню, что у них на шее была татуировка футбольной команды «Красных Дьяволов». Но никто на Побережье не захотел говорить. Особенно Висконти.

— Так вот почему ты ушел?

— Я ушел, потому что мамы не стало. Кто-то ещё в семье должен был быть хорошим, чтобы компенсировать плохое. Это то, чего она бы хотела. Не пойми меня неправильно. Я далеко не святой. Но я пытаюсь держать себя в рамках, хотя в большинстве случаев это практически невозможно.

— Но Анонимные Грешники...

— Да, я знаю, — я бросаю на нее взгляд и облизываю губы. — У всех нас есть свои пороки, Рори. Нажимать на курок или избивать какого-нибудь мудака до полусмерти раз в месяц — мое. Черт, это единственное, что удерживает меня в здравом уме. И я оправдываю это, потому что все, кого мы убиваем, заслуживают того, что с ними происходит. Мне удалось убедить себя, что мама одобрила бы это — ее сыновья делают что-то хорошее, чтобы компенсировать плохое.

Между нами воцаряется тишина. Я практически слышу, как вопросы вертятся в голове Рори, и все они умоляют, чтобы их задали. Но когда мы встречаемся взглядами, с ее губ срывается только одно.

— Так почему же ты вернулся, Анджело?

Я не могу удержаться от смеха. Сколько, блять, раз мне задавали этот вопрос с тех пор, как я приземлился на побережье. И все же Рори — единственный человек, который добьется правды.

— Последние девять лет чувство вины не дает мне покоя. Мне нужно найти человека, который убил мою маму, а затем мне нужно убить его.

Шок пересекает ее идеальные черты, но он проходит так же быстро, как и появился.

Она кивает и утыкается подбородком в воротник моего пиджака.

— Когда ты сказал Альберто, что будешь водить меня в Дьявольскую Яму два раза в неделю в обмен на мою помощь, ты не шутил.

Мои губы подергиваются.

— Похоже, ты разочарована.

Ее смешок звучит приглушенно.

— Да.

У меня снова это гребаное чувство в груди. Тяжелое, которое давит на мою грудную клетку, угрожая сломать то, что находится под ней. Это подтверждает то, что в глубине души я уже знаю: я слишком долго находился на Побережье, а теперь увяз слишком глубоко.

Когда я встаю, Рори выжидающе смотрит на меня.

— Помоги мне найти его, и я улечу следующим рейсом с Побережья. Тебе больше никогда не придется беспокоиться о том, что я сорву твою сделку с Альберто. Я не переступлю черту на песке, — хрипло произношу я.

Каждое слово выходит натянутым, но я заставляю себя сохранять нейтральное выражение лица. Но я не могу удержаться и провожу рукой по ее подбородку, приподнимая его, чтобы она посмотрела на меня.

— Пообещай мне кое-что, Рори.

Я чувствую, как под моим большим пальцем бьется ее пульс.

— Что? — шепчет она.

— Что мы найдем его до твоей свадьбы.

Она делает паузу.

— Почему?

— Потому что видеть тебя в помолвочном платье и так тяжело. Но увидеть тебя в подвенечном платье? — рычание вибрирует глубоко внутри меня. Я усиливаю хватку. — Это будет гребаной пыткой.

Несколько минут спустя я стою у подножия каменных ступеней, засунув руки в карманы, и смотрю, как Рори возвращается на вечеринку по случаю своей помолвки, унося с собой горькую часть меня.

Что-то шевелится за кустом, привлекая мое внимание.

— Кто там? — рычу я, снова доставая свой гребаный воображаемый пистолет.

Тор выходит из-за кустов, застегивая молнию на брюках. Он видит меня и останавливается, его взгляд сужается. Его взгляд устремляется вверх по лестнице как раз вовремя, чтобы заметить кусочек золотых волос Рори, исчезающих я в отеле.

Позади него из тени появляется блондинка, одергивает платье и хихикает. Она опирается на руку Тора, но он отмахивается от нее, не сводя с меня глаз.

— Иди наверх.

Она смотрит на него, потом на меня и обратно, и, не говоря ни слова, шатаясь, поднимается по лестнице, не сказав больше ни слова.

Тишина окутывает нас. Я стискиваю челюсти.

— Аврора хорошая малышка, — ледяным тоном говорит он. — А мой отец — мудак. Но не заставляй меня выбирать.

Мои зубы задевают нижнюю губу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что я уважаю тебя, Анджело. Ты был мне большим братом, чем когда-либо были мои собственные братья. И, черт возьми, Раф — мой лучший друг. Но дело в том, что Большой Ал — мой отец, — его кулаки сжимаются по бокам, глаза темнеют. — Не приставай к его девушке. Не заставляй меня выбирать.

Мы пристально смотрим друг на друга, кажется, несколько минут, прежде чем он поднимается по лестнице и возвращается на вечеринку.

Я должен был сказать ему, что до этого не дойдет. Ему не придется выбирать, потому что мы провели черту на песке.

Но в этом-то и фишка линий на песке. В конце концов они смываются, и вы не можете вспомнить, где вы их нарисовали. Но когда нет границ, нет линий, отгораживающих вас от мира, случаются плохие вещи. Случаются войны, случаются убийства. И я не могу, не хочу оставаться на Побережье, чтобы предотвратить их.

Поэтому, вместо того, чтобы нарисовать эту линию на песке, мне придется высечь ее в бетоне.

Глава двадцать вторая

— Меня зовут Рори Картер, и я совершаю плохие поступки.

Едва слова слетают с моих губ, как ветер подхватывает их и уносит над неспокойным морем. Я произношу их не более чем шепотом, остро ощущая толпу всего в нескольких футах позади меня.

День всех святых. Первое воскресенье ноября, посвященное чествованию ушедших из жизни близких. Я уже произнесла небольшую молитву за свою маму, и теперь я нахожусь среди моря Висконти, которые приехали издалека, чтобы собраться у общей могилы родителей Анджело.

Собирается дождь. Облака низкие, цвета древесного угля, и в воздухе ощущается знакомая смесь влажности и статического электричества. Как только я поднимаю взгляд на ворону, пролетающую над головой, жирная мокрая капля падает мне на щеку.

За этим следует тяжелая рука, сжимающая мое плечо, и от того, как я вздрагиваю в ответ, у меня снова болят ребра. Этим утром Грета дала мне пригоршню обезболивающих вместе с «Я же тебе говорила», но они мало помогли заглушить боль. Она была права. Она говорила мне не делать кудрявые волосы на вечеринку по случаю помолвки, но я не послушалась. И, очевидно, этот маленький акт неповиновения стал причиной того, что Альберто столкнул меня с лестницы, как только мы вернулись в особняк.

Теперь он стоит рядом со мной, его пальцы впиваются в мою ключицу.

— Иди сюда, — рычит он мне на ухо. Гнев в его тоне — остатки вчерашнего вечера. От этого у меня по спине пробегает дрожь отвращения, и когда начинают падать новые ледяные капли, я закрываю глаза.

Меня зовут Рори Картер, и я могу совершить очень, очень плохой поступок.

Но, как всегда, я прикусываю язык и надеваю идеальную улыбку. Альберто накрывает зонтиком мою голову, обнимает толстой рукой за талию и ведет меня обратно к толпе скорбящих, останавливаясь перед могилой. Она прекрасна: высечена из мрамора и усыпана десятками свежих красных роз.

За ней священник разглаживает свои одеяния и неловко оглядывается в сторону, где женщина, которую я никогда не встречала, уже плачет. Рыдает под своей кружевной вуалью, сморкаясь в шелковый носовой платок.

— Господи, — бормочет Альберто себе под нос. — Только не снова, — затем его рука соскальзывает с моей талии, и он вкладывает зонтик мне в кулак. — Я постараюсь заткнуть ей рот, — ворчит он, выныривая под дождь и превращаясь в джентльмена. Он притягивает ее к себе и гладит по спине.

Всегда должен быть в центре внимания.

Тепло целует костяшки моих пальцев, когда кто-то берет ручку зонта из моих пальцев в свои. Мой взгляд падает на руку, которая теперь держит зонтик над нами обоими, и мое сердце сразу же замирает.

Так всегда бывает в присутствии Анджело.

— Она проделала тот же трюк на похоронах.

Не поднимая глаз, я прижимаю кулаки к груди.

— Кто она такая?

— Понятия не имею. Вероятно, троюродная мачеха двоюродного брата моей тети.

Несмотря на боль в груди и бабочек в животе, я сдерживаю смех.

Его пристальный взгляд обжигает мою щеку.

— Сегодня дождливый ноябрьский день. Почему на тебе темные очки?

С колотящимся сердцем я натягиваю их под нос и продолжаю смотреть вниз, на грязную траву под моими шпильками. Прежде чем столкнуть меня с лестницы, Альберто попытался ударить меня по лицу, но, будучи настолько пьян, промахнулся, и только граненая поверхность его кольца оцарапала мне щеку.

Это небольшая отметина, но именно о ней спрашивают люди, даже если на них нанесен слой тонального крема толщиной в дюйм.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на Анджело, потому что это всегда опасная игра. У него есть магнетическое притяжение, которому я не могу сопротивляться так долго. Я смотрю на него поверх очков и позволяю себе впиться в него взглядом. Святой гусь, его решительный профиль никогда не перестанет бить меня под дых. Он стоит во весь рост под черной тканью зонта, на нем накрахмаленный черный пиджак, похожий на тот, что он накинул мне на плечи прошлой ночью, и мягкая водолазка того же цвета, выглядывающая из-под него. Его челюсть напряжена, скула отбрасывает тень, и он смотрит прямо перед собой.

Хотя я не могу сказать, на что он уставился.

— Ты тоже в темных очках, — огрызаюсь я в ответ, поднимая подбородок к его зеркальным авиаторам. — Какое у тебя оправдание?

— Как ещё я могу смотреть на твою задницу, не попавшись при этом?

Его реплика последовала быстро и неожиданно, и после соглашения, которое мы заключили прошлой ночью, это ошеломило меня. Инстинктивно я поднимаю глаза и осматриваю толпу из-под шипов зонта, убеждаясь, что никто этого не услышал.

Но справа от меня стоит пожилая дама под собственным зонтиком, а рядом с Анджело, Виттория и Леонардо скучающе стучат по своим телефонам.

— Господи, Анджело, — бормочу я, сжимая губы зубами, чтобы не улыбаться. — Что случилось с линией на песке?

— Спроси меня о грехе.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Что?

— Грех, Аврора. Я знаю, тебе знаком этот термин.

В моем желудке бурлит холодный коктейль из смятения и раздражения. Его тон жесткий, а то, как он называет меня по официальному имени, ещё жестче. Я стискиваю зубы, уставившись на шевелящийся рот священника, несмотря на то, что не могу расслышать ни слова, которое с него слетает.

— Ладно, расскажи мне какой-нибудь грех, Анджело.

— Я убил своего отца.

Моя кровь превращается в лед. Я моргаю. Качаю головой. Но ничто не избавляет меня от шока.

— Я думала, он умер от кровоизлияния в мозг?

— Так и есть. Я выстрелил ему в голову, а потом у него пошла кровь из мозга.

— Но почему? — шепчу я, эмоции сдавливают мне горло.

— Он был тем, кто заказал убийство моей мамы. Через несколько дней я узнала, что у него была шлюха из Дьявольской Ямы на стороне, и он хотел, чтобы наша мама была вне игры.

Я украдкой бросаю на него взгляд, и от того, как он беззаботен, у меня по спине пробегают мурашки. Он наклоняет ко мне голову, выражение его лица невозможно разглядеть из-за очков.

— Я также убил ее. Впрочем, это не самый страшный мой грех.

— Не самый страшный? — с трудом произношу я.

— Нет. Не говори об этом моим братьям. Они ничего не знают.

Воздух покидает мои легкие облачком конденсата. Дождь принес с собой резкое похолодание, и ледяной холод пробирается за вырез моего платья, дразня меня. Как будто говоря, что, несмотря на то, что скалу обволакивает ветер и дождь, там безопаснее, чем под зонтиком с Анджело.

Мой взгляд впивается в грязь под ногами.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Анджело плотнее натягивает зонтик вокруг нас, заманивая меня в ловушку своего мира тьмы и обмана. Он наклоняется ближе, его горячее дыхание касается моей щеки.

— Потому что ты должна знать, в какую семью вступаешь. Висконти не выполняют своих обещаний, и клан Бухты в частности, — он издает горький смешок. — После того, как они пожмут тебе руку, ты должна убедиться, что твои часы все ещё у тебя на запястье.

Мой пульс учащается, хотя так не должно быть. И когда его мягкие губы касаются моей холодной щеки, все, что, как я думала, я знала о добре и зле, испаряется из моего мозга.

— Ты одноразовая для Альберто, — рычит он, его тон ещё мрачнее, чем раньше. — Он все равно трахнет тебя, а потом будет делать, что захочет. Они мужчины мафии, Аврора. Мошенники и лжецы.

— А ты? Ты тоже мошенник и лжец? — я поворачиваюсь к нему лицом так быстро, что моя нижняя губа касается его, посылая электрический разряд в низ моего живота. Я и забыла, что он был так близко. Я отпрянула назад, как будто меня шокировали.

Анджело замирает. Я смотрю на свою искаженную версию в отражении его солнцезащитных очков, жалея, что не могу увидеть его глаза.

Он сглатывает.

— Яблоко от яблони недалеко падает, Аврора. Я изменял каждой девушке, которая у меня когда-либо была, лгал всем, кого я когда-либо знал, — затем он выпрямляется во весь рост и поворачивается обратно к священнику. Гнев накатывает на него волнами. — Ты была права, когда захотела провести черту на песке. Потому что я ничем не лучше их.

Меня подташнивает. Как будто меня ударили по затылку и начинается сотрясение мозга. Мои глаза пульсируют, и даже когда я закрываю их, это никак не облегчает боль.

Мой желудок опускается, как якорь, увлекая за собой мое сердце. Но это хорошо. Это здорово, правда? Если Анджело такой же, как все остальные, то его легче ненавидеть. Но я не могу игнорировать беспокойство, пробирающееся у меня под кожей, пустоту в груди.

Потому что я знаю старую пословицу: из глубочайшего желания рождается самая смертоносная ненависть.

Если Анджело останется на Побережье ещё на время, он станет самым ненавистным мне человеком из всех.

Глава двадцать третья

Среда. Я должен перестать с таким гребаным нетерпением ждать среды.

За сорок минут пути между Бухтой Дьявола и Дьявольской Ямой мы с Рори сказали друг другу меньше пяти слов. Все они были вежливыми и профессиональными. Я сказал «нет», когда она молча предложила мне Big Red, и она пробормотала «хорошо», когда я сказал ей вернуться через час.

Теперь, когда я смотрю, как она перебегает дорогу и исчезает в темноте между деревьями, моя машина гудит от невысказанных слов. Те, которые не так вежливы и профессиональны.

Господи. У меня в бардачке тает Kit-Kat со вкусом васаби. Он остался от моей поездки в Токио несколько недель назад, и когда я обнаружил его засунутым в карман моей сумки, моей первой мыслью была она. Я улыбнулся про себя, чертовски улыбнулся, представив очаровательное выражение ее лица, когда она откусила кусочек и отпрянула от жара. Но это было до вечеринки по случаю помолвки, до того, как мы подвели черту под всем, что бы это ни было.

Первую линию провела она. Но это было неглубоко, и, судя по румянцу на ее коже и по тому, как ее глаза все ещё находили мой рот каждый раз, когда я говорил, я знал, что она рассыплется, как печенье, если я переступлю через нее.

Вторую линию я провел после разговора с Тором. Я позаботился о том, чтобы подкрепить это предупреждающими знаками и оградой из колючей проволоки на службе Всех святых, рассказав ей свой самый страшный секрет, плюс несколько лживых слов о том, что я обманщик, просто чтобы скрепить сделку. Теперь у нее не возникнет соблазна перейти черту, потому что я ясно дал понять, что на моей стороне не зеленее. Здесь холодно, темно и бесплодно.

Там ей будет лучше.

Блять. Мне нужно убраться с этого Побережья и вернуться к своей реальной жизни, подальше от Рори и темного искушения, которое она таит в себе. Пока я жду, пока она закончит разговор с отцом, я укрепляю свою решимость, отвечая на деловые электронные письма и просматривая заметки о встречах: все, что поможет мне снова наладить связь с моей жизнью в Лондоне.

Кажется, что это гораздо дальше, чем просто по другую сторону Атлантики.

Когда Аврора наконец выходит из леса, я выхожу из машины и прислоняюсь к капоту. Она устало смотрит на меня, приближаясь, а потом замедляя шаг и останавливаясь всего в нескольких футах от меня.

Ее взгляд сужается.

— Мне не нравится, когда ты так на меня смотришь.

Я сдерживаю свой ответ, сохраняя безразличное выражение лица.

— Мне нужно, чтобы ты составила мне список всех дегенератов, которых ты знаешь в Дьявольской Яме.

Она приподнимает бровь.

— Людей, которые, по моему мнению, могли убить твою маму?

Я киваю.

— Хорошо.

Когда она обходит машину, я отталкиваюсь от капота и преграждаю ей путь. Она замирает, ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

— Ты имеешь в виду сейчас?

Ещё один кивок.

— Прямо сейчас. Чем быстрее ты поможешь мне найти его, тем быстрее я смогу убраться с Побережья.

Разочарование мелькает в ее глазах, но я притворяюсь, что не заметил этого. Как будто это не ударяет меня в чертово нутро. Это быстро проходит, сменяясь застывшим выражением лица и стальной осанкой. Она роется в сумочке и протягивает мне пригоршню конфетных оберток. Внутри меня поднимается веселье. Затем она достает брошюру, загнутую по краям.

— Вообще-то, у меня есть карта Дьявольской Ямы, — она обходит меня стороной и разворачивает ее, разглаживая на капоте моей машины.

— На кой хрен тебе нужна карта? Ты забыла, где прожила всю свою жизнь?

— Нет, — фыркает она, роясь в своей сумке в поисках ручки. — Ты будешь удивлен, сколько раз я натыкалась на заблудившихся туристов в лесу. Время от времени они забредают слишком далеко от своего пятизвездочного отеля в Бухте Дьявола в поисках расслабляющей прогулки на природе. Кажется, они никогда не понимают, что это не тот тип парка. Мне нравится, когда у меня есть ориентир, чтобы помочь им.

Я стою у нее за плечом, моя грудь касается ее спины.

— Звучит так, как поступила бы хорошая девочка.

Ее спина напрягается, птичье ругательство вылетает шепотом. Затем она склоняется над картой и начинает что-то черкать на разных участках дрожащим почерком.

Когда она встает, я оказываюсь прямо за ее спиной. Ближе, чем она ожидала. Достаточно близко, чтобы услышать вздох, сорвавшийся с ее губ, когда ее задница задевает мой пах. Достаточно близко к ней, чтобы мой член дернулся.

— Эм, — выдыхает она, проводя пальцами по карте. — Я поставила крестик рядом с адресами всех, кого я знаю в Яме, которые соответствуют описанию человека, убившего твою маму. На самом деле никто из них не преступник, но и образцовыми гражданами их назвать нельзя.

Я почти не слушаю. Я слишком занят, играя роль арбитра в споре между моим мозгом и моим членом. Мой мозг побеждает, и я делаю шаг назад.

— Спасибо, — бурчу я, сворачивая карту и засовывая ее в карман пиджака.

Я направляюсь к водительскому сиденью, но что-то тянет меня за лацкан пиджака и останавливает. Нахмурившись, я опускаю взгляд и вижу, как маленький кулачок Рори сжимает мой пиджак. Мой взгляд возвращается к ее лицу.

— Ты что-то хочешь сказать? — ледяным тоном спрашиваю я.

В моем тоне слышится угроза, но это не заставляет ее вздрогнуть. Вместо этого она с вызовом встречает мой взгляд.

— Я, эм... Я думаю, нам следует ненадолго остаться.

Блять. Почему ее голос сжимает мой член, как тиски? Он низкий и тягучий. Полный жара и недобрых намерений.

Я усиливаю свой свирепый взгляд и скрежещу коренными зубами.

— А я думаю, нам следует сесть в машину и поискать человека, который убил мою мать.

Она прикусывает нижнюю губу, медленно кивая.

— Или... мы могли бы ненадолго остаться.

Похоть подступает к моему горлу, слишком густая и сладкая, чтобы ее проглотить. Я знаю, чего она хочет, это написано на ее идеальных чертах лица. Несмотря на протесты моего мозга, мой член покалывает от желания, чтобы она это сказала.

Ее взгляд останавливается на церкви.

— Исповедь — это здорово и всё такое, но... Я подумала, что, пока мы здесь... возможно, я смогла бы снова искупить свои грехи.

— Возможно, смогла бы. Как ты планируешь это сделать?

Она соответствует моему безразличию.

— С небольшой помощью с твоей стороны.

Господи Иисусе и все его гребаные Апостолы. Мои глаза чуть не закатываются от ее уверенности. Это самая горячая черта, которую я когда-либо видел в женщине, особенно когда это так неожиданно.

Я пронзаю ее обжигающим взглядом, стараясь сфокусировать свой взгляд на ней, а не на ее сиськах, когда она выгибает спину и прижимает их к своей мешковатой толстовке. Что мне нужно сделать, так это напомнить ей, что это переходит все границы. Вы знаете, ту, которую я вчера укрепил предупреждающими знаками и колючей проволокой.

Но я всего лишь мужчина, черт возьми.

Я прочищаю горло. Провожу языком по зубам.

— Итак, какие грехи ты совершила с субботы?

Она замирает, ее взгляд устремляется в сторону.

— Э-э...

— Как я и думал, — протягиваю я, во мне поднимается веселье. — Никаких грехов, никакой порки, Аврора.

Набирая полную грудь воздуха, я чувствую, как моя решимость наконец-то набирает обороты. Все, что мне нужно сделать, это посадить эту девушку в машину, где она не сможет так на меня смотреть.

— Хороших девочек не шлепают.

Ее глаза сверкают чем-то темным и опасным. Это то же самое, что я увидел в ней в ту ночь, когда она прикасалась к себе ради меня. Она замолкает, затем без предупреждения отталкивается от капота машины и засовывает руку в карман моих брюк.

Моя кровь стынет в жилах, потому что все тепло в моем теле внезапно приливает к моему члену. Черт возьми. Ее пальцы горячие, они прокладывают нежную дорожку вниз по моему бедру, прежде чем коснуться моего члена по всей длине, который теперь тверд как камень. Ее уверенность на секунду колеблется, и я замечаю это только потому, что не могу отвести от нее глаз.

— Упс, — говорит она, на ее губах играет застенчивая улыбка. — Это не то, что я искала.

Я прикусываю язык, оставаясь неподвижным и молчаливым, как будто мое сердце не колотится о грудную клетку, и я не борюсь с животным инстинктом схватить ее за затылок и стереть эту ухмылку с ее лица.

Когда она убирает руку с моих брюк, в ее ладонях поблескивает что-то серебряное. Мой взгляд опускается на ее кулак, который она торжествующе поднимает.

Ключ от моей машины.

— Ты прав, — хрипло произносит она. — Нет греха, нет порки. Полагаю, тогда мне лучше совершить один, — расширив глаза, она делает лицо, которое ускорило бы ее попадание на небеса, если бы Бог питал слабость к блондинкам с невинными глазами. — Маленький грех.

Я улавливаю краешек ее ухмылки, когда она проскальзывает между мной и капотом моей машины и подходит к двери со стороны пассажира.

Мой взгляд перебегает с ключа в ее руке на матово-черный кузов моего Астон Мартина. По какой-то причине они находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

Мой взгляд темнеет.

— Ты сошла с ума, черт возьми.

Она прикусывает губу и выжидающе смотрит на меня.

— Но это же грех, верно? — шепчет она. — Такой, за который меня отшлепают?

Моя челюсть сжимается, а рядом со мной сжимаются кулаки так сильно, что хрустят костяшки пальцев.

— Я думаю, ты путаешь меня с кем-то, с кем ты можешь трахаться, Аврора, — рычу я.

— Хорошо, — она делает паузу. — Я не буду заводить твою машину, и ты все равно можешь меня отшлепать. Как насчет этого?

— Я не веду переговоров с террористами.

— Ну что ж. Упс, — снова говорит она.

Только на этот раз ее щебетание сопровождается царапающим звуком. Жар поднимается к моему мозгу и спускается по всей длине моего члена, заставляя кровь в обеих моих головах закипать. Черт, она раздражает. И черт, она горячая штучка.

Я делаю шаг к ней. Она делает один назад.

— Подойди ко мне.

Она качает головой, и ее брови взлетают до линии роста волос.

— Не заставляй меня просить дважды, Аврора. Иначе тебя будут ждать последствия.

Прежде чем она успевает ответить, я хватаю её за запястье, тащу к своей машины и прижимаю лицом вниз к капоту. С животным рычанием, зарождающимся в моей грудной клетке, я прижимаю ее ноги к бамперу своими бедрами и зацепляю большими пальцами ее пояс.

И тогда я тяну.

Она замирает.

— Что ты делаешь?!

— Даю тебе то, чего ты хотела.

— Ч-что? — она протестующе вертит головой, но я запускаю руку в ее кудри и толкаю ее обратно на капот, так что ее щека прижимается к нему вплотную. — Я не хочу, чтобы это было здесь, Анджело...

— Заткнись, — рычу я, грубо стягивая с нее леггинсы и трусики до колен. Мои зубы скрипят при виде ее идеальной персиковой попки, из-под которой выглядывает розовая щелочка. Господи. Слабые красные отметины на том месте, где я украсил ее своим ремнем в субботу, все ещё видны.

— Кто-нибудь увидит, — визжит она, ее холодное дыхание создает облачка конденсата на моем лакокрасочном покрытии. — Я…

Прежде чем она успевает закончить фразу, я вытаскиваю из верхнего кармана шелковый платочек, сжимаю его в кулак и заглушаю остаток ее предложения, запихивая ей в рот. Она замирает на мгновение, прежде чем ее дыхание возобновляется, тяжелее и горячее, чем раньше.

Я наклоняюсь над ней, касаясь губами ее уха. Прижимаю твердую, как камень, выпуклость в моих брюках к щелке ее задницы. Мои пальцы прижимаются к ее шее сбоку. Господи, такая гладкая, шелковистая кожа, которая так и просится на мои отметины.

— Если ты хочешь вести себя как животное, тебе заткнут рот, как животному.

Все ещё прижимая ее к машине своей грудью, я наклоняюсь и расстегиваю ремень. Вырываю его из петель и наматываю на руку.

Она тяжело дышит, и я тоже. Моя кожа горит, как провод под напряжением, горит от опасного коктейля, состоящего из равных частей ярости и похоти. Адреналин бурлит где-то под поверхностью, и я знаю, что моя порочность во всем ее горячем, зудящем великолепии вот-вот выплеснется на идеальную задницу Рори.

На этот раз я не могу обещать, что не прикоснусь к ней. Но что я могу обещать, так это то, что на этот раз я продержусь гораздо дольше трех ударов.

Глава двадцать четвертая

Мое сердце колотится о капот машины, и такой же глухой звук отдается в моих ушах, подпитываемый неверием. Этого не может быть на самом деле. Так ведь? Ноябрьский холодок пробегает по моему голому заду, напоминая, что мне это не почудилось. Я действительно голая ниже пояса, склонившаяся над машиной в холодном свете дня с самодельным кляпом во рту. На публике.

О, и еще, я вот-вот почувствую на себе кожаный гнев Анджело Висконти.

Святой ворон. Что мне сделать, чтобы отмотать время назад всего на несколько минут и отговорить себя от глупого акта неповиновения. Мной руководил жар у меня между ног, а не моя логика. Логика подсказала бы мне проглотить свою похоть, натянуть улыбку и сесть в чертову машину.

Не переступать эту дурацкую черту.

Брюки Анджело касаются моих голых бедер, и я ахаю. Я не знала, что можно жаждать того, чего у тебя никогда не было, и все же мое тело нуждается в прикосновениях Анджело, как мои легкие нуждаются в кислороде. Настолько, что даже что-то отдаленно напоминающее прикосновение воспламеняет все мои нервные окончания. В моей голове беспорядок по нескольким причинам. Потому что с тех пор, как я узнала, что он убил собственного отца этими руками, мне стало ещё интереснее, каковы они на ощупь на моем теле.

— Ты глупая маленькая девочка, Аврора. И теперь ты поймешь, что не готова играть с настоящим мужчиной.

Мой пульс трепещет между бедер. У меня текут слюнки при мысли о том, что его ремень будет целовать мою кожу, как бы сильно я этого ни боялась.

Первый удар раздается без предупреждения и пощады, обжигая мою ягодицу. Я замираю, мое сердце почти останавливается от внезапной боли.

— Боже, — бормочу я, борясь с шелушением на языке. Я инстинктивно поднимаю руку, чтобы вырвать его, но Анджело ловит меня за запястье и заламывает его за спину.

— Ну, ну, детка, — растягивает он слова, в голосе слышится угроза. — Каждый раз, когда ты сопротивляешься, ты зарабатываешь себе ещё одну порку от моего ремня.

Я сжимаю зубами шелк, готовясь к новому удару. На этот раз кожа трещит на ветру, свистнув, как предупреждающий знак, прежде чем упасть мне на ягодицы. На этот раз кажется, что за этим стоит вся его сила, он бьет меня так сильно, что моя макушка касается лобового стекла.

На этот раз покалывание превращается в слабое и медленное жжение, которое я чувствую глубоко внутри. Холодный пот пробегает по пульсирующим отметинам, но вместо того, чтобы остудить меня, это напоминает мне, насколько я возбуждена и насколько беззащитна. Мы находимся на главной дороге, которая ведет из Дьявольской Ямы в Лощину, а затем в Бухту. Не многие люди посещают его в середине дня, но в этом нет ничего неслыханного. Хуже всего то, что если они приехали из Дьявольской Ямы, то велика вероятность, что я их узнаю.

Меня тошнит от того, что меня так заводит мысль о том, что меня поймают.

— Хорошая девочка, — говорит мягким тоном Анджело, внезапно прижимая меня к капоту весом своего тела. — Ты хорошо справилась.

Я стону, чувствуя, как его огромная эрекция толкается между моими ягодицами, даже через ткань его брюк. У меня кружится голова от того, что я могу сделать его таким твердым — я, глупая девчонка с глупыми грехами и раздражительным отношением. Я не могу удержаться и прижимаюсь к нему, вставая на цыпочки, чтобы потереться голой задницей о его выпуклость. Думаю, технически я к нему не прикасаюсь. Там мешается тонкая полоска ткани…

Но кулак Анджело сжимает сзади мою толстовку и грубо прижимает мои бедра к машине.

— Кто дал тебе разрешение на это? — внезапно он вырывает носовой платок у меня изо рта, и я быстро набираю полную грудь свежего прохладного воздуха. — Ты только что заработала себе ещё одну порку. И на этот раз я заставлю тебя кричать так громко, что тебя услышит весь город.

— Что…

Но прежде чем протест срывается с моих губ, Анджело наносит ещё один удар, а затем ещё один в быстрой последовательности. Я почти задыхаюсь от воздуха, когда он выходит из моих легких в долгом, громком крике.

Позади меня Анджело мрачно посмеивается, затем переходит к поглаживанию моей макушки вместо того, чтобы сжимать ее в кулаке.

Когда его голос касается моего затылка, он звучит мягче, чем раньше.

— Черт возьми, Аврора. Мне нравится, когда ты кричишь для меня. Это вызывает у меня желание раздвинуть эту идеальную киску, засунуть в тебя свой член и дать тебе то, от чего ты действительно будешь кричать.

Его горячий рот прокладывает дорожку от моего затылка к ушной раковине, и я ощущаю каждую секунду этого внизу живота. Где-то в самых темных уголках моего мозга тихий голосок говорит, что это переходит все границы. Нет, не порка. Моя больная логика позволяет мне оправдывать это, потому что я искупаю свои грехи, невероятное удовольствие от этого просто оказывается побочным эффектом. Но когда его губы касаются моей кожи в таком интимном месте, я знаю, что это неправильно.

Но я также знаю, что прямо сейчас мне все равно.

Я вытягиваю шею, чтобы обнажить ее побольше, чтобы сильнее ощутить его на себе, даже если это принесет мне ещё одну порку. Его дыхание вибрирует в такт пульсу на моем горле. Святой гусь, я бы все отдала, чтобы почувствовать этот жар на своей киске и ощутить его тяжесть сверху, а не просто позади меня.

— Тебе бы это понравилось, не так ли, Аврора? Если бы я засунул в тебя свой член.

Мой стон срывается с губ, густой, как сироп, и за ним следует короткий вздох, когда его зубы прикусывают мочку моего уха. Да, это определенно переходит все границы. Когда я не отвечаю, он кладет ремень на мой зад в безмолвной угрозе. Сердце колотится ещё сильнее, я киваю.

— Скажи это.

— Да, — выдыхаю я. — Я хочу, чтобы ты засунул свой член в меня.

Его голос звучит низко и хрипло рядом со мной.

— Ты помолвлена, Аврора, — рычит он, проводя ремнем по изгибу моей задницы и между бедер. — Что бы сделал твой будущий муж, если бы услышал, что вместо него, ты хочешь, чтобы мой член был внутри тебя? Как ты думаешь, тебе понравился бы, его ремень на твоей заднице так же сильно, как мой?

Я качаю головой, но от легкого предупреждающего шлепка ремня по моему клитору я чуть не падаю, прислонившись к машине.

— Нет, — кричу я.

— Я единственный, кто тебе нужен, чтобы тебя отшлепать, не так ли?

— Да!

— Единственный, с кем ты хочешь трахнуться, — он подчеркивает свои резкие слова ещё одним шлепком по моему клитору, и на этот раз мои ноги угрожают подогнуться.

— Да, да! — я стону, сильно вжимая ладони в капюшон, как будто это может снять напряжение, нарастающее у меня между ног. Но я знаю, что единственный способ обрести облегчение — если Анджело продолжит делать это.

— И когда твой муж трахнет тебя в первую брачную ночь, ты будешь думать только обо мне, — ещё один жесткий, жгучий удар. — Хотел бы я, чтобы это был мой член, растягивающий твою тугую киску.

— Да, — всхлипываю я. — Боже, как бы я хотела, чтобы это был ты. Пожалуйста, Анджело, не прекращай это делать. Пожалуйста.

Позади меня он замирает. Становится так тихо, что я слышу только, как кровь стучит у меня в ушах.

— Это? — шипит он, снова шлепая ремнем.

— Да, — хнычу я, раздвигая ноги шире, приглашая его отшлепать мою киску сильнее. Мои губы и клитор восхитительно покалывают, и я чувствую, как моя влага стекает по бедру.

— Плохие девочки не должны кончать, Рори, — говорит он тоном, граничащим со злобой.

— Я умоляю тебя.

— Я тебя не слышу.

— Пожалуйста, Анджело. Пожалуйста, я умоляю тебя, позволь мне кончить.

Он стонет: — Черт, детка.

Ещё один шлепок приходится на мой клитор, толкая меня вперед. Комок нервов там, внизу, ноет от смеси боли и удовольствия, напряжение нарастает подобно шторму.

Ещё один удар.

— Да, — выдыхаю я. — Пожалуйста, не останавливайся.

Я почти у цели. Я приближаюсь к оргазму, гонясь за восхитительным кайфом, который может дать мне только Анджело и его кожаный ремень.

Он шлепает меня снова, а потом ещё раз. А потом, когда у меня подгибаются колени и внизу живота вспыхивает миллион фейерверков, посылая волну безумия по всему телу, он придерживает ремень, предлагая мне потереться о него холодным, твердым трением.

Я приваливаюсь к капоту, мои соски покалывают, а голая задница и киска горят. Я могу только представить, в каком состоянии сейчас находится Анджело, каким опухшим и красным, должно быть, выглядит мой зад.

Как только я перевожу дыхание и мой кайф оседает вокруг меня, как пыль, я приподнимаюсь на локтях, втягивая голову в плечи.

— Мы отправимся в ад, Анджело.

Он не произносит ни слова. После нескольких секунд молчания он медленно натягивает мои трусики обратно вверх по бедрам, нежно дотрагиваясь до чувствительных отметин на моей заднице. Он проделывает тоже самое с моими леггинсами, и затем я чувствую, как что-то мягкое опускается мне на плечи.

Я опускаю взгляд и понимаю, что он накинул на меня свой пиджак. Его руки пробегают по моим плечам к предплечьям и задерживаются там, теплые, сильные и успокаивающие.

На короткое мгновение я закрываю глаза и прислоняюсь спиной к его груди, наслаждаясь этим ощущением. Вдалеке волны разбиваются о скалы внизу, а деревья, окаймляющие вход в заповедник, шелестят на ветру.

Его губы касаются моей макушки.

— Я уже там.

Мурашки покрывают мою кожу, несмотря на то, что Анджело теперь согревает меня. Не говоря больше ни слова, он отпускает меня и подходит к водительскому сиденью, его член все ещё напряжен под брюками.

— Залезай, скоро пойдет дождь.

В ту секунду, когда он включает зажигание, это происходит. Большие жирные капли падают на лобовое стекло, образуя пелену, прежде чем их уносят дворники. Анджело нажимает кнопку на приборной панели, включая обогрев сиденья только с моей стороны. Я мягко улыбаюсь в воротник его пиджака, наслаждаясь его густым ароматом и теплом.

