Перевод: _ellefox_ (Wattpad)

К глубокой, необузданной любви, которая не подчиняется никаким правилам.

Примечание автора

Привет, друг-читатель,

Если вы не читали мои книги раньше, возможно, вы этого не знаете, но я пишу мрачные истории, которые могут расстраивать и беспокоить. Мои книги и главные герои не для слабонервных.

Эта книга содержит темы консенсуального неконсенсусного. Я надеюсь, вы знаете свои триггеры, прежде чем продолжить.

"Черные шипы" — это вторая книга дуэта, и она не является самостоятельной.

Пролог

СЕБАСТЬЯН

Шесть лет.

Если ты слаб, ты мясо. Если ты силен, ты ешь мясо.

Мама купила картину с этой пословицей, написанной жирным шрифтом кандзи.

Я не думаю, что она действительно понимает, что означают эти слова. Она, вероятно, подумала, что это красиво и подходит к декору нашего дома, и решила купить ее.

Мама такая. Ей нравятся вещи сверхбыстро, но так же быстро они их ненавидят. И она не очень хорошо говорит по-японски, но папе не нравится, когда я говорю это при ней.

Он супергерой, мой папочка, а супергерои не любят заставлять других людей чувствовать себя плохо.

Но, как и все супергерои, он все время занят. Мама и папа усердно работают, поэтому я могу есть и заниматься с друзьями.

Хотя у меня особо нет друзей. Они называют меня «Блонди» со странным английским акцентом, потому что у меня светлые волосы и зеленые глаза, как у «фрика».

Я спросил папу, почему у меня не азиатские глаза и черные волосы, как у всех остальных, и он сказал мне, что это потому, что я американец, а не японец. Но я родился в Токио, и это все равно не делает меня азиатом?

Это глупо. Я должен выглядеть как они, чтобы никто не смеялся надо мной.

Или игнорировал меня.

Мама говорит, что когда у них будут деньги, они переведут меня в международную школу, где есть такие же иностранцы, как я. Но я просто хочу повеселиться со всеми в моем классе.

Они странно смотрят на меня, когда мама приезжает, чтобы забрать меня в середине дня.

Обычно я прихожу домой последним. Сегодня я ухожу пораньше.

Моя симпатичная учительница, Сатоми-сенсей, берет мою маленькую ручку в свою. У нее короткие волосы и мягкая улыбка, как у ангелов из моих сказок на ночь.

Сенсей провожает меня до двери, и все шепчутся о "Блонди", которая уходит.

Я не избавлюсь от этого.

— Теперь всем сидеть тихо, — сэнсэй смотрит на них через ее плечо и говорит по-японски. — Себастьян-кун встречается со своей матерью. Хорошо?

— Хорошо! — вторят они.

— Не беспокойся о них, — она улыбается мне.

— Ладно, — бормочу я по-японски и смотрю себе под ноги.

Поскольку я говорю и по-английски, и по-японски, иногда мне требуется больше времени, чтобы понять, что я должен сказать, поэтому я просто молчу.

Сэнсэй проводит меня через дверь класса, где по коридору ходит моя мама.

— Все в порядке, миссис Уивер? — спрашивает ее Сэнсэй.

Мама перестает ходить и улыбается. — Все отлично. Мы просто очень скучаем по Себастьяну и хотим вместе пообедать.

Ее золотисто-русые волосы ниспадают ей на спину и всегда привлекают всеобщее внимание, когда мы находимся на публике. Это и ее имя, Джулия.

Она оттягивает меня от Сенсея и обхватывает мою липкую руку.

Я не успеваю помахать, пока мы спешим по коридору. Ее каблуки так шумят в пустом коридоре школы. Она кланяется в знак приветствия директору и одному из учителей, и я делаю то же самое.

Как только мы исчезаем из поля зрения, ее улыбка спадает, а нижняя губа дрожит. Она выглядит как персонажи аниме до того, как они заплачут. Как Гон из Hunter X Hunter, когда он не смог найти своего отца.

— Мамочка, у меня еще уроки, — говорю я по-английски.

Ей не нравится, когда я говорю по-японски дома, хотя папу это устраивает.

— Не сегодня, милый, — она ерошит мне волосы, но они жесткие и причиняют боль.

— Но сэнсэй не любит, когда мы отсутствуем.

— На этот раз она простит тебя, — она проводит меня на заднее сиденье нашей машины.

Мои глаза загораются, когда я вижу, кто сидит за рулем. — Папочка!

— Эй, чемпион, — он оборачивается и улыбается мне.

Мой папа, Николас Уивер, мой лучший друг. Когда я сказал ему, что у меня нет друзей в школе, он сказал, что будет моим временным лучшим другом, пока я не найду других. Но он всегда будет занимать первое место.

Он протягивает в мою сторону кулак, и я отбрасываю свою желтую сумку в сторону, чтобы ударить ее, хихикая, когда мама возится с моим ремнем безопасности.

И тут я замечаю, что рядом со мной что-то есть.

Картина.

Картина с жирными буквами кандзи на ней, которая должна быть в нашей гостиной.

Я наклоняю голову набок и читаю это снова, вслух, по-японски: — Если ты слаб…ты мясо. Если ты силен…ты ешь мясо.

— Хороший мальчик! — восклицает папа с переднего сиденья. — Твой кандзи становится лучше, Бастиан.

— Я второй в своем классе!

— Это мой мальчик, — он ухмыляется, но натянуто, точно так же, как мама раньше погладила меня по голове.

Убедившись, что я надежно пристегнут к сиденью, она садится впереди, и папа уезжает от моей школы.

— Почему картина здесь? — я хмурюсь.

— Это семейное наследие, Бастиан, — мама смотрит в зеркало бокового обзора, выглядя рассеянной. — Это должно было поехать с нами.

— Но этого не должно быть в машине.

— Это будет там, где мы этого хотим. Хорошо, милый?

— Хорошо. Куда мы идем?

— В какое-нибудь новое место, — папа улыбается мне в зеркало заднего вида.

— Но я не хочу чего-то нового. Я хочу быть с сэнсэем.

— Перестань быть сопляком, Себастьян! — нетерпеливо огрызается мама.

— Я не сопляк, — я надуваю губы.

— Нет, ты не такой, — папа смотрит на нее, затем улыбается мне. — Ты наш хороший мальчик.

— Но мама назвала меня сопляком.

— Она не это имела в виду. Верно, Джулия?

Мама вздыхает, затем оборачивается и дает мне открытую коробку сока. — Нет, милый. Мне жаль.

— Все в порядке, мамочка, — я хватаю бутылку сока и делаю глоток, болтая ногами и натыкаясь на мамино сиденье.

— У тебя будут друзья в том месте, куда мы отправимся, чемпион.

Я чуть не давлюсь соком, когда мои глаза вылезают из орбит. Когда я говорю, я растягиваю слово: — Правда?

— Правда. Мы все начнем сначала. Что ты думаешь?

— Хорошо! — я подпрыгиваю на своем сиденье, раскачиваясь взад-вперед.

Мама ставит саундтреки к аниме, и я подпеваю им, пока пью свой сок.

Иногда папа поет со мной, и я хихикаю, потому что его японский такой забавный. Мамин тоже. Я думаю, это потому, что они из Америки и выучили японский, когда были старше, в отличие от меня.

Я не знаю Америку. Папа сказал, что мне это не нужно, потому что мы никогда туда не поедем.

Мы едем долго, проезжая мимо множества людей и высоких зданий, похожих на призраков. Через некоторое время я устаю петь.

Мне кажется, я засыпаю, потому что, когда я просыпаюсь, папа и мама тихо разговаривают, как они обычно делают, когда не хотят, чтобы я знал ‘взрослые’ вещи.

Но я уже не такой маленький. Я большой мальчик и тоже хочу знать взрослые вещи.

Поэтому я смотрю сквозь полузакрытые глаза и притворяюсь, что все еще сплю.

Мама поворачивается на своем месте и смотрит на папу, пока он сосредоточен на дороге. Капли пота покрывают ее лоб и линию роста ее ярких, как солнце, локонов. Если у нее пот на волосах, она, вероятно, скажет нам, что у нее «плохой день» позже.

Ее дрожащие пальцы снова и снова перебирают пряди. — Может, тебе стоит позвонить своему отцу, Ник.

Папа крепче сжимает руль. — Я мертв для своих родителей. Я не могу просто позвонить им.

— Но это вопрос жизни и смерти. Конечно, они помогут своему первенцу.

— Ты была там, когда они сказали, что будут присутствовать только на моих похоронах. Я бы не удивился, если бы они приложили руку к ускорению этого процесса.

— Они бы этого не сделали! Ты их сын.

— Сын, который не только отказался унаследовать политическое наследие своего отца, но и женился на простолюдинке, которая не соответствует образу Уиверов. Поверь мне, я больше не их сын.

В глазах мамы блестят слезы. — Значит, это моя вина?

— Нет, — папа берет ее за руку и целует тыльную сторону ладони, все еще сосредоточившись на дороге. — Я бы предпочел тебя всем светским львицам, с которыми мама устраивала мне свидания сто раз, если бы пришлось. То, что у нас есть, реально, и мне повезло, что у меня есть ты.

Она шмыгает носом. — Мне тоже повезло, что у меня есть ты, Ник. Я не знаю, как бы я справился с этой неразберихой без тебя.

— С нами все будет в порядке.

— Никто не ворует у них безнаказанно, — хнычет она. — Они выследят нас и навредят Себастьяну… Что, если они заберут нашего ребенка и… и…

— Эй… Мы здесь. Никто не причинит вреда ни ему, ни нам.

— Но что, если они это сделают? Лучше бы я никогда этого не делала.

— Бесполезно думать о вещах, которые нельзя изменить, дорогая.

— Я… я не знаю, что, черт возьми, со мной было не так, когда я решила взять это… Я просто… просто хотела помочь выплатить наш долг. Мы так усердно работали, чтобы свести концы с концами, и… Себастьяну нужно учиться в международной школе, и… Я по глупости думала, что один предмет среди двадцати других не будет обнаружен.

Папа крепче сжимает ее руку. — С нами все будет в порядке. Мы есть друг у друга и наш мальчик. Это все, что имеет значение, верно?

— Верно, — она слегка улыбается сквозь слезы, и мне тоже хочется улыбаться. Я люблю, когда мама счастлива после того, как плачет. Это значит, что ей станет лучше, и она побалует меня и папу.

Она наклоняется и целует папу в губы. — Я люблю тебя, Ник.

— Я тоже люблю тебя, Джулия.

Я собираюсь открыть глаза и сказать, что я их тоже люблю, даже если я не понимаю большую часть того, что они говорят.

Ничего страшного, если у меня больше не будет моей прекрасной учительницы. Я могу просто найти другую. Все, что имеет значение, — это то, что я буду со своими родителями, и у меня будут друзья.

Но прежде чем я успеваю что-то сказать, громкий визг шин пронзает мои уши, и последнее, что я вижу, это большой грузовик.

Авария!

Есть удар, есть мамин крик и папино проклятие, а потом… ничего.

По крайней мере, на какое-то время. Я думаю, что ничего.

Но тут в уши сразу врывается все, что меня окружает, и становится больно. Есть долгий гул, от которого я не могу избавиться.

Вокруг меня разносится смесь звуков. Сирены. Крики. Незнакомцы разговаривают.

Хнычу. Я думаю, что они мои.

Мамочка?..

Папочка?..

Где вы?

Я хочу найти их или хотя бы услышать их голоса, но они не среди всех разговаривающих незнакомцев. Их просто нет.

Почему я не могу их найти?

И почему все вокруг черное?

Именно тогда я понимаю, что мои глаза закрыты, и когда я пытаюсь их открыть, я не могу. Даже мое тело не двигается.

Все, что я слышу — это голоса, шумы, доносящиеся до меня со всех сторон, и ни один из них не моих родителей.

Мне страшно.

Мама, папа. Мне страшно.

Я напрягаюсь, и мои глаза приоткрываются, совсем чуть-чуть. Кто-то спрашивает меня по-японски, слышу ли я их, и на меня падает чья-то тень.

Другая тень протягивает черную руку и берет картину рядом со мной. Я хочу закричать "нет", что это наше. Это принадлежит моей маме.

Но я не могу говорить. Я не могу пошевелиться.

Последнее, что я вижу перед тем, как мир погружается во тьму, остается со мной навсегда.

Если ты слаб, ты мясо. Если ты силен, ты ешь мясо.

Глава 1

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

До меня дошло, что мы токсичны.

Я знаю. Это должно было быть очевидно за те три года, что мы знаем друг друга, но говорят, что ты никогда не осознаешь, что у тебя токсичные отношения, пока они не закончатся.

Так вот в чем все дело? Финал?

Мне это не нравится. На самом деле, я ненавижу это так сильно, что обдумываю лучший способ немного повысить уровень токсичности, просто чтобы удержать тебя здесь.

Вот мне и пришла в голову эта идея. Или, скорее, это ударило меня по голове, когда я на днях смотрел на чертовски скучное небо.

Это был момент спасения, и, клянусь, я почти видел ангелов, спускающихся с небес и предлагающих мне свою благодать.

Просто шучу. Были только демоны, и все они сидели со мной, когда меня поразила эта мысль.

Помнишь, в первом письме я говорил тебе никогда не влюбляться в меня? Я сказал, что это будет просто трагедией, но я не упомянул, что разобью твое гребаное сердце.

Я разобью его так сильно, что не останется ни кусочка, который можно было бы собрать, и ты не сможешь двигаться дальше по жизни.

Я прорежу твои стены так глубоко, что ты не сможешь вытащить меня, даже если попытаешься.

Я буду играть с твоими чувствами до такой степени, что ты пожалеешь, что у тебя их никогда не было.

Я завоюю твою жизнь так основательно, что ты начнешь думать о том, чтобы покончить с ней.

Потому что это то, что делает токсичность, моя дорогая Юки-онна. Разрушает и делает это так жестоко, что ни от тебя, ни от меня ничего не останется.

Но ты пошла дальше и влюбилась в меня, не так ли?

Даже с моими предупреждениями, даже со всеми знаками, которые я посылал тебе, ты должна была бросить вызов логике и думать обо мне не как о своем безликом, занудном друге по переписке из Японии.

Ты ведь понимаешь, что это твоя ошибка, верно? И с таким же успехом это может стать твоим падением.

Потому что теперь, когда я знаю твою слабость, я не остановлюсь, пока ты не будешь умолять у моих ног. Для чего, я понятия не имею, но пока есть мольбы и плач, я уверен, что буду удовлетворен.

Я не могу сказать того же о тебе.

Я не люблю представлять себя на чужом месте. Но на твоем месте я бы хорошо спрятался.

Однако вот в чем дело.

Ты хочешь, чтобы тебя преследовали, и у меня, возможно, появился аппетит к этому типу извращенной ебли.

Видишь? Ты также развращаешь меня, вот почему мы токсичны друг для друга.

Давай, беги, Наоми. Иди и спрячься.

На твоем месте я бы заглянул себе под кровать и через плечо.

Я бы дважды подумал о каждой тени, которая проходит в твоем периферийном зрении.

Я бы жил на твоем месте.

Потому что в тот момент, когда ты ослабишь бдительность, все закончится.

Ты умрешь, моя призрачная Юки-онна.

Пока этот день не настал, постарайся жить хорошо.

Поверь мне, тебе нужно будет наслаждаться каждым мгновением.

Токсичная любовь,

Акира

Глава 2

НАОМИ

Настоящее время

Кап.

Кап.

Кап.

Неужели я забыла закрыть кран? Или это исходит извне?

Я открываю рот, чтобы позвать маму, но не издаю ни звука.

Капание продолжается, увеличиваясь в объеме и повторяемости, пока не начинает действовать мне на нервы.

Кап… кап, кап… кап.

Кап!

Застонав, я медленно открываю глаза.

Я не в своей комнате

Я не дома.

Или где я узнаю.

Темно-серые стены окружают меня со всех сторон. Даже твердая земля, на которой я лежу, темная и твердая.

В моей голове полный беспорядок, пока я медленно осматриваю свое окружение. Я в пустой комнате без мебели.

Здесь также нет окон, и единственный свет исходит от старой желтой лампочки, свисающей с середины потолка.

Медленно перевожу взгляд слева направо. Там есть дверь, такая же серая, как и стены, но, кажется, она металлическая.

В углу стоит желтоватый унитаз, и я был бы шокирована, если бы он вообще функционировал.

Капает из небольшого крана в стене, который не полностью закрыт.

Где я, черт возьми, и почему это место похоже на тюрьму?

Я пытаюсь сесть и морщусь, когда в моей шее вспыхивает острая боль. Я прикасаюсь к нему и замираю, когда мои пальцы касаются чего-то, похожего на прокол в моей коже.

Затем все события прошлого проносятся сквозь туман в моей голове.

Темные фигуры. Погоня. Выстрел.

Себастьян.

Я задыхаюсь, мой безумный взгляд обшаривает комнату. Себастьян был застрелен. Его застрелили прямо у меня на глазах, и когда я бросилась вперед, мне в шею вонзилась игла.

Затем все почернело. Следующее, что я помню, я проснулась в этой комнате.

Я останавливаюсь, когда мой взгляд останавливается на темной фигуре, скорчившейся в дальнем углу справа от меня.

Сначала мне кажется, что это что-то зловещее, но потом я узнаю массу мускулов и выглядывающие темно-русые пряди.

— Себастьян! — зову я хриплым голосом.

Я пытаюсь встать, но ноги отказываются нести меня. Я ползу к нему на четвереньках, не обращая внимания на давление и дискомфорт, царапающие колени.

Я останавливаюсь рядом с ним. Он лежит на боку, лицом вниз. Пряди его волос закрывают лицо. Я хватаю его за плечо и замираю, когда у него вырывается низкий, гортанный звук.

Что-то мокрое и холодное касается моего колена, и я вздрагиваю, когда смотрю вниз.

Темно-красный.

Кровь.

Много всего.

Она образует небольшую липкую лужицу под его плечом, которая прижимается к земле.

О боже.

Я хотела, чтобы его ранение было плодом моего гиперактивного воображения и чтобы этого не произошло на самом деле. Что, может быть, я все это выдумал из-за того, что меня укололи иглой.

Но доказательство того, что все это реально, прямо передо мной.

Кровь течет из него непрерывным потоком.

Мои губы дрожат, а сердце колотится так сильно, что, кажется, оно вот-вот выплеснется на землю.

— Себастьян! — я осторожно трясу его за здоровое плечо, чтобы не усугубить травму.

Он даже не шевелится. Мой бешеный пульс грохочет в ушах синхронно с наихудшими сценариями, которые прокручиваются у меня в голове.

Что, если он умирает?

Что, если он никогда не проснется?

— Себастьян… — эхом разносится вокруг нас мой хриплый голос, когда я осторожно ладоню его щеку и поворачиваю ее к себе. Его волосы падают со лба, и я вижу его неземно красивое лицо. То самое лицо, которое стало постоянным в моих снах.

Его кожа бледная, что делает его черты менее резкими, а губы потрескавшимися и синеватыми.

Это не может быть хорошо.

Я медленно переворачиваю его, и тогда я впервые вижу рану в верхней части его плеча.

Пуля пробила его куртку Black Devils, оставив глубокую рану на коже. Кровь пропитывает белый рукав, окрашивания его в красный цвет, а черные полосы выглядят темно-коричневыми.

Часть крови свернулась, но есть отверстие, из которого кровь продолжает сочиться в медленном, смертельном темпе.

Дерьмо. Дерьмо!

Если он долго истекал кровью, это быстро приведет к летальному исходу.

— Себастьян… — я нежно похлопываю его по щекам. — Открой свои глаза. Ты должен проснуться… пожалуйста…

Наконец он шевелится, но не отвечает.

Влага собирается в моих веках, но я не выпускаю слезы. Резко втянув воздух, я вдыхаю зловоние крови и влажность в этом месте, но есть еще намек на бергамот и амбру.

О, Себастьян.

Используя его присутствие как якорь, я хватаю его за здоровую руку и толкаю на спину.

Он стонет, и я останавливаюсь, прежде чем отпустить его. Мне нужно остановить кровотечение, иначе он истечет кровью.

Мой взгляд блуждает в поисках чего-нибудь полезного, и когда я ничего не нахожу, я стягиваю футболку через голову и прижимаю ее к его ране.

Низкий гортанный звук вырывается из его горла, а губы кривятся от боли. Пот собирается между его густыми бровями и на виске.

Я прикусываю губу и продолжаю.

Холодный воздух просачивается сквозь меня, вызывая мурашки по коже, но я игнорирую это, увеличивая давление.

— Себастьян… пожалуйста… пожалуйста, открой глаза.

Проклятье.

Ему точно нужна медицинская помощь, а не футболка и какое-то давление. Что, если эта рана убьет его? Что, если я… потеряю его?

Я качаю головой при этой мысли и держу материал одной рукой, а другой роюсь в кармане шорт. Конечно же, моего телефона там нет. Я обыскиваю штаны Себастьяна, но его тоже нет.

Это не должно быть сюрпризом, поскольку тот, кто привел нас сюда, не позволил бы нам оставить наши телефоны.

Я снова сосредотачиваюсь на рубашке. Она частично промокла, но кровотечение, похоже, прекратилось.

У меня вырывается вздох облегчения.

Но даже я понимаю, что все это временно. Ему нужна помощь, и она нужна ему сейчас.

Он хмыкает, и его веки двигаются, прежде чем они медленно открываются. Я никогда не была так счастлива видеть его тропические светло-зеленые глаза, как сейчас.

Они немного расфокусированы, приглушены, как будто его здесь нет.

Но он есть. Он никуда не делся. Он со мной.

— Себастьян! Ты меня слышишь?

Он смотрит на меня снизу вверх, медленно, неторопливо, как будто видит меня впервые.

Я могу точно определить момент, когда он узнает меня. Его зрачки расширяются, а черты лица вспыхивают огнем.

— Нао? — хрипит он, его голос хриплый и скрипучий, как будто это действие отнимает у него всю энергию.

Я чуть не срываюсь от нахлынувшего облегчения, когда выпаливаю: — Да, это я.

— Что случилось? — он пытается сесть и со стоном падает на спину.

Я держу нежную, но твердую руку на его груди, чтобы он оставался на месте. — Не двигайся. В тебя стреляли, и кровотечение едва остановилось.

— Черт, — ворчит он, рокот его голоса глубже, чем обычно.

Все по-другому. Его лицо. Его слабость. Все это проклятое место.

Себастьян смотрит на свою рану, которую я прикрываю футболкой, затем снова на меня. Его пытливый взгляд изучает меня сверху донизу, как будто он заново изучает мое тело, и вскоре он становится безумным. — Ты в порядке? Ты где-нибудь ранена?

Я не знаю, из-за его обеспокоенного тона или из-за того, что вместо того, чтобы спрашивать о своей собственной травме, он сосредоточился только на моем самочувствии. Это может быть и то, и другое вместе взятое, но я не могу сдержаться, когда по моим щекам катятся большие толстые слезы.

— Детка, — Себастьян хмурится еще сильнее. — Ты ранена?

— Нет, это ты был ранен и чуть не истек кровью. Какого черта ты беспокоишься обо мне?

— А почему бы и нет? Ты всегда первое, о чем я думаю. Я должен защищать то, что принадлежит мне, детка.

Я хочу сказать ему, что нет, я не его и что между нами все кончено из-за глупого пари, которое он принял от Рейны. Я хочу спорить и драться с ним, потому что он подумал, что это хорошая идея — быть частью вызова, где он должен был трахнуть меня, чтобы произвести впечатление на королеву улья кампуса и его приятелей по футбольной команде.

Я хочу наорать на него за все унижение, которое я испытала, когда группа поддержки во главе с этой сукой Брианной сделала меня посмешищем всей школы.

Но сейчас это не важно.

Не тогда, когда на кону стоит его жизнь.

— Нам нужно выбираться отсюда.

— Где мы? — он говорит с трудом, напрягаясь с каждым словом.

— Я не знаю. Похоже на какую-то тюрьму.

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Я… думаю, да.

Он вопросительно смотрит на меня, быстро моргая, вероятно, пытаясь сосредоточиться.

Я облизываю губы. — Человек, стрелявший в тебя, сказал: «Говорил тебе, что мы еще встретимся, Хитори-сан». У него такой же голос, как у одного из мужчин, которые не так давно навещали меня и маму. Его зовут Рен, и я думаю, что он один из людей моего отца.

— Люди твоего отца?

— Мама предупреждала меня, что он опасен.

— Что именно он делает?

— Я не знаю, но Рен определенно стоит за этим.

Статические помехи заполняют комнату, и мы оба замираем, когда учтивый голос эхом разносится по воздуху: — Динь-динь-динь. Это правильно. А теперь пусть начнутся игры.

Глава 3

СЕБАСТЬЯН

Я думал, что знаю боль.

Когда мне было шесть лет и я попал в аварию вместе с родителями, я сломал руку и ушиб ребра.

Мне было больно, как матери, и я не мог дышать, не желая плакать. Вокруг меня плавали бесчисленные голоса, говорящие и спорящие по-японски. Однако, когда я очнулся в больнице, мои бабушка и дедушка были там и сказали мне, что я буду жить с ними.

Теперь ты будешь «настоящим» Уивером. Это были настоящие слова бабушки. Она сказала, что для этого мне придется забыть все, чему меня учили родители.

Они не пытались смягчить удар ребенка, узнавшего, что его родители мертвы. Что у меня больше нет ни матери, ни отца.

Что мир, каким я его знал, рухнул без шансов на восстановление.

Я лежал там, положив загипсованную руку на грудь. Мои лёгкие взрывались при каждом вдохе, а лицо распухло.

Но я по-прежнему не чувствовал никакой боли.

Или, может быть, я почувствовал такую сильную боль сразу, что потерял сознание.

Я всегда использовал это время в своей жизни как ориентир для любого дискомфорта, который я испытывал. Напряженные мышцы? Это ерунда. Вывихнул лодыжку? Детская игра.

Но ничто из этого не сравнится с пульсирующей болью в верхней части моего плеча. Как будто невидимые руки роются в моей ране, копаются и скручивают, пока у меня не перехватывает дыхание.

Если бы я был один, это было бы терпимо. Если бы Наоми не прижимала к ней рубашку с отчаянием, от которого приглушается цвет ее темных глаз, когда влага прилипает к ее длинным ресницам и образует линии на раскрасневшихся щеках.

Смотреть, как она плачет, равносильно тому, чтобы вонзить осколок стекла себе в грудь.

Мне не нравится видеть, как ей больно, особенно если это из-за меня.

Теперь мы оба осматриваемся вокруг, чтобы найти голос, который заполнил комнату несколько секунд назад.

— Пусть игры начнутся, — сказал он.

Наоми упомянула, что узнала его в лесу и что он мог быть одним из людей ее отца.

Однажды она сказала, что искала своего отца и что ее мама не хотела, чтобы она связывалась с ним, что является одной из основных причин, по которым ее отношения с мамой были натянутыми.

Но почему мне кажется, что мои бабушка и дедушка могли бы приложить к этому руку?

Папа сказал это пятнадцать лет назад: «Ты была там, когда они сказали, что придут только на мои похороны. Не удивлюсь, если они приложат руку к ускорению процесса».

Бабушка явно была против любых отношений, которые у меня были с Наоми, точно так же, как она была против брака моих родителей.

Нейт всегда предупреждал меня быть осторожным, чтобы я не разделил судьбу своего отца.

Мало того, он поставил перед собой задачу действовать как своего рода невидимый щит между мной и миром, включая моих бабушку и дедушку. Как будто он точно знал, на что они способны.

Но они бы не пристрелили меня, верно? В конце концов, я будущий лидер клана Уиверов, как они любят мне напоминать.

Хотя все возможно, если цель состоит в том, чтобы преподать мне урок.

Я снова пытаюсь сесть, но Наоми кладет мягкую, но твердую руку мне на грудь, запрещая.

— Я в порядке, — напрягаюсь я.

А нет. Простое движение похоже на поднятие тяжестей моими чертовыми зубами. У меня кружится голова, и рана пульсирует, просто пиздец.

Но я не могу сказать об этом Наоми, иначе она испугается и обидится еще больше, чем сейчас.

Холодный бетонный пол царапает мое бедро и ладонь, когда я медленно сажусь и прислоняюсь к стене. Несмотря на ее протесты.

— Тебе больно… — ноет она, но отказывается от попыток остановить меня и помогает принять удобное положение.

Свежие слезы текут по ее щекам, когда она осторожно поворачивается так, чтобы оказаться на моем раненом боку. Она по-прежнему решительно сжимает свою футболку, как будто отпустив ее, жизнь испарится из меня.

Или позволит мне истечь кровью.

Мне не нравится видеть, как она плачет. Да, да, но только когда я преследую и побеждаю ее, потому что я знаю, что ей это тоже нравится.

Я люблю ее трахающие меня слезы.

Ее «нет, пожалуйста», которые на самом деле были слезами «да, пожалуйста».

Но не эти.

Боль и отчаяние в них чертовски выворачивают меня наизнанку.

Мне не нравится, когда ей грустно или больно. Это еще более болезненно, чем если бы это были мои собственные чувства. Я могу отмахнуться от них, эффективно с ними справиться и отодвинуть их на второй план.

Хотел бы я сделать то же самое с Наоми. Хотел бы я забрать ее чувства и относиться к ним как к своим, чтобы ей больше не было больно.

Это… что похоже на сочувствие?

— Эй… — я ладонью кладу ладонь на ее щеку, смахивая большим пальцем собравшуюся там влагу. — Я действительно в порядке.

— Ты не выглядишь в порядке, — бормочет она.

— Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Хочешь сделать лучше?

— Конечно.

— Тогда перестань плакать, детка. Это больнее, чем сама рана.

Она всхлипывает, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

Статика снова заполняет комнату, и мы оба напрягаемся, когда тот же голос из прошлого снова говорит: — Очень трогательно. Ты чуть не усыпил меня.

— Чего ты хочешь от нас? — взгляд Наоми ищет комнату, и когда я делаю то же самое, я замечаю несколько мигающих камер в углах и белый динамик, из которого до нас доносится его голос.

— Я уже говорил тебе. Игра.

— Ты один из людей моего отца?

— Что натолкнуло тебя на эту мысль?

— Мама сказала, что ты был.

— Сато-сан много чего говорит. Лучше не верить им всем. А теперь, что касается нашей игры…

— Мы не играем, — ворчу я, затем морщусь.

Такие больные люди, как он, получают удовольствие от того, что ведут других к точке невозврата. Им нравится раздевать людей до их самых примитивных форм, где они могут свободно их эксплуатировать. Мы ни за что не доставим ему радость видеть, как мы выходим из-под контроля.

— Кто сказал, что у тебя есть выбор, квотербек? Либо играйте, либо не будет воды и еды. О, и в твою рану попадет инфекция, и ты умрешь.

Мои губы кривятся, и я ругаюсь себе под нос. Я должен был догадаться, что они используют наши основные потребности против нас.

Должен же быть какой-то способ помешать его планам…

— Если мы согласимся, ты поможешь ему? — спрашивает Наоми.

Я качаю головой. Она играет ему на руку, показывая, что заботится о моем благополучии. При других обстоятельствах я бы схватил и расцеловал ее до чертиков, но прямо сейчас мы не знаем, с чем на самом деле имеем дело.

Это может быть группа изгоев, которая восстает против ее отца. Или, может быть, сам ее отец — больной ублюдок, который не заботится о том, чтобы поставить собственную дочь в ужасное положение.

Пока мы не выясним их точку зрения, нам нужно быть особенно осторожными чтобы выжить, а это означает, как можно меньше рассказывать о себе.

— Никаких обещаний, — говорит мужчина, Рен, как назвала его Наоми. — Теперь игра. Начнем с правил. Без лжи. Я серьезно. Мы узнаем, когда вы солжете, и если вы это сделаете, будет наказание.

— Что это за игра такая? — спрашиваю я.

— Я рад, что ты спросил, квотербек. Мы называем это выживанием наиболее приспособленных. Прямо как твоя татуировка.

Я не упускаю из виду улыбку в его голосе, когда он произносил последнюю часть.

Он знает о моей татуировке, и он японец.

Ни хрена не может быть, чтобы все это было простым совпадением.

— Теперь, давайте начнем. Я буду полегче с тобой в первом раунде. Один из вас расскажет мне глубокую, мрачную тайну, о которой никто в мире не знает. Сделайте это, и вы получите воду. В бутылках, а не то дерьмо, что капает из крана.

— Ничего не говори, — шепчу я Наоми.

— Нам нужна вода, — бормочет она в ответ, крепко держа меня за плечо. — У тебя губы потрескались и высохли, и не так давно ты истекал кровью.

— Я буду в порядке. Если ты сыграешь ему на руку, это только сломает нас.

— Мне все равно, лишь бы мы выжили.

— Не хочу портить тебе удовольствие, но у тебя есть десять секунд, прежде чем твой шанс закончится, — Рен делает паузу. — Семь, шесть, пять…

— Ко мне приставали, когда мне было девять, — выпаливает Наоми, ее губы и подбородок дрожат.

Мой кулак сжимается, не только из-за ее состояния или того, что она играет в игру Рена, но и из-за напоминания о том, через что она прошла.

Она не должна разглашать это из-за больной игры.

Она не должна бередить свою рану и рассказывать гребаному незнакомцу свой самый сокровенный секрет.

— Это не глубокий, мрачный секрет, — говорит Рен.

— Так и есть. Никто об этом не знает, и полицейского отчета не было.

— Твоя мать знала, а также несколько психотерапевтов и мужчина, который приставал к тебе. Это не считается.

— Но…

— У вас есть пять секунд на еще одну попытку. Четыре… три…

— Черт, — бормочет Наоми себе под нос. — Подумай, Наоми, подумай…

— Два…

— Моих родителей убили, — тихо шепчу я.

Глаза Наоми метнулись к моим, темно-карие расширились от тысячи вопросов.

— Твои родители попали в аварию, квотербек, — провокационно спокойный голос Рена заполняет пространство.

— Это была преднамеренная авария. Они убегали от кого-то, и авария была камуфляжем, чтобы скрыть их убийство.

Наоми ахает и прикрывает рот тыльной стороной свободной руки. Я могу сказать, что она хочет спросить меня больше, но она также понимает, что за нами наблюдают.

Ее маленькое тело прижимается ко мне, и ей даже не нужно произносить ни слова. Ее пытливый взгляд говорит обо всем.

Мне жаль, что ты прошел через это.

Я с тобой.

Может быть, если бы я услышал эти слова, когда мне было шесть лет, все было бы иначе.

Может быть, если бы я знал ее тогда, я смог бы жить по-другому.

Может быть, мы бы не оказались здесь, где она прижимает рубашку к моей ране.

— Сэкай, — весело говорит Рен.

Правильно.

Он знает. Этот ублюдок уже знает о моих родителях.

Плохое предчувствие, которое возникло у меня, когда он начал эту игру, снова преследует меня. В этом есть что-то абсолютно гнусное. Но что?

Звук скрежещущего металла заставляет Наоми подпрыгнуть, а меня напрячься. В двери открывается маленькое окошко, и внутрь бросается бутылка воды, а затем, просто так, единственное отверстие захлопывается.

Она хватает мою здоровую руку и кладет ее поверх своей на рану. — Держи крепче. Я сейчас вернусь.

После того, как я беру на себя эту задачу, она вскакивает и спешит за бутылкой воды, а затем возвращается с ней в руке.

Она опускается на колени рядом со мной, открывает бутылку и прикладывает ее к моим губам, надавливая на мою рану, даже когда я не убираю руку.

— Ты сначала выпей, — говорю я.

— Я в порядке. Это ты ранен.

— Но…

— Просто выпей уже, — она прикладывает его к моим губам и помогает мне делать осторожные глотки. Холодная, свежая вода успокаивает мое пересохшее горло.

Я выпиваю почти половину, не осознавая, насколько я обезвожен.

Это плохо.

Такими темпами мне очень скоро станет хуже.

— Пей больше, — настаивает она.

— Ты пей, детка.

— Я в порядке.

— Нет. Твои губы тоже пересохли. Одному богу известно, как долго мы здесь.

Судя по небольшой луже крови рядом с нами, прошло какое-то время. Я напрягаюсь в сторону, морщась, когда изучаю наше окружение.

Я стараюсь не показывать этого, притворяясь, что смотрю на Наоми, пока она пьет.

Но очевиден я или нет, не имеет значения. У этого места нет выхода, кроме металлической двери, которую они даже не открыли, чтобы дать нам воды.

— Второй раунд, — эхом раздается из динамика отвратительный голос Рена. — На этот раз мы немного оживим его и пойдем с вызовом. Если ты это сделаешь, мы дадим тебе еду. Если нет, будут последствия.

Глубокий, рычащий звук вырывается из желудка Наоми при упоминании о еде. Она закрывает бутылку с водой, в которой осталось около половины, и смотрит вверх. — В чем дело?

— Сними лифчик.

Моя челюсть сжимается, когда ее лицо краснеет. Ее взгляд скользит по моему, когда она слегка прикусывает губу в неуверенности. Я резко качаю головой один раз.

К черту это и его самого.

Ни за что, черт возьми, Наоми не будет раздеваться для больного ублюдка.

Никто не увидит ее и ее великолепные сиськи, кроме меня.

— Семь… шесть… — неторопливо считает Рен. — За это будет наказание…

— Дай мне это сделать, — шепчет Наоми. — Мне все равно.

— Конечно, делай. Тебе даже не нравится переодеваться на глазах у всех в раздевалке, не говоря уже о том, чтобы перед гребаными незнакомцами.

Она отпускает губы, и они складываются в ошеломленное «О». Она действительно удивлена, что я заметил это в ней? Я все замечаю, когда дело касается Наоми.

— Я не против, если это принесет нам еду, — настаивает она.

— К черту это, — бормочу я.

— Два… один, — заканчивает Рен замкнутым тоном. — Ааааа…время для наказания.

Мы с Наоми смотрим на дверь, думая, что кто-нибудь войдет и побьет нас или что-то в этом роде.

Ни дверь, ни маленькое отверстие не двигаются.

Он блефовал?

Эта мысль еще не полностью сформировалась, когда вся комната погружается во тьму.

Глава 4

НАОМИ

Я моргаю несколько раз, как будто это волшебным образом вернет свет.

Это не так.

Все это место погружено в темноту.

Здесь так темно, что я ничего не вижу. Абсолютная пустота.

Я инстинктивно прижимаюсь ближе к Себастьяну и выдыхаю только тогда, когда чувствую тепло его тела на своем бедре и руке.

Наше одновременное дыхание эхом разносится по воздуху. Мое — жесткое и сломанное. Его — глубокое и неустойчивое, вероятно, из-за сильной боли, которую он должен испытывать.

Ему действительно нужна какая-то помощь, и при таком раскладе, похоже, это не входит в планы Рена.

Я осторожно прижимаю его руку к ране. Крови уже давно нет, но предотвратить это не помешает.

— Это было глупо, — голос Рена пронзает мрачную тишину. — Ты не только останешься без еды, но и останешься во тьме на… посмотрим… Хм. Часы? Дни? Кто знает? Небо это предел. Извините, я имею в виду, потолок камеры.

Мое горло сжимается. Себастьян, вероятно, не выдержит и нескольких часов в таком состоянии, не говоря уже о днях. Кроме того, нехватка еды не только ослабит нас, но и приведет к летальному исходу.

— Я сделаю это, — выпаливаю я. — Я сниму лифчик.

— Нет, — гортанно рычит Себастьян. Звук такой же агрессивный и болезненный.

Учитывая, насколько он может быть собственником, я хорошо знаю, как сильно он ненавидит мысль о том, что я обнажусь перед другими людьми. Я тоже это ненавижу, но если это защитит нас, мне все равно.

От Рена доносится низкий цокающий звук. — Твой шанс упущен. Ты проиграла, и, согласно правилам, ты заплатишь. Возможно, ты сможешь продержаться несколько дней, Наоми. Квотербек, однако…

Помехи из динамика исчезают, и я встряхиваюсь. — Нет… Вернись! Ты сказал, что раундов много. Мы можем сыграть в следующий… Вернись! Рен!

— Это бесполезно, — Себастьян испускает долгий вздох, который я ощущаю по долгому подъему и прерывистому падению его груди. — Он ушел.

— Нет. Он может быть где-то там. Должно быть, он наблюдает за нами.

— Я так не думаю. Камеры перестали мигать.

Я оглядываюсь, и действительно, красные точки исчезли. Хотя это должно быть облегчением, на самом деле это не так.

Теперь они взаправду оставили нас в неведении.

Может быть, мы будем здесь, пока не умрем.

Может быть, никто не найдет наши трупы.

— Помогите! — я кричу изо всех сил, мой голос становится истеричным, когда в моей голове мелькают наихудшие сценарии. — Кто-нибудь, помогите нам! Мы в ловушке!

— Не трать зря свою энергию, Нао.

— Может, кто-нибудь нас услышит… Может, нас вытащат нас отсюда.

— Ты же на самом деле в это не веришь.

Не верю. Но предпочитаю держаться за иллюзию, что в том, что нам выпало, есть что-то большее.

— Давай-ка я попробую добраться до двери, — предлагаю я. Может быть, я смогу ее открыть.

— Ты видела дверь. Это металл.

— Тогда ты предлагаешь нам ничего не делать? В тебя стреляли!

— Я знаю. Но лучшее, что мы можем сделать в сложившихся обстоятельствах, — это сэкономить нашу энергию. У нас осталось не так много воды, и как только она закончится, станет только хуже.

Я всхлипываю, затем вытираю слезы тыльной стороной ладони. Я ненавижу быть слабой, вот почему я не плачу на публике и никому не показываю, какая я мягкая внутри.

Но это не причина, по которой я хочу перестать плакать. Это из-за того, что Себастьян сказал ранее — когда он упомянул, что видеть мою боль больнее, чем его рана.

Кроме того, слезы не помогут нам разрешить эту ситуацию.

Если бы Себастьян не был ранен, он, вероятно, мог бы выломать дверь или что-то в этом роде. Но прямо сейчас он слабее меня.

Его богоподобное тело тяжело лежит на земле, и пот покрывает его кожу, хотя здесь холодно.

— Я просто не понимаю, зачем они это делают. Это люди моего отца. Они не должны хотеть причинить мне боль. Если только…

— Если только что?

— Думаешь, он мстит моей маме? Она сказала, что сделала ему поддельные тесты ДНК, чтобы он не узнал, что я его дочь. Может быть, он принял это близко к сердцу и теперь делает это, чтобы мучить ее.

— Зачем ему причинять тебе боль, чтобы мучить ее?

— Потому что я — все, что у нее есть. Она оставила свою семью и старых друзей в Японии, и с тех пор, как приехала сюда, у нее была только я.

При мысли о маме на глаза наворачиваются свежие слезы. Я должена проводить с ней больше времени сейчас, когда она на поздней стадии рака. Мы должны планировать нашу поездку в Японию и проводить время матери и дочери вместе.

— Ты плачешь, детка?

— Она, должно быть, так волнуется, — мой голос срывается. — Мы редко проводим ночи порознь, даже с ее плотным графико

м. Я никогда не ездила на школьные экскурсии или что-то в этом роде, потому что она всегда была одержима моей безопасностью. Кажется, теперь я знаю почему. Она сказала, что мой отец — опасный человек, и я ей не поверила. Посмотри, к чему это меня привело.

— Ты… не знала.

— Может быть, это мое наказание за то, что я была так поглощена поиском моего отца, пренебрегая моим существующим родителем. Ты же знаешь, у нее рак. Это поздняя стадия, и они ничего не могут сделать. Ей осталось в лучшем случае всего несколько недель, а я даже не могу провести с ней это время.

— Ты сможешь, — его голос становится мягче. — Мы выберемся отсюда.

— А что, если у нас не получится? Что, если они забудут о нас, мы умрем и окажемся в списках пропавших без вести? Что, если они найдут наши останки через несколько лет, и мы будем неузнаваемы, а затем снимут о нас настоящее криминальное шоу?

У него вырывается тихий смешок, превращаясь в гримасу, когда затихает. — Это твое чрезмерно разыгравшееся воображение выходит на волю.

— Это может случиться.

— Этого не произойдет. Они привели нас сюда по какой-то причине, и они еще не достигли этого.

Я вздыхаю, осторожно наклоняясь ближе к нему. — Мне жаль, что ты втянут во все это из-за меня.

— Все может быть наоборот.

— Что?

— Я считаю, что мы оба здесь, потому что они все это спланировали с определенной целью. Возможно, это связано с моими родителями или бабушкой с дедушкой.

— Твоих родителей действительно убили?

— Я полагаю, что да. Кто-то пришел забрать картину с места аварии. Это было семейное сокровище, которое мама купила незадолго до аварии и настояла на том, чтобы взять его с собой. Потом, кажется, я услышал, как они в больнице говорили о картине и маме. Все это никак не могло быть совпадением.

Мое сердце болит за него из-за тех ужасов, которые он перенес с самого детства. Никто не должен быть отмечен таким жестоким образом.

— Как ты думаешь, кто их убил?

Он со стоном откидывает голову к стене. — Я не знаю. Это могли быть эти люди. Или, может быть, мои бабушка и дедушка имели к этому какое-то отношение.

— Почему твои бабушка и дедушка могли причинить вред твоему отцу?

— Потому что он ослушался их, выбрав маму.

— О, — я прижимаюсь к нему, нуждаясь в его тепле, но когда он вздрагивает, я отстраняюсь.

— Все в порядке. Тебе не обязательно продолжать держать рубашку в руках.

— Но у тебя идет кровь.

— Это прекратилось некоторое время назад. Сейчас просто чертовски больно.

— Я придержу на всякий случай.

— Тебе действительно не нужно этого делать.

— На всякий случай…

— Ты беспокоишься обо мне? — я не упускаю из виду веселые нотки в его тоне. Он всегда игрив, даже в тяжелых ситуациях.

— А почему бы и нет?

— Я думал, ты ненавидишь меня за то, что произошло. Ты настаивала на том, чтобы между нами все закончилось, Цундэрэ.

— Я ненавижу тебя за то, что ты играешь с моим сердцем и заключаешь пари, чтобы разрушить мои наивные чувства. Я ненавижу тебя за то, что ты воплощаешь в жизнь все мои фантазии только для того, чтобы столкнуть их со скалы суровой реальности. Но я никогда не возненавижу тебя настолько, чтобы желать тебе зла. Тогда это просто не я.

Я делаю резкий прерывистый вдох, удивляясь горячему тону своих слов. Может быть, это все, что я хотела сказать с тех пор, как узнала, что он выставил меня дурой, но у меня никогда не было подходящего настроения, чтобы сформулировать слова.

Теперь, когда они вышли, я чувствую одновременно облегчение и удовлетворение. Мне снова хочется плакать из-за того, насколько это было больно. Как сильно я скучала по нему.

Как сильно я ненавидела себя за то, что скучала по нему.

— Это никогда не было пари, детка. Его голос тихий, несмотря на пронизывающую его боль.

— Я была там и отчётливо слышала, что это было пари.

— Технически. Однако на самом деле я никогда этого не имел в виду.

— Ты хочешь сказать, что не принял вызов Рейны?

— Да, но не по тем причинам, о которых ты думаешь.

— Тогда каковы были твои причины?

— Если бы я не согласился, Рейна заставила бы Джоша сделать это.

— Ну и дела, спасибо. Для меня большая честь, что это был ты, а не мерзавец Джош.

— Ты говоришь с сарказмом, а это значит, что ты защищаешься.

— Разве мне не позволено быть такой?

— Нет, если ты не дала мне возможности объяснить свои причины.

— И их там много? — спросила я.

— На самом деле одна из причин — ты.

— Я?

— Да, ты. Если бы это зависело от меня, все началось бы не с пари. Но, может быть, им пришлось это сделать.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Я не мог позволить Джошу заполучить тебя. Моя реакция была иррациональной, но я не мог просто позволить этому случиться.

— Ты даже не знал о моём существовании, пока мы не столкнулись в тот раз.

— Конечно.

Я хмурюсь, глядя в его сторону, несмотря на темноту. — Нет, ты этого не сделал.

— Тогда как, по-твоему, я разгадал все эти любопытные факты о тебе? Например, твоя любовь к метал-музыке или твои саркастические наклонности?

— Я думала, что Рейна или одна из чирлидерш подсказывали тебе.

— Им и не нужно было этого делать. Я уже наблюдал за тобой.

— Что ты делал? — я чуть не задыхаюсь от собственных слов.

— Я наблюдал за тобой, детка. В течение трех лет.

Глава 5

СЕБАСТЬЯН

Три года назад

Удивительно, как люди так глубоко переживают свои плохие дни, когда даже не замечают хороших.

Этот кто-то — я.

Плохие дни всегда начинаются с одного и того же — с потребности причинить боль.

Это пульсирует внутри меня, как будто есть второй человек, который пытается выбраться, но не может найти способ.

Бьется и царапается.

То бормочет, то кричит.

Там нет настройки, и игнорирование не поможет. Единственный способ успокоить его — обещание насилия.

Я едва сосредотачиваюсь на разговоре Оуэна и Ашера, пока мы идем от наших машин к зданию школы. Может быть, я смогу избить кого-нибудь до полусмерти на сегодняшней тренировке.

Не сломав ни одной кости.

Последнее, чего я хочу — это впутывать в это дело своих бабушку и дедушку. Единственная причина, по которой им нравится, когда их вызывают в школу, — это когда им обещают забрать домой какие-нибудь почетные награды.

Как лучше всего избавиться от лишней энергии, не нарушая ограничений моих бабушки и дедушки?

Есть траханье, но это едва ли помогает. Даже когда я становлюсь грубым, это не утоляет моего желания большего.

Ашер останавливается, и я автоматически тоже. Он был моим другом с тех пор, как мы были маленькими. Его отец владеет фирмой, которая представляет интересы моего деда.

После того, как мы постоянно оказывались в присутствии друг друга, мы подумали: «Черт возьми. Мы могли бы стать друзьями». Или, может быть, это неприятное присутствие Оуэна свело нас вместе.

Мы определенно не разговариваем так много, как тогда, когда он в центре внимания, рассказывая все о нем и его случайных приключениях.

Темно-зеленые глаза Ашера сужаются, и мускул на его челюсти напрягается. На его лице всегда застывшая холодная маска, и только одно может ее снять.

Вернее, один человек.

Я слежу за его полем зрения, и, конечно же, это Рейна.

Она стоит возле своей машины и смеется над чем-то, что говорит один из футболистов.

Зрелище, которое Ашер не одобряет.

Ее глаза встречаются с его, и ее улыбка на секунду исчезает, прежде чем она снова начинает разговор, как будто ее жених не стоит в нескольких футах от нее.

Они начали эту дурацкую помолвку несколько лет назад, и с тех пор они только выходят из-под контроля. Ситуация ухудшилась после того, как в начале года умер ее отец, и она переехала к своему законному опекуну — отцу Ашера. Теперь, когда они живут вместе, они всегда вцепляются друг другу в глотки.

Я наблюдаю, как тело моего друга напрягается, его мышцы напрягаются под футболкой. Его лицо тоже натягивается, и он чуть не рвет сухожилие на шее от того, как сильно он стискивает зубы.

— Не делай этого, чувак, — взгляд Оуэна мечется между сценой и неподвижной позой Ашера. — Он просто разговаривает с ней.

Я приподнимаю плечо. — Это может значить и нечто большее.

— На чьей ты стороне, ублюдок? — Оуэн смотрит на меня.

— Ашера, конечно, — я наклоняюсь ближе. — Он кладет на нее свою руку. Видишь? Он касается ее руки. Кто знает, к чему он прикоснется в следующий раз?

Это все, что нужно Ашеру, чтобы броситься к ним. Оуэн сбивает меня с толку, прежде чем бежать за ним.

Однако уже слишком поздно.

В одну секунду футболист стоит там, а в следующую Ашер бьет его кулаком прямо в лицо.

Звук хрустящих костей ударяет в уши, и я ненадолго закрываю глаза, чтобы запечатлеть это в памяти.

Это по-прежнему не помогает избавиться от потребности в насилии и желания вбить кого-то в землю, но звучит неплохо.

Это тоже выглядит красиво.

Футболист стоит на коленях, зажимая окровавленный нос, и изрыгает ругательства в адрес Ашера.

Лицо Рейны становится каменным.

Она, вероятно, привыкла к тому, что Ашер выбивает дерьмо из любого, кто смотрит на нее, не говоря уже о том, чтобы говорить с ней.

Он такой собственник, а она такая враждебная. Потому что иногда она делает это нарочно, просто чтобы вызвать у него реакцию.

Игрок вскакивает и наносит удар по щеке Ашера. А потом они бьют друг друга кулаками, как будто это боксерский поединок.

Оуэн пытается вмешаться, в то время как Рейна просто стоит там с напряженным выражением лица, наблюдая за дракой. Ее руки скрещены на груди, а ногти впиваются в кожу.

Ашер бьет сильнее и получает такой же сильный удар.

Какой прелестный вид.

Но что еще приятнее, так это капли крови на бетоне.

Если бы кулак Ашера был мощнее, крови было бы больше.

Жаль.

Я скучающе вздыхаю. Наверное, мне следует притвориться, что я отвязываю их друг от друга, чтобы не выглядело так, будто я слишком сильно наслаждаюсь шоу.

Вот и весь мой план — наслаждаться боем, сидя в первом ряду.

Я уже собираюсь вмешаться, когда что-то улавливаю боковым зрением.

На самом деле, это кое-кто. Сверху.

Стоянка расположена у подножия холма. На вершине есть бесчисленные деревья, которые многие студенты используют в качестве маскировки, чтобы что-то разглядеть.

На секунду мне кажется, что размытие движения — это на самом деле парочка, трахающаяся первым делом с утра.

Но это не так.

Я делаю шаг назад, чтобы лучше видеть, и замираю.

Это девушка.

В этом году она перевелась в нашу школу. Я видел ее раньше, потому что она в команде поддержки вместе с Рейной, Брианной и остальными.

Кроме того, она такая крошечная, что ее размер всегда выдает ее в толпе.

Но не ее размер заставляет меня остановиться и уставиться на нее.

Все дело в ее глазах.

Или, точнее, слезы в них.

Две полоски окрашивают ее раскрасневшиеся щеки, когда она смотрит в безрадостное небо.

Есть что-то навязчивое в ее взгляде, какая-то жалость.

Или, может быть, это желание, с которым невозможно справиться, как в моем случае.

Она не рыдает, как остальные девушки. Кажется, у нее даже нет красных глаз.

Ее горе тихое и сдержанное, как будто она сама не осознает, что делает это.

Я никогда не видел, чтобы кто-то выглядел так душераздирающе красиво, когда плачет, как она сейчас.

Порыв ветра играет с ее короткими черными волосами и юбкой из тюля, заставляя их развеваться в воздухе позади нее. Даже ее куртка распахивается, открывая футболку с надписью Metallica.

Листок падает ей на нос, и она прерывает свое пристальное созерцание неба, чтобы зажать его между своими тонкими пальцами.

Они маленькие, как и все остальное в ней.

Ее темные глаза сосредоточены на листке, как будто она видит его впервые. И вот так просто она улыбается.

Это медленный процесс, который накапливается с течением времени. Ее губы, похожие на бутон розы, поджимаются, а затем изгибаются в самой умопомрачительной улыбке, которую я когда-либо видел.

Ее нос дергается, и капельки слез прилипают к губам и подбородку, но она не перестает улыбаться, теребя лист.

Мною овладевает иррациональная мысль, которая обычно не приходила бы мне в голову ни при каких обстоятельствах. Я никогда не был иррациональным типом. Ни по какой причине.

И все же потребность подняться туда сильнее любого сильного побуждения, которое у меня когда-либо было. Я хочу спросить ее, почему она плачет и почему улыбается.

Я хочу спросить ее, как это возможно выглядеть как чёртов ангел, в которого я не верю, когда она одновременно плачет и улыбается.

Более того, я хочу быть причиной того, почему у нее такое выражение лица.

Призрачное счастье.

Как будто ни боль, ни радость не могли победить, поэтому они решили сосуществовать.

Но я не иду к ней.

Потому что, если я это сделаю, я испорчу идеальный образ перед собой. Тот, которому бесчисленное множество художников могли бы попытаться подражать, но им это никогда не удалось бы.

Произведение гребаного искусства.

— Себастьян!

Мой взгляд блуждает при звуке моего имени. Это Оуэн, и он свирепо смотрит, указывая на драку, так что я пойду и помогу ему разнять ее.

Именно тогда я понимаю, что полностью отключился от происходящего.

Странно.

Моя собственная потребность в насилии почти отсутствует. Это определенно не так сильно, как было несколько минут назад.

— Секундочку, — говорю я Оуэну и смотрю на холм.

Там ничего нет.

Ангела, которого я создал, больше нет.

Может быть, ее вообще не существовало.

Только она это сделала.

И я позабочусь о том, чтобы впредь не спускать с нее глаз.

Хоть бы снова увидеть ее плач-улыбку.

Или просто улыбку.

Или просто плач.

Или ещё хоть раз увидеть её.

Глава 6

НАОМИ

Я смотрю в темноту, мои губы приоткрываются.

Не в силах сопротивляться, я слепо протягиваю руку, пока не касаюсь рукава Себастьяна. Он больше не пересказывает события первого дня, когда он "встретил" меня, но я еще не закончила слушать.

Я еще не устала слушать, как он говорит, что на самом деле знал о моем существовании с самого начала.

Он мог не показывать этого, но он знал, обо мне. Возможно, так же долго, как я знала о нем.

— Почему ты плакала в тот день? — его голос тихий, почти неуверенный, что так на него не похоже. Обычно он излучает спокойную уверенность, но сейчас он показывает мне ту свою сторону, которой раньше не было. — Я так долго ждал, чтобы задать этот вопрос.

Мне даже не нужно сильно думать об этом. Я помню это так ясно, как будто это было несколько дней назад. — Ты уверен, что хочешь знать? Это глупая причина, и мне очень не хочется разрушать твои воспоминания.

— В тебе нет ничего глупого, Нао.

Я крепче сжимаю его рукав. — Это был мой день рождения. Мама спросила меня, какой подарок она может мне сделать, и я сказала ей, что хочу папу. Ей это не понравилось, и мы сильно поссорились прямо перед моим уходом в школу. Вот почему я плакала. Видишь? Это глупая причина.

— Это не так. Почему ты потом улыбнулась?

— У меня был тревожный подростковый момент, когда я подумала: " Эй, может быть, мир был бы лучше без меня". Затем я подняла глаза и попросила знак, чтобы показать мне, что я как-то важна и что мое существование имеет значение. Это могло быть что угодно, лишь бы я это почувствовала. Именно тогда лист упал мне на нос, и по какой-то причине у меня так закружилась голова. Скучно, я знаю. Я разрушила твой образ этого воспоминания”

Себастьян хватает меня за руку и тянет вниз, так что моя голова оказывается на его мускулистом бедре. Он приглушенно вздрагивает, и даже в темноте я могу представить, как глубоко между его бровями залегла морщинка.

Его тонкие пальцы перебирают мои волосы, нежно поглаживая. Мне нужны все силы, чтобы не застонать, и вместо этого я пытаюсь встать, чтобы не причинить ему боль.

Себастьян кладет стальную руку мне на верхнюю часть груди, запрещая двигаться. — Ты ничего не испортила. Ты только усилила его, и знаешь, что это значит? Ты застряла со мной, детка.