Несколько минут мы едем в тишине, Анджело управляет одной рукой, переключая внимание с дороги на мою карту у себя на коленях.

— Открой бардачок. Там есть кое-что для тебя.

Нахмурившись, я соглашаюсь.

Затем моя улыбка растягивается в широкую ухмылку.

Глава двадцать пятая

— В подвале гниль, в гостиной плесень, а одна из труб в прачечной лопнула, так что стиральной машины и сушилки пока нет.

Я перевожу взгляд с бумаг лежащих передо мной на Габа, стоящего в дверях старого кабинета нашего отца. Несмотря на то, что сейчас ноябрь и льет дождь, мой брат без рубашки и потный, выглядит как чертова модель из календаря Чиппендейла.

— Хорошо, что вся моя одежда только из химчистки.

Он закатывает глаза и отталкивается от дверного косяка.

— Конечно, принцесса, — ворчит он, направляясь обратно по коридору.

Я сдерживаю смех, возвращая свое внимание к контрактам, которые Ал, прислал мне по электронной почте за ночь. Я потратил все утро, обсуждая их и назначая встречи с юристами и финансистами на следующую неделю. Составление планов по возвращении в Лондон дает мне крайний срок. Я найду ублюдка, который убил мою маму, и уберусь с побережья меньше чем за семь дней, и уж точно до свадьбы.

Снаружи с трудом заводится двигатель. Нахмурившись, я встаю и подхожу к окну, глядя вниз на подъездную дорожку. Габ смирился с сыростью и гнилью, и теперь он возится с любимой машиной моего отца Firebird, которая почти десять лет простояла в гараже. Ему абсолютно наплевать на дождь, льющий по его голой спине. Он слишком занят, скорчившись под капотом, с фонариком в одной руке и грязной тряпкой, засунутой в задний карман джинсов.

На прошлой неделе Габ просто появился и сказал, что приедет помочь с ремонтом дома, как я его и просил. С тех пор он бывал здесь каждый день, занимаясь ремонтом и переездом, и в процессе убирая все следы пребывания нашего ублюдочного отца из дома нашего детства. Вчера вечером, когда я высадил Рори, я увидел, что коробка для сигар нашего отца выброшена на помойку, а сегодня утром стопка картин Джорджио Моранди лежала на полу у дверей патио, холсты были изрезаны.

Нашему отцу нравились эти гребаные картины.

Я засовываю руки в карманы и некоторое время наблюдаю за ним. Мои мысли возвращаются к вишневому полю в Коннектикуте, и слова Габа гремят у меня в голове.

Я знаю, что ты сделал.

Я не знаю, откуда Габ знает, что я убил нашего отца, или почему он поблагодарил меня за это. Но с другой стороны, в наши дни я многого не знаю о Габе. Например, почему, черт возьми, он одержим идеей переделать наш дом и чем ещё он обычно занимается вместо этого. Но сейчас я вижу его чаще, чем за последние годы вместе взятые, и он счастлив, как никогда ранее, так что я точно не собираюсь все портить.

Я поворачиваюсь обратно, окидывая кабинет холодным взглядом. Это единственная комната в доме, к которой Габ ещё не приступил, и когда я спросил его почему, его взгляд потемнел, и он проворчал: — Чёрт возьми, ты сам можешь это сделать.

Комната выглядит точно так же, как и десять лет назад. Такой же письменный стол из красного дерева и книжный шкаф в тон. Одни и те же рамки, заполненные одними и теми же фотографиями. Единственное отличие — толстый слой пыли, покрывающий шкафы, и темное пятно на ковре за письменным столом.

Именно в этом месте у моего отца произошло неудачное кровоизлияние в мозг.

Я медленно прохаживаюсь по комнате, огибаю письменный стол и останавливаюсь спиной к двери. Отсюда мой взгляд скользит поверх рабочего места и через окно, где крутой холм спускается вниз и встречается с городом внизу.

Все это должно было принадлежать мне. Что-то, чего я не узнаю, мелькает у меня в животе, но прежде чем я успеваю дать этому название, на площадку перед домом въехала машина.

Какого черта здесь делает Тор?

Собираясь выяснить это, я поднимаюсь по лестнице и выхожу на переднее крыльцо, как раз в тот момент, когда Тор по горячим следам пересекает подъездную дорожку, используя стопку папок в руке как зонтик. Проходя мимо, он хлопает Габа по плечу, прежде чем остановиться под крышей.

— Черт возьми, — ворчит он, вытягивая шею, чтобы заглянуть через входную дверь в фойе. — Это что, привет из прошлого? Ты пытаешься его перепродать подороже?

— Не-а. Мы воспользуемся им как ночлегом, когда будем приезжать в город. Меня уже тошнит от того, что твой брат живет по соседству в Visconti Grand.

— Да. Держу пари, Данте тоже надоело сталкиваться с тобой в лифте. Вот, — он прижимает к моей груди конверт из плотной бумаги. — Большой Ал хотел, чтобы я передал тебе это.

Я смотрю на конверт.

— Что это?

— Хрен его знает. С тех пор как ты избавился от Макса, я стал его новым помощником. Он заставил меня доставлять тебе документы и…

Хлопает дверца машины. Мы оба поднимаем глаза и видим, как Аврора выходит через пассажирскую дверь.

— …нянчится с его сладкой крошкой.

Мое сердце подпрыгивает в груди, и я незаметно пробегаю взглядом по ее телу. Господи. Какого хрена она делает в этой крошечной юбке? Она едва прикрывает ее задницу. Чувство собственничества и похоти бурлят у меня под кожей, и мне приходится стиснуть челюсти, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица.

Тор поднимает на меня глаза, и наши взгляды встречаются. У него сводит челюсть, но он ничего не говорит о том, что видел на вечеринке по случаю помолвки.

— Куда вы направляетесь? — спрашиваю я, притворная беззаботность сквозит в моем тоне.

— Я везу ее на примерку платья.

— А что, клан Бухты планирует какое-то грандиозное мероприятие?

Он бросает на меня странный взгляд.

— На примерку ее свадебного платья, ты гребаный идиот.

Ком в моем горле становится ещё больше. Чтобы не сжать руки в кулаки, я вместо этого вскрываю конверт. Внутри находятся два документа, и по мере того, как я просматриваю их, мое хмурое выражение становится ещё более мрачным.

— Что? — Тор вытягивает шею, чтобы посмотреть на них. — Подожди, это что…

Я прерываю его, запихивая бумаги обратно в конверт и засовывая подмышку.

— Не твое дело, иначе ты бы уже знал.

Его взгляд становится жестче.

— Не выводи меня из себя, cugino. Это была заявка на получение разрешения на строительство в Заповедника Дьявола?

Лишь слабая толика облегчения мелькает во мне. По крайней мере, второго документа он не видел.

— Потому что я думал, ты уже сказал ему и Данте отвалить...

— Так и есть, — мои зубы сжимаются вместе. — И это было до того, как он убедил Аврору выйти за него замуж.

— В смысле? При чем тут это?

— Аврора выходит замуж за твоего отца, чтобы помешать ему строительство в заповеднике, — я наслаждаюсь замешательством, омрачающим его лицо, и киваю. — Конечно же. Ты не знал.

Он делает паузу, затем прислоняется к кирпичной кладке.

— Нет, я этого не знал, — бормочет он себе под нос, проводя большим пальцем по губе. — Я думал, что она такая же золотоискательница, как и все остальные.

— Нет. Она просто девушка с красивыми бедрами.

Он смотрит на меня снизу вверх, прищурившись.

— Большому Алу эта земля не принадлежит. Ты это владеешь ее.

— Ни хрена себе, Шерлок.

— Так почему же она думает иначе?

— Потому что твой отец — похотливый извращенец, который не может заполучить девушек того возраста, который ему нравится, без лжи и шантажа.

Его глаза сужаются, и я понимаю, что с моих губ сорвалось больше яда, чем нужно.

— Ты собираешься сказать ей?

— Нет, потому что тогда он убьет ее.

— Верно, — бормочет он.

Но я могу сказать, что это откровение выбивает его из колеи. Он осматривает двор и тихонько хмыкает, когда его взгляд останавливается на Габе.

— Это старый Pontiac Firebird дяди Алонсо?

— Да.

— Чувак, мне нужно получше его рассмотреть. В детстве я не мог его осознанно оценить.

Я тоже оглядываю двор, понимая, что нигде не вижу Рори из-за дождя.

— Куда она ушла?

Тор отталкивается от стены дома и трусцой спускается по ступенькам навстречу Габу. С озорной ухмылкой через плечо он говорит: — Она заметила ангар и пошла туда, — он тычет в меня пальцем, взгляд его темнеет. — Не делай ничего такого, за что мне пришлось бы отрубить тебе руку.

— Заткнись, Тор.

Дождь заглушает его хихиканье. Я проскальзываю вдоль дома к ангару. Я переоборудовал старый вертолетный ангар моего отца, когда расширял нашу частную взлетно-посадочную полосу, чтобы вместить мой самолет. Я прилетел на нем несколько недель назад и предпочитаю, чтобы он был доступен здесь, а не на коммерческой площадке.

Мне требуется пара секунд, чтобы заметить Рори, потому что она балансирует на гребаном крыле, заглядывая в кабину пилотов.

— У тебя есть желание умереть? — рычу я, подходя ближе. — Спускайся. Сейчас же.

Она смотрит на меня сверху вниз, ловя мой взгляд, пробегающий по длине ее загорелых ног к изгибу попки, виднеющейся под юбкой. Господи, Альберто, должно быть, сумасшедший, раз позволил ей выйти из дома в таком виде.

— Ты уверен, что хочешь, чтобы я спустилась? — она щебечет с застенчивой ухмылкой.

Я прикусываю язык и бросаю на нее предупреждающий взгляд. Когда ее ухмылка становится ещё шире, я забираюсь на крыло и обхватываю ее за бедра. Она ахает, когда я перекидываю ее через плечо, как пожарный, мой большой палец касается линии ее трусиков, пока я спускаюсь обратно на землю.

Тяжело дыша, она застенчиво смотрит на меня. Я стараюсь не обращать внимания на румянец, проступающий из-под её блузки, но это почти невозможно.

— Не карабкайся, как гребаная обезьяна, Аврора.

— А что, боишься, что я поцарапаю краску на самолёте? — щебечет она в ответ, сверкая глазами.

Я прикусываю внутреннюю сторону своей губы, слегка качая головой. Невероятно, чёрт возьми. Эта цыпочка действительно верит, что вчера она обыграла меня, поцарапав мою машину и заставив меня отшлепать её задницу так сильно, что она было ало-красного цвета.

— Не-а. Скорее, я беспокоюсь, что ты сломаешь ногу и не сможешь пойти к алтарю в субботу, — растягиваю я, свирепо глядя на нее.

Милая маленькая морщинка прорезает ее лоб, а то, как выпячивается ее нижняя губа, вызывает у меня желание прикусить ее.

— Пошел ты, — бормочет она, поворачиваясь на каблуках.

Прежде чем она успевает выйти обратно под дождь, я хватаю ее за запястье и разворачиваю так, чтобы она оказалась всего в дюйме или около того от меня. Так близко, что ей приходится вытягивать шею, чтобы встретиться со мной взглядом.

— И вообще, почему ты крадешься вокруг моего самолета? Это немного сложнее украсть, чем ожерелье, Сорока.

Она переминается с ноги на ногу, румянец темнеет на ее фарфоровой коже.

— Ты же знаешь, что это миф, верно?

— Что?

— Что сороки крадут блестящие вещи? Правда в том, что сороки очень боятся всего, что блестит. Конечно, они делают клады, но, как правило, это веточки и мелкие камешки, все, из чего они могут соорудить гнездо. Я думаю, что вся эта штука о блестящих вещах взята из европейского фольклора... — она замолкает, прищурившись, глядя на меня. — Почему ты так на меня смотришь?

Только сейчас я понимаю, что на моем лице глупая ухмылка.

— Например, как?

— Как будто... — она сглатывает. Опускает глаза к моим губам. — Как будто ты хочешь поцеловать меня.

Потому что все, о чем я, блять, думаю, это как заявить права на эти губы, даже когда они говорят всякую чушь о птицах, на которых мне наплевать. Не обращая внимания на жар, разливающийся по всей длине моего члена, я дергаю подбородком в сторону двери самолета.

— Не хочешь ли заглянуть внутрь?

Ее глаза загораются.

— Обкухкудаться как хочу!

— Господи, Рори. Ты когда-нибудь произносила ругательство?

— Ни разу в жизни, — щебечет она в ответ, следуя за мной по пятам, пока я иду по лестнице.

Я прислоняюсь спиной к перилам и снова провожу взглядом по этим ногам.

— После тебя.

Она слишком взволнована, чтобы заметить мою ухмылку, взбегая по лестнице и позволяя мне почти разглядеть цвет ее задницы.

Сделав глубокий вдох и пробормотав ругательство себе под нос, я следую за ней внутрь и прислоняюсь к двери кабины, пока она суетится над приборной доской.

— Святая ворона, радиолокационное отображение просто огромное.

— Так говорят все девушки.

— Ага, держу пари так и есть, — бормочет она, не поднимая глаз. — О... у тебя азимутальный радиомаяк с сенсорным экраном? Он невероятно высокого качества, — она оборачивается. — Это G700 или G800?

Я приподнимаю бровь.

— G800. Откуда ты так много знаешь о самолетах?

Она дергает плечом.

— Я не такая глупая, как ты думаешь.

— Я вовсе не думаю, что ты глупая, — бормочу я в ответ, прежде чем успеваю остановить себя.

На секунду мы встречаемся взглядами. Ее глаза широко раскрыты и смотрят выжидающе, а мои напрягаются в тот момент, когда я понимаю, что мои слова были почти комплиментом.

— Твой отец умеет летать на самолётах?

— Нет. У меня было место в школе пилотов.

— Ты издеваешься надо мной.

Хмурый взгляд, который она бросает в мою сторону, говорит о том, что это не так. Она опускается в кожаное кресло пилота и заправляет прядь волос, сегодня, к сожалению, прямых, за ухо.

— Нет. Я сдавала вступительные экзамены в Академии Дьявольской Ямы, потому что, очевидно, это единственная академия в округе, которая предлагает подобные занятия. И когда сдала всё, то получила условное предложение поступить в Северо-Западную авиационную академию.

Это действительно хорошая академия.

— И что потом?

Она шевелится, перекрещивает одну гладкую ногу через другую.

— Я пошла на последний экзамен.

Я хмурюсь.

— Почему?

Я знаю, какой курс она имеет в виду, потому что я тоже прошел его. Вместо того чтобы поступать в авиационный колледж, я поступил в Оксфордскую школу бизнеса и работал сверхурочно по выходным. Сначала я получил лицензию пилота-любителя, а затем лицензию частного пилота около пяти лет назад. Но я помню экзамен, о котором она говорит, это было чертовски просто.

— Не захотела.

— Аврора.

Она фыркает, на мгновение зажмуривая глаза.

— Пожалуйста, не произноси так моё имя. Это само по себе ужасный грех.

— Скажи мне, почему ты не пошла на экзамен.

— Потому что в твоей старой школе было полно придурков, — огрызается она в ответ, вскакивая на ноги и поворачиваясь обратно к приборной панели.

Я провожу языком по своим зубам. Верно, да. Как я мог забыть — она переспала с половиной Академии, если верить тем маленьким засранцам за игрой в покер. Горечь и ярость обрушились на меня, как удар под дых. Мое дыхание сбивается, и я сдерживаю желание спросить имена всех, с кем она когда-либо трахалась. Я добавлю их в список парней, которых мне нужно убить, прежде чем я покину Побережье.

Вместо этого я набираю полную грудь воздуха и смотрю на дождь через окно ангара. Это не мое дело. И мне действительно не нужна ещё одна причина, чтобы злиться. Боковым зрением я вижу, как Рори наклоняется, чтобы проверить указатель высоты.

Мой взгляд опускается на подол ее юбки, которая теперь задралась до самой задницы, открывая фиолетовые и красные следы на ее попы. Господи. Она все ещё очень свежи. Она действительно восприняла это, как чемпион. Я чуть не сошел с ума, когда она умоляла меня отшлепать и ее клитор, и я чертовски хочу увидеть, насколько набухла ее киска после этого.

Издав негромкий стон, я хватаю ручку, лежащую на подставке, и использую кончик, чтобы задрать ее юбку и увидеть трусики.

Она замирает.

— Что ты делаешь?

Мои глаза закрываются. Хотел бы я знать.

— На тебе те же трусики, что были на Хэллоуин, — чувствуя, как пульсирует мой член, я просовываю ручку под тонкую розовую ткань и осторожно отодвигаю их в сторону. — Знаешь, кажется, у меня где-то есть подходящий бюстгальтер, — сухо говорю я.

— Э-э, да. Могу я, эм, получить его обратно?

— Нет, это напоминание.

— О чем? — хрипло шепчет она.

— О том времени, когда я чуть не трахнул самую горячую девушку, которую когда-либо встречал.

Я провожу кончиком ручки между ее половых губ, нежно раздвигая их. Она издает этот неотразимый маленький придыхательный звук, который мгновенно отзывается на моем члене. Черт возьми, я бы все отдал, чтобы этот звук звучал в моем чертовом ухе, пока я трахал ее.

— Раздвинь ноги немного шире, Аврора, — бормочу я, мой голос пропитан похотью.

Как хорошая девочка, она делает то, что ей говорят, ее руки дрожат, когда они поддерживают ее на приборной панели. Несмотря на желание сорвать эти глупые маленькие трусики и погрузиться в нее, я не могу игнорировать маленькую вспышку злобы, мелькающую в задворках моих мыслей.

Видя возможность поиграть с ней, и затем медленно вынимаю из нее ручку.

— Знаешь, я думаю, это считается прикосновением.

— Ч-что? Нет, это...

— Да, на самом деле я в этом уверен. Это определенно прикосновение.

Она опускает голову между лопаток и стонет.

— Серьезно?

— Ммм. К сожалению.

— Но это же ручка!

— Да, но я коснулся ручки до того, как ручка коснулась тебя... — я замолкаю, прикусывая губу от удовольствия. — Не очень хорошая идея. Ты скоро станешь замужней женщиной, Аврора.

Она разворачивается, разглаживает юбку и пронзает меня обжигающим взглядом.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— И это потому, что я поцарапала ключом твою машину?

— Нет.

Да.

— Просто хочу убедиться, что я не переступлю эту черту.

Мы пристально смотрим друг на друга.

Бах, бах, бах. Звук удара кулаком по борту самолета заставляет Рори подпрыгнуть.

— Не могли бы вы, две влюбленные птички, поторопиться? — голос Тора гремит вверх по лестнице в кабину пилотов. — У меня сегодня куча дел, кроме как быть на побегушках у моего отца.

Рот Рори приоткрывается от комментария Тора, но я просто ухмыляюсь. Он такой осел. Я наклоняюсь, вдыхая ее сладкий аромат и тепло от ее смущения.

— Я пойду первым, чтобы дать тебе минутку... собраться с мыслями.

С мрачным, удовлетворенным смешком я сбегаю вниз по лестнице, используя папку из плотной бумаги, чтобы скрыть свою твердую, как камень, эрекцию от кузена. Рори спускается через несколько секунд, и я поражен тем, насколько хладнокровным внезапно становится ее поведение.

— Я готова идти, — фыркает она, проносясь мимо меня, даже не оглянувшись.

— Хорошо, — ворчит Тор. Он выходит из ангара, лениво помахав мне на прощание. — Скоро увидимся, cugino.

— До скорого.

С улыбкой, все ещё играющей на моих губах, я стою в дверях ангара и смотрю, как машина Тора исчезает за холмом. Затем я пробегаюсь по тому, что ещё мне нужно сделать сегодня.

Первое, и это самое главное, мне нужно пойти и подрочить, потому что вид розовых трусиков и мокрой киски Рори ввел меня в ступор. Потом я отправлюсь в город с картой Рори, нанесу визиты парням, которых мы вчера не успели навестить.

Я делаю один шаг под дождь, но потом понимаю, что оставил свой телефон в кабине пилота. Зажав папку под мышкой, я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и забираю его с кресла первого помощника.

Что-то мелькает в уголке глаза. Оно розовое и кружевное, перекинутое через ручку управления. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это такое.

Под ним записка, нацарапанная в бортовом журнале петляющим девичьим почерком.

Для пополнения твоей коллекции.

Недоверчиво качая головой, я сжимаю трусики Авроры в кулаке и подношу их к своим губам. Они все ещё теплые и влажные.

Я глубоко вдыхаю, наполняя свою душу ароматом девушки, которая никогда не будет моей.

Глава двадцать шестая

Вечер пятницы, ещё один ужин Висконти.

Это редкий случай, когда я нахожусь в гардеробной без Греты, жужжащей вокруг меня, как назойливая муха, но Данте отправил ее в город выполнить несколько поручений. Итак, я не торопясь, принимаю душ в ванной комнате и осторожно втираю лосьон в свою больную задницу.

Каждый раз, когда моя рука касается кожи или я сажусь с слишком большой силой, ударная волна удовольствия прокатывается по низу моего живота. Это постоянное напоминание об Анджело и грязном грехе, который мы разделяем. Приближаясь к свадьбе, я ловлю себя на том, что чувствую себя все более и более безрассудной, я не в состоянии соблюдать приличия или мораль каждый раз, когда Анджело устремляет на меня свой тяжелый взгляд цвета морской волны. Вчера, когда я стояла в приемной прибрежного особняка Донателло и Амелии в белом свадебном платье, в котором пойду к алтарю, меня кое-что осенило.

Возможно, приближение того дня, когда я выйду замуж за Альберто, сродни чувству, которое возникает у людей, когда они знают, что вот-вот умрут, и они ничего не могут с этим поделать. Вы слышите истории о том, как раскрывается истинное лицо людей. Признание в своей бессмертной любви на последних вздохах или признание в своей самой глубокой, мрачной тайне, которую они не хотят унести с собой в могилу.

Свадьба кажется концом. Я устремляюсь к ней, подбираясь все ближе и ближе, и теперь проявляется мое истинное лицо.

Я Рори Картер, и я совершаю плохие поступки.

Мне нравится совершать плохие поступки.

Я сдерживаю улыбку, надевая лифчик и трусики, затем накидываю на себя шелковый халат. Я направляюсь к шкафу в попытке выбрать что-нибудь, что не заставит меня выглядеть первоклассной шлюхой до возвращения Греты, когда раздается тук, тук, тук в дверь.

Это останавливает меня на полпути. Они тяжелые и выбивающиеся из ритма.

Я прочищаю горло и спрашиваю: — Да?

Тишина. Сердце бешено колотится у меня в груди, я пересекаю комнату, чтобы посмотреть, кто там, когда дверь распахивается и в комнату вваливается Альберто.

Я в шоке отпрыгиваю назад, прижимаясь к зеркальной стене.

— Что ты делаешь? — я огрызаюсь.

Он, спотыкаясь, выходит на середину комнаты и, покачиваясь, вытягивается во весь рост.

— Добрый вечер, Signora Висконти, — бормочет он, окидывая мое тело плотоядным взглядом.

Мой взгляд сужается.

— Ты пьян.

Очень пьян. Я осторожно наблюдаю за ним, когда он устраивается в кресле в углу комнаты и смотрит на меня снизу вверх. Он весь день отсутствовал в джентльменском клубе Бухты Дьявола на турнире по бриджу. И даже если бы он мог стоять прямо, не покачиваясь, я бы смогла сказать, что он выпил по кислой вони виски, которую он принес с собой в комнату.

— Иди и сядь ко мне на колени, детка, — со странным тихим ворчанием он хлопает своей толстой рукой по-своему ещё более толстому бедру.

Я презрительно ухмыляюсь ему.

— Ни в коем случае. Попроси кого-нибудь принести тебе кофе и Адвил.

Горечь обжигает мне горло, и я борюсь с желанием швырнуть ему в голову чертову лампу. Прошла почти неделя с тех пор, как он столкнул меня с лестницы, и хотя боль в ребрах утихла до тупой боли, гнев, который я испытываю, когда вижу его, все ещё ярко горит. По большей части мне удавалось избегать его, но это не значит, что мой разум постоянно не перебирал способы отомстить.

Возможно, на этот раз все будет не так мелочно.

— Сядь ко мне на колени, Аврора, — снова рычит он. — Я хочу почувствовать, как эта тугая попка прижимается к моему члену, — он понижает тон, облизывая и без того влажные губы. — Я также не могу дождаться, когда почувствую, на что похожа эта тугая киска.

Дрожь пробегает у меня по спине и оседает в омуте отвращения. Жар обжигает мои щеки, я пытаюсь не обращать на него внимания. Игнорируй хулиганов, и им в конце концов станет скучно, верно? Надеюсь, этот совет детской площадки можно применить к мафиози с избыточным весом и комплексом Бога.

Но когда я сажусь перед туалетным столиком и начинаю наносить макияж, я вижу, что он все ещё хитро смотрит на меня в отражении зеркала.

— Я не могу поверить, что через одну неделю и один день я буду трахаться с девственницей, — он поправляет ткань спереди на своих брюках, мрачно посмеиваясь. — В моем то преклонном возрасте. Скажи мне, Аврора, твоя попка тоже девственная?

Жар заливает мои щеки, но я по-прежнему не отвечаю. Вместо этого я наношу тональный крем спонжем, ещё несколько раз проводя по едва заметному синяку на глазнице. Теперь это едва заметно под толстым слоем макияжа.

— Хм. Ты знаешь... — кресло скрипит, когда он переносит свой вес вперед. — Я мог бы трахнуть тебя в задницу, и ты все равно осталась бы девственницей, верно? — я замираю на секунду, мои глаза расширяются при виде собственного отражения. — Возможно, я сделаю это сегодня вечером, чтобы дать тебе немного почувствовать, на что похожа супружеская жизнь.

— Иди к черту, — шиплю я. Яд вырывается у меня изо рта прежде, чем я успеваю его остановить. Я съеживаюсь от того, насколько громкими звучат мои слова, но в кои-то веки я не хочу брать их обратно. Я слишком зла. В висках у меня стучит, а кожа покрывается волдырями. — Если ты приблизишься ко мне, я так сильно ударю тебя по яйцам, что ты больше никого не сможешь оплодотворить.

Тишина оглушающая. Я прерывисто вздыхаю и заставляю себя стоять на своем. Не осмеливаясь взглянуть на Альберто в зеркало, я опускаю взгляд на свою косметичку и сжимаю кулаки поверх шелка халата.

Но я ещё не закончила. Я даю себе волю, и ещё больше яда решило хлынуть наружу.

— В любом случае, может быть, я не буду торчать здесь, чтобы узнать, на что похожа супружеская жизнь. Я подслушала, как ты разговаривал с адвокатом об изменении нашего контракта. Что ты задумал, Альберто? Потому что, если ты собираешься играть со мной, независимо от того, что я тебе дам, я не выйду за тебя замуж и уж точно не собираюсь заниматься с тобой сексом.

Теперь я осмеливаюсь взглянуть на него. Несмотря на свой неуверенный взгляд, он свирепо смотрит на меня в ответ. С громким вздохом он поднимается с кресла и пересекает комнату. Господи. Он быстрее, чем я думала, и когда он кладет руку мне на затылок и поднимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ему в лицо, я понимаю, что забыла, какой он сильный.

Даже как для пьяного старика.

— Ты вынюхивала, — ухмыляется он, его хватка заставляет меня выгнуть спину и встретиться с ним взглядом. — Тебе не мешало бы научиться не совать нос не в свое дело, Аврора. В противном случае этот брак будет для тебя гораздо более болезненным, чем ты можешь себе представить.

— Скажи мне, — прохрипела я, чувствуя, как натягивается кожа на моем горле.

— Ты действительно хочешь знать? — выплевывает он.

Мне удается кивнуть.

Зловещая кривая улыбка растягивается на его морщинистых губах. С моей точки зрения, это демонически.

— Я добавил пункт к твоему контракту, который гласит, что наше соглашение теряет силу с того момента, когда ты перестанешь быть девственницей.

Я моргаю. Тяжелый удар отдается в моей груди.

— Но если я займусь с тобой сексом, я больше не буду девственницей...

Осознание затихает, задерживаясь в густом воздухе между нами. Его смех медленный и тягучий, и я чувствую, как у меня скручивается в животе.

— Именно, — мурлычет он.

Охваченная яростью, я пытаюсь вырваться из его объятий, но он дергает меня назад, и я перелетаю через спинку стула и падаю на пол. Комната плывет у меня перед глазами, а затем внезапно Альберто оказывается на мне, его тяжелый живот прижимается к моему.

Вот же лебедь. Теперь у меня неприятности. Я открываю рот, чтобы закричать, надеясь, что даже если Виттория или Леонардо услышат меня, то хотя бы кто-нибудь придет и поможет. Но его горячая, потная рука сжимает мой рот прежде, чем я успеваю произнести хоть звук.

— Ты действительно думаешь, что наш контракт имел хоть какое-то значение? Заповедник Дьявола — это даже не моя земля, ты, тупая сука.

Чувствуя, что мое тело все ещё под ним, хитрая, удовлетворенная ухмылка появляется на его лице.

— Это Дьявольская Яма. Территория Анджело.

Ужасное чувство клубится у меня в животе, вызывая желание вырвать. Как я могла это упустить? Лес — это территория Дьявольской Ямы. Конечно, я понятия не имела, что Альберто не имеет власти в Дьявольской Яме, потому что я не знала о существовании Анджело. И даже когда я узнала, я не смогла собрать все воедино, потому что первое, что я узнала о нем, было то, что он стал порядочным. Он почти не посещает город, не говоря уже о том, чтобы имеет над ним власть.

— Я думала, он передал его тебе, — шепчу я, даже не заботясь о том, насколько отчаянно звучит мой тон.

— Несмотря на то, что в настоящее время он не Капо, это все ещё его территория, — он сжимает большими пальцами мою челюсть. — Тебе ещё многое предстоит узнать о Коза Ностре, глупая сучка.

Я не могу глубоко вздохнуть, и не только потому, что Альберто давит мне на живот.

— И он дал тебе разрешение на строительство?

— Нет, — фыркает он. — Я попросил у него разрешения на планирование, но он сказал «нет». Я ещё работаю над этим.

— Когда? — я тяжело дышу, новая волна беспокойства захлестывает меня. — Когда ты спросил?

Его глаза блестят от ликования, и я могу сказать, что ему не терпится ответить на этот вопрос.

— За два дня до того, как мы подписали контракт.

— Так ты знал, — прохрипела я, борясь с его весом. — Ты уже знал, что не сможешь строить на этой земле, и все же ты все равно заставил меня подписать этот чертов контракт!

И Анджело знал. Он знал, что я выхожу замуж за его отвратительного дядю, чтобы помешать ему строить на этой земле, и все же он сидел сложа руки и ничего не делал. У меня щиплет глаза, по какой-то причине предательство Анджело ранит ещё глубже.

— Прекрати вырываться, — шипит Альберто мне на ухо, наклоняясь, чтобы поднять мои руки над головой. — Ты что, не понимаешь? Контракт ничего не значит. Я Альберто Висконти, и мне не нужен гребаный контракт, чтобы заявить на тебя права. Кроме того, у меня такое чувство, что Анджело очень скоро согласится передать мне Заповедник.

У него есть предчувствие? Что, черт возьми, это значит?

— Значит, я тебе не нужна, — выплевываю я. — Если ты все равно собираешься полностью вырубить его.

Мое сердце разрывается надвое при мысли о моем бедном отце, что я не могу спасти его.

— Нет, ты мне не нужна, — просто говорит он. — Но я хочу тебя, и это все, что имеет значение.

Когда я выгибаюсь под ним, он сильнее прижимает свои руки к моим запястьям, мои кости угрожают сломаться.

— И если ты выкинешь какую-нибудь глупость, я все равно убью тебя и твоего отца. И это, — добавляет он с усмешкой. — Пожалуй, единственное обещание, которое я сдержу.

Мое сердце бешено колотится в груди, и ярость пронизывает меня, как неконтролируемая болезнь. Мое горло горит, клокочет от желания закричать. Сказать то, о чем я никогда не думала, что скажу. Никогда в этой жизни…

— Иди нахуй, — шиплю я, пробуя на вкус каждую каплю яда, когда она проходит через мои зубы.

Альберто на мгновение замирает. И затем, без предупреждения, горячая, обжигающая боль пронзает мою голову, и белые звезды затуманивают мое зрение.

Он ударил меня по лицу.

О мой Бог. Он ударил меня.

Моя голова кружится, моя губа пульсирует и краснеет, а кровь стекает по щеке. У меня так громко звенит в ушах, что я едва слышу, как открывается дверь.

Альберто отрывает от меня взгляд и ворчит.

— Что?

Тон Греты спокоен, но в то же время суров.

— Приношу свои извинения, signore. Но мне нужно подготовить signorina к ужину, если она хочет быть готовой вовремя.

Он пронзает меня последним затуманенным взглядом, затем опирается своими клешнями о стену в попытке подняться. Когда он, пошатываясь, выходит из комнаты, он наступает мне на волосы, и хотя моя кожа головы кричит от боли, я почти не чувствую этого.

Я едва чувствую, как Грета поднимает меня на ноги или толкает сесть за туалетный столик. Каждая часть моего тела, даже разбитая губа, словно онемела.

Она не делает ни единого движения, чтобы нарушить повисшую в воздухе тишину. Вместо этого она берет мою косметичку и роется в ней. Когда она находит то, что ищет, она поднимает это так, чтобы я могла увидеть это в отражении зеркала.

Это губная помада.

— Я думаю, этот оттенок хорошо скроет рану.

Над обеденным столом висит неподвижный, застоявшийся воздух, и все под ним указывает на то, что ночь будет мучительно долгой. Пианист играет навязчиво медленную классику. Коктейли готовятся долго, а бокалы для виски остаются нетронутыми. Даже океан, находящийся всего в двух шагах от французских дверей, погружен в гробовую тишину.

Меня снова повысили, и я сижу на чертовом месте во главе стола. Снова оказалась в пределах досягаемости старого грязного лжеца, за которого я выхожу замуж, и на линии огня насмешек его старшего сына.

Я игнорирую их обоих, предпочитая пялиться на позолоченные обои за головой Данте и потягивать Лонг Айленд со льдом через соломинку. Мои губы пульсируют своим собственным пульсом, но оттенок помады, который выбрала для меня Грета, идеально подходит к разрезу.

Полагаю, это решает проблему.

Данте хватает салфетку со стола, как будто она его чем-то обидела.

— Где Дон и Амелия? — его взгляд скользит по пустым креслам. — И все остальные, если уж на то пошло?

Кулак Альберто ударяет по столу, едва не задев тарелку с закусками.

— Прячутся, — невнятно произносит он, поднимая бокал с виски, ни к кому конкретно не обращаясь. — Потому что никто в этой гребаной семье не хочет проводить время со своим отцом.

Данте замирает, прищурившись, глядя на своего отца.

— Ты…

Вращающиеся двери с грохотом распахиваются, прерывая его.

— Извините, я опоздал, — протягивает Тор, неторопливо подходя, чтобы занять свое место рядом с Данте. — На самом деле меня никто не задерживал, я просто не хотел приходить, — опускаясь на свое место, он приподнимает бровь, оглядывая пустую комнату. — Очевидно, что я был не единственным.

Я бы улыбнулась его дерьмовой шутке, если бы у меня не кровоточила губа.

Данте разглаживает галстук, все ещё хмуро глядя на отца.

— Нам следует подождать?

— И вот почему из тебя никогда не выйдет хорошего Капо, сынок. Ты все ещё полагаешься на то, что папа ответит на все твои вопросы, — мрачно бормочет Альберто, делая глоток виски.

Тор тихо присвистывает, но прежде чем Данте успевает что-то сказать в ответ, распашные двери снова открываются, принося с собой совершенно другой привкус напряжения.

— Я чему-то помешал? — голос Анджело пробегает по моей коже, как озноб в лихорадке. Я ненадолго закрываю глаза и мечтаю, чтобы, когда я их открою, я была где угодно, только не здесь.

— Нет, ты как раз вовремя, чтобы посмотреть, как Большой Ал наставляет Данте, — говорит Тор, поднимая свой бокал над моей головой и выпивая содержимое одним глотком.

— Вот и он, — бурчит Альберто. — Мой любимый племянник. Ты всегда приходишь, не так ли, малыш? Ты бы никогда меня не подвел.

Позади меня шаги Анджело затихают. Я поднимаю взгляд на Альберто и понимаю, что он смотрит на Анджело, отчаянно пытаясь донести до него что-то неуверенными глазами.

Взгляд Данте переходит с одного на другого и темнеет.

— Ты издеваешься надо мной, да? Анджело никогда тебя не подводил? Он буквально повернулся спиной к Наряду. Оставил Дьявольскую Яму полностью незащищённой. Что, черт возьми, ты имеешь в виду, он никогда тебя не подводил?

— Анджело держит свое слово, сынок. Он сказал, что пойдет прямо, и он это сделал. Знаешь, что еще? Он не спрашивает моего гребаного разрешения на каждую мелочь. Он увидел, что этот парень, Макс, был стукачом, и разобрался с этим. Разве не так, малыш?

Анджело хранит гробовое молчание, как хищник, оценивающий свою добычу. Он отодвигает стул слева от меня, но Альберто поднимает руку.