Мне снова хочется заплакать, но я шмыгаю носом, чтобы не превратиться в плаксу. Мне нужно сохранить репутацию, черт возьми. — Я все еще не простила тебя.

— Даже когда я умираю?

— Ты не умираешь! — мой голос срывается. — Мы выберемся отсюда.

— Шучу. Я всего лишь пытался сыграть на твоем сочувствии.

— Больше так не делай, — мои пальцы впиваются в его штаны, и я изо всех сил пытаюсь выкинуть из головы образ его умирающего.

Эта мысль душит меня.

Это перехватывает мое дыхание и оставляет меня с запутанными, хаотичными мыслями.

— Я просто играю с тобой, Цундэрэ, — его голос становится тише, и это почти успокаивает, несмотря на оттенок боли. — Я бы не оставил тебя одну после того, как прождал три года.

— Ты… ждал?

— Я думаю, что да.

— Чего ты ждал?

— Я не знаю. Может быть, возможность.

Я усмехаюсь. — Ты мог бы использовать свою собственную возможность, не дожидаясь ставки Рейны.

— В этом-то и проблема. Я не знал, что мне нужно сделать ход, пока этот ублюдок Джош чуть не забрал тебя. Угрозы заставили меня принять меры.

— У Джоша не было бы ни единого шанса. Высокомерные футболисты не в моем вкусе.

— Кроме меня?

— Я никогда этого не говорила.

— Тебе и не нужно, Цундэрэ. Я наблюдал за тобой достаточно долго, чтобы распознать твое горячее и холодное отношение.

Я прикусываю нижнюю губу и глубоко вдыхаю, втягивая в себя его запах, смешанный с кровью и чем-то еще. — Не могу поверить, что ты следил за мной три года, а я ничего не заметила.

— Я весьма хорош. Кроме того, ты, как правило, не замечаешь того, что тебя окружает, особенно когда на тебе наушники.

— Но не ты, — бормочу я. — Видишь ли, я тоже наблюдала за тобой.

— Ты что?

Я киваю на его бедре. — С первого дня, как я пришла в школу. Ты, наверное, этого не помнишь, но я помню. Чётко.

Он замолкает на мгновение, и я слышу только гортанные звуки его дыхания в темной тишине. Это навязчивый и оборванный звук, явный признак того, что он нуждается в помощи, и не важно, насколько сильно мы обманываем себя, веря, что с нами все будет в порядке, скорее всего, это не так.

Я резко втягиваю воздух и решаю оставаться здесь и сейчас, даже если это только временно.

Настоящее — это все, что у нас есть.

— Это было в мой первый день в старшей школе Блэквуд. В очередной раз я разозлилась на то, как мама постоянно переезжала из одного города в другой. Не то чтобы я любила Сан-Франциско, но так долго чувствовала себя там как дома. И ни с того ни с сего мама сказала мне, что купила дом в каком-то городке, полном богатых людей. Мы и раньше жили в маленьких городках, и я ненавидела их все. Люди в тех местах были в основном расистами, узколобыми придурками, но маме, похоже, было все равно.

— Я не поверила ей, когда она сказала, что в этот раз все будет по-другому. Она то и дело напевала разные мелодии о богатстве города, или о том, что уровень преступности в Блэквуде близок к нулю, или о том, что его жители самые добрые. Но она забыла крошечную деталь о том, что я буду переводным студентом в середине последнего года обучения, а они всегда обречены на отказ.

— Я пропустила экскурсию, которую директор специально забронировал для нас с мамой, потому что мы прибыли в город в последнюю секунду. Вдобавок к тому, что я была новым лицом в середине года, я совершенно не знала, как добраться до школы Блэквуд, и, что еще хуже, шел дождь. GPS привел меня на вершину холма, а затем стал таким странным, что я не могла сказать, слева или справа расположена школа. Поэтому я остановила машину на обочине возле футбольного поля и вышла, предполагая, что это школьное поле. Но я не могла найти никого, кто направил бы меня в эту дурацкую школу. Я думала, что мой первый день с самого начала был обречен на провал.

— Но когда я возвращалась к своей машине, кто-то похлопал меня по плечу и указал направо, даже не глядя на меня. Он бежал под проливным дождем, и у него были наушники, поэтому он не услышал меня, когда я поблагодарила его. Он не заметил, что я стояла там, смотрела и думала, что, может быть, этот город будет не таким плохим, как другие, — я сглатываю ком, который образовался у меня в горле. — Этим кем-то был ты. Это было случайным проявлением сострадания, но для новичка в городе, который никого не знал и ничего не знал, это значило гораздо больше, чем ты думаешь.

Он молчит секунду, и если бы не неровный ритм его дыхания, я бы подумала, что он заснул или что-то в этом роде.

— Ты, наверное, даже не помнишь тот момент, — выпаливаю я. — Но… ты знаешь, почему ты это сделал?

— Сделал что?

— Указал незнакомцу правильное направление. Тебе не хватает сочувствия, поэтому ты не должен был останавливаться, чтобы помочь.

— Я не остановился, чтобы помочь.

— Ты похлопал меня по плечу и помог.

— Наверное, я что-то в тебе разглядел.

— Например, что?

— Я не знаю. Точно так же, как я не знаю, почему я остановился и уставился на тебя в тот день. Может быть, все это привело к тому, что мы оказались вместе.

— Ты думаешь?

— Я уверен. Ведь ты смотрела на меня так же, как и я на тебя. Ты была влюблена в меня, детка?

— Нет!

— Защищайся, Цундэрэ. Как насчет того, чтобы хоть раз быть честной?

— Просто всякий раз, когда я видела тебя в другие разы, я думала о чувствах, которые испытала в тот день. Это было странно успокаивающим и безопасным.

— А потом появился я и сокрушил эти чувства? — в его голосе слышна усталая хрипотца, и хотя мне нравится его естественная острота, это ненормально.

— Не совсем.

— Ты хочешь сказать, что все еще чувствуешь облегчение и безопасность?

— В какой-то степени, да. То, как ты преследовал меня с явной решимостью, напугало меня до чертиков. Наши отношения и развратные погони тоже пугали меня, но с тобой я чувствую себя в безопасности. Если бы я этого не сделала, то давным-давно покончила бы с этим.

— Ммм… мне… нравится… — он замолкает, его голос теряет свою хриплость и становится слабым.

Я осторожно сажусь, и его рука безвольно лежит на моем плече, даже не пытаясь остановить меня. — Себастьян?

— Ммм…?

Я нежно касаюсь его живота, затем провожу дорожку вверх к его щеке. Я напрягаюсь, когда его горячая кожа соприкасается с моей. Срань господня. Он весь горит.

Лихорадка — это совсем плохо. У него может быть инфекция или что-то похуже.

Я ощупываю его шею и склонившееся набок лицо, слегка приоткрытые потрескавшиеся губы. — Себастьян, ты меня слышишь?

Он издает рассеянный звук, но не шевелится.

— Себастьян! Открой глаза!

Он остается в том же положении. Я заглядываю под футболку, которая прилегает к его плечу, и вздыхаю с облегчением, когда не чувствую никакой липкости. Хоть он все еще не истекает кровью, лихорадка может означать что-то худшее.

Щупальца злобного страха сжимаются вокруг моей грудной клетки, а в голове прокручиваются наихудшие сценарии.

Боже, нет.

Пожалуйста, не забирайте его.

Пожалуйста. Я сделаю все, что угодно.

Свежие слезы наполняют мои веки, когда я нащупываю бутылку с водой, выливаю немного на рубашку, затем прикладываю ее к его лбу.

Я продолжаю звать его по имени, хотя он по-прежнему не двигается, и, кажется, ему становится теплее, а не холоднее.

Я отпиваю немного воды, затем касаюсь губами его потрескавшихся губ, пытаясь заставить его сделать глоток, пусть даже совсем маленький.

Звук его глотания подобен музыке для моих ушей. По крайней мере, он остается немного увлажненным.

Но даже я знаю, что если ему в ближайшее время не окажут медицинскую помощь, он не сможет выжить.

Я продолжаю касаться его губ своими губами, пытаясь заставить его выпить как можно больше воды. Когда он перестает глотать, я отстраняюсь и проверяю пульс у него на шее.

Толстые слезы стекают по моим щекам, ощущая слабую пульсацию под моими пальцами.

Я почти слышу, как жизнь покидает его, и самое печальное, что я ничего не могу сделать, чтобы остановить или хотя бы замедлить это.

Положив обе ладони ему на шею, я опускаю голову. — Себастьян… Пожалуйста, малыш… Пожалуйста, открой глаза, пожалуйста… Я не могу…Я не смогу жить без тебя. Я не хочу представлять это, поэтому, пожалуйста… Пожалуйста, останься со мной…

Низкое мычание вырывается из его горла, и я выпрямляюсь, всхлипывая. — Себастьян…?

— Ты… назвала меня… малыш…

Я улыбаюсь веселью в его голосе, позволяя соленым слезам проникнуть в мой рот. — Я буду называть тебя так, как ты захочешь. Просто останься со мной.

— Детка… — хмыкает он.

— Да?

— Выходи за меня.

— А?

— Когда… мы выберемся… отсюда. Выходи за меня.

Я смеюсь сквозь слезы.

Это безумие.

Мы сумасшедшие.

Но если я чему-то и научилась за все это время, так это тому, что ничто не длится вечно. Наши судьбы были связаны уже три года, хотя мы наблюдали друг за другом издалека.

То, что у нас есть, случается раз в жизни, и бороться с этим больше бессмысленно.

— Хорошо. Я выйду за тебя замуж.

— Ты не сможешь изменить свое… решение… когда мы выживем.

— Я не буду.

— Хорошо… п-потому что… я не позволю тебе…

— Себастьян? — я хватаю его за лицо и легонько встряхиваю, но он снова в отключке.

Так больше не может продолжаться.

Поправив мокрую футболку на его лбу, я встаю и медленно иду туда, где, как я помню, должна быть дверь. Мои шаги осторожны, когда я делаю выпад в темноте.

Я натыкаюсь на стену и кладу на нее руки, нащупывая свой путь.

Как только я касаюсь к металлу, я колочу в дверь обоими кулаками. — Открывай!! Ты сказал, что хочешь поиграть в игру, так почему же ты не играешь? Открывайте, вы, больные ублюдки!

Я продолжаю бить и обзывать их как по-английски, так и по-японски. Когда это не срабатывает, я тяну, а затем толкаю дверь, крича: — Если мой отец узнает об этом, он убьет тебя! Я позабочусь о том, чтобы он, блядь, убил тебя!! Открой эту чертову дверь!

— Еще рано, Одзё-сама. Голос, доносящийся из-за двери, заставляет меня остановиться.

Он говорит по-японски, но почему, черт возьми, его голос кажется таким знакомым? Это не Рен или другой парень, который был с ним в тот день в нашем доме.

Этот спокойнее, звучит опаснее. Как будто он выносит смертные приговоры нежити.

Одзё-сама.

Он назвал меня принцессой самым почтительным образом, и это не в первый раз.

Кто-то называл меня так раньше, но кто? И когда?

— Кто ты такой? — спрашиваю я по-японски.

— Тот, кто сделает тебя достойной присоединиться к нашей семье. Чтобы сделать это, ты должна понести большую потерю.

Глава 7

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

Ты, очевидно, получаешь два письма подряд, потому что в тот момент, когда я отправил предыдущее, я сел и написал другое.

Сильно прилипчивый? Возможно. Но я виню тебя за это.

Ты единственный человек, которого я не могу выкинуть из своего сознания, как бы я ни старался. Это токсичность, клянусь. Ты вызываешь привыкание странным образом.

Но я пишу снова не поэтому.

Это твое имя.

Не Наоми, а Юки-онна. Знаешь, совсем недавно мне приснился сон, и в нем Юки-онна влезла в мое окно.

Она была бледна, как снег, и так же холодна. Ее губы были похожи на бутон красной розы, а в огромных карих глазах не было света.

Это было грустно и интригующе одновременно.

Ты знаешь, когда происходит бедствие, но ты понимаешь, что ничего не можешь с этим поделать, поэтому просто стоишь и смотришь?

Вот что я сделал с Юки-онной. Я просто оставался неподвижным и наблюдал за ней.

Даже когда она протянула свои призрачные руки и потянулась к моей гребаной печени. Даже когда я почувствовал холод от ее прикосновения глубоко в моих чертовых костях.

Я только наблюдал.

Ты знаешь, почему? Потому что в глубине моей души она была тобой.

И где-то в моей голове ты пришла, чтобы отомстить за все дерьмо, которое я тебе наговорил. Я имею в виду, есть ли лучшая причина смерти, чем месть?

Вероятно, есть. Только не говори мне.

Я не умер, очевидно, все это было в моей голове, но когда я пришел в себя, мое сердце билось так быстро, что я думал, что оно остановится. Поэтому я пишу тебе это письмо, чтобы ты знала, что я жив.

Не то чтобы тебя это заботило.

Может быть, так оно и есть.

В конце концов, ты так или иначе любишь меня, иначе ты бы уже перестала со мной разговаривать.

Я думаю, тебе так одиноко, что ты думаешь обо мне как о друге, но опять же, если бы у тебя не было меня, в твоей жизни не было бы никого, кто вбил бы тебе в голову суровую правду.

Если бы у тебя не было меня, ты бы утонула в своих заблуждениях так глубоко, что даже не поняла бы, когда и как остановиться.

Не то, что ты делаешь прямо сейчас.

Но, по крайней мере, ты знаешь мое мнение о твоей жизни — это отстой, между прочим — но опять же, моя собственная жизнь тоже отстой.

Разве не в этом вся прелесть, Наоми?

Обе наши жизни — отстой, но мы все равно все еще здесь. Мы по-прежнему ходим на почту и отправляем письма.

Ты все еще держишься за надежду, что я твой единственный друг, и мне все еще нравится представлять тебя своей собственной Юки-онной.

Холодная, красивая и однажды убьет меня к чертовой матери.

Но вот в чем секрет. Если ты станешь причиной моей смерти, я не против.

В конце концов, разве не говорят, найди что-то ядовитое и позволить ему убить тебя?

Ну, это не совсем то, что нужно, но в нашем случае это имеет значение.

Будь осторожна. Или нет. До тех пор, пока ты ответишь.

И молись, чтобы у меня не было других мечтаний о Юки-онне, иначе я буду продолжать доставать тебя, пока ты действительно не появишься у моего окна.

И тогда я, возможно, никогда не отпущу тебя.

Акира

Глава 8

СЕБАСТЬЯН

Я отключился.

Должно быть, я то теряю сознание, то обретаю его.

Из-под моих век появляются размытые фигуры, их серые силуэты танцуют в такт моему слабому пульсу.

Звуки следуют за ними. Они пустые, далекие, как будто исходят с пустой подземной арены. Фигуры и звуки смешиваются воедино и барабанят по моему черепу.

Глухой удар.

Глухой удар.

Глухой удар.

Я напрягаюсь, но тугие щупальца боли удерживают меня на месте. Я пробую снова, и жжение пронзает мои конечности. Барабанная дробь продолжается, становясь все громче и интенсивнее, как крещендо в мюзикле.

И тут прямо посреди тьмы проглядывает луч света. Сначала оно медленное, тусклое, почти сливающееся с серыми тенями, пока вдруг не прорывается наружу, устремляясь ко мне без паузы или отклонения.

Как будто он точно знает, где я нахожусь.

Как будто я единственный, кого он видит в кромешной тьме.

Как будто он хорошо знает, что мне нужно выбраться из темноты.

Мягкая рука обхватывает мое лицо, отгоняя невидимые фигуры, которые собирались утащить меня под воду.

— Себастьян… пожалуйста… пожалуйста…

Наоми.

В своей борьбе с тьмой и ее соблазном я забыл, что она все еще здесь, одна, беззащитная.

Мысль о том, что кто-то прикоснется к ней, пока я калека, вызывает раскаленную докрасна боль, вспыхивающую на моей коже.

Блядь, блядь.

Я шевелюсь и стону, когда мое плечо взрывается огнем. Черт возьми, в кино никогда не говорят, что быть застреленным означает цепляться за жизнь за потрескавшуюся, неисправную соломинку.

— Себастьян? Ты меня слышишь?

— Да… детка.

— О, слава богу! — она рыдает, суетясь надо мной.

Все еще так темно, что я не вижу своих рук. Но хочу света не поэтому. Дело в том, что я не могу смотреть на ее тонкие черты и теряться во мраке ее проницательного взгляда.

Не видеть Наоми — это все равно что жить без солнца. Это звучит чертовски глупо даже для меня самого, но теперь я понимаю, как много эта девушка значит для меня.

Она и есть смысл.

Я потерял это значение где-то между смертью моих родителей и воспитанием бабушки и дедушки. Я был образом, которым можно было щеголять, импровизированной маской фальшивых эмоций.

Затем ворвалась Наоми, как шар для разрушения. Она не заботилась о моем внешнем образе и видела его насквозь. Она не хотела меня из-за того, кто я есть. Она хотела меня из-за того, кто я есть.

Несовершенный, ущербный монстр.

Зверь, который очнулся в больнице после того, как потерял все, когда ему было шесть лет.

— Ты… сказала, что выйдешь…за меня… — хриплю я, не узнавая собственного голоса. Он хриплый, измученный и на грани срыва.

— Да… — фыркает она между всхлипами. — Не могу поверить, что это единственное, о чем ты сейчас думаешь.

Значит, это правда.

Она согласилась на самое ужасное предложение в моей жизни.

Но даже если метод был дрянным, он не был импульсивным или спонтанным. Я не делал ей предложения, потому что мы в опасности и можем никогда не выбраться отсюда живыми. Я сделал предложение, потому что с этой женщиной я хочу провести остаток своей жизни.

Это не тот вспыльчивый момент, когда двое молодых людей принимают решение, которое, казалось бы, слишком взросло для них. Для меня дело не в возрасте, а в менталитете. Я знаю это точно, так какой смысл откладывать неизбежное?

Наоми подворачивает мою куртку по бокам, чтобы я был полностью прикрыт. Ее руки холодные. Ей должно быть холодно без рубашки, но она не перестает беспокоиться обо мне.

— Ты так долго был без сознания. Думаю, прошло больше дня или двух. Это похоже на гребаные месяцы, — она шмыгает носом. — Я добралась до туалета, и мне пришлось воспользоваться водой, чтобы охладить тебя. Я также заставила тебя выпить немного из бутылки. Я думаю, это помогло сбить твою температуру, но тебе все еще слишком жарко, и я не думаю, что твоя рана заживает так хорошо. Я пыталась посмотреть, есть ли внутри пуля, но я ничего не нашла и… и я не хотела причинять тебе большую боль, поэтому я прекратила поиски и…

— Детка… — я пытаюсь поднять здоровую руку, чтобы прикоснуться к ней, но силы покидают меня, и она падает на бок.

Наоми хватает ее и прикладывает к своей мокрой щеке. — В чем дело? Тебе так больно? Что я могу сделать, чтобы тебе стало лучше?

— Поцелуй меня.

Проходит лишь доля секунды, прежде чем я чувствую ее мягкие губы на своих сухих губах. Она нежна, осторожна, как будто боится, что поцелуй убьет меня.

Может быть, умереть, целуя Наоми — это правильный путь.

Я рычу глубоко в груди, пытаясь углубить поцелуй и как следует ощутить ее вкус. Но мой рот едва шевелится. Я слишком слаб, чтобы даже поцеловать свою девочку так, как она того заслуживает.

Из меня вырывается стон, наполненный сдерживаемым гребаным разочарованием.

Наоми отстраняется и хватает мое лицо обеими своими маленькими руками, как будто она может видеть выражение моего лица в темноте. — Я сделала тебе больно?

Моя рука падает с ее лица, и я ворчу: — Нет.

Нет ничего, что я ненавижу больше, чем беспомощность. Это чертовски безумно, как человеческое тело может ослабнуть за долю секунды.

Прямо перед тем, как отправиться в лес, я пробегал более десяти миль в час и поднимал тяжести, как никто другой, но теперь я даже не могу прикоснуться к Наоми без посторонней помощи.

Эта ситуация может продолжаться до тех пор, пока я полностью не потеряю сознание. И тогда я умру.

Вода из-под крана поможет Наоми продержаться несколько недель, прежде чем она последует за мной. То есть, если ранее не заразится какой-нибудь инфекцией.

Единственный раз, когда я чувствовал себя таким беспомощным, был после несчастного случая с моими родителями. Но тогда я был мал. Это не та же самая ситуация.

— Себастьян? Ты все еще тут?

— Да, детка…

— Пожалуйста, останься со мной…

— Не… не… бойся…

— Как я могу не бояться? Я думаю, они пытаются сломить меня, и ты расплачиваешься за это только потому, что знаешь меня. Я никогда не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится. Я просто последую за тобой, куда бы ты ни пошел.

Не надо.

Я хочу это сказать, но даже мой язык отяжелел и не может пошевелиться.

Постоянный приступ боли от раны и стук в голове не помогают мне оставаться в сознании.

Даже голос Наоми превратился в низкий гул.

Вот тогда я понимаю, что снова потеряю сознание.

Когда ее голос ясный и она зовет меня по имени, это означает, что я вернулся.

Я продолжаю то приходить в сознание, то терять его, и через некоторое время мне кажется, что я схожу с ума.

Единственное, что удерживает меня — это Наоми, ее мягкие прикосновения и успокаивающие слова.

Это прикосновение ее губ к моим, когда она заставляет меня пить воду. Это ощущение ее тела, прижатого ко мне.

Это даже низкий, навязчивый звук ее плача, когда она думает, что я без сознания.

Она не плачет, когда я достаточно вменяем, чтобы произнести пару слов тарабарщины. Она напускает на себя строгий вид и заботится обо мне, цепляясь за надежду, которой, как мне кажется, у меня больше нет. Но когда она считает, что я ухожу, она также выпускает свою безнадежную сторону. Она плачет тихо, а иногда и громко.

Потом она стучит в дверь и просит их отпустить нас. Она произносит слова на японском, которые я обычно понимаю, но у меня нет полного доступа к своему мозгу, и поэтому я слышу только страх и решимость в ее тоне.

Борьба.

Может быть, она не так безнадежна, как я, в конце концов.

Потому что на данный момент я действительно верю, что они привели нас сюда, чтобы убить.

Или убить одного из нас.

Мои бабушка и дедушка не могли быть замешаны в этом. Как бы сильно они ни хотели преподать мне урок, они не стали бы подвергать мою жизнь опасности.

Означает ли это, что меня похитили? Требовали ли они выкуп?

Если бы они это сделали, мои бабушка и дедушка уже заплатили бы. Это не обычный случай похищения. Если бы это было так, не было бы игр на выживание.

Чья-то рука мягко касается моей щеки, а на лоб кладется прохладная ткань.

— Я вытащу нас отсюда, Себастьян. Обещаю. Так что, пожалуйста… пожалуйста, держись.

Так много слов застревает у меня в горле, но единственное, что вырывается наружу — это болезненный стон.

Наоми гладит меня по щеке, как будто она точно знает, что я пытаюсь сказать.

Она чертовски сильная, моя Наоми. Она совсем одна, и все же она не ломается и не сдается. Она добросовестно промывает мою рану и заставляет меня пить воду. Она даже шепчет успокаивающие слова, чтобы удержать меня в настоящем.

Если бы ее здесь не было, я бы уже давно умер.

Статические помехи пронзают мои уши, и на секунду я думаю, что это у меня в голове, что все это плод моих воображаемых теней.

Но Наоми застывает, ее грудь задевает мою, когда она наклоняется ближе.

Голос, который я никогда не хотел слышать снова, наполняет комнату: —Пора возобновить нашу игру, не так ли, Хитори-сан?

— Чего ты хочешь? — рычит она, но ее голос слабый, усталый.

Я уверен, что она не спала уже какое-то время. Между заботой обо мне и колотьем по стенам она всегда что-то замышляет.

Недостаток пищи также способствует изменению человеческого разума. Когда тело не удовлетворяет свои потребности, мозг тоже отключается.

Тот, кто привел нас сюда, уже планировал сделать нас настолько слабыми и отчаянными, насколько это возможно.

Только тогда они раскроют то, чего хотят. Потому что они знают, что у нас не будет шанса отказаться от любого нелепого требования, которое они выдвинут.

— Полагаю, вы хотите, чтобы врач осмотрел рану квотербека? — Рен цокает. — Было бы жаль, если бы он вообще лишился руки — или жизни.

— Какого черта тебе нужно? — шипит она.

— Мы снова пойдем на риск. Я вызову квотербеку врача. В свою очередь… — его голос понижается, и весь юмор исчезает. — Ты будешь трахать меня так, как ты захочешь.

Рев клокочет в глубине моего горла, и громкое рычание срывается с моих губ. — Нет.

— О, ты еще не потерял сознание, — Рен звучит скучающим. — Это хорошее развитие событий. Ты должен посмотреть.

Низкое ворчание вырывается из меня, и мое тело содрогается. Наоми кладет дрожащую руку мне на плечо, успокаивая меня, но когда она говорит, ее голос дрожит. — Все в порядке.

— Неееет, — стону я. — Не…

— Ты умрешь, Себастьян.

— Мне, черт возьми, все равно… Нет…

— Малыш… пожалуйста… Если это поможет тебе, я могу… — она делает глубокий вдох. — Я могу это сделать.

— Нет… — я звучу с болью, яростью и таким чертовски разочарованным. Хотел бы я отрезать себе чертову руку вместо того, чтобы позволить ей уйти к этому подонку.

Никто, ни один гребаный человек, кроме меня, не прикоснется к ней, даже если мне придется умереть за это.

— У тебя осталось пять секунд. Голос Рена эхом отдается в динамике.

— Четыре, три…

— Я сделаю это, — прерывающимся шепотом объявляет Наоми.

— Нет… — я качаю головой. — Она… этого не говорила… Нет…

— Подойдите к двери, Хитори-сан, — говорит Рен.

Наоми прерывисто выдыхает, что отражается от моей потной кожи. Она прикасается своими теплыми губами к моим. — С тобой все будет в порядке, Себастьян…

Когда она начинает вставать, я не знаю, откуда у меня сверхчеловеческая энергия, чтобы схватить ее за руку. Она поворачивается ко мне в тот момент, когда в комнате загорается свет.

Я прищуриваюсь, прежде чем вижу ее лицо впервые за много лет, хотя, наверное, прошло всего несколько дней.

Ее губы потрескались, а щеки впали. Ее черные волосы, обычно блестящие, кажутся тусклыми и безжизненными. По ее бледным щекам струятся сухие струйки слез, а глаза наполняются свежими слезами.

Она выглядит такой разбитой, такой опустошенной, и мне хочется дать себе по яйцам за то, что я не могу вытащить ее из этого места.

— О, Боже, — шепчет она, изучая меня.

Я, наверное, выгляжу в десять раз хуже, чем она, но я даже не смотрю на свою рану. Если я потеряю чувствительность в руке, в данных обстоятельствах это, наверное, будет хорошо. Таким образом, я мог бы заставить их отрезать ее, и ей не пришлось бы идти на какие-либо жертвы ради меня.

— Дверь, Наоми, — голос Рена словно царапает гвоздями внутреннюю часть моего гребаного черепа.

Она бросает на меня извиняющийся взгляд, поджав губы, и снова начинает вставать.

Но я крепче сжимаю ее запястье. — Не… черт возьми… уходи…

— Я должна, чтобы спасти тебя.

— Трахнуть… кого-то другого… ничем не отличается… от убийства… меня, Нао…

— Мне все равно, лишь бы ты был в безопасности, — она прижимается своими губами к моим, и, в отличие от других ее поцелуев, этот не легкий и осторожный. Тоже не успокаивает.

Она входит полностью, просовывая язык внутрь и целуя меня, как в последний раз.

Ее рука обхватывает мой затылок, а другая тонет в моих волосах, когда она растворяется в поцелуе. Ее язык переплетается с моим, а ее стоны смешиваются с моим ворчанием.

К черту боль.

Я хватаю ее за горло, моя хватка ослабевает, когда я исследую ее рот, целуя ее с отчаянием, под стать ее.

Но вскоре чары рассеиваются, когда она отстраняется и шепчет мне на ухо: — Я притворюсь, что это ты.

— Нет… — стону я, в моем тоне слышна физическая и эмоциональная боль.

— Я люблю тебя, Себастьян, — бормочет она так тихо, что я едва ее слышу.

Слеза скатывается по ее щеке и прилипает к верхней губе, когда она убирает мою руку и встает.

Дверь открывается, и она направляется к ней, не оглядываясь.

Когда дверь за ней закрывается, я издаю рев, который эхом разносится по тихой комнате.

Образ ее с другим мужчиной режет меня, как тысяча ножей. Я не могу перестать представлять его руки на ней, прикасающиеся к ней, поклоняющиеся ее телу. Я единственный, кто должен это делать.

Единственный, кто может ее увидеть. Как физически, так и эмоционально.

Только я.

Но что убивает меня еще больше, так это тот факт, что она делает это для меня.

Она позволяет кому-то другому трахнуть себя, чтобы спасти меня.

Впервые после смерти моих родителей горькая слеза скапливается в уголках моих глаз.

Черт!

Я пытаюсь сесть. В моем воображении я бегу за Наоми и убиваю каждого ублюдка, который смотрит в ее сторону. В моем воображении я проливаю их кровь и целую ее посреди всего этого.

Я едва двигаюсь, и меня отбрасывает на землю, когда мое плечо взрывается ожогом, а легкие задыхаются.

В глазах сгущаются черные точки, и я с радостью отдаюсь им.

С таким же успехом я мог бы сейчас умереть, черт возьми.

Потому что я ни за что на свете не прощу себя за то, что поставил Наоми в такое положение.

Глава 9

НАОМИ

Громкий скрип закрывающейся за мной двери потряс меня до глубины души.

Смелый фасад, который я выставляю перед Себастьяном, трескается и рушится вокруг меня.

Я солгала.

Все будет не так хорошо.

Это будет что угодно, только не хорошо.

Мой подбородок дрожит, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не заплакать.

Я хочу вернуться туда и прижаться к Себастьяну. Я хочу держать его за руку и заботиться о нем. Неважно, заперты мы, похищены или что-то еще, пока мы вместе.

Но я видела его.

Я видела, как его рана превратилась в гневные оттенки фиолетового и синего. Не говоря уже о его лихорадке, которая то повышалась, то понижалась, то снова повышалась без какой-либо четкой закономерности.

Он похудел, и его гордые плечи поникли. Его некогда завораживающие глаза впали и потускнели, как будто он готовится к смерти.

Если бы я не согласись на это, то потеряла его.

Это только для того, чтобы спасти его, говорю я себе. Чтобы спасти нас обоих. Я имела в виду то, что сказал на днях. Если он уйдет, у меня больше не будет интереса к жизни.

Глотая слезы, я смотрю вверх и дрожу. В коридоре, в котором я нахожусь, еще холоднее, чем в комнате, которую я только что покинула. Я обхватываю себя руками, чтобы защититься от пронизывающего холода на моей обнаженной коже. Я все еще в одном спортивном лифчике, несмотря на бесконечные лихорадочные попытки Себастьяна заставить меня надеть его куртку.

Я слаба и голодна. Через некоторое время мой желудок перестал требовать еды и теперь просто сжимается от своей пустоты.

Единственное, что придавало мне сил и бодрости, — это необходимость спасти Себастьяна и вытащить его отсюда.

Я позабочусь о том, чтобы он был в безопасности, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Кроме приглушенного света, вокруг ни души.

Надежда расцветает у основания моего живота. Может быть, я смогу найти выход и получить помощь.

— Я хотел, чтобы Квотербек смотрел, но он потерял сознание.

Я вздрагиваю от звука, доносящегося прямо позади меня, и оборачиваюсь, мое сердцебиение учащается.

Рен стоит в тени недалеко от двери и, должно быть, был там все это время. Или, по крайней мере, с тех пор, как я вышла. Ухмылка растягивает его губы, когда он отталкивается от стены и подходит к тому месту, где я стою.

Рен в точности такой, каким я его помню с первой встречи в нашем доме несколько недель назад. Высокий, худощавый, носит черный костюм без галстука, а из-за его шеи выглядывают татуировки в виде змей, как тонкий перевод гнева, которым он может обладать. Его серьги с черными точками придают ему бунтарский образ, который противоречит всему остальному.

В то время он казался озорным человеком, который хочет неприятностей, как дети, которые замышляют бунт, а затем прячутся, чтобы посмотреть, как он разворачивается.

Меня снова охватывает то же чувство. Только на этот раз, похоже, он хочет быть там и сам стать свидетелем происходящего.

Он кружит вокруг меня, как будто я его последняя добыча. Мои конечности напрягаются, а дыхание становится тяжелее.

В прошлом мне нравилось, когда со мной обращались как с добычей, но только в рамках моих игр с Себастьяном. Только потому, что это было на наших обоих условиях. Я ни разу не почувствовала, что нахожусь в опасности, независимо от того, насколько он выходил из-под контроля или как грубо обращался со мной.

Потому что он Себастьян, и в глубине души я знала, что он никогда не причинит мне вреда.

Эта ситуация совершенно иная.

С тех пор как я встретила Рена, все, что он делал, — это причинял мне боль. Тот факт, что я понятия не имею о его мотивах и целях, держит меня в напряжении.

— Может быть, я могу облить квотербека водой, чтобы он мог смотреть, как ты прыгаешь на моем члене, — он усмехается. — Что ты об этом думаешь?

Я сглатываю комок в горле и перехожу на свой твердый тон. — Ты сказал, что найдёшь ему врача.

— Властная. Почему я не удивлен? — у него легкий акцент, когда он говорит по-английски, похожий на мамин. Что, вероятно, означает, что он родом из Японии.

Но это почти ничего не говорит мне о нем.

Я выпрямляюсь и смотрю ему в глаза. — Ты обещал вызвать врача.

— Только после того, как я трахну тебя, пока ты будешь стонать и кричать. Особенно последнее.

Больной ублюдок улыбается при мысли о том, что заставит меня кричать.

Он протягивает руку, и когда он касается пряди моих волос, я вздрагиваю, как будто меня ударило током. — Почему ты ведешь себя так отвратительно, когда мы собираемся повеселиться?

— Я не буду этого делать, пока вы не вызовете ему врача.

— Мы так не договаривались.

— Теперь да, — я скрещиваю руки на груди. — Откуда мне знать, что ты не оставишь его умирать после того, как получишь то, что хочешь?

— Ты этого не сделаешь, и в этом весь смысл, — у Рена тонкая резкая манера говорить. Он делает это медленно, почти методично, с постоянной ухмылкой на губах.

Как будто цель его существования — действовать людям на нервы и провоцировать их злую сторону.

— Я не буду этого делать, пока ему не окажут медицинскую помощь.

Он приподнимает плечо. — Тогда он просто сгниет и умрет.

Разочарование бурлит в моих венах, а сердце сжимается за грудной клеткой. Если я этого не сделаю, я не сомневаюсь, что Рен оставит Себастьяна умирать. Если я это сделаю, нет никакой гарантии, что ему помогут.

Я делаю глубокий вдох через нос и выбираю единственный вариант, который у меня есть. — Хорошо, я согласна.

Он облизывает губы. — Ты уверена? Я позабочусь о том, чтобы квотербек получил отснятый материал в какой-то момент своей жизни. Может быть, через неделю или две. Через год или несколько. Но он увидит, как ты трахаешься с кем-то другим, пока он сам валяется в соседней комнате, как слабая маленькая сучка.

Я не могу контролировать влагу, которая собирается на моих веках, но я использую это как силу, а не как слабость. — Единственная слабая, маленькая сучка здесь ты, засранец. Ты пристрелил его, чтобы он стал беззащитным, а теперь используешь манипуляции, чтобы засунуть свой вялый член. Делай что хочешь, но я позабочусь, чтобы мой отец узнал об этом. И когда он хладнокровно убьет тебя, я получу видеозапись и буду смотреть ее долгие годы.

Я дрожу, мои руки сжаты в кулаки по обе стороны от меня. Я полностью ожидаю, что Рен повалит меня на землю и изнасилует, а потом убьет. Или, может быть, наоборот.

Вместо этого он разражается смехом, запрокидывая голову назад. Звук такой громкий, что я подпрыгиваю.

— В конце концов, ты Хитори, — говорит он, закончив психотический приступ смеха, слегка качая головой. — А теперь давай.

— Куда идти?

— Увидишь.

Я упираюсь ногами в землю. — Я никуда с тобой не пойду, пока ты не скажешь мне, зачем и куда.

Он наклоняется так быстро, что я не успеваю оттолкнуться. Затем он хватает меня за руку и смотрит на меня сверху вниз, его лицо всего в нескольких дюймах от моего. — Теперь ты действительно не имеешь права голоса, не так ли? Следуй за мной тихо и без вопросов, если только не хочешь раздвинуть эти ноги здесь и сейчас.

Я хмурюсь. Значит ли это, что если я пойду за ним, мне не придется раздвигать ноги? Или, может быть, я слишком много вникаю в суть вещей.

Выкручивая руку, я пытаюсь вырваться от него, но он сжимает ее крепче, пока не перекрывает мне кровообращение.

— Отпусти меня! — я напрягаюсь.

Звук открывающейся двери заставляет меня замереть. Я смотрю в противоположном направлении и совершенно забываю о Рене и его дикой хватке.

Человек, который небрежно прислонился к дверному косяку, — последний человек, которого я ожидала увидеть в этом месте.

Хотя теперь все это имеет смысл.

Это он разговаривал со мной через дверь несколько дней назад. В то время я не могла точно его идентифицировать, потому что он звучит более аристократично и сдержанно, когда говорит по-японски, чем по-английски.

— Ты слышал принцессу, — говорит он Рену по-японски. — Отпусти ее.

Одзё-сама.

Еще раз. Он называет меня принцессой, и теперь я еще больше уверена, что встречалась с ним до этого года.

Может быть, когда я был маленькой…

— Она сопротивляется, — говорит Рен на том же языке, и это звучит смертельно скучно.

— Или ты слишком долго выполняешь простую задачу, Рен.

— Ты называешь меня бесполезным?

— Твои слова, не мои.

— К-Кай…? — я запинаюсь, прерывая их бессмысленные разговоры.

Мужчина, которого я приняла за частного детектива, переводит взгляд на меня. В отличие от насмешливого присутствия Рена, присутствие Кая безмятежно, спокойно, почти успокаивающе.

Я всегда чувствовала с ним какую-то безопасность и даже желание поговорить с ним обо всем и ни о чем.

Во всяком случае, именно такой образ он и создавал. Своего рода старший брат.

Опора.

Манипулятор.

Потому что теперь я еще больше уверена, что все это не было простым совпадением. Не то, как я впервые связалась с ним, не то, как я помню, как он называл меня Одзё-сама в какой-то момент моей жизни, и определенно не черный фургон и участие Рена.

Все это связано с моим отцом. Тот самый отец, которого я никогда не знала и от которого мама защищала меня, потому что он опасен.

Кай улыбается, и это тепло, маняще. Это то, что заставило меня попасться в его ловушку в первую очередь. Его чертовски приветливая улыбка.

Теперь я понимаю, что он ничем не отличается от дьявола, когда тот выполняет миссию заманивания своих жертв.

— Еще раз здравствуй, принцесса.

Я вырываю руку из хватки Рена, и он, к моему удивлению, отпускает меня. Все мое внимание сосредоточено на Кае. — Что все это значит?

— Я сказал, что отведу тебя к твоему отцу, и я всегда выполняю свои обещания.

— Ты не мог бы сделать это, не похищая меня?

Он один раз качает головой. — Я же говорил, тебе нужно пережить потерю.

Я указываю пальцем на Рена. — Он обещал, что вызовет Себастьяну врача.

— Это не поможет. У него неприятная инфекция, и она, должно быть, распространилась на его легкие, потому что он едва может дышать. Ему нужна больница и отделение интенсивной терапии, и чтобы получить их, он должен уехать примерно через… — он смотрит на часы. — Пять минут, ни больше ни меньше.

Боже, нет.

Я знала, что он ужасно себя чувствует, но я надеялась, что это не так критично.

— Сделай это! — я рычу на Рена. — Трахни меня и сдержи свое слово.

— Я оскорблен, — он кладет руку себе на грудь. — Ты действительно думаешь, что я закончу за пять минут? Мне нужно хотя бы… тридцать?

— Ты чудовище.

— В какой-то степени, — он усмехается.

— Секса не будет, — прерывает наш разговор голос Кая.

Моя голова резко поворачивается в его сторону. — Не будет?

— Нет. Это было испытание, и ты его прошла.

Я снова смотрю на Рена, и он снова усмехается, обнажая ровные зубы. — Ты права. Твой отец будет пытать и убьет меня, если я прикоснусь к тебе. Хотя мы всегда можем сделать это за его спиной?

Ой.

Значит, за всем этим действительно стоит мой отец.

Я не могу избавиться от привкуса предательства, который собирается у меня в горле. Мои маленькие девичьи мечты сгорают, оставляя после себя кучу пепла и несбывшиеся желания. Все эти годы я цеплялся за далекую мечту о воссоединении со своим отцом. Я никогда не думала, что это произойдет при таких обстоятельствах или что Себастьян может поплатиться за это.

— Чего он хочет? — я спрашиваю Кая, потому что по какой-то причине он, кажется, главный.

— Это очень просто, — Кай поворачивает голову в мою сторону. — Тебя.

— Меня?

— Да. Видишь ли, он хотел воссоединиться с тобой так же долго, как и ты.

— Он мог бы просто появиться, вместо того чтобы выкидывать этот трюк!

— Не с тем, как Рико отравляет твою голову о нем, нет. Все требует правильного выбора времени.

— Например, как ты притворялся чертовым детективом?

— Я не мог позволить тебе пойти к какому-то незнакомцу, когда у нас есть внутренняя информация, Одзё-сама.

— Что теперь?

— Ты согласишься на наши условия и примешь свое настоящее имя. Наоми Хитори.

Я уверена, что их условия равносильны продаже моей души дьяволу. Иначе они не зашли бы так далеко, чтобы похитить меня, морить голодом и стрелять в Себастьяна.

Они должны знать, как сильно я забочусь о нем и что я сыграю им на руку, если его жизни будет угрожать опасность.

И это правда.

Мне все равно, что мне придется делать, лишь бы он был в безопасности. Если это означает продать мою душу по частям, пусть будет так. Он — тот, кто заставил меня хорошо осознать эту душу в первую очередь. Мне кажется уместным пожертвовать этим ради него.

Часть меня раскалывается и разлетается на куски повсюду вокруг. Я понятия не имею, что меня ждет, но что-то подсказывает мне, что это будет тяжелее, чем все, через что я когда-либо проходила.

В том числе и "красная ночь".

Я должна оставаться сильной, хотя все, чего я хочу, это свернуться калачиком в объятиях Себастьяна, сломаться и заплакать в его объятиях. Но я не смогу этого сделать, если он умрет.

Я ничего не смогу сделать, если он умрет.

Решение кристально чистое звучит в моей голове, даже когда я борюсь со слезами, пытаясь сбежать. — Я согласна. Но сначала окажи Себастьяну необходимую помощь. Если с ним что-нибудь случится, я покончу с собой и лишу своего отца дочери, которую он так сильно хочет.

Глава 10

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

Это снова я. Твой единственный и неповторимый.

Твой настоящий друг, который без колебаний обвинит тебя в твоем дерьме, потому что никто другой в твоей жизни этого не делает.

Единственный человек, который действительно может видеть насквозь твой жестокий поступок и несчастную жизнь, но позволяет тебе улыбаться, даже когда вокруг тебя все рушится и горит.

О, и твой друг по переписке. Знаешь, кому ты на самом деле пишешь письма?

Я не получил ответа на свои последние два письма, если ты не заметила, и я жду, если ты забыла — и нет, ты не можешь игнорировать меня.

Ты должна была сделать это, когда я написал тебе в первый раз. Теперь дело сделано, и пути назад, черт возьми, нет.

Я же сказал тебе, что буду продолжать писать тебе, даже если ты не будешь. Я говорил тебе, что мои письма будут появляться у твоей двери, даже если ты их ненавидишь.

Это наказание? Ты восстаешь против меня из-за того, что я сказал в последних двух письмах? Однако это бесполезно. Я не могу волшебным образом преодолеть токсичность и жить долго и счастливо в городе единорогов и радуг.

Кроме того, с каких это пор ты стала такой хрупкой снежинкой, которая все принимает близко к сердцу? У тебя появились другие неприятные привычки, о которых я не знаю? Или, может быть, ты просто ведешь себя как стерва и живёшь в соответствии с образом, который ты нарисовала в моей голове.

В любом случае, иди нахуй, Наоми. Это не то, как ты должна заканчивать токсичные отношения. Мы должны говорить об этом как можно ядовитее и без приукрашивания.

Я думал, что мы особенные. Как бы дико это ни звучало, особые отношения не заканчиваются просто так.

Особые отношения не заканчиваются, и точка.

Так как насчет того, чтобы взять ручку и написать мне в ответ?

Это может быть так же просто, как угрожать убить меня в образе Юки-онны. Или, может быть, ты хочешь сказать мне, как сильно ты меня ненавидишь, так даже лучше.

Что бы это ни было, пиши. Ты знаешь, что хочешь этого, даже если ты каким-то образом следовала духовному пути и миллион терапевтов сказали тебе разорвать отношения со мной.

Они лгут. Это невозможно. Это никогда не закончится.

Распечатай эти слова и повесь их у себя в комнате, а потом смотри на них, когда будешь думать обо мне, и напиши мне письмо.

Я жду.

Я постараюсь быть вежливым в своем ответе, хотя и не даю никаких обещаний.

Наверное, это будет зависеть от моего настроения.

НЕ СМЕЙ, БЛЯДЬ, ЯВЛЯТЬСЯ МНЕ ПРИЗРАКОМ.

Акира

Глава 11

СЕБАСТЬЯН

Я думаю, что я умер.

Может быть, смерть — это лучшее, что может со мной случиться.

Если я умру, я не буду думать о Наоми с другим мужчиной. Если я умру, все будет кончено. Я присоединюсь к демонам и всем их друзьям и забуду о той жизни, которую я оставил позади.

Но не будет ли это легким выходом?

Не означает ли это, что я слишком легко отказался от того, что считал ценным? О жизни, которую я наконец нашел?

Я не хочу умирать. Нет, если это означает оставить Наоми без защиты и в опасности.

Мне нужно вернуться и быть рядом с ней.

Моя голова пульсирует, а веки склеены вместе, отказываясь открываться.

Я резко втягиваю воздух и кашляю, когда на меня нападает запах отбеливателя.

Я все еще в той же комнате?

— Себастьян?

Голос, который зовет меня по имени, знаком — слишком знаком.

Медленно я заставляю себя открыть глаза, затем щурюсь, когда сквозь них пробивается свет. Бля.

Кто знал, что что-то такое безобидное, как свет, причинит боль, как если бы кто-то держал факел перед моим лицом?

Мне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть, и даже тогда я не расширяю свое зрение в полной мере.

Первое, что я замечаю — это белый цвет. Стены. Потолок. Он отличается от серого цвета камеры, где я в последний раз видел Наоми.

Я лежу на мягком матрасе, а не на холодном, беспощадном полу.

Я в больнице.

Может быть, поэтому мое плечо не болит так сильно, и я не чувствую, что умру с голоду.

Я должен чувствовать облегчение оттого, что мне помогают, что я, на самом деле, не умираю, но это не так.

В последний раз, когда я очнулся в больнице, я узнал новость о смерти моих родителей. Жизнь, какой я ее знал, раскололась на миллион кусочков и уже никогда не стала прежней.

То же самое проклятое предчувствие, которое было у меня в то время, поражает меня.

Что-то не так.

Тот факт, что меня больше нет в этой камере, означает, что Наоми пришлось заплатить за мой выходной билет.

Мое сердцебиение грохочет в ушах, а пересохшее горло сжимается. Я пытаюсь встать, но боль взрывается в верхней части плеча, сбивая меня с ног.

— Не двигайся. Ты ранен.

Я дважды моргаю от жгучей боли и различаю очертания дядиного лица. На нем строгий деловой костюм, и выражение его лица такое же жесткое и безжалостное, каким я его помню.

Но в отличие от его обычного отчужденного отношения, он смотрит на меня сверху вниз, нахмурив брови.

— Нейт… — хрипло хриплю я. — Мне нужно… мне нужно найти…

Низкий стон вырывается из меня, когда боль пульсирует снова. Трудно дышать, не говоря уже о том, чтобы говорить.

— Ты не в том состоянии, чтобы кого-то искать. Тебе повезло, что ты остался жив, негодяй. Когда из больницы позвонили миссис Уивер и сказали ей, что ты в критическом состоянии, они не шутили. Очевидно, тебя высадили возле отделения неотложной помощи люди в масках.

— Они похитили нас… — я кашляю, а затем морщусь, когда это вызывает боль. — Черт…

— Не разговаривай, — он возвращает меня в лежачее положение. — И мы знаем, что тебя похитили.

— Они… звонили тебе?

— Нет. Но ты не из тех, кто исчезнет на три дня, не сказав ни слова. Твоя машина и телефон были найдены недалеко от леса. Мистер и миссис Уивер перевернули вверх дном весь город, чтобы найти тебя. Они даже использовали свои связи и деньги, но это ничего не дало. На секунду мы подумали, что потеряли тебя.

Но они этого не сделали.

И это не ебаное чудо.

Если мои влиятельные бабушка и дедушка, более могущественные, чем кто-либо из моих знакомых, не смогли найти меня, то все гораздо серьезнее, чем я думал.

— Нейт… — хмыкаю я.

— Не торопись. Тебе нужно отдохнуть. Миссис Уивер пошла за доктором. Ты провел три дня в медикаментозной коме, чтобы помочь тебе восстановиться, и она думает, что происходит что-то странное, потому что ты не просыпался. Ты же знаешь, как она требовательна ко времени каждого. Мистер Уивер разговаривает с полицией и называет их бесполезными, потому что они до сих пор не нашли того, кто это сделал. Хочешь поспорить, что он использует этот инцидент в своей предстоящей предвыборной кампании? Его избранный лексикон будет посвящен беспорядкам, семейным узам и так далее, и тому подобное.

Мне сейчас наплевать на бабушку и дедушку. Огонь внутри меня горит только для одного человека.

Для нее.

Моя Наоми.

Мысль о ее безопасности опережает мою. Я задыхаюсь с тех пор, как она поцеловала меня, сказала, что любит меня, а потом вышла за дверь.

Я не смогу нормально дышать, пока не удостоверюсь, что она цела и невредима.

— Там был кое-кто еще, Нейт…

— Кое-кто еще?

— Моя девушка.

— Наоми?

— Она… она была со мной.

Складка между его бровями становится глубже. — Ты единственный, кого они высадили.

— Она там… Она у них в руках… Черт! Она у них, Нейт… — я снова пытаюсь выпрямиться. — П-позволь мне поговорить с полицией, чтобы они могли найти ее…

— Оставайся, черт возьми, на месте, — он легко толкает меня обратно на матрас. — Я приведу их сюда. Сейчас тебе нужно отдохнуть.

Близнец моего дяди появляется рядом с ним, и тогда я понимаю, что у меня двоится в глазах. Я хватаюсь за рукав его куртки, мой язык ощущает тяжесть на небе. — Наоми…Мне нужно найти ее…

— Мы так и сделаем. Просто успокойся.

— Нао… — бормочу я в тумане, моргая, и, как по волшебству, она появляется рядом со мной.

На ней шорты и спортивный лифчик из камеры. Ее черные волосы, напоминающие самые прекрасные ночи, прилипли к щекам, а глаза блестят от непролитых слез.

— Детка…, — я протягиваю к ней руку, но она отшатывается, словно испытывая ко мне отвращение.

Она качает головой и смотрит вниз. Я слежу за ее взглядом и замираю.

Кровь сочится у нее между ног, окрашивая бедра в темно-красный цвет.

— Нао…?

— Все кончено, Себастьян, — ее голос низкий, затравленный.

Чертовски неправильно.

— Нет нет…

— Дело сделано.

— Мне плевать, детка. Я приду. Я, блять, убью их всех.

— Все кончено… все кончено…, — повторяет она нараспев, пока кровь стекает по ее ногам, окрашивая ее белые туфли в красный.

Я тянусь к ней, желая крепко обнять, хотя боль пронзает меня насквозь. Кровь, покидающая ее тело, ощущается как моя собственная. Я истекаю кровью, держась за жизнь на гребаной ниточке.

В тот момент, когда моя кожа соприкасается с ее, она превращается в дым.

Толстый.

Туманный.

Неприкасаемый.

И вот так просто мой мир окрашивается в черный цвет.

Глава 12

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

Я думаю, что мы находимся на том этапе наших отношений, когда мы просто переходим к делу без всяких предисловий.

Итак, вот оно.

Я же просил тебя не привидеться мне.

Я позаботился о том, чтобы напечатать это большими буквами, чтобы ты поняла, что нет никакого блядского смысла изображать меня призраком, и все же это именно то, что ты сделала.

Ты, черт возьми, превратила меня в призрака.

Ты перестала писать мне, как будто это было твоим правом, как будто у тебя есть полная свобода в наших отношениях, дружбе, токсичном корабле или чем-то там ещё.

Но так не должно быть, моя дорогая Юки-онна. Ты не имеешь права голоса в том, как далеко мы зайдем и когда это закончится.

Ты не имеешь права исчезать от меня после того, как я смирился с твоим эгоизмом и плохими решениями. Ты тоже миришься с моим мудацким поведением, так что это не похоже на то, что тебя вдруг что-то тревожит.

Но теперь, когда я думаю об этом, может, именно это и произошло.

Может быть, ты перестала отвечать на мои письма, потому что тебя, наконец, поразила другая суровая правда. Кто нанес удар?

Может быть, мне стоит с ними подружиться. Я ищу другого друга по переписке, так как мой нынешний игнорирует меня.

Ты ведь понимаешь, что это идиотский ход, верно? И тут я подумал, что я был мудаком во всем этом.

Мы должны вернуться к чертежной доске и создать другое распределение ролей.

Кроме того, это так несправедливо, что я слушал тебя три года, и как только я сбросил маску и начал осваиваться в этой неортодоксальной обстановке, ты встала и исчезла.

А потом ты отрицаешь, что эгоистична.

А потом ты называешь меня мудаком за то, что я не соглашаюсь с тобой.

Насколько это лицемерно?

Осторожно спойлеры. Очень.

Кроме того, у меня не все хорошо, спасибо, что не спросила. Я как бы достиг дна в своей жизни впервые за долгое время.

Я нахожусь на том этапе, когда я ненавижу все и всех, и хучу быть единственным человеком на земле только потому, что было бы лучше, если все остальные умрут вместо меня.

Да, это деструктивное мышление, но я всегда был таким. В целом циничный и абсолютно гребаный пессимист.

Это уравновешивает фальшивый пессимизм, который ты используешь как фасад, чтобы скрыть свой естественный оптимизм.

Но я настоящий пессимист, который не думает дважды, прежде чем выкинуть чертовски хорошее настроение.

Я думаю, мне следует называть это тем, чем оно является: у меня экзистенциальный кризис. Он так силён, что я даже не знаю, кто я или что я такое.

Может, я никто.

А может, я просто мудак.

В любом случае, смысл моего существования раздроблен, и я не могу удержать его в целости.

Ты, должно быть, смеешься за мой счет. Продолжай. Ты имеешь на это полное право после всего, что я сказал.

Но это означает, что ты должна перестать, блядь, изображать из себя призрака и действительно написать ответ.

Не верь даже на секунду, что это конец. У меня может быть кризис, но я все равно останусь тем Акирой, которого ты любишь ненавидеть.

Напиши в ответ.

Даже одного слова было бы достаточно.

Твоя вторая половинка, о существовании которой ты до сих пор и не подозревала,

Акира

Глава 13

СЕБАСТЬЯН

Когда я просыпаюсь в следующий раз, на меня обрушиваются все подряд.

Врачи. Мои бабушка и дедушка.

Полиция.

Они единственные, с кем я хочу поговорить. Я и глазом не моргнул, когда лечащий врач сказал мне, что инфекция в моем плече распространилась и я, возможно, больше не смогу играть в футбол.

Хотя футбол помог мне выжить на протяжении многих лет, он не заставлял меня чувствовать себя живым.

Это не причина, по которой я все еще не могу дышать, черт возьми.

Так что нет, мне сейчас наплевать на футбол.

Мои бабушка и дедушка стоят по обе стороны от меня, пока я разговариваю с детективом, ведущим мое дело. Его зовут Уайатт, и у него густые светлые усы, закрывающие большую часть его рта.

Он и еще один офицер стоят у моей кровати, пока я рассказываю, как в меня стреляли в лесу, а затем забрали с Наоми. Я рассказываю им о камере и об этом ублюдке Рене.

Я говорю им, что Наоми подозревает, что это как-то связано с ее отцом, но когда он спрашивает меня, как его зовут, я теряюсь.

Она никогда не упоминала об этом. Я подозреваю, что она даже не знает об этом.

— Вам нужно найти ее, — настаиваю я. — Она пролежала там три гребаных дня с тех пор, как я ушел, а до этого мы выживали на воде только три дня.

Она могла оказаться в ловушке. Или еще хуже.

Может быть, галлюцинация, которая у меня была перед тем, как я потерял сознание, была правдой, и она безвозвратно разрушена.

Но даже если это так, я буду рядом с ней до конца.

Даже если она оттолкнет меня.

Даже если она будет обзывать меня.

Даже если она, черт возьми, ненавидит меня.

— Вот в чем проблема, — детектив переглядывается со своим коллегой, затем снова смотрит на меня. — Мисс Наоми Честер никогда не объявлялась пропавшей без вести.

— Что?

Он листает свой блокнот. — Ее мать, мисс Рико Честер, никогда не заявляла о ее исчезновении.

Это невозможно, учитывая, как она заботится о своей дочери. — Она могла искать ее сама, или, может быть, она была в контакте с отцом Наоми.

— Это не так, мистер Уивер. Госпожа Рико подтвердила полиции, что собирается отправиться в путешествие со своей дочерью. Они уехали вчера.

— Они не могли этого сделать. Наоми была со мной все это гребаное время.

— Однако они это сделали. На следующий день после того, как вас отвезли в отделение неотложной помощи.

Я смотрю то на него, то на бабушку, как будто это как-то поможет мне понять смысл его слов. Губы миссис Уивер неодобрительно скривились, вероятно, потому, что я настаивал на разговоре с полицией и продолжал расспрашивать о безопасности Наоми.

Ей все еще не нравится, что я связан с ней, но к черту ее мнение.

К черту всех, кто думает, что я не могу быть с Наоми.

— Вы, должно быть, выбрали не того человека, детектив, — выдавливаю я сквозь зубы, отчего моя рана натягивается.

— Нет. На самом деле мы поговорили с мисс Наоми Честер перед тем, как она и ее мать уехали в аэропорт. Она сказала, что не видела тебя с того дня, как ты исчез.

Аэропорт.

Наоми солгала полиции, а затем уехала из страны?

Что, черт возьми, это должно означать?

— Этого не может быть, — бормочу я больше для себя, чем для кого-либо другого.

— Но это так, — говорит бабушка своим надменным тоном. — Я лично навестила эту швею, как только ты исчез, и она сказала, что ты давно не появлялся у нее дома.

— Но ты видела Наоми? — спрашиваю я.

— Нет, но мне и не нужно было этого делать. Она была в своей комнате.

— Нет, она не была. Она была со мной, — говорю я детективам.

— Доктор сказал, что ваши факты могут быть туманными из-за перенесенной вами инфекции.