— Нет. Сегодня ты будешь сидеть здесь, Анджело, — он указывает на место Данте. — Ты тут должен сидеть, Порочный, — ворчит он на дно своего бокала. — Это всегда должен был быть ты.

— Что это должно означать? — Данте рычит, поднимаясь на ноги.

— Данте...

— Заткнись, Тор. Я хочу услышать, что скажет отец.

Все взгляды выжидающе устремляются на Альберто. Кроме моего. Я сосредотачиваюсь на скатерти и умоляю землю разверзнуться и поглотить меня.

— Он должен был быть моим Младшим боссом. И если бы он остался здесь, это именно то, что я бы ему предложил.

— Я не буду ничьим Младшим Боссом, — вмешивается Анджело. Его голос настолько спокоен, что по комнате мгновенно пробегает холодок.

Альберто делает паузу, а потом переводит взгляд на него.

— Ты прав. Ты был рожден, чтобы быть лидером. Из нас с тобой получилась бы отличная команда. Мы бы создали ещё более могущественный Наряд, — его веки опускаются, но он быстро берет себя в руки и снова их открывает. — Никогда не поздно это наверстать, малыш. Особенно, если ты подумаешь о моем предложении...

— Каком предложении? — Данте рычит. Когда он не получает ответа, он поднимается на ноги. — Вы двое заключаете сделки за моей спиной? — он поворачивается к Тору. — Ты, блять, знал об этом?

— Не спрашивай меня, в наши дни я ничем не лучше мальчика на побегушках, — бормочет он, вытаскивая из верхнего кармана пачку сигарет и направляясь к патио. Оконные стекла дребезжат от силы его удара.

В комнате становится тихо, единственный звук доносится от пианино. Взгляд Данте обжигает весь стол, прежде чем снова падает на его отца.

— Ты пьян, — усмехается он. — И я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как ты несешь чушь всю ночь. У меня есть дела поважнее, например, руководить всей организацией, пока ты утопаешь в выпивке и женщинах, которые годятся тебе во внучки.

Когда я прихлебываю через соломинку, из-за разбитой губы по подбородку стекает слюна. Я ловлю ее тыльной стороной ладони. Данте смотрит на меня с отвращением .

— Удачи, Аврора. Хуже, чем рождение в этой семье, может быть только заключение брачных уз с ней.

С этими словами он выбегает в вестибюль, и через несколько секунд хлопает входная дверь.

Тор просовывает голову внутрь, щелчком выбрасывая окурок в сторону пляжа.

— А потом их стало четверо.

Здорово. Я допиваю остатки коктейля и обвожу комнату взглядом в поисках официанта, но даже они сегодня прячутся. Несмотря на настояния Альберто занять место Данте, Анджело опускается на стул рядом со мной.

— Ты в порядке? — его холодные костяшки пальцев скользят по моему бедру, мгновенно согревая нижнюю часть моего тела. Но я заставляю себя не обращать внимания на это чувство, игнорирую его и сосредотачиваюсь на обоях. Его пристальный взгляд тяжело опускается на мою щеку, но он больше не произносит ни слова.

На стол выносят закуски. Лимонно-чесночные гребешки подаются с крошечными вилочками. Мы молча наблюдаем, как Альберто голыми руками запихивает одну в рот, а другую роняет на пол. Анджело хватает за запястье проходящего мимо официанта и притягивает его достаточно низко, чтобы прошептать ему на ухо.

— Прекрати наливать ему.

— Но…

— Прекрати наливать ему, или я отрежу твою гребаную руку.

— Я немедленно займусь этим, signore.

Тор одаривает меня веселой улыбкой и устраивается на своем месте, как будто готовится к шоу. Я чувствую то же, что и он, напряжение, витающее в воздухе, и оно может выплеснуться наружу в любой момент. Хотя, пока он хочет билет в первый ряд, когда это произойдет, я хочу убежать и спрятаться.

Без предупреждения тяжелая рука Альберто опускается на мое бедро, заставляя меня вздрогнуть. По другую сторону от меня Анджело замирает, затем издает резкое фырканье.

— Давайте произнесем тост, — бурчит Альберто. Он так пьян, что не понимает, что сейчас потягивает воздух из пустого стакана. — За мою будущую жену.

С саркастической ухмылкой Тор поднимает свой бокал.

— За Аврору, — тихо бормочет он. — Единственная цыпочка, достаточно глупая, чтобы выйти замуж за мерзкого старого пьяницу, чтобы спасти несколько акров земли.

Я моргаю. Он знает? Откуда, черт возьми, он знает? Я думала, Данте был единственным членом клана Бухты, который знал, что я выхожу за него замуж не из-за его денег. Прежде чем я успеваю подумать о том, чтобы спросить, Альберто снова ударяет кулаком по столу.

— Поторопитесь с основным блюдом, — орет он в сторону кухни. — Я хочу пойти и трахнуть свою будущую жену!

Моя кровь стынет в жилах, но щеки пылают жаром. Вот и все. Я знала, что это только вопрос времени, когда Альберто снова обратит на меня свое внимание. Я закрываю глаза, готовясь к нападению унижения.

— Иди спать, Альберто.

Угрожающий тон в голосе Анджело заставляет меня приоткрыть рот.

— Что ты сказал, малыш?

— Анджело, не надо...

Но он уже поднимается на ноги, и мой крошечный протест остается без внимания.

— Иди спать, — его костяшки хрустят у меня над ухом. — Или я сам тебя уложу.

Мои пальцы сжимают подол платья. Напряжение теперь ощутимо, густое и горькое, и я боюсь, что если сделаю вдох, то подавлюсь им.

Мне нужно убираться отсюда.

Соскальзывая со стула, я направляюсь прямиком к французским дверям. Мое имя слабо звучит у меня в ушах, но я не уверена, кто его произносит, да мне и все равно. Я выбегаю во внутренний дворик и, повернув налево, бросаюсь бежать по пляжу. Где-то по пути я теряю туфли в песке, но не останавливаюсь. Пока я не добегаю до стены из камней, обозначающей конец Бухты.

Легкие горят, я прислоняюсь к ним и закрываю глаза. Нежные волны, набегающие на скалы, служат фоном для моего тяжелого дыхания, и через несколько долгих минут мое дыхание соответствует ровному ритму.

Я не могу этого сделать. Как я могу изобразить улыбку на своих разбитых, окровавленных губах и продолжать осуществлять план выйти замуж за человека, которого я презираю больше всего на свете, зная, что все это напрасно? Зная, что все это время у него не было никакой реальной власти надо мной? Кроме вопросов жизни и смерти, конечно. Не только моей, но и моего отца.

Что ранит больше, чем осознание того, что контракт никогда ничего не значил, так это осознание того, что Анджело тоже это знал. У нас были общие секреты. Темные и извращённые. Я думала…

Я впиваюсь ногтями в ладони.

Я думала, он другой.

Предательство бьется в моей груди. Когда я открываю глаза, вижу большой темный силуэт, идущий ко мне по берегу.

Замечательно. Я бы предпочла войти в Тихий океан с кирпичами, привязанными к моим лодыжкам, чем разговаривать с Анджело Висконти прямо сейчас. Я подхватываю подол своего платья и топаю обратно к дому, обходя его стороной. Но когда я прохожу мимо, его рука протягивается и хватает меня за запястье.

— Остановись, Рори.

— Отстань от меня, — шиплю я. — Последний человек, которого я хочу видеть сегодня вечером — это ты.

В лунном свете его взгляд вспыхивает.

— Да?

— Да.

Я пытаюсь отдернуть руку, но его хватка только усиливается.

— Ты не очень хорошая врушка, — моя ноющая нижняя губа начинает дрожать, что усугубляется, когда Анджело проводит пальцами по моему подбородку. — Посмотри на меня, — хотя его голос тверд, когда я встречаюсь с ним взглядом, его глаза мягкие. Они изучают мои глаза из-под нахмуренных бровей. — Скажи мне, что не так.

— Почему тебя это волнует? — я огрызаюсь в ответ, отводя взгляд.

Он притягивает меня ближе за запястье, пока мой нос не упирается в его твердую грудь.

— Конечно, меня это волнует, — рычит он. — Думаю, я чертовски ясно дал это понять.

— Да, точно. Если бы тебя это волновало, ты бы сказал мне, что тебе принадлежит Заповедник Дьявола, когда я сказала тебе, что это единственная причина, по которой я выхожу замуж за твоего отвратительного дядю. Но тебе никогда это не волновало. Не тогда, когда ты думал, что я собираюсь прыгнуть с того утеса, и не сейчас, даже когда ты знаешь, что я выйду за него замуж без всякой чертовой причины.

Он замирает. Безмолвная ярость сочится из его пор.

— Ты действительно думаешь, что я не сказал тебе, потому что мне все равно?

— Ты видел во мне всего лишь игрушку, способную развлечь тебя, пока ты был на Побережье. Бьюсь об заклад, для тебя было волнующе знать, что ты можешь заполучить невесту своего дяди одним щелчком своих чертовых пальцев.

— Ты сумасшедшая, — бормочет он, сжимая мою челюсть. — Если ты думаешь, что я не без ума от тебя, Рори, то ты чертовски сумасшедшая.

— Тогда почему ты мне ничего не сказал? — я плачу.

Его челюсть сжимается.

— А что бы ты сделала, если бы я тебе сказал?

Я открываю рот, чтобы выпалить ещё одну горькую реплику, но ничего не выходит. Я делаю паузу, чтобы подумать.

— Я бы ушла от его.

— И тогда ты и твой отец были бы убиты, — его сильное предплечье обвивается вокруг моей талии, притягивая меня ближе. Желание прижаться головой к его груди и вдохнуть его теплый запах непреодолимо, но желание врезать ему в челюсть не менее сильно. — Это Коза Ностра, Рори. Они играют по своим собственным правилам. Альберто хотел тебя, поэтому он заполучил тебя. Любая сделка, которую ты заключала с ним, была иллюзией. Такие люди, как Альберто, не отдают, они только берут, и тот, кто не подчиняется, погибает.

— Ты мог бы остановить его.

— Я отклонил его запрос о разрешении на строительство до того, как встретил тебя. Вчера он снова попросил, но я отвергну, — его большой палец касается моей щеки, и его голос смягчается. — Я никогда не отдам ему Заповедник, даю тебе слово.

— Это не то, что я имела в виду.

Хрипота в моем голосе заставляет Анджело замолчать. Несколько долгих секунд мы пристально смотрим друг на друга, пока осознание не отражается на жестких чертах его лица.

— Останься, — прохрипела я.

По выдоху, который срывается с его губ, я знаю, что он собирается сказать. Мое нутро скручивается при одной мысли об этом, и я знаю, что не смогу выдержать жалостливый взгляд, который он бросит на меня. Это будет вежливый отказ, произнесенный мягко, покровительственным тоном. Я скорее выцарапаю себе глаза, чем останусь здесь, пока он говорит мне «нет».

Глаза щиплет, а щеки покрываются румянцем от смущения, я вырываюсь из его объятий и несусь к дому. Господи, это была глупая идея. Мне не следовало даже упоминать об этом. Как будто он бросит свою жизнь в Лондоне и переедет обратно в крошечный городок, который так часто преследует его, и все из-за меня.

— Рори, подожди...

Но я бросаюсь бежать, мои ноги стучат по песку, когда я направляюсь обратно к особняку в Бухте. Там меня не ждет ничего хорошего, но я соглашусь на все, на что угодно, лишь бы не быть здесь, на пляже, с Анджело.

Тяжело дыша, я врываюсь через двери патио в столовую, где в одиночестве сидит Тор, разливая виски по стаканам. Он выглядит усталым, когда поднимает на меня взгляд темных глаз.

— Твой владелец ищет тебя.

По сигналу из-за вращающихся дверей доносится раскатистый голос Альберто, обволакивающий мое имя.

— Не хотел бы я быть на твоём месте, — бормочет Тор, делая глоток.

Позади меня по внутреннему дворику раздаются тяжелые шаги. Не оглядываясь, я протискиваюсь через двери в фойе. Два встревоженных официанта задерживаются у подножия лестницы, глядя на лестничную площадку первого этажа.

— Может быть, нам следует дать ему успокоительное, — бормочет один из них.

— Или надеяться, что он упадет с лестницы и сломает себе шею, — хихикает другой в ответ.

Заметив меня, они замирают, затем убегают в тень, перешептываясь между собой.

Все ещё тяжело дыша после пробежки, я заставляю себя посмотреть вверх по лестнице и замечаю Альберто наверху. Обнаженного. Всю его славу прикрывает только огромный живот, спускающийся до верхней части бедер.

— Вот ты где, — ухмыляется он, подзывая меня вверх по лестнице согнутым пальцем. — В мою спальню. Сейчас же.

Мое сердце замирает. Ладно, это была действительно плохая идея. Я разворачиваюсь, чтобы направиться обратно в столовую, но Анджело заслоняет дверной проем.

Он свирепо смотрит на меня, засунув руки в карманы.

— Перестань убегать от меня, Рори.

— Я…

— Аврора! — На этот раз голос Альберто звучит громче, в нем слышится нетерпение. — Не заставляй меня ждать.

Сбитый с толку, Анджело поднимает взгляд на верхнюю площадку лестницы, и его взгляд становится острым, как нож, когда его голый дядя, пошатываясь, пересекает лестничную площадку и входит в свою спальню.

— Ни с места.

Я вызывающе вскидываю голову.

— Ты не имеешь права указывать мне, что делать.

Его ноздри раздуваются.

— Я не играю в игры. Ты туда не пойдешь.

— У меня нет выбора.

— Потому что я тебе его не дам.

Мое дыхание сбивается, но я полна решимости стоять на своем. Я бросаю взгляд вверх по лестнице, на закрытую дверь Альберто. Я знаю, что как только переступлю порог, пройдет совсем немного времени, и его жирное, потное тело будет извиваться на мне.

Мои ногти впиваются в ладони.

— Ты останешься?

— Рори...

— Ты останешься? — я повторяю, на этот раз громче. — Останешься на Побережье, чтобы взять на себя управление Дьявольской Ямой и защищать меня, моего отца и Заповедник от своего дяди? Или ты оставишь меня бороться с этим в одиночку?

Его молчание оглушает. Когда я поднимаю на него глаза, он проводит языком по зубам, тяжело дыша.

— Используй слова, Анджело, — говорю я ему, подражая тому, что он часто говорит мне.

— Ты же знаешь, что я не могу.

Мои глаза закрываются, и я чувствую себя так, словно меня ударили под дых. Но я не сдаюсь. Я слишком ожесточена и озлоблена для этого. Вместо этого жажда мести разъедает стенки моего желудка, и я хочу, чтобы он почувствовал хотя бы часть той боли, которую испытываю я.

Я делаю один шаг вверх по лестнице.

— Перед ужином он сказал мне, что хочет заняться аналом сегодня вечером. Я думаю, это то, что ждет меня по ту сторону этой двери, — я делаю ещё один шаг. — Я позволю ему претендовать на мою задницу и даже на мою киску, если это то, что потребуется, — ещё один шаг. — Я буду стонать его имя, точно так же, как я стонала твое. Но, в отличие от тебя, он сможет провести руками по всему моему телу. Где он захочет, — от этой мысли мои глаза защипало от слез, но я усиленно моргаю и продолжаю медленно подниматься по лестнице.

— Аврора.

Чистый, нефильтрованный гнев в голосе Анджело останавливает меня на полпути. Я поворачиваюсь к нему лицом. Он стоит на нижней ступеньке, свирепо глядя на меня, уперев руки в бока.

— Да поможет мне Бог, если ты сделаешь ещё один шаг, я не буду отвечать за то, что я сделаю.

— Ты больше не человек мафии. Помнишь? — презрительно говорю я. — Ты просто одет, как один из них.

От его взгляда у меня по спине бегут мурашки, когда я поднимаюсь по лестнице и проскальзываю в спальню. Погрузившись в темноту, я прижимаюсь спиной к холодной двери и дышу.

Он отпустил меня.

Конечно, он отпустил. Он ничем не лучше их — он сам сказал мне это на панихиде по своим родителям. Я для него такая же одноразовая девушка, как и для его дяди.

Анджело Висконти — не рыцарь в сияющих доспехах, и я была глупой, думая иначе.

Выровняв дыхание, я поднимаю взгляд и, прищурившись, вглядываюсь в темноту. Благодаря полоске лунного света, пробивающейся сквозь занавески, я почти могу разглядеть огромный силуэт Альберто на кровати. Его дыхание тяжелое и ровное, и, несмотря на тошноту, скручивающуюся у меня в животе, я сразу чувствую себя легче.

Он так напился, что потерял сознание. Слава богу. Единственное, что могло бы сделать эту ночь ещё хуже — необходимость довести дело до конца.

Внезапно стены спальни загораются бело-оранжевым светом. Через долю секунды раздается громкий взрыв, от которого сильно дрожат оконные стекла и угрожают лопнуть мои барабанные перепонки. Я инстинктивно падаю на пол и обхватываю голову руками, но после нескольких оглушительных ударов тишины больше ничего не происходит.

Какого черта?

Дрожа, я поднимаюсь на ноги и бросаю взгляд на Альберто. Господи, он так пьян, что даже не вздрогнул при взрыве, и на мгновение я задаюсь вопросом, действительно ли он спит. Но потом храп раздается снова, и я снова поворачиваюсь к окну. За занавеской полоска лунного света сменилась мерцающим оранжевым сиянием.

По моей коже пробегает тошнотворное ощущение. Я пересекаю комнату и отдергиваю занавеску.

Мой взгляд падает на переднюю часть дома внизу.

Там пожар. Обугленный гравий и черный, клубящийся дым. Я моргаю, мои глаза привыкают к тому, на что я смотрю, и когда я понимаю, мое сердце замирает.

Роллс-ройс Альберто горит. Яростное пламя вырывается из окон и лобового стекла, облизывая двери и крышу. И всего в нескольких футах от меня маячит темная фигура.

Анджело. Он смотрит на меня снизу вверх, ничего не выражая.

Я проглатываю комок в горле, не смея дышать.

Анджело Висконти — не рыцарь в сияющих доспехах, он монстр в костюме от Армани.

Глава двадцать седьмая

Старинные часы бьют двенадцать, их звон на мгновение нарушает тишину номера.

Амелия сидит в кресле напротив меня, выпрямив спину и уставившись на террасу с пустым выражением лица. Я знаю, что она ни на кого не смотрит по ту сторону стекла, кроме своего мужа.

— Если бы это зависело от меня, мы бы вылетели следующим рейсом в Колорадо.

Я перестаю теребить швы на подушке у себя на коленях.

— А что находится в Колорадо?

— Важно то, чего нет в Колорадо, — ее взгляд неохотно переходит на меня. — Аврора, я каждую ночь сплю с пистолетом под подушкой. Если Донателло опаздывает больше, чем на пять минут, я начинаю паниковать, — ее пальцы нежно проводят по животу. — Постоянный стресс — это вредно для меня.

Я смотрю на ее живот, но ничего не говорю. Вместо этого я поворачиваюсь и выглядываю на террасу. Братья Бухты стоят плотным кругом, у каждого на лице суровое выражение. Данте говорит, его губы кривятся, когда он плюется ядом. Рядом с ним Донателло серьезен, поглаживает подбородок и время от времени кивает головой в знак согласия. Тор выглядит скучающим, как будто он предпочел бы быть где угодно, только не в отдельном номере на верхнем этаже Visconti Grand Hotel со своей семьей.

— Знаешь, что самое худшее во всем этом? — спрашивает Амелия. Я снова поворачиваюсь к ней лицом. — Дело в том, что у этой семьи так много врагов, что будет почти невозможно выявить, кто это сделал.

Да, и последнее место, куда они будут смотреть — их собственное генеалогическое древо.

Я стискиваю зубы и киваю, прежде чем вернуться к терзанию подушки.

Я устала. У меня болит губа и болит голова из-за недосыпания и чрезмерных размышлений. Прошлой ночью я в шоке стояла у окна, пока целая толпа охранников не ворвалась в спальню и не настояла на том, чтобы отвезти нас в Visconti Grand на бронированном фургоне. С тех пор мы здесь, прячемся в конспиративной квартире Висконти, номере со скрытым входом и пуленепробиваемыми окнами, в то время как мужчины в костюмах снуют вокруг, собирая кусочки головоломки воедино.

Альберто в одной из спален, отсыпается с похмелья. Мой взгляд продолжает нервно перебегать с охранников, стоящих по бокам от его двери, на Тора на террасе. Возможно, Альберто был бы слишком пьян, чтобы запомнить, как Анджело разговаривал с ним, но Тор не был пьян. Конечно, он должен был знать, что Анджело, единственный логичный виновник, охрана особняка высококлассная, никто не войдет на территорию или не выйдет из нее незамеченным охранниками. Чтобы провернуть что-то, это надо делать изнутри.

Внутри меня бушует тревога, хотя я продолжаю говорить себе, что мне все равно. Почему я должна волноваться? Анджело Висконти не заботится обо мне, значит, и я не должна заботиться о нем.

Звук открывающейся двери на террасу заставляет меня подпрыгнуть. Я выглядываю из-за спинки дивана, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

Амелия вскакивает на ноги и останавливается рядом с Донателло. Он обнимает ее одной рукой и целует в макушку.

— Ну? — огрызается она. — Охранники что-нибудь видели?

Донателло смотрит на меня.

— У ворот работал только один охранник, и преступник застрелил его на выходе.

Амелия замирает.

— А когда он заходил? Камеры слежения зафиксировали что-нибудь в начале?

Он качает головой.

— Тот, кто это сделал, вырвал блок предохранителей, прикрепленный к стене дома. Это отключило электроснабжение всего поместья, включая камеры. Это также означает, что мы не сможем восстановить ни одной видеозаписи.

— Господи, — бормочет она, опускаясь на подлокотник дивана. — Это означает, что кто бы это ни был, он знал планировку дома.

— Это был Анджело.

Мое сердце замирает. Слова Данте пронзают зал, как нож для стейка, и все поворачиваются к нему лицом. Он смотрит прямо на меня, и я чувствую, как мой пульс сильно бьётся у меня в горле.

Вот же лебедь. Начинается.

— Анджело? — Амелия плачет. — С какой стати Анджело стал бы делать что-то подобное?

— Прошлой ночью он был единственным человеком в доме. Они с отцом вели себя очень скрытно по поводу новой деловой сделки. Я думаю, после того, как я ушел, переговоры сорвались, и старый Порочный Висконти вышел наружу, — он хрустит костяшками пальцев, пристально глядя на меня. — Мудак однажды — мудак навсегда. Независимо от того, сколько налогов ты платишь.

— Заткнись, Данте, — Тор поворачивается и пронзает его раздраженным взглядом. — Мы это уже обсуждали. Это был не Анджело, потому что мы вышли из дома и вместе отправились в город.

У меня горят уши. Почему Тор прикрывает его?

— Есть какие-нибудь доказательства этого?

Тор делает шаг вперед, выпячивая челюсть.

— Ты хочешь сказать, что я лгу?

— Я говорю, что ты бы прикрыл его, чтобы остаться хорошеньким для его брата, — его свирепый взгляд превращается в насмешку. — Ты так глубоко в заднице Рафа, что можешь видеть его гребаные гланды.

— Если ты мне не веришь, спроси Аврору. Она поехала с нами.

Я моргаю. Что?

Все взгляды устремляются на меня, и мое лицо краснеет от всеобщего внимания.

— Ну? — Данте рычит. — Это правда?

Я застыла на диване, мой взгляд метался между сердитым взглядом Данте и пронзительным взглядом Тора. У меня больше нет причин лгать ради Анджело, но мой ответ слетает с моих губ, как естественный инстинкт.

— Да.

— Смотри, — огрызается Тор, не теряя ни секунды. — Похоже, ты хочешь, чтобы все поверили, что это Анджело, чтобы никто не показывал на тебя пальцем.

Между ними возникает сильное напряжение и Донателло разрушает его.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Прошлой ночью отец сказал Данте, что он дерьмовый Младший босс. Сказал, что предпочел бы работать с Анджело, и, конечно же, Данте, будучи маленькой сучкой, каков он есть, убежал из дома. Меньше чем через час Rolls Royce отца горел. Задумайтесь об этом, — выплевывает Тор.

Все взгляды падают на Данте.

Взгляд Донателло темнеет.

— Это правда?

— Если ты хоть на секунду подумаешь...

Протест Данте прерывается тихим покашливанием у входной двери. Все оборачиваются, чтобы посмотреть на охранника, стоящего у входа, сцепив руки перед собой.

— Прошу прощения, что прерываю, но Рафаэль и Анджело здесь.

Моя кровь превращается в лед. Какого черта он здесь делает? После вчерашнего вечера я думала, что он улетит следующим рейсом обратно в Лондон или, по крайней мере, у него хватит здравого смысла затаиться на некоторое время. Но он этого не делает. Вместо этого он заходит в номер вместе со своим братом, на его лице написано безразличие.

Он останавливается за диваном, отбрасывая на меня темную тень. Волосы у меня на затылке встают дыбом, а кожа потрескивает от электричества, как всегда, когда он рядом.

Я стискиваю зубы и смотрю на подушку у себя на коленях, изо всех сил стараясь не обращать внимания на бабочек в животе.

— Ну, разве это не самое восхитительное семейное сборище, — растягивает слова Раф, присаживаясь на подлокотник дивана. — Я немного обижен, что не получил приглашения.

— Я думал, ты вернулся в Вегас? — говорит Тор.

Бриллианты в часах Рэйфа сверкают в моем периферийном зрении, когда он протягивает руки.

— Чудеса современных авиаперелетов, cugino.

— Что ты здесь делаешь? — Данте рычит. Позади себя я чувствую, как сдвигается Анджело, а вместе с ним и вся атмосфера.

— Ну-ну, Данте. Возможно, тебе захочется сменить тон, тем более что я знаю, кто совершил этот маленький акт вандализма прошлой ночью.

Мое дыхание становится прерывистым.

Амелия резко поворачивается лицом к Рафу.

— Ты знаешь?

— Кто-то позвонил на горячую линию, чтобы признаться. Я отследил звонок до вашего чистильщика бассейна. Я не знаю, чем Большой Ал его обидел, но если бы мне пришлось через день вытаскивать его лобковые волосы из бассейна, я бы, наверное, тоже взорвал его драгоценную машину.

Повисла тишина.

— Это сделал Эмилио? — в голосе Данте слышится подозрение.

— По-видимому, да.

— Я хочу услышать звонок.

— Хорошая попытка, cugino. Но скорее ад замерзнет прежде, чем я дам тебе доступ к Анонимным грешникам.

Мое сердце бешено колотится, и с каждой тяжелой паузой в разговоре я паникую, что все могут услышать, как оно бьется у меня в груди.

— Донателло, Тор. Мне нужно поговорить с вами обоими снаружи.

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы поймать обжигающий взгляд Данте, прежде чем братья из клана Бухты выходят обратно на террасу.

— Амелия, будь душкой и приготовь нам кофе.

Амелия бросает на Рафа неловкий взгляд, но встает с дивана и, не сказав больше ни слова, исчезает на кухне.

Я чувствую, как взгляд Рафа обжигает мне щеку. Когда я заставляю себя поднять на него глаза, он одаривает меня ослепительной улыбкой, которая не соответствует темной буре в его глазах.

— От тебя, оказывается, одни неприятности, милая.

Его голос в равной степени спокоен и зловещ, и от него у меня по спине пробегают мурашки. Это угроза, произнесенная с улыбкой, и это заставляет меня осознать, что под очарованием и потрясающей внешностью Рафаэль Висконти ужасен.

— Заткнись, Раф, — руки Анджело сжимаются на моих плечах. Они теплые и сильные, и сразу же мои глаза закрываются под его прикосновением. Черт возьми. — Рори, мы уходим.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Анджело. Лучше бы я этого не делала. В его глазах бушует тот же огонь, что и прошлой ночью, коктейль из буйной ярости. На мгновение мое сердце трепещет от его слов.

— Мы что?

— Сегодня суббота. Я отвезу тебя к твоему отцу.

Я моргаю. Затем с новообретенным раздражением я вырываюсь из его хватки и поднимаюсь на ноги.

— Я никуда с тобой не пойду, — выплевываю я. — Ты мог убить меня прошлой ночью.

И ты сказал мне то, чего я не хотела слышать.

— Я хотел убить тебя прошлой ночью, — рычит он в ответ, не сбиваясь с ритма. — Чёрт возьми, я и сегодня хочу убить тебя, — то, как его взгляд опускается на мои губы, опровергает яд его слов. — Возьми свое пальто. И не заставляй меня повторять тебе дважды.

Мой взгляд скользит к Рафу, который с интересом наблюдает за перепалкой.

— Я не могу просто уйти, — я указываю на террасу, где Данте, Тор и Донателло увлеченно беседуют. — Тебе не кажется, что ты уже достаточно натворил для одних выходных?

— Тогда не заставляй меня натворить ещё больших делов. Мы уходим. Сейчас же.

Мы пристально смотрим друг на друга. Я разрываюсь между тем, чтобы стоять на своем и между тем, чтобы взять свое пальто со спинки дивана. Хотела бы я сказать, что это просто потому, что я хочу увидеть своего отца, но в глубине души я знаю, что это потому что я боюсь того, что сделает Анджело. Я вижу это по его глазам — он обезумел, раздает месть, как конфетку, и я не могу давать Альберто больше поводов злиться на меня.

Выпятив челюсть, я хватаю свое пальто и разворачиваюсь, сталкиваясь лицом к лицу с Амелией. Она маячит в дверях кухни, сжимая в руках четыре кружки с кофе.

— Я собираюсь увидеться с отцом, — задыхаясь, говорю я, избегая ее подозрительного взгляда. — Пожалуйста, передай это Альберто, когда он проснется, — я игнорирую ухмылку Рафа и топаю к входной двери, Анджело следует за мной по пятам.

Мы едем в лифте в гробовой тишине, и к тому времени, как я сажусь на пассажирское сиденье его машины, я чувствую, как горячие, злые слезы покалывают мои веки. Они не упадут, потому что я отказываюсь им позволить. Я никогда им этого не позволяла. Анджело не получит такой власти надо мной, по крайней мере, если он не собирается помогать. Если он не останется и не будет сражаться за меня.

— Я избавил тебя от необходимости трахаться с ним.

Ярость вырывается из Анджело, как из печь. Его костяшки пальцев на руле побелели, и он ведет свой Aston Martin так, словно угнал его.

— Какое это имеет значение, рано или поздно мне придется это сделать.

Он ударяет кулаком по приборной панели, заставляя меня вздрогнуть.

— Конечно, думаю, тогда это не имеет никакого значения. В любом случае, это был бы не первый гребаный раз, когда ты выставляла себя шлюхой.

Моя кровь стынет в жилах, и на мгновение мое сердце забывает биться.

— Что?

— Ты меня слышала, — рычит он, не сводя глаз с дороги. Мы въезжаем в Дьявольскую Яму, и он набирает скорость, вливаясь в поток машин и выезжая из него под звуки сердитых автомобильных гудков. — Ты думаешь, я не знаю, что ты переспала с половиной парней в Академии Побережья Дьявола? Сначала я в это не поверил, но теперь, видя, как быстро ты поднялась по лестнице прошлой ночью, я ни секунды в этом не сомневаюсь.

Крепко зажмурив глаза, я делаю прерывистый вдох.

— Что я должна была сделать вместо этого, Анджело? Уйти с тобой?

— Да.

— Для чего? Чтобы обнажить перед тобой свою задницу? Чтобы устроить тебе представление как я трогаю себя? — я прислоняюсь головой об окно и стискиваю зубы. — И что потом? Вернуться к Альберто и подвергнуться ещё большему избиению?

Машину резко останавливается, шины визжат по скользкой дороге. Меня откидывает вперед, ремень безопасности врезается мне в шею. Когда я резко оборачиваюсь, чтобы спросить Анджело, что он, черт возьми, творит, он пронзает меня опасным взглядом.

— Повтори это ещё раз.

Лед в его тоне образует комок у меня в горле.

— Что?

Его кулаки сжимаются на коленях.

— Подвергнутся избиению. Что это значит? — его взгляд обжигающий, такой горячий, что я снова прижимаюсь к двери, чтобы убраться от него подальше. — Что Альберто делает с тобой, Рори? — он говорит медленно, как будто не доверяет себе в произнесении этих слов. — Расскажи мне, что он с тобой делает.

Мое лицо заливается краской. Проходит несколько напряженных секунд, прежде чем я облизываю большой палец и провожу им по нежному месту под глазом. Толстые слои консилера кажутся жирными на подушечке моего большого пальца. Затем я осторожно вытираю рот тыльной стороной ладони, размазывая помаду по нижней губе. Это действие затрагивает мою рану, заставляя меня вздрагивать.

Его пристальный взгляд скользит по моим чертам, задерживаясь на синяке под глазом, а затем останавливается на разбитой губе. Его молчание оглушает. Внезапно он бросается к двери и выпрыгивает, и через лобовое стекло я, затаив дыхание, наблюдаю, как он мчится по дороге и останавливается. Он сцепляет пальцы на затылке и поднимает лицо к серому небу. По тому, как его плечи поднимаются и опускаются, я могу сказать, что он тяжело дышит.

Прежде чем я успеваю обдумать это, я выхожу из машины и направляюсь к нему. Когда я приближаюсь, его голос прорывается сквозь ветер, тяжёлый и серьезный.

— Возвращайся в машину, Рори.

— Анджело...

— Возвращайся в гребаную машину.

Когда я кладу ладонь ему на плечо, он разворачивается и хватает меня за запястье. Его глаза горят яростью, и от интенсивности его гнева мне хочется развернуться и убежать. Если бы я не была так напугана, я бы разозлилась.

Анджело Висконти не имеет права так злиться.

Его взгляд снова опускается на мой рот, и внезапно он смягчается. Другой рукой он нежно проводит большим пальцем по моей нижней губе, и я чувствую это в пучке нервных окончаний между бедер.

— Он избил тебя, — бормочет он, больше себе, чем мне. — Почему ты мне не сказала, Рори?

— А это что-нибудь изменило бы? — шепчу я. — Это заставило бы тебя остаться?

Он стискивает челюсти и поднимает взгляд вверх. Но когда его взгляд возвращается ко мне, в его глазах появляется решимость.

— Ты поедешь со мной домой.

Мое сердце замирает.

— Домой?

— В Лондон. Ты и твой отец.

Я качаю головой, чувствуя, что у меня перехватывает дыхание.

— Я не могу.

— Тогда отправляйся туда, куда захочешь. Куда угодно, только не оставайся на этом гребаное Побережье. Может Нью-Йорк? Ты, похоже, из тех девушек, которым нравится Нью-Йорк.

— Мы не можем уехать с Побережья, Анджело.

Ядовитое шипение срывается с его губ, когда он скользит рукой по моему затылку и обхватывает меня.

— Хорошо, значит, ты любишь природу. Господи, Рори. Она есть везде. Я куплю тебе землю. Я куплю тебе целый гребаный остров, если хочешь.

— Ты не понимаешь, я не могу покинуть Заповедник...

— Что такого особенного в заповеднике Дьявола? — он рычит, злее, чем я когда-либо его видела. — И не смей говорить мне, что это из-за гребаных орлов.

Я закрываю глаза, отгораживаясь от требовательного взгляда Анджело. Я делаю глубокий вдох и снова открываю их.

— Поехали, я тебе покажу.

Глава двадцать восьмая

Мы входим в устье заповедника Дьявола в тишине, но в моей голове царит хаос. Ярость лижет каждый дюйм моей кожи, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не сесть в машину, не помчаться обратно в Дьявольскую Яму и не всадить пулю в голову Альберто, точно так же, как я сделал это со своим отцом.

Но я должен сдерживать себя, потому что мои безжалостные действия будут иметь последствия. Сейчас больше, чем когда-либо, мне нужно меньше думать, как Порочный Висконти и больше как мои братья. Их ярость сгорает медленно, как свеча, в то время как моя подобна фейерверку. Мой фитиль подожжен, но я не могу взорваться, пока нет.

Не без плана.

Единственная причина, по которой я согласился пойти в лес с Рори — то, что я надеюсь, что это немного остудит меня, ровно настолько, чтобы сформировать связные мысли. Но я не могу перестать пялиться на нее, украдкой бросая взгляды на фиолетовую ссадину под глазом и окровавленный порез на губе.

Это вызывает у меня желание сжечь дотла все гребаное Побережье.

— Остановись! — изящный кулачок Рори сжимает мое пальто.

Я хмуро смотрю на нее.

— Что?

Она смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Серьезно? Ты вот-вот угодишь прямиком в зыбучие пески.

Я отвлекаюсь, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что она говорит, и проследить за ее взглядом. Передо мной темная лужа грязи. Это выглядит достаточно плохо, чтобы испортить мои туфли, но не более того.

— Что-что?

— Господи, разве ты не изучал геологию в школе? Зыбучий песок. Грязь пропитана водой, так что, если ты наступишь в нее, она утащит тебя под воду. Посреди леса есть озеро, и когда ты подходишь к нему ближе, то обнаруживаешь довольно много участков зыбучих песков. Будь осторожен.

То, как она смотрит на меня с таким беспокойством, чертовски очаровательно. Она отпускает мое пальто и проводит пальцами по моему сжатому кулаку. Ее рука теплая и нежная, и я немедленно разжимаю свою ладонь и просовываю в её руку. К черту правило «не прикасаться». Это вылетело в окно в тот момент, когда я увидел ее разбитую губу.

— Ладно, Дэвид Аттенборо¹⁵, — ворчу я, сдерживая ухмылку. — Тогда показывай дорогу.

Она так и делает, пробираясь по грязной тропе, не заботясь о том, что ее ярко-белые кроссовки теперь грязно-коричневые или что ее джинсы грязные. Мне тоже все равно, все, на чем я могу сосредоточиться — то, как хорошо держать ее руку в своей. Наконец-то, черт возьми, прикоснуться к ней, даже если это будет самым невинным способом из всех возможных.

Господи. Эта девушка превратила меня в двенадцатилетнего девственника.

Вскоре деревья редеют, и мы добираемся до озера. Я окидываю взглядом воду.

— Какую бы редкую птицу, рыбу или гребаное насекомое ты ни захотела мне показать, этого будет недостаточно, чтобы убедить меня позволить тебе остаться здесь.

— Мы здесь не для этого, — тихо говорит она. Она отдергивает руку, и я неохотно отпускаю ее. Она достает свой мобильный из сумочки и отправляет сообщение.

Я изучаю ее.

— Ты нервничаешь.

Ее глаза встречаются с моими из-под густых ресниц.

— Я никогда раньше не приводила парня знакомиться со своим отцом.

Я набираю полную грудь воздуха и выпускаю его с тихим шипением.

— Рори, я...

— Пожалуйста, — шепчет она. Раздражение вспыхивает, как пламя, в моей груди, когда она снимает гребаное обручальное кольцо с пальца и засовывает его в карман. — Просто подожди.

Засунув руки в карманы брюк, я прислоняюсь к дереву, глядя на озеро. Проходит несколько мгновений, прежде чем у Рори звонит сотовый. Она смотрит на экран, прерывисто вздыхает и кивает.

— Пойдем.

Она ведет нас к причалу на полпути к озеру. В конце него есть маленькая хижина, и внутри я могу разглядеть две движущиеся фигуры. Когда мы подходим ближе, из нее выходит женщина и спускается по трапу нам навстречу. Когда она замечает меня, то замедляет шаг и останавливается, ее лицо бледнеет.

— Signor Висконти, — медленно произносит она, бросая взгляд на Рори. — Я не ожидала...

— Все в порядке, Мелисса. Он со мной, — тон Рори резкий. Она проходит мимо нее и добавляет: — Ты не могла бы подождать здесь сегодня?

Рот Мелиссы открывается и закрывается так же быстро. Ей удается кивнуть.

Я иду за ней к причалу, идя в ногу с ней.

— Кто это?

— Одна из сиделок моего отца. Она достаточно милая, и мой папа любит ее, но ее нанял Альберто, так что...

Ее фраза обрывается, и я киваю. Ей больше не нужно ничего объяснять. Но все же я не знал, что ее отцу нужен опекун.

У двери хижины она протягивает руку, не давая мне войти. Ее глаза поднимаются к небу, и она делает глубокий вдох, прежде чем нацепить на лицо ослепительную улыбку. Она стучит в деревянную панель и говорит: — Привет, папа!

Из хижины доносится ворчание, затем выходит мужчина. Он невысокого роста, одет в брюки-карго и теплую куртку. На шее у него болтается бинокль. Он широко раскидывает руки и заключает Рори в крепкие объятия.

Я замираю, стараясь не пялиться на него. Он... не такой, как я ожидал. Он не молодой, но определенно не выглядит настолько старым, чтобы нуждаться в сиделках. И физически он, кажется, в порядке. Он поворачивается ко мне лицом, его глаза сужаются.

— А это кто?

— Папа, это…

— Дэвид, — говорю я, протягивая ему руку для пожатия.

Я чувствую, как взгляд Рори буравит мою щеку, но не обращаю на это внимания. Ее отец достаточно взрослый, чтобы жить во времена правления моего отца в Дьявольской Яме, и он наверняка знает, кто я такой. По какой-то причине я не хочу, чтобы меня сгребли под одну гребёнку, что и остальных Висконти.

По какой-то причине я чувствую необходимость произвести хорошее впечатление.

Вот почему я включаю обаяние и притворяюсь, что я не монстр.

Он окидывает взглядом мой сшитый на заказ костюм и итальянское шерстяное пальто и хмурится.

— Ты слишком стар, чтобы быть парнем моей дочери.

Я смеюсь. Ну, если ты думаешь, что я старый, тебе стоит посмотреть на ее настоящего гребаного парня.

— Папа! — прыскает Рори, ее лицо приобретает очаровательный розовый оттенок. — Мы просто друзья. Он... приехал в гости.

— Ах. Друг по колледжу?

— Да. Дэвид... э-э, учится на тех же авиационных курсах, что и я.

Я сохраняю застывшую на лице улыбку, но перевожу взгляд на Рори. Ее отец думает, что она все ещё учится на пилота? Что-то надламывается у меня в груди, что-то слишком чуждое, чтобы дать ему название.

Теперь отец Рори оживляется.

— Ещё один пилот! Восхитительно! Что ж, я Честер, и мне приятно познакомиться с тобой, Дэвид. Добро пожаловать в заповедник Дьявола. Пойдемте, — приказывает он, проходя мимо меня к краю причала, где на воде лениво покачивается маленькая лодка. — Давайте прокатимся.

Я забираюсь в лодку первым, помогая Рори и ее отцу забраться в лодку следом за мной. Честер идет за веслами, но я забираю их у него.

— Я настаиваю, — говорю я.

Он смотрит на свою дочь и поднимает брови.

— Настоящий джентльмен, не так ли? — ещё один мимолетный взгляд поверх моих плеч и груди. — Но ты очень крупный мужчина, я надеюсь, ты не потопишь лодку.

— Папа! — Рори смеется. Она ловит мой взгляд и качает головой, на ее лице застенчивая улыбка.

Я гребу на середину озера и вставляю весла обратно в уключины.

— Так ладно, — бормочет Честер, похлопывая по множеству карманов, разбросанных по всей его куртке. — Куда во имя фламинго, я засунул конфеты?

Я смеюсь.

— Вы тоже сквернословите по-птичьи.

Он ухмыляется, вытаскивает из кармана пригоршню конфет и протягивает мне. Я беру одну, просто из вежливости.

— До того, как у нас с женой родилась Рори, у меня было ужасное пристрастие к мату. Ругался, как моряк. Как только она родилась, моя жена дергала меня за ухо каждый раз, когда я ругался, и вскоре я научился приспосабливать свой язык, чтобы он был более... дружелюбным к детям, — он подталкивает Рори локтем и озорно подмигивает ей. — И образовательным тоже.

Рори кладет голову ему на плечо и берет его за руку.

— Кажется, мое первое слово было связано с птицами.

— Так и было, — усмехается Честер, целуя ее в макушку. — Я сказал тебе, что пора спать, а ты велела мне «катиться к зяблику».

Рори встречает мой взгляд, застенчиво улыбаясь. Я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться ей в ответ, как глупый дурак, что-то теплое и мягкое гасит ярость в моей груди. Я не могу оторвать от нее глаз, когда она смеется и шутит со своим отцом. Когда она раскачивает лодку в спешке, чтобы указать на проплывающую мимо рыбу, и когда она хватает отцовский бинокль, чтобы получше рассмотреть парящих над головой птиц.

Она словно оживает рядом со своим отцом. Как будто лес зажигает искру глубоко внутри нее. Но чувство в моей груди омрачено чем-то горьким, чем-то, чего я не имею права чувствовать.

Хотел бы я, чтобы она ожила вот так.

Я проглатываю эту мысль вместе с четвертой конфетой. Похоже, каламбуры с птицами и природой — не единственное, что Рори унаследовала от своего отца, и если я съем ещё одну конфетку, у меня выпадут зубы.

Когда приходит время грести обратно к берегу, я замечаю, что Рори притихает. Теперь все разговоры ведем мы с ее отцом, в то время как она сворачивается калачиком у него на руке и смотрит сквозь меня. Я помогаю ей выбраться из лодки и шепчу ей на ухо: — Ты в порядке?

Она кивает, но не смотрит на меня.

В конце причала неловко топчется Мелисса, все ещё украдкой поглядывая на меня. Интересно, какого хрена она здесь делает и почему дядя Ал нанял ее. Она не похожа на медсестру или что-то в этом роде, и она определенно не относится к другому типу сиделок, которых обычно нанимает Коза Ностра. Если бы это было так, то она была бы мужчиной с рацией в ухе и пистолетом за поясом, а не робкой женщиной в шапке.

Когда мы подходим к ней, Честер смотрит на небо и хлопает в ладоши.

— Похоже, собирается дождь. Вернемся в хижину выпить чаю с печеньем?

Что-то в воздухе меняется, я это чувствую. Рядом со мной Рори застывает, и они с Мелиссой обмениваются взглядами.

— Рори нужно наверстать упущенное в академии, Честер, — говорит Мелисса покровительственным тоном. — Может быть, в следующий раз...

— Чай с печеньем было бы здорово, папа, — голос Рори тихий, но твердый.

Брови Мелиссы взлетают вверх.

— Э-э, ты уверена?

Рори кивает.

— Чудесно, — Честер поворачивается и тычет пальцем в деревья. — Мы идем в хижину!

Мокрые листья хлюпают под ногами. Впереди Честер насвистывает старую морскую песенку, а рядом со мной густые клубы конденсата срываются с губ Рори в затрудненном ритме.

— Что не так? — бормочу я, наклоняясь так, чтобы мои губы коснулись ее уха.

Она качает головой.

— Увидишь.

Я касаюсь костяшками пальцев ее руки, затем, вспомнив, что мне больше наплевать на правило «не прикасаться», крепко сжимаю ее руку. Она холодная и дрожащая, и я хотел бы увести ее отсюда к чертовой матери, подальше от того, чего она боится.

Через несколько минут ходьбы грязная тропинка переходит в мощеную дорожку. Чуть дальше на поляне возвышается большая бревенчатая хижина, ее покатая крыша покрыта мхом, а окна излучают теплое янтарное сияние. Это тип совместного проживания, который Airbnb назвал бы «деревенским» и «очаровательным», а три блестящие машины, припаркованные у входа, выглядят неуместно.

Честер стоит под навесом и роется в поисках своих ключей.

— Я не знаю, зачем я вообще запираюсь, — бормочет он, похлопывая себя по карманам. — Не то чтобы у меня было, что красть.

Прежде чем он успевает их найти, дверь распахивается, и на пороге появляется женщина. За ней тоже стоит ещё одна женщина, обе в медсестринских халатах и с приветливыми улыбками.

— Почему ты просто не постучал, Честер? Ты же знаешь, мы всегда здесь, — подхватывает та, что стоит впереди. Затем ее взгляд останавливается на Рори, и она колеблется. — Рори, — тихо произносит она, украдкой бросая взгляд на Мелиссу. — Ты пришла в дом.

— Конечно, она пришла, — говорит Честер, входя в фойе. Другая медсестра помогает ему снять куртку, затем он садится на нижнюю ступеньку и начинает расшнуровывать ботинки. — Это тоже дом Рори, Лиззи! Она прожила здесь всю свою жизнь. На самом деле она родилась здесь. Прямо перед камином в гостиной! Разве не так, милая?

Рори все ещё стоит под навесом, переминаясь с ноги на ногу.

— Да, папа, — почти шепчет она.

Честер скидывает ботинок и смотрит на нее снизу вверх. Его улыбка превращается в хмурый взгляд.

— Ты заблудилась?

Инстинктивно я оглядываюсь через плечо, резкость в его тоне заставляет меня потянуться за пистолетом, которого у меня нет. Но там никого нет. Когда я оборачиваюсь, то понимаю, что он разговаривает с Рори.

Мелисса встает между ними.

— Честер, это Рори. Твоя дочь, — она кладет руку на перила и присаживается на корточки. — Она приехала навестить тебя, помнишь?

Взгляд Честера мечется между всеми нами, безумный и испуганный.

— У меня нет дочери, — он с трудом поднимается на ноги, в нем есть хрупкость, которой я не замечал в лесу. — Убирайся! — Мелисса тянется к его плечу, но он отталкивает ее. — Я сейчас вызову полицию! — он кричит, его голос становится громче и напряженнее. — Прочь!

Мелисса поднимает голову с печалью в глазах.

— Рори, тебе, наверное, следует...

Но прежде чем Мелисса успевает закончить фразу, Рори разворачивается и убегает, ускользая из моей досягаемости. Она исчезает между деревьями, и я, не раздумывая, тоже бросаюсь бежать, следуя за ней. Я догоняю ее через несколько секунд, но снова перехожу на легкую трусцу, давая ей время успокоиться. К тому времени, как она выбегает на дорогу у церкви, она уже задыхается.

Я провожу рукой по своим волосам. Блять. Я не знаю, чего я ожидал, но точно не такого. Она сгибается пополам, чтобы отдышаться, но ее дыхание становится только более затрудненным.

— Рори, посмотри на меня, — я беру ее за подбородок и наклоняю ее лицо к своему. — Дыши.

— Я... я не могу...

— Можешь, — я провожу подушечкой большого пальца по ее красной щеке. — Просто смотри на меня и дыши.

Ее взгляд полный слез встречается с моим, пробираясь в глубь моей груди. Она делает глубокий вдох и прерывисто выдыхает.

— Хорошая девочка, — бормочу я, поглаживая ее по лицу, прежде чем обхватить пальцами основание ее шеи. — Все в порядке.

Ее рука находит мое запястье, она обхватывает ремешок моих часов и прислоняется лицом к моей ладони, ее глаза закрываются. Блять. Я ненавижу, когда от такого простого движения у меня в животе разливается тепло, но в то же время я бы отдал все на свете, чтобы она сделала это снова.

Как только ее дыхание замедляется, она смотрит на меня сквозь мокрые ресницы.

— У него деменция, плотно связанная с фактором окружающей среды. Это когда долговременная память пациента функционирует только в определенных знакомых условиях. Для моего отца это — этот лес. Гуляя по лесу или находясь на озере, он просто мой папа. Но...

Я чувствую, как ее горло сжимается под моей ладонью, когда она сглатывает.

— В тот момент, когда он покидает Заповедник или даже заходит в наш собственный дом, его долговременная память отключается.

Ее челюсть сжимается, и она сдерживает рыдание, прежде чем оно появляется.

— Он не узнает меня за пределами леса, Анджело. Вот почему его нельзя разрушить, и вот почему мы не можем уехать. То, что есть у меня и моего отца, не существует вне этого.

Глава двадцать девятая

Старинная рождественская песня звучит из автомобильного радио, хотя сейчас только середина ноября. Жар вырывается из вентиляционных отверстий на приборной панели, а конденсат на стекле почти не охлаждает мою пылающую кожу, когда я прижимаюсь к ней.

Напряжение в машине можно было бы снять ножом для колки льда, и это похоже на инстинкт самосохранения — дышать как можно реже, чтобы не задохнуться. Анджело ничего не говорит. Ничего не делает, кроме того, что едет слишком быстро и дышит слишком тяжело.

Интересно, слышит ли он, как колотится мое сердце в груди, или нервный стук моих зубов? Интересно, волнует ли его это? Потому что, хотя я чувствую себя некомфортно самым сводящим с ума образом из-за того, что меня раздели догола и моя уязвимость высечена на каждом дюйме моей кожи на всеобщее обозрение, он ничего не сказал.

Не тогда, когда я сказала ему правду. Не тогда, когда, наконец, потекли слезы. Не тогда, когда я настояла на возвращении в Бухту Дьявола. Когда я на нетвердых ногах возвращалась к машине, я ожидала почувствовать его крепкую хватку на моем запястье, тянущую меня назад, но этого так и не произошло. И теперь мой желудок скручивается все сильнее с каждой милей, когда мы приближаемся к дому Альберто.

Когда в поле зрения появляются ворота особняка, я крепко зажмуриваюсь. Я снова открываю их, когда раздается громкий скрежет, и ремень безопасности глубоко врезается мне в шею.

— Что за черт? — я задыхаюсь, хватаясь ладонью за приборную панель.

Анджело молчит, на его лице застыло отрешенное выражение. Тяжёлое напряжение скатывается с него, высасывая остатки воздуха в маленьком пространстве. Его кулаки сжимаются на руле, затем он отпускает их и проводит костяшками пальцев по бороде.

— Ты туда не вернешься, — констатирует он, что резко контрастирует с яростью, вспыхивающей в нем, как только что разожженное пламя. — Ни за что на свете.

Самая маленькая, исполненная надежды частичка моего сердца сжимается от облегчения. Слава богу.

Но потом я делаю глубокий вдох и бросаю взгляд на особняк за воротами. Колониальная клетка во всем ее болезненном, извращенном великолепии. Это тюрьма, но если я сегодня добровольно не войду в дверь и не запрусь за ее решеткой, я только сделаю хуже себе и своему отцу.

— Анджело, я...

— Больше ни слова, — резкость его тона рассекает мой протест пополам. Одной рукой он крутит руль до упора, машина резко подъезжает к обочине, пока мы не оказываемся лицом к тому месту, откуда приехали.

— Остановись, Анджело, — моя рука протягивается, чтобы схватить его за бицепс, и я чувствую, как он напрягается под моим прикосновением. — Пожалуйста, — теперь мой голос — самая уязвимая часть меня. — Ты поступаешь эгоистично.

Его челюсть сжимается. Он слегка качает головой. Когда его пристальный взгляд встречается с моим, мое дыхание сбивается от его ярости.

— Если ты думаешь, что я позволю тебе вернуться туда и подвергнуться издевательствам этого пьяного мудака, то ты, должно быть, употребляешь что-то.

Его взгляд обжигает мою рассеченную губу, и я инстинктивно зажимаю ее верхней губой. Раздражение вспыхивает у меня в груди. Я вдруг вспоминаю, что Анджело Висконти не имеет права быть требовательным. Нет, если он собирается вызвать бурю и оставить меня здесь, среди обломков. Я вздергиваю подбородок.

— Ты останешься?

Его глаза вспыхивают. Проходит мгновение.

— Я собираюсь вытащить тебя из этого дерьма.

— Это не то, о чем я спрашивала.

Его язык пробегает по идеальным зубам, и каждая секунда молчания — ещё одна пулевая рана в моей гордости. С горьким вздохом смущения я тянусь к дверной ручке. На этот раз его хватка становится крепче. Железный и неумолимый наручник на моем запястье.

— Ты слышала, что я сказал. Ты туда не вернешься.

Моя кожа горит, когда я выворачиваю запястье в его хватке.

— Отпусти меня. Ты только сделаешь мне хуже.

Он не двигается. Я бросаю на него свирепый взгляд, обнажая зубы.

— Ты плохо соображаешь.

— Да, кажется, ты оказываешь на меня такое действие.

Мои глаза закрываются, но я отказываюсь прогибаться под тяжестью его недоделанного комплимента.

— Если я не вернусь туда, как ты думаешь, что тогда со мной сделает Альберто? — я приподнимаю бровь и жду ответа. Все, что я получаю — рычание и раздувание ноздрей. — Ты рассуждаешь как головорез, не заботясь о последствиях.

Его плечи чуть опускаются, и я знаю, что он у меня в руках.

— Мне нужен план, — мрачно бормочет он, отводя взгляд от лобового стекла. — Мне нужно выждать подходящее время.

Кажется, он говорит больше сам с собой, чем со мной, но я все равно отвечаю.

— Именно, — шепчу я в ответ. — Отпустив меня, ты выиграешь себе время.

Его глаза прищуриваются, когда он смотрит на меня, но прежде чем он успевает сбить меня с толку, я говорю: — Думай как бизнесмен, а не как головорез.

Он замолкает, глотает, а затем едва заметно качает головой, прежде чем закатить глаза к крыше машины.

— Я, должно быть, сошел с ума, — вздыхает он. — Конкретно обезумел, — когда его взгляд возвращается ко мне, что-то темное и решительное мелькает среди изумрудной зелени. — Открой бардачок.

Дрожащими руками я открываю его, и на меня снова смотрит серебристый пистолет. Анджело хватает его, кладя между нами на центральную консоль.

— Иди сюда.

Я в замешательстве оглядываюсь на него. Машина крошечная, и больше некуда двигаться. Нетерпение мелькает на его лице, и с едва слышным шипением он отстегивает мой ремень безопасности и одним быстрым движением сажает меня к себе на колени. Движение подобно шелку, но оно скользит по моей коже, шершавое, как наждачная бумага, заставляя меня чувствовать себя живой. Мое сердцебиение останавливается, я могу чувствовать только его удары сердца по спине. Он твердый и теплый, и то, как его мужественность окружает меня, словно смертельные объятия, заставляет меня сходить с ума.

Его пальцы касаются моего бедра, воспламеняя мои нервные окончания. Его дыхание касается моего горла. Проходит несколько секунд, прежде чем он снова поднимает пистолет и вынимает магазин, который с глухим стуком падает на пассажирское сиденье.

— Если я не смогу защитить тебя, то я научу тебя защищать себя, — говорит он. Тяжело опустив подбородок мне на плечо, он обхватывает пистолет моей правой рукой, вдавливая мои пальцы в выступы.

— Сначала доминирующая рука, — говорит он, касаясь губами моей шеи. Его ладонь касается моего бедра, когда он тянется к моей другой руке и поднимает ее, чтобы взять приклад пистолета. — Поддерживай его вес другой рукой.

Его руки оставляют мои и прокладывают нежную дорожку вверх по моим рукам, опускаясь прямо под грудь. Мои соски напрягаются, и я борюсь с желанием схватить его руку и просунуть ее в чашечку моего лифчика. Вместо этого я сжимаю рукоятку пистолета так, что побелели костяшки пальцев, и опускаюсь назад, пока не оказываюсь вплотную к нему, моя голова прижимается к его груди, моя задница прижимается к его промежности.

Его сердцебиение становится немного громче. Что-то шевелится в его брюках. Господи. Ничего, кроме тяжелого дыхания и напряжения, не наполняет машину, и хотя я чувствую, что могу умереть, я никогда не была более живой. Его руки сжимаются вокруг моих ребер. Губы касаются моей шеи.

— Как он чувствуется?

Я не знаю, говорит ли он о пистолете или о своем члене, который сейчас напрягается, чтобы проскользнуть между моими ягодицами.

Я сглатываю.

— Большим.

Он издает смешок, уткнувшись мне в затылок, отчего у меня по коже бегут мурашки. Опуская руки на несколько дюймов, пока они не касаются моих бедер, он притягивает меня ближе к своему телу, медленно поглаживая меня. Трение искрится, как провод под напряжением.

— Что теперь? — бормочет он, понижая голос на октаву.

Я отвечаю, выгибая спину и прижимаясь к нему. Его стон гортанный, и от того, как он вибрирует на моей шее, у меня кружится голова. Я кладу пистолет себе на колени и закрываю глаза, упиваясь каждой каплей этого восхитительного момента.

Я чувствую себя в безопасности, в тепле. Возбужденно.

Пока осознание не обрушивается на меня со скоростью товарного поезда: Это должен был быть ты.

Это должна была быть дверь Анджело, к которой я побежала, когда услышала, что Заповедник Дьявола собираются снести. Я должна была упасть на колени у его порога, должна была вписать свое имя кровью внизу его контракта. Но судьба распорядилась так, что он оказался за океаном, и мне пришлось заключать сделку с человеком, от которого у меня кровь стынет в жилах.

Это должен был быть он. Конечно, это было бы извращенное начало нашей истории, но я знаю, просто по тому, как он заставляет мое тело пылать, у нее был бы счастливый конец.

Я открываю глаза и делаю глубокий, прерывистый вдох. Тошнота скручивает мой желудок. Позади меня Анджело замирает.

— Ещё не поздно, Сорока, — мрачно бормочет он. — Я могу прямо сейчас отвезти тебя обратно в Дьявольскую Яму, — его зубы царапают раковину моего уха. — Ты бы хорошо смотрелась в моей постели.

Мой стон слетает с моих губ, как растопленное масло. В другой жизни. Но я живу в этом мире, и в этом мире мне нужно спасти себя и своего отца. Стиснув зубы, как будто это поможет мне трезво мыслить, я беру пистолет и взвешиваю его в руках.

— Зачем ты дал мне это?

— Если он хотя бы дотронется до волоска на твоей голове, ты пристрелишь его, сбежишь. А потом ты позвонишь мне. Поняла?

Я киваю.

— Я запишу свой номер в твой телефон.

Когда я не отвечаю, он проводит большим пальцем по моему животу и тихо говорит: — Рори.

Что-то в том, как он произносит мое имя, заставляет меня посмотреть на него. Я оборачиваюсь, встречаясь с его темным взглядом. В нем мерцает что-то, чего я не узнаю.

— Я вытащу тебя. Мне просто нужно разработать план. Ты мне доверяешь?

Я прикусываю пораненную губу. С каждой секундой тишины в его глазах закипает гнев. Он пристально изучает меня, и мне кажется, что малейшая искра может заставить все напряжение между нами взорваться.

Но я не думаю о том, доверяю я ему или нет. Мне интересно, почему я так уверена, что доверяю.

Я доверяю ему. На его совести все мои грехи, и ни один из них не сорвался с его губ. Но доверять ему в том, что он вытащит меня из этой обреченной сделки с Альберто, сродни тому, что я прыгаю с края обрыва и верю, что он будет внизу, чтобы поймать меня.

Хотя на самом деле я знаю, что было бы безопаснее вообще не прыгать.

Я слегка киваю.

— Нет. Используй слова. Мне нужно услышать, как ты это скажешь.

Мой взгляд падает на его рот. Надежда наполняет мою грудь, и я молюсь Богу, чтобы она не была ложной.

— Я доверяю тебе, — шепчу я.

Его глаза закрываются, но если бы я моргнула, то пропустила бы это.

— Рори? — подушечкой большого пальца он проводит по линии моего подбородка. Он застывает в уголке моего рта, но я поворачиваю голову, чтобы поймать его губами. Он издает тихий стон, наблюдая за мной полуприкрытыми от вожделения глазами, пока я медленно облизываю его.

— Да?

Опасность вспыхивает в его глазах, он засовывает большой палец глубже мне в рот, и когда влага скапливается между моих бедер, я открываю рот шире, чтобы взять его целиком.

— Из всех моих грехов ты мой самый любимый.

Глава тридцатая

Утреннее солнце пробивается в окно спальни и обжигает мою сетчатку сквозь веки. Это будит меня. Я натягиваю одеяло на голову и потягиваюсь.

Удивительно, как крепко я спала с заряженным пистолетом под подушкой. Или, возможно, я хорошо выспалась ночью, потому что впервые за несколько месяцев меня не прижимало к себе толстое, потное тело Альберто.

Когда я вернулась в особняк прошлой ночью, пистолет Анджело был спрятан под обертками от конфет в моей сумочке, Альберто ждал меня в коридоре. Каждый мускул на моей спине напрягся, но, к моему удивлению, он не рассердился. Он был застенчив. Великий Дон мафии, покраснев от смущения, заламывал руки.

— Ты искусительница, Аврора, — сказал он. — Было бы лучше, если бы ты спала в гостевом крыле до дня свадьбы, чтобы помочь мне избежать искушения, особенно учитывая все то дерьмо, с которым я сейчас имею дело.

Под «дерьмом» он имел в виду его бедный Rolls Royce с выбитыми стеклами. Я прикусила разбитую губу, чтобы скрыть свое облегчение. Слава богу, потому что я не знала, смогу ли провести ещё одну ночь, пялясь в его позолоченный потолок, не пустив пулю ему в голову.

Бой старинных часов доносится из-под двери, и когда я насчитываю одиннадцать ударов, я подпрыгиваю от удивления. Я проспала до одиннадцати утра? Господи, я не могу вспомнить, когда в последний раз спала так долго, и это определенно было не в этом доме.

Я вскакиваю и направляюсь прямиком в душ, нервная энергия бурлит у меня в животе. У меня осталось меньше часа до воскресного обеда, меньше часа до встречи с Анджело. Я не могу дождаться, чтобы услышать, какой план он придумал, чтобы вытащить меня отсюда. Такое чувство, что конец так близок, я чувствую его вкус.

Вчера поздно вечером я забрала кучу одежды из своей гардеробной, чтобы мне не пришлось сегодня переодеваться там с Гретой. Я не видела ее с тех пор, как она застала Альберто, прижимающего меня к земле, и ничего не сделала, кроме как нашла мне оттенок помады, соответствующий нанесенному им ущербу.

Я пока не знаю, какой будет моя месть, но я точно знаю, что она не будет мелочной.

Я даю волосам высохнуть естественным путем и беру бархатное зеленое платье, висящее на спинке кресла. Приближается зима, и я чувствую, что оно хорошо сочетается с инеем на окнах и туманом, низко нависшим над территорией.

Спускаясь по лестнице, я слышу, как меня окликают по имени из гостиной. Лед пробегает по моим венам, когда я понимаю, что это Амелия. Не может быть, чтобы она вчера не слышала наш с Анджело спор из кухни номера. Она милая, но все равно Висконти. Я не могу доверять ей в том, что она будет держать рот на замке.

Сердцебиение учащается, я просовываю голову в дверь. Я слишком удивлена, чтобы выдавить фальшивую улыбку, потому что она сидит на коврике перед камином, а вокруг нее веером разложена гора каталогов и коллажей. В тот момент, когда она поднимает глаза и приветствует меня ослепительной улыбкой, я знаю, что я в безопасности.

— Привет! Заходи, я хочу тебе кое-что показать.

Я подхожу и опускаюсь на колени рядом с ней. Она дважды постукивает по одному коллажу своим длинным красным ногтем.

— Что думаешь?

— Это зависит от того, на что я смотрю.

Ее смех звенит.

— Это то, что мы планируем для торжества в субботу.

Мой пустой взгляд встречает мимолетный хмурый взгляд.

— Свадебный прием, Аврора. Он будет в нашем французском ресторане на пляже, помнишь? Это прекрасное место, но я работала с организатором свадьбы, чтобы сделать все идеально, — ее взгляд устремляется на меня. — Знаешь, поскольку ты, пропускала каждую встречу, которую мы назначали с ней, — она указывает на верхний угол. — Как тебе белые лилии и душистый горошек для придания цвета?

Прежде чем я успеваю ответить, она подбегает и берет другой коллаж. Ряды моделей с красивыми распущенными волосами смотрят на меня.

— О, и я собрала несколько идей для прически и макияжа, чтобы нам было над чем подумать. Мне нравятся золотые тени для век, а тебе? А как насчет цветочной короны?

Жар огня касается моей спины. Амелия смотрит на меня широко раскрытыми и счастливыми глазами. Но в ее глазах мелькает отчаяние, и внезапно я понимаю, что ошибалась на ее счет. Она не та невинная посторонняя, которая верит, что я выхожу замуж за Альберто по настоящей любви. Нет, она намеренно невежественна. Она точно знает, что происходит, и все же она предпочитает сидеть тихо и позволить мне утонуть, чем встать и раскачивать лодку.

Сегодня на мне едва заметный макияж, виден синяк под глазом, и она никак не могла не заметить рану на моей не накрашенной губе. Но она не спросила о порезе и синяках, потому что уже знает, как я их получила.

Она ничем не лучше Греты.

Она наклоняет голову и приподнимает бровь. Мои пальцы подергиваются от желания совершить плохие поступки. Но вместо этого я подавляю свою горечь и поднимаюсь на ноги.

— Аврора?

— В другой раз.

Не оглядываясь, я широким шагом выхожу из гостиной. Мне все равно. Мне все равно, обидела ли я ее или она передаст Альберто отсутствие у меня энтузиазма.

Мне все равно, и это освобождает.

В любом случае, я здесь надолго не задержусь.

Я вхожу в столовую, чувствуя себя легче. Сегодня комната выдержана в таком же зимнем стиле, как и мое платье. Длинный стол украшают бокалы для шампанского с матовым покрытием, сверкающее столовое серебро и дорожка с рельефной блестящей отделкой. Настроение на удивление веселое, смех разносится по залу на фоне бодрой фортепианной музыки, а официанты лавируют между заполненными сиденьями, чтобы наполнить бокалы. Это разительный контраст со зловещей пустотой пятничного вечера.

Я немедленно оглядываю столовую в поисках Анджело, но его здесь ещё нет. Что ж, это прекрасно, потому что ни Тора, ни Амелии тоже — они слишком заняты планированием моей несуществующей свадьбы в семейном зале. Альберто на своем обычном месте во главе стола, со стаканом виски в руке, надоедает Донателло анекдотом. Кажется, все забыли о взрыве. Я пытаюсь слиться с обоями и прокрасться в дальний конец зала так, чтобы Альберто меня не заметил, но я не могу избежать пристального взгляда Данте. Он обжигает мне щеку, следуя за мной, как луч лазера, когда я сажусь рядом с Витторией.

Она лениво смотрит на меня снизу вверх.

— Что случилось с твоей губой?

— Твой отец избил меня. Спасибо, что обратила внимание.

Это легко слетает с моего языка. Правда приятна на вкус. Ее брови взлетают вверх, и я поднимаю бокал с шампанским, чтобы произнести тост за нее, прежде чем опрокинуть его. Когда пузырьки попадают мне в горло, я чувствую знакомый прилив адреналина, пробегающий по позвоночнику.

— Господи, мой отец хуже всех, — бормочет она себе под нос, прежде чем вытащить свой телефон и набрать сообщение с головокружительной скоростью. Она права, он самый худший, даже для нее. То, что я второстепенный персонаж семейной саги Висконти, означает, что меня часто оставляют в темных углах комнат, забывая обо мне. Я подслушала несколько разговоров, которые меня не касаются, в том числе о том, что Альберто заключил сделку со своей дочерью. Ей разрешили отказаться от посещения Академии Дьявольской Ямы в пользу государственной школы, но только при условии, что она... будет развлекать потенциальных будущих женихов по его выбору. Как его единственной дочери, важно, чтобы она удачно вышла замуж, и он начинает поиски с самого раннего возраста.

Я опрокидываю второй бокал шампанского. Гул в моей крови приятен, и это снимает остроту воспоминаний, которые у меня возникают в этом обеденном зале. Было бы почти обидно, никогда больше не увидеть его изнутри.

Влетает Тор с лицом, подобным грому, и в кои-то веки без хихикающей девчонки весящей у него на руке. За ним следует Амелия, бросая на меня настороженный взгляд, прежде чем скользнуть на сиденье рядом со своим мужем, который благодарен за передышку. Но я не смотрю ни на Амелию, ни на Тора, ни даже на моего несносного жениха во главе стола. Я смотрю на пустое место рядом с ним.

Мои уши начинают гореть, но я проглатываю только что возникшую панику. Успокойся, Рори. Он придет. Конечно, он придет. Ещё рано и…

Динь, динь, динь. Серебро на фоне хрусталя заставляет пианиста прекратить играть. Мой взгляд перемещается на Альберто, который уже поднялся на ноги, в одной руке бокал с шампанским, в другой — нож для стейка.

— Какая замечательная встреча! — восклицает он, неискренняя улыбка растягивает его иссохшие губы. — Мне доставляет огромную радость, когда я могу собрать большую часть семьи в комнате вместе. А теперь давайте есть!

Пианист берет несколько веселых аккордов. Я оглядываюсь на место Анджело, как будто каким-то чудом мне удалось не заметить его внушительную фигуру при первом взгляде.

— Подожди, — я выпаливаю это прежде, чем успеваю остановиться. Взгляд Альберто устремляется на меня и я сглатываю. — Э-э, разве нам не следует подождать, пока соберутся все гости?

Повисла тишина. Такая густая, что ее можно попробовать на вкус. Кто-то кашляет. Рядом со мной вздыхает Виттория.

— Он не придет.

Я смотрю налево. Тор. Он пристально смотрит на обои над головой Амелии. Его серьга в носу поблескивает, когда он вздергивает подбородок, чтобы допить остатки виски.

Мое сердце разрывается на части, но на лице этого не видно.

— Кто не придет? — говорю я настолько беспечно, насколько мне позволяет боль под ребрами.

Его взгляд перемещается на меня.

— Анджело. Он уехал из города.

У меня звенит в ушах. Трещины превращаются в разломы, угрожая разорвать мое сердце на куски. Я снова опускаю взгляд на пустую тарелку перед собой, прежде чем кто-нибудь заметит, насколько взволновали меня его слова. Со стороны Альберто доносится приторный смешок.

— Этот парень всегда приходит и уходит, когда ему заблагорассудится. Я уверен, что он снова появится на Рождество.

Ледяная рука сжимает мое горло, угрожая перекрыть доступ воздуха. Мне не терпится выяснить, откуда Toр знает, и правда ли это.

Он бы не оставил меня здесь. Он обещал. Это не может быть правдой.

Или может?

Среда. В гостиной меня тыкают и таскают туда-сюда, как корову, а за эркерным окном небо темнее моего настроения. Потрескивает огонь. Ревет ветер. И моя душа кричит, чтобы машина Анджело свернула на кольцевую дорогу по другую сторону стекла.

Воскресным вечером я была в оцепенении, но отрицала это. В понедельник у меня была ломка. Ко вторнику я свернулась калачиком в ванной, прислонившись спиной к двери, мой палец завис над кнопкой «позвонить» на моем телефоне. Мне потребовалось сорок пять минут, чтобы набраться смелости и нажать на кнопку, потому что единственное, что хуже, чем незнание — узнать правду.

Что ж, правда пришла в виде автоматического голоса на другом конце линии: номер, по которому вы дозвонились, вне линии досягаемости.