— Я ничего не выдумываю. Она была там и, черт возьми, заботилась обо мне.

Детектив Уайатт кивает с притворным пониманием, и мне хочется протянуть руку и придушить его. Я хочу, чтобы он отправился туда и поискал ее, нашел и они сказали мне, где я могу поговорить с ней.

Но это бесполезно.

Судя по тому, как все смотрят на меня, они определенно думают, что у меня галлюцинации.

Детектив говорит дедушке, что будет держать нас в курсе их находок, но я уже знаю, что их не будет.

Эти парни были профессионалами и обманули полицию, заставив ее думать, что Наоми даже не была похищена.

Единственный след, который они оставили, — это я и мои воспоминания, которые автоматически стали ошибочными из-за моей лихорадки.

Все было рассчитано.

Но они меня не знают. Или мою Наоми.

Что бы они ни делали, нихрена они не смогут нас разлучить.

Мой дедушка уходит вместе с полицией. Как только они уходят, бабушка пристально смотрит на меня. — Хватит выставлять нас дураками. Достаточно того, что ты влип в неприятности, не начинай сейчас вести себя как идиот.

— Она была там, — говорю я прямо.

— Мне все равно. Единственное, что сейчас имеет значение, это то, что она ушла и перестала пудрить тебе мозги. Это не тот Себастьян, которого я вырастила.

— Себастьян, которого ты вырастила, — всего лишь образ, бабушка. Он никогда не был настоящим.

— Даже лучше. Это единственный Себастьян, которого следует показывать на публике. Дочь швеи не твоего уровня, понимаешь?

Я ничего не говорю, потому что если скажу, то буду кричать как сумасшедший.

Желая избавиться от нее, я притворяюсь сонным. Вскоре после этого она уходит, потому что бабушка не из тех, кто остается рядом и заботится о пациенте. Она платит людям за это.

Теперь, когда она позаботилась о том, чтобы ее драгоценный наследник не умер, она просто будет жить дальше, как ни в чем не бывало.

Подавив стон боли, я тянусь к телефону на краю стола. Нейт принес его раньше, прежде чем отправиться заниматься одним из своих дел.

Я включаю Wi-Fi, и одновременно накапливается тысяча пингов. Сообщения от Оуэна, Ашера и даже Рейны. Другие друзья. Другие люди.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь очистить все уведомления, я кое-что замечаю.

Кое-кого.

Сообщение от Наоми, и ему исполнился день.

Выпрямляясь, я игнорирую боль и нажимаю на него быстрее, чем когда-либо в своей жизни.

Наоми: Я в порядке. Я выжила. Едва ли. Но я кое-что там потеряла, Себастьян. Я потеряла часть себя, которую, думаю, никогда больше не найду. Я просто делаю все возможное, чтобы быть рядом с мамой. Она решила провести свои последние дни в Японии, и я последовала за ней. Это место привязалось ко мне, и я не думаю, что захочу уезжать, даже после того, как мамы не станет. Не пытайся найти меня, потому что как только ты это сделаешь, я снова сбегу. Я больше не могу смотреть на твое лицо, не вспоминая, что со мной случилось. Я продолжаю задаваться вопросом, стоило ли спасать тебя такой ценой, или может, это тебе следовало быть тем, кто пожертвовал бы собой. Я никогда не узнаю ответов на эти вопросы, но я точно знаю, что все, что я чувствовала к тебе, исчезло в тот момент, когда я приняла удар за тебя. Я никогда больше не смогу быть с тобой, не испытывая боли, и поэтому я прекращаю все, что у нас было. Живи хорошо.

Чем больше раз я перечитываю его, тем сильнее сжимаю телефон, пока костяшки пальцев не белеют.

В конце концов, мой кошмар не был ошибкой.

Они изнасиловали ее.

— Бля… — бормочу я с болезненным стоном, когда моя грудь сжимается так сильно, что невозможно дышать.

Я хватаю в охапку свою больничную рубашку в том месте, где находится мое сердце, и прерывисто дышу.

Безобразие ситуации похоже на тяжесть на моей груди, но я не позволяю обстоятельствам управлять мной.

Я нажимаю кнопку вызова и подношу телефон к уху. Я удивляюсь, когда он звонит. Я не знаю, почему я думал, что она выключила свой телефон.

Мой пульс учащается с каждым звонком. Как только я думаю, что звонок перейдет на голосовую почту, она берет трубку. — Алло?

Мое сердце колотится о грудную клетку, и часть удушья проходит.

Я столько всего придумал, чтобы сказать ей с тех пор, как проснулся, но теперь, когда она на другом конце провода, а я не знаю, что сказать.

Резко втягивая воздух, я произношу единственные слова, которые чувствую глубоко в своих костях. — Детка… Прости.

— Ты тот, кто сказал никогда не извиняться за то, к чему ты никогда не прикладывал руку, — ее голос апатичный, бесцветный, и я чертовски ненавижу это.

Я ненавижу, что она чувствует себя далеко — как физически, так и эмоционально.

— Но я не смог защитить тебя, и ты винишь меня за это. Я все прекрасно понимаю.

— Ты ничего не понимаешь. Тебя там не было.

— Но сейчас я здесь, и я буду рядом с тобой.

— Ты мне не нужен.

— Но ты мне нужна.

— Это твоя проблема, а не моя.

— В этом сообщении говорил гнев. Я знаю, что тебе не все равно.

— Нет. Я поняла, что нет.

— Ты сказала, что любишь меня, Нао.

— Я думала, что да, но это была пыль в глаза.

— Ты обещала, черт возьми, выйти за меня.

— Ты же не думал, что я это имела в виду, не так ли? Я была измотана и находилась на пределе своих физических возможностей и в то время сказала бы что угодно.

— Детка… Послушай меня…

— Нет, пришло время выслушать меня. Я покончила с тобой, Себастьян.

— Но я еще не закончил с тобой, — рычу я в трубку. — Я никогда не закончу с тобой, ты меня слышишь? Ты можешь сбежать на другой конец земного шара, а я последую за тобой и снова сделаю тебя своей. Я буду преследовать тебя снова и снова, пока ты не поймешь, что не сможешь убежать от меня. Я имел в виду именно это, когда сказал, что ты моя, и я не собираюсь допустить чтобы это закончилось.

— Все кончено, — ее голос понижается, впервые теряя свой апатичный тон, когда она бормочет: — Это факт.

Телефон отключается. Звуковой сигнал, указывающий на окончание разговора, эхом отдается в моем ухе, как бушующая гроза.

Моя рука сжимает устройство, и я смотрю на него, как будто сжав его крепче, я снова вызову ее голос.

Но я знаю, что этого не будет, не тогда, когда последние слова, которые она сказала, эхом отзываются у меня в ушах.

Это факт.

Наоми только что использовала стоп-слово и полностью стерла меня из своего мира, как будто меня, блядь, никогда не существовало.

Глава 14

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

Я не знаю, почему я продолжаю писать тебе в этот момент.

Ты не только вычеркнула меня из своей жизни, как будто меня там никогда не было, но еще и отнеслась к нашим отношениям как к несуществующим.

Это то, что ты делаешь с людьми, которых знаешь? Ведешь себя так, как будто они ничего не значат?

Потому что у меня рана в середине моего черного сердца, и из нее вытекают на клавиатуру темные чернила. Я виню тебя за это, между прочим.

Я обвиняю тебя во многих вещах. Все началось с того, что ты ответила мне в тот день. Тебе не следовало этого делать. Не следовало. Не тогда, когда ты ничего не знала о незнакомце, который прислал тебе письмо из-за границы.

Я также виню тебя за то, что ты неукоснительно отвечаешь каждую неделю и заставляешь меня ждать почты, как в старом фильме девяностых с ужасными красками.

Но больше всего я виню тебя в том, как чертовски легко с тобой разговаривать. Знать, что есть кто-то, кто ждет моих черных долбаных писем и открывает их каждую чертову неделю. Что есть человек, который думает обо мне, читает мои слова и считает их достаточно важными, чтобы немедленно ответить.

И все возвращается к первому гребаному разу.

Зачем ты ответила, если собиралась никогда больше так не делать? Зачем вводить меня в заблуждение, если ты и не думала разбираться с этим?

Это твой мерзкий эгоизм, не так ли?

С самого начала ты заботилась только о себе, своих мыслях и своих чертовых проблемах. Я смирился с этим и с твоим характером, но я должен был увидеть в тебе потенциального нарциссиста.

Это должно было быть легко, учитывая, что я, вероятно, сам один из них.

Но нарциссы должны оставаться рядом, знаешь ли. Они должны использовать людей в своих интересах и продолжать рассказывать им скучные байки об их гребаной жизни, чтобы ощутить чувство грандиозного дерьма.

Так какого хрена ты больше этим не занимаешься, Наоми?

И какого хрена я пишу это письмо, которое никогда тебе не отправлю?

Потому что ты сменила свой адрес, и я не смогу найти твой новый.

Думаю, мой экзистенциальный кризис перерастает в нигилистический, а я даже не верю в эту хрень.

Если однажды ты увидишь это, знай, что я никогда, и я имею в виду никогда, не прощу тебя.

Не живи хорошо,

Акира

Глава 15

СЕБАСТЬЯН

Семь лет спустя

— Улыбнись, ублюдок.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбки, застегивая наручники. Дэниел делает снимок и усмехается, как идиот на стероидах, демонстрируя свои ямочки на щеках.

Он с довольным выражением лица постукивает по своему телефону. Когда он говорит, именно с его фирменным британским акцентом все девушки сбрасывают перед ним трусики. — Вот это, дружище, я называю тем, что достойно первой полосы новостей. Хотя тебе никогда не украсть мой титул самого горячего холостяка года.

Я смотрю в зеркало и поправляю галстук, пока он кружит вокруг меня, делая снимки и издавая удовлетворенные звуки.

Дэниел примерно моего роста, но он стройнее, и у него такие голубые глаза, что хочется вонзить в них нож, потому что они всегда в поисках неприятностей — как сейчас.

— Ты закончил? — спрашиваю я скучающим тоном, умудряясь по большей части игнорировать его.

Овладение искусством наблюдения за окружающим не означает, что я должен обращать внимание на все, что происходит. Речь идет скорее о том, чтобы быть в курсе своего окружения и реагировать только на то, что непосредственно угрожает мне. Все остальное — белый шум.

— Не-а. Обладать фотографиями принца Уивера такая же редкость, как увидеть кровавую падающую звезду. Мне нужно продать этих малышек журналам или фанаткам. Тому, кто первым предложит лучший трах.

— Конечно, если ты сможешь справиться с иском о нарушении конфиденциальности. Я буду счастлив украсть часть твоих акций.

— Пошел ты. Как будто ты когда-нибудь выиграешь у меня в суде.

Я приподнимаю бровь. — Хочешь попробовать? В следующем месяце я возьмусь за дело на безвозмездной основе, так как насчет того, чтобы ты взял аналогичное дело, и мы посмотрим, кто выиграет первым?

— Я бы с удовольствием, если твой дядя не отрубит мне голову за то, что я не занимался своими собственными делами на безвозмездной основе.

— Это может стать хорошей рекламной возможностью. По крайней мере, один из нас победит. Я.

Он прищуривает глаза, когда на его губах появляется ухмылка. — Знаешь что, к черту все это. Я беру больше бесплатных дел, просто чтобы иметь лучшую репутацию, чем у тебя.

— Мы это еще посмотрим.

Он встает передо мной и хватает меня за плечо. — Я выиграю с честью. К тому времени, как я закончу, у тебя может развиться посттравматический синдром из-за выступления в суде, и ты подумаешь о том, чтобы уйти из юриспруденции. Тебя это устраивает?

— До тех пор, пока ты не будешь против того, чтобы я действительно выиграл, пока тебя таскает по судам прокурор.

— О, ты, блядь, в теме. Не плачь своему дяде, когда я снова ворвусь на первые полосы журналов как «Адвокат мечты каждой женщины».

Я усмехаюсь.

Он проводит пальцами по своим каштановым волосам. — Не завидуй моей внешности и способностям, Бастиан. Это заметно.

— Черт, а я-то думал, что на моем лице не видного полного пренебрежения твоими шлюшьими привычками. Виноват.

— Ты со своим высокомерием можешь свалить нахрен.

— Увидимся в суде, Дэнни. Убедись, что ты пригласил всех партнеров, чтобы они могли посмотреть, как тебе надерут задницу.

— Ты разговариваешь со студентом, который лучше всех окончил юридический факультет Гарварда. Ты просто прошел двухлетнюю программу и сдал экзамен. Прояви немного уважения, крестьянин.

— Может, тебе стоит последовать своему собственному совету. Я едва поступил в юридическую школу и все равно сдал экзамен на степень бакалавра с результатом лучше, чем твой.

— Нейт помог тебе сжульничать.

— Слухи.

Дэниель с отвращением отталкивается от меня, но продолжает делать снимки здесь и там.

Я не сомневаюсь, что он действительно попытается их продать. В отличие от него, я свожу свои публичные выступления к минимуму и специализируюсь на корпоративном праве, поэтому мне не приходится браться за дела, привлекающие слишком много внимания общественности.

Если бы я хотел быть в центре внимания, я бы не стал метафорически разрывать связи с бабушкой и дедушкой, а вместо этого просто пошел бы по стопам дедушки.

У миссис Уивер чуть не случился инсульт, когда я объявил, что присоединяюсь к Нейту в качестве юриста, и она пригрозила отобрать мой трастовый фонд, квартиру, машину и все, чем я когда-либо владел.

Так что я оставил их у нее и несколько месяцев спал на кушетке Нейта, пока я проходил интенсивный курс права, стажировался в его фирме, а затем учился на адвоката.

Мои бабушка и дедушка до сих пор активно пытаются погубить меня и Нейта за то, что мы отвернулись от них, но мне плевать на них и их наследие.

Если я чему-то и научился, оказавшись на грани смерти, так это тому, что у меня нет времени играть в чужие игры.

У меня есть свои.

Раньше я всегда видел в бабушке и дедушке своих спасителей и смирился с тем, что должен платить по заслугам, будучи идеальным Уивером. Но я был неправ.

Они всегда заботились только о себе. Из-за них папа оказался в Японии без гроша в кармане, и ему не на что было опереться. Из-за них мы были бедны, а маме приходилось воровать у опасных людей, из-за чего ее и моего отца убили.

Мои бабушка и дедушка, возможно, и не приложили к этому руку, но они косвенно участвовали в их смерти.

Я только обманывал себя, думая, что меня не постигнет та же участь.

Так что у меня было два варианта. Либо я стану их марионеткой, либо выйду из их тени.

Я выбрал последнее.

Мы до сих пор видимся на ее банкетах, потому что им нравится хвастаться нашими с Нейтом достижениями, даже когда они в частном порядке против них.

Дверь открывается, и Дэниел прекращает свою фотосессию, когда входит Нокс, одетый в белый смокинг. Серьезно, он похож на какого-нибудь итальянского бизнесмена из шестидесятых, но, что удивительно, его телосложение соответствует этому образу.

Он останавливается у входа и смотрит в потолок, образуя букву L большим и указательным пальцами. — Сделай снимок, Дэн. Убедись, что линия моей челюсти видна.

Дэниел подчиняется, кружа вокруг него, как он делал это со мной. — Покажи свои лучшие позы, моя муза. Да, более задумчивый… более красивый, но все же меньше меня. Вот и все, дай мне тайну, трепет…

Они тратят несколько минут, фотографируясь и теша эго друг друга.

Дэниел и Нокс оба англичане и приехали в Штаты после окончания средней школы. Они изучали юриспруденцию в Гарварде, трахнули половину женского населения и в настоящее время замышляют завоевать другую половину.

Они также знакомы с Ашером через Эйдена Кинга, нашего общего друга из Англии, когда мой друг детства учился в Оксфорде.

Дэниел специализируется на международном праве, потому что благодаря ему он попадает на обложки бесчисленных журналов по всему миру. Нокс сделал уголовное право своей сучкой, потому что, потому что, по его словам, у него «склонность к пресыщению».

Мы познакомились после того, как я присоединился к Weaver & Shaw, юридической фирме Нейта, которую он основал вместе со своим лучшим другом / бывшим соперником Кингсли Шоу.

Поначалу мы так упорно соревновались и превратили жизнь друг друга в ад. Они ненавидели меня, потому что я племянник Нейта, а потом ополчились на меня. Но с годами это соперничество стало нашим любимым занятием. Нам нравится копать ямы друг для друга и ждать, заглотит ли другой наживку.

Мы доставляем Нейту головную боль, но оно того стоит.

Мы все недавно стали младшими партнерами, но это далеко не конец нашего чертовски странного соперничества.

Дэниел и Нокс заканчивают свою фотосессию и заставляют меня сделать с ними селфи, которое они, вероятно, разнесут по всем своим страницам в социальных сетях.

— Вы готовы идти или ваше эго нуждается в дополнительной ласке? — спрашиваю я скучающим тоном.

Теперь я почти всегда так говорю.

Глупый.

Лживый.

Упавший духом.

Я потерял часть своей души семь лет назад, и мне так и не удалось ее вернуть. Что чертовски странно, потому что я думал, что у меня нет души.

Выяснить, что она у меня действительно есть, а затем потерять ее стоит больше, чем я могу себе позволить.

— Кто-нибудь, возьмите этого сварливого ублюдка и бросьте его куда-нибудь, чтобы я не видел, — шутит Дэниел.

— Или слышал, —

добавляет Нокс.

— Или даже думал.

— Хотя Нейт убьет нас, — Нокс постукивает меня по голове. — Ты же знаешь, как он защищает своего маленького принца.

Я отбрасываю их и направляюсь к двери. Они следуют за мной и идут в ногу по обе стороны от меня. Организаторы выделили нам специальную комнату, куда мы можем вернуться, когда пожелаем, что определенно связано с суммой денег, которую пожертвовал Нейт.

В тот момент, когда мы выходим, мириады звуков и цветов взрываются перед нами.

Тихая классическая музыка наполняет пространство, а сотрудники, одетые в официальную одежду, предлагают нам бокалы с шампанским.

Каждый из нас берет по одному, и Дэниел улыбается, убеждаясь, что его ямочки на щеках видны полностью, когда он подмигивает официантке, которая краснеет и убегает.

Присутствующие одеты либо в смокинги, либо в коктейльные платья, а женщины демонстрируют свои лучшие украшения. Болтовня наполняет воздух, когда все смешиваются.

Нейт послал нас на это благотворительное мероприятие, чтобы раздать часть своих денег и переманить клиентов из других фирм.

Так что наша миссия состоит в том, чтобы в основном помогать бедным и брать у богатых.

Нейт, будучи Нейтом, вероятно, позже покажет свое лицо, как будто он неожиданно появляется.

А пока трое его "хвастунов", как он любит нас называть, будут нести бремя присутствия на этом собрании, пока его величество не будет здесь.

Многие женщины хлопают ресницами, когда мы проходим мимо них. Мы привлекаем к себе такое внимание, когда находимся на публике, а быть в центре внимания подобных событий — изюминка Дэниела.

У Нокса тоже, когда он в подходящем настроении. И он, кажется, будет сегодня вечером.

Оба они улыбаются проходящим дамам, и Дэниел все еще старается, чтобы они заметили его ямочки. Этот ублюдок использует их как магнит при любом удобном случае.

— Я займу западное крыло, — объявляет он. — Много красивых дам.

— Восток для меня, — Нокс хлопает меня по плечу. — Ты не против взять одного для команды и пойти в дом престарелых, Бастиан? Они любят тебя.

— Все чистые люди так делают. Не моя вина, что ты гнилой.

— Ох, пошел ты, — шепчет Дэниел, и Нокс показывает мне палец.

Я с ухмылкой отхожу от них и направляюсь к небольшому скоплению бизнесменов. Я узнаю их по тем временам, когда играл хорошего внука.

Они происходят из старых денег и умеют ими распоряжаться, то есть своими деньгами. Теперь их представляет одна из наших конкурирующих фирм, Carson & Carson, который принадлежит отцу моего друга Ашера, который в настоящее время работает на них.

Хотя он и специализируется на международном праве, он оторвет мне яйца, если узнает, что я охочусь за их клиентами.

Но опять же, если бы роли поменялись, он сделал бы то же самое. Нам обоим по-прежнему нравятся вызовы, как и тогда, когда мы впервые решили играть в футбол еще в средней школе.

Я вызываю свою демонстрационную улыбку. В наши дни это сделать сложнее. Улыбаюсь. Будь то настоящая улыбка или фальшивая.

На самом деле, я забыл, когда в последний раз искренне улыбался. Это у меня украли в тот же день, когда я потерял смысл жизни и начал просто существовать.

Работа — это единственное, что поддерживает мой мозг в рабочем состоянии. И именно поэтому я намереваюсь иметь больше дел, чем смогу осилить.

Может быть, это поможет заглушить любые чувства, пытающиеся вырваться на поверхность.

Может быть, это поможет мне вернуть мою душу.

Мои ноги останавливаются недалеко от небольшой группы, когда в затылке вспыхивает покалывание.

Сначала я думаю, что это всего лишь плод моего воображения.

Безвкусная гребаная шутка из моего мозга.

В противном случае у меня не было бы ощущения, что мир горит, и единственное, что я могу сделать, это стоять и смотреть.

Я осматриваюсь вокруг, потому что знаю, просто знаю, что она где-то здесь.

Она должна быть.

Мой безумный взгляд сканирует все лица и присутствующих, даже когда я остаюсь на месте. Я оглядываю людей в баре и всех, кто входит внутрь, ища эти пытливые темные глаза и розовые губы.

В поисках лица, которое я никогда не мог забыть.

Лицо, которое я представляю, когда беру уроки чертовой стрельбы.

Я делаю паузу, когда мои глаза останавливаются на ее карих глазах. Она стоит в углу с бокалом шампанского в руке.

Ее прямая осанка подчеркивается длинным черным платьем, ниспадающим до пола, а волосы цвета ночи собраны в косу.

Я мечтал об этом моменте миллион гребаных раз, но ничто, абсолютно ничто не могло подготовить меня к открывшемуся передо мной виду.

Лицо у нее почти такое же — маленькое, нежное, с мягкими линиями, очерчивающими его. Но кажется зрелым, тронутым руками времени. Ее губы имеют глубокий оттенок красного, когда они чуть-чуть приоткрываются.

Губы, которыми я наслаждался и чей вкус помню до сих пор. Со временем он стал чертовски горьким, но все равно никуда не делся.

Бриллиантовое колье, которое, должно быть, стоило бюджета компании, обвивает ее тонкую шею.

То самое горло, которое я хватал бесчисленное количество раз и столько же раз помечал.

Ее рука обвивает руку азиатского мужчины в очках без оправы.

Ее губы приоткрываются, когда мои глаза встречаются с ее. Они такие же, темные, преследующие, но теперь они немного странные, немного изменились.

Немного далеко отсюда.

Она делает вдох, который я почти слышу с такого расстояния, а затем чувствую, как он струится по моей чертовой коже.

Это она.

Наоми.

Та, кто сломала меня.

Сломала нас.

Теперь пришло время мне сделать то же самое.

Глава 16

НАОМИ

Как могут годы сливаться воедино, как будто их никогда и не было?

Единственный момент.

Единственный взгляд.

Одна секунда зрительного контакта.

И все это врывается обратно, как будто оно никогда и не исчезало. Все детали остались прежними, но как-то не так.

Тропический зеленый цвет его глаз потемнел, почти потускнел. Его резкие черты лица утратили всякую игривость и стали мрачнее, серьезнее.

Смертоноснее.

Всякое мальчишество исчезло, и теперь он настоящий мужчина. Мужественность сочится из каждой части его тела, будь то очертания челюсти, изгиб густых бровей или толстые вены, покрывающие тыльную сторону его руки, когда он сжимает бокал с шампанским.

В отличие от его беспорядочного образа в прошлом, его волосы уложены. Смокинг облегает его развитое тело. Он все такой же высокий и мускулистый, как в моих воспоминаниях, хотя он уже не спортсмен.

Есть много вещей, которыми он больше не обладает. Как и блеск в его глазах.

Может быть, эта часть его умерла.

Как и многие части меня.

Я всегда думала о том времени, когда снова встречу Себастьяна. В глубине души я была уверена, что наши пути пересекутся.

Может быть, в Блэквуде, если я наберусь смелости вернуться. Или в Нью-Йорке, где он сейчас живет. Или в Японии, если он когда-нибудь приезжал по делам.

Я подсознательно создавала в своей голове всевозможные сценарии того, как я отреагирую. Я приучила себя быть невозмутимой, показывать только фасад. Я даже практиковалась перед зеркалом, чтобы не ошибиться.

Поэтому я бы вела себя так, как должна.

Но мне следовало подготовиться лучше.

Ничто не могло подготовить меня к тому моменту, когда я окажусь с ним лицом к лицу.

Его глаза, вглядывающиеся в мои, даже на расстоянии, ощущаются как лава на моей коже, обжигая ее и растворяясь в моей душе.

Эффект намного сильнее, чем я могла ожидать, и я ловлю себя на том, что крепче сжимаю руку Акиры, нуждаясь в каком-то якоре против бури, которая разрывает меня на части и утягивает на дно.

Тихо, но я слышу, как внутри меня медленно нарастает громкость, пока взрыв не заполняет мою голову.

Не приходи сюда. Я говорю своими глазами. Просто уходи.

Но опять же, я должна была подготовиться лучше.

Себастьян делает только то, что хочет Себастьян, и трахает всех остальных. Одна черта, которая, по-видимому, не изменилась.

Его пустое выражение лица темнеет, когда он движется в нашу сторону. Его уверенные шаги съедают расстояние и остатки моих нервов за несколько секунд.

Судя по тому, как мощно он двигается, я ожидаю, что он подхватит меня на руки и унесет прочь. Или, может быть, он схватит меня за горло и прижмет спиной к стене.

Основание моего живота сжимается при виде этой картинки, и я изо всех сил стараюсь не корчиться.

Он, конечно, не делает ни того, ни другого, и я не знаю, связано ли это с комком, блокирующим мое дыхание, с облегчением или с чем-то совершенно другим.

Себастьян останавливается прямо перед нами, и я резко втягиваю воздух, молясь, чтобы мои эмоции не отразились на моем лице, чтобы все могли это увидеть.

Чтобы он увидел.

Его пристальный взгляд падает исключительно на меня, как будто я здесь одна. В нем нет ни тепла, ни приветливой улыбки. Только темные глубины и суровый интерьер, который он так хорошо облекает в ухоженный образ, только что сошедший с фотосессии.

— Давно не виделись, Наоми.

О, черт.

Звук моего имени в его глубоком, слегка хриплом голосе делает меня слабее, чем я могла себе представить.

Его голос тоже более мужественный. Он постарел, как Нейт — элегантно, резко.

Холодно.

— Себастьян, — здороваюсь я в ответ, используя профессиональный тон, который приберегаю для бизнеса, затем дергаю Акиру за руку. — Это мой муж, Акира Мори.

Себастьян фокусируется на моем пальце, и на иррациональную секунду мне хочется сорвать с него кольцо. Затем его взгляд перескакивает на такое же кольцо Акиры, и я ожидаю, что выражение его лица помрачнеет, но его глаза остаются прежними.

На самом деле пустота в них углубляется. Если бы я каким-то образом вгляделась в них достаточно пристально, меня бы затянуло в бездонную пропасть.

— Акира… — продолжаю я с улыбкой. — Это Себастьян. Мы учились в одном колледже. Тот самый, о котором я тебе рассказывала, в Блэквуде.

— Действительно, да, — Акира протягивает руку, говоря с едва уловимым акцентом. — Всегда приятно встретить друзей Наоми.

Мы были кем угодно, но только не друзьями, хочу я сказать, но вскоре понимаю, насколько неверно это утверждение.

В какой-то момент Себастьян был моим самым близким другом, а также человеком, который поджег мой мир.

После него все превратилось в… пепел.

Себастьян берет Акиру за руку, и я могу сказать, что рукопожатие крепкое, поскольку оба мужчины смотрят друг на друга с чистым созерцанием.

Мой муж не из тех, кто открыто показывает свои эмоции — или вообще не показывает. Но я чувствую, как он открыто наблюдает за Себастьяном, словно пытаясь прочесть его.

Или запугать его.

Его карие глаза загораются под очками, и он, кажется, готов принять вызов. Я внутренне качаю головой. Почему я не удивлена?

— Очень приятно, — говорит Себастьян, его взгляд на долю секунды возвращается ко мне, когда он отпускает руку Акиры.

— Чем ты занимаешься, Себастьян? — спрашивает мой муж.

— Я партнер Weaver & Shaw.

Юриспруденция.

Хотя я уже знаю это, я все еще в восторге от того, что он выбрал профессию юриста.

Я хорошо знала о его неприязни к политике, но кто бы мог подумать, что Себастьян захочет пойти по этому пути?

— Это впечатляет, — говорит Акира. — Я слышал, что стать партнером в юном возрасте — это достижение.

— Некоторые могли бы так сказать, — Себастьян снова сосредотачивается на мне, и я чувствую себя мышью, пойманной в ловушку кошкой. — Чем ты сейчас занимаешься, Наоми?

— Я управляю маминым домом моды, — говорю я голосом, который, к счастью, не ломается.

— Она скромничает, — говорит Акира с ноткой гордости. — Моя Наоми — генеральный директор, за которым никто не может угнаться. Даже я.

Себастьян на секунду замолкает, и мне кажется, что я вижу, как подергивается мышца на его челюсти, но потом он спрашивает: — Вы работаете вместе?

— Не совсем. Я специализируюсь на импорте и экспорте. Вот почему мы приехали в Штаты. Мне нужно было позаботиться о нашем филиале в Нью-Йорке и открыть новую дочернюю компанию, — Акира делает паузу. — Кстати говоря, я искал несколько юридических фирм, которые могли бы представлять меня здесь, и Weaver & Shaw был среди файлов. Может быть, это судьба свела тебя со мной, — он поднимает мою руку и целует костяшки пальцев. — Или моя Наоми.

— Может быть, — Себастьян лезет в карман пиджака и достает визитную карточку. — Позвоните мне, когда будете готовы, и я буду рад обсудить это дальше.

Акира берет карточку, некоторое время изучает ее, затем кивает. — Звучит отлично.

Я хочу встать между ними и сказать им, чтобы они прекратили это.

Что этого не должно случиться.

Но что-то меня останавливает.

Темный взгляд Себастьяна и скрытое в нем обещание.

Он делает это нарочно, не так ли? Все это лишь предлог, чтобы он мог снова вмешаться в мою жизнь.

И что-то подсказывает мне, что это не потому, что он скучал по мне.

Глава 17

СЕБАСТЬЯН

Она замужем.

Наоми, блядь, замужем.

Я пытаюсь повторять это в своей голове снова и снова, чтобы не схватить ее и не прижать к чертовой стене.

Я говорю себе, что мы на публике, что ее муж рядом с ней, и я не могу оттащить ее за волосы и позволить моему телу говорить с ней.

Я напоминаю себе о днях и ночах, которые я провел, задаваясь вопросом, почему, и ненавидя свои мысли и ее. Я вспоминаю годы, прошедшие в гребаном радиомолчании, и то, как я научился выживать после нее.

Ни одна из этих мыслей не помогает мне повернуть голову в другом направлении. Не тогда, когда я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься вперед и не устроить сцену, в которой никто из нас не нуждается.

Но должен ли я остановить себя?

Я мог бы носить ее маленькое тело на руках и похитить ее нахер отсюда. Я мог наказать ее, трахнуть и оставить на обочине дороги.

Точно так же, как она, блядь, бросила меня.

Она улыбается тому, что говорит ее муж, чертов Акира Мори. Она такая же мягкая, какой я ее помню, но в ней утрачено одно качество, которое делает Наоми той, кто она есть, — честность. В этом нет ничего реального. И все же она так хорошо притворяется, что способна обмануть член, стоящий рядом с ней.

Но не меня.

Она никогда не сможет одурачить меня. Во всяком случае, не в этой жизни.

Находясь снова рядом с ней, я испытываю больше эмоций, чем может вместить моя грудь.

Я хочу быть к ней поближе.

Прикоснуться к ней.

Чертовски обидеть ее.

Но даже я понимаю, насколько это было бы опасно. Просто нахождение рядом с ней разрушает стальной контроль, который я культивировал годами.

После того, как я выбрал новый жизненный путь, мне нужно было быть в сильном настроении, чтобы я мог это осуществить. Для этого я построил прочные стены вокруг головы и тела. Я принял дисциплинированный образ жизни и придерживался его.

Причина, по которой я избегаю всеобщего внимания, не только в том, что это создает ненужную суету. Это также потому, что это не позволяет никому вонзить в меня свои когти.

Встреча с Наоми снова подвергает испытанию все мои усилия.

И все это сводится к одной потребности — причинить ей боль.

Может быть, тогда гребаный груз, который я носил годами, наконец-то будет снят.

Может быть, тогда я верну себе те гребаные краски, которые потерял.

А пока мне нужно уйти, чтобы собрать свои карты и, самое главное, удержаться от того, о чем я буду сожалеть позже.

Я натягиваю самую пластичную улыбку. — Было приятно познакомиться с вами, мистер Мори.

— Пожалуйста, просто Акира, — его глаза блестят, и мне хочется разбить его очки и выколоть их к чертовой матери. — Друзья моей Наоми — это и мои друзья тоже.

Моя Наоми.

Это уже третий раз, когда он называет ее так в моем присутствии.

Моя. Наоми.

Я был первым, кто сказал это. Как, черт возьми, он посмел взять что-то из моего и превратить в свое?

Горящие искры враждебности вырываются на поверхность, нуждаясь в высвобождении. Прошло много времени с тех пор, как я думал о применении насилия, но чопорное и правильное лицо Акиры кажется подходящим местом, чтобы вернуться к старым привычкам. Потому что нахуй этого парня.

Вместо этого я киваю, мои глаза снова встречаясь глазами Наоми. Она впивается пальцами в руку своего мужа во второй раз за вечер, а ее темный взгляд не отрывается от меня.

Ее зрачки слегка расширены, губы приоткрыты, а на щеках розовый румянец.

Она, вероятно, даже не осознает, что я вижу ее реакцию.

Время не стерло того, что я уже знаю.

— Наоми. Рад был снова тебя увидеть, — я беру ее руку в свою и целую тыльную сторону ладони. Мои губы задерживаются на ее коже, которая все еще пахнет лилией и персиками. Пахнет той осенью семилетней давности и ее воспоминаниями.

Я не отрываю от нее глаз, пока мои губы прижимаются к тыльной стороне ее ладони. Я хочу, чтобы она увидела, что совершила ошибку, вернувшись.

Что я погублю ее так же сильно, как она погубила меня.

Погубила нас.

Она втягивает воздух сквозь зубы, и ее рука слегка дрожит в моей.

Сообщение передано. Хорошо.

Я отпускаю ее руку и киваю ее мужу, который критически смотрит на нас. — Надеюсь скоро увидимся.

Его губы изгибаются. — О, так и будет.

Я замираю от его враждебного тона, но затем разворачиваюсь и ухожу.

Под кожей начинается зуд. Тот, который побуждает меня повернуться и еще раз взглянуть на нее, чтобы увидеть, как этот ублюдок прикасается к ней.

Но я этого не делаю.

Я уже получил сообщение. Теперь мне остается только ждать, пока она попадется в мою ловушку.

Потому что это то, что делает Наоми. Она охотно ходит по земле, даже зная, что она полна мин.

Я останавливаюсь у барной стойки, бросаю свой нетронутый бокал шампанского и заказываю стакан Macallan 18. Я игнорирую брюнетку-барменшу с пирсингом на губе, которая хлопает в мою сторону ресницами.

Как только она приносит мне мой заказ, я делаю большой глоток. Жжение от алкоголя гасит жжение в моей груди, но это длится всего секунду, прежде чем пламя становится горячее.

Дэниел садится на стул рядом со мной и подмигивает барменше. — То же, что и ему, любовь моя.

— Сию минуту, красавчик. У тебя такой сказочный акцент.

Он показывает ей свои ямочки на щеках. — У тебя хороший вкус.

Она кокетливо смеется и подсовывает его стакан, подложив под него салфетку. — Позвони мне как-нибудь, если хочешь узнать, в чем еще я хороша.

— Я бы не пропустил это, любовь моя, — он дотрагивается своей рукой её, когда берет напиток.

Она бросает на него извиняющийся взгляд, когда ее зовут в другой конец бара.

— Брюнетка с формами, — он наклоняет голову и разглядывает ее. — Мой гребаный типаж.

— Что ты здесь делаешь? — я ворчу.

— Что, черт возьми, с тобой не так, приятель? Красивые девушки окружают тебя отовсюду, а ты дуешься, как старая кошатница, которая только что услышала, что судья не позволит ее кошкам унаследовать ее состояние, потому что ее дети предъявляют встречный иск.

— Тогда иди и развлекайся со всеми девушками. Почему ты застрял со старой кошатницей?

— Алло? Очевидно, потому что я люблю кошек, — он делает глоток своего напитка. — А теперь вернемся к делу. Кто это был?

Я смотрю на дно своего стакана и на то, как кружится лед. — Кто был кто?

— Та, которая расстроила тебя и вызвала синдром кошатницы?

— Ты преследуешь меня?

— Не-а. Просто заметил, что ты был более жестким, чем обычно. Нужно ли нам привлечь тяжёлую артиллерию для Акиры Мори?

Я отрываю взгляд от своего напитка и смотрю на Дэниела. — Ты его знаешь?

— Конечно, знаю, — он пренебрежительно вскидывает руку. — Международное право, алло? Ну это так, к слову.

— Ты работал с ним раньше?

— Нет, но я имел дело с партнером в Англии, который это сделал. Эх, ты знаешь его на самом деле. Приемный отец Нокса.

— Итан Стил?

— Тот самый. Несколько лет назад мы с Ноксом ездили в Японию, чтобы дать юридическую консультацию его отцу по поводу подписания контракта с компанией Акиры. Итан хотел получить дополнительное мнение за пределами юридической фирмы, которая представляла его интересы в международных делах, и мы должны были быть там, чтобы работать — и, конечно же, трахать горячих дамочек.

— Что ты знаешь о нем?

— Об Итане или Акире?

— Акире.

— Он успешен. Он работает с различными конгломератами по всему миру и является их входом в Японию и многие другие азиатские страны. Недавно он финансировал южноафриканца, не имевшего никакого опыта и не имевшего коммерческого предприятия под своим именем. Но угадай, кто этот человек?

— Кто?

Фридрих Якобс.

— Человек, обнаруживший алмазный рудник? Я читал об этом однажды в новостях.

— Ага, тот самый. И он обнаружил не просто какую-то алмазную шахту. Она одна из немногих в мире производителей черных алмазов. Акира теперь единственный экспортер этих сластей по всему миру.

— Значит, он богат. Что-нибудь еще ты о нем знаешь?

— Он происходит из влиятельной традиционной семьи в Японии. Насколько я слышал, он никогда не приглашает к себе в дом людей, не являющихся близкими членами семьи.

— А как насчет его жены? — слова застревают у меня в горле.

Его жена.

Она не должна быть его проклятой женой. Прикончу этого парня.

— Это первый раз, когда я вижу ее. Думаю, что у нее есть свои собственные деловые предприятия, которые не связаны с бизнесом ее мужа. Все они частные, это уж точно.

Частные.

Конечно, она будет чертовски скрытной.

В конце концов, я не мог найти ее, сколько бы я ни искал вначале. Я нанял частного детектива в Японии и умолял Нейта использовать свои связи, чтобы найти ее, но казалось, что ее никогда не существовало.

Оказывается, все это время она находилась под личным покровительством своего мужа.

— Тем не менее, ты ее знаешь, — голос Дэниела выводит меня из своих мыслей.

— Что заставляет тебя так думать?

— Не знаю, может быть, твоя напряженная поза и болтливость? — он делает паузу, его глаза расширяются. — Подожди минутку. Это та девушка, которая разбила твое сердце и украла твою душу, оставив после себя сварливого мудака?

— Отвали.

— Так и есть! — он постукивает по барному столику, ухмыляясь. — Каково это — снова увидеть ее? Пожалуйста, поделись мыслями со своими невидимыми фанатами.

— Я ничего не чувствую.

— Чертов лжец. Забудь о синдроме кошатницы. Твое лицо превращается в серьезный кусок гранита. Ты не в настроении, потому что она замужем за человеком, который богаче дьявола?

— Это потому, что она вернулась”, — слова выходят из меня тихим шепотом, заставляя меня ощутить горькую кислоту.

— Что?

— Ей следовало держаться подальше.

— Я не понимаю, что это значит, и нет, спасибо, мне не нужны объяснения. Что мне действительно нужно, так это подробности, — он придвигается ближе и обнимает меня за плечи. — Расскажи мне какие-нибудь глубокие, темные секреты, которые я могу использовать, чтобы сделать ее мужа своим клиентом.

— Он будет моим клиентом.

— Подожди, и я имею в виду каким дерьмовым образом, как?

Я делаю большой глоток. — Я сделаю Акиру Мори своим клиентом.

— Но ты не занимаешься международным правом.

— Я занимаюсь корпоративным бизнесом. Этого достаточно, — я пристально смотрю на него. — Кроме того, без обид, но ты не справишься с ним.

— А ты сможешь, ублюдок?

— Смогу.

Дэниел открывает рот, вероятно, чтобы проклясть меня, но Нокс прерывает его, хватая нас обоих за плечи и вклиниваясь между нами. — Веселитесь без меня? Мне нужно саботировать вас и разрушать вашу карьеру?

— Мстительная сучка тебе к лицу, Нокс, — Дэниел тычет в него пальцем.

— Что я могу сказать? Я люблю копать могилы.

Я пристально смотрю на него. — Тогда помоги мне выкопать одну.

Его рот расплывается в улыбке чеширского кота. — Мне это нравится. Я в деле.

— Не стоит, — цокает Дэниел. — Это плохая идея.

— Я люблю плохие идеи, — Нокс сжимает мое плечо. — Что ты имел в виду?

Я смотрю туда, где оставил Наоми и Акиру. Она все еще обнимает его за руку, пока они смешиваются с посетителями.

Она все еще фальшиво улыбается и разыгрывает спектакль.

Та Наоми, которую я знал, никогда бы ничего не подделала, но в том-то и дело.

Я не знаю эту Наоми.

И я, черт возьми, понятия не имею, почему она вышла замуж за Акиру. Это не могли быть деньги, так как у нее должно быть много собственных.

Было ли это случайно? Неужели она встретила его и не почувствовала удушья? Он спас ее, когда я, блядь, не смог?

Одно можно сказать наверняка, она выбрала его, и я заставлю ее отказаться от него, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Я указываю подбородком в их сторону и говорю Ноксу: — Достань мне всю грязь на чету Мори.

Словно почувствовав на себе мой взгляд, Наоми поворачивает голову в мою сторону.

Ее улыбка дрогнула, а темные глаза заблестели, но это только из-за света, а не той жизни, которая раньше искрилась в каждом ее движении.

Может быть, все это, в конце концов, не было совпадением.

Может быть, я должен снова вытащить эту часть ее на поверхность.

Глава 18

НАОМИ

Я думала, этот вечер никогда не кончится.

Я представила, как застряла в петле, спотыкаясь и вываливаясь из глубины души, пока мой разум не треснул.

Всякий раз, когда я смотрела на Себастьяна, мое тело тряслось. Всякий раз, когда мои глаза встречались с его, я чувствовала, как мою душу высасывают из тела.

Или, во всяком случае, то, что от нее осталось.

Мне пришлось сказать Акире, что я устала, чтобы мы могли завершить вечер. Он не возражал, так как к нам на поздний ужин приходили гости.

Если бы я осталась рядом с Себастьяном дольше, то не сомневаюсь, что мои нервы взяли бы надо мной верх.

Если бы я наблюдала за ним чуть внимательнее, я бы потеряла контроль, который совершенствовала годами.

Но когда мы уходим, я украдкой бросаю на него последний взгляд.

Он в баре, выпивает с двумя другими мужчинами. Я узнаю их по журналам как Дэниела и Нокса. Оба они британцы и, вероятно, самые близкие Себастьяну люди на сегодняшний день.

Из того, что я читала, он все еще дружит с Ашером и Оуэном.

Дэниел и Нокс смеются, а Себастьян — нет. Сомневаюсь, что он вообще слышит, о чем они говорят.

Они втроем привлекают внимание всего зала, а женщины то и дело подходят к ним или стараются установить как можно больше зрительного контакта. Что-то горячее и огненное вспыхивает внутри меня, и я давлю это, прежде чем оно успеет сжечь меня заживо.

Себастьян поднимает голову, и я опускаю свою, прежде чем он смотрит мне в глаза. Я действительно не думаю, что смогу справиться с этим снова. Не то чтобы я делала это в первый раз — или во второй. Если я продолжу попадаться в лабиринт, созданный его глазами, я точно никогда не найду выхода.

Я позволяю Акире вывести меня на улицу и вдыхаю ледяной воздух в легкие, прежде чем мы садимся на заднее сиденье машины.

Наш водитель везет нас на окраину Бруклина. У Акиры здесь есть дом, хотя мы редко его посещаем.

По крайней мере, я этого не делаю.

У Акиры часто бывают дела в Штатах, и он приезжает один. Я предпочитаю оставаться в Японии.

С тех пор как я переехала туда семь лет назад, я поставила перед собой задачу держаться подальше. Я сосредоточилась на сохранении маминого наследия, и просто сыграла свою роль, чтобы система могла работать дальше.

Автомобиль останавливается перед особняком, в котором современная архитектура сочетается с традиционным японским стилем. Вход в дом имеет большие черные ворота, но внутренняя планировка квадратная. Деревянные панели расположены со всех сторон, и перед тем, как войти, нужно снять обувь. В большом пространстве посередине есть несколько редких растений, за которыми Акира лично ухаживает. Есть даже есть огромный пруд, полный золотых рыбок, кои и других видов рыб.

Он сам кормит их и гордится всем, что связывает его с его корнями.

Акира происходит из знатной семьи с самурайской кровью, которая насчитывает несколько столетий.

Его воспитание было строгим и дисциплинированным, и в результате он консервативный конфуцианец, высоко ценящий все традиционное, будь то растения или зеленый чай, приготовленный по-японски.

Однако он поднялся выше этого и открыл себя миру, что является причиной его успеха как бизнесмена. Он достиг того, чего не удавалось никому другому в его семье.

Они позволили своим традиционным обычаям сковывать себя, но он этого не сделал. Хотя он любит свое происхождение и гордится им, он не позволяет им сломить его и может стать хамелеоном, если потребуется.

Он ведет внутреннюю войну со своим братом, который ждет любой ошибки, чтобы поменяться ролями и стать лидером империи Мори.

Конечно, мой придурок-муж ничего не рассказывал мне о своем происхождении или состоянии, когда мы были друзьями по переписке, когда мне было восемнадцать, а ему двадцать один. Потому что этот сосунок абсолютно солгал. Он учился в колледже, когда впервые написал мне, а не в старшей школе. Сейчас ему тридцать один.

Акира выходит из машины первым, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, затем подходит ко мне, когда я собираюсь выйти. Мой муж протягивает мне руку, и я беру ее, прежде чем мы вместе заходим внутрь.

Его шаги умеренны, никогда не бывают слишком быстрыми и никогда не бывают слишком медленными. Все, что он делает, заранее просчитано до мельчайших деталей. Он иногда похож на гору, клянусь. Никто не может сказать, что скрывается за его крепким молчанием.

Мы любуемся видом на сад, освещенный тусклым желтым светом, исходящим от фонарных столбов между деревьями.

— Прекрасная ночь, ты не находишь? — спрашивает он.

— Так и есть.

— Даже благотворительный вечер был приятным.

— Угу.

— У меня было несколько незабываемых впечатлений от пары людей.

Я облизываю свои внезапно пересохшие губы. Я знаю Акиру достаточно долго, чтобы понять, что он не обращает внимания на всех, кого встречает. Он может вести себя вежливо и приветливо с каждым человеком, с которым разговаривает, но он всегда фильтрует их в своем уме.

Он вспоминает только тех, с кем ему предстоит работать.

Или тех, кого он уничтожит.

— Например, кто? — спрашиваю я тоном, который, как я чертовски надеюсь, не выдает моих эмоций.

— Например, Нокс Ван Дорен и Дэниел Стерлинг.

Коллеги Себастьяна. Они подошли и поздоровались с нами после того, как мы поговорили с Себастьяном, поскольку, по-видимому, они ранее были знакомы с Акирой.

— Я думала, ты уже встречал их раньше.

— Да. Но сегодня вечером я встретил их при других обстоятельствах. Скажем так, новых.

— Я поняла.

— А вот твой друг по колледжу. Напомни еще раз, как его звали?

Он играет в игру, хочет, чтобы я сама назвала его имя, потому что, как бы я ни пыталась контролировать язык своего тела, Акира — мастер читать реакцию людей, и он, должно быть, чувствовал, как я напрягалась всякий раз, когда Себастьян появлялся в поле зрения.

Но если я выберу конфронтацию, он просто сдуется и сделает вид, будто я защищаюсь.

Поэтому я улыбаюсь. — Себастьян. Его зовут Себастьян Уивер.

— Действительно. Уивер. Я слышал, что его дедушка снова стал сенатором.

— Может быть.

— Его дядя владеет фирмой, в которой работают он, Дэниел и Нокс. Я слышал, что он сдал экзамен после прохождения ускоренного курса.

— Мило, — когда, черт возьми, ему удалось заполучить эту информацию? Я знала, что линия разведки Акиры работает быстро, но я не знала, что настолько.

— У тебя есть какие-нибудь секреты, чтобы рассказать мне о нем?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я подумываю о том, чтобы работать с ним.

Бля. Черт.

Когда он ранее выразил свои намерения, я подумала, что это всего лишь пустые обещания. Я не думала, что он действительно захочет работать с Себастьяном.

— Не было бы разумнее, если бы ты работал с Ноксом или Дэниелом, поскольку вы уже знакомы? — я благодарна, что мой тон непринужденный.

— Логически, это так, но где в этом вызов? — он улыбается той загадочной улыбкой, которая до сих пор действует мне на нервы.

Акира всегда выглядит как чистый холст, который показывает людям только то, что они хотят видеть. Однако у него есть свои скрытые наклонности, и он демонстрирует их через эту приводящую в бешенство улыбку.

Я даже не верю ничему, что он говорил мне на протяжении многих лет, когда мы переписывались друг с другом. В то время я думала, что он был искренним, но это могло быть еще одним способом манипулировать мной, чтобы я оказалась в таком положении.

Потому что, независимо от того что говорят Кай и Рен, я не верю, что все это не планировалось годами. Может быть, с тех пор, как я родилась.

— Так что? — Акира настаивает.

— Что и что?

— Есть какие-нибудь слабости, которые я могу использовать?

— Зачем мне знать его слабости? Мы только учились в одном колледже. Наши занятия даже не были на одном факультете, так что нельзя сказать, что мы были близки.

— Интересно. Не знаю, почему у меня сложилось впечатление, что вы действительно были близки. Может быть, это было мое воображение.

— Возможно.

Акира похлопывает меня по руке. — Не беспокойся. Хоть ты мне и не помогла, я в два счета найду его слабое место. Это будет забавное испытание.

Мой позвоночник выпрямляется, и я заставляю себя расслабиться, чтобы он не прочитал мою реакцию.

Если и есть что-то и узнала об Акире за все эти годы, так это то, что он считает своей миссией находить слабости других людей. Именно так ему удается перешагнуть через них и получить то, что он хочет.

Никто не попадает в поле зрения Акиры и не остается невредимым. В этом он так похож на моего отца.

Но я не могу отговорить его от этого, потому что, если он почувствует мой интерес к этому вопросу, он ухватится за него.

— Желаю удачи.

Он опускает голову и целует меня в щеку, когда мы подходим ко входу. — Иди и переоденься, пока не пришли наши гости.

— Ты тоже, — я улыбаюсь, когда мы расходимся в разные стороны. Его комната в восточной части, а моя — в западной.

Моя комната простая, с большой двуспальной кроватью посередине и высокими лампами по обе стороны от нее. Единственная личная вещь здесь — блокнот для рисования на прикроватном столике, которым я пользуюсь всякий раз, когда мне нужна отдушина.

Я прислоняюсь к двери и чуть-чуть прикрываю глаза, переводя дыхание.

Такое ощущение, что я не дышала нормально с того момента, как мой взгляд упал на эти тропические зеленые. На секунду прошлое проносится перед моими глазами, но все, о чем я могу думать, это когда я видела его в последний раз.

Истекающий кровью, в лихорадке и умирающий.

Медленно открывая глаза, я поднимаю руку, ту самую руку, которую целовал Себастьян, и смотрю на нее на свету.

Она все еще покалывает, все еще такая же горячая, как его губы. Я могу представить их на своей коже, целующих, задерживающихся, пока он держит меня в плену своим диким взглядом.

Я иду к кровати на нетвердых ногах и по пути расстегиваю молнию на платье, моя груди вываливается из встроенного бюстгальтера, когда материал оказывается по полу.

Моя кожа на ощупь такая теплая и чувствительная, что даже ощущение попадания на нее воздуха вызывает дискомфорт.

Я ложусь на мягкий матрас и просовываю свою покалывающую, горячую руку, которую Себастьян поцеловал, мне под трусики.

Моя спина выгибается над кроватью, когда я тру свой клитор медленными круговыми движениями.

Я такая мокрая, что за секунду промокаю пальцы. Прошло так много времени с тех пор, как я так быстро возбуждалась. Это кажется чужим. Даже новым.

Или, может быть, я просто проецирую прошлое на настоящее.

Моя киска пульсирует, когда я провожу пальцами по своим складочкам, все еще стимулируя свой клитор. Искры удовольствия заполняют мое изголодавшееся сердце, и я впиваюсь зубами в подушечку нижней губы.

Мои соски торчат, и я обхватываю один свободной рукой, глядя в потолок.

Но этого все ещё недостаточно.

Я закрываю глаза и даю волю своему воображению. Грубые, мозолистые пальцы натягивают тугие пики моих сосков, болезненно скручивая их.

Стон срывается с моих губ, когда он хватает оба соска и сжимает один между своими тонкими пальцами. Затем он кусает другой, зажимая его между зубами, прежде чем засосать своим горячим, влажным ртом.

Мои стоны и всхлипы эхом разносятся в воздухе, достигая крещендо. Как будто я не была так возбуждена за всю свою жизнь.

Нет.

Я не был так возбуждена уже семь лет.

И все это из-за него.

Тень, которую я чувствую, нависает надо мной, его большое, твердое тело давит мое под собой. Он такой огромный, намного больше меня.

Он может причинить мне боль.

Может погубить меня.

Мои липкие внутренние поверхности бедер сжимаются при этой мысли, и я засовываю в себя два пальца, но в моей фантазии это не похоже на них.

Даже близко нет.

Его огромный член входит в меня, растягивая, пока я не начинаю хныкать, а слезы не щиплют веки. Его суровые, неумолимые глаза смотрят в мои, когда он безжалостно трахает меня. Как будто он наказывает меня.

Как будто он хочет преподать мне урок.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня, но не думаю, что он это сделает. Так что я просто лежу там, принимая его наказание и грубые толчки.

Мысленно моя рука лежит на его груди, я чувствую, как напрягаются напряженные мышцы под моими прикосновениями, и сильное сердцебиение под ними.

Он ускоряет ритм, пока я не начинаю задыхаться, держась на волоске от плотского удовольствия, которое он вырывает из меня.

— Себастьян… — стону я, и мое сердце бешено колотится, когда имя висит в воздухе, но я не могу думать об этом до тех пор, пока меня не захлестнет волна удовольствия.

Но он ничего не говорит. Себастьян из моих галлюцинаций никогда не сдается.

Обычно я тоже молчу, но сегодня похоть полностью овладевает мной, так что я не могу думать дальше.

Я представляю, как его рука сжимает мое горло, когда он входит в меня сильнее и быстрее. Я соскальзываю с матраса из-за силы его члена, проникающего в мою киску снова и снова, пока я не начинаю кричать.

Мой оргазм продолжается и продолжается, и я думаю, что сейчас потеряю сознание от его силы.

Я наслаждаюсь этим удовольствием, бормоча его имя, как заклинание. Я не хочу открывать глаза, не хочу покидать фантазию и возвращаться в мир живых.

Но я это делаю.

Независимо от того, как высоко я парю, я всегда в конце концов падаю вниз.

Я медленно открываю глаза, и чары рассеиваются. Запах секса витает в воздухе, но единственное, что меня касается, это мои собственные пальцы.

Я совсем одна.

Слеза скатывается по моей щеке и попадает в рот.

Неважно, сколько раз повторяется эта сцена, все равно болит, как свежая рана.

Я думаю, так будет всегда.

Но сегодня боль стала сильнее, глубже, как будто кто-то вонзил в эту рану нож.

Потому что, когда я снова увидела его, я не могла не думать о том, где бы мы сейчас были, если бы не было тех черных дней.

Если бы его не подстрелили и нас не схватили.

Если бы я не сунула свой нос туда, где ему не место.

Но бесполезно думать об этом, не так ли?

Не тогда, когда наша история уже написана.

Я вытираю щеку тыльной стороной ладони и встаю. Мне нужно надеть свою стальную броню, чтобы встретить наших гостей.

Например, мою гребаную семью.

Глава 19

НАОМИ

После того, как я переодеваюсь в брючный костюм и распускаю волосы, чтобы они спадали на плечи, я направляюсь в холл.

Акира уже ждет у входа в мое крыло.

На нем юката и мужское кимоно, поверх которого по обе стороны груди вышит герб его семьи. Этот тип высококачественной традиционной одежды стоит небольшое состояние, но в такой одежде ему удобнее в помещении. Я думаю, это как-то связано с тем, как он вырос в Киото.

Еще одна вещь, о которой он лгал мне в письмах. Акира не из Токио.

— Готова? — он протягивает мне руку.

Я беру её. — Они что, уже здесь?

— Да, они ждут. Хорошо держать их в напряжении, ты так не думаешь?

— Ты единственный, кто считает, что держать лидера якудза в напряжении — это хорошо.

— Не единственный, поскольку ты здесь, рядом со мной, моя дорогая жена.

Я усмехаюсь, и он улыбается, когда мы идем в столовую. Она оформлена в старинном стиле, где все сидят на полу, а перед ними стоит небольшой столик, полный премиальных гарниров.

Конечно же, наши гости уже сидят и ждут.

Кай, Рен и мой отец.

Тот самый отец, в поисках которого я провела свое глупое детство и подростковые годы, мечтая найти.

Тот самый отец, из-за которого у меня было бесчисленное количество ссор с мамой.

Абэ Хитори.

Он же лидер нью-йоркского отделения якудзы и человек даже более опасный, чем мама когда-либо предупреждала.

Человек, который может разорвать единственную нить, удерживающую меня в живых, на кровавые куски.

— Извините, что заставили вас ждать, — говорит Акира по-японски, когда мы кланяемся в знак приветствия и садимся напротив них.

Мы с Акирой говорим только по-японски, когда находимся рядом друг с другом.

— Все в порядке. Мы не долго ждали. Отец наливает себе выпить и смотрит на меня поверх края бокала.

Он невысокого роста, но у него пронзительный взгляд, призванный поставить на колени тех, кто выступает против него. Мой отец — воплощение харизматичного человека, который знает, чего он хочет и как этого добиться.

Даже если для этого придется разрушить собственную семью.

— Могу я сделать комплимент вашему внешнему виду, миссис Мори? — спокойное внимание Кая обращено на меня, и мне жаль, что я не могу бросить стакан ему в лицо.

Этот человек не только заместитель / доверенное лицо / стратег отца, но и тот, кто метафорически выкрутил мне руку.

Он действует тихо и не привлекая особого внимания ни к себе, ни к своему любимому боссу.

Однако у нас с Каем общее темное прошлое, и это одна из причин, по которой я думала что он мне знаком.

— Нет, нельзя, — говорю я застенчиво, затем делаю глоток.

Рен усмехается, беззвучно смеясь, и хотя я ненавижу всех в организации моего отца, Рен может быть тем, кто находится на вершине пирамиды.

Он хитер и надевает разные маски в течение дня. Иногда он пытается вести себя дружелюбно всякий раз, когда мы встречаемся, называя то, что он сделал, «работой», но я никогда не прощу ему того, что случилось семь лет назад.

При звуке его насмешек, которые мой муж считает ребяческими и безвкусными, он смотрит на Рена. Вместо того, чтобы просто опустить голову, как Акира ожидает от людей, молодой человек свирепо смотрит в ответ. Это пристальный взгляд, как будто ему не нравится, что Акира говорит ему, когда смеяться, а когда нет.

У них всегда было какое-то странное общение, хотя на самом деле они не работают вместе.

Кай наклоняет свой бокал с саке в мою сторону, как будто пьет за меня. Ему нравится вести себя таким могущественным образом, как будто он лучше всех и не держит обид. Как будто он слишком стар для такой ерунды. Ему недавно исполнилось тридцать пять, но иногда он кажется таким же старым, как отец.

— Как продвигается бизнес? — мой отец спрашивает Акиру, на что мой муж кивает.

— Хорошо. Он растет.

— Ты останешься в Штатах на некоторое время?

— Да. Нам нужно оставаться здесь, пока я не запущу новый филиал, а Наоми не займется своими делами.

— Я не могу вечно работать из Японии, — говорю я. — К сожалению.

— Да, да, — мой отец делает вид, что ведет себя беззаботно, откусывая кусочек своей любимой рыбы. — Дай Каю знать, если тебе что-нибудь понадобится, Мори-сан. Мы здесь ради тебя.

Я борюсь с желанием закатить глаза. Конечно, они всегда рядом с ним. Потому что он тоже рядом с моим отцом.

В конце концов, он выдал меня замуж за Акиру, потому что это соответствовало его бизнесу. Оставалось либо так, либо не получить шанса попрощаться с моей мамой.

Этим, помимо всего прочего, он сковывал меня до тех пор, пока я больше не могла двигаться.

Пока у меня были наивные мысли о воссоединении с отцом, он замышлял продать меня тому, кто больше заплатит.

Акира хотел жениться на мне «по причинам», как он любит говорить, которые, по сути, являются нашим секретом. И отец должен был сделать так, чтобы этот союз состоялся.

Стать родственником семьи Мори — это честь, которую не может выполнить кто угодно, не говоря уже о ком-то с криминальным прошлым, таком как мой отец.

Семья Акиры ненавидит меня и отказывается встречаться со мной по этим причинам, но отцу все равно, пока его бизнес работает и работает, благодаря помощи Акиры.

Мой муж неторопливо делает глоток своего саке. — Вместо Кая я хочу Рена.

Последний замирает с палочками на полпути ко рту. Рен, который, как я в конце концов обнаружила, примерно моего возраста, любит свою свободу больше всего на свете.

Так что мысль о работе с таким помешанным на контроле человеком, как Акира, должно быть, кажется ему кощунственной.

— Кай — мой самый эффективный человек, — отец указывает на очевидное.

— Без обид, но это делает его скучным. Рен, однако, безрассуден, и ему не помешала бы некоторая дисциплина, — на губах Акиры появляется ухмылка, когда он говорит.

Отец смеется, заливисто смеется. — Как хочешь.

Рен кладет свои палочки для еды. — Нет.

— Ты только что сказал мне «нет»? — шипит мой отец.

Его младший лейтенант стоит перед ним на коленях. — Я хочу остаться с тобой, босс.

— Если Мори-сан хочет тебя, то он тебя получит.

Рен смотрит на Акиру, который ухмыляется. — Тогда решено. Позволь мне сходить за подарком, который я привез тебе из Японии, Хитори-сан.

— Ты не должен был этого делать, — фальшиво говорит отец.

— Конечно должен. Акира стоит с грациозностью воина и манит Рена. — Подойди, помоги мне.

— Разве у вас нет слуг?

Прежде чем отец успевает сделать ему выговор за то, что он огрызается, голос Акиры становится жестче. — Зачем нужны слуги, когда есть ты? Вставай.

Рен скрипит зубами и ругается себе под нос, прежде чем резко встает и следует за Акирой из комнаты.

Как только дверь за ними захлопывается, я говорю отцу, не глядя на него: — Он доставит тебе травы женьшеня премиум-класса. Притворись удивленным.

— Это очень великодушно.

— Ты этого не заслуживаешь, — бормочу я.

— Что ты только что сказала, Наоми?

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. — Что ты этого не заслуживаешь.

Его губы кривятся. — Ты неблагодарная.

— За что именно? За то, что превратил меня в принцессу мафии, заставил меня выйти замуж, иначе ты бы продал мою сводную сестру, когда мы стали твоей собственной гребаной плотью и кровью, или угрожал мне, что никогда не позволишь мне увидеть мою маму на смертном одре? Или, может быть, что заставляешь меня поверить, что ты был отцом, которого стоило ждать все эти годы?

Кай качает головой, продолжая есть. К черту его и его босса.

Отец стучит палочками по столу. — Перестань быть маленькой американской стервой и сбрось этот тон.

— Какой тон? Тот, который говорит правду?

— Тот, который не уважает меня. Помни, Наоми, я нужен тебе.

— Так же сильно, как ты нуждаешься во мне. Мой брак приносит тебе больше прибыли, чем ты мог когда-либо мечтать. Не забывай об этом.

— Не забывай, что у тебя есть долг передо мной.

— Долг? — я усмехаюсь. — Ты даже не знаешь значения этого слова. Ты заманил мою маму, обрюхатил ее и пренебрег ею, чтобы жениться ради денег и статуса. Ты не только нашел меня с единственной целью использовать в своих планах, но даже твоя законная дочь не застрахована от твоей тирании.

— Рико — это та, кто решил сбежать от меня, а не наоборот.

— Потому что она поняла, насколько ты опасный человек. Она не хотела, чтобы я росла в вашем мире.

— Но ты все равно оказалась в нем, так что не высовывайся, закрой рот и следуй правилам.

Я открываю рот, собираясь высказать ему свое мнение, но возвращаются Акира и Рен, неся коробку женьшеня. Мой отец разыгрывает идеальное шоу, изображая польщенного и счастливого.

После ужина Акира предлагает нам отправиться на экскурсию к его пруду. Мой отец с готовностью соглашается, и я не спеша допиваю чай, прежде чем встать.

Мой муж, папа и Рен выходят первыми, и я собираюсь последовать за ними с Каем, но он касается моей руки. Я останавливаюсь, когда он глазами дает понять, что мне следует остаться.

У него все еще длинные волосы, завязанные на затылке. Резкие линии его челюсти стали более черствыми, а глаза больше не кажутся человеческими. Вероятно, из-за количества убийств, которые отец заставляет его совершать.

О, и его фамилия Такэда, а не Коллинз, как тогда, когда он выдавал себя за частного детектива семь лет назад.

— В чем дело? — бормочу я.

Кай, возможно, и втянул меня в эту жизнь, но за последние семь лет он был скорее моим союзником, чем врагом.

В конце концов, он был тем, кто пришел, чтобы спасти меня в ту красную ночь. Ему было всего шестнадцать, когда папа отправил его туда, чтобы он наблюдал за мной из тени.

Тогда, когда он увидел Сэма — в то время парня моей матери — идущего на меня, он, не колеблясь, ворвался и убил ублюдка. Он сказал мне, что это было его первое убийство, и оно было кровавым, кровавым и таким чертовски грязным.

По словам Кая, мама несколько раз ударила ножом труп мудака, когда нашла меня в шоке, покрытую кровью.

Кровь Сэма.

Вот почему в моей голове всегда была красная ночь.

А еще тогда я познакомилась с отцом и несколькими его людьми, но я этого не помню, потому что выбросила эти воспоминания из головы.

Но в тот момент, когда он снова назвал меня Одзё-сама, я поняла, что мы прошли долгий путь назад. Знакомство поразило меня сильнее, чем я могла себе представить.

Я думаю, именно поэтому у нас с Каем что-то вроде отношений ненависти и любви.

Он абсолютный мудак из-за того, что произошло семь лет назад, но иногда мне кажется, что он присматривает за мной по-своему. Я знаю, что не следует принимать это как должное от такого отстраненного человека, как он.

— Это касается Мио.

У меня перехватывает дыхание при упоминании моей гораздо младшей сводной сестры.

Я узнала о ее существовании, когда моя мама умирала, и почувствовала, что мне дали шанс иметь еще одного члена семьи и добиться большего успеха. Я пыталась встречаться с ней в тех редких случаях, когда она бывает в Японии, но мы в основном на разных континентах, а отец держит ее под строгой охраной.

— Что с Мио? — спрашиваю я Кая.

— Он выдает ее замуж за русского мафиози.

— Что?

— Говори тише. Ты не должна была об этом узнать.

— Он не может выдать ее замуж. Я вышла замуж, чтобы она была в безопасности.

— Его мысли и твои отличаются друг от друга. Вы обе — активы власти, которые он будет использовать в полной мере.

— Если она выйдет замуж за русского мафиози, ее съедят заживо.

— Это так, но более серьезная проблема заключается в том, что она соглашается на это.

— Она — что?

— Ты знаешь Мио. Исполнительная до безобразия.

— Боже. Это настоящая катастрофа.

— Я согласен.

— Тогда скажи ему это.

— Он считает, что это самый логичный выбор для укрепления своих связей с Братвой, и поэтому не хочет меня слушать.

— И ты думаешь, он послушает меня?

— Нет. Вот почему тебе нужно быть осторожной, Одзё-сама. Не раздражай его.

— Если он выдаст ее замуж, я не потерплю этого.

— Не рассказывай мне никаких подробностей. Я не твой сообщник.

— Ты был моим сообщником с того дня, как спас меня, Кай.

— К сожалению. Может быть.

Я прислоняюсь к стене, переводя дыхание от всего, что произошло за день. В Японии я чувствую себя намного безопаснее. Поначалу работать оттуда было непросто, поскольку Chester Couture базируется в Штатах. Но я хорошо справилсась с этим и даже открыла филиал в Японии, чтобы мне было на чем сосредоточиться.

Но теперь, когда я вернулась в Штаты, я вообще не уверена, было ли это мудрое решение. С тех пор как я вышла замуж за Акиру вскоре после смерти мамы, я никогда не думала о том, чтобы вернуться сюда.

Это ложь. Но иногда ложь лучше правды.

Я выпрямляюсь и смотрю в лицо Каю. — Давай выйдем на улицу, пока они не заметили,

что нас нет.

— Одзё-сама.

— Да?

— Ты говорила с ним сегодня вечером?

Мое сердце пропускает удар, и болезненный глухой стук, который, как я думала, исчезнет, вырывается на поверхность. Мне не нужно прикидываться дурочкой и спрашивать, кто это, поэтому вместо этого я киваю.

— Значит, ты выжила. Ты должна продолжать выживать, держась от него подальше.

Кай думает, что это так просто.

Он считает, что выживание — это удобная вещь, к которой я могу просто приложить свой разум, и она будет следовать моей команде.

Я испускаю вздох. — Я должна встретиться с ним.

— И вызвать подозрения у Акиры?

— Это главная причина, по которой мне нужно это сделать. Акира хочет работать с ним, и я должна предотвратить это.

— Я позабочусь об этом.

— Нет! В последний раз, когда ты о чем-то позаботился, он чуть не умер.

— Но он не умер.

— Кай…

— Прекрасно. Делай это по-своему. Но ты уверена, что можешь поговорить с ним, не жертвуя чем-то взамен? Человек, которым он является сегодня, отличается от квотербека, которого ты знала тогда.

Я резко втягиваю воздух. — Я могу с ним справиться.

По крайней мере, мне хотелось бы в это верить.

Глава 20

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

Сейчас Я пишу эти письма только для личных записей.

Я потерял надежду, что ты когда-нибудь ответишь на мои предыдущие письма, не говоря уже о том, чтобы прочитать это, но я думаю, что от старых привычек трудно избавиться.

Каждую неделю я сижу перед своим компьютером и печатаю эти вещи не потому, что мне этого хочется, а потому, что чувствую, что чего-то чертовски не хватает, если я этого не делаю.

* пожимаю плечами *

Моя жизнь катится под откос. Раньше я думал, что достиг дна, но, видимо, для этого дерьма есть гребаные уровни, и сейчас я нахожусь посередине.

Или, может быть, я едва касаюсь поверхности.

Я потерял свою душу. Да, забавно, я знаю. Бездушный парень на самом деле потерял свою несуществующую душу.

Клянусь, мой кризис достоин книги.

Но, может быть, это, в конце концов, и не кризис, а просто мое воображение. Может быть, моя душа действительно пропала, и я просто драматичный мудак, которому нужно внимание.

Обычно нет. В конце концов, я — это не ты.

Что бы это ни было, чего-то не хватает. И прежде чем твоя голова взорвется, нет, это не ты. Это что-то во мне. Я чувствовал это раньше, но теперь это просто пусто и беззвучно.

Может быть, это прошло во время моего сна.

Может быть, Юки-онна все-таки залезла ко мне через окно и теперь конфискует все, что я могу предложить.

Может быть, именно ты подтолкнула ее к этому. Или, может быть, она — это ты.

В любом случае, это работает. Мои грехи, наконец, настигают меня.

Я молюсь, чтобы ты жила дерьмовой жизнью.

Аминь,

Акира

Глава 21

СЕБАСТЬЯН

— Мистер Уивер спрашивает о тебе.

Я останавливаюсь возле двери своего кабинета на голос моего помощника. Я гляжу на нее из-за стеклянной двери, которая отделяет ее пространство от моего.

Она жонглирует телефоном между плечом и ухом, одной рукой возится бесчисленными папками с делами, а другой что-то печатает на клавиатуре.

— Тебе нужна еще одна помощница, Кэндис?

Она бросает на меня испепеляющий взгляд.

Кэндис — чернокожая женщина средних лет с крупной фигурой и острым язычком. Она была с Нейтом и Кингсли с тех пор, как они открыли Weaver & Shaw, и я украл ее своими навыками ведения переговоров. Вскоре она возненавидела меня из-за большой нагрузки, о которой ей приходилось заботиться.

— Как ты думаешь, юный Уивер? — она наклоняет подбородок в сторону своего стола. — Это само не рассортируется.

— Я найду тебе одного из стажеров.

— У Дэниела и Нокса они все в карманах. Они любят очаровательных, ты же знаешь.

— Грубо, Кэндис. Ты хочешь сказать, что я не очарователен?

— Не намеренно, но это не так.

— Прекрасно. Я буду больше улыбаться и хорошо к ним относится.

— Не ко всем. Мне не нужны ошеломленные стажеры, разгуливающие здесь, бросающие на тебя сердечные взгляды и ничего не делающие.

— Я никогда не смогу победить с тобой.

— По крайней мере, ты это понимаешь, — она указывает на коридор. — Иди и узнай, чего он хочет. Казалось срочным.

— Первым делом с утра?

Она пожимает плечами и отвечает на звонок: — Уивер и Шоу, офис Себастьяна Уивера…

Я машу ей двумя пальцами, оставляю портфель в своем кабинете, затем направляюсь по коридору в логово Нейта, как любит называть его Дэн.

Если это очередная из его скучных стратегических встреч, я ухожу. Дядя — единственный человек, которого я больше считаю семьей, но он слишком строгий и стойкий для своего же блага.

Хотя все остальные будут утверждать, что я ничем не отличаюсь.

Семь лет назад никто бы не обвинил меня в этом, но в какой-то момент я устал притворяться и перестал притворяться без крайней необходимости.

Поэтому я сбросил одну из своих масок — или несколько.

Я стучу в дверь кабинета Нейта, готовый сказать ему, что у меня есть работа и дела для рассмотрения.

Но самое главное, у меня есть кое-какие планы, о которых нужно позаботиться.

Прошло два дня с благотворительного мероприятия, на котором Наоми вернулась в мою жизнь, следуя за своим мужем повсюду.

Я ожидал, что ее гребаный муж свяжется со мной, но он этого не сделал. Он даже не позвонил Дэниелу или Ноксу. Я знаю, потому что я приставал к ним, как нуждающаяся кошатница, как назвал меня Дэн, и чуть не конфисковал их телефоны.

Если Акира не собирается делать первый шаг, у меня не будет другого выбора, кроме как сделать это самому. Но я не могу выглядеть отчаявшимся, иначе он заподозрит мои причины.

— Войдите, — доносится изнутри голос дяди.

Я вхожу внутрь, демонстрируя свой раздраженный вздох.

Офис Нейта — самый большой в фирме, и он даже ведет строительные работы на верхних этажах. Компания Weaver & Shaw расширяется, и цифры с годами указывают на увеличение прибыли.

Это все благодаря Нейту. Ни его отцу-сенатору, ни его влиятельной матери. Только ему.

И отчасти это происходит потому, что он не позволяет присоединиться кому попало. В юридической сфере его процесс собеседования с партнерами печально известен как абсолютно безжалостный и тщательный. Он из тех, кто знает ваши самые глубокие и мрачные секреты даже раньше, чем вы сами.

В каком-то смысле мой дядя унаследовал качество Уивера — хотеть только самое лучшее.

Нейт сидит за своим стеклянным столом. Сейчас он старше, ему почти сорок, и его можно принять за гребаного вампира из-за того, как мало он постарел.

— В чем дело? — спрашиваю я, входя в кабинет.

Я замолкаю, когда мой взгляд останавливается на женщине напротив него.

Та самая женщина, которую я представлял под собой с моей рукой вокруг ее горла, когда я дрочил у стены душа прошлой ночью.

Та самая женщина, которая мне приснилась и я проснулся с рукой на своем твердом члене.

Она выглядит иначе, чем на вечеринке, менее собранной, но более настороженной.

Ее черные волосы распущены и ниспадают на плечи. Они длиннее, чем были, когда мы учились в колледже, что делает ее еще больше похожей на свою маму. На ней элегантный синий костюм и черные туфли на высоких каблуках, и сочетание всего этого придает ей зрелый вид.

Ее губы окрашены в ярко-красный цвет, и желание размазать их по ее чертовому лицу пальцами, а затем своим членом — это все, о чем я могу думать.

Может быть, я должен сделать всю ее кожу красной.

Выражение ее лица замкнутое, даже напряженное, как у некоторых бизнесменов, у которых серьёзный характер.

По какой-то причине это ближе к тому, как я представлял себе ее эволюцию. Красивая женщина с серьезным отношением к делу. Ни одной чертовой побочной детали на руке влиятельного человека.

Я скрываю свое удивление. Увидеть ее в кабинете Нейта — последнее, чего я ожидал.

Да, я планировал встретиться с ней снова, но на своих условиях и определенно не там, где я работаю.

— Что это значит? — говорю я холодным, профессиональным тоном, к которому все, кроме Кэндис, привыкли от меня.

— Садись, Себастьян, — Нейт указывает на сиденье напротив нее. — Наоми пришла сюда с просьбой.

Я расстегиваю куртку и опускаюсь в кресло. Маленький журнальный столик — единственное, что нас разделяет, и меня охватывает другое желание.

На этот раз я хочу схватить ее за затылок и прижать к столу, может быть, наказать. Может быть, поиграть с ней.

Может быть, причинить ей боль.

Во всяком случае, я бы её трахнул.

— Он здесь. Можешь говорить, — произносит Нейт своим невозмутимым тоном, игнорируя тот факт, что призрак из нашего прошлого только что вернулся в нашу жизнь.

Он даже не видел ее в тот вечер на благотворительном мероприятии, так как она ушла до того, как он ненадолго появился.

Хотя я уверен, что эти два ублюдка, Дэниел и Нокс, проболтались после всех шуток, которые они отпускали на мой счет.

Наоми поднимает чашку кофе со стола, и делает глоток, медленно смакуя его, прежде чем ее глаза встречаются с моими.

Я сохраняю контакт, даже когда она переводит свое внимание на Нейта. — Мой муж сделает Себастьяну предложение стать его исполняющим обязанности адвоката в новом филиале, который он открывает в Нью-Йорке, и я бы хотела, чтобы вы отклонили это предложение.

Так, так.

В конце концов, Акира действительно хочет, чтобы мы работали вместе, и Наоми ненавидит эту идею.

Хорошо. Это будет мое идеальное, черт возьми, открытие.

— Почему я должен отказываться от такой важной возможности работать? — небрежно спрашиваю я.

Ее взгляд скользит обратно к моему, слегка расширяясь. — Почему ты хочешь работать с ним?

— А почему бы и нет?

— Я не знаю. Может быть из-за прошлого?

— Ты сама это сказала. Это осталось в прошлом. Мы не должны позволять личным делам мешать нам.

Она поджимает свои кроваво-красные губы, и по какой-то причине это вызывает воспоминания о той чертовой камере, когда она прижала свою футболку к моей ране в отчаянной попытке спасти меня.

Только для того, чтобы потом она могла нанести удар мне в спину.

Ее внимание возвращается к Нейту. — Ты должен остановить его.

— На самом деле я не вмешиваюсь в то, как он или кто-либо другой берет клиентов, если для этого нет веских причин.

— На то есть причина. Я не хочу смешивать прошлое с настоящим.

— Но ты не будешь. Себастьян будет работать с вашим мужем, а не с вами, миссис Мори.

Мышцы на моей челюсти сжимаются, когда Нейт называет ее по фамилии мужа. Я думал, что никогда ничего не возненавижу так сильно, как то, как она, блядь, исчезла, но вот оно.

Ее имя связано с другим мужчиной.

Ее имя с другим ублюдком.

Это почти так же плохо, как боль, которую я испытал после того, как она порвала со мной по телефону.

Почти.

— Значит ли это, что ты не остановишь его? — спрашивает она Нейта с ноткой нетерпения.

— Боюсь, что да. У меня нет веских причин вмешиваться. Обсуди это с ним и убеди его сама.

Ее взгляд падает на меня, и я одариваю ее улыбкой, искренней, с оттенком мрачности. Потому что я ни за что на свете не упущу эту прекрасную возможность.

Мне нравится, как она смотрит на меня. Как ее губы все еще подергиваются в уголках и как розовый оттенок покрывает ее бледные щеки.

В конце концов, некоторые вещи никогда не меняются.

— Вы оба пожалеете об этом, — она вскакивает и хватает свою сумочку, затем вылетает из офиса.

Я расслабляюсь в кресле, чтобы не встать и не пойти за ней. Может быть, схватить ее и толкнуть в темный угол. Может быть, прикоснуться к ней и заключить в тюрьму.

Нейт приподнимает темную бровь, образуя пальцами домик на подбородке. — Мне нужно знать, что все это значило?

— Она вернулась в город.

— Я не слепой. Я это вижу. Она замужем.

— Я знаю это.

— Судя по всему, нет, потому что твои глаза снова сияют этой импульсивностью, негодяй.

— Не беспокойся об этом.

— В последний раз, когда ты это говорил, мне приходилось выписывать чеки и рассчитываться со случайными людьми в барах.

— Я больше не молод и безрассуден. Со мной все будет в порядке.

— Лучше бы так и было. Мне бы не хотелось, чтобы мистер и миссис Уивер сказали, что я тебе это говорил. И я определенно не хочу, чтобы мой племянник попал не в ту компанию.

— Не та публика?

— Известно, что Акира Мори имеет дело с преступными организациями. У него нет никаких моральных принципов, когда дело доходит до бизнеса, и это означает, что у него также нет границ в межличностных отношениях.

— Я бы тоже не назвал себя человеком с моралью. Так что это должно быть весело.

Он наклоняется в кресле, переплетая пальцы у подбородка. — Я не дурак. Я прекрасно понимаю, что ты делаешь это ради нее, а не из-за проблем или соображений, связанных с работой. Я был там и видел тебя в самом худшем виде, негодяй. Так что ты не можешь сказать мне, что для тебя все это просто коммерческое предприятие.

— Но ты можешь поверить, что это так. Таким образом, ты получаешь прибыль и чистую совесть.

Он вздыхает и расслабляется. — Я предупреждал тебя, но я не могу держать тебя за руку и останавливать, так что поступай как знаешь. Ты уже не ребенок.

— Спасибо, Нейт, — я встаю.

— Поставишь фирму под угрозу, и я надеру тебе задницу, пока ты будешь лежать. Я даже попрошу Дэниела и Нокса помочь.

Я закатываю глаза, покидая его кабинет и возвращаясь в свой.

Мой разум переполнен вариантами того, как уничтожить Акиру Мори и Наоми с помощью коммерческих предприятий.

Если она уже знает, что он сделает предложение, то такая возможность представится достаточно скоро.

Я захожу в офис Кэндис, чтобы узнать расписание на сегодня, но вместо того, чтобы застать ее за тысячей дел одновременно, она приносит стакан воды кому-то, сидящему за ее столом.

— У тебя гость, — говорит мне Кэндис, когда я переступаю порог ее двери. — У нее не назначена встреча, но она говорит, что она личная знакомая.

Наоми встает и поворачивается ко мне, ее поза широкая, а лицо все еще замкнутое. — Нам нужно поговорить.

— Я уже высказал тебе свое мнение в офисе Нейта. Мой ответ не изменится через несколько минут.

Она поджимает губы. Если бы это были старые времена, она бы уже проклинала меня. Но, может быть, она обуздала эту часть себя.

Или, может быть, она просто исчезла.

— Выслушай меня, — говорит она, ее голос мягче, но я могу сказать, что она заставляет себя говорить именно так.

— Нет.

— Себастьян…

— Ты не выслушала меня семь лет назад. Почему я должен делать это сейчас?

Ее лицо бледнеет, губы приоткрываются, но она ничего не говорит.

Хорошо.

Теперь она понимает хоть малую часть того, что я, блядь, чувствовал.

— Отправь мне мое расписание по электронной почте, Кэндис, — я оставляю ее стоять там и захожу в свой кабинет.

Дверь позади меня открывается, и входит Наоми, тяжело дыша, когда она закрывает дверь.

Я смотрю на нее с намеренно раздраженным вздохом. — Что за?

— Ты не можешь просто игнорировать меня и притворяться, что меня здесь нет.

— Поверь мне, я могу.

— Хорошо, ты имеешь право быть отчужденным и апатичным. Прошлое было кровавым и неправильным, но нас больше нет. Мы здесь, и ты должен меня выслушать.

— Может быть, я всегда там. Может быть, я проснулся не в больнице. Может быть, я оставался в этой гребаной камере семь лет.

У нее отвисает челюсть.

— Я вижу, у тебя все еще есть привычка терять дар речи, когда тебе бросают жесткие факты, Наоми. Или мне теперь следует называть вас госпожой Мори?

Произносить это имя — все равно что глотать долбаную кислоту, попавшую мне в горло. Это все равно что проткнуть себе глаза и барахтаться в темноте, не видя выхода.

Но я продолжаю с насмешливым взглядом и тоном. Я продолжаю купаться во лжи, пока она не поглотит меня.

— Акира опасен, — говорит она тихим голосом. — Не обманывайся его внешней деловой внешностью. Он безжалостен и бессердечен, и в его теле нет ни капли милосердия, тем более что он обращается к тебе не по работе, а по другим причинам. Он хочет копаться в моем прошлом через тебя, и он не остановится, пока не получит то, что ему нужно, даже если это означает разрушить тебя и фирму Нейта в процессе. Так что уходи сейчас, пока можешь.

— Ты забываешь одну незначительную деталь. Он хочет работать со мной.

— В конце концов он сдастся.

— Ты только что сказала, что он не остановится, пока не получит то, что хочет. Которым, так уж случилось, являюсь я.

— Просто не принимай его предложение.

— Почему тебя волнует, приму я это или нет?

— Потому что это повлияет на меня.

Я делаю шаг к ней, не осознавая этого, потому что это чертово притяжение, которое у нас есть, очевидно, не то, что можно искоренить со временем.

Аромат лилий, смешанный с персиками и прошлым, наполняет мои ноздри, когда я останавливаюсь в нескольких дюймах от нее, и мой голос понижается. — Как это повлияет на тебя?

Она шумно втягивает воздух, ее зрачки расширяются. Когда она говорит, это делается с усилием. — Я не хочу, чтобы Акира знал о моем прошлом.

Моя челюсть сжимается от ее намека на то, что наше прошлое — это какой-то грязный секрет, который она хочет скрыть от своего крутого мужа.

— Почему меня должно волновать, чего ты хочешь?

— Ты тоже не хочешь, чтобы он знал.

— Может быть, да. А, может быть, я выпью с ним и расскажу ему обо всех тех способах, которыми я преследовал его хорошенькую жену и трахал ее во все дырки, пока она кричала о большем. Ему не помешали бы некоторые подсказки.

Розовый оттенок снова вспыхивает на ее щеках, и она поднимает руку, чтобы дать мне пощечину, но я быстрее. Я хватаю ее, прежде чем у нее появляется шанс действовать.

Может быть, это из-за того, что я снова прикасаюсь к ней, или из-за гнева, сияющего в ее темных глазах, которого ей не позволено иметь. Но за долю секунды мое настроение меняется с серого на черное.

Все сдерживаемые эмоции вырываются на гребаную поверхность, уничтожая любую крупицу контроля, которой я обладаю.

Используя свою хватку, я поддерживаю ее, прижимаю к двери и зажимаю ее запястье над головой. Она ахает, когда я прижимаюсь к ней своим лицом, мои губы касаются раковины ее уха. — У тебя есть два варианта, Наоми. Первое: развернись, покинь мой кабинет и никогда, блядь, больше здесь не показывайся. Не говори со мной о своем муже или о своих проблемах, и никогда, черт возьми, не проси меня выслушать тебя. Во-вторых, останься и неси ответственность за последствия.

Она быстро моргает, ее нежное горло судорожно сглатывает. Моя рука чешется схватить ее за горло и сжать, пока у нее не закружится голова и она не начнет хватать ртом воздух. Пока она не затуманится и у нее не закружится голова, но она не будет сопротивляться мне, потому что доверяет мне дать ей кислород.

Бля.

Теперь, когда этот образ сформировался у меня в голове, я не могу прогнать его.

Она тоже не собирается уходить. Не пытается оторваться от меня.

— Твое время вышло, Наоми.

Глава 22

НАОМИ

Я замерзла.

Не в силах пошевелиться.

Не в силах моргнуть.

Не в состоянии даже дышать.

Мое сердце колотится так громко, что в ушах гудит от его ритма. Воздух ощущается как острые иглы, покалывающие мою кожу и впивающиеся в кости.

Твое время вышло, Наоми.

Я слышала, как Себастьян сказал это, но мой мозг не до конца это воспринял. Но потом я вспоминаю, почему я вообще пошла на такой рискованный шаг, войдя в его кабинет.

Я должна была заставить его изменить свое мнение о работе с Акирой. Это единственная причина, по которой я с ним разговариваю.

Но все расплылось, когда он дотронулся до меня, схватил за запястье и прижал к стене, как будто он ждал этого годами.

Может быть, я годами ждала, когда он тоже это сделает.

Нет.

Я не могу позволить себе снова спуститься в эту кроличью нору. На этот раз действительно не будет никакого выхода.

Выйдя из ступора, я пытаюсь вырвать свою руку из его, но он сжимает свои тонкие пальцы на моем запястье, так что я вздрагиваю от боли.

Его твердая грудь прижимается к моей вздымающейся. Вспышка жара пронзает меня, когда память моего тела возвращается на семь лет назад, когда он заманивал меня в ловушку.

Когда его аромат бергамота и амбры наполнил меня взрывом одновременно трепета и страха.

Когда его близость означала, что моя жизнь перевернется с ног на голову.

Семь лет спустя все осталось по-прежнему.

Независимо от того, сколько я медитировала и тренировала свой разум, чтобы подняться над своими потребностями тела, одной встречи достаточно, чтобы мои усилия рухнули.

Все мои надежды удержать все в себе исчезают.

Как наркоман, я возвращаюсь к той фазе своей жизни, когда она не имела никакого смысла, потому что его больше не было в ней.

Когда я боролась с собой, чтобы не заказать билет на следующий рейс обратно в Америку только для того, чтобы увидеть его еще раз.

Даже из тени.

Но я только обманывала себя.

В каком мире будет достаточно увидеть его в последний раз? Прошло всего два дня с тех пор, как я снова столкнулась с ним, и я была в постоянном состоянии гиперсознания, которое не могу объяснить.

Я провожу ночи, ворочаясь и трогая себя больше, чем я привыкла, и все еще не получаю удовлетворения.

Это чувство копилось так долго, и теперь оно взрывается у меня в глазах.

— Что… — я замолкаю при звуке своего хриплого голоса и прочищаю горло. — Что ты делаешь?

— Я дал тебе выбор, и ты не ушла, — он говорит очень близко. Так близко, что его горячее дыхание, смешанное с кофе и

мятой, ласкает мою кожу. Его близость морочит мне голову больше, чем я когда-либо могла себе представить.

— Отпусти меня, Себастьян.

— Я говорил тебе, что будут последствия, и ты не сдвинулась с места, чтобы уйти.

— Я сделала это.

— Недостаточно быстро, — его свободная рука обхватывает мое горло.

Шокирующая волна ощущений пронзает меня, и мое сердце почти перестает биться.

Святой Иисус.

Все мое тело обмякает, когда его большой палец касается точки пульса, а затем нажимает на нее достаточно сильно, чтобы я полностью осознала его присутствие.

Прошло так много времени с тех пор, как кто-то прикасался ко мне с непримиримым контролем. И хотя я не хочу, чтобы на меня это влияло, я не могу справиться с приступом мурашек, покрывающих мою кожу.

— Тогда говори. Ты говорила что-то о том, что мне следует держаться подальше от твоего мужа, — шепчет он тоном, который проникает сквозь границы моих ушей и течет у меня в крови.

— Ты должен, — мой тон такой низкий, что я едва узнаю в нем свой собственный.

— Почему?

— Я же сказала тебе. Потому что он опасен.

— Что, если я тоже опасен, но совершенно по-другому? Что, если я захочу посмотреть, кто из нас более аморален?

— Не надо…

Он просовывает свое колено между моих ног, и я ахаю, когда его бедро касается моей сердцевины. Наша одежда разделяет нас, но мы как будто плоть к плоти.

Пульс к пульсу.

Тело к телу.

— Себастьян… остановись…

— Ты же знаешь, что это слово меня не останавливает.

— Мы больше не дети. Это не игра.

— Может быть, так оно и есть. Может быть, нам стоит продолжить с того места, на котором мы остановились.

Его губы касаются раковины моего уха, и я вздрагиваю как от их тепла, так и от того, как он трется бедром о мою киску.

«Стоп» вертится у меня на кончике языка, но не выходит.

И, зная Себастьяна, это, вероятно, не сработает, как он и сказал. И неважно, что у меня на пальце кольцо другого мужчины или что он не так давно видел меня с этим мужчиной. Он увидит все, что захочет увидеть, и проигнорирует остальное.

Эта часть в нем никогда не менялась.

Он проводит кончиком языка от моего уха к щеке. Я вздрагиваю, моя рука тянется к нему, чтобы остановить его, оттолкнуть, но я этого не делаю.

Мои пальцы остаются там, застывшие, неспособные пошевелиться, пока его горячий влажный рот прокладывает дорожку к тому месту, где его рука хватает меня за горло.

— Черт. У тебя все тот же вкус.

И ты все еще чувствуешь то же самое.

Но я не говорю этого вслух, потому что позволяю себе утонуть в этом моменте. Я была настороже так много лет, что забыла, что значит отпустить.

Чувствовать.

Просто быть живой.

И прямо сейчас это я и даже больше. Я киплю жизнью и чувствую, как она вливается и выходит из меня.

— Это неправильно, — бормочу я.

— И что? — он говорит мне в подбородок, его кожа обжигает мою.

— Мы не должны этого делать…

— И все же мы это делаем.

— Я… я замужем.

— Для меня это означает «к черту все».

— Между нами все кончено.

— Я никогда не соглашался на это.

Я кладу обе ладони ему на грудь и отталкиваюсь так сильно, как только могу, тяжело дыша. Его губы покидают мое лицо, но его стальная хватка остается на моей шее.

— Мы расстались семь лет назад, Себастьян.

— Для тебя, очевидно, с тех пор, как ты вышла замуж.

— Ты сам это сказал. Замуж. Ты не имеешь права так прикасаться к замужней женщине.

— Кто сказал?

— Обычная порядочность.

— У меня этого нет.

Тогда я вижу это. Апатия в его завораживающих глазах. Сначала я подумала, что это его способ выразить холодность, которую он испытывал ко мне, но, возможно, именно таким он стал сейчас.

Апатичный человек, в котором нет ни капли тепла.

Может быть, обычная порядочность — не единственное, чего у него больше нет. Может быть, он потерял и другие свои части тоже.

Может быть, он безнадежно испорчен.

Что с тобой случилось? Я хочу спросить, но я слишком боюсь ответа.

— Тогда у тебя должно быть хотя бы чувство самосохранения и делай, как я говорю.

— Ты имеешь в виду, держаться подальше от своего мужа?

— Да.

— Что я получу взамен?

— Свою безопасность!

— Пас.

— Что ты подразумеваешь под этим?

— Ты должна дать мне что-нибудь взамен.

— Что-то вроде… чего? — мой голос звучит испуганно даже для моих собственных ушей.

— Сначала согласись.

— Нет, пока я не узнаю подвох.

— Твоя потеря, — он отпускает меня и отступает назад.

Порыв холодного воздуха касается моей кожи, и мне требуется вся моя воля, чтобы оставаться на месте и не искать какого-то трения.

— Дверь прямо за вами, миссис Мори.

Я хочу вернуться на несколько секунд назад и запихнуть это имя обратно ему в глотку, чтобы он не смог произнести его снова.

Или, может быть, я могла бы вернуться на семь лет назад и предотвратить весь разразившийся ад.

Или, может быть, если бы я не родилась дочерью Абэ Хитори, я бы вообще не стояла здесь.

Но все эти варианты невозможны, поэтому все, что я могу сделать, это сосредоточиться на настоящем моменте.

Мои плечи расправляются. — Чего ты хочешь?

— Ты не готова к тому, чего я хочу.

— Скажи мне, и я приму решение.

— Дай мне свой новый номер телефона.

— Зачем?

— Я пришлю тебе сообщение о местоположении. Если ты готова узнать, чего я действительно хочу, будь там. Если это не так, я пойду дальше.

* * *

Я все еще дрожу после встречи с Себастьяном.

Стало так плохо, что мне пришлось провести несколько минут в ванной, чтобы протрезветь и взять себя в руки.

Затем я поехала в дом моего отца, который расположен в хорошо охраняемом районе Бруклина. К счастью, это достаточно далеко от нашего дома, и я не чувствую, что Акира дышит мне в затылок.

Я ясно дала понять Акире, что не буду передвигаться, когда его люди следуют за мной, и он, к моему удивлению, подчинился. Я думала, мне придется сражаться насмерть, чтобы он убрал телохранителей.

Но опять же, он практичный человек и не прочь проиграть одну или две битвы, чтобы выиграть войну.

Однако безопасность в доме моего отца находится на другом уровне. Его охрана тщательно обыскивает мою машину, прежде чем меня пропускают через ворота.

Но мне не нужно подъезжать к дому. Единственный человек, ради которого я здесь, не проводит много времени в помещении.

Припарковав машину возле сада на заднем дворе, я снимаю каблуки и оставляю их рядом с машиной, затем босиком выхожу на траву.

Ощущение холода успокаивает мою горячую, ноющую кожу. Так было с тех пор, как Себастьян прикоснулся ко мне и заговорил у моего уха, пробуждая воспоминания, которые он, черт возьми, не должен был пробуждать.

И что это за, будь рядом, если хочешь узнать, чего я хочу?

Неужели он действительно думает, что я заведу роман или что-то в этом роде?

Хотя я уже собиралась это сделать, когда он прижал меня за горло к двери.

Мои мысли разбегаются, когда шорох движения привлекает мое внимание.

Миниатюрная девушка, одетая в снаряжение для кендо, держит в руках бамбуковый меч и тренируется, ударяя по дереву.

Ее резкие, точные движения и прямая осанка являются частью дисциплины, которую она поддерживает уже более десяти лет.

Моей младшей сестре, может быть, всего двадцать один год, но у нее аура тысячелетнего мудрого монаха.

— Мио, — мягко зову я.

Она оборачивается, высоко подняв меч, и ее темные глаза сверкают из-под шлема. — Онэ-чан!

Сестренка.

Я никогда не думала, что мне понравится, когда меня так называют, пока Мио не произнесла это застенчиво в первый раз.

«Могу я называть тебя Онэ-чан?» — спросила она тихим голосом, прячась за Каем и этим ублюдком Реном. Тогда она заплела волосы в косу и надела милое бело-розовое платье с балетками в тон. Румянец покрыл ее щеки, когда она долго смотрела на меня.

Я не думаю, что когда-либо влюблялась в кого-то так быстро, как тогда.

Мио была просто еще одной невинной душой, попавшей в ловушку посреди кровавого безумия.

Она ускоряет шаги ко мне и останавливается в нескольких шагах от меня. — Я вспотела.

— Иди сюда, — я притягиваю ее в объятия, и она хихикает, утыкаясь шлемом мне в грудь.

Мы не были такими чуствительными, когда впервые встретились. Мио была воспитана в строгом традиционалистском духе и обычно против любых прикосновений. Что-то вроде Акиры, которому нравится физический контакт только тогда, когда он инициирует его и на своих условиях.

Но мы с сестрой стали достаточно близки, чтобы обниматься всякий раз, когда видим друг друга.

Она снимает шлем и хватает полотенце с дерева, затем вытирает шею и лицо по бокам.

Ее темно-каштановые волосы собраны в пучок. Если бы они были свободными, то доходили бы ей до поясницы, но на самом деле она никогда их не распускает.

Ее миндалевидные глаза придают ее круглому лицу мягкость, которая гармонирует с ее тихим голосом. Иногда мне приходится наклоняться поближе, чтобы услышать, что она говорит.

— Папа сказал мне, что ты вернешься, но больше мне ничего не сказал, а Кай не идет навстречу. Она говорит с утонченным американским акцентом, благодаря домашнему обучению и чопорным и порядочным частным учителям, которые у нее были с тех пор, как она здесь родилась.

— А Кай когда-либо шел на встречу?

— Ты права, — она улыбается. — Я рада, что могу поговорить с тобой лицом к лицу, а не по телефону.

— Я тоже, Мио.

Мы говорим о Японии и цветущей сакуре, которую она так любит. Затем Мио рассказывает мне о своей учебе и тренировках по кендо, которыми она явно одержима.

Когда она заканчивает, я прочищаю горло. — Ты хочешь мне еще что-то сказать?

Она зажимает свой бамбуковый меч между ног и щиплет траву. — Например, что?

— На этот раз Кай действительно пошел на встречу и рассказал мне, что происходит.

Она хмурится. — Вот лиса. Он обещал не втягивать тебя в это дело.

— Ты думаешь, что он обещал, но он, вероятно, манипулировал тобой, заставляя так думать, Мио.

— Возможно.

— И что?

— Что и что? — она все еще сжимает траву в кулаках.

— Ты собираешься рассказать мне о согласии выйти замуж за какого-то русского мафиози?

— Папа сказал, что это поможет нашей семье.

— Твой папа заботится только о себе, Мио. Тебе уже следовало бы это знать.

— Но… я не хочу, чтобы он или ты подвергались опасности.

— Я? Почему я должна быть в опасности?

— Папа сказал, что вы с Мори-сан можете стать мишенью из-за новых деловых начинаний Мори-сан. У него возникли проблемы с созданием своей новой компании из-за всей этой таможенной бюрократии, не так ли? Если я выйду замуж за русских, они не только помогут, но и обеспечат тебе защиту.

Вот ублюдок.

Он точно знал, какие карты нужно разыграть, чтобы заставить Мио согласиться. Отец и я — ее мир, и она согласится на ад, если это означает защитить нас.

— Мы с Акирой вне опасности. И даже если бы это было так, мы можем защитить себя.

— Ты не можешь этого знать.

— Мио…

— Я тоже сыграю свою роль, Онэ-чан.

— Но русская мафия опасна.

— Мори-сан тоже опасен, и ты прекрасно справляешься.

— Это совсем другое дело. Акира раньше был моим другом, и он не бандит. Русская мафия печально известна своей безжалостностью, и папа планирует выдать тебя замуж за одного из их лидеров. Они известны своей жестокостью и могут причинить тебе боль, Мио.

Она вскакивает, держа свой меч в защитной позиции. — Я могу защитить себя.

Я качаю головой, но не настаиваю. Вместо этого я предпочитаю провести с ней спокойный день.

Мы обедаем вместе и говорим обо всем и ни о чем. По сути, мы друг для друга единственные друзья. Общение с ней навевает воспоминания о студенческих днях, когда у меня действительно не было друзей.

За исключением Люси и Рейны в конце.

Иногда я подумываю о том, чтобы позвонить им и собраться вместе, но мысль о том, чтобы подвергнуть их опасности, всегда останавливала меня. За исключением того единственного раза, когда я напилась, написала Рейне смс и чуть не излила ей свою душу.

Мио дуется, когда мне приходится уходить в конце вечера. Поэтому я обещаю проводить с ней больше времени теперь, когда я вернулась. То, что заставит ее улыбнуться и отмахнуться от меня.

Я еду домой, моя голова все еще полна бесконечных мыслей и теорий.

Проведенное время с Мио, каким бы веселым оно ни было, не избавило меня от того, что произошло сегодня утром.

Я не могу избавиться от образа руки, губ и слов Себастьяна.

Ад. Я даже не могу забыть звук его голоса.

Я не оставила ему свой номер телефона, прежде чем вылететь из его офиса, но я все равно продолжаю проверять свои сообщения, как будто он волшебным образом получит номер.

Это был бы не первый раз, когда он получил мой номер за моей спиной.

Останавливая машину на подъездной дорожке, я беру паузу, чтобы собраться с мыслями, затем делаю несколько рабочих звонков и назначаю несколько встреч. Я серьезно отношусь к наследию, оставленному мамой, пусть даже только с административной точки зрения. Аманда, которая была маминой помощницей, а теперь моя, заботится о дизайнерах и обо всем этом.

Работа заставляет меня быть достаточно занятой, чтобы не думать о других вещах, но это было раньше.

У меня такое чувство, что это больше не будет применяться теперь, когда мой мир снова столкнулся с миром Себастьяна.

Закончив свои телефонные переговоры с Амандой, я захожу в дом.

Я замолкаю, услышав звуки спора, доносящиеся из кабинета Акиры. Так поздно?

За те семь лет, что я была замужем за ним, Акира всегда был чертовски скрупулезен в отношении своего рабочего времени и времени отдыха.

Любое время после семи — это его «время для себя», в которое никто не смеет вмешиваться.

Кроме того, спорить?!

Это происходит настолько редко, что я останавливаюсь и прислушиваюсь возле его кабинета, но слов толком не слышу. Просто мужской голос.

И это не Акира.

Я знала, что мой муж не будет спорить. Он не повышает голоса и все равно добивается того, что задумал.

Иногда кажется, что он современный самурай. Или, может быть, смертоносный ниндзя.

Я собираюсь продолжить свой путь, когда дверь кабинета Акиры распахивается, и Рен выбегает, захлопнув ее за собой.

Увидев меня, он резко останавливается, его лицо искажается, когда он кланяется в знак приветствия.

Я не кланяюсь в ответ. — Ах, я должна была догадаться, что спорить будешь только ты.

— Ты счастлива?

Я улыбаюсь. — Из-за твоих страданий? Очень.

— Это не стирает твоих, Одзё-сама, — издевается он.

— Нет, но хорошо иметь компаньона.

— Кто сказал, что я несчастен?

— Ты явно такой и есть. Акира действует тебе на нервы. Наконец-то встретил свою пару, да?

— Ты ошибаешься. Никто не достанет меня, ни ты, ни твой психованный муж.

Я похлопываю его по плечу, делая вид, что стряхиваю с чего-то пыль, затем шепчу: — Будь осторожен. Он уже держит тебя на прицеле.

Рен напрягается, когда я отстраняюсь, его маленькие глаза прищуриваются на моих, прежде чем он уходит. Я наблюдаю за ним с довольной улыбкой. Это потрясло его настолько, что на какое-то время превратило в параноика.

— Разве ты не маленькая непоседа?

Я оборачиваюсь на голос Акиры. Он стоит в дверном проеме, прислонившись к косяку, и одет в свою юкату, что значит, что это пришло его «время для себя».

— Значит, нас двое, — издеваюсь я.

Он поправляет очки. — Как Мио-тян? Если ты действительно провела с ней весь день.

— Она в порядке, и провела ли я с ней свой день или нет, это не твое дело. Насколько я помню, ты не указываешь мне, что делать.

— Хм. Оно вернулось.

— Что вернулось?

— Этот боевой дух. Ты потеряла его на какое-то время. Интересно, что вызвало это, моя дорогая жена.

Черт. Я должна была догадаться, что он сосредоточится на этом. В конце концов, это же Акира.

С этого момента мне нужно быть осторожнее.

Глава 23

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

Прошлой ночью я впервые за много лет увидел тебя во сне.

Он был таким же грязным, как и ты.

Ты проникла в мое окно, как призрак, пока я спал, а потом проскользнула под одеяло.

Дрожь пробежала у меня по спине, и я почувствовал, как мороз пробирает меня до костей, но вместо того, чтобы отстраниться или попытаться закрыть окно, я остался неподвижен.

Почему? Не суди меня. Мне нужно было почувствовать тот момент, когда Юки-онна наконец забрала мою жизнь.

Но это не то, что ты сделала.

Твои руки скользнули вверх по моим бедрам, и ты стянула с меня штаны.

Твоя маленькая ручка обхватила мой член, и я стал твердым, как монах, после долгих лет воздержания.

Опять же, не суди строго. Я не мог контролировать свою реакцию.

В свою защиту скажу, что я никогда не думал, что ты попытаешься соблазнить меня или рассматривать меня неподобающим образом, как в каком-нибудь сценарии твоего любимого жесткого порно.

В любом случае, у моего члена определенно не было экзистенциального кризиса, когда твои крошечные ручки обхватили его по всей длине, и я, возможно, был на грани оргазма, когда ты изо всех сил сжимала ладони вокруг моего огромного члена.

Я мог бы сказать, что ты не так уж и опытна, несмотря на все извращенные сценарии, о которых ты мне рассказывала, и это, возможно, заводило меня сильнее, пока мой живот не сжался, и мне пришлось стиснуть зубы.

Но потом ты взяла меня в рот, и, черт возьми, это было все равно, что прикоснуться к кусочку рая, когда я падал в ад. Твой маленький язычок лизнул край, и ты проглотила головку так, словно ждала этого всю свою жизнь.

И, черт возьми, я чуть не кончил в твою сладкую глотку, как подросток, к которому впервые прикоснулись.

Я не мог перестать наблюдать за движением твоей головы вверх и вниз, пока ты доставала меня до самого горла, используя свой язык, губы, руки и каждую гребаную часть своего тела. Даже прикосновение твоих темных волос к моим бедрам было стимуляцией, в которой я не думал, что нуждаюсь.

И что самое худшее? Даже когда ты боролась и, казалось, задыхалась от моего члена, ты не останавливалась. Даже близко, ни капельки. Ты продолжала двигаться и двигаться, заглатывая мой член, как чемпион, который гоняется за своим следующим трофеем.

И как раз в тот момент, когда я подумал, что тебе удалось высосать мою душу через мой член, как суккубу, ты посмотрела на меня.

Твои глаза были опущены, а щеки раскраснелись, и в твоем взгляде был вызов, смешанный с соблазнительностью.

И готов поспорить на свою гребаную задницу, что я подскочил и ударил тебя по задней стенке горла, пока ты не захлебнулась и не издала эти звуки, которые толкнули меня в назначенное место в гребаном аду.

Я кончил в твою маленькую глотку, и ты проглотила столько, сколько смогла, но моя сперма все равно стекала по твоему подбородку и покрывала эти красивые губы, размазывая красную помаду по всему лицу.

Ты отмечена моей спермой, когда ты проглотила ее, это зрелище, которое я никогда не забуду.

Лучший воображаемый минет, который у меня когда-либо был.

Но, как и в любом сне, я проснулся, а тебя не было. Я не мог быть мудаком и мучить тебя до оргазма.

Я даже представить не мог, что прикоснусь к тебе.

Забавно, правда? Раньше мы говорили о порно, как два мальчишки, которые украли непристойные журналы своих отцов, но никогда не говорили об этом друг с другом.

Но ты пошла дальше, появилась в моих снах и отсосала мне, как будто имела на это полное право.

Нет, Юки-онна.

В следующий раз просто продолжай высасывать мою душу.

Спасибо, но не совсем,

Акира

Глава 24

СЕБАСТЬЯН

Я проваливаюсь в черную гребаную дыру.

Нет. Этого не должно было случиться.

ДА. Я отлично справлялся, притворяясь, что мир вокруг меня не сгорает дотла.

В течение семи лет мне так хорошо удавалось держаться в стороне. Хотя у меня была неприятная привычка гуглить ее имя.

Приставать к Люси, подруге Наоми по колледжу, чтобы узнать, где она.

Я провел бессонные ночи, просматривая все порталы и профили с именем Наоми или Наоми Сато, потому что ни хрена не мог найти ее по старой фамилии. Ее аккаунты в социальных сетях исчезли, как будто их никогда не существовало.

Во всяком случае, она никогда не обращала на них особого внимания, так что я не питал особых надежд найти ее по ним.

В течение нескольких месяцев я искал.

В течение нескольких месяцев я был чертовски одержим.

Мои склонности к насилию заняли переднее сиденье и загнали мою жизнь в тупик. Я сбился со счета, сколько раз Нейту приходилось останавливать меня от того, чтобы я не забил кого-нибудь до смерти, а затем заставлял его уладить дело, прежде чем они подали на меня в суд.

После нескольких месяцев в таком состоянии я понял, что медленно убиваю себя, и мне нужно было остановиться, иначе я доставлю удовольствие своим бабушке и дедушке, сказав: «Я же говорил вам».

И чтобы пройти мимо того мудака, которым я был в то время, я удалил свою историю поиска и позволил окровавленному ножу гноиться внутри меня своей кровью.

Больше я ее не искал. Не гуглил ее имя. Даже не разговаривал с Люси, за исключением тех редких случаев, когда мы сталкивались друг с другом на играх, которые мы посещали ради Оуэна, который теперь является отличным игроком НФЛ.

Так какого хрена я снова пялюсь на тысячи вкладок с ее именем на них?

Почему, черт возьми, я не могу нажать на тормоза?

Может быть, потому, что я снова увидел ее лицо, и теперь я чертовски уверен, что знаю ее фамилию.

Наоми Мори. Жена Акиры Мори.

Мне хочется разбить кулаком экран ноутбука и каким-то образом вырвать его фамилию из нее.

Чем больше я читаю о них, тем гуще красный туман застилает мои глаза, и я чувствую, что возвращаюсь к старым чертовым привычкам.

Чета Мори известна своей замкнутостью, элегантностью и обладает благородным видом, который может соперничать с моими бабушкой и дедушкой.

Она улыбается, положив руку ему на плечо, на всех их совместных фотографиях. Есть снимок, на котором они запечатлены в храме во время новогодних праздников в Японии. Она одета в белое кимоно с темно-синими цветочными мотивами, а он в юкату, которая соответствует цвету ее мотивов.

Ее любимый гребаный цвет.

Наоми смеется, откидывая голову назад, когда он с ухмылкой что-то шепчет ей на ухо. Я закрываю свой ноутбук, чтобы не швырнуть его об стену.

Я провожу рукой по лицу и делаю несколько глубоких вдохов. Но что бы я ни делал, это не в состоянии прогнать туман.

Ничто не способно развеять это чертово проклятие. За исключением, может быть, избиения Акиры Мори до смерти и купания в его крови.

Раздается стук в дверь, и я ворчу: — Войдите.

В дверях появляется Кэндис и упирает руку в бедро. — Ты должен это увидеть.

Я стою, потому что готов отвлечься на любое развлечение.

Мой помощник идет рядом со мной, когда мы направляемся в открытую офисную зону, предназначенную для стажеров и младших сотрудников.

Дэниел и Нокс собирают всех стажеров и стоят на небольшом пьедестале. Самки смотрят на них с благоговением, а самцы считают их образцом для подражания и хотят пойти по их стопам.

— Прекрасные дамы и уважаемые джентльмены, — Дэниел хватает воображаемый микрофон. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы отдать дань уважения моей легендарной внешности. И, дамы, я знаю, что мой акцент неотразим, но пока не падайте в обморок. Потому что, к сожалению, моя внешность Адониса и убийственные ямочки на щеках на самом деле не причина, по которой мы здесь. Разочаровывает, я знаю.

Многие стажеры хихикают, а остальные улыбаются, играя прямо на его блудливых мужских руках. Кто-то назовёт это очаровательным.

Когда-то я был таким. Очаровательный.

Теперь стажеры боятся меня так же, как и Нейта.

Нокс кладет руку на плечо Дэниела. — Что еще более разочаровывает, так это то, что пришло время разделить вас, ребята. Те, кто хочет быть на стороне Дэна, поднимите руку. Те, кто предпочитает меня, поднимите две. Не толкайтесь, пожалуйста. Как бы я не хотел, я не могу принять всех.

Наступает хаос, когда стажеры делятся между Дэниелом и Ноксом.

— Сделай что-нибудь, — строгим голосом отчитывает Кэндис. — Они снова оставят тебе объедки.

Я смотрю на часы, потому что скоро назначен обед с судьей. — Нам не все равно, потому что…?

— Может быть, из-за нагрузки на твоем столе? Может быть, я возвращаюсь домой к своей семье в разумное время? Кроме того, возможно, они больше не соглашаются на выбор, который делают эти двое. Они злорадствуют по этому поводу перед другими партнерами и устраивают из этого драму.

— Меня все это не волнует.

— Ну, я забочусь о своем разумном рабочем времени, и ты обещал оказать мне некоторую помощь. Сейчас самое подходящее время для этого.

— Прекрасно. Кто самые лучшие стажеры?

Она указывает на высокую девушку и худощавого парня, которые не поднимают столько шума, как остальные, но больше склоняются к Ноксу. Его извращенная одержимость громкими уголовными делами заставляет многих стажеров стекаться к нему.

— Кейт Буковски и Омар Тейлор-младший. Оба лучшие в своем классе, — говорит мне Кэндис.

— Оценки означают только то, что они всю ночь учились или списывали. Мне нужно, чтобы они были умными.

— Они лучшие стажеры, которые у нас есть. А теперь сделай что-нибудь.

Вздохнув, подхожу к сцене. Хаос ненадолго стихает, и стажеры смотрят на меня с широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами.

Они не привыкли, чтобы я ввязывался в подобные вещи.

— Что ты здесь делаешь? — Дэниел спрыгивает со своего пьедестала.

— Разве мы не выбираем стажеров? — спрашиваю я, небрежно пробегая взглядом по стажерам, которые внезапно замолчали.