Сейчас среда, и я зла. Горькая, обжигающая ярость разливается по моим венам, заставляя мою кожу искриться, как провод под напряжением. Заставляя меня, скрипеть зубами каждый раз, когда портниха тычет в меня иголкой, или когда Грета высовывает голову, чтобы усмехнуться при виде меня в свадебном платье. Это последняя примерка, и я ничего так не хочу, как сорвать со своего тела весь шелк и кружева и бросить их в огонь.

Дверь открывается, и появляется Тор. Он окидывает мое платье равнодушным взглядом и прислоняется к раме.

— Ты готова?

Я непонимающе смотрю на него. Если бы в этой комнате не было ещё пятерых человек, суетящихся вокруг меня, я бы послала его к черту.

— Как никогда, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Он хмурится.

— Я не про свадьбу, дурочка, а повидаться с твоим отцом.

Мое сердце замирает.

— Что? Сейчас?

Он зевает и смотрит на часы.

— Сегодня среда. Ты ведь не сможешь увидеться с ним в субботу, не так ли?

Не говоря больше ни слова, я слезаю с ящика и, пошатываясь, пересекаю комнату, по пути пиная коробку с галантереей портнихи.

— Да, — выдыхаю я. — Я готова, готова.

У меня хватает ума оставаться в комнате для того, чтобы мне помогли снять платье. Затем я поднимаюсь по лестнице и надеваю толстовку с капюшоном, леггинсы и кроссовки. Мгновение я колеблюсь, прежде чем сунуть руку под подушку и положить пистолет в сумочку. В моей голове формируется наполовину готовый план, и мое сердце колотится где-то в горле при одной мысли об этом. К тому времени, как я выбегаю на подъездную дорожку, я запыхалась.

Тор смотрит на меня со смесью веселья и отвращения. Не говоря ни слова, он открывает пассажирскую дверь и, обойдя машину, проскальзывает на водительское сиденье.

— Анджело просил тебя отвезти меня?

Двигатель урчит у меня под ногами. Проходит мгновение.

— Нет.

Я опускаюсь на кожаное сиденье и раздраженно вздыхаю. Крошечное пространство в моем сердце, отведенное для надежды, с каждой секундой становится все меньше и меньше. Оно немного оживилось, когда в гостиной появился Тор. В прошлый раз, когда Анджело был в отъезде, он попросил Тора отвезти меня к отцу вместо него, и я подумала, что, может быть, только может быть, он сделал это снова.

Он искоса смотрит на меня, когда открываются ворота.

— Я просто пытаюсь быть милый.

Я стискиваю челюсти и пристально смотрю в лобовое стекло. Конечно, я счастлива, что увижу своего отца, и чувствую себя виноватой за то, что так разочарована. Воцаряется тяжелая тишина, нарушаемая только тем, что пальцы Тора барабанят по рулю.

Мы замедляемся на красном свете светофора, и он снова бросает на меня взгляд.

— У тебя сегодня нет для меня конфет?

Я качаю головой.

— О, да ладно тебе. У тебя всегда что-нибудь есть в этой сумочке, — он тянется к сумке у меня на коленях, и я тут же выхватываю ее у него из рук. Он хмурится, затем его взгляд сужается. — В чем дело, струсила?

Я не отвечаю.

— Он ушел, Аврора. Забудь о нем.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам мне об этом сказал.

Беспокойство просачивается под поверхность моей кожи. Нет. Я не хочу в это верить. Он не уехал бы с Побережья, не предупредив меня. Но опять же, его мобильный телефон был отключен…

Мне нужно увидеть это самой.

— Отвези меня в дом Анджело в Дьявольской Яме.

— Черт возьми, нет, — огрызается он. Машина набирает скорость, и раздражение волнами накатывает на него. — Я уже покрывал его за то, что он пялился на тебя. Я больше не собираюсь ввязываться в эту неразбериху. Это приведет к началу войны.

— Я тебя по-хорошему прошу.

— Ты можешь просить так, как захочешь, милая. Этого не произойдет. Это ненормальная семья, Аврора. Когда член семьи предает тебя, это не тот случай, когда ты вычеркиваешь его из списка своих рождественских открыток, это вопрос жизни и смерти. Верность — это все, — его челюсть напрягается, и он проводит рукой по волосам. — Ты должна выбрать сторону и придерживаться ее.

Это не похоже на то, как моя рука лезет в сумочку и вытаскивает пистолет. Это не похоже на мой большой палец, снимающий пистолет с предохранителя, или на мои пальцы, прижимающие дуло к его виску. Это также не похоже на мой голос, когда я выдыхаю: — Я сказала, отвези меня в Дьявольскую Яму.

Отчаяние расползается по моему телу, как отвратительный вирус, заставляя меня совершать немыслимое. Несколько дней назад я даже не держала в руках оружие, а теперь использую его, как угрозу. Может быть, я плохая девочка.

Ему требуется мгновение, чтобы осознать, что происходит. Но по головокружительной скорости, с которой машина выезжает на тротуар, и по тому, как он выхватывает пистолет у меня из рук и прижимает его к моей голове, становится ясно, что это не первый раз, когда на него направляют оружие.

Его рычание гортанное, кулак ударяет по приборной панели. Я крепко зажмуриваю глаза, тяжесть моих глупых поступков оседает вокруг меня, как пыль.

— Ты что, блять, с ума сошла? — шипит он. Дуло упирается мне в висок. — Я должен, блять, убить тебя за это. Где ты вообще взяла эту штуку?

Моя нижняя губа дрожит. Это не остается незамеченным, потому что крик Тора переходит в бормотание.

— Не думай, что ты выпутаешься из этого, повлияв на меня своим девчачьим дерьмом.

Проходит несколько тяжелых мгновений, прежде чем он издает глубокий стон и бросает пистолет на центральную консоль.

— Ты сумасшедшая, — бормочет он, прежде чем завести машину, слегка покачав головой.

Я выдыхаю весь спертый воздух из своих легких. Мне требуется по меньшей мере пять минут, чтобы набраться смелости и прервать молчание.

— Ты уже выбрал сторону.

— Что?

— В пятницу вечером. Ты знал, что это был Анджело, и прикрыл его. Это значит, что ты определился со стороной.

Его челюсть двигается. Пальцы снова начинают барабанить по рулю, как будто всего несколько минут назад к его голове не приставляли пистолет.

— У каждого бывают моменты безумия. Я решил смолчать, пока все это не переросло во что-то большее.

— Но Альберто — твой отец.

Тьма омрачает его черты.

— Что ж, хорошо. Большой Ал извлёк меня на свет Божий. Но Анджело вырастил меня. Он всего на несколько лет старше меня, но всегда знал во всем толк, — он делает паузу. — Данте научил меня стрелять из пистолета. Научил как избить человека до полусмерти, но при этом сохранить его сознание настолько, чтобы он мог говорить. Научил меня мужскому дерьму. Но Анджело? Он научил меня простым мужским вещам. Как завязывать галстук. Как мило разговаривать с девушками, — он ухмыляется. — Вбил мне в голову, что нельзя трахать цыпочек, не обезопасив для начала член.

Жар покалывает мои щеки. Даже сейчас, в разгар его исчезновения и постоянно растущей ярости, которую я испытываю по отношению к нему, мысль о том, что Анджело — всезнайка в подборе женщин, раздражает меня. Мои кулаки прячутся в рукава, и я сосредотачиваюсь на дожде, который только что начал барабанить по ветровому стеклу.

— Он действительно ушел? — шепчу я.

Он сглатывает, избегая моего взгляда, а потом кивает.

— Я должна увидеть это сама.

С тяжелым вздохом он притормаживает.

— Ладно, — бормочет он. — Но если ты ещё раз поднесешь чертов пистолет к моей голове, я переломаю тебе все пальцы до единого.

— Договорились.

Мы едем в гробовой тишине, единственными звуками являются стук моего сердца о грудную клетку и все усиливающийся стук дождя по ветровому стеклу. Я кручу кольцо вокруг пальца, пока кожа под ним не начинает саднить.

Он обещал.

Я доверяю ему.

Он будет там.

Мое дыхание становится прерывистым, когда на вершине холма появляется дом. За ним виднеется серое пятно неба, а перед ним разбросанные строительные материалы. Полотнища брезента яростно покачиваются на ветру, а рабочие грузовики припаркованы, как попало, их двери все ещё открыты.

Я отстегиваю ремень безопасности и прищуриваюсь через лобовое стекло, чтобы получше рассмотреть. Если не считать грузовиков, здесь нет легковых автомобилей. Ни Aston Martin, ни Bugatti. Логика подсказывает мне, что Анджело в любом случае не стал бы парковать свои суперкары на улице под проливным дождем, но надежда в моей груди тает.

Когда Тор глушит двигатель, я замечаю, что дверь гаража открыта, и внутри я могу разглядеть силуэт мужчины, работающего под капотом автомобиля. Мой пульс учащается, но это мимолетно. Когда он отходит в сторону и вытягивает шею в нашу сторону, я понимаю, что это его брат Габ. Несмотря на морозную погоду, он без футболки. Он достает наушники и свирепо смотрит в нашу сторону.

— Его здесь нет, Аврора. Просто согласись на эту свадьбу, и мы сможем забыть обо всем, что произошло, — голос Тора самый мягкий, какой я когда-либо слышала, и по какой-то причине это злит меня ещё больше. Есть кое-что, что мне нужно увидеть, что-то, что позволит мне узнать наверняка. Не говоря больше ни слова, я выскакиваю из машины и бегу под ледяным дождем вокруг дома. Капли стекают по моей шее, а мои кудри становятся мокрыми и прилипают ко лбу.

Когда я добираюсь до ангара, мои колени угрожают подогнуться подо мной.

Там пусто.

Его самолет улетел.

Он ушел.

Мое сердце разлетается на тысячу крошечных осколков. Мое зрение затуманивается из-за слез, которые я так долго сдерживала, но теперь я позволяю им пролиться. Горячие и большие, они скатываются по моим щекам со смесью разочарования и сердечной боли, и я знаю, просто знаю, что теперь, когда я начала, я не смогу остановиться.

Я зла на себя не меньше, чем на него. Я не могу остаться, Рори. Он не раз предупреждал меня, что уйдет. Что у него не было никаких планов быть моим рыцарем в сияющих доспехах. Но когда кто-то в отчаянии и полон надежд, он будет цепляться за то, что хочет услышать. За его обещание, что он вытащит меня из этого. Как будто он просил меня доверять ему.

Я думаю, он был прав. Висконти — мошенники и лжецы, и было бы глупо верить всему, что они говорят.

Позади меня раздаются тяжелые шаги.

— Его здесь нет, — грубые слова Габа причиняют мне физическую боль.

— Ну, и где же он тогда?

— Понятия не имею, наверное, в Лондоне. Он не сказал, что уезжает.

Я разворачиваюсь, злясь.

— Твой родной брат не попрощался с тобой?

Он фыркает.

— Мы не совсем обычная семья.

В груди у меня пустота, тупая боль, но внизу живота что-то теплеет. Это похоже на старого друга, мрачного, опасного. Искра превращается в пламя, а затем распространяется по моим венам, как лесной пожар.

Я стискиваю зубы. Ногтями впиваюсь в свои ладони. Развернувшись, я собираюсь топать обратно под дождь, но Габ делает шаг в сторону, чтобы остановить меня.

Оттенок страха окрашивает выражение моего лица, он такой же большой и внушительный, как его братья, но не обладает таким обаянием, чтобы снять напряжение. И ещё этот шрам, который прочерчивает дорожку вдоль его лица…

Я сглатываю и выжидающе жду.

Капли воды скатываются по его мускулистой груди. Он смахивает их со своего торса большой рукой.

— Наша горячая линия предназначена для совершенных грехов, а не для грехов, которые ты думаешь совершить.

Его голос сух, безразличен, но от его слов мои щеки немедленно вспыхивают.

— Я... я не понимаю?

— Понимаешь, — он делает шаг вперед, и я инстинктивно отступаю на шаг назад. Я оглядываюсь через его плечо в поисках каких-либо признаков Тора, но его нигде не видно.

Я прерывисто втягиваю воздух.

— Ты слушал мои...?

Он постукивает по наушнику в ухе.

— Я слушаю каждый грехе, который к нам поступает.

Вот же лебедь. Мы пристально смотрим друг на друга, намек висит в воздухе, как грозовая туча. Он знает. Габриэль Висконти знает мой самый глубокий, мрачный грех, и я совсем одна с ним в пустом ангаре.

Я должна умолять его никому не говорить, но, кажется, я не могу заставить себя волноваться. У меня нет на это сил. Вместо этого я провожу тыльной стороной ладони по мокрым щекам и пожимаю плечами.

— Хорошо.

На этот раз он пропускает меня, не останавливая, но затем его рука протягивается, хватает меня за запястье и разворачивает к себе.

Его глаза темные и опасные, пылающие, как солнце цвета морской волны.

— Если Анджело не вернется, я жду другого звонка.

У меня стучит в висках. Что? Насколько больным и извращенным может быть этот человек?

Позади меня Тор сигналит. Габ смотрит через мое плечо, на его лице появляется раздражение.

— И на этот раз, я надеюсь, твой грех не будет гипотетическим.

Бросив на меня затяжной взгляд, он проносится мимо меня и вылетает обратно под дождь. Я провожаю его взглядом, пока он не исчезает за углом дома. Святой ворон. К моему животу подкатывает тошнота, и на краткий миг я задаюсь вопросом, не был ли этот короткий обмен репликами лихорадочным сном.

Тор снова сигналит, на этот раз дольше. Бросив ещё один взгляд на пустой ангар, я проглатываю ком в горле и выбегаю под дождь.

Глава тридцать первая

Вечер пятницы. Двумя этажами ниже, подвал гудит от хорошего времяпрепровождения. Но здесь, наверху, в гостевой каюте, царит тишина. Смертельно опасная.

Я обхватываю руками кружку с горячим какао и втискиваюсь на подоконник. Дождь барабанит по стеклу, а по другую сторону от него размытым пятном мелькают желтые фары — это гости, которых я никогда не встречала, прибывают на мой девичник.

Эта ночь была тщательно спланирована на моей пятилетней доске визуализации, которую я составила, когда мне было восемнадцать, и которая ещё не была испорчена. Я вырезала великолепное красное атласное платье со страниц Vogue, наклеила полароидные снимки всех своих друзей, которых пригласила. Но в том-то и дело, что планы меняются.

Я прижимаюсь лбом к окну, когда на подъездную дорожку въезжает ещё одна машина. Я сразу же узнаю невыносимо громкий голос, вырывающийся из него: Альберто. Но я слышу, что он не один. Рукавом халата я вытираю конденсат и, прищурившись, смотрю на подъездную дорожку. Он выходит из машины, две женщины примерно моего возраста по обе стороны держат его под руки. Я провожу языком по зубам. Его мальчишник был в стрип-клубе в Бухте Дьявола, и, без сомнения, он подобрал несколько сотрудниц, чтобы привести их на афтепати. Которая также является девичником его невесты. Мне наплевать на то, что он лапает других девушек, лучше их, чем меня, но меня раздражает это вопиющее неуважение.

Горький смешок срывается с моих губ, и я делаю ещё один глоток тепловатого какао.

Да, планы меняются, потому что жизнь постоянно подкидывает вам неприятности. Вот почему у меня их было несколько. Первый был прост: выйти замуж за Альберто, чтобы помешать ему снести Заповедник, тем самым вынуждая моего страдающего деменцией отца жить в мире, который он больше не узнает. Все изменилось, когда я узнала, что Альберто даже не владеет этой проклятой землей, но все равно планировал связать меня с собой.

Второй план — положиться на Анджело. Он был наивным и глупым. Тот, который подпитывается похотью и адреналином, построен на ложных обещаниях и трепещущем сердцебиении. Единственный план, на который, как я знаю, я могу положиться — тот, в котором участвую только я сама. Вот почему я возвращаюсь к одному из своих первоначальных планов. К тому, который я состряпала на самом краю утеса в Дьявольской Яме.

Это будет величайший грех. Крутой шаг вперёд по сравнению с плеванием в жидкость для полоскания рта и царапаньем автомобильных дверей ключом, и, возможно, когда я впервые подумала об этом там, на утесе, это было не более чем больной фантазией. Но сейчас я другая. Я ожесточена предательством и унижением, и я готова.

Я ставлю кружку на комод, пересекаю комнату и дважды запираю дверь. Затем я сбрасываю халат и проскальзываю под простыни. Вечеринка бушует подо мной, но в моем сознании все тихо. Я обрела покой, зная, что, когда я упаду, мне не нужно, чтобы Анджело ловил меня.

Я нырну прямо в темную бездну, и она примет меня с распростертыми объятиями.

Глава тридцать вторая

— Проснись и пой, невеста!

Я приоткрываю веки при звуке жизнерадостного голоса Амелии. Она стоит в изножье кровати с бокалом шампанского в руке и улыбкой на лице.

— Наконец-то настал твой знаменательный день!

Во имя святого фламинго. Я хочу перевернуться на другой бок и зарыться головой в подушки, но, к сожалению, это не входит в повестку дня на сегодня. Вместо этого я стискиваю зубы и скатываюсь с кровати, меня уже охватывает жгучая ярость. Проходя мимо Амелии, направляясь в ванную, я выхватываю бокал у нее из рук и выпиваю его залпом. Сегодня мне понадобится жидкая храбрость.

Ее шаги скрипят по половицам, поэтому я быстро запираю за собой дверь ванной.

— Эй, где ты была прошлой ночью? — кричит она в замочную скважину. — Ты исчезла где-то в девять вечера.

Вместо того, чтобы придумать дурацкое оправдание, я вхожу в душ и позволяю горячей воде обжечь мое тело. Я поворачиваю регулятор ещё на несколько градусов и прищуриваюсь, стараясь не морщиться, когда вода обжигает мою кожу.

Интересно, в аду будет так же?

К тому времени, как я вытираюсь и надеваю свежую шелковую пижаму, я вполне ожидаю, что Амелия поняла намек и ушла. Увы, она этого не сделала. Она все ещё топчется у двери, только теперь улыбка застыла на ее лице.

— Мы должны быть в Visconti Grand в двенадцать.

Я молчу.

— Аврора...

Она тянется к моему запястью, когда я прохожу мимо нее, но я быстро убираю его из ее досягаемости. Это резкое движение, заставляет ее вздрогнуть.

— Оставь меня в покое, — рявкаю я. — Ты скажешь мне, что делать, и я это сделаю. Но я не собираюсь притворяться, что это самый счастливый день в моей жизни, поэтому я бы предпочла, чтобы ты прекратила нести чушь и тоже перестала притворяться, что это так.

Она потрясенно смотрит на меня. Мои брови взлетают вверх.

— Поняла? — я шиплю.

Она кивает.

— Хорошо. Итак, куда мне идти?

Проходит несколько секунд.

— Прическу и макияж будут делать в гостиной.

Я хватаю свою сумочку и вылетаю из спальни, не сказав больше ни слова.

Внизу царит хаос. Доставщики приходят и уходят, заказы скорее выкрикиваются, чем произносятся вслух, и каждый, кто пересекает фойе, делает это бешеной трусцой, а не ходьбой. Я останавливаюсь на верхней площадке лестницы, переминаясь с ноги на ногу. Мой план основан на возможности, поэтому мне нужно быть на чеку. Хотя дверь широко открыта, на крыльце стоит группа мужчин в костюмах, и когда один из них поворачивается, его наушник поблескивает под резким зимним солнцем.

Пока нет, Рори. Ещё не время.

Я набираю полную грудь воздуха, спускаюсь по лестнице и врываюсь в гостиную. По залу прокатывается волна аплодисментов, хор возгласов и свистков группы женщин, которых я едва знаю. Тут визажист, парикмахер и портниха, все они больше общались с Амелией, чем со мной. А ещё тут кузины. Загорелые женщины с шелковистыми черными волосами и осуждающими взглядами. Они пришли на первую примерку, где только и делали, что разговаривали по-итальянски, и держали напитки своими идеально наманикюренными руками.

Они тычут и подгоняют меня, как корову, которую готовят к выставлению на аукцион. Мои волосы болят, когда их заплетают в косу, мое лицо щиплет от нанесенного на него макияжа толщиной в дюйм. Затем на меня надевают корсет, затем платье, а затем все хихикают и кричат, когда портниха надевает кружевную подвязку мне на бедро.

Я стискиваю челюсти и обвожу комнату взглядом. Они все сообщники, и я ничего так не хочу, как бросить сюда гранату и убежать.

Портниха перестает возиться с моим подолом и резко выпрямляется.

— Все закончено! Ты прекрасно выглядишь, — воркует она, складывая руки вместе. — Смотри.

Нежно положив руки мне на плечи, она разворачивает меня лицом к зеркалу в полный рост, прежде чем я успеваю запротестовать. Мои глаза сталкиваются со своим отражением, и я чувствую себя так, словно мне выстрелили в живот. Я действительно прекрасно выгляжу. Любой посторонний подумал бы, что я непорочная невеста, которая вот-вот пойдет к алтарю и найдет любовь всей своей жизни, ожидающую ее в конце. Мои волосы заплетены в длинную французскую косу, украшенную бриллиантами. Платье объемное, вырез бардо обрамлен пышными кружевными рукавами, а юбка достаточно большая, чтобы спрятать под ней бомбу.

Я выгляжу красивой, но я не похожа на себя.

Жар покалывает мою кожу под колючей тканью, распространяясь по ключице, как сыпь. У алтаря должен был быть он. Он должен был быть тем, кто оденет мне кольцо на палец.

Я сдерживаю эмоции, подступающие к моему горлу. Нет, не должен был. Но по какой-то жалкой причине я хотела бы, чтобы это было так. Несмотря на то, что он использовал меня, оттолкнул и нарушил свое обещание, если бы в конце прохода меня ждал Анджело, я бы не искала возможности сбежать.

Как будто подарок от самой судьбы, моя возможность появляется в тот момент, когда я открываю глаза. Мой взгляд переходит с моего отражения в зеркале на переднее крыльцо. Там пусто.

Спокойствие охватывает меня. Изобразив улыбку, я разглаживаю платье и слезаю с выступа.

— Спасибо вам всем. Мне просто нужно в уборную.

— Я пойду с тобой...

Я бросаю на Амелию убийственный взгляд.

— Я справлюсь, — ледяным тоном отвечаю я.

Схватив свою сумочку с кресла, я выхожу из комнаты, пребывая в замешательстве, и с колотящимся в груди сердцем резко поворачиваю направо к двери. Ветер поздней осени действует против меня, пытаясь сдуть обратно в дом, но я хватаюсь за ткань своего платья, опускаю голову и срываюсь на бег.

Гравий хрустит у меня под каблуками, кровь стучит в висках. Это происходит. Это происходит на самом деле. Но мое извращенное возбуждение обрывается, когда в поле зрения появляется пара блестящих мужских парадных туфель.

Я замираю. Подавляю панику и поднимаю глаза, чтобы посмотреть, кому они принадлежат.

Тор. Он прислонился к своей машины, выделяясь четкой фигурой в смокинге. Зажженная сигарета уже на полпути к его губам, но он останавливается, чтобы окинуть меня подозрительным взглядом.

Мы смотрим друг на друга три мучительно долгих секунды. Он проводит языком между зубами. Делает глубокий вдох и бросает мрачный взгляд в сторону дома. Затем он отталкивается от своей машины, щелчком выбрасывает сигарету и бросает что-то к моим ногам.

— Упс, — равнодушно протягивает он, не глядя на меня. — Кажется, я только что уронил ключи от машины, — его плечо задевает мое, когда он проходит мимо. Я чувствую его горячее дыхание у своего уха. — Надеюсь, их не найдет сбежавшая невеста.

Он оставляет меня, задыхающуюся и сбитую с толку. В искаженном отражении дверцы машины я вижу, как он входит в дом, даже не оглянувшись.

Мой взгляд опускается на серебро, поблескивающее на гравии. Спасибо тебе, спасибо тебе, спасибо тебе. Коктейль из неверия и адреналина разливается по моим венам. Я хватаю их и сажусь за руль, бросая сумочку и туфли на пассажирское сиденье.

Я никогда не водила ничего, кроме потрепанного Land Rover моего отца и гольфмобиль, оба из которых далеко не такие изящные и мощные, как эта. Когда моя босая нога нажимает на педаль газа, двигатель протестующе ревет, и я наклоняюсь вперед. Святой ворон. Мой взгляд скользит по всем трем зеркалам, убеждаясь, что я не привлекла нежелательного внимания, а затем я пробую снова, на этот раз медленнее. Мне нужно просто вести машину спокойно, пока я не выеду за пределы территории, а потом разогнаться, чтобы добраться до обрыва.

Ещё один подарок судьбы: ворота распахнуты, вероятно, из-за всех доставок, поступающих сегодня. Охранники настолько сосредоточены на том, чтобы смотреть на тех, кто въезжает, что и глазом не моргают, на выезжающую машину Тора.

Ладно, я справлюсь с этим. Облегчение отчасти снимает напряжение с моих плеч, когда я сворачиваю на прибрежное шоссе, и Бухта Дьявола становится пятнышком в зеркале заднего вида. Путешествие проходит как в тумане, потому что я слишком сосредоточена на пункте назначения. Я еду далеко не так быстро, как Анджело, и все же кажется, что спустя несколько минут я подъезжаю к иве рядом с кладбищем.

Вот оно. План, к которому я никогда не думала, что мне придется прибегнуть. Я наполняю машину горьким смехом, вспоминая, когда этот момент был не более, чем больной фантазией. Настолько больной, что я позвонила в Анонимные грешники, чтобы признаться, что я просто думала об этом.

Хотя я думала, что это будет ощущаться по-другому. Я думала, что у меня будут дрожать ноги, когда я буду пробираться к краю обрыва. Я думала, мне будет страшно. Но когда я стою на краю, каблуки погружаются в грязь, а под пальцами ног рассыпается галька, я чувствую себя живой.

— Меня зовут Рори Картер, и я совершаю плохие поступки.

Как всегда, ветер срывает слова с моих губ, унося их прочь от края утеса и над неспокойным морем. Я всегда говорю это здесь, просто чтобы посмотреть, какова на вкус правда, и сегодня она восхитительна.

Я ещё на шаг ближе к краю. Ткань моего платья колышется, порыв ветра забирается мне под юбку.

В первый раз, когда я стояла на этом утесе, я сказала это. К этому все и шло. Я, стоящая на краю самого высокого утеса Дьявольской Ямы и думающая о плохих мыслях.

Я пыталась делать что-то хорошее, но хорошее, похоже, никогда не отменяет плохого.

Сжимая в кулаках кружево своего платья, я закрываю глаза. Я поднимаю ногу и подношу ее ещё на дюйм к краю, пока под моей ногой не остается ничего, кроме воздуха.

Адреналин пробегает у меня по спине. Я готова. Я открываю глаза, но прежде чем успеваю оглядеться в поисках своей сумочки, меня отбрасывает назад с такой силой, что из меня выбивается дух.

Какого черта?

Горячие руки обжигают мою грудную клетку, сильные и теплые. Знакомый запах, который у меня ассоциируется с опасностью, поражает мои чувства.

— Клянусь Богом, Рори. Тебе лучше знать, как летать, потому что, если ты упадешь, я последую за тобой.

Паника пронзает меня изнутри, но она быстро сменяется облегчением, таким сильным, что у меня перехватывает дыхание. Анджело. Я прижимаюсь головой к его груди, накрываю его руки своими и задыхаюсь. Это большие, отчаянные глотки соленого воздуха. Пуговицы его рубашки холодят мою спину, но его затрудненное дыхание согревает мою шею.

— Что ты здесь делаешь? — тяжело дышу я.

Мои ноги отрываются от грязной земли, когда он хватает меня за бедра и оттаскивает ещё дальше от края. Даже если бы я захотела прыгнуть, его тело обвилось вокруг меня так крепко, что я бы никогда не смогла вырваться из него.

— Хочу убедиться, что ты не наделаешь глупостей, — рычит он мне на ухо. Яд волнами скатывается с его языка.

Он дает мне ровно столько места, чтобы я могла повернуться в его объятиях и посмотреть ему в лицо. Я поднимаю на него глаза и на мгновение упиваюсь чертами его красивого лица. Темная ярость, которая скрывает это. Святой ворон. Каждая клеточка моего тела гудит от желания поцеловать его. С надеждой.

Его взгляд яростный, но противоречивый, и когда он опускается на мои губы, он смягчается ровно настолько, чтобы впустить меня.

— Черт возьми, Рори, — он сжимает мою шею сзади, когда его нос касается моего. — Ты пытаешься довести меня до сердечного приступа?

— Спроси меня о грехе.

Он замирает, его взгляд устремляется на бушующее море позади меня, затем он слегка качает головой.

— Я не хочу этого, — его рука собственнически перемещается к моему затылку. — Не здесь.

Я набираю полную грудь воздуха и все равно говорю ему.

— В тот день, когда ты увидел меня здесь, я не собиралась прыгать, — я сглатываю. — Я никогда не собиралась прыгать. Ни тогда, ни сегодня.

Его глаза сужаются. Он мне не верит.

— Я пыталась посмотреть, достаточно ли там высоко. Потому что мне нужно, чтобы было достаточно высоко, чтобы, если я столкну Альберто с утеса, он точно умер.

Мой грех тяжким грузом повис между нами. Его суровое выражение лица ничего не выдает.

— Ты собиралась убить Альберто.

Странно слышать это вслух. Исходящее из чужих уст. Я киваю. Эмоция, которую я не могу назвать, отражается на его лице, но он ничего не говорит. Вместо этого он пригвождает меня своим пристальным взглядом и ждет.

— Думаю, в глубине души я всегда знала, что его контракт был фиктивным. Итак, если брак не мог был обеспечить безопасность для моего отца, мне нужен был запасной план, — я оборачиваюсь, бросая взгляд на накатывающий прилив на горизонте. — Я собиралась позвонить ему, чтобы он приехал за мной. Я знаю, что он пришел бы сам, потому что был бы огорчен, если бы кто-нибудь ещё узнал, что у него сбежала невеста. А потом... — я сглатываю, снова поворачиваясь к Анджело. — Я бы сделала это. Я бы столкнула его.

Тишина. Анджело прикусывает нижнюю губу.

— Я был твоим запасным планом, — говорит он, проводя большим пальцем по моей скуле. — Я же говорил тебе, что вытащу тебя из этого. Ты сказала, что доверяешь мне.

— Я доверяла, а потом ты исчез!

— Потому что я работал над планом, Рори, как и обещал тебе. Это дерьмо не происходит в одночасье.

— Тор сказал мне, что ты не вернешься!

— Тор? — я киваю, и выражение его лица становится жестче. — Ублюдок. Я сказал ему охранять тебя, пока меня не будет, так во что, черт возьми, он играл?

Прежде чем я успеваю ответить, он проводит ладонью по затылку, его ноздри раздуваются.

— Черт, детка. Ты знаешь, каково это — убить человека?

— Такого человека, как Альберто? Наверное, довольно приятно.

Несмотря на его ярость, мрачное веселье тронуло его губы. Он слегка качает головой. Неверие.

— Моя плохая девочка.

Фейерверк искр вспыхивает у меня в животе. Я не могу поверить, что он вернулся ко мне. Ради меня. Я вздергиваю подбородок вверх.

— Итак, какой у нас план?

Его хватка на моем затылке усиливается.

— Помнишь, как ты говорила мне мыслить как бизнесмен, а не как головорез?

Я киваю. Мышцы его челюсти напрягаются, когда он опускает взгляд на мою руку, прижатую к его груди. Его рука скользит поверх моей, теребя кольцо на моем пальце. Затем он снимает его, грубо и быстро.

— Что ты…?

Бриллиант сверкает на фоне мрачного неба, когда он с силой швыряет его с края утеса. Когда он снова смотрит на меня, его пристальный взгляд сталкивается с моим, слово Порочный вспыхивает в его глазах, как предупреждающий знак.

— Извини, Сорока. Я головорез насквозь.

Прежде чем я успеваю ответить, он поднимает меня и перекидывает через плечо, грубо хватая за ткань моего платья. Его руки теплые и собственнические, когда они находят мое бедро. Он с силой срывает подвязку на моей коже и издает звериное рычание.

— Я собираюсь сжечь это гребаное платье, когда мы вернемся домой.

Дом. Одно это слово заставляет мой пульс учащенно биться.

— Что происходит?! — я ахаю, у меня кружится голова от внезапного движения и ощущения его прикосновений ко мне.

— Я забираю то, что принадлежит мне.

— Тебе?

Он сажает меня на пассажирское сиденье своей машины и прислоняется к дверному косяку.

— Да. Капо нужна жена. Полагаю, я выбирал тебя.

Жар разливается по моим венам, и я чувствую, как мое сердце снова срастается воедино.

— Полагаешь? — шепчу я, глядя на него сквозь ресницы.

Он хватает меня за подбородок. Проводит мягкую линию по моей нижней губе.

— Я знаю. Я, блять, всегда это знал.

Складки моего платья цепляются за дверцу машины, когда он захлопывает ее, но мне все равно. Мое сердце бьется в другом ритме, теперь, когда его снова сшили, и оно наполнено надеждой. Я не выхожу замуж за Альберто.

Когда тепло Анджело касается меня с водительского сиденья, миллион вопросов борются за место в моем горле. Один из них заключается в том, действительно ли я выхожу за тебя замуж вместо него?

Но я этого не говорю. Вместо этого я наблюдаю, как он достает пистолет из-за пояса, другой — из нагрудного кармана пиджака и аккуратно кладет их на центральную консоль.

— Ты действительно возвращаешься?

— Да.

— Навсегда?

Его рука находит моё бедро, тяжелая и успокаивающая.

— Навсегда.

Он заводит машину и мчится по проселочным дорогам, пока на горизонте не появляется его дом. Я не могу отвести от него глаз, я боюсь, что если я это сделаю, то проснусь в гостевых апартаментах особняка Бухты и пойму, что все это было лихорадочным сном.

— Почему ты не позвонил? — шепчу я. — Я бы не поверила Тору, если бы ты просто позвонил.

Его взгляд скользит по сторонам, и он выглядит недовольным.

— Я дал тебе свой номер, чтобы ты позвонила в экстренном случае. Но у меня не было твоего.

— А ты не мог вернуться несколько дней назад? Ну, знаешь, до дня свадьбы?

— Ты знаешь, сколько дерьма мне пришлось решить за неделю, Рори?

— Например?

— Например, назначить нового генерального директора для моего бизнеса, продать мою лондонскую квартиру. Полностью перевернуть свою жизнь и переехать в Дьявольскую Яму, — его челюсть напрягается. — Кроме того, я сделал крюк в Сан-Франциско. У меня там было... незаконченное дело.

Я киваю, медленно осмысливая все это.

— Но ты ненавидишь Дьявольскую Яму.

Его взгляд застывает на стекле.

— Но я не ненавижу тебя.

Мой пульс бьется как барабан, и я прислоняюсь к холодному окну в попытке остыть. Пока мы огибаем холм, я наслаждаюсь слишком знакомым запахом машины, коктейль из лосьона после бритья и кожи, это, безусловно, он. Я вдыхаю все это, кайфуя, как от наркотика.

Мы поднимаемся на вершину холма, и я с удивлением вижу, что в доме так же оживленно, как и в особняке в Бухте, но сегодня здесь определенно не планируется свадьба.

Или я ошибаюсь?

Несмотря на неизвестное потрескивание в воздухе, похожее на статические разряды, в моем сердце мерцает надежда. Но когда я бросаю взгляд на Анджело, он кивает здоровенным мужчинам, выходящим из дома.

— Люди Габа. Они пробудут здесь некоторое время, по крайней мере, пока мы во всем не разберемся. Хорошо?

— Хорошо.

— Габ позаботится о твоей безопасности. Мне нужно, чтобы ты делала все, что он говорит, пока я не вернусь.

Я резко оборачиваюсь.

— Вернешься? Куда ты?

Выражение его лица мрачнеет.

— Сказать Альберто, чтобы он не ждал, что ты сегодня пойдешь к алтарю.

Ужас закрадывается в мою грудь.

— Нет, — бормочу я, накрывая его руку своей. — Останься со мной. Хотя бы, на сегодня? Он скоро сам все поймет.

Его ухмылка холодная, расчетливая. Порочная. Самая темная часть меня хочет зажать ему рот и вдохнуть все это.

— Это не единственное, что мне нужно ему сказать, малышка.

При мысли о том, что Анджело войдет в особняк в Бухте и объявит, что он украл меня и хочет вернуть Дьявольскую Яму, у меня сводит живот.

— Разве тебе не следует взять Габа с собой? Просто на всякий случай?

Раздражение искажает его черты.

— На случай чего? Ты думаешь, я не справлюсь с этим?

Я знаю, что он справится с этим. Возможно, Анджело последние девять лет шел по правильному пути, но я никогда не встречала человека страшнее его. В нем царит тихий ужас, он исходит от него, как звуковой сигнал, когда он входит в комнату, и от этого воздух молниеносно меняется.

Он был воспитан как мужчина мафии, но ему было суждено стать королем.

— Поцелуй меня.

Его взгляд инстинктивно опускается к моим губам.

— Что?