— Мы пришлем твоих позже, — Нокс отмахивается от меня. — Не нужно тратить свое время.

— Я лично выберу своих, — я смотрю на двух стажеров, на которых мне указала Кэндис. — Кейт и Омар. Следуйте за мной.

Они оба вздрагивают, но не в плохом смысле. Скорее, их глаза становятся шире, и они смотрят друг на друга с видом «что происходит?».

Может быть, я и не занимаюсь такими громкими делами, как Нокс, но я получаю много работы, которая будет хорошо смотреться в их резюме.

— Что? Нет, — Дэниел скользит передо мной с грацией пантеры. — Это не так работает!

— Сейчас, — я разворачиваюсь и ухожу. Два стажера секунду колеблются, прежде чем молча последовать за мной.

— Это называется привилегированным обращением, потому что ты принц Нейта, — шепчет Нокс, когда я прохожу мимо него.

— Тогда поговори с ним.

— Какого черта ты вообще здесь делаешь? — Дэниел кричит мне вслед.

— Обсуди это с Кэндис, — я делаю ей знак, и она злорадно улыбается ему, проводя стажеров в мой кабинет.

Я говорю им, чего от них ждут, эффективности без головной боли, затем хватаю свой портфель и ухожу.

Дэниел и Нокс все еще устраивают шоу, разделяя стажёров, и я игнорирую их, направляясь к выходу.

— Они снова за свое, — Аспен, единственная старшая женщина-партнер в фирме, идет в ногу со мной, и мы заходим в лифт.

Ей чуть за тридцать, и она одна из основательниц Weaver & Shaw. Они никогда бы не признали это, но Аспен — это линия, которая удерживала Нейта и Кингсли Шоу от убийства друг друга и действительно делала что-то продуктивное со своей разрушительной энергией.

В каком-то смысле она стратег и близкий друг Нейта, но в суде она может превратиться в огненный шар, который соответствует ее цвету волос.

— Я знаю, — вздыхаю и нажимаю кнопку парковки.

— Как у тебя дела?

Я поднимаю бровь, и она поднимает идеальную бровь в ответ.

— Дай угадаю. Нейт проболтался, и теперь мне приходится иметь дело с его вооружением и секретным оружием массового уничтожения.

— Я кто угодно, только не секрет, Себастьян. И ты забываешь, что я была рядом, когда ты достиг дна. Я собираюсь быть вестником плохих новостей и сообщить тебе, что это больше не повторится, не только ради Нейта и фирмы, но и ради тебя.

— Я буду в порядке.

— Лучше чтобы так и было. Я не хочу начинать использовать то, что знаю, чтобы держать тебя в узде.

Лифт открывается, и мы входим в гараж, затем останавливаемся. — О чем ты говоришь, Аспен?

— В твоей семье все не так, как кажется.

— Это мне ни о чем не говорит.

— Так не должно быть. Если я дам тебе все ответы, то как ты собираешься понять это самостоятельно? Но вот подсказка: твои бабушка и дедушка и даже Нейт что-то скрывают от тебя, — она машет мне рукой и идет к своей машине.

К чему, черт возьми, она клонит? Я точно знаю, что Аспен не заговорила бы об этом, если бы не считала это жизненно важным, но я также не в настроении играть в ее интеллектуальные игры.

Я ни на что не настроен. К черту настроение.

Качая головой, я сажусь в свою машину и еду на встречу.

Однако мой разум не сосредоточен на работе или формировании межличностных отношений. Обычно у меня это получается лучше всего — использовать имя бабушки и дедушки всякий раз, когда я считаю нужным.

Нейт этого не делает, потому что он хочет полностью порвать с ними, но я не понимаю, почему бы и нам не поступить иначе. В конце концов, мы достаточно долго терпели их снобистское, удушающее поведение, и мы должны быть в состоянии пожинать плоды.

Но сегодня все, чего я хочу — это уехать.

И как только у меня появляется такая возможность, я возвращаюсь к себе домой. Он расположен в тихом здании на окраине Бруклина. Он не только просторный и звукоизолированный, с прекрасным видом на город, но и место, где я могу быть самим собой.

Не юрист, не Уивер и не племянник Нейта.

Даже Себастьян иногда.

Просто… я.

Интерьер просторен, а деревянные полы сияют под лучами послеполуденного солнца, проникающего через окна от пола до потолка. Единственная мебель — это телевизор, который я включал всего несколько раз.

Здесь нет ни дивана, ни ковров. Никаких декоративных вещей или сакральных вещей.

У меня есть кровать в спальне, письменный стол и библиотека в домашнем кабинете, немного посуды на кухне, и все.

Прошло несколько лет с тех пор, как я переехал сюда, но я никогда не чувствовал необходимости превращать это место в дом.

Это еще одна причина, по которой я не приглашаю людей в гости.

Это то место, где я могу побыть наедине с самим собой. Где я могу сбросить любую маску, которую носил в течение дня, и просто существовать.

Это мое убежище, в котором я не хочу видеть никого другого.

Но я кое-кого пригласил к себе.

Наоми.

Я снова смотрю на сообщение, которое отправил ей несколько дней назад. Она прочитала его, но не прислала никакого ответа, чтобы ни опровергнуть, ни подтвердить это.

Когда я сделал это предложение в своем кабинете, я не ожидал, что она примет его. На самом деле она не будет делать все, что я хочу, только чтобы я держался подальше от ее мужа.

Потому что, если бы она это сделала, это ничем не отличалось бы от согласия на интрижку.

Однако она должна понимать, что я не оставлю это без внимания, просто ощупывая и облизывая ее. Даже по прошествии всего этого времени она должна знать, что моей руки на ее горле было недостаточно.

При одном воспоминании о том дне у меня до сих пор чертовски встает.

Наоми, должно быть, увидела садизм и жажду большего в моих глазах, поэтому она сбежала, пока была еще в состоянии.

Возможно, она и не сказала мне свой номер, но она оставила его Нейту, когда давала ему свою визитку.

Прошлая ночь была датой, которую я указал в тексте.

Она не появилась.

Я не знаю, почему это привело меня в ярость и заставило гуглить ее имя.

Может быть, потому, что если бы она действительно появилась, я бы ее поймал, но она делает это только для того, чтобы ее муж ничего не знал о нас.

Или, может быть, потому, что ее неявка означает, что она достаточно любит своего мужа, чтобы не изменять ему.

Бля.

Я снова становлюсь тем озлобленным мудаком, каким был сразу после ее ухода, и мы с этим придурком не ладим. Вообще.

Ставя портфель в кабинет, я раздеваюсь и иду в душ.

Я откидываю голову назад, позволяя обжигающе горячей воде струиться по мне.

Мой разум гудит от стратегий для Акиры. Мне нужно подобраться к нему поближе, что вынудит Наоми вернуться ко мне.

Она отказалась прийти? Прекрасно. Я сделаю выбор за нее. Или, скорее, заберу его, чтобы она поняла, что ей не следовало связываться с моей новообретенной жизнью.

Да, все было не идеально. Да, все было заезжено и иногда вынужденно, но это было все мое. Это было то, что я построил для себя, чтобы сбежать от ее чертового призрака.

Раздается звонок в дверь, и я закатываю глаза. Должно быть, это Нейт. Мало того, что он поставил Аспен на мое дело, так еще и продолжает доставать меня.

Выйдя из душа, я оборачиваю полотенце вокруг талии и направляюсь к двери.

Я смотрю в глазок, чтобы убедиться, что это не болтливая старушка из соседнего дома. Хотя она дружелюбна и иногда угощает меня домашней едой, но она может болтать часами напролет.

Это не Нейт и даже не разговорчивая леди.

Это… она.

Чертов кошмар.

Извращенный сон.

Наоми.

На ней элегантное темно-синее платье, волосы уложены, а губы накрашены в цвет крови.

Ее взгляд перемещается в сторону, и она сглатывает, что означает, что она нервничает и не в своей тарелке.

Наоми здесь. Даже если на день позже.

Когда я вижу ее перед своей дверью, красивую и нарядную, во мне что-то пробуждается.

Зверь, который дремал с тех пор, как она ушла.

Зверь, который, как я думал, когда-нибудь вырвется из моей груди.

Это "когда-нибудь" наступит сегодня.

Чем дольше я стою здесь, не открывая дверь, тем больше она ерзает, оглядываясь по сторонам.

Новая Наоми не волнуется и не показывает свою уязвимость. У нее не приоткрываются губы и не расширяются глаза.

Она столь уважаема, как и ее муж.

Только не эта Наоми.

Это совсем другое дело. Она отличается от человека на благотворительном мероприятии или даже в моем кабинете.

Та версия была для публики, эта — для меня.

И поскольку она пришла ко мне по собственной воле, я ни за что на свете не позволю ей проскользнуть между моих пальцев.

Однако я не открываю дверь сразу. Ей нужно ждать, как я ждал семь лет.

К концу сегодняшнего вечера она вспомнит, какого хрена она моя.

Она не принадлежит ни Акире, ни кому-либо еще.

Она, блядь, моя. Всегда была и всегда будет.

Глава 25

НАОМИ

Это ужасная идея.

Худшая, что у меня была за последние годы.

Или когда-либо.

И все же я не могу заставить свои ноги подчиниться и унести меня отсюда.

Я не могу прислушиваться к голосу разума, звучащему у меня в затылке.

Я украдкой бросаю взгляд в сторону, чтобы убедиться, что за мной никто не наблюдает. Здание Себастьяна огромное и изысканное, но, к счастью, оно не переполнено людьми. До сих пор я видела только милую старушку, которая была более чем счастлива впустить меня, когда охрана снаружи спросила, кто я такая.

Дело в том, что я не собиралась приезжать.

Вчера я провела всю ночь в офисе, одобряя эскизы и планируя следующий показ Честера Кутюра.

На мой взгляд, если бы я оставалась занятой, я бы забыла о том, где я действительно хотела быть.

Я бы забыла о звездном квотербеке из моего прошлого.

Но я только обманывала себя.

Все, о чем я могла думать, был он.

Себастьян гребаный Уивер.

Я набирала и перепечатывала дюжину сообщений, но удаляла их и продолжала заниматься этим всю ночь. Мой мозг не мог остановиться ни на секунду, и чем больше проходило времени, тем больше вопросов заполняло его.

Себастьян разозлился, что я его бросила? Что, если он пойдет к Акире?

Вот что привело меня сегодня к его порогу. Или, по крайней мере, это то, в чем я пыталась убедить себя, когда ехала сюда.

Я снова нажимаю на дверной звонок, мой палец дрожит.

Я слишком опоздала? Что, если он действительно отправился к Акире? Если все станет плохо — а так и будет, — я понятия не имею, как, черт возьми, я буду реагировать.

Мой беглый взгляд скользит по окружению, пока идут секунды. Они эхом отдаются в моей голове, как бомбы замедленного действия, становясь громче, чем дольше я смотрю на закрытую дверь.

Я лезу в сумку-клатч, чтобы достать телефон. Я должна была сначала позвонить ему. Но я совсем не думала об этом, когда ехала сюда всю дорогу.

Дверь со щелчком открывается, и я вздрагиваю, моя рука останавливается на полпути в сумочке. Я выпрямляюсь, моя спина напрягается, пока я жду, когда Себастьян появится в дверях.

Проходит одна секунда.

Десять…

Двадцать…

Он не появляется.

Я осторожно толкаю дверь рукой. — Себастьян?

Никакого ответа.

Что-то недоброжелательное тянет внизу моего живота, и мои губы приоткрываются, когда я медленно захожу внутрь.

Можно ли мне вообще заходить, когда меня не приглашали?

Как только я переступаю порог квартиры, меня встречает кромешная тьма. Я даже не вижу своих рук, не говоря уже о том, куда я иду.

Мое сердцебиение грохочет, гремя по всему моему телу, когда я делаю неуверенный шаг, а затем останавливаюсь. Мои пальцы ног подгибаются на высоких каблуках, а ногти впиваются в ремешок сумки.

— Себастьян? — мой голос низкий, обеспокоенный.

Я понятия не имею, что это такое, но для меня это явно добром не кончится. Я задаюсь вопросом, не следует ли мне развернуться и уйти, но затем меня посещает другая, более насущная мысль.

Что, если он ранен и нуждается в помощи?

Дверь со щелчком закрывается за мной, и я подпрыгиваю с тихим вскриком.

Черт.

Я настолько настороже, что слышу звук своего дыхания и чувствую, как холодный воздух касается моей кожи.

Прошло много времени с тех пор, как я была в состоянии сенсорной перегрузки. Как будто мое собственное тело не в состоянии меня удержать.

— Себастьян… — я пытаюсь снова, мой голос такой хриплый, что я едва узнаю его.

За моей спиной возникает размытое движение, и когда я быстро разворачиваюсь, я спотыкаюсь.

Я не успеваю закричать, как чья-то рука обхватывает мое горло и толкает меня назад с такой силой, что я вскрикиваю.

Пронзительный звук прорезает безмолвный воздух, словно острыми ножами. Моя спина ударяется обо что-то твердое с громким стуком, который выбивает дыхание из моих легких.

Постороннее ощущение энергии пронзает меня, и я начинаю раскачиваться. Это слепое чувство выживания, подпитываемое первобытной необходимостью.

Я пинаю твердую стену мускулов, ногти впиваются в большие руки со стальной хваткой.

Я кричу, или пытаюсь кричать, учитывая его крепкую хватку на моем горле.

Горячее, угрожающее дыхание обрушивается на мои уши. — Заткнись нахуй, шлюха.

Себастьян.

Я бы узнала этот низкий баритон где угодно. Я могла бы отличить его зверя от тысячи других, даже если бы была слепа.

Мы пришли из той же тьмы, к которой больше никто в мире не принадлежит.

И прямо сейчас мы снова находимся в этой фазе, сбрасывая с себя маску и возвращаясь к своему первобытному, животному "я".

Моя борьба постепенно стихает, мои ногти больше не царапают его, хотя я и не отпускаю его запястье. Мое тело обмякает о то, что, как я предполагаю, является стеной.

Когда я прекращаю свою слепую борьбу, внешний мир начинает просачиваться обратно. Его аромат бергамота и амбры проникает в мои ноздри.

Его хриплое дыхание совпадает с моим безнадежным, хриплым, пока мы стоим так долю секунды. Мы две испорченные души, которые узнают друг друга в темноте.

Мои глаза каким-то образом приспособились к окружающей обстановке, и я почти могу различить его широкие плечи, узкую талию и силуэт его лица с острыми чертами. Его твердость. Чертова развратность, которую я ожидала бы увидеть повсюду, если бы его черты были видны.

Он голый. По крайней мере, выше пояса.

Я не знаю, почему я протягиваю руку к его лицу. Не знаю, почему я хочу прикоснуться к нему, почувствовать его. Может быть, чтобы убедиться, что это не очередной мой жестокий кошмар, или чтобы убедиться, что он действительно жив.

Раньше у меня никогда не было возможности лично проверить.

Он отстраняется, прежде чем моя кожа соприкасается с его, и я вздрагиваю, моя рука безвольно падает.

Правильно. Мы не в том положении, чтобы я могла к нему прикасаться. Не после того, как безобразно все закончилось.

Другой рукой он тянет за лямку моего платья, и я задыхаюсь от звука рвущейся ткани.

Мои инстинкты возвращаются, и внутри меня пульсирует рев энергии. Решение сопротивляться приходит ко мне за долю секунды.

Я брыкаюсь, царапаюсь и стараюсь нанести как можно больше урона.

Адреналин заставляет меня чувствовать себя сильнее, но какой бы непобедимой я себя ни считала, я не в состоянии сдвинуть его с места, не говоря уже о том, чтобы отодрать его от себя.

Во всяком случае, с каждым моим движением и пинком он все больше рвет платье, пока оно не падает с меня и не растекается вокруг моих ног. Холодный воздух окутывает меня коконом и вызывает мурашки на коже, но я не останавливаюсь.

Я поднимаю ногу, чтобы ударить, но спотыкаюсь. Себастьян крепче сжимает мое горло, снова прижимая меня к стене.

— А-а-а! — кричу я от боли.

Он использует этот шанс, чтобы порвать бретельки, удерживающие мой лифчик, и стягивает его вниз по моим трясущимся рукам.

Я выгибаюсь дугой у стены, но он хватает одну грудь грубой рукой и щиплет мой ноющий сосок, затем выворачивает его в противоположную сторону. Мои зубы впиваются в подушечку нижней губы, но я не могу подавить всхлип.

Его рот находит другой сосок, и он сосет, а затем кусает, пока я не начинаю кричать. Мои нервные окончания набухают, посылая сигналы во всех направлениях.

Он делает это снова, скручивая и посасывая, давая мне безопасное облегчение, а затем прикусывает сильнее, чем в первый раз. Его щипки становятся все более сильными и неконтролируемыми, пока все линии не расплываются. Боль слишком похожа на удовольствие. Неправильно, но слишком близко к правильному.

— А-а-а… о, Боже…

— Никто не спасет тебя, моя шлюха. Даже он, — за мужественными нотками его голоса скрывается такой глубокий садизм, что это потрясает меня до глубины души.

Он снова прикусывает тугой сосок, и я клянусь, у него пойдет кровь.

— Господи… — я хнычу.

— Он тоже не будет заниматься спасением, — он отпускает сосок, и звук, издаваемый его влажным ртом, заставляет мои пальцы ног сжиматься. — Молиться — это последнее, что тебе следует делать, моя шлюха. Давай, сразись со мной так, как тебе хочется.

Я так и делаю.

Не только потому, что он мне так сказал, но и потому, что чем сильнее я бью, тем жестче он становится. Чем больше я цепляюсь и извиваюсь, тем ближе я к нему.

Но мы оба знаем, что я никогда не смогу одолеть его или обратить его силу против него. Я не сомневаюсь, что он подавит мой бунт за секунду, если захочет, что он использует только минимум своих сил, чтобы подчинить меня.

Мысль о том, как легко он мог бы одолеть меня, вызывает во мне мириады извращенных эмоций.

— Борись больше, бей меня сильнее, вцепляйся глубже. Чем больше ты будешь меня бить, тем грубее я буду брать твою пизду, моя маленькая грязная шлюшка.

Я выкладываюсь по полной, его слова наполняют меня чуждым чувством энергии. Прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала необходимость бороться, как будто от этого зависела моя жизнь.

Себастьян за горло отрывает меня от стены и толкает вперед. Я визжу, когда с глухим стуком приземляюсь на твердую землю.

Я пытаюсь отползти, но он хватает меня за лодыжку и тащит обратно. Мои ноющие соски напрягаются, когда трутся об пол. Я впиваюсь ногтями во что-то похожее на дерево, но мне не удается вырваться, и мне удается лишь сломать несколько. Сколько бы я ни сражалась, мне не сравниться с его дикой силой.

Это отличается от того, что было раньше. Тогда он чувствовал себя эмоционально ближе, как будто мог остановиться в любую секунду. Но теперь он настоящий монстр без кнопки Выключения.

За исключением, может быть, стоп-слова.

Но не это пульсирует в моей голове с нарастающей скоростью. На данный момент все, что я хочу, это он.

Просто больше его.

Этого.

Нас.

Или то, что осталось от нас.

— Куда, по-твоему, ты идешь? Он сдергивает мои трусики, несмотря на то, что я дергаюсь. Затем его грудь накрывает мою гладкую спину.

Твердые бугры его мышц тоже влажны от пота. Мы оба тяжело дышим, мое дыхание более прерывистое, чем его.

Я растянулась на земле, совершенно голая, придавленная весом Себастьяна. Я пытаюсь выскользнуть из-под него, но он прижимает мое лицо к дереву, безжалостно схватив меня сзади за шею. Его вес ослабевает, и он кладет руку мне на живот, затем толкает меня вверх, так что я стою на дрожащих локтях, моя щека все еще прижата к земле.

Он всегда обращался со мной непримиримо и без задней мысли, никогда не обращался со мной как с кем-то хрупким и уязвимым.

Он обращался со мной как мужчина, который берет женщину, прекрасно зная, что она этого хочет.

Это не изменилось даже по прошествии семи лет. На самом деле, он стал еще более непримиримым в своих заявлениях. Будь прокляты обстоятельства.

Что-то твердое упирается мне в задницу, и я замираю, мое сердце колотится.

Я никогда не думала, что когда-нибудь снова почувствую его желание.

Знать, что он хочет меня так же отчаянно, как я хочу его.

Даже если он сначала захочет наказать меня за это.

Себастьян хватает меня за волосы и ставит на колени. Я вскрикиваю, когда боль взрывается у корней моего черепа.

Его темный силуэт появляется передо мной, когда он сжимает твердый член одной рукой, а другой крепче сжимает мои волосы.

Мои зрачки, должно быть, расширяются от того, как сильно мои нуждающиеся глаза пытаются впитать в себя как можно больше его.

Себастьян шлепает меня по губам своим членом, вырывая из меня странный сдавленный звук.

— Открой этот чертов рот.

Мои губы приоткрываются, и мой язык неуверенно высовывается наружу. Он толкается до упора и использует свою хватку на моих волосах, чтобы не дать мне двигаться.

У меня срабатывает рвотный рефлекс, и я шлепаю его по бедрам, мои сломанные ногти впиваются в него, чтобы он дал мне немного воздуха.

Но он этого не делает.

Себастьян душит меня своим огромным членом, пока мои легкие не начинают гореть, а глаза не щиплет. Из моего горла вырывается глухой хлюпающий звук, и моя слюна заливает его тело и мой подбородок.

— Вот так, шлюха. Сделай мой член красивым и влажным, чтобы я трахал твою пизду так сильно, что с тебя капала моя сперма.

Я всхлипываю, но звук едва слышен. Он вырывается, затем снова входит, глубже, грубее. Я булькаю собственной слюной.

— Хм. Слышишь это? Это звук, когда ты давишься моим членом, как грязная шлюха, которой ты и являешься.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что он задушит меня до смерти, он отстраняется. Я отплевываюсь, кашляю и ощущаю характерный солоноватый привкус его головки.

Он дает мне лишь долю секунды, или что-то похожее, прежде чем он снова врывается, ударяя по задней стенке моего горла.

Себастьян держит мои волосы в тисках, двигая бедрами с возрастающей силой. Я не могу отдышаться — или вообще вдохнуть.

Сводящий с ума ритм вдоха, выдоха, глубже, грубее повторяется снова и снова в извращенном танце доминирования.

Небольшой приток кислорода после его недостатка вызывает у меня головокружение и левитацию. У меня покалывает внутри и болит сердце, и я понятия не имею, то ли это из-за этой ситуации, то ли потому, что у меня не было этого так долго.

Себастьян вырывается из моего рта и одновременно откидывает мои волосы назад. Я вскрикиваю, когда теряю равновесие и падаю назад, ударяясь о землю.

Он в мгновение ока оказывается на мне, его рука раздвигает мои бедра, а большой палец находит мой клитор, покручивая и потирая.

Приглушенный крик эхом разносится в воздухе, и я понимаю, что он мой, когда меня накрывает оргазм.

Я кончаю через несколько секунд. Просто так. Он даже не очень старался, а я уже оседлала волну, которую, как я думала, больше никогда не испытаю.

— Такая грязная шлюха, — похоть и удовлетворение в его голосе — мой афродизиак.

Я продолжаю кончать и кончать, пока не думаю, что потеряю сознание.

До тех пор, пока я не окажусь в другом месте, не здесь.

Себастьян садится на меня, его большое тело, как тень, накрывает меня, а его рука обвивается вокруг моей шеи.

Оказаться в таком положении — все равно что вернуться домой.

Например, наконец-то найти эту недостающую деталь и вернуть ее на место.

Я сделала все, чтобы попытаться заполнить пустоту внутри себя. Я испробовала все уловки на свете и поговорила со столькими терапевтами, что и не сосчитать. Но ни один из них не помог мне избавиться от хронической пустоты.

Никто из них не сказал мне, что единственный способ стереть пустоту — это перезарядиться. Чтобы вернуться к нему.

Мой зверь.

Мой монстр.

Моя извращенная загадка.

Он толкается во мне так яростно, что я всхлипываю. Не потому, что это больно, хотя это так, или потому, что он огромный, хотя его член, кажется, разрушает что-то внутри меня, а из-за всего этого.

Борьба.

Погоня.

Фантазия.

Это грубый и примитивный способ, которым он прикасается ко мне. Как будто он никогда не переставал прикасаться ко мне.

Как будто мы были зверем и добычей всю свою жизнь и просто наконец-то снова нашли дорогу друг к другу.

Даже если это только на этот момент.

Я выгибаю спину, вбирая в себя больше его. Я больше не сопротивляюсь, так как мое тело распознает его, и мы впадаем в волшебную синергию.

Или, может быть, это извращение.

— Черт… такая хорошая шлюха… — он стонет, когда его толчки становятся глубже, дольше. Грубее.

Моя гладкая спина соскальзывает с дерева с каждым его безжалостным толчком. Только его хватка на моей шее удерживает меня на месте, пока он берет и берет.

Взамен он отдает мне недостающую частичку моей души.

Он дает мне то, чего у меня давно не было.

Темп наращивается с быстрой, безжалостной силой, которая не дает мне перевести дыхание. К тому времени, когда он врезается в меня, я кричу, мои руки тянутся к нему.

Мне все равно, к какой части я прикасаюсь, главное, чтобы я прикасалась к нему, пока я уверена, что он здесь.

Он жив.

Мои ладони находят потные мышцы его груди, и я впиваюсь ногтями, дрожа от оргазма.

Себастьян опускает голову и посасывает мою ключицу, затем прикусывает. Горячая огненная боль взрывается на моей коже и вызывает еще один оргазм вслед за первым.

Его движения выходят из-под контроля, когда он входит в меня с неистовым плотским желанием.

Затем он застывает на мне, прежде чем его сперма согревает мои внутренности.

Я тяжело дышу, постанывая от последствий моего оргазма. Гортанные вдохи и выдохи Себастьяна смешиваются с моими, когда он продолжает покусывать мою ключицу, грудь, горло.

Повсюду.

Слеза скатывается по моей щеке, но это отличается от того, как я рыдала и кричала во время оргазма.

Это моя первая слеза радости за семь лет.

И все это из-за него. Мое душераздирающе красивое чудовище.

Мой зверь заставил меня почувствовать себя желанной.

Важный.

Живой.

Глава 26

НАОМИ

Я не знаю, как долго я лежу распластавшись на земле.

Но этого достаточно, чтобы пот начал холодеть и по коже пошли мурашки.

Себастьян исчез сверху меня вскоре после того, как закончил, но я не слышала его шагов вокруг меня.

По какой-то причине мне кажется, что он наблюдает за мной из темноты, выжидая удобного момента, прежде чем снова наброситься на меня.

Или, может быть, он дает мне возможность, чтобы я могла встать и покинуть его квартиру.

Реальность того, что произошло, поражает меня сильно и быстро, и я рывком принимаю сидячее положение. Легкая боль вспыхивает между ног, и я морщусь, опираясь на ладонь, чтобы отдышаться.

Я не могу здесь оставаться.

Когда Себастьян сказал, что скажет мне, чего он хочет, в обмен на то, чтобы держаться подальше от Акиры, я знала, что это будет что-то сексуальное.

Но я никогда не думала, что мы продолжим с того места, на котором остановились, как будто ничего не случилось. Я никогда не думала, что простое прикосновение его кожи к моей может воспламенить мой мир. Это даже более интенсивно, чем когда мы были студентами колледжа.

Его прикосновения стали более твердыми и непримиримыми.

Контроль сочится из каждого его движения, превращая меня в комок съежившихся нервов.

Мысль о том, что он делан это с кем-то еще, вскипает кислотой у меня в животе. Это пробуждает ту тревожную, резкую часть меня, которую, как я думала, оставила в Блэквуде.

Не то чтобы я имела право ревновать.

В любом случае, мне нужно выбраться отсюда, чтобы я могла взять себя в руки — или то, что от меня осталось — вместе.

Я пытаюсь встать, когда тяжелые шаги Себастьяна эхом отдаются вокруг меня. Я замираю, задерживая свое прерывистое дыхание. Так трудно дышать, когда он рядом, и я ловлю себя на том, что считаю каждый вдох и выдох.

Ослепительный белый свет заливает комнату. Я так привыкла к темноте, что яркий свет ударил по моим липким векам.

Мои глаза медленно расширяются, когда я узнаю Себастьяна. Я и раньше знала, что он был голым, но чувствовать это и видеть — совершенно разные вещи.

Он прислонился к стене, скрестив свои сильные руки на груди и скрестив ноги в лодыжках. Две татуированные линии — единственная брешь в его идеальном прессе, и они выглядят так эстетично.

Несмотря на то, что он бросил футбол, он не сильно похудел. Теперь он мускулистый и худощавый, что соответствует мужчине, в которого он вырос.

Я пытаюсь не пялиться на его член, но это невозможно, учитывая то, как я все еще чувствую его воздействие внутри себя.

Он длинный и толстый, даже в полувозбужденом состоянии, и я не могу сдержать дрожь, которая пробегает по мне, когда я думаю об удовольствии и боли, которые может принести мне эта часть его анатомии.

Светлые глаза Себастьяна фиксируются на мне, уставившись на мое тело так же, как я наблюдаю за его.

Именно тогда я понимаю, что сижу голая на полу. Я хватаюсь за свое платье. Или то, что от него осталось. Обрывки материи едва прикрывают мою наготу, несмотря на мои попытки свернуться калачиком.

— Нет ничего такого, чего бы я не видел раньше, — говорит он так небрежно, его голос обретает ту холодную нотку, которую он использовал с тех пор, как мы воссоединились.

Моя грудь сжимается, но я игнорирую это, прижимая к ней кусок своего платья. — Я выполнила свою часть сделки. А теперь ты должен исполнить свою.

— А что это может быть?

— Ты сказал, что будешь держаться подальше от Акиры, если я появлюсь по указанному тобой адресу.

— Я сказал, что подумаю об этом. Кроме того, дата, о которой мы договорились, была вчера, а не сегодня.

— Что ты хочешь сказать?

— Именно то, о чем ты думаешь, — жестокая ухмылка кривит его губы. — Все это было напрасно.

Я вскакиваю, позволяя испорченному платью упасть на землю, и подхожу к нему. — Ты не можешь этого сделать!

— Только что сделал.

— Себастьян, не испытывай меня, или я клянусь…

— Что? Что ты будешь делать, Наоми? — его глаза горят, когда он опускает их на мои покрытые синяками соски. — Неразумно угрожать мне, когда твои сиськи соблазняют меня чем-то совершенно другим.

Мое либидо снова пробуждается от его внимания. Я так долго голодала, и теперь, когда я почувствовала вкус того, чего действительно жаждала, мое тело не в состоянии смириться с моим разочарованием.

Но я держусь за свое едва существующее хладнокровие. — Почему ты так настаиваешь на работе с Акирой?

— Потому что ты этого не хочешь.

— Ты можешь ненавидеть меня столько, сколько захочешь, но не разрушай себя при этом.

Он делает паузу, его загадочный взгляд возвращается ко мне. — Я не могу уничтожить то, что уже уничтожено.

У меня в горле встает комок, и я не могу избавиться от него, сколько бы ни глотала. — Себастьян…

— Почему ты пришла сюда?

— Потому что ты попросил меня об этом.

— Ты могла бы не появляться, как вчера, но выбрала другое. Почему?

— Ты сказал, что не будешь работать с…

— Не произноси больше его гребаное имя в моем присутствии и не используй его в качестве оправдания, потому что мы с тобой знаем, что ты здесь не из-за этого.

Мои плечи сутулятся, а внизу живота возникает странное ощущение холода. — Если ты уже понял, зачем спрашиваешь?

— Я хочу услышать, как ты это скажешь. Я хочу услышать, как ты признаешь, что ты шлюха, которая предпочитает, чтобы я трахал ее на земле, а не твой муж.

— Не называй меня так вне того ебаного дерьма, которое только что произошло, — я вздергиваю подбородок. — Это был просто секс. У людей это происходит постоянно.

Его челюсть напрягается, и на его черты падает темная дымка. — У тебя что, входит в привычку трахаться с людьми вне брака?

— Не понимаю, почему это тебя беспокоит.

— Я только что трахнул тебя без презерватива. Кто знает, что за дерьмо ты мне только что подсунула.

— Должно быть наоборот.

Он ничего не говорит, выражение его лица немного смягчается, но он продолжает открыто пялиться на мою наготу.

Я отступаю назад и собираю свое разбросанное нижнее белье, которое тоже испорчено.

Именно тогда я замечаю, что его гостиная пуста. Например, там вообще нет мебели.

Насколько я знаю, он недавно сюда переезжал, так почему же здесь так… пусто?

— Ты можешь одолжить мне какую-нибудь одежду?

— С чего вдруг?

Я разворачиваюсь, показывая ему свое порванное нижнее белье, и указываю подбородком на платье. — Это меньшее, что ты можешь сделать после того, как испортил мою одежду.

— Скажи, пожалуйста.

— Я не собираюсь выпрашивать одежду.

— Тогда ты можешь остаться голой.

Я поджимаю губы, глядя на него сверху вниз. — Ты такой мудак.

— Обзывая меня, ты уменьшишь свои шансы, а не увеличишь их, Цундэре.

Я вздрагиваю, тяжело сглатывая при звуке этого прозвища, слетающего с его губ. Черные бабочки порхают у меня в животе, и мне требуется вся моя сила, чтобы не ухмыляться, как идиотка.

— Ты делаешь вид спорта из того, что ты мудак, или это просто твой характер? — я притворяюсь, что на меня это никак не влияет, хотя внутренне я нахожусь в полете.

— Немного того и другого.

— Просто дай мне какую-нибудь одежду, чтобы мы могли не мешать друг другу.

— Я не слышу там «пожалуйста», а ты?

Я стискиваю зубы. — Пожалуйста.

— Я этого не слышал.

— Пожалуйста!

— Намного лучше, — он отталкивается от стены и направляется в комнату.

Я ерзаю, рассматривая его квартиру и удивляясь, почему она холодная и безликая. Как будто здесь вообще никто не живет.

Несколько мгновений спустя Себастьян возвращается со спортивными штанами и толстовкой, которая определенно поглотит мою миниатюрную фигуру.

Наши руки соприкасаются, когда он протягивает их мне. Вместо того чтобы отступить, он остается неподвижным.

Я прочищаю горло. — Могу я воспользоваться твоей ванной, чтобы помыться?

— Нет.

— Нет?

Он хватает меня за запястье, и я вскрикиваю, когда он тянет меня вперед и шепчет мне на ухо: — Ты вернешься к своему мужу с моей спермой, засохшей в твоей пизде и между ног, чтобы он знал, что тебя трахнули так, как он никогда не сможет тебя трахнуть.

Глава 27

СЕБАСТЬЯН

— Внимание.

Серьёзный тон Аспен возвращает меня в настоящее.

Мы представляем фирму на благотворительном мероприятии, организованном моими бабушкой и дедушкой в их особняке.

Нейт не явился, и, в отличие от других мероприятий, на которые он опаздывает, он, скорее всего, сделает глупый шаг и пропустит это. Бабушка будет хвататься за свои жемчужины, а дедушка будет придумывать сотни оправданий, почему его «крутой» сын ненавидит его.

Конечно, никто не знает всех ниточек, за которые они дергали, пытаясь помешать ему основать компанию Weaver & Shaw. По сей день они все еще надеются, что мы с моим дядей продолжим семейное наследие и пойдем в политику.

Но в то время как Нейт избегает мистера и миссис Уивер, Аспен и я думаем иначе. Поскольку они все равно используют наш с Нейтом успех как возможность похвастаться, мы должны использовать их ради себя, независимо от наших личных отношений.

Незадолго до этого мои бабушка и дедушка устроили шоу, представив меня своим друзьям и другим членам партии, но они прокляли бы меня, если бы мы были совсем одни.

Не то чтобы меня это волновало.

Я показываю свое лицо здесь только для того, чтобы Аспен могла получить то, что она хочет — связи — и я могу получить то, что хочу — судейские файлы. Если бы это зависело от меня, я бы преследовал свою маленькую добычу.

Мою Наоми.

То, что произошло прошлой ночью, не должно было так закончиться. Я действительно планировал заявить на нее права и взять все, что она могла предложить. Когда я увидел ее, стоящую перед моей квартирой, в моей голове пронеслись тысячи сценариев, и все они включали в себя траханье с ней до тех пор, пока она не сможет двигаться.

Но я не рассчитывал на ее реакцию.

Я не думал, что ей это так понравится, что это затронет что-то внутри меня.

Понятия не имею, что это за "что-то", но оно было там с каждым стоном из ее горла, каждой борьбой и каждым когтем. Даже с тем, как она пыталась прикоснуться ко мне.

Она, блядь, хотела прикоснуться ко мне.

Вот что спровоцировало все это для меня. В тот момент, когда она протянула ко мне руку, мне захотелось прижать ее к стене и спросить, какого черта она думает, что имеет право прикасаться ко мне.

Мне нужно было наказать ее за то, что она заставила меня хотеть ее, но в итоге я потерял себя в ней.

Мой зверь нашел в ней идеальную добычу, и я не мог остановиться или сдержаться.

В этом не было никакой логики.

Были только я и она. Как будто и не прошло времени с тех пор, как я в последний раз прикасался к ней.

Как будто я только вчера был внутри нее.

Но в том-то и дело. Прошло время, и это нельзя просто списать нахрен.

Я не могу собрать осколки, когда она так и не вернула их обратно.

Вначале я думал, что почувствую триумф, сделав ее изменщицей и разрушив ее живописный гребаный брак. Я думал, что сам факт разрушения части ее тщательно выстроенной жизни заставит меня почувствовать себя победителем.

Этого не произошло.

Или, может быть, так было какое-то время, пока она не переоделась и не вернулась к своему мужу.

Тот факт, что он мог трахнуть ее после того, как это сделал я, что он попробовал ее губы и вошел в ее влагалище, как я, весь день затемнял мое сознание.

Я подумывал о том, чтобы пойти к Акире и изобразить ее мошенницей. Я хотел увидеть выражение его бесстрашного лица, когда он понял, что жена, которую он держал под руку и что-то шептал, пока она смеялась, была на моем члене.

Единственное, что меня остановило, — это непредсказуемость, которой известен Акира Мори.

Из того, что рассказали мне Нокс и Дэниел, у него есть тайные связи с преступными организациями, а именно с якудзой, и он без колебаний отрубает головы любому, кто противостоит ему.

Соединяя это с тем, как Наоми хочет, чтобы я держался от него подальше, я уверен, что он не обычный бизнесмен.

Меня пугает не он, а то, что он может навредить Наоми.

Бля.

Вот почему я не встал перед ним и не притянул Наоми к себе.

Мне должно быть все равно, в безопасности она или нет, после того, что она со мной сделала, но, черт возьми, мне не все равно.

Извращенным, испорченным способом я хочу быть единственным, кто причиняет ей боль. Ни этот ублюдок Акира, ни кто-либо другой.

И для этого мне нужен другой способ заставить ее заплатить, кроме как вовлекать его.

Аспен впивается ногтями в мою руку и изображает яркую улыбку на лице, наклоняясь, чтобы прошептать шипящими словами: — Ты сегодня где-то забыл свои мозги?

Вероятно, на деревянном полу моей квартиры.

— Расслабься, — я беру два бокала шампанского с подноса проходящего мимо официанта и протягиваю ей один. — Если мы притворимся, что развлекаемся в одиночестве, остальные потянутся к нам.

Она перекидывает свои огненные волосы через обнаженное плечо, демонстрируя свое золотистое платье. — Дай угадаю. Нейт научил тебя этому?

— Нет. Это сделал сам сенатор, — я поднимаю свой бокал в сторону дедушки и улыбаюсь.

Он находится в окружении своих высокопоставленных друзей, и у него нет другого выбора, кроме как поднять свой бокал и одарить меня своей дерьмовой политической улыбкой.

— Вот так, — я снова сосредотачиваюсь на Аспен. — Это даст нам то внимание, ради которого ты здесь. Тебе не нужно так сильно стараться на подобных мероприятиях, Аспен. Это не здание суда.

— Да, конечно, богатый мальчик.

— Смотри и учись.

Конечно же, некоторые из друзей дедушки направляются к нам. Я натягиваю улыбку и беру ее руку в свою. — Это время шоу. Отдайся ему полностью.

— Ты тоже, — она тычет в меня пальцем.

— Мне это и не нужно. Я внук сенатора.

Она смеется, когда несколько бизнесменов присоединяются к нам. Мы устраиваем наше шоу, говорим о бессмысленных вещах, которые только помогают нам играть в социальную игру.

Быть хорошим внуком Уиверов — не совсем то, чем я предпочел бы заниматься, но это лучше, чем потеряться в собственном цикле мыслей.

Аспен дает представление века, смеясь и флиртуя, даже когда она хватает меня за руку.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я, когда мы покидаем группу людей, с которыми были. — Мы оба знаем, что тебя не интересуют отношения.

Она поправляет мой и без того безупречный воротник, проводя своими накрашенными красным ногтями по лацкану моего пиджака. — Может быть, я заинтересована в приманке. Мужчины жаждут того, что им не принадлежит, назовем это примитивной характеристикой. Видеть меня под руку с тобой — верный способ возбудить их интерес.

Я останавливаюсь на ее словах.

Это то, что происходит с Наоми? В том, что она принадлежит кому-то другому?

— Как бы они отличили неподдельный интерес от потребности завоевать?

— Все просто. Они не могут. По крайней мере, пока все не закончится.

— Флирт или траханье?

— Ни то, ни другое. Они не узнают, что это искренний интерес, пока все, что у меня есть с тобой, не закончится. Они, скорее всего, потеряют интерес, если узнают, что я одинока и принадлежу им. Вот почему я всегда прихожу на такие мероприятия в сопровождении.

— Значит, я твоя жертва этой ночи?

— Можно и так сказать, — она наклоняет голову в противоположном направлении. — Разве это не Ашер?

Я улыбаюсь, когда мои глаза встречаются с моим другом детства. Он в таком же строгом костюме, как у меня, но его тело стало намного стройнее моего, вероятно, потому, что он ушел из футбола на три года раньше меня.

— Ну, если это не Carson & Carson, — я подхожу к нему с Аспен на хвосте, и он улыбается, когда мы приветствуем друг друга в братских объятиях.

Я подхожу, чтобы поцеловать его жену Рейну в щеку, но он отталкивает меня, положив спокойную, но твердую руку мне на грудь.

— Отойди, если не хочешь драки сегодня вечером, — шепчет он так, чтобы слышал только я.

Я смеюсь. — Я вижу, что некоторые вещи никогда не меняются.

— И никогда не изменятся, — он бросает на меня предупреждающий взгляд и притягивает Рейну к себе, обнимая ее за талию.

— Тебе повезло, что Оуэна здесь нет. Он бы чего-то требовал от Рей, — я шевелю бровями.

— Нет, если он хочет сохранить свою футбольную карьеру, он этого не сделает, — Ашер рисует пальцем круги на боку Рейны.

Она закатывает глаза. — Ты переходишь все границы, Аш.

— Но ты уже знала это, королева бала, — он целует ее в лоб.

— Мне нужно идти? — я насмехаюсь. — Может быть, дать тебе ключ от комнаты?

Ашер одаривает меня своим фирменным пустым взглядом, в то время как Рейна смеется. Затем ее улыбка становится автоматической, когда она направляет ее на Аспен.

Я могу сказать, что она оценивает ее и, вероятно, взвешивает с той критической точки зрения, которой она славилась в прошлом. — А… ты кто?

— Аспен Ле Блан, — она протягивает руку. — Старший партнер в Weaver & Shaw.

Рейна, кажется, впечатлена, но ее губы кривятся, когда она изо всех сил пытается сохранить маску. — Не слишком ли ты молода, чтобы быть партнером?

— Как и Себастьян, но из-за его пола его об этом никто не спрашивает.

— Я не это имела в виду, — Рейна вздыхает. — Я просто… удивлена, вот и все.

— Не стоит. Мы единороги, но мы существуем, — Аспен улыбается Ашеру. — Разве это не так, мистер Карсон?

Ашер издает рассеянный звук, но не подтверждает и не отрицает.

— Я сейчас вернусь, — Аспен наклоняется, чтобы прошептать, затем целует меня в щеку. — Я пойду украду их клиентов. Задержись ради меня, или я буду непослушной, когда вернусь.

Отлично. Теперь она воспринимает слова Рейны, как серьезное оскорбление. И поскольку она заметила, что Рейна обеспокоена нашей близостью, она этим пользуется.

— Кто она, черт возьми, такая? — Рейна шипит, как только Аспен исчезает.

— Я должен спросить тебя, какого хрена ты ее оскорбила.

Хотя мы с Рейной не настолько близки, у нас есть общий Ашер, и это заставляет нас видеть друг друга чаще, чем нам бы хотелось.

— Она кажется раздражающей.

— Ты даже не знаешь ее, Рейна.

— Он прав, — Ашер гладит ее по руке. — Ты была агрессивна по отношению к женщине, с которой только что познакомилась.

— В этом нет необходимости, — парирую я в ответ.

— У нее была причина, — говорит мне Ашер, не отрывая взгляда от своей жены. — Не так ли, королева бала?

Только у него хватило бы терпения прочесть ее очевидную стервозность и понять, почему она ведет себя так, а не иначе.

Рейна вздыхает. — Она раздражает меня, потому что, кажется, положила на тебя глаз, и мне не нравится видеть тебя ни с кем, кроме Наоми.

Моя челюсть сжимается. — Но нормально ли видеть, что Наоми, черт возьми, замужем?

— Я не знала этого, пока она не вернулась, и только благодаря ее фотографиям в социальных сетях. Мы не особо поддерживаем связь, если не считать случайного сообщения, которое она отправила с номера, до которого я потом не смогла дозвониться.

Я прищуриваю глаза. — Она отправила тебе сообщение?

— Это было около двух лет назад. Я думаю, она была пьяна. Она сказала, что не думала, что будет скучать по своему стервозному капитану, а потом умоляла меня не говорить тебе. Вы, ребята, такие сложные.

Я должен чувствовать что-то другое, кроме горькой ярости, но это единственная эмоция, бурлящая в моих венах и пробирающая до костей.

Рейна смягчает свой тон. — И, отвечая на твой вопрос, да, мне тоже странно видеть ее с кем-то еще. Я знаю, это иррационально, но я не могу переварить мысль о том, что вы двое с разными людьми.

Ашер гладит ее по руке, словно одобряя. С тех пор как они снова сошлись, он всегда следит за тем, чтобы каким-то образом прикасаться к ней. — Это твое мнение, но не их, королева бала.

— Я знаю это. Но я ничего не могу с этим поделать.

К черту все это.

Как раз в тот момент, когда я пытаюсь отвлечься от нее, она возвращается без приглашения.

Глаза Рейны расширяются, когда она смотрит мне за спину. Я думаю, что Аспен вернулась, но губы Рейны шевелятся в едва слышном шепоте: — Наоми.

Мое тело возвращается к жизни, и я изо всех сил стараюсь не развернуться и не взглянуть ей в лицо.

Хотя мне и не нужно этого делать.

В поле зрения появляется Наоми под руку со своим гребаным мужем, и они, кажется, направляются в нашу сторону. Ее серебристо-черное платье облегает ее стройные изгибы и подчеркивает упругую грудь. Видна небольшая ложбинка, но от засосов, которые я оставил, когда видел ее в последний раз, нет и следа.

Я убедился, что они были по всей ее груди, так что она, должно быть, использовала что-то, чтобы скрыть их.

Наоми улыбается Рейне и Ашеру, но слегка игнорирует меня, когда обращается к ним: — Эй, вы двое. Прошло столько времени.

— Это еще мягко сказано! — Рейна притягивает ее к себе, чтобы обнять, и это ослабляет хватку Акиры на ее руке. Временно.

Он приветствует Ашера со своей внешне приветливой, но на самом деле бесстрашной натурой, затем сосредотачивается на мне. Его темные глаза блестят, а легкая ухмылка тронула его губы. — Мы снова встретились, Уивер.

— Похоже, Бруклин намного меньше, чем можно подумать.

— И в самом деле, — его ухмылка становится еще шире. — Может быть, даже крошечный для некоторых людей.

— Может быть.

Как только Наоми выпрямляется, он притягивает ее к себе, и красный туман застилает мне глаза. Потребность сломать его гребаную руку пульсирует во мне.

Это даже хуже, чем мои склонности к насилию. Я научился контролировать их, но теперь я на грани того, чтобы протянуть руку и выколоть ему чертовы глаза.

— Моя Наоми не сказала мне, что ты внук сенатора. Это впечатляет.

Моя Наоми.

Еще раз.

Огонь, пылающий внутри меня, становится все жарче и ярче. Я делаю глубокий вдох, чтобы сохранить маску и сдержать рычание.

— Он сенатор, а не я, — говорю спокойным голосом, который я не узнаю. — Мы с Наоми не были так близки, так что она не все обо мне знает.

Ее глаза встречаются с моими впервые с тех пор, как она присоединилась к нашему кругу. Это коротко и едва заметно, но этого достаточно, чтобы раскрыть ее самые глубокие, самые темные секреты.

Те, которые она, вероятно, прятала с тех пор, как покинула мою квартиру прошлой ночью.

Похоть.

Чистая, необузданная похоть.

Даже когда она опирается на руку своего мужа, ее взгляд "трахни меня" направлен на меня, а не на него.

Ее крик о звере предназначен для меня, а не для Акиры или любого другого гребаного мужчины.

Только мне.

Она прерывает зрительный контакт, вместо этого сосредотачиваясь на Рейне. Но это бесполезно. Ее щеки уже приобрели глубокий розовый оттенок, а горло подпрыгивает от сильного сглатывания.

Наоми только что дала мне сигнал к большему.

Не то чтобы я в этом нуждался.

Потому что рано или поздно она заплатит за то, что сделала.

Мне плевать, замужем она или нет.

Это не меняет того факта, что она, блядь, моя.

Глава 28

НАОМИ

Может ли земля разверзнуться и поглотить меня?

А еще лучше, может ли выплюнуть меня в параллельную реальность, где я не должна позволять своему мозгу сковывать мое сердце и душу?

Потому что такими темпами я приближаюсь к точке невозврата.

Моя рука ощущается такой же холодной, как морозная зима в Киото, когда она прижимается к руке Акиры.

Я хочу вырваться, убежать, спрятаться.

Беги, прячься, и тебя будут преследовать.

Но мой мозг удерживает меня на месте, и на моих губах появляется импровизированная улыбка.

Я пытаюсь сосредоточиться на светской беседе Акиры с Ашером или на том, как Рейна задает мне всевозможные вопросы, но это невозможно.

Мое внимание каждый раз возвращается к Себастьяну. К тому, как его завораживающие глаза стали ледяными, а острые черты его красивого лица затвердели. К тому, как его куртка облегает его широкие плечи и узкую талию. К тому, как прядь его волос упала на лоб или как тень падает на его скулы.

Я не могу перестать смотреть на него.

Или наблюдать за ним.

Он пробудил что-то во мне, когда боролся и трахал меня на деревянном полу своей гостиной.

Зверь, который узнает свою жертву.

Голодное существо, которое просто не может насытиться.

Я провела бессонную ночь, ворочаясь в постели, прокручивая каждую деталь в своей разбитой голове и мучая свое изголодавшееся тело.

То, что мы делали, было неправильным, запретным и абсолютно ненормальным на очень многих уровнях.

И все же я жаждала большего.

И все же это все, о чем я была в состоянии думать.

Потому что в этом и заключается особенность запретного плода. Одного вкуса недостаточно. Желание продолжает расти и расти, достигая высот, которые приведут только к гибели, если сбросить его.

Может быть, это то, что я действительно должна делать.

Упасть.

Темно-красные ухоженные пальцы змеей обвиваются вокруг бицепса Себастьяна.

Я вскидываю голову и вижу красивую рыжеволосую девушку с пухлыми губами, длинной элегантной шеей и поразительными карими глазами. На ней золотистое платье без бретелек, облегающее ее высокую стройную фигуру. Фигура, которая в настоящее время прижимается к Себастьяну с непринужденной фамильярностью.

На ее губах появляется ослепительная улыбка, и она адресована только ему.

И тут что-то происходит.

Он улыбается в ответ.

Это как нож, пронзающий мое умирающее сердце и торчащий из спины. Я никогда не думала, что буду чувствовать себя так после того черного дня, но сцена передо мной доказывает обратное.

По логике вещей, я знаю, что не имею права так себя вести. Я не имею права чувствовать себя раненой, или обиженной, или разрезанной нахрен, но потребность свернуться в клубок и заплакать накатывает на меня из ниоткуда.

Я никогда не думала, что приду в дом Себастьяна при таких обстоятельствах. Или, во всяком случае, дом, в котором он вырос. Деньги сияют в каждом уголке особняка Уиверов, намекая на утонченный вкус его владельцев. Но это холодно — даже безлично.

Его бабушка и дедушка излучали ту же атмосферу, когда мы с Акирой разговаривали с ними ранее. Неудивительно, что Себастьян стал таким, какой он есть. Может быть, это передается по наследству.

— Я вижу, круг расширился без меня, — говорит рыжеволосая Себастьяну, и даже ее голос такой же элегантный, как и она сама. — Представь меня, Бастиан.

Я втягиваю воздух, услышав интимное имя, которым она называет его, и мне требуется вся моя сила, чтобы казаться невозмутимой.

Если земля когда-нибудь планировала засосать меня в дыру, то сейчас самое время это сделать.

— Аспен, — говорит он своим холодным, невозмутимым тоном. — Это Наоми и Акира.

Мой муж пожимает ей руку, потом я тоже пожимаю, размышляя, смогу ли я сломать ее, если буду сжимать достаточно сильно. Я быстро отпустила ее и эту убийственную мысль. Или, во всяком случае, попыталась это сделать.

Болтовня продолжается, несмотря на кипящее напряжение. Или, может быть, я единственная, кто вот-вот вспыхнет и загорится.

Чем больше Аспен приклеивается к Себастьяну, тем ближе я подхожу к точке возгорания. Не помогает и то, что Себастьян полностью игнорирует мое существование и только потакает ей.

Но чего я вообще ожидала? Что он подхватит меня на руки, пока все будут смотреть?

Это было бы катастрофой.

Но опять же, это то, чем мы всегда были, он и я. Сладкая, жестокая катастрофа, которую невозможно остановить, как бы мы ни старались.

Возможно, все началось с того пари, но это происходило задолго до этого. Я думала, что расстояние уменьшит его, в конечном счете сотрет, но это только сделало его горячее, сильнее и абсолютно неудержимым.

По крайней мере, для меня.

Рейна хватает меня за руку и улыбается всем. — Вы не могли бы извинить нас? Девчачьи разговоры.

Она не ждет ничьего ответа, просто тащит меня за угол.

Ее взгляд скользит по обе стороны от нас, и как только она убеждается, что вокруг никого нет, она отпускает меня и кладет руку себе на бедро.

Наша королева улья выдержалась, как изысканное вино, став элегантным и продуктивным членом Блэквуда. Я слышала, что она занимается социальной работой и организует бесчисленные благотворительные мероприятия.

Слышала, как он преследовал ее в социальных сетях. Как? Я должна была держать себя в курсе событий, даже находясь в Японии. Я профессиональный сталкер, который никогда не оставляет никаких лайков или комментариев и просто наблюдает на расстоянии.

Бывший капитан команды поддержки молча осуждает меня, оглядывая с ног до головы.

— Что случилось, Рейна?

— Это я должна была спросить тебя об этом. Ты собираешься позволить этому старшему партнеру, рыжей ведьме, украсть Себастьяна?

Я сглатываю желчь, которая подступает к моему горлу с тех пор, как рыжая ведьма Аспен положила руку на Себастьяна, и он улыбнулся ей.

— Нечего красть. Я замужем.

— Я тоже не могу в это поверить.

— Хочешь взглянуть на сертификат? Как насчет видеозаписи нашего священного брака?

— Приятно знать, что ты все еще циничная сучка, когда тебя загоняют в угол, Наоми, и нет, мне не нужно видеть сертификат, чтобы знать, что ты поступаешь неправильно.

— Забавно слышать это от тебя, когда ты пыталась разрушить наши отношения еще в колледже.

— Все было с точностью до наоборот, идиотка.

— Что?

— Я вспомнила, почему я вообще придумала это пари. Я бы сказала тебе раньше, если бы ты не подставила нам всем задницу.

Я морщусь, но ничего не говорю, ожидая ее объяснений.

— Возможно, я была в некотором роде стервой…

— В некотором роде? — прерываю ее.

— Ладно, крупной стервой. Но у меня всегда были причины для всего, что я делала. Помнишь, когда Люси была влюблена в Прескотта? Я узнала, что он разделяет эти чувства, поэтому я подбодрила его пойти на это. Но потом я увидела, как он целует ту первокурсницу, и решила выставить его вон. Пока он не сказал мне, что был пьян и принял девушку за Люси, и именно поэтому я позволила ему снова попробовать.

— Ты злорадствуешь, играя роль свахи для Люси и Прескотта? Ты должна включить это в свою речь по случаю их десятой годовщины.

— Перестань быть саркастичной дурой и послушай. Смысл этой истории в том, что у меня всегда была причина, даже когда дело касалось тебя и Себастьяна.

— Какая причина?

— Ты была по уши влюблена в него.

— Я… Как, черт возьми, ты это узнала?

— Потому что я наблюдала за всем, в том числе за тем, как ты тайком украдкой поглядывала на него или как ты смотрела только на него среди всей футбольной команды.

— А я-то думала, что веду себя осторожно.

— Так и было, но я поставила перед собой задачу быть в курсе всех, кто находится на моей орбите. Как только я заметила ваш интерес, все звезды начали выстраиваться, поэтому я сосредоточилась на Себастьяне. Он был крепким орешком, так как был чертовски общителен и скрывал свои эмоции лучше, чем кто-либо из моих знакомых, но я увидела это однажды. Ты сидела у фонтана в наушниках, слушала эту ужасную громкую музыку и напевала, делая наброски в своем блокноте. Себастьян стоял у дерева, наблюдал за тобой и улыбался. Он не проходил мимо. Он не был занят чем-то другим. Он специально задержался там на несколько минут.

Мои губы приоткрываются. Я не знала об этом. Он никогда не упоминал об этом, даже когда мы разговаривали в те мрачные дни в камере.

— Вот почему я предложила это пари. И мне все равно, что ты думаешь, потому что это была одна из лучших вещей, которые я сделала.

— Это больше не имеет значения, — бормочу я.

— Конечно имеет! Вы оба были лучшими версиями самих себя вместе взятых. Себастьян был более расслаблен, в то время как ты была счастлива и смеялась больше, чем когда-либо. А теперь вы оба просто трагичны.

Трагичный.

Возможно, это лучшее слово, чтобы описать нас.

Но трагическое лучше, чем смертельное.

Рейна подходит ближе, ее глаза опущены в сторону, как у матери, которая беспокоится о своем ребенке. — Ты счастлива, Наоми? Потому что Себастьян — нет.

— Откуда ты это знаешь?

— В отличие от тебя, я была здесь все это время и видела, как он медленно превращался в холодного, отчужденного человека, единственная цель которого — уничтожить других в суде. Он даже не празднует свои победы, просто берет другое дело и движется вперёд, как какая-то машина.

Мои глаза горят, и я расширяю их, чтобы не дать волю слезам. Должно ли быть так больно, хотя это самое логичное, что можно сделать?

Разве это должно ощущаться так, как будто мое сердце вырывают из груди?