— Мне всегда было интересно, каково это — целовать тебя, с тех самых пор, как ты пришел на тот первый ужин в пятницу вечером. Так что поцелуй меня перед уходом, потому что, если с тобой что-нибудь случится, я, по крайней мере, буду знать, — я сглатываю. Ерзая на своем месте. — Я узнаю, каково это — целоваться с Анджело Висконти.

Тишина тяжелая, и длится она несколько мучительных секунд.

Все ещё держа одну руку на руле, он наклоняется вперед. Одурманивает меня более концентрированной версией его запаха. Мое сердце замирает, когда его губы касаются моих, когда его щетина касается моего подбородка.

Но потом он делает паузу.

— Если я поцелую тебя, это будет означать, что я не уверен, смогу ли вернуться к тебе, — он прикусывает мою нижнюю губу, вызывая у меня жалобный стон. — А я чертовски уверен, что вернусь, Сорока.

Он пристально наблюдает за мной, пока я неохотно выхожу из машины. Габ шагает по гравию и останавливается рядом со мной.

Анджело приветствует своего брата с суровым выражением лица.

— Присмотри за моей девочкой вместо меня.

— Да, босс.

Его взгляд перемещается на мой.

— Подойди сюда.

Сглотнув, я делаю шаг к машине и хватаюсь руками за оконную раму. Он проводит рукой по волосам.

— Когда я вернусь, тебе лучше снять это гребаное платье, иначе я разорву его в хлам.

Задыхаясь от яда, сквозившего в его тоне, у меня хватает ума только на то, чтобы глупо кивнуть.

Его голос и выражение лица смягчаются.

— Хорошая девочка.

Мы с Габом стоим плечом к плечу и смотрим, как Aston Martin Анджело исчезает за холмом, унося с собой частичку меня.

Он ерзает рядом со мной.

— Какая жалость.

Я поворачиваюсь.

— Что именно?

— Я с нетерпением ждал твоего звонка. Я всегда терпеть не мог дядю Альберто.

Глава двадцать третья

У меня в бардачке лежит конверт, пистолет засунут за пояс, а под задницей только что зажженный фейерверк.

Это гребаное свадебное платье. Мне хотелось сорвать его с ее тела и запихнуть Большому Алу в глотку, пока он не подавится им. Ее вид в нем кажется достаточной причиной, чтобы начать войну, но, конечно, это было бы мелочно.

Капо не могут быть мелочными. Они также не могут быть импульсивными, вот почему мне потребовалась целая неделя, чтобы привести себя в порядок.

Из меня вырывается пламя, когда я заезжаю через ворота особняка в Бухте. Это будет последний раз, когда они останутся открытыми для меня, это уж точно.

Подъезжая к краю подъездной дорожки, я глушу двигатель и смотрю на дом. Я играл в прятки в его самых темных уголках, проплыл миллион кругов в его бассейне. Люди внутри него — семья, и я собираюсь разорвать эту связь самыми острыми ножницами.

Кто бы мог подумать, что все когда-нибудь будет так? Только не я. Я всегда думал, что если вернусь в Дьявольскую Яму, то объявлю об этом за сигарами и виски, оброню это в непринужденной беседе с ухмылкой и нерешительным пожатием плеч. Все бы аплодировали, поднимали тост за меня. С распростертыми объятиями приветствовали бы возвращение Порочного Висконти.

Но все будет совсем не так. Вместо этого они вот-вот узнают, насколько порочным я могу быть на самом деле.

Выпятив грудь, я иду по гравию и поднимаюсь по ступенькам к дому, перепрыгивая через две за раз. Прямо за порогом бушует буря, гул панической активности. Проходя мимо, Амелия хватает меня за руку.

— Ты видел Аврору? Мы потеряли ее! — наши взгляды встречаются, и она тут же отшатывается, увидев выражение моего лица.

Я вхожу в столовую. Альберто вскакивает на ноги, но не скрывает своего разочарования, когда понимает, что это я. Рядом с ним Тор притворяется безразличным, но то, как подрагивает кадык у него на горле, выдает его. Ублюдок. Я хочу всадить ему гребаную пулю в голову, но, к моему удивлению, гнев, который я испытываю по отношению к нему, быстро проходит. По дороге я понял, почему он сказал Рори, что я уехал из города. Он не хотел выбирать между мной и своим отцом и думал, что Рори просто согласиться на свадьбу, если будет думать, что я не вернусь, и все вернется на круги своя. Но тот факт, что он отдал ей свою машину и сказал об этом мне, как только я появился у дома, означает, что он передумал.

Я все ещё собираюсь надрать ему задницу, но я не собираюсь его убивать.

— Эта глупая маленькая сучка сбежала, — рычит Альберто, разглаживая свой жилет спереди. — Ты хоть понимаешь, как это чертовски унизительно для меня?

Мои пальцы дергаются от желания схватить его за горло. Господи, я не могу поверить, что Рори все это время планировала столкнуть его со скалы Дьявольской Ямы, но я не могу сказать, что виню ее.

— Альберто. Тебе, Тору и Данте нужно встретиться со мной в вашем офисе, — меня встречают непонимающим взглядом. — Сейчас.

Не дожидаясь ответа, потому что я, блять, не задавал ни одного вопроса, я поворачиваюсь и прохожу в фойе и иду в кабинет Альберто. Через несколько секунд входит Альберто, Тор сразу за ним.

Он протягивает руки.

— Какого хрена, малыш? Лучше бы это было важно, потому что прямо сейчас нам нужно разобраться с кучей дерьма.

Я бросаю взгляд через его плечо на Данте, стоящего в дверях. Он замечает меня и замирает, его глаза становятся черными как смоль.

— Я должен был догадаться.

— Догадаться о чем? — Альберто рычит: — Кто-нибудь, введите меня в курс дела, сейчас же!

Дверь снова открывается, и за ней появляется Донателло, а Амелия в панике тянет его за руку.

— Подумай о ребенке! — умоляет она.

Когда дверь снова распахивается, я толкаю ее ногой.

— Донателло, я буду с тобой откровенен. Ты честный парень, у тебя красивая жена и, судя по всему, на подходе ребенок, — Амелия съеживается, защитно положив руку на живот. — Я бы предпочел не пускать пулю тебе в лоб. Сегодня свадьбы не будет, и если ты не будешь мешать, мы останемся в хороших отношениях, — я понижаю голос. — И поверь мне, ты захочешь сохранить со мной хорошие отношения.

Прежде чем он успевает ответить, я захлопываю дверь. Запираю ее. А когда я оборачиваюсь, то обнаруживаю, что смотрю в дуло пистолета Данте.

— Я, блять, так и знал, — шипит он. — Я видел, как ты на нее смотрел. Ты действительно собираешься развязать семейную войну из-за какой-то девки, Анджело?

Позади него Альберто стонет, опускается в свое рабочее кресло и проводит жирной рукой по лицу.

— Ты, должно быть, шутишь, — бормочет он в ладонь. — Анджело, скажи мне, что это неправда.

Мой пристальный взгляд не отрывается от Данте, и мое молчание говорит моему дяде все, что ему нужно знать.

— Gesù Cristo. Ты мой племянник. Скорее как сын. Ты бы никогда не сделал ничего подобного.

— Это всегда те, от кого меньше всего ожидаешь, не так ли? — протягиваю я, обходя пистолет Данте и направляясь к столу. Я кладу ладони на поверхность и возвышаюсь над ним.

— Мы можем сделать это легким или трудным путем. Я обратно беру бразду правления над Дьявольской Ямой. Заповедник Дьявола — моя территория, и Аврора теперь моя девушка. Прими это, и я позволю тебе продолжать пускать дерьмо через мой порт, а сам уйду отсюда, — я переключаю свое внимание на Данте, который все ещё целится в меня из пистолета. — Черт возьми, я даже пожму тебе руку, если тебе повезет.

Альберто стучит кулаком по столу и хмуро смотрит на меня, в его глазах плещутся яд и предательство.

— Я, блять, не могу в это поверить.

Позади меня срабатывает предохранитель.

— Я выбираю трудный путь.

Я лениво поворачиваюсь лицом к своему кузену, но, хотя его пистолет направлен на меня, его взгляд — нет. Он слишком занят, пристально глядя на Тора, который тихо сидит в тени.

— Ты что, также не собираешься доставать свой гребаный пистолет?

Он не двигается ни на дюйм.

— Трудный путь мне тоже подходит, — я вытаскиваю из нагрудного кармана конверт и поднимаю его, как будто представляю улику в зале суда.

Весь воздух покидает легкие Альберто, и когда я смотрю на него, он взволнован. Таким уязвимым я его никогда не видел.

— Нет, — бормочет он, поднимаясь на ноги. — Нет, нет, нет. Черт, пожалуйста. Забирай ее, забирай девчонку...

— Я не спрашиваю твоего разрешения, — рычу я, внутри меня вспыхивают искры раздражения. Я поворачиваюсь обратно к Данте, к замешательству, смягчающему его хмурый взгляд.

— Что происходит?

— Ваш отец был довольно настойчив в своем стремлении получить разрешение на строительство в Заповеднике. Настолько, что его последняя отчаянная попытка включала в себя небольшую взятку, — я рывком открываю конверт. — Изменение в завещании.

Данте бледнеет.

— Это правда?

Ответа не следует и его пистолет переводится с меня на его отца.

— Ты…?

— Да, вычеркнул тебя из своего завещания, — протягиваю я, изображая скуку. — Всех вас. Когда Большой Ал умрет, вся империя Бухты перейдет ко мне.

Рычание срывается с его губ. Сидящий в углу Тор ничего не говорит.

— Отец, это правда?

Тело Альберто напрягается, защищаясь, но затем его плечи опускаются.

— Это всего лишь бизнес. М-мой адвокат сказал мне, что это сработает. Я собирался сразу же написать тебе об этом после того, как куплю лес...

Но Данте на это не купился. Не после пьяной выходки его отца на ужине в прошлую пятницу. Ярость и унижение мелькают в его глазах, когда они мечутся между мной и Альберто.

Он стискивает челюсть.

— К чему ты клонишь, Анджело? Это не стоит и клочка бумаги, на котором написано, по крайней мере, пока жив мой отец.

Тогда, я полагаю, сейчас самое подходящее время это изменить. Я выхватываю свой пистолет и делаю один выстрел. Черт, спустя столько времени мой прицел по-прежнему острый, как бритва, потому что пуля проходит прямо через висок Альберто. Он не предвидит, что это произойдет, и я помню, что мой отец тоже этого не предвидел. Я думаю, ты никогда не ожидаешь пули в голову от члена семьи.

— А теперь?

В моем голосе слышится безразличие, но внутри я чувствую себя живым. Мои нервные окончания гудят от удовлетворения, потому что, черт возьми, мне не терпелось сделать это с тех пор, как я увидел синяк под глазом Рори.

Теперь Тор вскакивает с кресла и достает свой пистолет.

— Какого хрена, Анджело? — Данте смотрит на меня слишком долго, застыв в шоке. И именно в этот момент я понимаю, что Альберто был прав: из этого мудака никогда не получится хорошего Капо. Я уже давно мог бы всадить пулю ему в голову.

Я делаю легкий шаг назад, на всякий случай.

— Ты только что убил моего отца, — в конце концов хрипло произносит Данте. Его взгляд скользит по безжизненному телу, навалившемуся на стол. Разбитое пресс-папье валяется на полу, а кровь капает, капает и капает на ковер. Здесь пахнет железом и опасностью, и я наслаждаюсь каждой гребаной секундой этого.

— Да, думаю, что так.

Он снова направляет на меня пистолет, на его лице появляется новообретенная решимость, когда он делает глубокий вдох.

— Так что же мешает мне убить тебя? — рычит он, слюна летит из уголков его рта. — Я всажу тебе гребаную пулю в голову, а потом найду эту тупую шлюху и всажу такую же в ее голову!

— Ммм. Видишь, вот тут-то и придется быть бизнесменом. Если я умру, Раф и Габ станут наследниками по моему завещанию. Который теперь… — я снова поднимаю конверт. — Включает в себя все бары, рестораны, казино и отели в Бухте Дьявола, — я делаю шаг вперед, моя рука с пистолетом безвольно опущена вдоль тела. — Ты также собираешься выступить против них обоих? По-моему, это не очень хорошая идея, особенно если учесть, что Тор тоже собирается покинуть корабль.

Данте хмуро смотрит на своего брата, который все ещё смотрит на безжизненное тело Альберто. Выражение его лица невозможно прочесть.

— Соглашайся на сделку, Данте.

Молчание долгое и тяжелое, растягивающееся между нами. Это кажется бесконечным, и моя челюсть болит от того, что я ее стискиваю, к тому времени, как он неохотно кивает мне.

Оно такое незаметное, что я бы не увидел его, если бы моргнул.

Я тоже киваю, засовывая конверт обратно в карман и отходя в сторону двери.

Я останавливаюсь в дверях и одариваю Данте ухмылкой.

— Поздравляю с тем, что ты наконец-то стал Капо. Может быть, мы сможем как-нибудь обменяться советами.

В вестибюле светло и тихо, он заполнен замершими слугами и дальними родственниками, которые слышали выстрел. Я игнорирую каждую пару устремленных на меня взглядов и направляюсь прямиком к своей машине.

Возвращаясь в Дьявольскую Яму, я чувствую усталость. Отделенную от своего тела, после того, что только что произошло в кабинете Альберто. Его кровь забрызгала мою белую рубашку, и звук выстрела все ещё звенит у меня в ушах.

Когда я въезжаю на подъездную дорожку, входная дверь распахивается, и Рори выбегает из-под навеса. Блять. Моя грудь сжимается при виде нее, босой и закутанной в один из свитеров, которые я оставил здесь. Слава богу, никакого гребаного свадебного платья. Мы смотрим друг на друга через лобовое стекло, и я даю себе молчаливую клятву: Ничто и никто, черт возьми, ни за что на свете больше не причинит ей боли. Ни Альберто, ни Данте. Ни я.

Я не смог спасти свою маму от Висконти, но я чертовски уверен, что спасу Рори.

Ее грудь поднимается и опускается, ее идеальный рот приоткрыт, когда она смотрит, как я выхожу из машины и прохожу мимо нее. Она следует за мной на кухню, где вокруг суетятся люди Габа. Некоторые играют в карты на стойке для завтрака, другие принимают частные телефонные звонки в тени.

Я направляюсь к винному шкафу и наливаю большую порцию виски. Она стоит по другую сторону прилавка, сжимая в кулаках рукава моего свитера.

— Все кончено?

Это, черт возьми, далеко не конец, на самом деле, все только началось. Но я бы отдал все, чтобы стереть панику с ее хорошеньких черт лица.

Я слегка киваю.

Она выдыхает все накопившееся в легких напряжение и кладет ладонь на стойку. Ее голова опускается, и она смотрит на меня из-под своих густых ресниц.

— Что теперь? — шепчет она.

Наши взгляды встречаются. За прилавком потрескивают статические разряды. Я ставлю свой стакан на островок и ослабляю галстук.

— У всех есть пять секунд, чтобы убраться к чертовой матери из моего дома.

Глава тридцать четвертая

От его приказа у меня перехватывает дыхание. Кухня очищается, и во внезапной тишине я понимаю, что не просто прислоняюсь к столешнице, я использую ее, чтобы собраться с силами. Мои ладони вспотели и не чувствуют мрамор под ними.

Анджело смотрит на меня.

— Итак, теперь ты застряла с ещё одним стариком.

— Полагаю, так оно и есть.

Его взгляд вспыхивает.

— Я достаточно взрослый, чтобы годиться тебе в отцы. Что этот факт заставляет тебя чувствовать?

Сердце бешено колотится, я изображаю скуку. Смотрю на него снизу вверх сквозь ресницы.

— Значит ли это, что теперь я могу называть тебя папочкой?

Мрачное веселье украшает его черты. Он слегка качает головой.

— Иди сюда.

Вот же лебедь.

У меня такое чувство, будто мы вернулись в темный коридор особняка Альберто, в ту ночь, когда он вытащил жемчужное ожерелье Виттории из моего лифчика. Тогда у меня возникло ужасное желание убежать от него, и я чувствую тот же инстинкт сейчас, даже при ярком освещении кухни. Даже несмотря на то, что он спас меня от наихудшей участи из всех возможных. Даже несмотря на то, что он уже видел меня обнаженной и уязвимой во всех возможных смыслах.

С моим сердцем, пытающимся найти естественный ритм, я обхожу остров и вхожу в логово льва. Как только я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, его рука протягивается и обвивается вокруг моей шеи сзади, его большие пальцы вплетаются в мою косу. Он зарывается лицом в мое горло и издает восхитительный, животный звук, который я всем сердцем ощущаю между своих бедер. Прикосновение. Настоящее, чувственное прикосновение. Я растворяюсь в нем, моя грудь прижимается к его рубашки. Мои соски напрягаются в предвкушении, и я практически схожу с ума при мысли о том, что он прикасается к моей коже.

Он проводит кончиком носа по моей шее, как будто вдыхая мой запах. Его стон отдается в такт моему пульсу.

— Черт, детка. Я слишком долго ждал этого.

Обхватив одной рукой мое горло, другой он обхватывает меня за талию и поднимает на стойку. Тыльная сторона моих голых бедер соприкасается с холодным мрамором, посылая мурашки по спине. Это разительный контраст с теплом его бедер, когда он протискивается между ними.

Я разваливаюсь на части, как дешевый костюм, каждый раз, когда он прижимает свой теплый рот к моему горлу, мне кажется, что он распаривает ещё один шов. Я наклоняю голову, чтобы предоставить ему больше доступа, потому что желание ощутить эти губы на каждом дюйме моего тела сводит с ума.

Его руки грубые и отчаянные, когда они пробегают по моим ребрам к бедрам и возвращаются под свитер, оставляя обжигающую дорожку на моей обнаженной коже. Под его свитером, который я нашла в корзине для белья в подвале. Целый напряженный час я думала, что призрак его запаха будет последним разом, когда я почувствую его, и все же я здесь, пью его мужской аромат прямо из источника.

Я хватаюсь за края стойки и выгибаю бедра, мое тело умоляет приблизиться к нему. Его эрекция давит на внутреннюю сторону моего бедра, заставляя мои веки трепетать. Он так близко, но недостаточно. Меня тошнит от его поддразниваний, это все, что я когда-либо знала с ним. Прикосновение кожи к моему заду, его горячее дыхание в восхитительной близости от моего клитора. Никогда не прикасаясь, никогда не чувствуя. Не по-настоящему. Поэтому я сдвигаюсь вперед на дюйм, пока его выпуклость не оказывается именно там, где мне нужно, прижимаясь к влажному пятну на моих трусиках. Внезапно его руки крепче обхватывают меня за талию, удерживая на месте. Мы встречаемся взглядами, его глаза темнеют от раздражения, и именно в этот момент я понимаю, что он хочет, чтобы все было, как он скажет. Я тоже.

Его взгляд опускается на мою грудь, заставляя меня вздрогнуть.

— Сними это.

— Ты сними, — огрызаюсь я в ответ, просто чтобы не быть мелочной. Несмотря на все, что он для меня сделал, какая-то часть меня все ещё испытывает горечь из-за того, что он ушел, не сказав ни слова. Он не может просто ворваться в мою жизнь и потребовать, чтобы я разделась для него.

Его взгляд сужается. Я вздрагиваю, когда он делает шаг назад. Мои пальцы дергаются, чтобы зацепиться за петлю его ремня и притянуть его обратно ко мне. Но он выдвигает ящик стола и возвращается с кухонными ножницами и безумным выражением в глазах.

Прежде чем с моих губ срывается вздох, он оттягивает ткань и проводит ножницами по середине свитера, от подола до выреза. Он спадает мне на плечи и падает на островок позади меня.

Я смотрю на него в шоке, новый, неистовый пульс учащается в моем клиторе.

— Мне нравился этот свитер.

— Ты можешь забрать все мои свитера.

Его пристальный взгляд наэлектризовывает низ моего живот и ложбинку между грудями, когда он исследует каждый дюйм моей обнаженной кожи. На мне только белые стринги и лифчик в тон, и, не раздумывая, я расстегиваю его и позволяю ему упасть на пол.

Его лицо остается безучастным, но то, как его руки сжимаются в кулаки, дает мне небольшое представление о том, о чем он думает. Он облизывает губы и тянется за своим виски. Делает большой, медленный глоток, все ещё разглядывая мое тело поверх ободка.

Я чувствую себя опьяненной его вниманием, и это самый захватывающий трепет, который я когда-либо испытывала. Лучше, чем любой грех, который я когда-либо совершала, лучше, чем стоять на краю обрыва.

Он делает шаг вперед, хватает меня за подбородок и наклоняет мое лицо к своему.

— Раздвинь для меня ноги, — его команда черствая и грубая, скребущая по моему позвоночнику, как наждачная бумага.

Но я знаю, что происходит, когда я не подчиняюсь.

Я раздвигаю бедра, и его руки прокладывают неровную дорожку вверх к моей киске, где кружево моих трусиков соприкасается с внутренней стороной бедра. Он крепко сжимает меня там, его кончики пальцев исчезают в моей плоти. Вот же лебедь. Напряжение ощутимо, и я приподнимаюсь на локтях, чтобы погреться под его лучами. Его грубая подушечка большого пальца находит мой клитор сквозь кружево, и он проводит по нему, посылая электрический разряд по моим венам. Мой стон переходит в шепот, когда его горячий рот захватывает мою грудь, его язык твердый и влажный, когда он проводит по соску.

Святой ворон. Я никогда не чувствовала себя такой возбуждённой, такой чертовски живой. Такой свободной. Меня не волнует, что звуки, вырывающиеся из моего горла, неловко гортанные, меня не волнует ничего, кроме ощущения его на мне. С низким рычанием он цепляет мои стринги и стягивает их с моих бедер, как будто вид этого выводит его из себя. Я раздвигаю ноги ещё шире, холодный воздух касается моих губ, напоминая мне, какая я мокрая.

Он дышит долго и тяжело. Когда он ругается, это вырывается тянущим, сдавленным хрипом, который отдается у меня глубоко внутри. Он снова кладет руки мне на бедра, притягивает меня ближе и опускается на колени. Мое сердце замирает в предвкушении, но мне не приходится долго ждать, пока его горячий, твердый язык не встретится с моим клитором. Я вздрагиваю, адреналин волной прокатывается по мне. Мои мышцы сжимаются с каждым медленным, мягким облизыванием, которые он проводит от моего входа к клитору.

— Хорошая девочка, — рычит он мне в губы, когда я хватаю его за волосы.

Хорошая девочка. То, что он сейчас делает со мной, резко контрастирует с прочным ремнем на его поясе, это скорее награда, чем наказание. Но если это то, что достается хорошим девочкам, то, возможно, я больше не буду плохой.

Жесткий, сердитый шлепок по моей киске немедленно развеивает эту мысль. Святой ворон. Жжение бурлит в моей крови, как встряхнутое шампанское. Может быть, я могу быть и той, и другой.

Господи, я буду такой, какой хочет меня видеть Анджело Висконти.

Палец скользит внутрь меня, большой и грубий. Я задавалась вопросом, каков он внутри меня с тех пор, как представила, как он ласкает меня в море, и мое воображение и близко не приблизилось к реальности. Я прижимаюсь к нему, отчаянно желая большей длины и обхвата, но его хватка на моем бедре подобна тискам. Я прижата к мраморной стойке, и у меня нет выбора, кроме как откинуться назад, отдавшись на его милость.

Он не торопится, вводя в меня палец и вынимая его из меня. Затем он вставляет ещё один и посасывает мой клитор. Ощущение его бороды, задевающей меня там, внизу, заставляет меня чувствовать, что я вот-вот кончу. Давление все нарастает и нарастает в нижней части моего тела, пока я не превращаюсь в хнычущее, дрожащее месиво. Огонь к его льду, безумие к его спокойствию. Так много давления, так много электричества. Это кажется опасным, и странная часть меня чувствует панику, подавленность, как будто мне нужно нажать на паузу и перевести дыхание.

Но когда давление в моем клиторе взрывается подобно бушующему аду, все мои колебания рассеиваются облаками дыма и пыли.

Я таю на кухонном острове, как подогретое масло, изо всех сил пытаясь отдышаться. Между моих бедер Анджело медленно вытаскивает свой палец и прокладывает пальцем влажную, неряшливую дорожку вниз по моей киске, а затем целует по той же дорожке.

Несмотря на то, что я чувствую себя незащищенной и уязвимой, я лежу на кухонном столе совершенно голая, в то время как он даже не снял галстук, во имя святого фламинго, тишина, наполняющая воздух, приятна. Здесь царит спокойствие, похожее на покой, который наступает после сильного шторма.

Анджело поднимается с колен и кладет руки по обе стороны от меня. Он смотрит вниз с чем-то похожим на восхищение, удобно расположившимся на его лице. Кончик его шелкового галстука опускается между моих грудей.

— Ты на вкус даже лучше, чем я себе представлял, — зачарованно бормочет он, убирая выбившийся локон с моей щеки. Он наклоняет голову, на его губах пляшет ухмылка. — Развязывание войны с моей семьей стоило только одного этого.

Его взгляд опускается на мою вздымающуюся грудь, которая поднимается и опускается. Он недоверчиво качает головой, бормочет ругательство себе под нос, а затем широкими шагами выходит из кухни.

Я сажусь и обхватываю себя руками, чувствуя себя неловко. Куда он делся? Он вернется? И есть ли, э-э, ещё мужчины, которые шныряют по дому? Эта мысль вызывает у меня панику, и мой взгляд устремляется к моим трусикам, валяющимся на полу. Как раз в тот момент, когда я спрыгиваю с острова, чтобы надеть их обратно, чтобы вернуть себе хоть какую-то толику скромности, Анджело возвращается на кухню с банным полотенцем в руке.

Он протягивает его мне.

— Иди сюда.

Я подхожу к нему, и он ловит меня, заворачивая в мягкую ткань и притягивая к себе в тепло.

— Я подготовил тебе ванную, — бормочет он мне в макушку.

Я замираю.

— Зачем?

Горячий порыв ветра обдувает мою кожу головы.

— Ты бы предпочла принять душ?

— Н-нет, я просто...

— Тогда цыть, — рычит он, низко и страстно, подчеркивая это покусыванием моего уха.

Он ведет меня в ванную и прислоняется к дверному проему, глядя на меня с легким удивлением, пока я осматриваюсь. Пузырьки переливаются по ванне с откидным верхом, а свечи отбрасывают на стены мерцающие оранжевые тени.

Эмоции сдавливают мне горло, и я стискиваю челюсти, чтобы они не сорвались с моих губ. Вместо этого я втягиваю воздух и прислоняюсь к ванне.

— Спасибо тебе, Анджело.

— Ммм.

— Ты собираешься присоединиться ко мне?

Он прикусывает нижнюю губу, затем его взгляд устремляется к окну.

— Хотел бы я, Сорока. Но мне нужно кое-что сделать, — он дергает подбородком в сторону полотенца, обернутого вокруг меня. — Но я посмотрю, как ты войдешь.

Я издаю смешок, мои щеки пылают. Но тяжесть его похотливого взгляда на моей коже ощущается так восхитительно, что я нерешительно сбрасываю полотенце, делая вид, что наклоняюсь, когда залезаю в ванну.

У него вырывается гортанный стон. Он разглаживает свой галстук.

— Я придерживаюсь того, что сказал, — бормочет он.

— И чего же? — я хриплю в ответ, погружаясь в тепло ванны.

— Ты стоишь того, чтобы начать войну.

Подмигнув мне, он захлопывает дверь, и я слышу, как его шаги затихают с другой стороны. Я вздыхаю, расправляю плечи и расслабляюсь под пузырьками.

Святой ворон. Это безумие, как быстро меняется жизнь. Только этим утром я была одержима жаждой мести, готовая в отчаянии сбросить Альберто со скалы. На мгновение мое сердце бьется с удвоенной силой — интересно, что он сейчас делает? Что сказал или сделал Анджело, чтобы заставить его так легко отпустить меня? Он отсутствовал меньше часа и вернулся без единой царапины на теле.

Он либо самый приятный собеседник, либо самый страшный человек на свете.

Я полностью погружаюсь в себя, не в силах сдержать мрачную улыбку, появляющуюся на моих губах.

Мне нравится идея последнего. Это меня возбуждает.

Пошарив в полуосвещенной ванной, я нахожу гель для душа и шампунь, оба оказываются для мужчин, которые ничего не смыслят в уходе за кожей. Я смеюсь, намыливаясь ароматом Анджело. Когда я выхожу из ванны, я заворачиваюсь в полотенце и рассеянно выглядываю в окно. Окна выходят на задний двор, и в дальнем его углу бушующий огонь вздымается высоко на фоне темно-синего неба. Прищурившись, я понимаю, что темная фигура рядом с ним — Анджело, а кусок обугленного белого, торчащего из пламени — мое свадебное платье.

Что-то теплое разливается внизу моего живота. Я прислоняюсь к окну и некоторое время наблюдаю за ним. Он пристально смотрит на пламя, потягивая виски из стакана.

Господи, мне кажется, я люблю его.

Я отбрасываю эту мысль так же быстро, как она приходит, потому что это совершенно нелепо. Я никогда не была влюблена, но даже я знаю, что ещё слишком рано произносить это слово, такое близкое к кончику моего языка. Несмотря на все, что произошло, я знаю Анджело всего несколько недель, и большую часть из них он ненавидел меня до глубины души. Я бы хотела сказать, что мы ненавидели друг друга, но на самом деле, я знаю, что невзлюбила его только потому что у него был ключ ко всем моим секретам и грехам. Однако теперь я знаю, что отдала бы их все ему охотно, без колебаний.

Оглядывая комнату в поисках чего-нибудь, что можно было бы надеть, я понимаю, что на комоде лежит небольшая стопка одежды. Пара спортивных штанов Nike и толстовка с капюшоном, в ткань которых вплетен призрак стирального порошка Анджело. Несмотря на то, что они мне до смешного велики, я надеваю их, выхожу в холл и спускаюсь по лестнице. Анджело ждет меня у подножия.

— Хорошо искупалась?

Я киваю.

— Там прекрасный вид.

Он смеется таким смехом, который превратит меня в наркоманку. Когда я достигаю нижней ступеньки, что-то за его плечом привлекает мое внимание. Тень, искаженная матовым стеклом в двери.

И тут раздается звонок в дверь.

Крик, срывающийся с моих губ, отражает явную панику, которую я чувствую в своей груди. В глазах Анджело вспыхивает беспокойство, затем гнев, и он прижимает меня к своей груди.

— Расслабься, — успокаивает он, гладя меня по волосам. — Это доставили пицца. Обычную пиццу.

Когда он возвращается в фойе, держа в руках стопку коробок с пиццей, я все ещё пытаюсь отдышаться. Окидывая меня осторожным взглядом, он балансирует пиццей на предплечье и собственнически хватает меня за руку, увлекая в комнату, в которой я ещё не была. Гостиная. Как и весь остальной дом, она свежая и минималистичная, как чистый холст. Стены все ещё слабо пахнут краской.

Анджело бросает коробки на кофейный столик и опускается на диван.

— Иди сюда, — хрипло говорит он, похлопывая себя по коленям.

Я без колебаний заползаю на него. Он обхватывает сильной рукой мою талию, а другую кладет мне на бедро.

— Посмотри на меня, Рори.

Я так и делаю, встречая бурю, бушующую в его зеленых глазах.

— Никто не придет за тобой, а если и придет, то им придется пройти через целую гребаную армию, а потом и через меня. Альберто больше нет, — он разглаживает свой галстук. — Я убил его, — он говорит это так буднично, что трудно поверить, что он когда-либо был кем-то иным, кроме Капо. Внимательно изучая черты моего лица, он чуть крепче сжимает меня за талию и ждет моей реакции.

Его слова на мгновение отдаются пульсацией в моих висках, но затем тяжесть спадает с моих плеч.

Я сглатываю. Прижимаю ладонь к его груди. У меня на языке вертится миллион вопросов, например, как ты это сделал? Просил лиион о пощаде, сопротивлялся? Было ли это медленно, болезненно, или он даже не предвидел, что это произойдет? А как насчет остальных членов семьи? Я не могу представить, чтобы Данте воспринял это спокойно. И именно в этот момент я понимаю, что он солгал мне, когда вошел в ту парадную дверь.

Это ещё не конец.

Но ничего из этого не вырывается у меня из рта. Вместо этого я подбираю два простых слова.

— Спасибо тебе.

Веселье приподнимает уголки его губ.

— Не за что. А теперь тебе нужно поесть, — он отводит от меня взгляд и кивает на кофейный столик. — Я ещё не знаю, что тебе нравится, так что я просто взял все.

Я смеюсь ему в грудь, от него пахнет дымом костра и теплым виски.

— Ветчину и ананас, пожалуйста.

Он морщит нос.

— Черт возьми. Не слишком ли поздно вернуть тебя? — несмотря на свое презрение, он открывает несколько коробок с пиццей, пока не находит гавайскую.

— Слишком поздно. Ты украл меня, помнишь?

Его ухмылка мрачная и восхитительная.

— Помню, — он берет кусочек и подносит его к моим губам. — Кусай.

Я замолкаю на мгновение, затем протягиваю руку за кусочком, но он убирает его за пределы моей досягаемости. Он хочет меня накормить? Жар приливает к моим щекам, но также и между бедер. Ради всего святого, это всего лишь пицца, но что-то в том, что он кормит меня, кажется таким... интимным.

Я откусываю кусочек, не сводя с него глаз. Подо мной его член шевелится в брюках, и я инстинктивно прижимаюсь к нему бедрами.

— Плохая девочка, — рычит он. — Сначала поешь. Тебе позже понадобится энергия.

Мой пульс учащается, и хотя это звучит скорее как угроза, чем обещание, я обнаруживаю, что не могу дождаться того, что будет позже. Я откусываю ещё один большой кусок, желая покончить с пиццей и вернуться к этому загадочному позже.

— Итак, эм. Что именно влечет за собой мое похищение?

Рот Анджело кривится.

— Я не слишком уверен. Я вроде, как новичок во всей этой истории с Капо.

— Хмм. Значит, я твоя первая пленница?

— Ммм, — бормочет он, наблюдая за мной с мрачным весельем.

Я снова извиваюсь, на этот раз, скользя по всей длине его эрекции. То, как дергается его челюсть и на мгновение закрываются глаза, заставляет меня почувствовать, что у меня есть вся власть в мире. Его рука сильнее сжимает мое бедро, и он издает тихое шипение.

— Я не думаю, что ты должен быть таким нежным со своей пленницей.

Он зажимает язык зубами.

— Нет?

Я откусываю ещё кусочек.

— Нет, — бормочу я сквозь жевание. — Не думаю.

Он наблюдает, как я доедаю ломтик, и скармливает мне другой в тишине. Когда я закончила, его глаза прошлись по всему моему телу, его челюсть задумчиво дергается.

— Знаешь, я думаю, ты права.

— По поводу чего?

— По поводу того, что я слишком мягок, — он хватает меня за пояс спортивных штанов и приподнимает. Коробка с пиццей опрокидывается на пол, когда он перекидывает меня через плечо и выбегает из гостиной.

— Что ты делаешь?! — визжу я, игриво колотя кулаками по его спине.

— Приковываю тебя к своей кровати, — рычит он, сильно шлепая меня по заднице. — Это кажется более уместным, не так ли?

Меня охватывает белая горячка словно в бреду. Угроза позже теперь звучит, как мрачное обещание, и я почти чувствую ее вкус. Он врывается в комнату на верхнем этаже и швыряет меня на кровать. Быстрый взгляд на чемодан в углу комнаты — все, что я успеваю рассмотреть, прежде чем Анджело поглощает меня, прижимая к кровати своим весом.

Звериное рычание в его груди вибрирует напротив моей, заставляя мои соски напрячься.

— Ты выглядишь так сексуально в моей одежде, что это выводит меня из себя, — в отчаянии рявкает он, дергая толстовку. — Может быть, я не буду покупать тебе новый гардероб, я просто заставлю тебя все время носить мои вещи.

Я смеюсь в изгиб его плеча, но смех перерастает в стон, когда он раздвигает мои бедра и сильно шлёпает по моему клитору.

— Я собираюсь трахнуть тебя так сильно, что ты неделю не сможешь ходить прямо.

Мои мышцы напрягаются. Я удивлена тем, насколько он уже настроен на меня, из-за этого он тоже останавливается. Приподнимается на руках и пронзает меня обжигающим взглядом.

— Что? — рявкает он. Мой рот открывается и снова закрывается. Выражение его лица становится жестче. — Скажи это.

Нервы трепещут у меня под кожей, я понимаю, что пришло время рассказать Анджело о моем последнем грехе.

У меня пересохло во рту, но я все равно сглатываю.

— Я, эм. Я делала это только один раз.

Он хмурится и дергает меня за пояс.

— Как же.

Я прикасаюсь ладонью к его груди, и он неохотно останавливается и раздраженно поднимает голову.

— Я говорю серьезно, Анджело. У меня не было секса с теми парнями... это всего лишь слух.

Он садится и пристально смотрит на меня. Что-то в выражении моего лица ему не нравится. Я знаю это по тому, что его взгляд смягчается, и он тянется за подушкой, чтобы подпереть мою голову.

— Расскажи мне.

— Я должна была готовиться к выпускному авиационному экзамену в Академии Побережья Дьявола. Это было после уроков, раз в неделю. Я боялась каждого занятия, которые у меня были, потому что там было всего пятеро парней, но все они были редкостными придурками.