— Счастье субъективно, Рейна. Для меня это слово означает нечто совершенно иное, чем быть с Себастьяном.

— Стоит ли ради этого быть разорванной на части? Потому что я была такой, и это самое худшее чувство, которое мне когда-либо приходилось переживать. Ашер и я были параллельными линиями, неспособными столкнуться так долго, что я думала, мы никогда не будем вместе.

— Параллельные линии безопасны.

— Параллельные линии — это пытка.

— Я могу с этим справиться.

— Ты такая другая, Наоми.

— Я знаю.

— Я не считаю это комплиментом. Я скучаю по Наоми, которая высказывала все, что у нее на уме, не заботясь о том, что о ней говорят друг другие. Я бы хотела, чтобы когда-нибудь ты нашла ее в себе. Я бы хотела, чтобы она выбралась наружу.

— Я дам тебе знать, когда это случится, — я улыбаюсь, затем она мгновенно исчезает, когда я вижу очень знакомое лицо, пересекающее расстояние от входа.

Рен.

Какого черта он здесь делает? Я знаю, что в последнее время он много работал с Акирой, но мой муж сказал, что Рен не будет сопровождать нас сегодня вечером.

Я убедилась в этом, как только поняла, что мы будем присутствовать на мероприятии, проводимом бабушкой и дедушкой Себастьяна.

— Я поговорю с тобой позже, Рейна…, — я придумываю какое-то невразумительное оправдание и ускоряю шаг в направлении Рена.

Он не должен быть здесь. Не там, где Себастьян может его видеть. Если он услышит его голос, то узнает его по тем дням, которые мы провели в камере.

И тогда у Рена может возникнуть искушение рассказать моему отцу о том, что он увидит сегодня вечером, и мой отец больше не сможет не вмешиваться.

Мои шаги длинные, несмотря на мои дрожащие ноги. Я не быстрая, и мне требуется вся моя сила, чтобы не сорваться на бег трусцой и не привлечь к себе внимания.

Рен пойдет прямо к Акире, который стоит рядом с Себастьяном. Он узнает его и тогда, вероятно, начнет вести себя как обычно, насмешливо. Говорит ли он по-английски или по-японски, Себастьян тоже узнает его и может закатить сцену…

Чья-то рука хватает меня за руку, и я визжу, когда меня тащат в комнату. Одна сильная ладонь обхватывает мое горло, другая зажимает рот.

— Ни одного гребаного слова.

Глава 29

СЕБАСТЬЯН

Мое колено раздвигает бедра Наоми, а моя грудь расправляет ее спину, когда я прижимаю ее к стене.

Мы оба тяжело дышим. Я не уверен, звук резкого вздоха принадлежит мне или ей, и соответствует ли подъем моей груди ее опущенной спине.

Я вдыхаю сладкий аромат ее духов с лилиями и персиками и запах ее страха.

Черт, как же я люблю ее страх. Он отличается от любого другого. Он осязаем и совершенно уникален. Вероятно, потому, что он смешан с тайным возбуждением.

Наоми не сопротивляется мне.

Ее грудь прислоняется к стене, даже когда она вдыхает и выдыхает в неконтролируемом ритме.

Какое-то мгновение мы стоим так, молча вдыхая густой воздух. Мы в бабушкиной комнате для чаепитий, куда она приглашает других влиятельных жен и целыми днями вытягивает из них информацию.

Однако здесь темно, так что видно только изгиб шеи Наоми и мягкую линию ее подбородка, когда она прислоняется щекой к стене.

Но мне не нужно видеть ее, чтобы почувствовать ее. Как и в чертовой камере, ее теплого тела под моим достаточно, чтобы закрепить ее присутствие в моей чертовой душе.

Я отпускаю ее рот, но обхватываю пальцами ее подбородок, впиваясь ногтями в мягкость ее плоти и чувствуя ее пульс под своей кожей.

— Себастьян… — выдыхает она с облегчением.

Звук посылает прямой удар моему члену, и он напрягает мои штаны и ее ягодицы. Неважно, как сильно я ее ненавижу, неважно, как сильно я планирую уничтожить ее, я не могу перестать хотеть трахнуть ее.

Погубить ее.

Владеть ею.

В этом чертовом порядке.

— Ты ждала своего мужа, моя шлюха?

— Нет, я просто…

— Ты только что вошла в дом моих бабушки и дедушки под его руку, чтобы, черт возьми, уколоть меня?

— Я не хотела приходить сюда.

— Но ты это сделала. Наверняка, ты прекрасно знаешь о последствиях, — резко говорю я ей в ухо, и она вздрагивает, у нее перехватывает дыхание.

Мне нравятся гребаные звуки, которые она издает, когда я пугаю ее до глубины души.

Когда я — единственное, о чем она может думать.

Я хватаю ее за грудь и сжимаю твердый сосок сквозь ткань, и она вздрагивает от прерывистого вздоха и сдавленного стона.

— Нет… — шепчет она. — Не надо…Себастьян…

— Не делать что?

— Не надо…

— Не прикасаться к тебе? Трахать тебя? Не заставлять тебя кончать так сильно, что твой недомуж услышит, как ты выкрикиваешь мое имя? Потому что ты будешь кричать, Наоми. Громко.

— Нет… — слово сдавленное, почти неразборчивое.

Я щипаю, затем скручиваю ее сосок с той же силой, которая бурлит в моих венах с тех пор, как она вошла в дом моих родных.

Или, может быть, с тех пор, как она вернулась после того, как была невидимой в течение многих лет.

— Нет… Себастьян… нет…

— Ты знаешь, как сильно меня заводит это слово, Наоми. Так вот почему ты говоришь это после того, как весь вечер строила мне глазки типа ”трахни меня"?

— Я… не делала этого.

— Да, ты это сделала, моя шлюшка. Ты наблюдала за мной, когда была на руке своего мужа, вероятно, фантазируя о том, как я разорву твою тугую пизду и трахну ее как следует. Должен ли я взять тебя на полу, как грязную шлюху? Или, может быть, я сделаю это на улице, прислонившись к одному из деревьев, и устрою всем представление. Включая твоего гребаного мужа.

У нее вырывается низкий стон, и я понятия не имею, из-за моих слов или из-за того, как я безжалостно мучаю ее соски.

Мне в любом случае все равно.

Потому что я сейчас близок к тому, чтобы сойти с ума.

Превращение в моего зверя может быть лучшим вариантом, но я задерживаюсь на этой фазе между жалким человеком и бесчувственным монстром.

Я прикусываю раковину ее уха, заставляя ее вскрикнуть.

Этот звук наполняет меня потребностью в большем.

Больше насилия.

Больше плотского желания.

Больше ее вкуса.

Вкус, который я не смог забыть, несмотря на все попытки. Вкус, который стал моим афродизиаком и моим гребаным криптонитом.

Я облизываю мочку ее уха, затем снова прикусываю, прежде чем прошептать: — Я начну с того, что прижму тебя к стене.

Ее тело обмякает, каждый раз, когда она удивляется или не находит слов.

Я отпускаю ее сосок, продолжая крепко сжимать ее шею. Затем я задираю ее платье до талии и стягиваю трусики так, что они обвиваются вокруг ее лодыжек.

Ее визг эхом разносится в воздухе, смешиваясь с тихой болтовней и музыкой, играющей снаружи.

Я засовываю два пальца в ее тугое влагалище и визжу, когда ее возбуждение тут же поглощает их. Я добавляю третий и вгоняю их все три внутрь нее, шлепая тыльной стороной ладони по ее набухшему клитору.

Наоми всхлипывает, ее голова откидывается назад, а тело еще сильнее сжимается вокруг моего.

— Оставайся на месте.

— Это… больно… — стонет она.

— Не искушай меня добавить еще один.

— Это действительно больно… Боже… это больно…

— Так и должно быть.

— Себастьян…

— Не произноси мое гребаное имя таким тоном.

— Себастьян… пожалуйста…

— Пожалуйста, что? Еще?

— Пожалуйста…

— Ты любишь, когда тебе больно, не так ли, моя маленькая грязная шлюха?

Она поджимает губы, даже когда ее возбуждение эхом разносится в воздухе с каждым моим диким толчком.

Ее крошечное тело содрогается от удара, а ее стоны становятся хриплыми и глубокими. Я понятия не имею, испытывает ли она удовольствие или боль.

— Скажи это, Наоми. Скажи, что любишь, когда тебе больно.

— Нет…

Я выхожу из нее на одном дыхании, срывая шумный протест с ее губ. Она не двигается даже после того, как я полностью отпускаю ее, оставаясь в таком положении, ее ноги слегка раздвинуты, губы приоткрыты.

Мне требуется мгновение, чтобы расстегнуть ремень, опустить молнию на штанах и освободить свой набухший член.

Капля предэякулята стекает по моей руке, когда я прижимаю ее к стене и раздвигаю ее бедра.

Она вскрикивает, но раскрывает их как можно дальше, обмотав трусики вокруг лодыжек.

Я скольжу своим членом по ее чувствительным складочкам, кряхтя, когда ее соки покрывают меня, притягивая и приглашая пройти весь путь внутрь.

— Скажи, что тебе нравится, когда я причиняю тебе боль, Наоми. Скажи, что ты любишь жало боли и извращенную чудовищность всего этого.

— О, Боже…

— Это не те слова, о которых я просил. Попробуй еще раз.

Она двигает бедрами, когда я короную ее отверстие. Оно поглощает меня, так что я буду трахать его и Наоми, пока ни один из нас не сможет пошевелиться.

И как бы сильно ни хотел мой член, я отказываю ему и себе в удовольствии.

Это может быть связано с сексом, но также и с тем, чтобы доказать ей свою точку зрения.

И меня.

Поэтому я выскальзываю и вместо этого тру свой член о ее складки. — Чувствуешь это, моя шлюха? Это твоя жадная пизда заманивает меня, чтобы разорвать ее и трахать всю ночь напролет.

— Себастьян… — звук моего имени разрывается между разочарованием и мольбой.

— Скажи эти слова, Наоми, или я оставлю тебя неудовлетворенной и страдающей.

— Пожалуйста…

— Я не просил тебя умолять.

— Пожалуйста… пожалуйста…

— Перестань умолять меня и признай это, Наоми. Признайся, что ты любишь боль.

— Я знаю.

— Я этого не слышал. Говори громче.

— Я хочу, — всхлипывает она. — Я люблю эту боль. Я люблю, когда ты выбиваешь из меня волю и заставляешь меня задыхатьс

я от твоей силы, так что, пожалуйста… пожалуйста… Себастьян. Не мучай меня больше.

— Может быть, я в настроении. Может быть, я планирую держать тебя на грани всю ночь, а потом оставить в бессмысленном беспорядке, неспособной освободиться. Ты будешь теребить свою тугую киску в память обо мне всю ночь напролет, но ты не получишь удовлетворения, в котором нуждается твое тело.

— Нет… пожалуйста.

Я провожу своим членом по ее манящим складочкам, вниз к ее отверстию, а затем вверх к ее клитору. Но я не даю ей достаточно трения, чтобы кончить, и хотя это колеблется из-за того, как сильно я хочу владеть ею всю ночь, я сохраняю свой контроль.

Но потребность мучить ее пульсирует во мне волнами. Я хочу, чтобы она продолжала цепляться за мысль обо мне, о нас, даже если это означает, что я тоже буду мучить себя.

— Может быть, я в настроении никогда больше не давать тебе свой член.

Вверх.

Вниз.

Вверх.

Вниз.

— Может быть, я заставлю тебя умолять об этом, а потом откажу тебе в удовольствии.

Вверх.

Вниз.

Тру.

— Может быть, я воспользуюсь твоим ртом, а потом отшвырну тебя в сторону, потому что ты, блядь, ничего не значишь.

Она всхлипывает, низкий, грубый звук, пронзает мою грудь, и по какой-то причине мне не кажется, что это связано с отсутствием сексуального удовлетворения.

— Себастьян… Пожалуйста, прекрати…

— Прекратить что?

— Останови это безумие… пожалуйста.

— Это слово меня не останавливает, и ты это знаешь.

Я жду, что она произнесет слово, которое действительно остановит меня, но она этого не делает.

Даже когда ее всхлипы и рыдания наполняют воздух. Даже когда ее трясет.

На этот раз, когда ее влагалище поглощает меня, я толкаюсь до упора.

Испуганный вздох Наоми смешивается с моим глубоким ворчанием, когда я вхожу в ее тугой жар. Я говорю себе, что на этот раз я буду наслаждаться этим, что я буду делать это медленно и умеренно. Но в тот момент, когда ее влагалище душит меня, я теряю все остатки своего контроля.

Тот факт, что я думал, что буду держаться за это, теперь кажется карикатурным — даже смехотворным.

Я вхожу в нее с силой, которая потрясает нас обоих. Но она принимает все это, ее пульс учащается, а тело дрожит вокруг моего.

— Черт. Посмотри, как твоя мокрая пизда душит мой член, ты, грязная маленькая шлюшка. Ты тоже мочишь член своего мужа? Он трахает тебя грубо, как ты хочешь, или ты потом трогаешь себя пальцами, чтобы кончить?

— Не надо… поднимать это…

— Почему? Задел за живое?

Она ничего не говорит, но образ, который я создал в своей голове, усиливается, и я жестоко беру ее.

Я отпускаю ее шею и накручиваю ее волосы на кулак, затем откидываю ее голову назад, так что ее лицо оказывается на расстоянии одного вдоха от моего. — Расскажи мне.

Она качает головой, в темноте глаза блестят от слез.

Я высовываю язык и слизываю их соленость. Но это еще не все, что я чувствую. Есть также ее извращенность, ее возбуждение и ее капитуляция.

Мне всегда нравились ее чертовы слезы удовольствия. Как будто она не может сдержать все, что происходит у нее внутри, и должна каким-то образом избавиться от этого.

Ее губы приоткрываются, и чем сильнее я толкаюсь, чем глубже впиваюсь пальцами в ее бедра, тем более прерывистыми становятся ее стоны.

Я продолжаю двигаться дальше и дальше, нуждаясь запечатлеть в своей памяти этот момент, когда мы едины.

Ее тело обвивается вокруг меня, как это всегда было задумано. Я могу сказать, что она близка к оргазму, по тому, как ее бедра двигаются назад, и как она прижимается ко мне, впитывая грубость моих движений.

— Скажи это, Наоми, — рычу я ей на ухо. — Он тебя удовлетворяет?

— Нет, — хрипит она, сжимаясь вокруг меня.

Это всего лишь одно слово.

Одно приглушенное слово.

И все же это извергается внутри меня, как гребаный вулкан. Мои мышцы напрягаются, а яйца напрягаются в ожидании удара.

Я кончаю сильнее, чем когда-либо за долгое время, выстреливая в нее порцию за порцией своей спермы.

Оргазм длится так долго, что я думаю, что он никогда не закончится. Чем больше Наоми сжимается вокруг меня, тем ближе я к тому, чтобы начать эту гребаную симфонию заново.

Мой вес падает на ее спину, когда она прислоняется к стене. Я не отпускаю ее, моя рука теряется в ее волосах, а мой член пульсирует внутри нее.

Наши грубые стоны и запах секса наполняют воздух. Это мощное и знакомое чувство.

Точно так же, как в прошлом, когда мы оставались в объятиях друг друга.

Но мы не в прошлом.

Постепенно внешний мир просачивается обратно. Музыка. Болтовня.

Реальность.

Я выскальзываю из нее и не спеша наблюдаю за линией моей спермы, стекающей по внутренней стороне ее бедра к лодыжке. Это одно из моих любимых зрелищ — знак моей собственности на ее тело. Эта сперма означает, что она принадлежит мне, а не кому-либо другому.

В глазах у меня темнеет. Даже несмотря на то, что я только что закончил трахать ее до смерти, этого недостаточно, чтобы отогнать гнев.

Ярость.

Чертова реальность.

Я отпускаю ее и погружаюсь в себя.

Наоми медленно поворачивается и натягивает нижнее белье. Даже при том, что я сосредоточен на том, чтобы застегнуть ремень, я могу разглядеть ее нерешительность. Мне не нужно видеть это, чтобы почувствовать.

Я так чертовски настроен на эту чертову женщину.

И я ненавижу это.

Я хочу, черт возьми, наказать ее за это.

Она протягивает ко мне руку, ее ладонь касается моей щеки, когда она поднимается на цыпочки и прижимается своими губами к моим. Они мягкие и неуверенные, но в то же время полные и убийственные.

Как и семь лет назад.

Только она уже не та Наоми, что была семь гребаных лет назад.

Я хватаю ее за волосы и дергаю назад, заставляя ее вскрикнуть.

— Какого черта ты думаешь, что имеешь право целовать меня?

Она дрожит в моих объятиях, и я отталкиваю ее, пока не передумал и не впился в ее губы, а затем завоевал ее рот.

Пока я не похитил ее нахер отсюда, чтобы нас больше не было в этой реальности.

Но даже это не прогонит ярость.

Даже этого будет недостаточно.

Пронзительный всхлип эхом разносится в воздухе, и Наоми соскальзывает на землю, подтягивая колени к груди.

Ее ладони закрывают лицо, когда она начинает рыдать. Нет другого слова, чтобы описать, как ее грубые всхлипы наполняют воздух.

Я никогда не видел, чтобы она так ломалась, даже в этой чертовой камере.

У меня внутри все переворачивается, и чувство, которого я никогда не хотел бы испытывать снова, вырывается на поверхность.

Беспокойство.

Гребаная потребность обнять и утешить ее. Вытереть ей слезы и сказать, что все будет хорошо.

Но это было бы гребаной ложью.

У нас не все в порядке.

И никогда не будет.

И все же я не могу заставить себя пошевелиться, когда ее глухие, призрачные рыдания наполняют мои уши. Они отличаются от тех случаев, когда она испытывает оргазм или наслаждается приступом боли.

Это для другого типа боли.

Они эмоциональны.

Я протягиваю руку к ее голове, желая прикоснуться к ней, желая просто… быть рядом с ней.

Но она никогда не была рядом с тобой.

Я оттягиваю ее назад, сжимая челюсть. — Приходи завтра ко мне домой.

Ее всхлипывания прекращаются, когда она смотрит на меня заплаканными глазами. — Почему?

— Потому что, если ты этого не сделаешь, я расскажу об этом твоему мужу.

Затем я разворачиваюсь и ухожу, ее всхлипы следуют за мной.

Я закрываю дверь и остаюсь там, следя за тем, чтобы никто больше не слышал и не видел ее в таком виде.

Сломанной.

Уязвимой.

Отчаянной.

Я должен ощутить триумф, но все, что таится в моих костях, это оглушительное гребаное поражение.

Глава 30

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

Тебе нужно перестать навещать меня в моих снах. Раньше это было ново и весело, а теперь просто раздражает.

И жутко.

Ты продолжаешь прикасаться ко мне, делать мне минет и возносить мой член на самые высокие небесные уровни только для того, чтобы бросить его обратно в ад.

Это не круто. Вообще.

На данный момент это просто мучительно.

Ты уже вычеркнула меня из своей жизни, так как насчет того, чтобы исчезнуть, а? Или, вот идея получше, ты можешь вернуться, объясниться, а потом отвалить.

Я кажусь отчаявшимся? Это потому, что я, вероятно, такой и есть.

Мне не нравится, что ты пристаешь ко мне во сне и заставляешь просыпаться со стояком, от которого мне приходится трахаться с матрасом, чтобы избавиться от него.

Мне определенно не нравится, как твои гребаные глаза смотрят на меня, пока ты глотаешь мою сперму, как будто ты приглашаешь меня в другое место, которое я не могу найти, потому что ты, блядь, исчезла.

Однако что я ненавижу больше всего, так это то, что я не могу прикоснуться к тебе. Как бы я ни старался, ты просто исчезаешь и вытаскиваешь меня из неприятного сна в еще худшую реальность.

Зачем приходить, если ты на самом деле никогда не собиралась оставаться?

Это твой невидимый средний палец, потому что ты знаешь, что я не смогу вернуть все обратно?

В таком случае, пошла ты к черту, Наоми. И нет, я не озлоблен, не взбешен и не чертовски драматичен.

Я просто хочу спать по ночам, не зацикливаясь на том, как я кончу тебе в глотку, когда ты придешь ночью, или как я попытаюсь остаться в этом гребаном воображаемом мире.

Я просто хочу, чтобы ты ушла.

Так что сделай нам обоим одолжение и оставь меня в покое.

Или, по крайней мере, останься после того, как ты изгонишь мою душу через мой долбаный член.

Ты никогда этого не прочтешь, но я все равно подпишу его с как можно меньшим количеством любви и с нужным количеством ненависти.

Акира

Глава 31

НАОМИ

Я никогда не думала, что одна вещь, способная поднять меня, может быть той же самой вещью, которая может сломить меня.

Я никогда не переставала думать о том, что моя собственная ахиллесова пята позволит мне прикоснуться к небесам, даже проходя через ад.

Прошло несколько недель после благотворительной акции в доме сенатора Уивера.

Прошло несколько недель с тех пор, как я опустилась на самое дно, сгорела и восстала из пепла.

Я не знаю, почему я сломалась в ту ночь. Может быть, из-за физических мучений или психологической боли. Может быть, потому, что Себастьян сделал меня такой счастливой, а потом так жестоко отверг.

Может быть, все это вместе взятое.

Я даже не почувствовала этого, когда упала на пол и выпустила наружу то, что гноилось внутри меня.

Это был момент слабости, но я преодолела его.

Или, во всяком случае, я притворилась.

Мой роман с Себастьяном — это совсем другая история.

Через день я прихожу к нему домой, где он устраивает засаду и трахает меня. Он придумывает разные способы застать меня врасплох, и это никогда не надоедает. Ни время ожидания, ни острые ощущения, которые сопровождают его. Не выброс адреналина и не погружение в неизвестность.

В тот момент, когда он хватает меня, я сопротивляюсь, я действительно сопротивляюсь, но это всегда бесполезно. Не только потому, что он подавляет меня, но и потому, что мне нравится, когда он это делает.

Мне нравится, когда он давит на меня и использует так тщательно, как будто не может насытиться мной. Или когда он берет меня грубо и непримиримо, шепча мне грязные слова.

— Ты такая грязная девчонка, не так ли, моя шлюха?

— Посмотри, как твоя жадная пизда хочет больше моего члена.

— Раздвинь ноги пошире, дай мне увидеть мою киску.

— Не прикасайся к себе, или я кончу тебе прямо на лицо.

— Чувствуешь это? Чувствуешь, как ты растягиваешься вокруг меня, приглашая войти?

— Твой муж чувствует на тебе мой запах, когда прикасается к тебе? Видит ли он мою засохшую сперму у тебя между ног и в каждой твоей поре? Он замечает отметины, которые я оставляю на твоих сиськах и заднице, или ты их прячешь?

Это должно было бы меня отвлечь, должно было бы придать мне смелости наконец произнести стоп-слово, но я этого не делаю.

Я не могу.

Потому что эти слова, какими бы неправильными они ни были, разжигают во мне лесной пожар.

И Себастьян — причина этого пламени. Он — чертов вулкан.

Каждый вечер я говорю, что этот раз будет последним. Что я попрощаюсь с ним и произнесу это проклятое слово.

Каждую ночь я прихожу подготовленной к концу и вооруженной волей, которая поддерживала меня в течение семи лет.

Но каждый раз, когда он прикасается ко мне, каждый раз, когда он называет мое имя и трахает меня так, словно ненавидит, но все еще хочет меня, я забываю обо всем этом.

Я говорю себе, что мы в безопасности и никто о нас не узнает. Акира думает, что я занята модным домом, а отцу на это наплевать, пока у него есть сделка с моим мужем.

В последнее время Рен пристально наблюдает за мной, но Акира держит его занятым, раздраженным и взволнованным, так что он не может следить за мной.

Кроме того, если бы этот мудак узнал обо мне и Себастьяне, он бы рассказал моему отцу, и я бы уже увидела последствия своих действий. Кай, однако, остается загадкой. Я не наивна, чтобы думать, что он в неведении обо всей этой ситуации, поскольку он в курсе всего. Однако он, похоже, закрывает на это глаза. Он даже не попросил меня держаться подальше от Себастьяна, как он сделал, когда я впервые вернулась сюда.

Так что на данный момент я предпочитаю оставаться в этой временной фазе так долго, как только смогу.

Даже если я прекрасно понимаю, что это ненадолго.

Даже если я знаю, что мне будет больно, как матери, когда все это закончится.

Остановившись перед дверью Себастьяна, я снимаю обручальное кольцо и кладу его в сумку.

Я делаю это с тех пор, как у нас начались наши испорченные отношения. Не то чтобы Себастьян прокомментировал это. Он ни разу не сказал мне уйти от Акиры, даже когда он насмехался надо мной из-за его сексуальных отношений.

Но опять же, чтобы это произошло, нам нужно было бы вести реальные разговоры. Все, что мы делаем, это трахаемся, потом я собираю свою одежду и ухожу, не говоря ни слова.

Я перестала пытаться добиться от него любви после того, как он жестоко отверг меня в ту ночь. Теперь мы просто две пустые души, использующие друг друга.

И, несмотря на временную пустоту, это все же лучше, чем ничего.

Я набираю код его квартиры. Он дал его мне, чтобы устроить засаду при моем появлении. Иногда он ждет, пока я не пройду несколько шагов внутрь, прежде чем взять меня. А иногда, он тащит меня в душ и трахает под струей воды.

Мой позвоночник покалывает от предвкушения того, что он сделает сегодня.

Он так часто меняет свои методы, что я понятия не имею, что он для меня приготовил. Это часть острых ощущений и причина, по которой никто никогда не сможет заменить его.

Себастьян — единственный, кто знает мои потребности и может удовлетворить их без моего озвучивания.

Я останавливаюсь у двери квартиры, когда замечаю, что горит свет.

За все время, что я сюда приезжала, здесь обычно царила кромешная тьма, как в каком-нибудь фильме ужасов.

Его квартира действительно пуста. Кроме телевизора там вообще ничего нет.

Женский голос доносится из его спальни, и я замираю, к горлу подступает кислотное ощущение.

Пожалуйста, не говорите мне, что Аспен здесь.

Я видела его с ней на бесчисленных светских мероприятиях, которые мы с Акирой посещали. Она часто счастлива в объятиях Себастьяна, и хотя я не уверена, состоят ли они в отношениях или нет, я знаю, что что-то происходит.

Я чувствовала себя плохо из-за тех времен, когда Себастьян хватал меня и тащил в укромное место, чтобы он мог трахнуть меня. Иногда я чувствую себя такой стервой из-за того, что я другая женщина.

Но в других случаях, когда я вспоминаю, что все это временно, я просто обнимаю эту суку и беру от него то, что мне нужно.

Так же, как он забирает у меня все.

Однако найти Аспен в его квартире — это совсем другая история.

Самым мудрым вариантом было бы уйти, но мои ноги подсознательно несут меня в направлении его спальни.

Голос Себастьяна просачивается через холл, его баритон прямо раздражает мои уши. Тот факт, что он мог использовать его, чтобы говорить грязные слова кому-то еще, заставляет мою кровь зеленеть от зависти.

Я останавливаюсь в дверях спальни, готовая испортить им веселье и быть настоящей дурой.

Но на кровати Себастьяна я нахожу не Аспен.

Это знакомое лицо, которое я видела в Weaver & Shaw в тот день. Его помощница.

Она конфискует бутылку виски у Себастьяна и заставляет его снова лечь на кровать. Он одет в простую белую футболку, которая облегает его грудные мышцы, и серые спортивные штаны. Его растрепанные волосы кажутся полувлажными, когда падают на лоб.

Он бледен, губы сухие, лицо измученное. Два дня назад он не был таким.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит его помощница с упреком в голосе.

Себастьян переводит взгляд на меня, как будто он все это время знал, что я здесь. Я тяжело сглатываю, борясь с желанием ерзать. Мне двадцать восемь, но я все еще чувствую себя тем потрясенным подростком, каким была десять лет назад, когда впервые увидела его.

Исчезнет ли это чувство когда-нибудь?

Его помощница Кэндис следит за его взглядом и улыбается. Она откидывает заплетенные волосы назад. — Ты не говорил мне, что о тебе кто-то позаботится.

— Я не знал, — хрипит он.

— Ну, теперь ты знаешь, — она ставит бутылку на тумбочку. — Позаботься об этом большом ребенке.

— Я? — я смотрю по сторонам, чтобы убедиться, что она на самом деле не разговаривает с кем-то другим.

— Кто еще здесь, девочка? — она хватает свою сумочку и обращается к Себастьяну: — Даже не думай о том, чтобы показать свою болезненную физиономию завтра в офисе.

— Не уходи… — шепчет он, и его голос звучит болезненно, даже лихорадочно.

— У некоторых из нас есть дети, о которых нужно заботиться, — она подходит ко мне и шепчет: — Не позволяй ему пить, когда он болен.

— Что случилось? — спрашиваю я тихим голосом.

— Он пришел на работу, как выживший после зомби-апокалипсиса, как в сериалах, которые любит смотреть моя младшая сестра. Врач сказал, что он сильно простудился и что ему следует следить за температурой. Он не часто простужается, но когда это случается, он превращается в труп. Его лекарства на тумбочке, и я номер 1 на его быстром наборе, если тебе что-нибудь понадобится. Но, пожалуйста, не надо. Я хочу кое-чего с моим мужчиной сегодня вечером, и этого не произойдет, если позвонит мой требовательный босс.

Я улыбаюсь. — Я позабочусь, чтобы он этого не сделал.

— Спасибо. Я твой должник.

Она уходит до того, как я успеваю спросить ее о еде или о том, что еще мне нужно делать.

Себастьян тянется к бутылке виски, хотя его руке, кажется, не хватает энергии. Я подбегаю к нему и хватаю ее.

Он стонет, оставаясь в том, что выглядит как неудобное наклонное положение. — Отдай это.

— Кэндис сказала не пить, когда ты болен.

— Кэндис не указывает мне, что делать.

— Забудь о Кэндис. Тебе не следует пить, когда ты болен.

— Ты что, гребаный доктор?

— Не нужно быть врачом, чтобы быть разумной.

— Спасибо за твое ненужное мнение. А теперь дай мне это.

— Нет.

— Бутылка, Наоми.

— Я сказала «нет», — я держу ее позади себя, когда он снова стонет, теряет равновесие и падает на спину.

Себастьян смотрит на меня сквозь густые ресницы, которые затеняют его светлые, завораживающие глаза, но даже им сегодня не хватает жизни. — С каких это пор ты являешься полицией по борьбе с алкоголем?

— С тех пор, как ты заболел.

— Какого хрена тебя это должно волновать? — он закрывает глаза. — Уходи…

Его губы кривятся, а грудь вздымается и опускается с пугающей скоростью. Я жду несколько секунд, чтобы убедиться, что он спит, прежде чем прикоснуться к его лбу. Он горячий и слегка влажный. У него определенно жар.

Я убираю бутылку виски и ставлю сумку в изножье кровати. Затем иду в ванную, смачиваю тряпку и возвращаюсь.

Положив ее ему на лоб, я делаю паузу. Это навевает ужасные воспоминания о том, как я изо всех сил пыталась сохранить ему жизнь в той чертовой камере. Были моменты, когда я думала о том, что могло произойти тогда, и обо всех неправильных способах, которыми это могло закончиться.

Моя рука дрожит, когда я медленно опускаю ее, не желая, чтобы негатив вернулся обратно. Я прочитала инструкцию к лекарству, в которой указано, что его нужно принимать после еды.

Прежде чем пойти на кухню посмотреть, что там есть, я поправляю тряпку у него на лбу.

Сильная рука обхватывает мое запястье и тянет меня обратно на матрас. Боже. Себастьян силен для такого больного человека. Его большой палец поглаживает чувствительную кожу моего запястья, и я сглатываю, когда его глаза медленно открываются. Они ясные, хотя и темные. — Нао…

У меня перехватывает дыхание, когда я слышу свое прозвище из его уст. Боже. Никто не называл меня так с тех пор, как умерла мама. Даже Мио называет меня Онэ-чан, а Кай предпочитает Одзё-сама моему настоящему имени.

— Да? — я пытаюсь контролировать свое дыхание и терплю неудачу.

— Почему ты все еще здесь? — его голос низкий, хриплый и усталый.

— Потому что ты болен.

— Почему сейчас? Почему не семь лет назад, когда я был ранен и лежал в больнице?

— Себастьян…

— Мне нужно знать причину. Скажи мне, почему я так мало значил для тебя, что ты бросила меня по гребаному телефону.

— У тебя жар, просто отдохни, — я пытаюсь вырвать руку, но он крепко сжимает ее и хлопает моей ладонью по своей груди.

Его бешеное сердцебиение заставляет мои губы приоткрыться. — Слышишь это? Это звук моего гребаного сердца с тех пор, как ты вернулась. Потому что сколько бы я ни говорил этому ублюдку, что ты его предала, он ничего не поймет. Заставь его, блядь, понять.

Слезы щиплют мне глаза, когда на них наваливается тяжесть его слов. — Я… не предавала тебя.

— Семь лет, которые я провел без тебя, пока ты была в объятиях другого мужчины, свидетельствуют об обратном.

— Я не…

— Тогда что же это было? Ты занималась сексом с этим ублюдком, Реном, и не хотела встречаться со мной лицом к лицу? Неужели ты действительно так плохо думала обо мне? Что я отшвырну тебя в сторону, потому что ты трахнулась с другим мужчиной, чтобы спасти меня? Во всяком случае, я был бы у тебя в долгу.

— Я не хочу, чтобы ты был у меня в долгу, — я делаю короткую, мучительную паузу. — И у меня никогда не было секса с Реном.

По крайней мере, это я могу ему сказать.

Его густые брови сходятся над потемневшими глазами. — Что, черт возьми, это должно означать?

— Этого никогда не было. Мне удалось уйти, не сделав этого.

Морщина на его лбу становится глубже. — Тогда какого черта ты заставляла меня верить в это все это время? Последний образ тебя, который у меня есть в голове, — это то, что тебя насилуют ради меня. Ты травмированна из-за меня! Тебе нравилось мучить меня и приходить в моих кошмарах оскорбленной и окровавленной?

— Конечно, нет!

— Тогда почему? Скажи мне, почему ты это сделала? Почему ты бросила меня?

— Я просто… хотела, — бормочу я в беспомощной попытке заставить его сменить тему.

— Хотела этого? Я полагаю, ты вышла замуж за Акиру после того, как пообещала мне себя, потому что ты тоже этого хотела? Ты полюбила его после того, как призналась мне в своих фальшивых чувствах, или это было раньше?

— Они никогда не были фальшивыми.

— Заткнись и убирайся нахуй. Я даже не хочу больше смотреть на твое лицо.

Он отбрасывает мою руку и поворачивается на бок, повернувшись ко мне спиной.

Я проглатываю жжение от его слов и встаю. Но я не ухожу, потому что, как бы сильно он меня ни ненавидел, я не ненавижу его.

Никогда этого не делала. Даже когда он причинил мне боль.

Я стою у двери, когда его усталый голос доносится до меня.

— Лучше бы я никогда не встречал тебя. Лучше бы ты никогда не возвращалась.

Я тоже начинаю желать этого.

Я всегда думала, что мы две уникальные детали, которые идеально сочетаются друг с другом, но, возможно, мы насильно впихиваем себя в шаблоны, которые нам не подходят.

Две ошибки не делают одну правильной.

И мы слишком девиантны и запрещены, чтобы когда-либо быть правыми.

Глава 32

СЕБАСТЬЯН

Быть больным — отстой, как сука. Неопытная, которая, кажется, истощает твое терпение, а не твой член.

Я со стоном открываю глаза, затем замираю, вдыхая аромат лилий. Аромат, которого не должно быть в моей постели.

Мне не требуется много времени, чтобы найти источник. Маленькая фигурка прижимается ко мне в позе эмбриона. Ее руки обернуты вокруг полотенца, а длинные ресницы трепещут на раскрасневшихся щеках.

Синие неоновые цифры на часах на прикроватной тумбочке показывают 3:24 утра.

Она осталась.

Мой разум — сплошное пятно событий и эмоций, но я знаю, что сказал какую-то хрень, которая заставила бы любого сбежать. Особенно с ее привычкой уходить, когда она считает нужным.

Я имел в виду каждое из этих слов, и все же я медленно поворачиваюсь, чтобы лечь на бок лицом к ней.

Она на краю матраса, достаточно далеко, чтобы не касаться меня, но ее тепло все еще обволакивает меня.

Это отличается от лихорадки. Ее тепло сильно, смешано с извращенными эмоциями и плотской потребностью.

Неважно, как сильно я ее огрубляю или как долго я ее терплю. Неважно, что я трахал ее в большем количестве поз, чем могу сосчитать, или что я заполнил каждую ее дырочку своей спермой.

В тот момент, когда я кончаю, я всегда в настроении начать все сначала. Чтобы снова трахнуть. Снова владеть ею. Освободить мои испорченные эмоции снова.

Но в том-то и дело. Та часть, которая касается снятия эмоций, никогда не происходит. Во всяком случае, моя ярость чернела каждый раз, когда она выходила из этой гребаной двери.

Возвращаясь к своей жизни.

К своему проклятому мужу.

Я протягиваю руку и убираю прядь ее чернильных волос с лица. Она выглядит такой умиротворенной, когда спит, как фарфоровая кукла.

И так же, как кукла, она хрупкая.

Тем не менее, открытие того факта, что ее никогда не принуждали к сексу с Реном семь лет назад, принесло облегчение, которое я не думал, что когда-нибудь почувствую.

Все это время я не мог перестать думать о жертвах, которые она принесла в то время, или о том, как она дрожала, когда уходила.

Она высоко держала голову, хотя и тряслась от страха. И последним, что я увидел, была ее спина, когда она выходила за дверь.

Наоми что-то бормочет во сне, прежде чем ее глаза распахиваются. Сначала они расфокусированы, темные от замешательства. Она дважды моргает, и ее губы приоткрываются.

Наверное, снова потеряла дар речи.

Мы остаемся так на мгновение, моя рука в ее волосах, а ее глаза прикованы к моим.

Это кажется интимным в чертовски нормальном смысле этого слова.

Как будто мы просыпались и видели лица друг друга в течение последних семи лет.

— Ты не ушла, — медленно, осторожно говорю я.

— Ты болен, — она протягивает руку, затем останавливается. — Я просто проверю твою температуру.

Она кладет ладонь мне на лоб, и мое дыхание становится глубже от этого прикосновения. Она быстро забирает его. — Я думаю, твоя лихорадка прошла.

Голос у нее легкий, даже радостный. И я не знаю, почему я хочу поймать его и запереть где-нибудь.

Наоми медленно садится на корточки рядом со мной, заставляя меня отпустить ее. — Тебе нужно что-нибудь съесть и принять еще одну дозу лекарства, — она хватает с тумбочки контейнер с едой. — Овсянка, которую я приготовила раньше, еще теплая.

Открыв контейнер, она берет ложку и бутылочку с таблетками. — Вот они.

Я не беру их, а сажусь, прислонившись к изголовью кровати, наблюдая за ее быстрыми, точными движениями. Она из тех людей, которые все делают быстро, как будто соревнуются со временем. Раньше я этого за ней не замечал.

— Ты сказала вторую дозу. Я не помню, чтобы брал первую.

Ее уши горят. — Я помогла тебе.

— Помогла мне как?

— Я высыпала содержимое капсулы на ложку овсянки и…

— И что?

— И просто помогла тебе проглотить это.

— Засунув свой язык мне в глотку?

— Мне не нужно было заходить так далеко… И я не пыталась поцеловать тебя. Мне просто нужно было заставить тебя поесть и проглотить лекарство.

— Я тебе не верю, — я дразню ее, но ничего не могу с собой поделать. Она взволнована, ее дрожащие пальцы снова и снова открывают и закрывают контейнер. Я не думаю, что она даже осознает, что делает это.

— Я не знаю, как заставить тебя поверить в это.

— Сделай это снова.

Ее широко раскрытые глаза встречаются с моими. — Ч-что?

— Повтори то, что ты сделала, и я буду судьей.

— Это просто смешно.

— Мы не узнаем, пока ты не согласишься с этим.

Долгое мгновение она остается неподвижной, затем издает обреченный вздох. Наоми открывает капсулу в контейнере, смешивает лекарство с пищей, затем набирает ложку.

Ее глаза встречаются с моими, когда она кладет овсянку на язык, слегка высовывая его, затем наклоняется и хватает меня за подбородок большим и указательным пальцами.

Мои губы приоткрываются, когда мой член оживает.

Она медленно просовывает свой язык мне в рот, на удивление не проливая много овсянки, и осторожно растирает ее о мой язык.

Посреди еды я пробую ее и ее неуверенные поглаживания. Она подносит его к задней части моего языка, и ее губы касаются моих. Я глотаю овсянку, и она замирает, прежде чем пытается отстраниться.

Я хватаю ее сзади за шею и наслаждаюсь ее языком, посасывая его с открытым ртом, прежде чем облизать ее губы и коснуться неба. Я целую ее яростно и бесконтрольно, так что единственными звуками, которые она издает, являются сдавленные, удивленные стоны.

Я целую ее так, как никогда раньше не целовал. Как будто этот поцелуй будет последним, что у меня есть. Мои ногти впиваются в ее затылок, и я прижимаю ее тело к своему.

Наоми визжит, ее рука сжимает мой бицепс для равновесия, но она открывается мне. Ее язык встречается с моим, ударяя за каждым чертовым ударом, пока мы оба впадаем в безумие.

Я отстраняюсь, неохотно отпуская ее.

Наоми тяжело дышит, ее щеки раскраснелись. — Почему ты это сделал?

— Сделал что?

— Поцеловал меня.

— Я только брал овсянку, — я облизываю губы, и ее глаза следят за движением, прежде чем она качает головой и пихает контейнер мне на колени, а ложку — в пальцы.

— Остальное ты можешь сделать сам, — она встает, и платье задирается вверх по ее бледным бедрам.

Я крепче сжимаю контейнер, чтобы удержаться от того, чтобы не схватить ее и не повторить то, что мы только что сделали.

Или, может быть, сделать еще один шаг.

— Уходишь? — я кажусь невозмутимым, когда едва сохраняю спокойствие.

Она хватает одеяло и накрывает им мои ноги. — Прекрати выгонять меня. Я уеду утром.

— Разве твой муж не спросит о тебе?

— Я уже позвонила ему.

— Какое у тебя оправдание на этот раз? Снова всю ночь в офисе?

Она вздергивает подбородок. — Я остановилась у подруги.

— Мы теперь друзья?

— Мы… были.

— Неужели?

— Раньше мы рассказывали друг другу то, о чем не рассказывали остальному миру. Вот что делают друзья.

— Тогда почему бы тебе не рассказать мне все сейчас?

Я ожидаю, что она отмахнется от меня, но она садится на кровать, на дальний край, так что я не могу до нее дотянуться. — Что ты хочешь знать? Помимо всего, что произошло семь лет назад, потому что я не буду говорить об этом.

— Значит, я могу спрашивать о чем угодно, кроме того, что хочу знать больше всего? Когда ты стала такой жестокой?

— С тебя, — шепчет она.

Я издаю насмешливый звук. — Это дорого слышать от тебя.

— Ты собираешься наносить удары всю ночь или есть что-то, что ты хочешь знать?

— Почему ты вышла за него замуж?

— Это был брак по договоренности между нашими семьями.

Я не знаю, почему от этого мне становится немного легче дышать. Она не выбирала его. Это был брак по расчету.

— Акира — влиятельный человек, и мой отец хотел видеть его в качестве союзника.

— Твой отец?

— Я нашла его, — она улыбается, но ее плечи горбятся, а глаза сияют навязчивой грустью. — Или, скорее, он нашел меня.

— Он такой, каким ты его себе представляла?

— Хуже, — она берет ложку у меня из рук, и я думаю, что ей просто нужно к чему-то прикоснуться, но она наполняет ее овсянкой и подносит к моему рту.

Я могу есть сам, но я открываюсь и позволяю ей кормить меня. Это самая одомашненная женщина, которую я когда-либо видел, и она затрагивает ту часть меня, о существовании которой я даже не подозревал.

— Жаль, что я не поверила маме, когда она сказала, что мне следует держаться подальше. Жаль, что я не ценила ее больше, когда она была жива. Она умерла, чувствуя себя неловко из-за того, что я была с папой.

— Пусть она покоится с миром, — мрачная аура окутывает нас. Мысль о том, что суровая, но добрая Рико мертва, оставляет тяжелый груз у основания моей груди.

Она всегда радовалась, когда я проводил время с Наоми или приезжал за ней. Однажды она сказала мне, что очень рада, что у ее дочери наконец-то сложились прекрасные отношения.

Наоми запихивает мне в рот еще одну ложку и кривит губы, когда влага блестит на ее веках.

— Тебе нравится работать в ее доме моды?

— Не совсем. Я просто храню его как наследство.

— Ты все еще рисуешь?

Ее глаза сияют, и она улыбается. — Всякий раз, когда у меня есть время. Я тебе покажу… если ты хочешь.

— Конечно.

Наоми берет контейнер и ложку и кладет их на тумбочку. Затем она переворачивается на бок, тянется к своей сумке и достает маленький блокнот.

После того, как она на секунду прижимает его к груди, она передает его мне.

Я изучаю ее наброски — люди, лица, какие-то тени. Склонив голову набок, я изучаю узоры и то, как все они кажутся вариациями одного человека. Это намного более зрело, чем в старшей школе, хотя она никогда не была незрелой. Просто немного невинной, и теперь вся эта невинность полностью исчезла.

— Посмейся над ними, и я убью тебя, — говорит она, защищаясь.

Я посмеиваюсь: — Цундэре.

Ее глаза расширяются, и я замолкаю. Бля. Я хотел никогда больше не использовать это прозвище.

— Твоя техника стала намного лучше. И ты все еще делаешь то, что любишь, даже если не профессионально.

— Я передумала. Я не хочу заниматься этим как профессией, потому что это, вероятно, убило бы мой творческий потенциал. Я бы предпочла оставить это как хобби.

— Я понимаю.

Она вынимает блокнот из моих рук, медленно поглаживая его края. — А как насчет тебя? Ты занимаешься тем, что любишь?

— Да. Прилив адреналина, который я получаю, разбивая кого-то в суде, прогоняет порывы. Пусть даже временно.

— Я никогда не представляла тебя юристом, хотя должна была подозревать это, учитывая твою проницательную натуру и извращенное чувство справедливости. И, эй, ты не получаешь минимальную зарплату, как детектив. Вау, ты живешь мечтой.

Она помнит. Однажды мы говорили о том, что у меня есть навыки чтения людей, и она предложила мне стать детективом, чтобы использовать этот дар, но я категорически отказался прикладывать столько усилий за небольшую плату. Чего она не знает, так это того, что я действительно стремился развивать и развивать свои навыки, и именно поэтому я решил заниматься юридической практикой.

Тот факт, что она помнит наши тогдашние разговоры, наполняет меня теплом, которого я не испытывал уже очень давно.

— Я вижу, ты еще не совсем утратила свою циничную натуру.

— Это выходит наружу, когда кто-то вроде тебя провоцирует это.

— Кто-то вроде меня?

— Солдат темного правосудия.

— Ты называешь это темным правосудием, я называю это своей собственной версией. Нет ничего черно-белого, и все можно сделать серым.

— Почему я не удивлена, что это твой девиз?

— Люди на самом деле не меняются.

— Ты — да, — она смотрит в свой альбом для рисования.

— Я?

— Угу.

— Каким образом?

— Твоя квартира, во-первых. Здесь так пусто.

— Мне не нужны вещи, — потому что я не хочу ни к чему привязываться, но я не говорю ей об этом.

— Ты еще холоднее и неприкасаемее. Ты такой же далекий, как ночное небо, и такой же… иногда пугающий.

— Кто сделал меня таким? — это может быть потому, что я болен и не могу фильтровать свои слова, или потому, что я просто чертовски устал от метаний туда-сюда, но я не жалею о словах, когда они выходят.

Если это безумие, я могу себе его позволить.

Наоми крепче сжимает блокнот, и она заметно морщится. Хорошо. По крайней мере, она осознает, к чему привели ее действия. Я надеюсь, что она горит внутри жарче и темнее, чем я, черт возьми.

— Себастьян…

— Что, Наоми? Что ты хочешь сказать?

— Ничего.

— К черту это. Я знаю тьму с шести лет, и я рано научился не бороться с ней, и, в конце концов, я научился сливаться с ней. Быть черным было прекрасно, даже если это казалось пустым. Потом появилась ты, и я, блядь, захотел серого. Теперь я просто бесцветный, так что не сиди здесь и не говори мне, что тебе, блядь, нечего сказать.

Ее губы дрожат. — Мне очень жаль.

— Твои извинения не вернут мне потерянные годы, так что, черт возьми, спаси их.

— Я тоже потеряла эти годы.

— Не похоже, — я показываю на ее безымянный палец. — Ты думала, что, скрыв это, я буду меньше думать о твоем браке?

Она напрягается, ее рука сжимает блокнот, а дискомфорт делает ее кожу болезненно бледной. Я должен остановиться, прогнать ее и воссоединиться с озлобленным мудаком, которым я стал семь лет назад, и начать вечеринку жалости к себе, но я этого не делаю.

Я не могу.

Я уже разорвал швы, так что на этот раз я могу истечь кровью как следует.

— Ты любишь его?

Она снова сглатывает, снова проводит пальцами по блокноту, снова избегает зрительного контакта, черт возьми. — Это… сложно.

— Нет ничего сложного в гребаном вопросе "да" или "нет".

— Он мне нужен, — бормочет она.

— Так что это означает "да".

— Нет! Себастьян, пожалуйста, не влезай туда. Воспринимай это так, как будто я тебя умоляю. Пожалуйста.

Я хочу влезть туда. Я хочу, чтобы она произнесла слова, которые избавят меня от моих гребаных страданий. Независимо от того, убьют они меня или освободят, у меня, по крайней мере, будет какое-то завершение. Это все, что мне было нужно все это время. Это то, что я искал во время всех драк в барах — гребаный финал.

Но, может быть, я не хочу завершения.

Возможно, быть бесцветным не так уж и плохо, в конце концов.

Или, скорее всего, этот холод мешает моему мыслительному процессу.

Я ложусь на спину, и она глубоко вздыхает, шмыгая носом.

Я закрываю глаза, и вскоре после этого она ложится в укромном уголке моего тела, ее рука обвивается вокруг моего плеча.

Ее прикосновение неуверенное, как будто она боится моей реакции. И она должна. Какого черта она продолжает пытаться прикоснуться ко мне так интимно, даже после того, как разорвала нас на куски?

Я напрягаюсь, но не пытаюсь оторвать ее от себя.

Наоми, должно быть, восприняла это по-другому, потому что она зарывается лицом мне в грудь, ее дыхание сбивается на фоне моего учащенного сердцебиения.

— Не прикасайся ко мне, — говорю я, не открывая глаз.

— Пожалуйста, позволь мне. Только в этот раз.

— Я сказал, не прикасайся ко мне, Наоми. Когда ты это делаешь, я представляю эти чертовы руки на нем и твое лицо, уткнувшееся в его грудь. Когда ты это делаешь, я представляю, как твой запах прилипает к нему, а его — к тебе, так что, черт возьми, не прикасайся ко мне теми же руками, которыми ты прикасаешься к нему.

Она качает головой у меня на груди, и я чувствую влагу ее слез на своей футболке, когда ее тихие вздохи наполняют воздух. — Одну минутку…

— Одно условие.

— Что угодно.

— Не возвращайся к нему.

— Ч-что?

— Утром оставайся здесь. Не смей возвращаться к нему, черт возьми.

Ее нога перекидывается через мою, и она прижимается ближе, так что все ее тело обвивается вокруг моего.

Я оборачиваюсь и обнимаю ее.

Впервые за семь лет я сплю без кошмаров о том, как Наоми поворачивается ко мне спиной.

Глава 33

НАОМИ

Я иду домой.

Я наступаю на свое чертово кровоточащее сердце и ухожу.

Слезы навернулись, как только я вышла из квартиры Себастьяна, и они были со мной всю дорогу до дома.

Но как бы сильно мое сердце ни умоляло меня развернуться и вернуться, я просто вонзала нож глубже и не слушала.

Прошлая ночь была волшебной, мирной и немного болезненной. Это был первый раз, когда мы не занимались сексом, но он никогда не был так глубоко внутри меня, как тогда, когда разговаривал со мной и обнимал меня.

Он никогда не чувствовал себя так близко, как в тот момент.

Все, что произошло, может быть, и не идеально, но это было нашим, и я наслаждалась каждой секундой этого.

Но, как и у любой магии, у заклинания есть временные рамки.

Я достигла этого момента.

Когда Себастьян сказал мне не возвращаться домой, я хотела сказать "да", я хотела занять маленькое место в любом уголке его жизни и остаться там.

Но это всего лишь эмоциональная сторона моих слов. Логическая сторона, которая позволяла нам выживать все это время должна взять на себя бразды правления.

Я остаюсь в своей машине на несколько минут, как только останавливаюсь перед домом Акиры. Я поправляю макияж, пытаясь убрать отечность под глазами.

Мой чертов муж не может видеть меня в самом низу, не тогда, когда он ставит своей задачей использовать слабости каждого, чтобы унизить их.

Я думала, что могла бы быть рядом с Себастьяном, трахаться с ним, быть с ним, оставаясь замужем за кем-то другим.

Но я была неправа. Так совершенно и разрушительно.

Мне нужно как-то поменяться ролями с Акирой, чтобы он был вынужден отпустить меня.

Но это было бы так же трудно, как сломать его невозмутимый фасад. Кроме того, есть еще угроза моего отца и того, что он сделает с Мио, если я ослушаюсь его.

А еще есть Кай, но я никогда не уверена, на моей ли стороне этот хитрый змей или он просто использует меня, чтобы завоевать расположение моего отца.

У меня болит голова.

Я выхожу из машины и снимаю обувь у входа, затем надеваю тапочки. Вместо того, чтобы идти в свою комнату, я поворачиваю и направляюсь к Акире.

Это может быть из-за слез, печали или потребности в каком-либо подобии надежды. Но я должна рискнуть и поговорить с Акирой.

Удивительно, но он ничего не говорит о Себастьяне. Я ожидала, что он будет угрожать и требовать, чтобы он работал на него, но прошло уже несколько недель, а он еще не сделал предложения.

Это должно было бы сделать меня счастливой, но по какой-то причине я просто опасаюсь его следующего шага. Молчание Акиры никогда не бывает хорошим. Это значит, что он замышляет чью-то гибель и строит ад для другого человека.

Знакомый звук заставляет меня остановиться перед его спальней. Дверь приоткрыта, и именно поэтому я могу слышать, что происходит внутри.

Я осторожно открываю ее, мои пальцы вспотели. От сцены, которая разворачивается передо мной, у меня чуть не отвисает челюсть до земли.

Акира стоит посреди своей спальни, оформленной в черном стиле, прямо напротив солнечных лучей, проникающих в окно.

На нем юката, но она расстегнута, открывая его стройную мускулистую грудь и член, который он засовывает в рот человеку, которого я меньше всего ожидала увидеть.

Рен.

Охранник моего отца стоит на коленях перед моим мужем, его рубашка расстегнута, лицо раскраснелось, а запястья обмотаны толстой веревкой за спиной.

Одна рука Акиры хватает Рена за волосы, в то время как в другой зажат нож. Лезвие блестит в воздухе капельками крови, прежде чем он проводит им по шее Рена, по татуировкам на затылке, а затем обратно к точке пульса.

Звук его члена, входящего и выходящего изо рта охранника, дикий и безжалостный, как будто он выполняет задание сломать ему челюсть.

— Открой шире, — ворчит Акира, в его голосе слышна похоть, но он почему-то все еще звучит так, как будто сохраняет свое обычное спокойствие. — Сделай это хорошо.

Глаза Рена дерзкие, но его лицо красное, и он, блядь, истекает кровью из-за ножа Акиры. Красный цвет пропитывает его рубашку, кожу и даже капает на пол.

— Делай это правильно, или я использую твою задницу, Рен. Вообще-то, я все равно использую ее, но буду ли я расслабляться или порву тебя, пока ты кричишь, зависит от того, как ты мне доставишь удовольствие, — предупреждает Акира, его темп увеличивается с каждой секундой.

Эта сцена похожа на самый странный кошмар. Мой муж Акира, проклятый лжец, и мой заклятый враг Рен, которого я метафорически пырнула ножом в своем мозгу.

Как? Когда?

Хотя я должна была заподозрить, что что-то происходит, когда Акира настоял на том, чтобы работать с ним вместо Кая, и реакция Рена на это.

Или бесконечные часы, которые они проводят вместе.

Или все, что между ними, на самом деле.

Моя рука дрожит, когда я достаю свой телефон и делаю снимок того, что происходит передо мной. Вспышка гаснет.

Дерьмо.

Внимание и Акиры, и Рена направлено на меня. Акире скучно и он немного раздражен. Рен широко раскрыт и неистовствует, как будто его поймали за мастурбацией на публике.

Я притворяюсь спокойной, кладу телефон обратно в сумку и прислоняюсь к дверному косяку, изображая хладнокровие. — Не позволяй мне останавливать тебя.

Рен дергается назад, выпуская очень большой и очень неудовлетворенный член Акиры. Слюна, предэякулят и кровь стекают по его подбородку, когда он ползет по полу, затем встает.

Несколько порезов покрывают его грудь, живот и шею и пропитывают воротник белой рубашки.

Ой. Это выглядит болезненно.

— Развяжи меня, — шипит он Акире.

Мой муж, который наблюдал за его неистовыми движениями, играя с ножом, испускает вздох. — Знай свое гребаное место. Я тот, кто отдает приказы, а не наоборот.

— Акира, — бормочет он.

— Скажи это правильно.

— Онэгай… — Рен умоляет себя вполголоса, а затем произносит почетное обращение: — Дэсу.

— Хорошо. А теперь скажи это еще раз и серьезно.

Темные глаза Рена встречаются с моими, прежде чем он склоняет голову и шепчет: — Твоя жена здесь.

— Не обращайте на меня внимания. Потратьте на это столько времени, сколько вам нужно, — я делаю вид, что изучаю свои черные ногти.

Рен хмурится, затем высоко поднимает голову, даже умоляет Акиру отпустить его. Темный блеск освещает черты моего мужа, когда он наклоняет голову набок и внимательно наблюдает за тем, как Рен пытается подобрать слова.

Я удивлена. Акире на самом деле весело.

Он также, кажется, подстрекает Рена просто для того, чтобы услышать, как он справляется с тем, что находится не в своей тарелке.

И вечно собранный Рен играет ему на руку, как марионетка.

Я никогда не думала, что мне нужна эта сцена, пока не стала ее свидетелем.

Акира наконец перерезает веревки Рена, и молодой человек застегивает рубашку рукой, устремляясь к двери.

Он останавливается передо мной, его грудь вздымается, а лицо все еще покрыто кровью, слюной и каплями спермы.

Там есть стыд, смущение, и я наслаждаюсь каждой негативной эмоцией, которую он испытывает, потому что какими бы темными они ни были, они не могут быть такими болезненными, как то, что я почувствовала, когда он подстрелил Себастьяна семь лет назад.

Или когда он продолжал угрожать моей жизни по приказу своего босса.

— Я… — он сглатывает. — Я…

— Оставь это, — я расправляю плечи. — У меня есть доказательства твоих предпочтений, Рен. Что-то, из-за чего тебя вышвырнут из якудзы и убьют мечом Кая.