Даже спустя столько времени гнев разогревает мою кровь на несколько градусов при одной мысли о них. Господи, именно из-за них начались все мои грехи.

— Они всегда шлепали меня по заднице или пытались сфотографировать меня под юбкой.

Анджело горько шипит, его грудь напрягается под моей рукой.

— В классе перед экзаменом что-то изменилось. Как будто происходил какой-то большой розыгрыш, но я о нем не знала. Итак, как только профессор ушел, я тоже попыталась уйти, но один из парней запер дверь, — я перевожу взгляд на потолок, чувствуя себя неуютно из-за медленно разгорающейся ярости, которая начинает просачиваться из пор Анджело. Но я уже начала, и мне нужно сбросить это с плеч. Это единственное, чего он обо мне не знает, и я хочу, чтобы у него была вся картина целиком. — Это был главарь, Спенсер. Он и его команда были подобны школьным богам, ничего из того, что они делали, не могло быть расценено, как что-то плохое. Он сообщил мне, что они посоветовались, и все они хотят знать, как выглядит обнаженная девушка из Дьявольской Ямы... — я замолкаю, намек повисает в воздухе. Но все же этого недостаточно, я должна это сказать. — Они пытались изнасиловать меня, — объявляю я настолько ровным голосом, насколько могу. — Они пытались прижать меня к столу и изнасиловать.

Тишина становится невыносимой. Я украдкой бросаю взгляд на Анджело, и безразличное выражение его лица пугает меня. Я вздрагиваю, когда он внезапно вскакивает на ноги и хватает свой мобильный и ключи от машины с прикроватного столика.

Я резко выпрямляюсь.

— Куда ты идешь?

— Назови. Мне. Их. Имена.

— Анджело...

— Имена, Рори, — его голос грубый и сдавленный, как будто он пытается, безуспешно, подавить свою ярость. — И адреса. Сейчас же.

Став на колени, я дергаю его сзади за пиджак, и он замирает, напряженный от моего прикосновения.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он делает паузу, затем опускается на корточки рядом со мной и хватает меня за затылок.

— Я убил каждого мужчину на этом Побережье, который прикасался к тебе неподобающим образом. От Макса до моего родного гребаного дяди. Эти мудаки следующие, и если кто-нибудь, кроме меня, с этого момента хоть пальцем тебя тронет, они тоже будут убиты.

Дрожь пробегает у меня по спине, наполненная в равной степени страхом и возбуждением. Но от мысли, что он снова оставит меня здесь, у меня сводит живот.

— Завтра, — шепчу я, проводя рукой по его твердой груди. Это безумие, что я до сих пор не увидела голым. — Сегодня вечером я просто хочу провести время с тобой. Пожалуйста.

Он смягчается, и я знаю, что он у меня в руках. Одним быстрым движением он сажает меня к себе на колени и сжимает мою челюсть.

— Но завтра, это будет моим первым делом. И напиши мне список прямо сейчас.

— Спасибо, — шепчу я, утыкаясь носом в изгиб его шеи. — Если тебе от этого станет легче...

— Ничто из того, что ты скажешь, не заставит меня чувствовать себя лучше по этому поводу, Рори.

— Ну... Я откусила ухо одному парню, — он замирает. — Поэтому, его должно быть довольно легко найти.

Проходит несколько секунд, затем над моей макушкой раздается мрачный смешок.

— Да?

— Угу. А другому я так сильно надавила большими пальцами на глаза, что теперь он видит только одним.

Его сильная, теплая рука гладит меня по спине.

— Ну и каковы были ощущения?

Я улыбаюсь ему в шею.

— Воодушевленно.

Он отстраняется от меня и смотрит на меня сверху вниз. Только сейчас я понимаю, что мои слова никак не успокоили его пыл, несмотря на его смешок.

— Ты сказала, что уже однажды трахалась. Я хочу знать его имя тоже.

Качая головой, я говорю: — Нет. Он ни к чему не имеет отношения. Он был хорошим парнем, просто каким-то школьником.

У Анджело сводит челюсть.

— Мне не нравится такой ответ. Ты любила его?

— Нет! По правде говоря, после того инцидента я просто хотела поскорее покончить с этим делом. Мне была ненавистна мысль о том, что у меня есть что-то, чего хотят мужчины, и что они могут так легко отнять это у меня.

— Как думал Альберто.

— Именно.

Его ноздри раздуваются, но он коротко кивает мне.

— Сегодня секса не будет, — внезапно объявляет он.

— Что…?

Он встает и исчезает в шкафу. Разочарование колотится у меня в груди, но когда он возвращается с большой сумкой, мое любопытство возбуждается.

— У меня есть кое-что получше секса.

— Сомневаюсь в этом, — бормочу я.

Смеясь, он наклоняет сумку, и гора конфет высыпается на кровать.

Я в замешательстве пропускаю их сквозь пальцы, подбирая разные батончики и конфеты. Я не узнаю ни одну.

— Что это такое?

— Британские конфеты. Набрал их для тебя, когда улаживал свои дела в Лондоне. Подумал, что тебе, возможно, захочется попробовать то, чего ты не найдешь в местном Walmart.

Он придвигается ко мне сзади, обхватывает рукой за талию и притягивает меня назад, так что я оказываюсь вплотную к его груди.

— Ты пробовала Wine Gums? — он наклоняется и берет красную упаковку. — Не знаю, почему они так называются, в них нет алкоголя, но они чертовски вкусные.

Без предупреждения он кладет одну мне в рот и собственнически проводит рукой по моему животу.

— Тебе нравится?

Оцепенев, я киваю в знак согласия, но я думаю не о чертовой конфете, я думаю о нем. О нас. Об этом.

Плохие вещи случаются с плохими людьми. Так как же, черт возьми, мне в итоге так повезло?

Глава тридцать пятая

Откинувшись на спинку старого отцовского кресла, я кручу шеей, но это ни хрена не помогает снять напряжение, сковывающее мои плечи. Беспокойство пробирается под мою кожу, как болезнь, и только когда я понимаю, что потратил больше времени, поглядывая в сторону двери кабинета, чем изучая журналы движения порта на столе, я понимаю, что Рори — его источник.

Господи, если бы я мог провести весь день, наблюдая, как она спит, я бы так и сделал. Теплая кожа и приоткрытый рот, ее золотистые локоны разметались по подушке. Я хочу присматривать за ней, защищать ее, как гребаный бешеный сторожевой пес. Но, к сожалению, я не могу защитить ее, просто наблюдая за ней.

Разочарованно кряхтя, я хватаюсь за затылок и заставляю себя снова уставиться на листы. Черт возьми, я провел девять лет, возглавляя инвестиционную компанию. Я привык работать с электронными таблицами, заполненными числами в сто раз большими, чем эти, но, похоже, не могу в них разобраться.

Моя одержимость ею сводит с ума.

Как только я начинаю концентрироваться, половицы в конце коридора скрипят, заставляя меня напрячься.

Она появляется в дверном проеме, на ее идеальных чертах смесь сна и замешательства. Я откидываюсь назад и окидываю ее тело непримиримым взглядом. Ладно, мне определенно нужно раздобыть ей одежду, и побыстрее, потому что ее скакание вокруг в моих свитерах и рубашках вместо платьев, сведет меня с ума.

— Почему ты меня не разбудил?

— Для чего? — веселье покалывает мои губы, когда она хмурится. — Иди сюда.

Она обходит стол, и в тот момент, когда она оказывается на расстоянии вытянутой руки, я сажаю ее к себе на колени и поддаюсь своей зависимости. Вдыхаю ее теплый аромат и провожу руками по ее обнаженным бедрам. Черт, она такая маленькая и чувствительная. Такая хрупкая. От этой мысли у меня сжимается грудь, и я крепче обнимаю ее за талию, как будто кто-то в любой момент может ворваться в офис и попытаться отнять ее у меня.

Я потратил девять лет на то, чтобы построить для себя новую жизнь, как можно дальше от Дьявольской Ямы. И все же всего за несколько недель я отказался от всего этого. Вернулся в город, который я ненавижу, развязал гражданскую войну со своей гребаной семьей, и все ради нее. Девушки, которая ругается птичьими каламбурами, ест столько сахара, что у нее будет диабет, и с пристрастием к мелкой мести.

О, не говоря уже о том, что она почти годится мне в дочери. Иногда мне кажется, что у меня, должно быть, поехала крыша. Я встал ни свет ни заря, как сумасшедший, и посвятил свое утро тому, чтобы она чувствовала себя как можно более комфортно и защищенно. Сиделки ее отца теперь у меня на жалованье, а мудаки, которые посмели к ней прикоснуться, прохлаждаются на дне Тихого океана с помощью пары кирпичей, привязанных к их лодыжкам. Внезапно я понимаю, что перешел от убийства одного человека в месяц в рамках нашей традиции Анонимных грешников к совершению в среднем одного убийства в неделю, и все они ведут к ней.

Ее дыхание касается моей шеи, и то, как от этого покалывает мой член, выводит меня из себя. Я ненавижу ее власть надо мной, это заставляет меня чувствовать себя слабым и жалким. Я шлепаю ее по бедру и прикусываю мочку уха.

— Тебе нужно носить больше одежды по дому, детка. Если я поймаю кого-нибудь из людей Габа хотя бы на том, что он смотрит в твою сторону, я вырежу ему глаза.

Ее смешок сонный и довольный у меня на груди.

— Хорошо.

Я запускаю пальцы в ее волосы. Господи, у нее их так чертовски много, что это всепоглощающе.

— Я пришлю личного консультанта днем, — я делаю паузу. — Они здесь есть?

Ещё один смешок, за которым последовал игривый шлепок по моей груди. Я хватаю ее за руку и прижимаюсь губами к костяшкам ее пальцев.

— Это Дьявольская Яма, а не Нью-Йорк. Я просто съезжу в город.

Я знаю, что она чувствует это, потому что она смотрит на меня из-под своих густых ресниц.

— Ты не покинешь этот дом, пока не будет безопасно, Рори.

Она резко выпрямляется.

— Почему небезопасно?

— Это не твоя проблема, о которой стоит беспокоиться, детка. Я позабочусь, чтобы у тебя было все, что тебе нужно.

Она толкает меня в грудь, пригвоздив сердитым взглядом.

— Нет. Я хочу, чтобы ты сказал мне, я хочу, чтобы меня держали в курсе. Мне надоело не знать. Я не знала, что у Альберто нет власти, чтобы разрушить Заповедник Дьявола, и я не знала, что ты задумал, когда исчез на целую неделю. Не держи меня в неведении! — в ее тоне сквозит разочарование, и хотя это очаровательно, когда она злится, горячее желание перегнуть ее через мой стол и отшлепать за ее дерзкий тон пробирается у меня под кожей. Но сейчас у меня нет на это времени, поэтому я отпускаю и глажу ее по щеке костяшками пальцев.

— Я не собираюсь рассказывать тебе всего, Рори, — она открывает рот, чтобы возразить, но я сжимаю ее челюсть и говорю: — И это не подлежит обсуждению. Но я скажу тебе то, что, по-моему мнению, тебе нужно знать. Договорились?

По раздражению, написанному на ее лице, я понимаю, что этого недостаточно. Она неохотно кивает.

— Я убил Альберто, и теперь Данте — новый Капо Бухты Дьявола. Все будет непросто, и, насколько я его знаю, месть будет холодной и расчетливой. У него уже есть сформированная армия, и он всегда нацеливался на Яму.

Когда на ее лице появляется паника, я крепче сжимаю ее челюсть и наклоняю ее лицо к себе.

— Не о чем беспокоиться, детка. У меня есть Габ, который в данный момент создает армию, вдвое превосходящую по численности армию Данте. А ещё есть Раф, который воплощает в себе все, чем хотел бы быть Данте.

Она играет с краем моего галстука, покусывая нижнюю губу.

— Будет война?

Инстинктивно хочется сказать ей «нет», но когда она смотрит на меня своими большими глазами цвета виски, я знаю, что, черт возьми, не могу ей солгать.

— Да, — просто отвечаю я. — Я не знаю, когда это произойдет, но это произойдет. Я буду работать допоздна и не смогу приходить домой к тебе каждый вечер.

Я изучаю ее некоторое время, напряженно, ожидая ее реакции. Я удивляюсь, когда на ее лице появляется застенчивая улыбка.

— Это в некотором роде захватывающе.

Недоверчиво качая головой, я щелкаю ее по носику-пуговке и крепче прижимаю к себе. Ее темная жилка невелика и невинна, но это одна из самых сексуальных черт в ней.

— Не для тебя. Какое-то время ты будешь отсиживаться здесь, окруженная охраной.

Что-то мелькает в ее глазах. Что-то среднее между разочарованием и сожалением.

— Рори, посмотри на меня, — я не оставляю ей выбора, запуская пальцы в ее волосы и прижимая ладони к ее щекам. — Я не Альберто. На самом деле ты не моя пленница, но ты моя девушка. Мне нужно оберегать тебя, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы подарить тебе весь мир, — я провожу большим пальцем по ее пухлой нижней губе. — До тех пор, весь мир будет умещается в стенах этого дома. Хорошо?

Она кивает и вырывается из моей хватки и проводит губами по изгибу моей шеи. Я стону в ее волосы, сжимая их на затылке.

— Не дразни меня, малышка. У меня нет времени.

Она застывает у моего воротника.

— Почему? Куда ты направляешься?

— У меня встреча с Габом и Рафом.

— Могу я…?

— Выкладывай, Рори.

Она убирает локон с лица и нервно смотрит на меня.

— Могу я пригласить подругу в гости?

Мой взгляд темнеет.

— Какую?

— Тейси.

— Девушку татуировщицу?

Она кивает, и я секунду обдумываю это.

— Дай Габу список своей друзей, и он проверит их, а потом они смогут приходить и уходить, когда им заблагорассудится. Но да, она может прийти.

— Спасибо, — выдыхает она, светясь так, что мне хочется дать ей все, о чем она, черт возьми, когда-либо попросит. Я все равно знаю, что сделаю это. — Могу я воспользоваться твоим телефоном?

Мои глаза сужаются.

— А где твой?

— У меня одноразовый телефон, который дал мне Альберто.

Конечно. Я и забыл, на каком гребаном поводке держал ее Большой Ал. Я выуживаю мой из кармана и бросаю на стол.

— Я принесу тебе твой собственный и все остальное, что тебе понадобится. Составь список.

Она улыбается, сжимая в руке мой айфон.

— Списки, списки, списки. Ты действительно бизнесмен, не так ли?

Я со свистом выдыхаю и тереблю ткань ее свитера. Ее глаза расширяются, когда я внезапно поднимаюсь на ноги, разворачиваю ее и прижимаю между своих бедер и столом, прежде чем запустить руку в ее волосы и наклонить ее.

К черту это, я выкрою время.

Мой ремень с громким хлопком расстегивается на брюках.

— Я покажу тебе, кто я такой, детка.

Ищите надежду там, где воздух соленый, а скалы крутые.

Так было написано в печенье с предсказанием. В том, что я купил у девченки в Китайском квартале Сан-Франциско. В нем было точно такое же предсказание, как в том, что убедило мою маму переехать сюда много лет назад.

Конечно, все они сделаны на одних и тех же фабриках, и это скорее совпадение, чем судьба. Но это привело меня к Рори, и мне нравится думать, что моя мама имела к этому какое-то отношение.

Я стою на краю обрыва, теребя пачку сигарет в кармане брюк. До меня вдруг доходит, что я не курил с тех пор, как привез Рори домой. Думаю, теперь, когда я знаю, что она в безопасности, я не испытывал такого стресса.

Угольно-черные облака низко висят в небе, воздух потрескивает в предвкушении. Ветер доносит знакомое урчание спортивного автомобиля, и несколько мгновений спустя плечо Рафа касается моего.

Его слова сопровождаются щелчком подбрасываемых в руках игральных костей.

— Теперь это всё твое, брат.

Я издаю смешок, проследив за его взглядом, устремленным на город внизу.

— Не-а. Я буду заниматься портом. Всё остальное в твоём распоряжении.

— Ты не представляешь, как долго я ждал, когда ты это скажешь.

Но я знаю. Несмотря на то, что Раф был одним из самых влиятельных людей на Западном побережье, у которого под рукой был весь Вегас, у него всегда была странная одержимость Дьявольской Ямой во всем его мрачном великолепии. Он очень привязан к семье, к дому. Я всегда знал, что он в мгновение ока вернется на Побережье. И, как ни странно, под моей грудной клеткой бурлит темное возбуждение. В кои-то веки я смотрю на Дьявольскую Яму сверху вниз, и у меня нет желания сжечь его дотла.

Может быть, энтузиазм Рафа передается и мне, а может быть, это потому что в городе теперь есть что-то, кто-то, в ком я нуждаюсь. Это похоже на новое начало, на начало новой эры.

Но я не могу начинать это с секретов.

Я оглядываюсь на дорогу и, когда вижу, что Harley Габа все ещё не подъехал, делаю три шага к могиле наших родителей. Раф присоединяется ко мне.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Нет, не нужно.

— Нет, я скажу…

— Нет, — голос Рафа резкий и холодный, как сосулька, заставляя меня посмотреть на него. Его взгляд прикован к могиле. — Я уже знаю. Я знаю, что маму убили, и я знаю, что ты убил отца.

У меня в животе поселяется неприятное чувство.

— Как?

— Потому что в ту ночь, когда ты убил его, ты позвонил Анонимным грешникам.

Я хмурюсь, глядя на церковь, пытаясь припомнить подробности той ночи. Конечно, я так ясно помню безжизненное тело моего отца, помню сильный запах железа и темное удовлетворение, которое разлилось по моим венам. Чего я не помню, так это того, что произошло после того, как я сел за его стол и опрокинул бутылку Клуба контрабандистов.

— Ты ничего не сказал мне.

Между нами воцаряется тишина. Он прижимает большой палец ко рту, его бриллиантовая запонка поблескивает.

— Ты позвонил на горячую линию, потому что хотел, чтобы мы знали, а не потому, что хотел, чтобы мы отреагировали на это. Я знал, что ты расскажешь нам в свое время.

— Ты не злишься на меня.

Его взгляд темнеет, и я внезапно вспоминаю о том, как хорошо, что Раф на моей стороне.

— После того, как я услышал, что он сделал с мамой, я рад, что ты убил этого мудака. А этот парень?

Ледяная рука сжимает мое сердце. Я быстро качаю головой.

— Я работаю над этим.

Он кивает.

Несколько мгновений мы стоим в довольном молчании, пока в поле зрения не появляется мотоцикл Габа. Рука Рафа хлопает меня по спине. Мрачный смешок срывается с его губ.

— Ангелы Дьявольской Ямы снова собрались вместе. Черт возьми, брат, это все, чего я когда-либо хотел.

Глава тридцать шестая

— Черт возьми, Рори. Ты живешь в готической сказке.

Я только что закончила рассказывать Тейси все, начиная с того момента, как подписала контракт с Альберто, и заканчивая конфетами, которые Анджело привез для меня из Лондона. Конечно, я опустила некоторые мрачные вещи, такие как то, что меня отшлепали в церкви, и тот факт, что я всерьез подумывала столкнуть Альберто со скалы. Наверное, мне нравится иметь некоторые грехи, которые разделяем только мы с Анджело.

Она сидит на диване напротив меня, свернувшись калачиком под одеялом, с горкой британских конфет на коленях. Ее рот приоткрывается в недоумении.

— Я не могу поверить, что Анджело Висконти влюблен в тебя.

У меня горят уши при одном только звуке этого слова.

— Это не так.

— Заткнись, Рори. Он оставил всю свою жизнь в Англии и вернулся в Дьявольскую Яму ради тебя. Он так влюблен в тебя, что меня от этого тошнит.

— Она права, так и есть.

Мы обе подпрыгиваем при звуке голоса Анджело. Мои глаза поднимаются и останавливаются на нем, прислонившемуся к дверному проему, на его лице читается веселье.

Мое лицо покрывается румянцем от смущения. Но также, ты только что сказал, что любишь меня? Мы встречаемся взглядами, и я сглатываю. Воздух меняется, и Тейси это чувствует, потому что она поднимается на ноги, засовывает горсть конфет в сумочку и одаривает меня понимающей улыбкой.

— Мне... наверное, пора.

— Я попрошу кого-нибудь проводить тебя домой, Тейси.

Она насмехается над ним.

— В этом нет необходимости. Я могу сама о себе позаботиться.

Не сводя с меня глаз, Анджело слегка качает головой.

— Это не подлежит обсуждению.

Тейси фыркает, затем закатывает глаза, глядя на меня.

— Видишь? Вот почему тебе следовало прийти ко мне, прежде чем добровольно возиться с мужчиной мафии. Я бы сказала тебе, какие они сумасшедшие! — проходя мимо Анджело, она хлопает его по плечу и добавляет: — Но если говорить серьезно, спасибо, что спас мою лучшую подругу от этого большого жирного подонка.

Его губы подергиваются.

— В любое время.

— И если я что-нибудь услышу в салоне, я дам тебе знать.

Взгляд Анджело становится серьезным.

— Я был бы признателен за это.

— О, и если ты когда-нибудь захочешь вытатуировать имя Рори в виде сердечка у себя на груди, я буду рада сделать это. Я даже позволю тебе не стоять в списке ожидания.

— Угу. Звучит как предложение, от которого я не могу отказаться.

Мы прощаемся, и она исчезает за входной дверью с одним из дюжины мужчин Габа в ее тени.

Наши взгляды встречаются, и внезапно меня охватывает застенчивость.

— Иди сюда.

Я качаю головой.

Его глаза искрятся мрачным весельем.

— Осмелишься ли ты снова сказать мне нет?

Притворно вздыхая, я поднимаюсь на ноги и совершаю короткий путь к двери, мое сердце бьется быстрее с каждым шагом. Его глаза прищуриваются, когда он смотрит на меня, но он не вынимает рук из карманов. Вместо этого он ждет, как будто ожидает, что я что-то сделаю.

— Ты был серьёзен?

Я не могу заставить себя сказать это, но мне и не нужно, намек тяжело повис в воздухе между нами.

Он прикусывает нижнюю губу и кивает. Такое маленькое движение, но от которого все мои внутренности превращаются в кашицу.

Я и не знала, что можно чего-то страстно желать и в то же время так бояться этого. Я ничего так не хочу в этом мире, как быть любимой им, и все же от одной и той же мысли мне хочется выпрыгнуть из ближайшего окна.

Мое сердце бешено колотится в груди, пальцы горят от желания прикоснуться к нему.

— Но мы даже не целовались, — шепчу я. Это звучит жалко даже для меня, потому что в глубине души я знаю, что это ничего бы не изменило.

— Тогда поцелуй меня.

Вызов клубится в его взгляде.

Я делаю паузу.

— Хорошо.

— Хорошо.

Сглотнув, я подношу руку к его шее и держу его за сильный затылок. Он ждет, неподвижно и молчаливо, не сводя с меня глаз. Сгорая от нетерпения, я встаю на цыпочки, но мне все равно приходится вытягивать шею, чтобы хотя бы приблизиться к его рту. Я зависаю там на некоторое время, так близко, что не могу сказать, чье тяжелое дыхание кому принадлежит. Ещё чуть-чуть, и мои губы соприкасаются с его губами. Так мягко и тепло. На мгновение мне кажется, что он никак не отреагирует, но затем он приоткрывает губы, и я прижимаюсь к ним своими и просовываю язык ему в рот. Его гортанный стон вызывает горячие электрические искры между моих бедер. Я кладу ладонь ему на грудь и пытаюсь отстраниться, просто чтобы сказать что-нибудь язвительное, но у меня хватает времени только встретиться с его горящим взглядом, прежде чем он хватает меня за волосы и притягивает обратно к себе.

Его поцелуй глубокий, влажный и беспорядочный. Отчаянный. Как засушливая пустыня, нуждающаяся в хорошем шторме. Его руки блуждают по всему моему телу, останавливаясь на моей заднице, чтобы обхватить мои ягодицы, поднимаясь к бедрам, чтобы прижать меня к своей эрекции. Он груб и безжалостен, и я бы не хотела, чтобы было по-другому. Даже когда он впивается зубами в мою нижнюю губу, шлепает меня по заднице и шипит мне на ухо со сдавленным ядом.

— У тебя есть десять секунд, чтобы забраться ко мне на кровать, прежде чем я потеряю самообладание.

Украдкой бросаю взгляд на его пылающее выражение лица, затем поворачиваюсь и бегу в фойе, а затем вверх по лестнице. Прежде чем я успеваю дойти до его спальни, он догоняет меня сзади, обвивает руками за талию и бросает на кровать.

У меня перехватывает дыхание, я пьяна волнением от неизвестности. Он переворачивает меня на спину, раздвигает мои бедра и нависает надо мной во всем своем мужском великолепии. Его взгляд скользит по одежде на моем теле, и он потирает подбородок, как будто пытается сдержать свое желание.

Но я решаю усложнить ему задачу, потому что я зависима от того, как он на меня смотрит. Одним махом я срываю с себя свитер и раздвигаю бедра. Прежде чем я успею насладиться его пристальным взглядом, он опускается на меня сверху на локтях, оттягивает чашечки моего лифчика и хватается за грудь. Желание пронзает меня, подобно удару молнии, устраиваясь между моих бедер в беспокойном ритме. Я сильно тяну его за волосы, когда он меняет положение и тянется вниз, чтобы засунуть руку в мои стринги.

Его рука грубая и нуждающаяся, она обхватывает мою киску с отчаянием, от которого у меня по всему телу бегут мурашки. Его пальцы сжимаются, проводя по моим скользким губам, прежде чем он проводит указательным пальцем по моему клитору. Я вскрикиваю, отчего он хихикает мне в грудь.

— Ты такая мокрая, детка, — он скользит рукой обратно вниз и погружает палец в мою дырочку, а затем ещё один, растягивая и наполняя меня самым восхитительным жжением. — Я хочу попробовать все до последней капли, — он прокладывает голодными поцелуями дорожку вниз по моему животу, пока его рот не достигает пояса моих трусиков. Рыча, он вцепляется зубами в шнурок, как будто собирается разорвать его, как чертов зверь, разрывающий на части свою добычу.

— Стой, — выдыхаю я, хотя каждая частичка моего тела кричит в знак несогласия.

Он замирает, его взгляд искрится.

— Что?

Тяжело дыша, я заставляю себя приподняться на локтях.

— Я...

Когда остальная часть моей фразы разгорается между нами, он рычит и снова раздраженно проводит по моему клитору.

— Выкладывай, детка.

— Ты видел и прикасался к каждой частичке меня, но, я не видела голым тебя, — я сглатываю, сердце замирает у меня в горле. — Я хочу тебя увидеть.

Он на мгновение замолкает, его взгляд сужается, а затем на его чертах появляется озорство, черное как смоль. Не говоря ни слова, он отталкивается и встает с кровати. Дело в том, что он знает каждый изгиб и контур моего тела, а также все грехи, которые таятся в нем, и все же я понятия не имею, что скрывается под итальянскими костюмами и кашемировыми свитерами.

Не прерывая зрительного контакта, он ослабляет галстук и отбрасывает его в сторону. Следующей идет рубашка, открывающая загорелый, подтянутый живот и выпуклые бицепсы, словно высеченные из мрамора.

— Святой ворон, — бормочу я, больше для себя, чем для него, но это все равно вызывает у него тихий хриплый смешок.

Он расстегивает ремень, затем стягивает брюки. Возбужденная дрожь пробегает по моей груди при виде его черных трусов Calvin Kleins и его напряженной эрекции в них.

Неизвестность пугает и манит, и у меня практически текут слюнки от желания узнать, что скрывается под этой тканью.

Он поднимает руку и проводит ладонью по волосам, его глаза сверкают недобрыми намерениями.

— Тогда подойди и посмотри.

Сначала поцелуй, теперь это. Это разительный контраст с тем, как он доминировал надо мной своим ремнем. Но внезапно я понимаю, что это потому что теперь он знает о моей неопытности и хочет, чтобы это было на моих условиях, а не на его. Я все контролирую. Но по тому, как он сжимает и разжимает кулаки, я могу сказать, что это борьба.

Тяжело дыша, я стаскиваю с себя лифчик и трусики и бросаю их на кучу его одежды. Затем я подскакиваю к краю кровати, опускаюсь на колени и прокладываю изящную дорожку по всей длине его живота всего одним пальцем. Напряжение волнами накатывает на него, и когда я провожу пальцем по линии его пояса, его глаза закрываются, а челюсть сжимается. Я задерживаюсь там на мгновение, проводя пальцами по темным волосам, но затем он рычит и хватает меня за запястье.

— Не играй, блять, в эти игры, — хрипло произносит он. — Прикоснись к нему.

Задыхаясь от яда в его голосе, я просовываю руку под пояс и хватаюсь за его член.

Он издает резкое шипение и откидывает голову назад, весь его пресс напрягается на уровне моих глаз.

Вот же лебедь. В тот момент, когда я обхватываю его пальцами, я понимаю, что влипла по уши. Я чувствую его длину, его тепло и толщину, и мое болезненное любопытство задается вопросом, как, черт возьми, он поместится внутри меня.

В мандраже, Анджело толкает меня обратно на кровать и забирается на меня сверху, вытаскивая свою эрекцию. Он сжимает его в кулак у основания и раздвигает мои бедра коленями, наваливаясь на меня, как тяжелый груз. Одна рука скользит по моей шее сзади, другая прижимает кончик к моему входу.

— Спроси меня о грехе, Рори, — рычит он мне на ухо, покусывая мочку.

— Расскажи мне грех, — стону я, в отчаянии двигая бедрами, но он толкает меня обратно на кровать.

— Мысль о том, чтобы трахнуть тебя, была настолько доминирующей весь день, что по дороге домой у меня был бешеный стояк.

Я стону, чувствуя, как его длина раскрывает меня, когда он медленно входит в меня. Это плавно и медленно, что резко контрастирует с твердостью в его голосе.

Я зажимаю ладонью его подбородок и прижимаюсь губами к его губам. Моя нижняя часть тела горит, коктейль из боли и удовольствия разливается по моим венам, как наркотик.

— Расскажи мне ещё что-нибудь, — прошу я.

Он проникает глубже, заполняя каждый дюйм меня, ускоряя темп своих толчков, когда утыкается носом в мою шею.

— Те маленькие трусики, которые ты оставила в моем самолете, я дрочил на них их столько раз, что сбился со счета.

— Да?

— Да, — ворчит он. — И на тот дурацкий лифчик в комплекте.

Я стону под его тяжестью, и с каждым грязным грехом, который он шепчет мне на ухо, его бедра трутся о мои, распространяя горячий жар от моего клитора до самой сердцевины.

— Я убил Макса, потому что ненавидел, как он прикасался к тебе.

— У меня никогда не было девушки, не говоря уже о том, чтобы изменять ей. Мне просто нужно было, чтобы ты возненавидела меня.

— На Хэллоуин мне пришлось съехать на обочину и подрочить в машине при мысли о тебе, потому что я не мог дождаться, чтобы вернуться домой.

Фейерверк шипит и взрывается, зажигая огнем каждое нервное окончание. Я разрываюсь, застряв в отчаянном раздвоении между желанием, чтобы это чувство никогда не кончалось, и отчаянной погоней за освобождением. В конце концов, последнее побеждает, и мой оргазм взрывается изнутри, посылая неконтролируемую дрожь по каждому мускулу и каждой конечности. Анджело замирает, член дергается внутри меня, зачарованно наблюдая, как его имя паническими волнами слетает с моего языка.

— Черт, — стонет он мне в рот, замедляя свои толчки. — Это было самое горячее, что я когда-либо видел, — прикусывает мою нижнюю губу. — Ты самая горячая девушка, которую я когда-либо видел.

Его горячая, липкая сперма скапливается между моих бедер, он переворачивает меня так, что я ложусь у него на груди. Его сердцебиение тяжелое и учащенное, под стать его затрудненному дыханию.

— Я тоже тебя люблю.

Подо мной он застывает. Перестает чертить круги на моей пояснице. Я в таком тумане, что слова слетели с моих губ, как шоколад в теплый день. Мое сердце бьется раз, другой. Но потом я понимаю, что совсем не хочу брать свои слова обратно.

— Хорошо, — рычит он мне в макушку. — Потому что я только что понял кое-что действительно чертовски плохое.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Что? — шепчу я.

— Мы не пользовались презервативом.

Следующая неделя проходит в тумане секса и греха. Иногда он трахает меня медленно и чувственно, и я смакую каждый толчок, лижу и посасываю, запечатляя их в памяти. Иногда он трахает меня жестко и неистово, своим ремнем или рукой, или и тем и другим, оставляя свой след на моей заднице и горле. После этого он нежен, делает мне ванночки и втирает лосьон в самые чувствительные места, что я люблю почти так же сильно, как сами шлепки.

Мне разрешено навещать своего отца, когда я захочу, при условии, что люди Габа будут сопровождать меня. Ограничений по времени нет, и, к счастью, Мелисса и остальная команда по уходу плавно перешли на зарплату Анджело. Когда Анджело работает, иногда Тейси заходит ко мне, и мы смотрим фильм или листаем журнал в поисках вдохновения для дизайна обновленного дома. Он настаивает на том, что я могу делать с этим домом все, что захочу, и я не уверена, то ли это потому, что он хочет занять меня и отвлечь, то ли он хочет избавить каждый дюйм дома от своего отца. Дом все ещё полностью не обжит, но он не кажется удушающим, как в особняке в Бухте. Я чувствую себя как дома, а не в тюрьме, со шкафом, полным моей собственной одежды, и никакая озлобленная Грета не заставляет меня носить слишком маленькие размеры. Никаких официальных ужинов, только пицца или паста, свернувшись калачиком на диване, это чистое блаженство.

Наступает вечер пятницы, я сижу на кровати, скрестив ноги, и создаю план для игровой комнаты, когда Анджело проскальзывает в дверь. Мое сердце бьется с удвоенной силой, как всегда, когда он возвращается домой. Это смесь облегчения от того, что он вернулся целым и невредимым, и волнения от того, что я могу почувствовать его тепло рядом с моим.

Он ослабляет галстук и устраивается позади меня, перегибаясь через мое плечо, чтобы полюбоваться моей работой.

— Когда ты перестанешь приклеивать и резать, а начнешь по-настоящему заказывать мебель?

— Когда ты согласуешь мои идеи!

Его смешок глубокий и хриплый.

— Я уже говорил тебе, детка. Что бы ты ни захотела сделать, мне это понравится.

— Ммм, — я извиваюсь в его объятиях и нежно целую его в губы. — У тебя сегодня хороший день?

— Он ещё не закончился.

Мое сердце замирает на несколько секунд, но я стараюсь придать своему тону беззаботность.

— Нет?

— Не-а. У меня встреча с начальником порта в Ржавом якоре.

— О.

— Хочешь пойти?

Мое разочарование немедленно перерастает в возбуждение.

— По-настоящему?

— Да, ты дружишь с девушкой, которая там работает, верно? Это территория Ямы, и мои люди будут там.

— У-у-у! — я вскакиваю на ноги, пинком отбрасывая стопку журналов в сторону.

Анджело откидывается на подушки, с удивлением наблюдая за мной.

— Черт возьми, можно подумать, я веду тебя на бал.

— Больше никаких балов, пожалуйста, — стону я, ныряя в шкаф и снимая с вешалки пару джинсов.

— Я никогда больше не хочу видеть бальное платье.

— Договорились, — протягивает он, поднимаясь на ноги и шлепая меня по заднице по пути к двери. — Встретимся внизу.

Пять минут спустя он ждет меня у подножия лестницы со стаканом в одной руке и одеждой в другой.

— Возьми, — требует он, протягивая мне стакан. — Это горячее какао.

Я прижимаю его к своей груди.

— Ты приготовил это для меня?

— Да, — мрачно бормочет он. — Но я, черт возьми, не шеф-повар. Нам нужна кое-какая помощь, нескольких горничных и ассистентки будет достаточно. Шарф, — он обматывает его вокруг моей шеи и крепко затягивает. — Шапка, перчатки, пальто.

— Господи, Анджело. Мы идем в бар, а не кататься на лыжах.

Он набрасывает пальто мне на плечи и тянет за лацкан, притягивая меня для глубокого поцелуя.

— На улице холодно.

— Кто бы мог подумать, что Дон Коза Ностры может быть таким милым?

Он наклоняется, чтобы обхватить мою ягодицу, и сильно сжимает.

— Ещё раз скажешь это, и я напомню тебе, что это не так, — рычит он с огоньком в глазах.

Машина уже прогрета, и, проскальзывая внутрь, я с надеждой заглядываю в бардачок. Конечно же, Анджело добавил в него немного британских Wine Gums, которая мне так нравится. Его рука тяжелая и собственническая на моем бедре, пока мы проезжаем небольшое расстояние, окруженные двумя машинами с людьми Габа внутри. Подъезжая к Ржавому якорю, я чувствую покалывание в груди от волнения, я чувствую себя почти так, словно снова стала нормальной. Не провожу пятничный вечер за душным столиком с людьми, которые ненавидят меня так же сильно, как я ненавижу их, а в баре, тусуясь со своими друзьями.

Только на этот раз у меня есть мужчина, который следит за каждым моим движением.

Тепло касается моего лица, как только мы заходим внутрь. Рука Анджело сжимает мою, но я отдергиваю ее в тот момент, когда узнаю знакомое лицо.

— Билл!

Я подбегаю и обнимаю папиного лучшего друга. От него пахнет сигарами и кожей, и на меня накатывает ностальгия по детству. Я не видела его целую вечность. Он по-прежнему навещает моего отца в заповеднике почти ежедневно, но всегда в другое время.

— Моя маленькая Рори! Боже мой, как у тебя дела? — говорит он, обнимая меня.

Когда я оборачиваюсь, взгляд Анджело прищурен, он наблюдает за нами из дверного проема.

— Анджело, познакомься с Биллом. Он лучший друг моего отца.

Его губы подергиваются. Он делает шаг вперед и протягивает Биллу руку для пожатия.

— Лучший друг отца и начальник порта. Дьявольская Яма действительно маленькое местечко.

Я оборачиваюсь, широко раскрыв глаза.

— Ты теперь начальник порта, Билл?

Он ухмыляется.

— Конечно.

Пригвоздив Анджело хмурым взглядом, я говорю: — Ну, тогда тебе лучше быть с ним поласковее, — погрозив пальцем, я направляюсь к бару. — Я наблюдаю за тобой.

Он недоверчиво качает головой, вероятно, не привык к тому, что его девушка подрывает его авторитет в начале встречи. Прежде чем я успеваю причинить ещё какие-нибудь неприятности, я сажусь на одно из кресел у бара и звоню в звонок. Проходит несколько мгновений, прежде чем Рэн выходит из подсобки. Она застывает от удивления, затем ее лицо расплывается в широкой улыбке.

— Рори Картер. Нам столько всего нужно наверстать.

Я издала веселый смешок.

— Да, можно и так сказать. Но сейчас, не могла бы ты просто сделать мне мой обычный спритцер с белым вином, и мы могли бы притвориться, что все так, как было раньше?

— Конечно.

Она со стуком ставит бокал на стойку бара и указывает на вывеску над своей головой. Она пожелтела и покоробилась по краям, но все знают, что на ней написано, потому что она висит здесь столько же, сколько Рэн здесь работает.

Если вы выпили более двух напитков, необходимо передать ключи от вашей машины персоналу.

— Это касается и твоего устрашающего парня, — она кладет ладонь на стойку и смотрит на него. — Если только это место не принадлежит ему. Или принадлежит? Теперь он мой босс?

— Честно? Я понятия не имею. Но не волнуйся, на самом деле он милашка.

Ложь.

Я оглядываюсь, и, хотя он увлечен разговором с Биллом, его взгляд перемещается на меня. Он подмигивает, и в моей груди вспыхивает фейерверк. Пытаясь скрыть улыбку, я делаю глоток вина и снова поворачиваюсь к Рэн.

— Итак, что я пропустила в Яме?

Она барабанит пальцами по барной стойке и задумывается.

— Да ладно, ты же все знаешь!

Это правда. Не только потому, что она работает в Ржавом якоре, но и потому, что она всегда бывает в Бухте Дьявола. В этих краях ее нежно называют Доброй Самаритянкой, потому что после своей смены она садится в автобус до Бухты Дьявола и остается на главной улице, пока не закроются все бары и клубы, раздавая шлепанцы и воду пьяным туристам и вызывая такси для тех, кому это нужно. И так каждый вечер.

— Ах, да! — говорит она, и голубые глаза внезапно загораются. — Помнишь Спенсера Гравелти и его команду?

Я заставляю свое лицо оставаться безразличным. Я знаю, до нее доходили слухи, но она слишком уважительна, чтобы когда-либо поднимать их.

— Угу.

— Ну, они все пропали без вести. Все пятеро!

У меня горят уши, и я украдкой бросаю ещё один взгляд на Анджело. Он сделал это. Рэн продолжает рассказывать об их последней встречи и возможно неудачном походе, но я почти не слушаю. Анджело Висконти убил их для меня, как будто это ничего не значило.

Святой ворон, я так влюблена в этого мужчину, что у меня болят зубы. Не только потому, что он красивый, заботливый и любящий, но и потому, что он плохой. Чертовски плохой, и это взывает к тьме внутри меня. Возможно, Спенсер и его команда были причиной того, что я совершила свой первый грех, но я думаю, что они просто вытащили мою тьму на поверхность. Это Анджело разжигает огонь. Желание быть плохой с ним горит у меня под кожей, как пламя.

Дверь в бар распахивается, впуская ледяной холод. Входит мужчина, неровные шаги эхом разносятся по транспортному контейнеру.

Меня сразу же охватывает беспокойство.

— О нет. Только не этот парень снова.

Краем глаза я вижу, как Анджело замолкает и свирепо смотрит на него. Я перевожу взгляд на Рэн.

— Который?

Она слегка качает головой, крутя тряпку в пивном стакане.

— Почти каждый день на этой неделе он приходил сюда и говорил о том, как хорошо вернуться домой.

— Он местный? Я его не узнаю.

— Я тоже.

Анджело все ещё смотрит на этого человека. Он суровый, обветренный, одет в куртку для бега и джинсы — сочетание, не подходящее для холода поздней осени. Он маячит в конце стойки, неуверенно покачиваясь на ногах. Когда он щелкает, чтобы привлечь внимание Рэн, Анджело встает.

— Он просто стоит там, пьет светлый эль и дает мне уроки химии. Так странно. Я действительно надеюсь, что он не местный и что он просто проезжает мимо.

Мужчина поворачивается, чтобы посмотреть на Анджело, открывая темный шрам на одной стороне его лица. Моя кровь превращается в лед, и, прежде чем я успеваю подумать об этом, я соскальзываю с сидения и направляюсь к Анджело. Люди Габа выходят из тени, но я добегаю до Анджело первой, кладя руку ему на грудь. Его глаза безумны, но он не смотрит на меня. Не может смотреть на меня, так как слишком сосредоточен на этом мужчине.

— Анджело...

— Отойди.

Яд в его голосе выбивает воздух из моих легких, и я отшатываюсь назад. Он заполняет бар своим внушительным силуэтом и всей исходящей от него яростью. Он поворачивается ровно настолько, чтобы кивнуть в сторону мужчины, который подходит к парню сзади.

— Анджело, — шиплю я, лихорадочно переводя взгляд на Билла, который теперь тоже встал. — Только не здесь. Пожалуйста.

Его грудь напрягается под моей ладонью. Он делает паузу, обиженно кивая.

— Выведите его наружу, — он поворачивается ко мне, в глазах горит неудержимый огонь. — Ты останешься здесь.

— Подожди…

Он резко разворачивается и хватая меня за запястье.

— Не зли меня, Рори. Оставайся. Здесь.

— Нет! — мой голос звучит дрожаще и жалко, но я сжимаю кулаки и стою на своем. — Нет. Я иду с тобой. Я должна.

Анджело рычит, но когда он поворачивается, чтобы снова выйти, я хватаю его за пиджак.

— Ты избавился от моих демонов, я хочу помочь тебе избавиться от твоих.

Его пристальный взгляд изучает мой, в нем проскальзывает ярость и раздражение, но затем, наконец, он резко кивает мне.

Мое сердце, угрожает выпрыгнуть, я выбегаю из бара вместе с Анджело, переходя на бег, просто чтобы не отставать от его быстрых шагов.

— Тащите его в багажник, — рычит он, свирепо глядя на мужчину. Он слишком пьян, чтобы выразить что-то большее, чем легкий протест, но люди Анджело не спорят, скручивают его и укладывают в багажник одной из машин.

В его Aston Martin ярость достигает опасной температуры. Я позволила ей гноиться, слишком напуганная, чтобы вымолвить хоть слово. Проходит несколько минут, пока я не понимаю, куда мы направляемся.

Я сажусь немного прямее. Проглатываю толстый ком в горле.

— Ты уверен, что это он? — шепчу я.

Ничего не следует, кроме легкого кивка.

Я никогда не была на утесе ночью. Это кажется ещё более опасно, стихии более суровы, а спуск в бушующие воды внизу ещё круче. Анджело подъезжает к обочине и глушит двигатель. Фары других машин сзади ослепляют меня в зеркалах.

— Ты останешься в машине.

— Нет. Я хочу посмотреть, — с вновь обретенной уверенностью я вздергиваю подбородок и добавляю: — Я хочу посмотреть, как ты убьешь человека, который убил твою мать.

Костяшки его пальцев на руле белеют. Затем он рычит, заставляя меня вздрогнуть. Но когда он выходит, я выхожу тоже, и, к моему удивлению, он не кричит мне, чтобы я возвращалась в машину.

Его люди выводят парня на утес. Он произносит невнятные слова, но паника уже присутствует, она уловлена в его криках и постоянно присутствует в его дергающихся конечностях. Я иду в ногу с Анджело, когда он шагает к краю обрыва. Его профиль стал резче, чем когда-либо, отбрасывая зловещую тень. Он спокоен самым пугающим образом, не торопясь перезаряжает пистолет и протирает ствол рукавом.

— Поставьте его.

Мой пульс учащается.

Две фигуры в костюмах берут его за руки и тащат по грязи, пока он не оказывается спиной к беззвездному небу. Внизу сильно и быстро бушует море, разбиваясь о скалы. Это звучит как предупреждающий знак, напоминание о том, что никогда не следует подходить слишком близко к краю.

К моему удивлению, Анджело поворачивается ко мне, и даже в темноте я вижу сардоническую ухмылку на его прекрасном лице.

— А ты как думаешь, Сорока?

— Ч-что?

— Он упадет или полетит?

Мое дыхание танцует между нами облачком конденсата. Это затруднительно и тяжело, подпитываемое болезненным шумом адреналина, который бурлит в моих легких. Святой ворон. Мое тело гудит от острых ощущений, от опасности всего этого.

— Упадет, — выдыхаю я. — Провалиться прямо в ад.

Он кивает.

— Будем надеяться, — выдавливает он из себя.

Одним быстрым движением он разворачивает меня так, чтобы я оказалась лицом к церкви позади нас. Старое, обветшалое здание, в котором мужчина, которого я люблю, научился быть плохим. Выстрел звучит громче, чем я ожидала, и белая вспышка света на долю секунды освещает мощеные стены церкви, прежде чем снова погрузить нас во тьму.

Ни крика, ни глухого удара. Только аромат пороха и звон в ушах.

Когда Анджело протяжно шипит, я запускаю руки ему под пальто и крепко обнимаю его. Несмотря на то, что он неподвижен и молчалив, то, как сильно колотится его сердце, выдает его истинные чувства.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я в воротник его рубашки. — Очень сильно люблю тебя.

Внезапно мне приходит в голову: какая ирония в том, что Анджело называет меня «Сорокой». Потому что меня привлекают не блестящие вещи, а темнота. И теперь я чувствую, как его темнота отражается от моей, мягко гудит под поверхностью его загорелой кожи. Проходит несколько мгновений, а затем его рука находит мой затылок, зарывается в волосы и наклоняет мое лицо к нему.

— Я тоже люблю тебя, детка.

Он целует меня, отчаянно и безжалостно, прикусывая зубами мою губу. Это поцелуй убийцы, который только что совершил самую большую месть в своей жизни.

Когда он отстраняется, черты его лица становятся немного мягче. Он проводит грубым большим пальцем по моей щеке, его взгляд идеально совпадает с моим.

— Знаешь, моя мама всегда говорила, что хорошее всегда перевешивает плохое, — он сглатывает, кадык подпрыгивает в горле. — Но что произойдет, если мы вдвоём будем плохими? И то, и другое — одна и та же сторона медали?

Я прижимаюсь своим носом к его, улыбаясь.

— Волшебство случается, детка.

Один месяц спустя

Смех Рори доносится из-под двери, заставляя меня остановиться как вкопанный. Вместо того чтобы постучать, я прижимаюсь лбом и улыбаюсь, мое сердце полно ею. За последний месяц этой девушке удалось заполнить каждый дюйм моей души, моего разума и моего дома. Черт, я нахожу ее частички в каждом углу, ее длинные светлые локоны, прилипшие к сиденью моей машины, запах ее духов, когда я вхожу в комнату спустя несколько часов после того, как она уходит.

Я знаю, что грядет война, но с ней я чувствую только мир.

Как бы мне ни хотелось остаться здесь на весь день, у меня есть дела поважнее. Поэтому я стучу, ухмыляясь, когда ее смех переходит в визг. Тейси просовывает голову в щель и хмурится.

— Тебе нельзя здесь находится! Это плохая примета.

Я приподнимаю бровь и втискиваю ногу между дверью и косяком.

— Она уже оделась?

Ее взгляд сужается, опускаясь на мою туфлю.

— Нет. Это срочно?

— Если бы это было не срочно, я бы не тратил свое время на разговоры с тобой.

Драматически вздохнув, она кричит через плечо, и Рори подбегает к двери.

Наши взгляды встречаются, и у меня сжимается горло. Черт, я не знаю, как я собираюсь это сделать. На ней ещё даже не надето свадебное платье, но только от ее прически и макияжа мне хочется пробить кулаком стену, потому что я не могу придумать, как ещё справиться со всеми эмоциями, бурлящими в моей грудной клетке.

Я облизываю губы и недоверчиво качаю головой.

— Иногда мне кажется, что я вызвал тебя из эротического сна.

Она смеется восхитительным горловым звуком, к которому я быстро пристрастился.

— Ты же знаешь, что тебе нельзя видеться со мной до церемонии. Это нетрадиционно.

— Мы не совсем традиционная пара, детка.

Ее улыбка всезнающа, наша собственная маленькая паутина греха и тайн безмолвно обвивается вокруг нас. Она знает, что я прав. От кражи ее у моего дяди до порки за ее грехи — мы никогда не были нормальными. Черт, даже то, как я сделал предложение, было ненормальным. Это было в постели, после особенно долгой ночи траха, и желание приковать эту девушку к себе навсегда стало всепоглощающим. Я не просил ее выйти за меня замуж, я, черт возьми, умолял, а потом позволил ей самой выбрать кольцо. Все, что я хотел сделать, это подарить ей самый большой бриллиант, какой только мог достать, громкий и гордый знак того, что она моя, но я знал, что ей это не понравится. Ей хотелось чего-то простого, что гармонировало бы с ее брюками для бега и толстовками большого размера.

— Ты собираешься сказать мне, чего ты хочешь, или собираешься пялиться на меня весь день? — спрашивает она, сверкая глазами из-под накладных ресниц.

Я стискиваю челюсть, не обращая внимания на ее дерзость, потому что сегодня у меня есть дела поважнее, чем отшлепать ее.

— Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

— Но…

— Это будет быстро, я обещаю.

Бросив взгляд через плечо, она выходит из комнаты и берет меня за руку, позволяя мне провести ее через холл и вниз по лестнице. Это здание постепенно превращается в дом, наш дом, каждый уголок которого украшен штрихами Рори. Мы подходим к задней двери, я закутываю ее в свою большую парку и вывожу на декабрьский холод.

— Святая ворона, — ворчит она, обхватывая себя руками. — Жаль, что я не выбрала платье с рукавами. Напомни мне ещё раз, почему мы не дождались летней свадьбы?

В ответ я поднимаю ее, заключаю в объятия и несу в дальний конец сада.

— Я не собирался ждать ещё неделю, чтобы жениться на тебе, не говоря уже о целом гребаном сезоне. Закрой глаза, — бормочу я в макушку ее волос. Мы проходим мимо пруда, на строительстве которого она настояла, и маленькой хижины для наблюдения за птицами, которая выходит на него. Когда мы добираемся до места назначения, маленькой ниши, покрытой кустарником, прямо в глубине сада, я осторожно опускаю ее на землю и разворачиваю.

— Хорошо, теперь ты можешь открыть их.

Она открывает веки. Ахает. И тут же мое сердце вздрагивает от того, что ее спина прижимается к моей груди.

— Это действительно...?

— Да, — ухмыляюсь я, проводя ладонями по всей длине ее рук. — Это телефонная будка с утеса.

— Но... как?!

— Не беспокойся о деталях. Смотри, — я открываю дверь и втаскиваю ее внутрь. От наших теплых тел и дыхания через обшитые панелями окна сразу же поднимается пар. Не говоря ни слова, я поднимаю трубку и прикладываю к ее уху, наблюдая, как на ее лице появляется неподдельный восторг, когда она слышит автоматическое сообщение голосовой почты на другом конце линии.

— Она не подключена к настоящей горячей линии, это копия с частным подключением, только для тебя.

Она смеется, сдерживая эмоции.

— Я не знаю, что сказать.

— Это стоит того, — говорю я в ответ, щелкая её по идеальному носику-пуговке.

Я знаю, как сильно она скучает по признаниям в своих мелких грешках, но отныне они всегда будут только такими — мелкими. Потому что любой настоящий грех, который она захочет совершить, я сделаю за нее. Мне удалось в какой-то степени заполнить пустоту, позволив ей прослушать сообщения, поступающие на горячую линию, которые она находит увлекательными. Раз в неделю мы сворачиваемся калачиком на диване после ужина и нажимаем «воспроизвести», обещая, что она выберет грехи, о которых я расскажу своим братьям в последнее воскресенье каждого месяца.

Она приподнимается на цыпочки и прикасается своими губами к моим. Я хватаю ее за волосы на затылке и углубляю поцелуй, крадя все затрудненные вдохи, вырывающиеся из ее легких, как и все остальное в ней, теперь они принадлежат мне. Это безумие, как что-то такое простое, как ее поцелуй, заставляет мой член становиться твердым. Я стону ей в рот и неохотно отталкиваю ее.

— Мне нужно переодеться.

Она поднимает на меня глаза, на ее лице застенчивое выражение.

— А мне, наверное, нужно подкрасить заново губы. Спасибо, — добавляет она, быстро чмокая меня, прежде чем выскользнуть за дверь. — Увидимся у алтаря!

Час спустя я на берегу озера в Заповеднике Дьявола. Мы сразу поняли, что это единственное логичное место для свадьбы, не только потому что парк так много значит для Рори, но и потому, что ее отец может вести ее к алтарю и действительно запомнить этот день. Свадьба начнется только через час, но я здесь, чтобы убедиться, что охрана усилена и все пройдет гладко.

Люди Габа повсюду, выкрикивают приказы в наушники и постоянно обходят периметр. Сам Габ проходит мимо с суровым выражением лица, через руку у него перекинут АК-47. Веселье покалывает мою грудь. Господи. Я не знаю, почему я когда-либо беспокоился о мести клана Бухты за то, что я убил Альберто. Мой брат — настоящий психопат и полностью в своей стихии, возглавляющий армию, даже Данте не был бы настолько глуп, чтобы пойти против него.

Я свистом подзываю его. Он хмурится и подходит ближе, окидывая строгим взглядом мой смокинг.

— Нам нужно отменить свадьбу.

Моя очередь хмуриться.

— Ни за что на свете. Что заставляет тебя так говорить?

Его взгляд скользит по рядам белых стульев, увитой розами беседке в конце причала и десяткам зажженных свечей, плавающих по озеру.

— У меня плохое предчувствие по этому поводу.

Я набираю полную грудь воздуха и качаю головой.

— Черт возьми. Мы ничего не слышали о клане Бухты с тех пор, как я оставил Альберто мертвым в его кабинете. Я знаю, что это ещё не конец, но шансы на то, что сегодня что-то произойдет, невелики.

Его челюсть подергивается в раздумье. Я кладу руку на его напряженное плечо.

— Не мог бы ты хотя бы на час выйти из режима убийцы и, знаешь, побыть моим шафером?

Проходит несколько тяжелых секунд, конфликт отражается на его лице. В конце концов, он кивает, поднося сотовый к уху.

— Только на один час.

Я недоверчиво смотрю, как он уходит, прежде чем опуститься в одно из гостевых кресел и изучить хаос, который необходим для создания идеальной свадьбы. Официанты доставляют заказ в последнюю минуту, уборщицы проводят последнюю уборку, и на дальнем конце озера я замечаю Рафа, который разговаривает по телефону с кем-то на другом конце линии. Несмотря на то, что он согласился взять на себя всю развлекательную часть свадьбы, я почти не видел его за последний месяц. Он был слишком занят составлением планов по строительству эксклюзивного казино и клуба в сети пещер под Дьявольской Ямой. Изначально я согласился отдать помещение клану Лощины, но они были более чем счастливы отказаться от сделки, как только узнали о вражде между нами и братьями Бухты. Будучи бизнесменом, Кас был тверд и справедлив в своих рассуждениях: они хотели быть Швейцарией, полностью нейтральной, и держаться от этого подальше.

Я могу это уважать.

Я сижу там до тех пор, пока не начинают прибывать гости. Никаких гребаных дальних родственников с Сицилии, просто люди, на которых нам с Рори действительно не наплевать. Появляется клан Лощины, Бенни и Нико через все ряды показывают мне свои дурацкие большие пальцы. За ними следуют начальник порта, Билл и ещё несколько знакомых лиц из порта. Когда Раф направляется прямиком ко мне, отправляя смс на ходу, я поднимаюсь на ноги, чтобы поприветствовать его. Внезапно он поднимает голову и останавливается с непроницаемым выражением на лице. Сердце учащенно бьется, я поворачиваюсь, чтобы проследить за его взглядом.

Тор.

Он один, стройная фигура в темно-синем костюме-тройке, кольцо в носу поблескивает в свете ранней луны. Мы встречаемся взглядами и смотрим друг на друга несколько мгновений.

Он кивает. Я киваю в ответ, а когда снова поворачиваюсь к Рафу, его лицо расплывается в хищной ухмылке.

— Он выбрал нас.

— Возможно, его послал Данте. Свяжись с Габом, я хочу, чтобы его проверили.

На лице Рафа появляется раздражение.

— Тор не поступил бы так с нами.

— Проверь его.

Мой резкий приказ тяжело повисает в воздухе, я разворачиваюсь и несусь к бару. Я надеюсь, чтобы он выбрал нас, но ничто и никто не испортит Рори эту гребаную ночь. Я делаю глубокий вдох в надежде, что это хоть немного утихомирит беспокойство в моих легких. Замедлив шаг, я рассеянно наблюдаю за тем, как официанты расставляют бокалы с шампанским на подносах для входящих гостей.

Девушка в конце бара привлекает мое внимание, потому что сразу становится очевидно, что она никогда в жизни не наливала бокал шампанского. Она даже не наклоняет бокал, а потом громко ругается, когда пузырьки переливаются через край. Взгляд темнеет, я направляюсь прямиком к ней. Клан Бухты не собирается портить эту свадьбу, и я чертовски уверен, что не позволю дерьмовому официанту испортить ее тоже.

Когда она неуверенно берет поднос, опасно позвякивая хрусталем, я встаю перед ней.

— Ты уволена, — рычу я. — Положи это и иди домой.

Яд в моем голосе заставляет ее вздрогнуть, и бокалы валятся, как карточный домик. Ещё одно громкое ругательство срывается с ее губ, а затем она хмуро смотрит на меня.

— Ради всего святого, с чего ты взял, что можешь так пугать людей?!

Мое сердце замирает, когда наши взгляды встречаются.

— Ты.

Она замирает. Ее взгляд сужается.

— Я тебя знаю?

Большие голубые глаза. Дикие рыжие волосы. Веснушки, которые собираются вместе, когда она морщит нос, глядя на меня.

Я бы узнал эту девушку, где угодно. В тяжелом молчании выражение ее лица смягчается, превращаясь из раздражения в плохо замаскированную панику. Проходит мгновение. Затем, не говоря ни слова, она роняет поднос, разворачивается и убегает. Ей не удается уйти далеко, потому что Раф выходит из тени, и она врезается ему в грудь. Его рука протягивается вперед, хватает ее за руку и тащит обратно ко мне.

— Отстань от меня! — шипит она, пытаясь вывернуться из его хватки.

— Ты пугаешь моих официантов, Анджело? — растягивает он слова. — Я знаю, что это твоя свадьба, но, черт возьми, постарайся не устраивать сцен ещё до начала церемонии.

— Ты нанял эту девчонку? — я рычу.

Он хмурится, услышав ярость, сквозящую в моем тоне. Я едва могу сдерживаться, и если бы передо мной стоял мужчина, моя рука уже была бы на его горле.

— А что? Ты трахнул ее?

— Нет, это она. Девушка, которая продала мне печенье с предсказанием в Сан-Франциско, — выдавливаю я, недоверчиво качая головой. У меня нет никаких сомнений в том, что это она. Но тогда она была напуганная с широко раскрытыми глазами и отчаянно нуждалась в любых десяти центах, которые могла наскрести, продавая сломанное печенье с предсказанием в Китайском квартале. Залезла в мои гребаные карманы со слезливой историей о том, что ей нужно есть.

Раф замирает, прищурившись, глядя на девушку.

— Это правда?

Она делает ещё один безрезультатный рывок, чтобы вырвать из хватки руку, но костяшки пальцев Рафа только белеют на ее запястье.

— Я не помню, у меня было много работ. А теперь отвали от меня!

Он притягивает ее ближе, чтобы прошептать на ухо. Вокруг нас гости и официанты в равной степени наблюдают за происходящим.

— Продавала ты печенье с предсказаниями в Сан-Франциско или нет? Простой вопрос, милая. Не заставляй меня ломать тебе пальцы, чтобы получить ответ.

— Да! — взвизгивает она.

— Так какого хрена ты здесь делаешь? — выдавливает он. — На кого ты работаешь?

— Что? Я только что переехала сюда! Устроилась на работу в агентство по организации мероприятий, и они пригласили меня на эту свадьбу! Господи, — выплевывает она, ее лицо краснеет. — Ты никогда не слышал о совпадении?

— Что является совпадением, так это то, что у меня тут на руках имеется лживая маленькая соплячка, а в патроннике осталась только одна пуля, — Раф поднимает голову и строго кивает мне. — Я разберусь с этим.

— Что это значит? — выдыхает она, переводя взгляд с меня на моего брата.

— Пожалуйста, просто отпусти меня, я...

— Отпусти её, Раф.

Он замирает, а потом пронзает меня взглядом, который наводит на мысль, что я сумасшедший.

Я издаю горький смешок, мои глаза устремляются к темно-синему небу.

— Мама всегда верила в судьбу. В первую очередь, именно печенье с предсказанием привело ее на Побережье, и точно такая же гребаная судьба привела меня сюда. Я думал, это было сделано для того, чтобы найти ублюдка, который ее убил, но теперь я понимаю, что это было не так. Это должно было привести меня к Рори. Это мамин способ сказать мне, что она сегодня рядом.

Они оба уставились на меня так, словно я сошел с ума. Я сдерживаю ухмылку и киваю девушке.

— Отпусти ее, Раф.

Он неохотно отпускает ее руку. Она разглаживает свою униформу и делает несколько неуверенных шагов в сторону от моего брата. Он пристально смотрит на нее, все ещё не уверенный, что это совпадение.

— Покинь заповедник. Черт возьми, если бы у тебя была хоть капля здравого смысла, милая, ты бы покинула и Дьявольскую Яму.

— Ты что, владеешь этим местом, что-ли? — она огрызается в ответ.

Демоническая улыбка расползается по его губам.

— Что-то в этом роде.

Его слова заставляют ее отшатнуться. Бросив последний беглый взгляд в мою сторону, она разворачивается и бросается бежать, исчезая в гуще деревьев.

Раф поворачивается ко мне и качает головой.

— Ты стал сострадательным, брат мой.

— Скоро тебя будут называть Signora Аврора Висконти.

Безумный смех срывается с моих губ, образуя облако пара на фоне темного неба. Безумно думать, что всего несколько месяцев назад от мысли о том, что меня так назовут, у меня скручивало живот. Теперь это вызывает маленький фейерверк радости в моей груди. Я беру отца под руку и целую в его холодную щеку.

— В душе я всегда буду Картер, папа.

Он ухмыляется, его глаза сверкают.

— Всегда.

Тейси подходит ко мне сзади, поправляя шлейф моего платья. Оно совсем маленькое и простое, как и остальная часть моего наряда. Гладкое атласное платье, которое облегает изгибы моего тела, не будучи слишком откровенным. Конечно, на мне также белая телогрейка, потому что, оказывается, свадьбы в декабре невероятно холодные. Когда я оборачиваюсь, чтобы поблагодарить ее, что-то за деревьями привлекает мое внимание.

Мое дыхание становится прерывистым.

— Амелия?

Она выходит из тени, нервно оглядывая поляну. Перед причалом гости начинают занимать свои места, а священник стоит под беседкой, репетируя свою речь.

— Извините, я на минутку, — говорю я отцу и Тейси, выскальзывая, чтобы встретиться с ней.

Она тяжело дышит и хватает меня за предплечье.

— О, Аврора, ты прекрасно выглядишь, — бормочет она. Я окидываю ее взглядом, одетая в просторную пуховую куртку и джинсы, она определенно одета не для свадьбы. Не то чтобы ее пригласили, никто из клана Бухты не был приглашен. На самом деле, я не видела ее с тех пор, как на мне было совсем другое свадебное платье.

— Что ты здесь делаешь?

— Не волнуйся, я не останусь. Вот, — она сует мне в руки красиво завернутый подарок. — От меня и Донни. Я просто зашла поздравить и сказать, что мне очень жаль.

— За что? — сглатываю я.

— За то, что закрывала глаза на то, что с тобой происходило. В глубине души я знала, что ты ни за что не выйдешь замуж за Альберто. Но я повидала столько ужасов, будучи членом этой семьи, что цеплялась за любую крупицу надежды, за которую могла, — она сглатывает и вытирает слезу с щеки. — Ты заслуживала лучшего.

Несколько мгновений я молчу, взвешивая свои эмоции. Я прихожу к выводу, что не испытываю ненависти к Амелии и никогда не испытывала. Она просто ещё одна жертва клана Бухты. В комнате, полной людей, которые презирали меня, она всегда была маяком света. Я притягиваю ее к себе, чтобы обнять.

— Спасибо. Ты тоже заслуживаешь лучшего, Амелия.

Отстраняясь, она твердо кивает мне.

— Ты права. Донателло тоже так думает, и мы наконец-то покинем Побережье! — с легкой усмешкой она потирает свой живот и добавляет: — Я, Донни и ребенок. Начинаем новую жизнь в Колорадо!

— Поздравляю!

— Спасибо, Аврора. О, и ещё он хочет, чтобы я поблагодарила Анджело за него.

— За что?

Ее взгляд темнеет.

— За убийство Альберто. Он никогда не хотел быть человеком мафии, и теперь он свободен.

Я улыбаюсь, мое сердце воспаряет от счастья.

— Теперь, когда злодей мертв, я надеюсь, ты получишь свой счастливый конец.

Ее смех заглушается звуками оркестра, который оживает вдалеке, знаменуя начало церемонии.

— И ты вот-вот получишь свой, — в последний раз сжав мою руку, она слегка улыбается мне и направляется обратно в лес. — Наслаждайся этим, вы идеально подходите друг другу.

Я смотрю, как она исчезает, и снова поворачиваюсь к озеру.

Да, мы идеально подходим.

— Возможно, надеть каблуки холодным декабрьским вечером было не самой умной идеей, — бормочет Анджело, снова поднимая меня, чтобы перенести через очередное грязное пятно.

— Что ещё я могла надеть?

— Свои кроссовки? Те дурацкие ботинки Wellington с мягкими носками?

— В день нашей свадьбы?

— Твое платье достаточно длинное, никто бы не увидел.

Я смеюсь, когда он осторожно опускает меня на более твердую почву и накрывает своей большой рукой мою. Позади нас веселый гул свадебной вечеринки становится тише по мере того, как мы пробираемся через лес и возвращаемся на главную дорогу.

— Теперь, когда я замужем за главой мафии Дьявольской Ямы, полагаю, мне придется все время носить платья и туфли на каблуках.

— Не-а. Подойдут твои спортивные штаны и кроссовки.

— Да?

— Да, — губы Анджело встречаются с моей макушкой, его голос становится мрачнее. — Но если ты когда-нибудь захочешь надеть в постель то кожаное платье, в котором была на Хэллоуин, я бы не стал жаловаться.

Горячая похоть разливается между моих бедер, согревая кожу, несмотря на холод в воздухе. У дороги мы переходим к церкви и петляем по кладбищу, пока не оказываемся прямо на краю обрыва. Закрыв глаза, я кладу голову ему на грудь и наслаждаюсь смесью биения его сердца и грохота волн внизу. Свадебный прием великолепен, но провести несколько моментов с моим мужем именно там, где мы впервые встретились, ещё лучше.

Я слышу звук искрящейся зажигалки Зиппо. Вкус дыма у меня на языке. Я открываю глаза и вытягиваю шею как раз вовремя, чтобы увидеть, как Анджело засовывает зажженную сигарету в рот.

— Я не могу вспомнить, когда в последний раз видела, как ты куришь.

— По старой памяти, — протягивает он, просовывая ее мне между губ и удерживая там. Он зачарованно наблюдает за тем, как я делаю долгую, медленную затяжку. Когда я выдыхаю, он задерживает дым ртом. Мое дыхание и его дыхание, его сердце и мое — теперь они взаимозаменяемы.

Его взгляд устремляется к небу.

— Скоро там будешь летать ты.

Я прослеживаю за его взглядом до самолета, парящего над головой. Ухмылка расплывается на моем лице, возбуждение бурлит в моих венах. Несколько дней назад Анджело удивил меня письмом. Оно было из Северо-Западной академии авиации, в котором мне сообщали, что мое место в школе все ещё в силе, при условии, что я сдам выпускной экзамен, который мне так и не удалось сдать. Я не знаю, скольких людей моему мужу пришлось подкупить или запугать, чтобы добиться этого, но темной стороне меня все равно.

Над моей головой Анджело делает последнюю затяжку и щелчком выбрасывает окурок в море.

— Знаешь, этим ты совсем не помогаешь окружающей среде.

— А ты не помогаешь мне, — рычит он, покусывая меня за ухо. Он разворачивает меня и обхватывает ладонями мою задницу, притягивая мои бедра вплотную к своим.

— Ты твердый, — ухмыляюсь я, прижимаясь к его эрекции.

— Видишь? Это нехорошо для меня. С тех пор, как я встретил тебя, я хожу с постоянным стояком, — он прижимается своими губами к моим, окутывая меня запахом табака, кожи и теплого виски. — У меня есть к тебе вопрос.

— Ещё один? Я уже сказала да.

Он хихикает мне в рот, раздвигая мои губы движением своего языка.

— Ты надеешься упасть или взлететь?

Я отстраняюсь от него и смотрю через край. Он крепче сжимает мою талию, как будто боится, что сильный порыв ветра унесет меня вниз.

— Взлететь, — объявляю я.

Я поворачиваюсь к нему, любуясь тем, как мерцают его глаза в лунном свете.

— Да?

— Угу. Я уже упала, — я делаю паузу для драматического эффекта. — И утонула в любви к тебе.

Он замирает, затем недоверчиво качает головой.

— Черт возьми, я думаю, это самая дерзкая вещь, которую ты когда-либо говорила.

Смеясь, я снова прижимаюсь губами к его губам, притягивая его затылок, чтобы углубить поцелуй. Похотливое рычание вибрирует в его груди, и я прижимаю руку к его ребрам, чтобы лучше это почувствовать.

Внезапно что-то вспыхивает белым. Долю секунды спустя раздается оглушительный взрыв.

Анджело яростно оттаскивает меня от края обрыва и встает передо мной.

— Что за...?

Но мой вопрос обрывается, когда мой взгляд падает на порт внизу. Яростное оранжевое пламя поглощает гавань, дымные завитки поднимаются вверх и тают в черном небе. Мое сердце тяжело колотится, осознание того, на что мы смотрим, оседает на моей коже.

— Кто-то взорвал порт, — шепчу я.

Анджело неподвижен и безмолвен, что резко контрастирует с криками, доносящимися из города внизу. Напряжение сковывает его плечи, и когда он медленно поворачивается, от выражения его лица у меня перехватывает дыхание.

Здесь темно и опасно. Порочно. Отблески пламени обрамляют стенки его радужек.

— Ты готова отправиться на войну, детка?

Коктейль из похоти и адреналина струится по моему позвоночнику.

— Готова, как никогда в жизни.

Notes

Notes

[

←1

]

С итал. - Господи Иисусе

[

←2

]

Консильери, с итал. - советник

[

←3

]

Это «доска настроения» (от англ. mood board). Так называют презентацию, собранную из фотографий, иллюстраций, паттернов, слоганов, шрифтов и цветовых схем.

[

←4

]

Популярная игра для вечеринок, в которой два случайно выбранных человека остаются одни в темном замкнутом пространстве, которое может быть комнатой или чуланом.

[

←5

]

Отсылка к притче о добром самаря́нине — одна из известных притч Иисуса Христа, которая рассказывает о милосердии и бескорыстной помощи попавшему в беду человеку со стороны прохожего самарянина.

[

←6

]

С итал. – двоюродный брат

[

←7

]

Ежемесячный журнал об архитектуре и дизайне интерьеров, рассчитанный на широкий круг читателей от профессионалов индустрии до конечного потребителя. 

[

←8

]

Место в алтаре или отдельное помещение при христианском храме для хранения богослужебного облачения священников, прежде всего, риз и церковной утвари

[

←9

]

В переводе с итал. - ублюдки

[

←10

]

С переводе с итал. - Остынь, кузен

[

←11

]

В переводе с итал. - Благодарю

[

←12

]

Аббревиатуры к Смешанные боевые искусства.

[

←13

]

Аббревиатура к Публичное проявление чувств.

[

←14

]

В переводе с итал. - красавица

[

←15

]

Британский телеведущий и натуралист, один из пионеров документальных фильмов о природе