— Нет! Он заставил меня! — он указывает пальцем на Акиру, который просто наблюдает за нами, склонив голову набок.

— Он лжет, — говорит Акира, слегка пожимая плечами. — Его рот хотел моего члена так же сильно, как его тело умоляло о моем ноже.

Красный цвет ползет вверх по шее Рена. — Если ты предъявишь Боссу доказательства, Акира тоже будет замешан.

— Нет, если я просто вырежу его лицо с фотографии.

Рен переводит взгляд со спокойного выражения лица Акиры на мое насмешливое. — Вы оба в этом замешаны? Ты заставила его сделать это со мной только для того, чтобы заманить меня в ловушку?

— Ты загнал себя в ловушку в тот день, когда подстрелил Себастьяна и чуть не убил его, — я указываю пальцем на его плечо. — Свяжись с ним или со мной еще раз, даже по приказу моего отца, и ты можешь поцеловать свою гребаную карьеру и жизнь на прощание. Я слышала, Кай любит сначала пытать, прежде чем резать людей на куски.

— Черт. Ты.

— Что я говорил об этом языке? — неодобрительно спрашивает Акира.

— И ты! — Рен рычит на него. — Пошли вы оба нахуй, вы, странные ублюдки.

Я постукиваю себя по подбородку. — Возможно, ты захочешь вытереть всю кровь и сперму, прежде чем говорить это.

Рен снова рычит, и когда он проносится мимо меня, Акира кричит ему вслед: — Тебе лучше быть готовым к наказанию, сопляк.

Охранник останавливается, поджимая губы, прежде чем уйти, его сердитые шаги эхом разносятся по коридору.

Я смотрю на Акиру, а затем на его твердый член. — Это, должно быть, болезненно и неудовлетворительно.

— Этого не было бы, если бы ты не появилась.

— Значит, это моя вина?

— Ты думаешь, что моя?

— Я бы предложила руку помощи, но я бы предпочла, чтобы ее отрезали.

Он указывает на свой член, который теряет эрекцию, затем застегивает юкату. — Одной мысли о твоей руке достаточно, чтобы превратить грешника в священника.

— Пошел ты.

— Опять же, я бы трахнул кого-нибудь, если бы ты не пришла сюда.

— Я думала, ты асексуал.

— Я тоже так думал. Оказывается, я просто избирателен.

— И Рен из всех людей — тот, кого ты выбрал?

Он улыбается, это бывает редко и наполнено чистым садизмом. — Ему не помешала бы некоторая дисциплина. На самом деле, очень много.

— Он предан моему отцу.

— Если я этого захочу, его преданность и все, что он может предложить, будут принадлежать только мне.

— Это не так работает. Он высокопоставленный член якудзы, и он дышит этим безрассудным образом жизни. Если ты попытаешься заставить его присоединиться к тебе в мирном Киото, он, вероятно, взорвет твою машину.

— Он бы так и сделал, — его губы растягиваются в ухмылке, в которой так много гордости. — Но позволь мне беспокоиться о нем.

— С каких это пор ты увлекаешься игрой с ножом?

— Я всегда любил ножи и плоть. О, и кровь.

Я хмурюсь. — Когда мы обсуждали письма, ты никогда не упоминал игру с ножом, только игру с дыханием.

Он делает паузу, теребя ремень своей юкаты. — У меня появился фетиш.

— Ты понимаешь, что я использую эту фотографию и против тебя тоже, верно? Я рада, что вы нашли свой драйв и свой выбор, включая нож. Никаких обид. Я просто забочусь о себе.

— И Себастьяне, очевидно.

Я игнорирую резкий скрут в животе и сохраняю хладнокровие. — Не втягивай его в это.

Акира подходит ко мне, затем обнюхивает меня, как собака. — Я чувствую его запах на тебе, жена. Ты носишь его запах и его метки уже несколько гребаных недель. Ты действительно думала, что я не замечу?

— Ты… знал.

— Конечно.

— Тогда почему ты ничего не сделал?

— В ранний период Эдо жил знаменитый самурай-ронин по имени Миямото Мусаси, который был известен как своим мастерством, так и своей изворотливостью. Многие другие известные самураи вызывали его на дуэль, но все они были убиты, хотя и были более искусны, чем он. Знаешь ли ты, почему он каждый раз выигрывал? Это потому, что он изменил свою тактику, чтобы соответствовать слабости каждого противника. Если они были суровыми, он был игривым. Если они были игривыми, он был жестким. Быть подвижным и постоянно меняющимся — это то, что позволяет добиться цели, в то время как грубая сила рано или поздно приведет кого-то к краху.

— Тогда какова твоя тактика для нас?

— Я все еще наблюдаю, точно так же, как Мусаси делал это до своих дуалов.

— Не смей причинять ему боль.

— Не смей мне больше угрожать, и мы поговорим.

— Я серьезно, Акира. Если ты причинишь ему какой-либо вред, твоя семья получит фотографию. Твой отец все еще жив, так что ты пока не можешь владеть состоянием Мори. Он все еще может лишить тебя лидирующего положения и преподнести его твоему брату на золотом блюде. Не заставляй меня разрушать империю, которую ты строил все эти годы.

— Боже мой, Наоми. Я и не знал, что в тебе столько огня.

— У меня есть гребаный вулкан, если хочешь посмотреть.

Он улыбается, но улыбка быстро исчезает. — Никакого развода не будет. Играй свою роль, или я брошу тебя на съедение волкам Абэ.

— Тогда я просто похороню тебя и Рена взамен. Ты не единственный, кто знает мою слабость.

— Тогда тебе лучше проверить свою слабость.

Волна адреналина медленно рассеивается. Мне не нравятся апатичный тон и выражение лица Акиры. Я знаю его достаточно долго, чтобы понять, что это означает, что он взбешен и скоро станет мстительным.

Когда я нашла возможность пригрозить ему, я не могла этого упустить. Но, возможно, наступление с такой силой было не такой уж блестящей идеей.

Тем не менее, я держусь изо всех сил, даже когда мой желудок сжимается. — Почему?

— Мой подарок уже должен был дойти до него.

— Какой подарок?

— Никаких бомб, не волнуйся. Только дорогие японские эфирные масла, которые, я уверен, он оценит по достоинству, так как родился в Японии. Хотя записка ему понравится больше, чем масло.

— Подожди. Что? Себастьян родился в Японии? Как получилось, что я этого не знала? Я знала, что его бабушка и дедушка избегали его родителей, и им пришлось уехать, но я не знала, что это была Япония.

— Может быть, ты не такая тугая, как тебе кажется, если он никогда не говорил тебе, что родился в Японии. Он прожил в Токио шесть лет, пока его родители не погибли.

— Откуда ты все это знаешь?

— Мне нравится сила, которую это дает мне. Но это еще не все.

— Что это должно значить?

— Возможно, ты захочешь быть более внимательной в следующий раз, когда будешь в кабинете своего отца.

* * *

Я провожу весь день, зацикливаясь на словах Акиры. Происхождение Себастьяна. Записка с эфирными маслами.

Мой муж был чертовым засранцем и отказался разглашать больше — в этом нет ничего удивительного.

Сидя за своим столом в маминой компании, я подумываю о том, чтобы позвонить Себастьяну и спросить, но то, как я ушла этим утром, останавливает меня.

Я практически улизнула, как вор.

Кроме того, он, вероятно, все еще слаб от холода. Лихорадка спала, когда я проверила его перед отъездом, но он все еще мог быть болен.

Качая головой, я пытаюсь сосредоточиться на документах, лежащих передо мной, но в итоге вместо этого делаю наброски.

Весь день я провожу в непродуктивном страхе, и даже Аманда качает головой, глядя на меня из-за того, насколько я рассеяна. Я заканчиваю день около семи вечера, я действительно не в настроении снова встречаться с Акирой, но я могу приставать к нему, превращать его жизнь в ад и даже трахать его, пока он не даст мне ответы, которые мне нужны.

Я еду по уединенной дороге, когда замечаю машину, следующую за мной. Ее фары слепят, так что я не могу разглядеть ни модель, ни цвет.

Закатив глаза, я нажимаю на тормоза, останавливая машину. Я действительно не в настроении для охраны отца и Акиры сегодня вечером.

Я сказала им, чтобы они не следовали за мной, как будто я защищенная маленькая принцесса.

Закрыв дверцу своей машины сильнее, чем нужно, я иду к другой машине, которая, что неудивительно, остановилась прямо за моей.

Я стучу в тонированное стекло Audi. — Открывай.

Никакого ответа.

— Рен, это ты? Клянусь Богом, я очень быстро начну становиться очень противной, если ты не перестанешь валять дурака.

Дверь открывается, и я вздрагиваю, мой каблук зацепляется за асфальт, когда я встречаюсь с этими тропическими глазами. Он одет в черную толстовку с капюшоном и спортивные штаны, и отсутствие света в начале вечера отбрасывает тень на его лицо.

— Себастьян? Что ты здесь делаешь?

— Преследую тебя, очевидно, — мне не нравится холодность в его голосе, хотя я знаю, откуда она исходит.

— Разве ты не должен отдыхать?

— Может быть. Но ты также должна была остаться сегодня утром, — он протягивает руку и хватает меня за запястье, затем дергает на себя. Я вскрикиваю, приземляясь к нему на колени.

— Себастьян! Что ты делаешь?

В его глазах ярость, когда он шепчет угрожающие мрачные слова: — Я вежливо просил тебя остаться, но ты не хочешь вежливости, Наоми. Ты хочешь, чтобы я, блядь, похитил тебя.

Глава 34

СЕБАСТЬЯН

Может, ты и трахаешь ее, но я тот, к кому она возвращается каждую ночь.

Мори А.

Это открытка, которую я получил вместе с упаковкой эфирных масел, которая появилась в моей квартире сегодня утром.

Сразу после того, как Наоми, блядь, ушла.

Я не думал, что она останется, но я надеялся, что она хотя бы поговорит со мной об этом, а не исчезнет, как семь гребаных лет назад.

Теперь она не исчезнет.

Я перевожу свое внимание на нее, когда она обеими руками вцепляется в ремень безопасности, наблюдая за дорогой.

Когда я последовал за ней из ее компании, я намеревался пройти весь путь до ее дома и поцеловать ее на глазах у этого ублюдка, прежде чем похитить ее.

В планах произошли небольшие изменения, но мое намерение остается в силе.

Если не считать первоначальной ссоры, всю дорогу сюда она вела себя тихо, просто наблюдая за дорогой своими темными, преследующими глазами.

— Мы… мы только что проехали указатель Блэквуда?

Я молчу, постукивая указательным пальцем по рулю.

— Себастьян! Почему мы вернулись в Блэквуд?

— Вот тут-то все и началось. Похоже на идеальное место преступления, тебе не кажется?

Она откидывается на спинку сиденья, ее нежное горло подпрыгивает от судорожного глотка, а щеки бледнеют.

Страх волнами исходит от нее.

Хорошо. Она должна быть чертовски напугана.

— Что ты собираешься делать, Себастьян?

— Ты когда-нибудь видела, чтобы похититель делился своим планом со своей жертвой?

— Это из-за того, как я ушла сегодня утром? Я… не могла просто остаться.

— Да, ты могла бы, и я имею в виду не только сегодняшний день. Я также имею в виду семь гребаных лет назад.

— Ты судишь обо мне только со своей точки зрения, даже не зная моей.

— Потому что ты, блядь, отказываешься делиться этим. Но мне надоело уговаривать тебя.

Я сворачиваю на грунтовую дорогу, и она визжит, впиваясь своими накрашенными черным ногтями в ремень безопасности.

Затем она замирает, разглядывая наше окружение.

— Себастьян… нет… не здесь…

— Да. Блядь, здесь.

Я останавливаю машину, выключаю фары и выхожу из нее, затем поворачиваюсь к ней. Она пытается вырваться, но я хватаю ее за локоть, отстегиваю ремень безопасности и вытаскиваю наружу.

Эта сцена похожа на дежавю.

— Помнишь лес Блэквуда, Наоми? Оказывается, мафия все-таки использует его для захоронения трупов. Рейна была найдена подвергшейся нападению и находящейся на грани смерти прямо здесь. Разве это не навевает воспоминания?

— Нет нет! — она бьет меня в грудь сжатым кулаком, покачивается и пытается оттолкнуть меня от себя.

— Прибереги драку до того момента, когда я прижму тебя к гребаной земле.

— Зачем ты привел нас обратно в лес? Там тебя подстрелили, а нас забрали.

— Это также то место, где я преследовал тебя в первый раз, и я в настроении повторить это.

— Ты сошел с ума, если думаешь, что я сейчас сбегу.

— Ты говоришь так, как будто у тебя есть выбор. Беги, или я оставлю тебя здесь.

— Ты… не стал бы.

— Испытай меня.

— Нам уже не двадцать один год, Себастьян!

— Что? Ты потеряла свою выносливость?

— Я на каблуках.

— Тем лучше. Я могу поймать тебя быстрее, — я отпускаю ее, и она отступает назад, но ее дикий взгляд остается прикованным ко мне, ее волосы в беспорядке обрамляют ее нежное, бледное лицо.

— И что потом? Что, если ты меня не поймаешь?

— О, я тебя поймаю. Сделаю ли я это рано или поздно, зависит от тебя.

— Иногда я тебя ненавижу.

По крайней мере, это происходит не все время. — Это касается нас обоих. А теперь беги.

Она вздрагивает, но, как и в гребаном прошлом, разворачивается и убегает.

Ее движения уже не такие быстрые, как тогда, вероятно, из-за обуви.

Я бегу за ней, мои мышцы напрягаются от необходимости охотиться. Чтобы, блядь, преследовать и побеждать.

И в конце концов причинить боль.

Я не фантазирую о том, чтобы подвергать насилию всех подряд. Только ее. Мою Наоми.

Одна из ее туфель слетает с ноги, и она останавливается на долю секунды, прежде чем сбросить другую. Ее темп ускоряется, когда она босиком, и она начинает метаться между деревьями, двигаясь зигзагообразной линией в попытке оторваться от меня.

Это срабатывает всего на мгновение, прежде чем я снова оказываюсь у нее на хвосте, питаясь исходящими от нее феромонами жертвы.

Мой зверь пробирается когтями на поверхность, увеличиваясь и расширяясь с каждым шагом, который приближает меня к ней.

Я вдыхаю ее аромат, запах лилий и волнующего страха, и я знаю, что я в шаге от того, чтобы схватить ее миниатюрное тело и опрокинуть его, а затем хорошенько трахнуть.

Не имеет значения, что я был болен только прошлой ночью. Сегодня вечером я чувствую себя сильнее самого гребаного дьявола.

Наоми бросает взгляд через плечо и визжит, звук эхом отдается в темной тишине, прежде чем ее безумные движения выходят из-под контроля.

Сейчас она действует в режиме чистого выживания, напрягая свои мышцы до предела и, вероятно, потребляя кислорода на неделю.

Моя собственная волна энергии накатывает, и мышцы ног двигаются плавно и целенаправленно. Чем больше она мечется между деревьями, тем решительнее становится мой зверь.

Чем отчетливее становится ее запах, тем быстрее я преследую ее.

Она останавливается, когда мы выходим на поляну. Камень, на котором мы обычно разговаривали и трахались, все еще там, естественный свидетель нашей ебаной тьмы.

Неподвижный объект, который оставался там, даже когда мы этого не делали.

А теперь мы просто вернулись к исходной точке.

Я использую ее нерешительность и хватаю ее, обхватив рукой за талию, одной рукой поднимая ее.

Она визжит, ее хриплый голос эхом разносится в воздухе, а ее крошечное тельце цепляется, извивается и брыкается в моей хватке.

Ее стоны чисты и первобытны, как и мое хриплое дыхание.

Я обнимаю ее другой рукой и несу к скале, пока она борется, пытаясь вырваться из моей хватки, хотя все ее тело, кажется, охвачено пылающим огнем.

К черту борьбу в этой женщине.

Никто, кроме нее, не стал бы пинать и царапать меня, даже когда их глаза сияют от вожделения ко мне.

Это одна из причин, почему я никогда не смог бы уйти от нее, даже если бы захотел.

Я прижимаю ее тело к камню так, что она наклоняется, положив свои сиськи на плоский край. Наоми взвизгивает и бросается вперед, пытаясь убежать. Я шлепаю ее по заднице три раза подряд.

Ее крик — гребаная музыка для моих ушей, он наполняет лес, его духи — единственные свидетели нашей порочности. Наша гребаная реальность.

Порка не убивает ее борьбу, хотя и уменьшает ее, она все еще пытается отмахнуться от моей руки.

Я хватаю ее за оба запястья и завожу их ей за спину, затем дергаю ее голову назад за прядь волос. — Оставайся, блядь, на месте.

— Нет… нееет, отпусти меня!

— Кричи сколько хочешь. Здесь тебя никто не услышит. Есть только ты и я, моя маленькая грязная шлюшка. Неужели ты действительно думала, что я тебя не поймаю? Ты можешь бегать хоть десять лет, а я все равно схвачу тебя за горло.

— Я не убегала…

Ее слова разжигают огонь у основания моего позвоночника. — Прекрати говорить такое дерьмо, когда ты, блядь, это делала.

— Нет… Ты идиот. Я этого не делала! — слезы блестят на ее веках, и я понятия не имею, крокодиловы это слезы или слезы боли.

Я отпускаю ее запястья и волосы, и Наоми со вздохом падает спиной на камень. Но я не даю ей успокоиться. Я хочу быть рядом с ней и трахать ее каждую чертову секунду и никогда не отпускать ее нахрен.

Дотянувшись до ее груди, я расстегиваю молнию на ее брюках, затем опускаю их и ее трусики.

Моя рука опускается на ее задницу одновременно с тем, как я засовываю в нее три пальца. Она промокла от погони, но ее крик пронзает воздух.

Ее ногти царапают поверхность камня, вероятно, в поисках отсрочки от меня, но ее нет.

Ягненка от волка не спасти.

Я трахаю ее пальцами и стимулирую ее клитор достаточно сильно, чтобы она тряслась и стонала.

Все еще засовывая пальцы в ее влажную пизду и вынимая их оттуда, я достаю из кармана флакон с эфирным маслом. Он горел с тех пор, как я положил его туда после того, как спланировал его идеальное использование.

Я убираю руку с ее киски, и она стонет, разочарованный звук, который для моих ушей подобен музыкальному шедевру.

— Оставайся на месте, блядь, — приказываю я, затем выливаю масло на обе руки. Его сильные ноты кедра, розмарина и сосны наполняют воздух, когда я бросаю стеклянную бутылку на землю.

Моя ладонь натирает ее влагалище, и она стонет, даже если в ее напряженных мышцах все еще идет борьба. — Твой муж подумал, что это была гениальная идея — прислать мне масла и напомнить мне, что он тот, к кому ты возвращаешься каждую ночь. Поэтому я собираюсь заполнить твои дырочки его драгоценными маслами, чтобы, когда он почувствует их запах и увидит мою сперму на твоей пизде, он знал, кому ты на самом деле принадлежишь.

Она корчится на камне не из-за борьбы, а из-за потребности в трении.

— Такая жадная маленькая шлюха, моя Наоми. Тебе нужно наполнить эту киску?

— Ммм…

— А как насчет твоей другой дырочки?

Я раздвигаю ее ягодицы и засовываю внутрь смазанный маслом палец. Она напрягается, ее позвоночник вздрагивает, прежде чем она расслабляется рядом со мной.

— Он почувствует запах меня и своих гребаных масел на твоей заднице тоже. Он будет видеть меня повсюду в тебе.

Ее дыхание прерывается, и я знаю, что она близка к оргазму, но я не доставляю ей этого удовольствия и вытаскиваю свои пальцы.

— Себастьян… — умоляет она, ее возбужденный голос — гребаный афродизиак для моего изголодавшегося члена.

Я опускаю свои спортивные штаны и натираю свою длину этим гребаным маслом.

— Умоляй, чтобы мой член заполнил твою пизду, Наоми.

— Пожалуйста… — бормочет она, едва слышно.

— Еще.

— Пожалуйста, наполни меня.

— Я этого не слышал.

— Пожалуйста, наполни меня своим членом. Пожалуйста, я хочу этого. Мне это нужно. Пожалуйста…

Ее шепчущие стоны, их надломленность сводят меня с ума. Я вхожу в нее с глубоким стоном, затем смотрю, где мы соединяемся, когда я добавляю еще один палец в ее задницу. — Твоя пизда, блядь, создана для меня, детка. Разве не так?

— Да! Да!

— А теперь скажи мне трахнуть тебя так, как мы оба этого хотим.

— Жестче… быстрее… грубее… Заставь меня взять весь твой член… накажи меня… владей мной… дай мне все, что ты можешь предложить, даже если я не могу этого принять…

— Фуууух! — я чуть не кончаю тут же, но сдерживаюсь и въезжаю в нее с тем темпом, который сделал нас Себастьяном и Наоми.

Мы извращены. Мы облажались. Но мы — это мы.

— Еще… пожалуйста… возьми меня, Себастьян. Пожалуйста. Не сдерживайся. Сделай меня такой мерзкой и грязной, какой ты хочешь меня видеть…

Я вытаскиваю почти сразу же, затем врезаюсь обратно, заставляя ее кричать.

Держа ее за затылок одной рукой, я двигаю другой в ее заднице, покрывая ее маслом и глубоко вонзаясь. Я подстраиваюсь под бешеный темп моего члена, пока развратное чувство удовольствия не становится всем, что я могу чувствовать.

Она сжимается вокруг меня, дрожа от оргазма, и я выскальзываю из ее влагалища. Ее бедра дрожат, а ноги едва несут ее.

Я раздвигаю ее ягодицы и засовываю свой твердый как камень член внутрь, постанывая от того, какая она тугая.

Наоми вскрикивает, даже когда она покачивает своей задницей, принимая в себя больше моей толстой длины.

Я скручиваю ее клитор, затем вгоняю три пальца в ее влагалище, трахая ее в задницу. Я делаю это жестоко, грубо, выходя из-под гребаного контроля.

Сейчас она рыдает, умоляя меня остановиться, но потом шепчет: — Еще, пожалуйста, еще…

И я отдаю это ей.

Я отдаю ей все, что есть во мне, и дело не только в сексе.

Я отдаю ей сломанные части себя, которые я не смог собрать воедино с тех пор, как она повернулась ко мне спиной в той гребаной камере. Я показываю ей ту свою сторону, которая мне даже не нравится.

— Себастьян… о, пожалуйста, пожалуйста… нет.

— Пожалуйста, нет? Ты хочешь, чтобы я оставил тебя наедине с собой, детка?

— Нет…

— Тогда скажи правильные слова.

— Да…Пожалуйста… Да… да!

Мой темп увеличивается, пока она не начинает умолять, рыдать и сжиматься вокруг меня. Я хватаю ее за волосы, затем за горло, покачиваю бедрами и вхожу в нее. Мой язык находит ее щеку, и я слизываю ее слезы, прежде чем соскользнуть вниз, чтобы насладиться ее дрожащими губами.

Она целует меня, ее язык встречается с моим, и все ее тело тает подо мной.

Тогда я кончаю. Моя сперма выстреливает глубоко в ее заднюю дырочку, когда она вздрагивает и издает самые эротичные звуки, которые я когда-либо слышал.

— Если подумать, ты никогда не вернешься к нему, — рычу я ей на ухо, тяжело дыша. — Никто, кроме меня, никогда больше не трахнет тебя.

— Никого не было, — она тяжело дышит, ее темные, полные слез глаза встречаются с моими. — Никто не трахал меня после тебя.

Глава 35

НАОМИ

Странно, как легко слова покидают меня.

Я никогда не думала, что мы вернемся сюда, в лес Блэквуда, к скале, которую мы называли своей. Но вот мы здесь. И это одна из причин, почему я заговорила.

Может быть, весь этот развратный секс ударил мне в голову. Может быть, погоня развязала мне язык.

Но как только я это говорю, мне кажется, что я разрушила заклятие.

От холодного воздуха у меня по коже бегут мурашки, а по спине пробегает холодок.

Грудь Себастьяна покидает мою спину, его губы больше не терзают мои уши и не шепчут грязные слова.

Он выходит из меня, и я тихо стону от потери его. Я прожила без него семь лет, но теперь, когда он снова прикасается ко мне и становится единым целым со мной, это пытка — быть вдали от него даже на минуту.

В тот момент, когда он отпускает меня, я заставляю себя встать, морщась из-за ударов, которые камень оставил на моей груди и плечах. Наверное, уже появились синяки.

Мои руки дрожат, когда я натягиваю нижнее белье и брюки. Я всегда была в замешательстве, когда Себастьян натравливал на меня своего зверя. Он знает все нужные места, к которым нужно прикоснуться, и лучшие способы свести меня с ума.

Я чувствую его внимание на своей спине, нависшее надо мной, как какая-то угроза.

— Что ты только что сказала? — тенор его голоса низкий, но грубый и глубокий.

Я осторожно поворачиваюсь к нему лицом. Он весь заправлен в спортивные штаны, его плечи напряжены. Недостаток света превращает его лицо в непроницаемую тень. — У меня никогда не было секса ни с Акирой, ни с кем-либо еще.

Если я ожидала облегчения, радости или какой-либо другой реакции, то ничего этого нет. Только его прищуренные глаза приветствуют меня. — У тебя никогда не было секса со своим мужем, с которым ты прожила семь лет?

— Нет.

— Почему?

— Акира убил бы меня, если бы узнал, что я тебе это рассказала, но мне надоело прятаться. Я… просто хочу, чтобы все это вышло наружу.

— Чего хочешь?

— Он асексуал — или был асексуалом. Я думаю, что он подходит для этого. В любом случае, он гей. Он никогда не посмотрит в сторону женщины.

Себастьян на мгновение замолкает, пока до него доходит откровение. Его брови все еще нахмурены, а резкие черты лица напрягаются в лунном свете. Я хочу протянуть руку и прикоснуться к нему, поцеловать его и искать его тепла, но сейчас определенно не время для этого.

Поэтому я прислоняюсь к скале, просто чтобы к чему-то прикоснуться, и вздрагиваю, когда моя задница касается поверхности. Ну, черт возьми. Мы вернулись к той стадии, когда я нуждаюсь в ежедневном уходе после его безжалостного траха.

Я прикасаюсь ко лбу, убирая волосы с лица. — Ты собираешься что-нибудь сказать?

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, Наоми? Ты хочешь, чтобы я был счастлив, что он никогда не смотрел в твою сторону, когда ты смотрела в его?

— Перестань обороняться, черт тебя подери! И я никогда не думала о нем в таком ключе. У нас с Акирой с самого начала было соглашение. Я — его образ для его традиционной семьи, а он — мой образ для моей собственной семьи. Мы также не должны были вмешиваться в сексуальную жизнь друг друга. У нас открытый брак.

— Открытый брак — это все еще гребаный брак. Ты все равно возвращаешься к нему домой и обедаешь с ним. Ты все еще появляешься на публике с его гребаной рукой, носишь его фамилию и носишь его чертово кольцо. Так что не жди, что я буду радоваться этой новости, Наоми. Не жди, что я буду джентльменом и скажу: "Ты поступила правильно", потому что ты, блядь, этого не сделала. Это должно было быть мое имя, прикрепленное к твоему. Мое кольцо на твоем пальце. Моя гребаная рука обнимать твою. Сначала ты была моей Наоми. Моей гребаной женщиной. Но ты пошла напролом и все испортила.

Я чувствую вкус соли, и только тогда понимаю, что с моих век скатилась слеза. Сила его эмоций заставляет меня задыхаться, чувствовать себя задыхающейся и не имеющей выхода. Я никогда не видела Себастьяна таким подавленным, таким обиженным.

Я никогда не видела его таким злым.

Но его гнев затягивает петлю вокруг моего и затягивает ее.

Потому что он не имеет на это права. Не после всего, через что я прошла.

— Как ты думаешь, для кого я это сделала? — я тыкаю пальцем ему в грудь. — Ты думаешь, мне нравится быть под рукой Акиры или что я в восторге от того, что ношу его кольцо и ношу его чертово имя? Нет! Но я должна была это сделать ради тебя.

— Меня? О, это все объясняет. Спасибо.

— Заткнись, гребаный идиот. На этот раз просто заткнись и слушай. Ты знаешь отца, которого я нашла? Он Абэ Хитори, то есть глава якудзы в Нью-Йорке. Именно по его приказу тебя подстрелили в тот день в лесу и держали в камере. Он сделал это, чтобы сломить меня и превратить в свою послушную дочь. И это сработало. Это, блядь, сработало. Если бы тебе не оказали медицинскую помощь, ты бы умер, Себастьян. Ты бы исчез, как будто тебя никогда и не было. Они бы похоронили тебя в какой-нибудь чертовой яме, и никто бы не нашел твоего тела. Так что да, придурок, я сделала это, чтобы спасти тебя. Я ушла и вышла замуж за Акиру, чтобы ты выжил.

Глаза Себастьяна расширяются, и он подходит ближе, протягивая ко мне руку, но я отталкиваю его. — Нет! Дай мне закончить. Ты хотел знать все, что произошло. Итак, вот оно, Себастьян. Вот гребаная правда, которую я глотала, как горькую пилюлю, каждый чертов день. Когда Рен и Кай, люди моего отца, поставили меня перед выбором: следовать его приказам или стать свидетелем твоей смерти, я не раздумывала дважды. Я была готова продать свое тело и свою гребаную душу, если бы это означало увидеть тебя целым и невредимым. Вот как много ты для меня значил. Вот как сильно я заботилась о тебе. Но это еще не все. Мой отец не моргнув глазом продал бы мою младшую сестру Мио, которой в то время было всего четырнадцать. Но Акира хотел жениться на мне, а моему отцу нужна была власть семьи Мори, вот тут-то я и вмешалась. Единственная причина, по которой мой отец вообще смотрел в мою сторону, заключалась в том, что я могла бы обеспечить ему союз.

— Почему ты мне не сказала? — он звучит немного сломленным, немного эмоциональным. — Почему ты решила, что это была лучшая, блядь, идея — бросить меня, сломать нас, разрушить то, что у нас было.

— Я же сказала тебе, что это было для твоей защиты! Чтобы защитить нас, даже если бы нас больше не существовало. Тогда я была так растеряна и напугана, и ничто из того, что я делала, не казалось мне достаточным или правильным. Что бы я ни делала, это не могло вернуть меня к тебе.

— Нао…

— Не называй меня так, — я отстраняюсь от него, давая волю слезам. — Я плакала как ребенок, когда думала, что они оставят тебя умирать в этой чертовой камере. Я так же сильно плакала после того, как порвала с тобой по телефону и покончила с тем, что у нас было, с помощью гребаного стоп-слова. В ту ночь, когда я вышла замуж за другого, я потеряла часть своей души. С тех пор я только жила, но никогда не чувствовала себя живой. Я выжила, читая статьи о тебе и думая, что ты здоров и дышишь. И знаешь что? Я не жалею о том, что сделала. Я не жалею, что спасла тебя от гнева моего отца и продолжаю делать это до сих пор, потому что, если он узнает, что я ставлю под угрозу его драгоценный союз с Акирой, на этот раз он без колебаний убьет тебя.

Его рука касается моего плеча, и я отталкиваю ее. Я вся в слезах, и мое дыхание прерывисто. Слезы затуманивают мои глаза, пока все, что я вижу, — это тени. Себастьян не прекращает попыток дотянуться до меня, хотя я каждый раз вырываюсь.

— Иди сюда, — он обхватывает рукой мою спину, и я бью его кулаками в грудь.

Однако моя борьба длится недолго, так как он заключает меня в крепкие объятия. Мои ногти впиваются в ткань его толстовки, и я срываюсь.

Посреди леса.

В темноте.

Я выпустила всю боль на волю. Острые осколки вонзаются в мое сердце, и все выплескивается на поверхность.

Сопли и слезы пачкают мое лицо и одежду Себастьяна, но он прижимает меня к себе, его рука рисует успокаивающие круги на моей спине, когда он сжимает меня.

— И моя мама умерла примерно тогда же… — я задыхаюсь от этих слов. — Это сломало меня сильнее, потому что я столкнулась с реальностью, что я была сама по себе… Тебя там не было… Мамы там не было… Акира холоден и никогда не пытается быть другом… Мой отец продолжает угрожать мне жизнью Мио… Она такая юная и незащищенная, и я чувствую, что несу за нее ответственность, понимаешь. Я не хочу, чтобы она закончила так же, как я. Я не хочу, чтобы она была пешкой в руках отца и вышла замуж за человека, которого не любит, а потом страдала из-за этого каждый день…с каждым ее чертовым вздохом… Потому что именно так я себя чувствовала без тебя, Себастьян. Дышать было нелегко. Просыпаться каждый день, изображать улыбку на лице и притворяться, что со мной все в порядке, было чертовски трудно. Я устала… Я так устала.

— Я тоже устал, Наоми. Мне было больно, горько и вообще я был мудаком для всех, потому что девушка, которую я считал своей, бросила меня в гребаном сообщении. Ты разрезала меня в тот день, и мне так и не удалось снова сшить себя вместе. Ты, по крайней мере, знала, почему ушла, а я нет. Все это время я думал, что ты винишь меня, я думал, что я гребаный неудачник из-за того, что не смог защитить тебя тогда.

— Нет, Себастьян, нет… Не думай так.

— Но я сделал это, Наоми. В течение семи гребаных лет это все, о чем я мог думать. А потом ты вальсируешь обратно под руку с другим мужчиной.

— Я только что сказала тебе…

— Я знаю. Но это не значит, что он не разбил осколки, которые я годами пытался собрать с пола. Ржавый нож, который ты оставила во мне, ранил меня глубже и жестче, до такой степени, что я думал, что на этот раз не выживу.

— Прости… Причинять боль — это последнее, чего я хотела…

— Мне тоже жаль, детка, — его голос низкий, страдальческий. — Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку. Жаль, что меня там не было.

Его слова заставляют меня рыдать сильнее, и я прижимаюсь к нему в объятиях, шмыгая носом и безобразно плача.

Потому что, может быть, именно эти слова я хотела услышать от Себастьяна. Что он жалеет, что его там не было.

Что он действительно хотел быть рядом со мной и помочь мне нести это бремя.

Не знаю, как долго я так лежу, но Себастьян все это время держит меня, гладит по волосам, по спине и становится той опорой, в которой я так нуждалась все это время.

— Единственный раз, когда я смогла дышать, был, когда я вернулась, когда я увидела тебя на той вечеринке в первый раз, хотя ты ненавидел меня.

— О, детка, я никогда не ненавидел тебя. Я ненавидел то, что ты сделала. Я ненавидел то, что ты порвала со мной в смс и телефонном звонке. Я ненавидел того человека, которым стал без тебя — ворчливым, холодным и пустым. Я ненавидел многое, включая твоего гребаного мужа, которого я тысячу раз мечтал убить, но мне никогда не удавалось возненавидеть тебя. Ни на секунду. Ни на один гребаный вдох.

О боже.

Это как будто я выхожу из собственного тела и, наконец, живу в той альтернативной реальности, о которой так долго мечтала.

— Себастьян… — я смотрю на него снизу вверх, его имя разрывается между трепетом и болью.

— В чем дело?

— Я больше не могу этого делать. Я не могу притворяться, что мое сердце и душа не с тобой.

— Тебе и не придется, детка. Я обещаю.

* * *

Я не знаю, как долго я плачу.

Но это достаточно долго, чтобы мои глаза опухли, а дыхание стало прерывистым.

Это продолжается, кажется, часами, но Себастьян не отпускает меня ни на секунду.

Когда я устаю, он выгоняет нас из леса, но что-то подсказывает мне, что это не последний наш приезд сюда.

Это место было нашим началом, и с ним связаны одни из моих лучших воспоминаний, и ничто не сможет стереть их из памяти.

Я говорю ему идти ко мне домой.

Вернее, к маме.

Мы заходим внутрь, и я отключаю сигнализацию. Место все такое же, каким было семь лет назад. Ничего не изменилось, даже код сигнализации. Я нанимала горничную убирать его ежемесячно, но это первый раз, когда я переступила порог этого дома с тех пор, как уехала из Блэквуда.

Я стою посреди гостиной и обнимаю себя руками, когда воспоминания о маме нахлынули на меня из ниоткуда.

Я могу представить, как она стоит перед манекеном и ведет себя как перфекционистка.

Запах ее сигареты доносится до кончика моего носа, хотя в помещении безупречно чисто.

Образы того, как мы вдвоем едим и смотрим телевизор вместе, нападают на меня, и новые слезы наворачиваются на глаза.

Я сегодня в таком эмоциональном беспорядке.

Сильные руки обхватывают меня сзади, и я прерывисто выдыхаю.

— Я не знал, что ты сохранила его, — шепчет он.

— Я думала о том, чтобы продать его, но просто не смогла. Это последнее, что осталось у меня от мамы. Модный дом не в счет, это просто работа. А это место такое…полное воспоминаний о ней и… нас.

— И твоих сериалах о настоящих преступлениях, — поддразнивает он.

Я смеюсь, несмотря на слезы. — И это тоже. Хотя я не смотрела ни одного из них уже семь лет.

Он разворачивает меня лицом к себе. — Почему нет?

— Они бы вернули воспоминания и превратили меня в эмоциональное месиво.

— Пойдем, ты примешь душ, а потом посмотрим.

— Посмотрим?

— Я вырос на этих чертовых вещах.

— Я же говорила тебе, что так и будет.

— Они мне нравятся только потому, что напоминают мне о тебе.

Мои щеки горят, и я отвожу взгляд. — Все женщины клюют на это?

— Большинство из них так и делают, Цундэре.

Я прикусываю губу, чтобы справиться с пылающей ямой ревности, опустошающей низ моего живота. Я знаю, что не должна чувствовать себя так, когда я замужем, и я не думала, что он будет соблюдать целибат в течение семи лет, когда я разбила ему сердце.

Но я ничего не могу с этим поделать.

— Эта… Аспен одна из них?

— Может быть.

— Она хорошенькая.

— Так и есть.

— Рейна назвала ее рыжей ведьмой.

— Рейна все еще иногда ведет себя как стерва. Аспен — красивая женщина.

— Тогда возвращайся к своей прекрасной Аспен.

— Я увижусь с ней в фирме, как только закончится мой больничный.

— Что ж, желаю удачи.

— Спасибо.

— Ты не должен соглашаться с этим.

— Но ты же сама говорила, что она красивая, и пожелала мне удачи.

— Это просто фигура речи, мудак.

— Ты — воплощение Цундэре.

— Заткнись, — я отстраняюсь от него и кладу руку на бедро. — Ты должен что-то с ней сделать. Я не хочу делить тебя ни с кем.

— Ты собираешься что-то делать со своим мужем?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Ты не можешь просить меня быть исключительным с тобой, пока ты под руку с другим мужчиной, Наоми. Это так не работает.

— Я… знаю.

— Что ты знаешь? Ты знаешь о том, как я прихожу в ярость, когда вижу тебя с ним? Ты улыбалась ублюдку на всех фотографиях в Интернете.

— Это был спектакль.

— Тот, который ты так хорошо провернула.

— Ты хочешь, чтобы я тогда плакала?

— Я хочу, чтобы ты оставила его раз и навсегда. Это не подлежит чертовым переговорам.

— Я тоже хочу уйти от него, и я что-то замышляю. Акира должен быть тем, кто разведется со мной, все еще оставаясь союзником отца. Если я инициирую это, мой отец придет за тобой.

— Мне на это насрать.

— Нет, Себастьян. Нет! Я не пожертвую семью проклятыми годами только для того, чтобы разбиться и сгореть сейчас.

Он хватает меня за руку и притягивает к себе, его глаза темнеют, как смертоносный шторм. — Я больше не увижу тебя на его гребаной руке, Наоми. Ты меня слышишь? Мне все равно, гей он или нет. Он все еще прикасается к тебе своими гребаными руками. Он все еще прикасается к тебе. Я похищу тебя и убью нас обоих вместо того, чтобы снова увидеть эту сцену. Ты, блядь, моя, и это значит, что твое место со мной, а не с каким-то другим мудаком.

— Тогда избавься и от Аспен тоже. В следующий раз, когда я увижу ее рядом с тобой, я врежу тебе по яйцам.

— Ты сделаешь это, да?

— Да! И знаешь, что еще я сделаю? Я не позволю тебе преследовать меня.

— Вот это уже настоящая пытка.

— Пытка — это видеть тебя с другой женщиной и не иметь возможности ничего с этим поделать.

— Нет никакой другой женщины, детка.

— А?

— У нас с Аспен строго профессиональные отношения.

— Тогда… почему она всегда у тебя под рукой?

— Потому что я хотел причинить тебе боль так же сильно, как ты причинила мне.

— Это просто… жестоко.

— Ты тоже была жестока.

Я непроизвольно выдыхаю, что бывает после слишком долгого плача. — Разве мы такие токсичные?

— Мы такие?

— Да, мы продолжаем причинять друг другу боль.

— Больше нет.

— Но это больно, Себастьян. Думать о тебе с Аспен и другими женщинами больно.

— Не было никаких других женщин.

— Ч-что?

— У меня никогда не было отношений после тебя.

— О.

— Даже для секса. Я хотел этого в тот первый год, просто чтобы стереть тебя из памяти, но я не мог сделать это ни с кем. За исключением воспоминаний о тебе, пока я был в душе. Спасибо за испорченную малину.

— Подожди… У тебя никогда не было секса с кем-нибудь еще?

— Ни разу после вечеринки у Оуэна. Кстати, мой член винит тебя в своих натянутых отношениях с моей рукой.

Я улыбаюсь, и на сердце у меня становится легче, чем когда-либо за последние годы.

— Чему ты улыбаешься, Цундэре? Проблема моего члена — настоящая. Вот почему я чуть не сломал тебя в тот первый раз, когда ты вернулась.

Я обвиваю руками его шею. — Я просто счастлива.

— Ух ты. Ты рада за страдания моего члена? Теперь он действительно возненавидит тебя.

Я смеюсь. — Нет, я счастлива, потому что ты никогда не забывал обо мне. Это делает все стоящим того.

— Кто компенсирует мое убитое сексуальное влечение?

Я облизываю губы. — Я извинюсь своими губами. Они дружат с твоим членом.

— Это было бы хорошим началом. Но ненавистный трах все еще в меню.

— Разве это не всегда есть в меню?

— На этот раз мы поднимемся на ступеньку выше.

Я запрыгиваю на его тело, и Себастьян отшатывается назад, когда мои ноги и руки обвиваются вокруг него.

Он крепко держит меня за руку и улыбается. — Это приглашение, детка?

— Для тебя? Я всегда прошу об этом.

Я визжу, спрыгивая с него, и он сокращает расстояние между нами за долю секунды. Я поворачиваюсь и поднимаюсь по лестнице, затем разражаюсь смехом, когда мы раздеваем друг друга и вваливаемся в душ.

Счастье.

Вот на что похоже счастье, и я хотела бы остаться в нем навсегда.

Даже если я знаю, что это ненадолго.

Глава 36

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

Я прикоснулся к тебе.

Я имею в виду, в моем сне. Давай воспользуемся моментом, чтобы поблагодарить Господа и всех его ангелов, которым я не думал, что когда-нибудь буду благодарен.

Впервые за целую вечность ты не растворилась в воздухе сразу после того, как отсосала мне, и позволила мне погрузить пальцы в твои чернильные волосы. Я хочу быть мудаком и сказать, что это напоминает Садако из "Кольца", но сегодня я обуздаю свои идиотские наклонности.

Из-за твоих волос? Да, это определенно было похоже на гладкий шелк и все то прекрасное дерьмо, в которое, как мне казалось, я не верил.

По-видимому, я такой чертовски глупый и полностью верю в красивые вещи. Или, может быть, я верю в них только тогда, когда дело касается тебя. Верни мне мое сварливое "я", Наоми.

В любом случае, ты медленно скользила по моему горячему и возбужденному телу, как котенок, и, клянусь трахом, я почти слышал, как ты мурлыкаешь. О, и я уже упоминал, что ты была голой? Приятно познакомиться, тело Наоми, мы определенно будем друзьями в будущем.

Ты должна была сказать мне, что у тебя есть сиськи, которые могут превратить святую в грешницу, а монахиню в шлюху, потому что, черт возьми, я точно хотел уткнуться в них лицом и никогда не выходить на воздух. Но я ограничился тем, что только прикасался к ним и дразнил тебя, пока ты не застонала. И, да, я был осторожен, не потому, что не хотел дать нам то, чего мы оба хотели, а потому, что я боялся того момента, когда ты исчезнешь придется и мне просыпаться в полном одиночестве без твоих сисек — я имею в виду тебя.

Но ты не ушла.

Ты даже трахнула меня всухую, заставив меня в одно мгновение снова возбудиться, и, черт возьми, мне никогда не нравилось то, чего я должен был бы так стыдиться. И мне пришлось затащить тебя в свой лагерь, сорвать с тебя соблазнительный взгляд и принять вызов, которым ты меня дразнила.

Поэтому я схватил тебя за руку, перевернул на живот и съел. Я наслаждался твоей киской, как будто я умирающий человек, а ты была моей последней гребаной едой. А твой вкус? Да, это то, о чем я буду рассказывать истории своему Ангелу Смерти.

Но что мне понравилось больше всего, так это эротические звуки, которые ты издавала. То, как ты стонала: “Пожалуйста, еще… Пожалуйста, трахни меня, заставь меня кончить…Я вся твоя. Эта киска твоя…”

И, черт возьми, эти звуки почти заставили меня эякулировать без трения. Но я этого не сделал, потому что у меня была миссия, которая включала в себя извлечение из тебя всех звуков. Поэтому, когда я почувствовал, как ты сжимаешься вокруг моего языка, я отпустил твою киску, раздвинул твои ягодицы и перешел к твоей заднице, а затем засунул пальцы в твою мокрую пизду.

Да, я грязный, но не так сильно, как ты, потому что ты кончила мне на язык через несколько мгновений после того, как я съел твою задницу.

Лучший орал, который я когда-либо дарил. А я не любитель дарить.

Я был так готов позволить своему члену поработать с твоей мокрой пиздой, но потом ты исчезла. Снова, блядь. И мне пришлось проснуться, обливаясь потом и сжимая руками свой член. О, и у меня была сперма по всему животу.

Не круто, Наоми.

В следующий раз самое меньшее, что ты можешь сделать, — это остаться до конца.

Желательно, чтобы я никогда не просыпался.

Твой грязный, мерзкий друг по переписке,

Акира

Глава 37

НАОМИ

Мы ночуем в мамином доме.

Это так отличается от прошлого, но ощущения все те же.

Мы все еще те ребята из колледжа, которые прижались друг к другу перед телевизором, пока Себастьян пытался прикоснуться ко мне в любой момент. Нам так же комфортно в тишине, как и во время разговора.

Но сейчас он другой, более измученный, надломленный.

Мы оба ранены, преследуемые, и оба долгое время провели в пустоте.

Быть наполненным всем сразу — это одновременно и волнующе, и болезненно.

Но это никогда не было так… полезно.

После совместного принятия душа, где Себастьян прижал меня к стене, мы легли смотреть настоящее криминальное шоу.

Но на самом деле мы не обращали на него внимания, мы просто смотрели друг на друга и разговаривали.

О боли.

О страстном желании.

Обо всем.

Я держала все это в себе, а когда оно вышло наружу, оно было без цензуры и безудержно.

Это было похоже на очищение.

Себастьян рассказал мне о том, как он сдал экзамен и разорвал отношения со своими бабушкой и дедушкой. Он рассказал мне о роли, которую Нейт сыграл в его новой жизни, и о друзьях, которые у него есть в фирме. Он рассказал мне о том, как использовал работу, чтобы отвлечься от своих эмоций.

В каком-то смысле то же самое было и со мной, поэтому я рассказала об этом и о том, какой была моя жизнь в Японии. Я рассказала ему о новой семье, которую я нашла, и о том, что Мио, а иногда и Кай — единственное, что мне в ней нравится.

Ночь продолжалась, и мы почти не спали. Между разговорами, объятиями и медленным гулом телевизора на заднем плане мы просто были в своем собственном мире.

А потом в окно проскользнул дневной свет.

Я стону, пряча лицо в обнаженных грудных мышцах Себастьяна. — Я хочу, чтобы снова была ночь.

Он посмеивается, гул его груди создает вибрацию на моих твердеющих сосках. — Через несколько часов наступит ночь.

— Я хочу этого сейчас.

— Привыкла к темноте, детка?

— Думаю, мне в ней удобнее.

— Вот почему мы совместимы.

Вдыхая аромат его бергамота, я провожу пальцами по двум татуировкам на его груди, а затем провожу ими до шрама от пулевого ранения на плече. Мысль о том, что я могла потерять его, все еще наполняет меня ни с чем не сравнимым страхом.

Наверное, потому, что это может случиться снова.

— Я ненавижу, что мы должны возвращаться к реальной жизни.

— Мы не обязаны этого делать, детка.

— Ты крутой юрист, и я не хочу, чтобы Нейт ненавидел меня за то, что я увожу тебя из фирмы.

— Я вижу, ты все еще очарована Нейтом.

— Что? Он классный.

— Не говори этого гребаного слова о другом мужчине.

— Он твой дядя, придурок.

— Все еще мужчина.

— Ты невозможен, — я смеюсь.

— Не больше, чем ты.

— Я?

— Ты сказала, что не делишься, помнишь?

— Ну, да.

Он крепче обнимает меня. — Тогда я тоже не буду делиться. Я просто буду похищать тебя, пока ты не подашь на развод.

— Похитишь меня в моем собственном доме?

— Еще более извращенно.

Я игриво ударила его по плечу. — Прекрати.

— Нет, пока ты официально не станешь моей.

— Это займет время.

— Вот почему я держу тебя. Нет пути назад ни в Японию, ни к этому ублюдку.

— Алло. Япония прекрасна.

— Я хорошо осведомлен об этом.

— Потому что… ты там родился?

— Откуда ты это знаешь?

— Я просто знаю. Почему ты мне не сказал?

— Причины.

— Какого рода причины?

— Если ты еще не поняла, я не буду объяснять тебе это по буквам — по крайней мере, пока.

— Это несправедливо.

Он усмехается, и я останавливаюсь и смотрю, как трепещет моя грудь. Неважно, сколько лет прошло, он по-прежнему единственный мужчина, способный скрутить мой желудок и заставить меня влюбиться по уши. Мы познакомились десять лет назад, и я до сих пор по уши влюблена в него.

Я не думаю, что когда-нибудь остановлюсь.

Проводя пальцами по твердым выпуклостям его груди, я говорю: — У нас так много общего. Я японка, но американка по происхождению, а ты американец, но японец по происхождению.

— Чертова судьба подбрасывает мне цундэре, да?

Я смеюсь. — Заткнись, придурок.

— Мне нравится, когда ты проявляешь ко мне сильную любовь.

Я толкаю его локтем, и он морщится. — Ты когда-нибудь думал о возвращении в Японию?

— Нет. Это напоминает мне о смерти моих родителей.

— Мне очень жаль.

— И все же я пойду за тобой.

— Неужели?

— Я бы поехал с тобой в любую точку гребаного мира, детка.

Я могу сказать, что краснею, даже не глядя на себя в зеркало. Мне двадцать восемь, но он все еще заставляет меня краснеть, как подростка, которым я была, когда впервые увидела его.

— Ты бы сделал это? — шепчу я.

— На этот раз я, блядь, буду преследовать тебя.

Я отстраняюсь от него. — А как насчет сейчас?

Его глаза темнеют той дымкой, которую я так люблю в нем. — Ты хочешь, чтобы я погнался за тобой сейчас?

— Я не знаю, — я на дюйм придвигаюсь к краю дивана.

— Может быть, на этот раз я трахну тебя сильнее.

— О, да?

— Я буду хорошо трахать тебя, трахать тебя так, пока ты не закричишь.

— Ты сможешь?

— Это будет больно.

— Ммм.

— Я буду груб.

— Да, пожалуйста.

— Это выйдет из-под гребаного контроля.

— Да?

— Это будет все, что тебе нужно, и даже больше.

— Чего ты ждешь? Поймай меня, — шепчу я страстным голосом и убегаю.

Ворчание Себастьяна следует за мной, когда я направляюсь к лестнице, затем останавливаюсь и меняю направление в сторону заднего балкона кухни.

Если он поймает меня на лестнице, у меня не будет ни единого шанса.

Он прямо за мной, и я чувствую, как он приближается ко мне.

Я не останавливаюсь, когда трясущимися пальцами открываю балконную дверь и обегаю встроенный столик на веранде.

К счастью, в поле зрения видны только деревья и несколько далеких домов, но любой из соседей может выйти и увидеть меня голой.

Большая рука хватает меня за локоть, и я вскрикиваю, затем пытаюсь боднуть его в подбородок. Себастьян уклоняется от меня и толкает меня спиной на стол. — Попалась, детка.

— Нет, нет… Отпусти меня!

Я бью по его обнаженной груди, оставляя царапины, но он легко подчиняет мои запястья и бьет ими по макушке моей головы.

— Я собираюсь трахнуть тебя так тщательно, что ты не сможешь пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы уйти.

— Отпусти меня!

— Кричи громче, чтобы соседи услышали, какая ты жадная шлюха. Моя шлюха.

Его грудь накрывает мою, когда он раздвигает мои ноги и входит в меня. Он делает это без какой-либо подготовки, и это так чертовски вкусно.

Ожог лишает меня дара речи, когда мое тело впитывает его целиком.

Я мокрая от небольшой погони, и я громко стону, когда он входит в меня с силой, толкающей меня через стол.

Я сгибаю пальцы над головой, но они едва двигаются из-за его яростной хватки на моих запястьях.

Он как зверь, сокрушающий меня, берущий меня, владеющий мной.

Исполняя каждое мое желание.

— Себастьян!

— Да, детка. Назови мое имя.

— Себастьян!

— Назови меня как семь лет назад.

— Как?

Он двигает бедрами, ударяя глубже, когда давление внутри меня нарастает в сводящем с ума ритме, а затем наступает облегчение, а затем снова давление.

— Ты знаешь. Скажи это.

— Малыш?

Он сгущается внутри меня, и его ритм выходит из-под контроля. — Скажи это еще раз.

— Трахни меня, малыш. Возьми меня.

— Как мне тебя взять?

— Грубо, жестко… Дай это мне, пожалуйста…

— Кто единственный, кто может трахнуть твою маленькую тугую пизду?

— Ты…

— Кто единственный, с кем ты общаешься?

— Ты!

— Кому, черт возьми, ты принадлежишь?

— Тебе, Себастьян! Тебе! — слова соответствуют его сводящему с ума ритму, и они такие раскрепощающие, такие освобождающие, что я жалею, что не сказала их раньше.

— А теперь расскажи мне, что ты тогда сказала, Наоми. Прямо перед тем, как ты вышла из камеры.

— Я…

— Скажи мне, Наоми.

— Я люблю тебя! — я кричу, когда мой оргазм настигает меня, и влага, какой я никогда раньше не чувствовала, выливается из меня и пропитывает мои бедра. Но я не сосредотачиваюсь на смущении, когда кричу: — Я люблю тебя, Себастьян!

— Только меня?

— Только тебя.

Себастьян трахает меня сильнее, заглядывая мне через плечо. — Слышал это, ублюдок?

Я откидываю голову назад, ловя взгляд не кого иного, как Акиры. Он стоит позади нас, наблюдая за шоу своим обычным проницательным взглядом. Его поза настолько неподвижна, что его можно принять за статую.

Меня охватывает унижение оттого, что на меня так смотрят, будь то он или кто-то другой.

Правда, моя нагота полностью прикрыта телом Себастьяна, но все же.

Однако он не останавливается. Он трахает меня грубее, быстрее, вырывая стон из глубины меня.

В этот момент никто другой не имеет значения. Ни Акира, ни кто-либо другой. Здесь только я и Себастьян.

Я стону его имя, наслаждаясь наслаждением, пока он не опустошается глубоко внутри меня. А потом я снова кончаю с его именем на кончике моего языка.

Господи. Я такая развратная.

У меня только что был секс с Себастьяном на глазах у моего мужа, но все, что я чувствую, — это потребность в большем.

Глава 38

СЕБАСТЬЯН

Я смотрю в ониксовые глаза долбаного Акиры Мори.

Мужчина, который не только женился на моей Наоми, но и прожил с ней много лет.

Мужчина, который видел ее каждый день, разговаривал с ней каждый день, прикасался к ней каждый день, когда я даже не знал, где она.

Наоми остается безвольной подо мной, когда моя грудь накрывает ее, и моя сперма и ее соки стекают по ее бедрам.

Акира подкрался к крыльцу, когда я входил в нее, и стоял там, молча, наблюдая, слегка приподняв бровь.

Самым логичным было бы остановиться и спрятать ее от него.

Но я этого не сделал.

Он должен был видеть, что она принадлежит только мне.

Что она, черт возьми, любит меня.

Что он всегда будет лишь этапом в ее жизни. Причем очень хреновый.

Она моя, ни он, ни кто-либо другой больше не заберет ее у меня.

После того, как она сломалась прошлой ночью, я поклялся, что никогда не оставлю ее одну бороться с болью. Я буду с ней на каждом шагу этого пути.

До прошлой ночи я задыхался с каждой секундой. Я умирал, и она была единственным воздухом, которым я мог дышать.

Ее забрали на долгие годы. Семь. И она провела их рядом с этим ублюдком.

— Извините, я должен хлопать прямо сейчас? — спрашивает этот ублюдок. — Может быть, крикнуть "браво" или "на бис".

— Убирайся отсюда на хрен, — я сохраняю спокойствие, обнимая Наоми за талию.

— Боюсь, я пришел не для того, чтобы просто уйти. Как бы я ни ценил вуайеристские шоу, которые моя жена и я продолжаем устраивать друг другу, это не причина, по которой я следил за ней и пришел сюда. Нам нужно идти, Наоми.

— Хрена с два, она это сделает.

— Мы обещали позавтракать с твоим отцом, помнишь?

Наоми напрягается при упоминании ее отца, и я провожу большим пальцем по запястьям, которые все еще держу.

— Я не пойду, — шепчет она.

— Неужели? Хитори-сан будет расстроен, и я полагаю, Мио-тян придется заплатить. Он подходит ближе, затем проходит мимо меня к дому. — Заходи, когда будешь готова, Нао.

Ее губы кривятся, когда он исчезает за дверью. — Позволь мне поговорить с ним.

— Я пойду с тобой.

Она вздыхает, но ничего не говорит, когда я выскальзываю из нее и несу ее. Ее хрупкие руки обвиваются вокруг моей шеи, и она прячет голову в уголке моего плеча, издавая удовлетворенный звук.

Я хочу, чтобы она издавала эти звуки всю оставшуюся жизнь.

Вместо того чтобы следовать по пути, который выбрал Акира, я обхожу дом и проскальзываю внутрь через другой черный ход.

Мы поднимаемся наверх, и я мою ее, а затем себя, убедившись, что этот ублюдок подождет, пока мы оба полностью оденемся.

Я даже сажаю ее перед туалетным столиком и расчесываю ей волосы, позволяя густым черным прядям скользить по моим рукам.

Наоми улыбается мне через зеркало. — Мы должны спуститься, Себастьян.

— Или мы можем оставаться здесь, пока он не сдастся и не уйдет.

— Акира? Сдаваться? Этих слов нет в его словарном запасе перфекциониста. Он просто будет приставать к нам и даже поднимется сюда.

— Или я могу разбить лицо этого ублюдка о стену.

— Нет. Не надо. Он примет это близко к сердцу и позаботится о том, чтобы ты заплатил в десять раз хуже, — она поворачивается, заставляя меня отпустить ее волосы, когда встает и гладит меня по щеке. — Позволь мне поговорить. Я привыкла к его глупым выходкам.

Я ворчу, но вывожу ее из спальни.

Акира почувствовал себя как дома и сел на диван, проверяя свой телефон. Наоми встает на цыпочки, чтобы увидеть, на чем он сосредоточен, когда легкая ухмылка приподнимает его рот.

Заметив нас, он убирает свой телефон и улыбается своей фальшивой, политической улыбкой. — Вот ты где. Я думал, ты пошла на еще один раунд.

Наоми садится на стул напротив него, но вместо того, чтобы занять другой свободный стул, я сажусь на подлокотник и обнимаю ее за стройные плечи. Ее дыхание немного замедляется, и она слегка улыбается мне.

— Мы бы так и сделали, если бы ты ушел, — говорю я Акире.

— Итак, похоже, что я запорол тебе удовольствие точно так же, как это сделала моя жена не так давно. Итак, на чем я остановился? Правильно. Наоми. Ты что, забыла о нашем уговоре?

— Нет, но я не хочу больше этим заниматься. Я также не буду сопровождать тебя на публичных мероприятиях.

Я глажу ее по плечу, но молчу. Я понимаю, что ей нужно лично сделать это, поэтому я просто поддерживаю.

Акира наклоняется вперед на своем месте, переплетая пальцы. — Смысл сохранения имиджа в том, чтобы появляться на публике вместе.

— Нам это и не понадобится, потому что ты разведешься со мной.

— А если я скажу "нет"?

— Я уже высказала свою угрозу. Я не буду этого повторять.

— Ты не хочешь стоять на пути моих планов, Наоми. Я могу и раздавлю вас обоих. Было бы не так здорово, если бы Уивер здесь умер от несчастного случая, как и его родители, не так ли?

Я напрягаюсь. — Откуда, черт возьми, ты об этом знаешь?

— Потому что у меня есть связи. Не заставляй меня их использовать.

Наоми вздергивает подбородок. — И не заставляй меня использовать то, что я знаю.

— Это твое окончательное решение?

— Да, — она не колеблется.

— Я надеюсь, ты готова к последствиям.

Я вскакиваю, подхожу к нему и хватаю его за воротник. — Пригрози ей еще раз, и я, блядь, убью тебя.

Он просто ухмыляется, отталкивая меня, затем смотрит на нее. — Делать из меня врага — серьезная ошибка, и ты это знаешь, моя дорогая жена.

— Убирайся к чертовой матери, — я указываю на дверь.

Он кивает ей и уходит, идя так медленно, как только возможно физически.

После того, как за ним закрывается дверь, Наоми откидывается на спинку стула, обхватив голову руками.

Я подхожу к ней и заключаю ее в свои объятия. Она не сопротивляется, когда ее дрожащее тело прижимается к моей груди. — Все будет хорошо, детка.

— Нет, не будет. Есть еще Мио. Я не могу позволить ей расплачиваться за мои действия.

— Она не будет.

— Ты не знаешь моего отца, он определенно узнает. Я… я должна поговорить с Акирой. Он единственный, кто может помочь.

— Я не отправлю тебя обратно его путем.

— Все совсем не так. Мне просто нужно использовать его слабость против него самого.

— И что же это такое?

— Его интерес к Рену. Он только что рассматривал свои фотографии.

Мои брови хмурятся. — Тот самый Рен, который похитил нас?

— Да. Он один из людей моего отца.

— И Акира интересуется им?

— Более чем заинтересован. Он больше не асексуален из-за него.

— Почему ты не использовала это раньше?

— Потому что я только узнала об этом. Они встречались несколько раз до этого года, но это первый раз, когда Акира действовал в соответствии со своими сексуальными желаниями. Насколько я знаю.

— Мне все еще это не нравится.

— Все будет хорошо. Я обещаю. Просто дай мне несколько дней.

— Один день.

— Себастьян!

— Во-первых, я не могу держаться подальше от тебе больше, чем это. Не после того, как ты наконец-то снова будешь у меня.

Она закатывает глаза, опускает голову мне на грудь и рассеянно гладит меня по руке. Я вдыхаю ее, наслаждаясь мирным моментом.

Нам потребовалось так много времени, чтобы дойти до этого момента, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить наше новое начало.

Оно все еще хрупкое, но оно наше. Мое и Наоми.

Мой телефон вибрирует, и я достаю его, думая, что это по-работе.

Но это сообщение с неизвестного номера.

Это Акира. Я забыл поделиться кое-чем ранее. Хорошо, я не забыл. Мне просто нравится играть с тобой. Вот в чем дело. Наоми думает, что это я посылал ей эти письма. Те, которые ты отправлял через свой старый японский адрес. Видишь ли, моя семья владеет этим зданием, и мне стало любопытно, когда я узнал, что кто-то из Соединенных Штатов арендовал почтовый ящик с моим именем на нем и попросил, чтобы его письма отправлялись с этого японского адреса обратно в Штаты. Я подумал про себя, что там должна быть какая-то история. И что это была за история. Я прочитал твои письма, затем положил их обратно в конверты и лично занялся отправкой. Разве я не хороший купидон? Но потом я подумал, что это был бы прекрасный поворот судьбы, если бы она досталась мне. Так получилось, что ее отец искал моего союза, и я нашел прекрасную возможность использовать ее в своих интересах. Тебе не кажется чудесным совпадением, что твое второе имя и мое имя совпадают, Себастьян Акира Уивер?

Глава 39

СЕБАСТЬЯН

Хотя отпускать Наоми — последнее, чего я хочу, я все равно это делаю.

Мы разошлись, как только добрались до Бруклина, и я мог бы долгие минуты целоваться с ней на публике и устраивать людям шоу, в котором они не нуждаются.

Мне потребовалось много усилий, чтобы заставить ее уйти. Она настаивает на том, чтобы самой справиться с ситуацией. Я, блядь, не хочу, чтобы она это делала. Я не шутил, когда сказал, что предпочел бы похитить ее и оставить себе.

Если бы это зависело от меня, она была бы прикована к моей кровати, куда я бы отпустил ее только для того, чтобы преследовать.

Но в последний раз, когда один из нас решил справиться со всей ситуацией самостоятельно, мы были разлучены на семь гребаных лет.

Семь лет одиночества.

Ярости.

Потраченного впустую времени.

И впредь этого не будет.

Кроме того, Наоми нужно это для завершения. Возможно, я все это время жил на негативных эмоциях, но она тоже страдала. Молча. Одна.

И ей нужно самой снять швы со своей раны. И когда она упадет, когда ей будет больно, я буду тем, кто пронесет ее через все это.

Другая причина — это гребаное сообщение Акиры. Он знал о письмах. Этот засранец был прекрасно осведомлен обо всем, что началось десять лет назад.

Он также знает о моем прошлом и моем японском втором имени, которое мои бабушка и дедушка предпочитают не упоминать без крайней необходимости.

Почему у меня складывается впечатление, что Акира разыграл эту карту не только для того, чтобы подразнить меня, но и потому, что у него есть скрытый замысел?

Но какой?

Вернувшись в свою квартиру и переодевшись, я направляюсь в фирму. Моя голова все еще болит от холода, но это не то, с чем не справятся обезболивающие.

В тот момент, когда я вхожу, я нахожу ее в состоянии хаоса.

Дэниел сидит на столе Кэндис, разговаривает с новыми стажерами и улыбается с единственной целью — показать свои чертовы ямочки на щеках.

— Я знаю, что вы, ребята, собирались зайти в мой кабинет и совершили небольшую ошибку, войдя не в тот, — он щелкает пальцами. — Ну же, Кейт, Омар. Хватайте свои вещи и приходите в мой мир веселья.

Они переводят взгляд с Дэниела на Кэндис, которая стоит у своего кабинета, скрестив руки на груди и постукивая ногой по полу.

— Черта с два они такие, — огрызается она. — Вам следует уйти, мистер Стерлинг.

— Держись подальше от этого, Кэндис, — он не обращает на нее никакого внимания, продолжая ухмыляться. — Я обещаю больше удовольствия, чем этот бессердечный идиот.

— Мистер Стерлинг, пожалуйста, слезь с моего стола, чтобы мы могли работать.

— Одну секунду, Кэндис. Разве у тебя нет больного босса, о котором нужно заботиться? — он подмигивает Кейт и Омару. — Я никогда не болею, потому что у меня крепкое телосложение. Видите эти мышцы? Я играл в футбол в старших классах школы. Футболист для вас, ребята.

Кэндис приподнимает бровь. — И Себастьян играл в футбол, настоящий футбол, как в средней школе, так и в колледже.

— Это не настоящий футбол, дорогая. У настоящего есть правильное имя. Нога и мяч. Не рука и какой-нибудь мяч, — он направляет свою улыбку на стажеров. — Поздний обед? Я более щедр, чем ваш нынешний босс.

В этот момент моя помощница маниакально постукивает ногой. — Ты собираешься уходить или мне позвонить мистеру Уиверу? Старшему мистеру Уиверу, которому принадлежит это место.

— Господи, Кэндис. Себастьян платит тебе дополнительно, чтобы ты держала оборону в его отсутствие?

— Нет, но я начну, — я захожу в офис Кэндис, и оба стажера встают в знак приветствия, все еще взволнованные заигрываниями коллеги.

Я делаю жест рукой, чтобы они снова сели.

— Разве ты не должен быть болен? — Дэниел спрыгивает со стола, не потрудившись скрыть свое недовольство.

— Он прав, — Кэндис направляет свой серьезный взгляд на меня. — Тебе следует отдохнуть.

— У меня есть важные дела, которые нужно сделать. Но сначала, Кэндис, отведи Кейт и Омара на поздний завтрак.

Моя помощница бросает на Дэниела косой взгляд, как бы говоря ему: «Видишь?»

— Эй, нечестно…

Дэниел еще не закончил фразу, когда я хватаю его за воротник куртки и тащу за собой в свой кабинет.

Когда я пинком захлопываю дверь, он отстраняется и поправляет куртку, ворча: — Я подаю на тебя в суд за нападение.

— Неужели? Физическое насилие, потому что я тащил тебя?

— Нет. Нападение на имидж. Зависть реальна, приятель.

— Так вот почему ты пытался забрать моих стажеров?

— Я возвращал то, что изначально должно было принадлежать мне. Ты их украл.

— Тогда не признавай поражение. А теперь скажи мне, как далеко ты продвинулся с информацией об Акире Мори?

Дэниел сидит на подлокотнике кресла и перебирает карандаши на моем столе. — Этот человек — чертова крепость. Там нечего брать.

— Как насчёт Нокса?

— У него тоже не так уж много денег. Просто какие-то сомнительные сделки здесь и другие там, о которых ему удалось получить информацию, только потянув за ниточки дома. Его приемный отец не любит копаться в личной жизни своих партнёров.

— Значит, он безупречен?

— Юридически? Безупречно чистый.

— Морально?

— У него сомнительные отношения с якудза, но они постоянно используют фантомные "ООО". Так что даже если есть законный способ доказать причастность, на это уйдут десятилетия — е

сли ты останешься в живых во время процесса.

Бля.

Все это время у меня была какая-то надежда, что об Акире можно позаботиться на законных основаниях.

Или, по крайней мере, он мог бы пострадать.

— В любом случае, что у тебя за дела с Акирой? — Дэниел наклоняет голову. — Все это не может быть связано с тем, что ты хочешь обезопасить клиента. Ты даже не ищешь новых людей, как мы с Ноксом, которые, кстати, всегда охотятся за свежей кровью.

Я ходил на охоту бесчисленное количество раз, но это никогда не было ради клиента.

— Это из-за его жены, не так ли? — он усмехается, хитро, что делает резкие черты его лица более резкими.

— Она не его жена, — или, по крайней мере, скоро не будет.

— Мне всегда было интересно, кто был бы в твоем вкусе. Никогда не думал, что это будет замужняя женщина.

— А какой у тебя типаж? Юбка?

— Брюнетки в юбке. Абсо-блядь-лютно.

— Блондинка разбила твое сердце?

Его губы кривятся в подобии отвращения, прежде чем он ухмыляется. — Не так сильно, как жена Акиры разбила твое.

— Прекрати называть ее так.

— Задел за живое? Это дерьмо пробудило мой интерес, и мне нужна информация изнутри. Какой из слухов правдив?

— Каких слухов?

— Они говорят, что ты разбил ей сердце в колледже, и она вышла замуж за кого-то более могущественного, чем ты, и бросила это тебе в лицо.

— Это неправда.

— Жаль. Я бы так и сделал, — его обычно радостное лицо хмурится. — Если бы кто-то предал меня, я бы позаботился о том, чтобы медленно разрушать их жизни, пока они не упадут на колени у моих ног.

— Кто-то предал тебя? Это блондинка?

— Возмооожноо, — он качает головой, словно выводя себя из транса. — Но дело не во мне. А в тебе и твоей японской принцессе. Извини, я имею в виду, принцесса Акиры Мори.

— Назови ее так еще раз, и я ударю тебя по лицу так сильно, что ни один врач не сможет собрать его обратно.

— Черт возьми, приятель. Только не лицо! Эта хрень — недвижимость.

— Тогда не заставляй меня уничтожать его.

— Я просто предупреждаю тебя, чтобы ты не навлек на себя и нас неприятности. Если ты уйдешь, у Нейта не будет его любимого принца, и у нас не будет никого, кого можно было бы бросить под автобус, когда мы облажаемся.

Я поднимаю бровь, но ничего не говорю.

— В любом случае, делай, что хочешь, но не забывай, кто такой Акира Мори. Может быть, он и новичок в Штатах, но на международном уровне он нечто совершенно иное. Семья Мори очень влиятельна внутри страны. Не только из-за их родословной, но и потому, что они имеют прямые отношения с императором Японии и другими бизнес-магнатами по всей Азии. И давай не будем забывать о его недавнем состоянии в виде черных бриллиантов, о котором я тебе рассказывал.

Мне плевать на его силу. Либо он отпустит Наоми, либо мы оба умрем, пытаясь освободить ее от него.

Дверь моего кабинета открывается, и входит мой дядя, его суровый взгляд осматривает сцену перед ним.

Дэниел ухмыляется. — Нейт! Я как раз говорил Себастьяну, что ты мой любимый босс.

— Прибереги целование задницы для Ван Дорена, Стерлинг.

— Спасибо, что вложил этот странный образ в мою голову, — Дэниел корчит рожу и указывает на меня. — Я устрою тебе лучшие похороны, когда тебя убьют, принц-Уивер. А потом я заберу твоих стажеров.

Он уходит со злобным смехом, на который я качаю головой и падаю в кресло за своим столом.

Мой дядя не садится. Вместо этого он просто кладет руку в карман, внимательно наблюдая за мной.

— В чем дело, Нейт?

— Мне сказали, что ты пришел на работу, когда все еще должен быть на больничном.

— Я в порядке.

— Сдохни где-нибудь в другом месте, а не в моей фирме, негодяй.

— Ты получишь от этого хорошую прессу.

— Нет, если причиной смерти является истощение, — он прищуривается, глядя на меня. — Что ты задумал?

— Много дел и ничего одновременно.

— Дай угадаю, это как-то связано с Наоми?

Все было связано с Наоми с того самого дня, как я согласился на это гребаное пари. Я боролся с этим на протяжении долгого времени, но это не меняет того места, которое она сейчас занимает в моей жизни.

Или что она должна была быть там семь гребаных лет назад.

Нейт воспринимает мое молчание как подтверждение и вздыхает. — Я знал, что у тебя будут неприятности из-за нее в тот день, когда ты поцеловал ее по телевизору, не заботясь о том, увидят ли тебя мистер и миссис Уивер.

Я ухмыляюсь. — Помнишь, как миссис Уивер вцепилась в свой жемчуг? Бесценно.

— Ее реакция не делает тебя менее импульсивным. Или глупым.

— Глупость — это смириться с тем, что она ушла. Кроме того, вернуть то, что изначально принадлежало мне — это не импульсивно, дядя.

— Конечно, если ты потеряешь контроль над своей головой из-за этого.

— Ты так говоришь только потому, что никогда не любил кого-то так сильно, что быть в разлуке с ней — все равно что тонуть и гореть заживо одновременно. Ты никогда не бодрствовал всю ночь, глядя на гребаное небо с крохотной надеждой, что она тоже смотрит на него из другого уголка мира. Ты никогда не любил, и точка, дядя. Тебе уже почти за сорок, а ты все еще хладнокровный холостяк, остепенения не предвидится.

— Зачем остепеняться, когда ты можешь быть свободен? И ты прав, я никогда не любил и не собираюсь любить. Все это глупая идея небытия, в которую верят такие дураки, как ты. Это не реально. Не осязаемо. И уж точно не прибыльно.

— Если миссис Уивер услышит, как ты это говоришь, у нее будет инсульт.

Он улыбается, но улыбка быстро исчезает. — Что ты собираешься делать теперь?

— Единственное, что я могу сделать — уничтожить Акиру.

— Это неразумно.

— И ни то, ни другое не является пустотой в течение семи лет.

— У Акиры опасные союзники, Себастьян.

— Я больше не ребенок.

— Ты не понимаешь, — он кладет ладонь на стол и наклоняется вперед. — У него есть союзники, с которыми тебе никогда не следует пересекаться.

— Я не узнаю, пока не воспользуюсь своим шансом.

— Ты прекратишь эту чушь идти против Акиры, и это, блядь, окончательно.

— Нет.

— Себастьян…

— Нет, дядя. На этот раз я не собираюсь отступать, а потом сойти с ума, когда она, блядь, снова исчезнет.

— Речь идет о твоей жизни.

— Я хорошо осведомлен о рисках.

— Нет, это не так. Я не хотел тебе этого говорить, но ты должен знать, во что ввязываешься.

— О чем ты говоришь?

Нейт расстегивает пиджак и садится напротив моего стола. — Твои родители на самом деле погибли не из-за несчастного случая.

— Я как-то понял это сам. Мама что-то присвоила и поплатилась за это жизнью своей и папы.

— Откуда ты это знаешь?

— В тот день, когда они прогибли, я видел их, когда мы были в машине. Повзрослев, я соединил все воедино.

— Это еще не конец всего. Ты знаешь, у кого Джулия украла?

— У кого?

— У якудзы. Я не знаю, связано ли это с тем же филиалом, с которым связан Акира, но это может быть.

Мой пульс учащается, когда кусочки головоломки начинают складываться вместе. Тот факт, что Рен тогда знал о моих татуировках и аварии, указывает в одном направлении, но я не хочу думать о его связи с Наоми.

Поэтому я говорю: — Мои родители уже заплатили за это.

— Они это сделали, но ты должен был умереть вместе с ними. Вместо этого тебя держали в плену в больнице ради выкупа.

— Что?

— Тебя похитили в Японии. Они позвонили мистеру и миссис Уивер и сказали им, что если они не заплатят, то больше не увидят своего внука.

— Они… заплатили?

— Конечно, они это сделали. Возможно, они и отстранились от Ника, когда он решил быть с Джулией, но у них всегда было заблуждение, что рано или поздно он приползет обратно к ним на коленях. Поэтому, когда они узнали, что их драгоценный старший сын умер, это опустошило их. Ты был всем, что у них осталось от Ника, поэтому они без колебаний заплатили похитителям.

— Но дело сделано. Они освободили меня.

— С заключительной запиской, в которой говорилось: «Теперь его жизнь принадлежит нам. Убедись, что он держит рот и глаза на замке, если не хочешь, чтобы он закончил так же, как его родители». Миссис Уивер сожгла эту записку и оставила весь инцидент позади, как будто его никогда не было. Но я знал, что придет время, когда ты снова перейдешь дорогу этим людям. И вот мы здесь. Ник и Джулия погибли, потому что связались не с той компанией. Не повторяй ошибку своих родителей, Себастьян. Не иди навстречу смерти своими собственными ногами.

Я откидываюсь на спинку стула и позволяю информации поглотить меня, затем вздыхаю. — Но в том-то и дело, дядя. Я лучше умру, чем буду жить, не будучи живым.

Глава 40

НАОМИ

Я добираюсь до дома моего отца.

Хотя я опаздываю, так что весь этот завтрак закончился, и все перешли к своим домашним делам.

Мио говорит мне, что Акира с отцом в его кабинете, и приглашает меня присоединиться к ней, пока она тренируется.

— Не в этот раз, — мое внимание сосредоточено на втором этаже, где находится кабинет моего отца.

Плечи моей сестры горбятся, и она сжимает в руках свой бамбуковый меч. — Что-то не так, Онэ-чан?

— Не-а, — рассеянно отвечаю я.

— Ты злишься на меня за то, что я согласилась выйти замуж за русского?

Я прерываю зрительный контакт со зданием и снова смотрю на нее. Иногда я забываю, насколько хрупка моя младшая сестра, и я имею в виду не только физически. Да, у нее мягкие скулы, маленький носик и губы и огромные миндалевидные глаза, но она также хрупка внутри.

Несмотря на свою любовь к кендо, Мио относится к тому типу людей, которые выплакивают глаза во время просмотра эмоциональной сцены в фильме. А еще она немного наивна, всегда находит в людях лучшее раньше худшего. Понятия не имею, откуда у нее эта черта характера, потому что все, кто ее окружает, чудовища. Мой отец возглавляет этот список.

— Нет, конечно, нет, Мио. Я злюсь на отца, а не на тебя.

— Но я согласилась на это. Меня это вполне устраивает.

— Ты думаешь, что тебя это устраивает, но ты не знаешь этих людей и насколько они опасны.

— Я могу сама о себе позаботиться. Я не ребенок.

Бесполезно говорить ей, что она не знает, во что ввязывается. Она может быть защищена, но она такая же решительная и жесткая, как один из ее чертовых мечей. Она похожа на нашего ублюдочного отца.

Так что я просто буду работать над решением этой проблемы на заднем плане, не вовлекая ее в это дело.

— Хорошо, прекрасно.

Она прищуривает глаза. — Ты отмахиваешься от меня.

— Как я могу так поступить с моей милой маленькой Мио? — я беру ее за подбородок и трясу за него, заставляя ее улыбнуться, прежде чем она отстраняется.

— Ты снова это делаешь, Ни-чан.

— Опять делаешь что?

— Обращаешься со мной, как с маленькой девочкой.

— Извини. Я думаю, ты всегда будешь моей младшей сестренкой.

— Я уже взрослая.

— Да, это так, — и это не очень хорошо. Зная моего отца, он в конце концов найдет способ втянуть ее в ситуацию, которая сломает ее.

Но не тогда, когда я буду рядом с ней.

— Ни-чан?

— Да?

— Я… видела его.

— Кого?

— Человека, за которого папа хочет, чтобы я вышла замуж. Его зовут Дэмиен Орлов, и он лидер "Братвы".

— Как, черт возьми, ты его увидела?

— Я просто… увидела.

— Ты даже никуда не выходишь, Мио.

Она прикусывает нижнюю губу. — Иногда да.

— И что? Как ты увидела этого Дэмиена?

— Я случайно столкнулась с ним, — я не пропускаю колебания в конце или то, как ее горло подпрыгивает при глотании.

— Мио… Он что-то с тобой сделал?

— Он был большим, Онэ-чан. Вроде огромный. Он был крупнее всех, кого я когда-либо видела. Он даже больше, чем Кай. Я не думала, что кто-то может быть больше Кая.

— Это потому, что ты не знаешь мира.

— Но я хочу, — в ее глазах вспыхивает искра, и она сжимает свой меч. — Мне нужно, Онэ-чан, и если я останусь с папой, то не смогу.

— И ты думаешь, что брак с этим Дэмиеном был бы волшебным решением?

— Нет, но, по крайней мере, это был бы мой выбор.

Это не так. Это выбор отца, но я не могу сказать ей об этом, когда она извиняется и уходит, ее плечи вытягиваются в линию.

Как только она исчезает из виду, я отпускаю улыбку и переступаю по две ступеньки за раз, пока не добираюсь до кабинета отца.

Рен стоит перед ним в костюме без галстука. Он дотрагивается до своей сережки в виде черной точки, когда я появляюсь в поле зрения, и смотрит на меня.

Я позволяю своим губам растянуться в дразнящей улыбке. — Ты здесь из-за отца или своего любовника?

— Заткнись нахуй, — шипит он, осматриваясь по сторонам. — И этот псих не мой любовник.

— Похоже на то, когда он резал тебя, занимаясь… другими делами.

— Тебе, очевидно, нравилось смотреть. Ты что, тоже псих?

— Я могла бы быть, особенно после того, что ты сделал семь лет назад. Каково это — быть беспомощным и во власти кого-то более сильного, чем ты, Рен? Это горит? Это больно? Ты чувствуешь, что твои внутренности вот-вот взорвутся от разочарования?

— Я не беспомощен. Я могу убить ублюдка в любое время, когда захочу.

— И быть убитым моим отцом в ответ?

— Может быть, это стоило бы того, чтобы избавиться от паразитов.

— Может быть, ты лжешь себе, потому что, если бы ты хотел убить Акиру, ты бы уже это сделал.

— Или, может быть, я выжидаю своего часа.

Я кладу руку ему на плечо и наклоняюсь достаточно близко, чтобы его глаза расширились, и он, вероятно, задался вопросом, что я делаю.

— Мне жаль, что ты вызвал интерес Акиры, Рен. Это правда. Но если ты снова встанешь у меня на пути или будешь угрожать мне и Себастьяну, будь то в одиночку или по приказу своих боссов, я уничтожу тебя, как ты уничтожил меня семь лет назад. Я, блядь, обещаю тебе это.

— Я включен в эту угрозу? — учтивый голос Кая прорезает напряжение между мной и Реном. Я отступаю, но только после того, как я знаю, что он получил сообщение громко и ясно.

Рен напрягается, вероятно, задаваясь вопросом, как много Кай услышал. Я могу сказать, что он стыдится своих неортодоксальных связей с Акирой. И вдобавок ко всему, он понимает, что если заместитель моего отца узнает об этом, он точно разорвет его на куски.

— Я не знаю, — смотрю на Кая и скрещиваю руки на груди. — Ты спас мне жизнь, но позже украл ее у меня, так что с тобой это всегда серая зона. Но если ты снова втянешь Себастьяна, я без колебаний похороню тебя, так же как и Рена.

— Ты мудра, Одзё-сама, но, возможно, ты захочешь приберечь этот разговор для того, кто имеет значение, — он указывает на дверь кабинета.

Глубоко вздохнув, я стучу, затем вхожу внутрь, не дожидаясь разрешения.

Кабинет выполнен в зеленых и коричневых тонах. Книжные полки заставлены больше антиквариатом, чем настоящими книгами, а стены украшены бесчисленными картинами и каллиграфическими рисунками. Кай однажды сказал мне, что мой отец приобрел эти бесценные картины на черном рынке и иногда использует их в качестве денег для транзакций вместо реальных наличных.

Некоторые из них имеют ценность, исчисляющуюся сотнями тысяч. В качестве свадебного подарка мой отец подарил нам каллиграфию, которая стоила миллионы долларов.

Я не знаю, куда Акира ее положил и хранил ли он ее вообще. Я чертовски уверена, что никогда не спрашивала об этом.

Мой отец и мой муж сидят за кофейным столиком, пьют чай и оживленно разговаривают по-японски.

Когда они замечают меня, их разговор обрывается. В глазах моего будущего бывшего мужа вспыхивает яркая искра. Он, наверное, думает, что я пришла сюда ради него и в честь сделки, которую мы заключили семь лет назад.

Что ж, у него появятся другие дела в скором времени.

— Завтрак был полчаса назад, Наоми, — выговаривает мой отец.

— У нее была чрезвычайная ситуация, Хитори-сан, — лжет Акира от моего имени.

— Не совсем. Я просто не понимаю, почему я должна завтракать с тобой, когда я ненавижу тебя, отец.

Его щеки краснеют, и он крепче сжимает чашку. Если есть что-то, что Абэ Хитори презирает больше, чем когда ему бросают вызов, так это неуважение, особенно на публике, где это считается унижением. Из-за его склонности к самоконтролю и роли в якудзе он привык к тому, что его требования удовлетворяются.

— У тебя есть желание умереть? — выпаливает он.

Может быть, это именно то, что у меня есть, потому что прямо сейчас внутри меня нарастает давление. Или, может быть, оно гноилось там годами. В любом случае, это нуждается в освобождении.

Мне нужна разрядка.

Мне нужно, наконец, сбросить маску и снова стать собой.

Мне нужно быть той Наоми, которая никому не позволяла наступать на нее, потому что так учила ее мама.

— Нам с Акирой нужно поговорить, — говорю я.

— Мы уже говорили, дорогая жена, и ты решила ослушаться меня, поэтому я попросил Абэ послать за твоим любовником. Мы же не хотим, чтобы он разрушил наше партнерство, не так ли, Хитори-сан?

— Верно, Мори-сан, — мой отец пристально смотрит на меня. — Ты должна была думать лучше, прежде чем испытывать нас.

Мои ноги дрожат, и мне требуется вся моя сила, чтобы не упасть на землю. — П-послать за ним? Что вы имеете в виду, говоря "послать за ним"?

— Это значит, что он под нашей опекой, — мой отец тянется за пультом и включает телевизор. Я перестаю дышать, когда в поле зрения появляется клетка.

И не просто любая клетка.

Та же самая камера, в которой мы с Себастьяном были заперты семь лет назад.

Только на этот раз меня там нет. Себастьян есть. Один.

На земле.

Неподвижный.

О боже.

Нет, нет, нет…

В течение многих лет мне каждую ночь снились кошмары об одной и той же сцене. В своих мечтах я так сильно скучала по нему, испытывала минутную слабость и шла к нему. Я целовала его, прикасалась к нему, засыпала в его объятиях, но тогда мой отец и Акира всегда убивали его.

Прямо передо мной, чтобы я усвоила урок.

Причина, по которой я должна была сопротивляться Себастьяну, заключалась именно в этом. Я предпочла разбить и растоптать собственное сердце, чтобы он снова не оказался в таком положении.

Я по глупости верила, что могу все изменить. Что я наконец-то могу быть с ним, несмотря ни на что.

Но я опоздала.

Слишком поздно.

Мои руки дрожат, а глаза щиплет от непролитых слез, когда я смотрю на экран. Ощущение жжения вырывается на поверхность, угрожая перелиться через край.

Нет. Пожалуйста.

Пожалуйста, Себастьян. Ты не можешь оставить меня сейчас, после того как я наконец снова нашла тебя.

— Он не умер, — объявляет Акира. — Но он умрет, если ты не выполнишь свою часть сделки.

В моей груди нарастает чувство облегчения, но оно недолговечно из-за скрытой угрозы, скрывающейся за словами Акиры.

Я знала, что ему не нравится, когда ему угрожают, что он ненавидит, когда у него нет власти и контроля, который приходит с этим, но я все равно нажала на его кнопки, и теперь он заставляет меня платить.

— Ни ты, ни кто-либо другой не будет угрожать моему бизнесу, Наоми. Ты меня слышишь? — мой отец указывает на экран, на неподвижное тело Себастьяна. — Этот маленький ублюдок должен был умереть двадцать два года назад за грех своих родителей, но я сохранил ему жизнь за деньги его бабушки и дедушки. Оказывается, оно того не стоило, и ему следовало присоединиться к своей вороватой матери.

Я ошеломленно смотрю то на Акиру, то на своего отца.

— Я же сказал тебе. Это уходит корнями в далекое прошлое, — мой муж указывает на каллиграфию, скрытую растением в углу кабинета.

Мои глаза расширяются, когда я читаю слова на японском.

Если ты слаб, ты мясо. Если ты силен, ты ешь мясо.

Это точные слова на японской татуировке Себастьяна. Те же самые слова, которыми он жил все это время — вероятно, с самого детства.

— Ты знал родителей Себастьяна? — спрашиваю я сдавленным голосом.

— Только его вороватую мать, — отец делает глоток чая. — Она была ассистентом в одном из наших филиалов, который мы используем в качестве прикрытия для доставки нелегальных картин. Когда она узнала об этой картине, которая в то время стоила три миллиона, она пожадничала и украла ее сразу после того, как искусствовед объявил о ее подлинности. Она была достаточно умна, чтобы заменить его подделкой, и мы не знали об этом, пока покупатель не нанял своего эксперта и тот не сказал ему, что это подделка. Мы выяснили, что она была воровкой, и наняли грузовик, который их сбил. Причиной смерти стала автомобильная авария. Вот так просто.

Я спотыкаюсь и ловлю себя в последнюю секунду. Реальность слов моего отца поразила меня сильно и быстро. Он убил родителей Себастьяна. Мой отец — причина, по которой он осиротел в юном возрасте и стал таким, какой он есть сейчас.

— Ты чудовище! Как ты мог так поступить с ребенком?

— Его мать обокрала меня. Никто, блядь, у меня ничего не крадет.

— Но Себастьян был там! Ему было всего шесть лет.

— И он тоже должен был умереть, но мы использовали его, чтобы выманить деньги на выкуп у его богатых бабушки и дедушки. Теперь я думаю, что это была не очень хорошая идея. Ты согласен, Мори-сан?

— Нет, наверное, нет. Мы бы не оказались в таком затруднительном положении, если бы он умер в то время. Но опять же, это было бы не так уж и весело.

Весело.

Неужели он действительно думает, что все это весело?

Я покажу ему, что такое веселье.

— Ты собираешься продолжать, Наоми? — спрашивает мой отец спокойным тоном. — Или мне следует покончить с жизнью, которую я сохранил?

— Я сделаю так, как ты хочешь. Отпусти его, — мой голос апатичен, но он не побежден. Абсолютная решимость, какой я никогда раньше не чувствовала, пульсирует в моих венах и течет по моему бушующему кровотоку.

На этот раз все пойдет не так, как они диктуют.

— Нет. Нет, пока Акира не подпишет контракт, ради которого он здесь, и ты не вернешься в Японию. И мы проследим за тем, чтобы ты не поддерживала с ним связь.

— Но это может занять недели!

— Да будет так, — он поднимает свою чашку, приветствуя Акиру, который отвечает тем же жестом.

Я пристально смотрю на них обоих, затем разворачиваюсь и ухожу.

Как только я закрываю за собой дверь, у меня возникает искушение соскользнуть на землю и разрыдаться.

Именно это я и сделала семь лет назад.

В день моей свадьбы я заперлась в шкафу и плакала несколько часов.

Но это не принесло мне решения. Это не давало мне жить спокойно и не возвращало мне то, что я потеряла.

Правила игры. Пришло время мне принять их.

Я смотрю на Рена, и он смотрит в ответ, хотя и настороженно. Он дотрагивается до своего проколотого уха, затем до татуировок на шее.

— Чего ты хочешь, Одзё-сама? — спрашивает он насмешливым тоном, хотя он явно опасается меня.

— Перемирие.

— Хa. Перемирие? Ты только что угрожала мне.

— Именно поэтому я прошу о перемирии.

— И что заставляет тебя думать, что я этого хочу?

— Тебе есть что терять в этом, как и мне. Акира имеет преимущество в ваших отношениях, не так ли?

Его челюсти сжимаются. — Ты уверена, что ты просишь о перемирии?

— Да. Потому что я понимаю, каким он может быть. Должно быть, он собрал все твои слабости в аккуратный файл, которым он воспользуется, чтобы угрожать тебе всякий раз, когда ему покажется, что ты перешел черту. Он контролирует тебя и играет с тобой, и ты ненавидишь это. В конце концов, ты свободный дух, не предназначенный для того, чтобы тебя заковывали в кандалы, сажали в клетку или контролировали.

Губы Рена поджимаются.

Я подхожу ближе, смягчая свой голос. — Он не умеет чувствовать, Рен. Посмотри на меня. Я живу с ним уже семь лет. Поэтому, когда веселье, которое он проводит с тобой, закончится, он просто отбросит тебя в сторону, как будто тебя никогда и не существовало. К тому времени он позаботится о том, ч

тобы сломить твое достоинство и дух, чтобы у тебя ничего не осталось. И точно так же он перейдет к своему следующему времяпрепровождению.

Хотя Акира способен на все это и даже на большее, он не поступил бы так с Реном. Я знаю, что с ним все по-другому — я чувствую это, но мне нужно разозлить Рена, чтобы он был на моей стороне. Кроме того, я была права насчет того, как сильно Рен ненавидит властную натуру Акиры. Он всегда был мятежной душой, и мой будущий бывший муж убивает эту его часть.

Охранник моего отца сжимает и разжимает кулаки, прежде чем испустить долгий вздох. — Чего ты хочешь?

— Я рада, что ты спросил.

Я наклоняюсь, чтобы прошептать план ему на ухо. После этого я должна нанести визит единственным людям, которые помогут Себастьяну.

Даже если ради этого придется выбросить свое достоинство в окно.

Глава 41

АКИРА

Дорогая Юки-онна,

Впервые ты получишь это в виде серии текстовых сообщений, а не письма в черном конверте.

Тебе, должно быть, интересно, как я получил твой номер, но он уже сохранен под моим именем заглавными буквами.

Я порылся в нем и увидел, как ты называешь меня между собой, моя маленькая шалунья.

В этот момент ты, должно быть, прекратила все, что делала, и задаешься вопросом, почему я начал свое сообщение с открытия, которое ты получала в письмах в течение чертовых лет.

Ответ прост, но не совсем.

Видишь ли, Наоми. Ты жила во лжи, которую тебе скармливал твой муж-ублюдок, убийство которого я замышляю прямо сейчас, пока мы разговариваем.

Он сказал тебе, что он — это я, Акира, твой друг по переписке, которому ты писала с тех пор, как нам исполнилось восемнадцать. Но он всего лишь извращенец, который прочитал письма, которые мы писали друг другу, а затем использовал их, чтобы разлучить нас и втереться в твою жизнь.

В тот день, когда я увидел, как ты плачешь, а потом улыбаешься, мне чертовски нужно было приблизиться к тебе, но я не хотел подходить слишком близко, потому что мне быстро становится скучно.

Я не хотел, чтобы ты мне надоела.

Идея об Акире пришла мне в голову, когда я подслушал, как ты говорила Люси, что однажды выйдешь замуж за японца.

Дело вот в чем: у меня внутри все сжалось, когда ты это сказала, но в то же время у меня возникла идея стать тем, кого ты искала.

Не суди строго, в то время это действительно звучало чертовски гениально.

Поэтому я сел в своей комнате и написал тебе то первое письмо от руки. Затем я напечатал это, потому что не хотел, чтобы ты каким-то образом узнала мой почерк и назвала меня тупым ботаником.

Затем я прошел через все трудности, арендовав почтовый ящик в Японии, используя свое второе имя, Акира, которое также является именем твоего ублюдочного мужа, тем, которое он использовал, чтобы добраться до тебя. Ублюдок.

В любом случае, я не думал, что ты ответишь. Я бросал безвкусную наживку в открытую воду, на самом деле не веря, что поймаю какую-нибудь рыбу.

Но ты ухватилась за эту гребаную приманку и ответила.

В тот раз я не лгал. Я действительно ухмыльнулся, как ребенок, который впервые увидел сиськи и у которого был мини-стояк.

Разговор с тобой через эти письма был совсем не таким, как я себе представлял. Ты была открыта, более открыта, чем кто-либо из тех, кого я знал в своей жизни.

В какой-то момент мне захотелось подойти поближе, схватить тебя за руку в кампусе и сказать, что я тот самый Акира, которого ты просишь порекомендовать порносайт. Тот самый Акира, с которым ты подружилась так крепко, что не думаешь о нем как о мужчине.

Вот что меня остановило. Тот факт, что ты считала меня другом. В то время я думал, что этого было достаточно. Я не хотел терять единственную значимую дружбу, которая у меня была, и единственного человека, с которым я мог вести себя по-идиотски, и меня за это отчитывали.

Мне даже нравилось, как мы говорили о мирских вещах, не думая о последствиях или о том, что думает другой. Мы были свободны от суждений, и это было освобождением в моей замкнутой, расчетливой жизни с бабушкой и дедушкой.

Глупо, я знаю.

Но потом произошло это пари, и я узнал тебя по-другому. Не как занудный придурок, которого ты поселила в френдзоне на другой планете, а как человек, чье безумие соответствует твоему.

Должен признаться, я был немного зол, что ты никогда не говорила Акире о своих мрачных фантазиях. Я чувствовал себя преданным как твой друг, вот почему я превратился в осуждающую маленькую сучку — и, возможно, я немного сожалею об этом.

Но в то же время я чувствовал себя особенным в роли Себастьяна, потому что я был единственным, кто видел тебя такой. Я должен прикасаться к тебе и трахать тебя так, как ни один другой мужчина никогда не смог бы.

Однако Акира все еще чувствовал себя озлобленным и стервозным.

Да, я знаю. Сильно ревновал к себе?

У меня был кризис идентичности. Я был так уверен, что ты поймешь, что я тот же самый человек, поэтому я немного приправил параметр мудака, чтобы ты никогда не сложила два и два вместе.

Но в какой-то момент грань размылась даже для меня. Я хотел быть тем Акирой, которому ты щелкала пальцем, пока говорила с ним обо всем, и я хотел быть тем Себастьяном, на которого ты смотришь трахающими меня глазами и позволяешь ему исполнять каждую твою гребаную фантазию.

Однако, когда я попытался сказать тебе, что я Акира, время было неподходящим. Ты узнала об этом чертовом пари и повернулась ко мне спиной.

Я тоже не мог потерять тебя как Акира, поэтому решил никогда не связывать две версии себя, чтобы всегда быть на связи с тобой.

Но в конце концов ты все равно бросила нас обоих.

И что еще хуже, твой муж использовал мое альтер-эго, чтобы сблизиться с тобой. Я уязвлен тем, что ты подумала, что гребаный мудак — это я, детка. И ты должна загладить свою вину передо мной на всю оставшуюся жизнь.

Потому что, вот в чем дело, я могу быть таким же Цундэре, как и ты. Будь то Себастьян или Акира, единственная женщина, которой когда-либо удавалось перевернуть мой мир с ног на голову — это ты.

И ты ставишь свою милую задницу на то, что я буду считать тебя ответственной за это до тех пор, пока мы живы.

Тот, кого ты назвала "МАЛЫШ" в своем списке контактов, тот же самый друг по переписке, который будет присылать тебе черные конверты на наши годовщины.

Он извращенец, который чертовски гордится твоим эклектичным вкусом в порно.

Он тот человек, которого ты поняла, и он понял тебя в ответ.

Он тот друг, который улыбается, читая твои слова поздно ночью.

Он мужчина, который, черт возьми, любит тебя всем, что у него есть и чего у него нет.

Себастьян Акира Уивер

Глава 42

НАОМИ

Я смотрю на сообщения с приоткрытыми губами, а моя челюсть практически касается пола.

Когда я пошла в дом моего отца этим утром, я не проверила свои сообщения или свой телефон, потому что все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы перехитрить моего отца и Акиру.

Но теперь, когда я собираюсь позвонить Нейту, я заметила серию сообщений, которые Себастьян отправил мне.

Или, скорее, Акира.

Занудный друг по переписке, которого я всегда представляла тихим и замкнутым, с какими-то поведенческими проблемами, не мой муж. Он не тот мужчина, за которого я вышла замуж, не доверяя каждому слову, сказанному им в своих письмах, из-за его неуловимого характера.

Акира — не кто иной, как Себастьян.

Я читала и перечитывала его слова, думая, что я что-то пропустила или что это плод моего воображения. Может быть, я так беспокоюсь о состоянии Себастьяна, что начинаю кое-что понимать.

Но слова, лежащие передо мной, не лгут. Каждое признание согласуется с тем, что я все это время знала об Акире. И дело не только в его манере говорить, но и в мелочах, которые с годами выделялись для меня, когда речь заходила об Акире — моем муже, — и я отмахивалась от них как от несущественных.

Например, отсутствие у него чувства юмора. Мой муж холоден и расчетлив, и никто не может обвинить его в игривости. Есть еще возрастная часть и то, что он не из Токио, и в последнее время я обнаружила, что он играет с ножом, а не с дыханием, как Акира из писем — Себастьян.

Все эти вещи должны были быть знаками, но я бы не заподозрила его, не тогда, когда он осуждал мои фантазии, которые он сам спровоцировал. Мудак.

И все же на моих губах появляется улыбка, а в носу покалывает, когда на веках собирается влага.

Акира из писем — это Себастьян.

Он не мой бесчувственный муж. Когда я думала, что это так, я оплакивала дружбу, которая могла бы быть у нас, но не сложилась.

Оказывается, все это время это был совершенно другой человек.

Я злюсь из-за всей этой истории с двойной личностью, но в то же время я не могу избавиться от головокружения от осознания того, что он был рядом со мной с самого начала. Еще до того, как мы официально стали вместе.

— Что-то хорошее?

Я поднимаю голову от телефона и смотрю на Кая. Он ведет машину после того, как настоял на том, чтобы сопровождать меня туда, куда я пожелаю поехать.

Есть шанс, что он делает это, чтобы шпионить за мной для моего отца, но есть причина, по которой я рискую, что он будет со мной.

Я бросаю телефон в сумку и смотрю на него. — Ничего такого, о чем тебе нужно беспокоиться.

Его губы слегка подергиваются, как будто он хорошо осведомлен обо всем происходящем и просто наблюдает, как это разворачивается. — Если ты так говоришь.

— Почему ты здесь, Кай? Разве ты не должен пытать Себастьяна по приказу своего босса?

— Ты хочешь, чтобы я пытал его?

— Это не то, что я имела в виду, — от одной мысли о том, что ему может быть больно, у меня сводит живот.

— Тогда что ты имеешь в виду?

— Ты не должен мне помогать.

— Слишком поздно для этого. Кроме того, я готов прокатиться и посмотреть, что ты будешь делать.

— Ты слышал, как я разговаривала с Реном, не так ли?

— Может быть.

— Ты собираешься сдать меня?

— Ябедничество — характерная черта Рена, а не моя.

— Ты злишься на него за то, что он продал Акиру и, следовательно, поставил под угрозу ваш союз?

— Я не сержусь, Одзё-сама. Ты уже должна была знать это обо мне.

— Ты должен что-то чувствовать из-за того, что сделал Рен.

— Хм, — он постукивает пальцем по рулю, когда делает резкий поворот налево, что на удивление не выбивает меня из седла. Он ведет машину так, как живет, всегда на грани, но на самом деле не совершает роковой ошибки.

— Что значит "хм"?

— Единственное чувство, которое я испытываю по поводу действий Рена, — это любопытство. Он загнал себя в глубокие ямы по всем фронтам, и ему будет почти невозможно избежать их всех с головой на месте, каким бы потусторонним он себя ни считал. На это будет забавно смотреть.

— И это все?

— Это все.

— Ты хочешь сказать, что не накажешь его?

— Если Абэ прикажет, я, конечно, разрежу его на части и скормлю своим собакам.

— Вот тебе и преданность.

— Я верен принципам, а не людям, как должен был быть Рен, — он резко останавливает машину. — Мы на месте.

Мои внутренности сжимаются в узел, когда я смотрю в окно на грандиозный особняк, расположенный на большом участке земли. Я бывала здесь раньше, но это было при других обстоятельствах.

Я резко втягиваю воздух, затем выхожу из машины. Кай сопровождает меня, когда я стою перед большими металлическими воротами и достаю свой телефон.

Моя рука дрожит, когда я набираю номер Нейта. Я позвонила ему, как только узнала о пленении Себастьяна, и убедила его быть медитатором между мной и его родителями.

Я могла бы сказать, что дяде Себастьяна не нравится быть в долгу у своих родителей, но поскольку речь идет о его племяннике, он согласился.

Нейт берет трубку после одного гудка. — Ты здесь?

— Да.

— Заходи внутрь.

Линия обрывается, когда ворота со скрипом открываются. Я колеблюсь, и Кай пристально наблюдает за мной, как будто готов поймать меня, если я упаду, хотя обе его руки неподвижны по бокам. Но он вооружен. Он всегда такой.

— Я могу пойти сама, — говорю я.

— Чепуха.

Я вздергиваю подбородок. — Ты не думаешь, что я могу сделать это в одиночку?

— Конечно, думаю, но ты сделаешь это быстрее, если они подумают, что ты можешь представлять угрозу.

— Это не якудза, Кай. Брайан Уивер — политик.

— Это другое слово, обозначающее бандита, — он делает движение внутрь. — Давай же.

Мы идем от ворот до входа, и хотя это не очень далеко, кажется, что это занимает целую вечность.

Миниатюрная женщина с настороженным выражением лица открывает дверь и приглашает нас внутрь.

Как только мы входим, в дверях появляется Нейт. Он выдержан, как марочное вино, и уверенно лидирует в категории Silver Fox. Я всегда буду уважать и обожать его за ту роль, которую он сыграл и продолжает играть в жизни Себастьяна.

Он некоторое время смотрит на Кая своим критическим взглядом, затем переводит его на меня. — Помни, что я сказал тебе по телефону. Не пытайся играть на их сочувствии. Только на их гордости.

Я киваю, хотя понятия не имею, как я это сделаю. Можно было бы подумать, что когда они поймут, что их внук в опасности, самым логичным было бы попытаться спасти его, какой бы ценой это ни обошлось.

Очевидно, это не относится к Уиверам.

Нейт ведет меня и Кая в помещение, похожее на приемную. Брайан Уивер, одетый в брюки цвета хаки и белую рубашку, сидит на стуле и читает газету. Его жена Дебра сияет в дизайнерском юбочном костюме. Жемчуга окружают ее шею и свисают с ушей, а золотистые волосы собраны в изысканный пучок.

Она потягивает чай из чашки, которую ставит на стол рядом с собой после нашего прихода. Брайан смотрит на нас поверх своей газеты, но не опускает ее.

— Здравствуй, — говорит Дебра медовым голосом, с такой фальшивой улыбкой, которую она даже не пытается скрыть. — После твоего дерзкого появления на благотворительном вечере я не верила, что мы встретимся снова при таких обстоятельствах, да и вообще при любых обстоятельствах. Тебе не кажется, что у тебя хватает наглости появиться здесь?

Нейт стоит посреди комнаты между нами и своими родителями, его челюсть напряжена. — Наоми здесь, потому что Себастьяна снова похитили, и она знает способ спасти его.

— Тогда спаси его, — Брайан пронзает меня взглядом. — Очевидно, что ты — причина, по которой он оказался в этом затруднительном положении, и меньшее, что ты можешь сделать, это вытащить его из этого.

Я скриплю зубами, чтобы сохранить терпение. — Если бы это было так просто, я бы не появилась у вашей двери.

— Почему же тогда? — Дебра цокает языком, делая глоток чая, и бормочет себе под нос: — Я говорила Себастьяну, что дочь швеи ему не подходит, но он никогда не слушает.

— Тск, — Кай качает головой, глядя на них. — Не говорите с ней так и не проявляйте к ней неуважения снова, или вы не доживете до того, чтобы увидеть заголовки, написанные о вас.

Брайан складывает газету, когда красный туман ползет по его коже. — Вы угрожаете мне и моей жене в моем собственном доме?

— Я просто передаю основные правила. За спиной Наоми стоит семья, которая намного могущественнее вашего маленького сената. Если вы и ваша жена хотите избежать нашего гнева, не говорите с ней высокомерным тоном.

Я толкаю Кая локтем. Я знаю, к чему он клонит, но угрожать людям, в помощи которых я нуждаюсь — это не то, как я планировала поступить в этом случае.

Удивительно, но Брайан выпрямляется, а Дебра прочищает горло. Нейт слегка улыбается, похоже, слишком сильно наслаждаясь их дискомфортом.

— Чего ты хочешь? — спрашивает меня Брайан.

— Я знаю способ помочь Себастьяну, и это можно сделать, заблокировав деловые предприятия моего мужа. Вы единственный, у кого достаточно сил, чтобы сделать это быстро и эффективно.

— Почему мы должны это делать? — спрашивает Дебра, ее голос твердеет с каждым словом. — Из того, что сказал нам Натаниэль, это дело рук твоего отца. Тот самый человек, который не только убил моего старшего сына, но и угрожал жизни моего единственного внука.

— Вы делаете это не для меня, вы делаете это для своего внука. Ваша собственная плоть и кровь, над которой вы все время злорадствуете. Вы в долгу перед ним за это.

— Не читай нам нотаций, юная леди, — Брайан встает, его плечи сводит от напряжения.

— Я не читаю вам нотаций. Я прошу вас поступить правильно и помочь Себастьяну.

— И что потом? — Дебра делает глоток чая. — Допустим, мы сделаем так, как ты предлагаешь, на этот раз ты уйдешь?

— Мама… — предупреждает Нейт.

— Что? Ее отец убил Николаса!

— После того, как ты отослала его прочь. После того, как ты отреклась от него из-за своей глупой гордости. Ты так же виновна, как и убийца.

Ее губы дрожат. — Обвиняй меня сколько угодно, но дочь убийцы не должна быть с моим внуком. Наверняка даже ты видишь, насколько все это запутано.

— Это решать ей и Себастьяну, а не тебе. Перестань вмешиваться, перестань пытаться сделать свое слово законом и перестань делать свое присутствие неприятным. Просто остановись.

Рука Дебры дрожит, и немного чая проливается через край чашки, которую она держит, когда ставит блюдце на стол. Она смотрит на Нейта так, словно у него выросло три головы. — Натаниэль! Ты назвал мое присутствие неприятным?

— Поступите правильно, — взгляд Нейта мечется между его родителями. — Хоть раз в своей потакающей своим желаниям жизни сделайте что-нибудь для кого-то, кроме себя.

Напряжение в воздухе можно было разрезать ножом. И Брайан, и Дебра, похоже, хотят ударить Нейта за его дерзость, а он, похоже, ждет любого хода, чтобы нанести ответный удар.  К н и г о е д . н е т

— Я знаю, вы заботитесь о Себастьяне, — тихо говорю я, пока они продолжают смотреть друг на друга. — И хотя я не могу обещать держаться от него подальше, но я обещаю вернуть вашего внука. Поэтому, пожалуйста, помогите мне помочь ему.

* * *

Уже поздно, когда мы с Каем покидаем особняк Уиверов. Брайан и Дебра все еще звонят и дергают за ниточки, и хотя я предпочла бы остаться там и убедиться, что все идет по плану, очевидно, что наше присутствие не ценится.

В качестве компромисса Нейт остался, чтобы присматривать за своими родителями, и будет присылать нам новости, когда все будет сделано.

Такими темпами Себастьян проведет ночь в камере, в полном одиночестве и холоде, как и семь лет назад.

Мысль о том, что мой отец — и Акира — сделали бы с ним, просто чтобы доказать свою точку зрения, понижает мое кровяное давление и заставляет меня чувствовать слабость.

— Ты думаешь, они пытают его? — спрашиваю я Кая, когда он едет по пустынной дороге.

— Может быть.

Мир окружает меня со всех сторон. Мой желудок скручивает, и тошнота накатывает на меня ослепительными волнами. — Останови машину.

Кай жмет на тормоза, и я борюсь с ручкой, прежде чем чуть не вылетаю из машины. Я использую дверь для равновесия, чтобы удержаться на ногах, и делаю большие глотки свежего воздуха.

Ему удается прогнать тошноту, но это не избавляет меня от постоянной боли в животе.

Кай появляется передо мной, одна рука у него в кармане, а другой он протягивает мне носовой платок. Именно тогда я понимаю, что по моим щекам текут слезы.

Я быстро вытираю их, не желая, чтобы он видел меня такой слабой и не в духе.

— Ты так сильно заботишься о нем?

Я сжимаю носовой платок в кулаке. — Зачем еще мне жертвовать семью годами своей жизни?

— Я думал, что это из-за Мио.

— Она не единственная причина.

— Почему он? Его семья в грош тебя не ставит, и не только из-за этого, твой отец был причиной того, что он осиротел.

— На самом деле мы не можем выбирать, кто именно. Это просто происходит. Как будто это просто случилось, что ты спас меня девятнадцать лет назад.

— Это не было ни совпадением, ни судьбой. Я решил действовать.

— Тогда сделай это снова, — я делаю глубокий вдох, стараясь не казаться беспомощной или как будто я планировала это все время, когда позволила ему поехать. — Помоги мне, Кай.

Черты его лица остаются неизменными, хотя он слегка наклоняет голову в сторону, как будто это позволит ему лучше рассмотреть меня. — С помощью чего?

— У меня есть кое-что на Акиру, снимок, которым я могу угрожать ему всю оставшуюся жизнь, но у меня ничего нет на моего отца. На самом деле, у него есть Мио, чтобы держать меня в узде. Даже если я вытащу Себастьяна на этот раз, нет никакой гарантии, что он не убьет его только для того, чтобы поставить меня на место. И я не могу…, — я сглатываю комок, который собрался у меня в горле. — Я больше не могу жить в таком страхе.

— Я не понимаю, при чем здесь я.

— Ты можешь дать мне кое-что, что можно использовать против него.

— Допустим, у меня действительно есть это что-то. С чего бы мне передавать тебе слабость моего босса?

— Потому что ты заботишься обо мне.

— Ты льстишь себе, Одзё-сама. Я ни о ком не забочусь. Мне просто любопытно.

— Тебе не все равно. Это может быть необычно или ненормально, но ты всегда так делал с того дня, как убил Сэма, чтобы спасти меня. Это было твое первое убийство, и ты сам сказал мне, что этот поступок занимает особое место в жизни каждого. В том числе и твоей.

— Предположим, что да. Но это не дает мне повода разглашать тайну Абэ.

— Является ли моя жизнь достаточной причиной?

Он прищуривает глаза, и порыв ветра развевает его длинные волосы, завязанные на затылке. — Твоя жизнь?

— Та самая жизнь, которой ты гордился, спасая все эти годы, как и своими с трудом заработанными мечами. Я знаю, ты видишь во мне своего рода достижение, Кай. Возможно, это первая вещь, которую ты когда-либо считал ценной. И я ненавижу прекращать это только для того, чтобы заставить тебя действовать.

— Это угроза, Одзё-сама?

— Нет, я просто рассказываю тебе, как все будет, если я не буду жить с Себастьяном. Я люблю его, Кай, и ты можешь не понимать, что это значит, но для меня эта любовь — то, что делает мою жизнь полноценной. Я больше не могу жить вдали от него или довольствоваться тем, что наблюдаю за ним издалека. Так что, если ты плетешь интриги с моим отцом, чтобы столкнуть меня обратно с Акирой, тогда я покончу с собой и закончу жизнь, которой ты так гордишься.

Я тяжело дышу, мои конечности дрожат от силы моих слов. Кай остается инертным, неподвижным, как будто я ничего не говорила.

— Хорошо сыграно, Одзё-сама. Я знал, что увидел в тебе что-то особенное, даже когда тебе было девять.

— Означает ли это, что ты поможешь мне?

Он лезет в карман куртки, и я думаю, что он достанет пистолет и пристрелит меня за то, что я подумала, что я могу ему угрожать, но он достает маленькую черную кожаную записную книжку и засовывает ее в мою сумку.

— Что это… такое?

— Маленькая черная книжечка Абэ.

— Что?

— У твоего отца есть система обмана своих самых важных клиентов. Раз в несколько лет он будет продавать им подделку среди множества подлинных картин. Они привыкли к его лучшим качествам, поэтому никогда не подозревают об этом. Даже когда выясняется, что картины поддельные, они винят в этом своих людей, а не Абэ. Это тонкая грань, поэтому он не может дважды обмануть одного и того же человека или одну и ту же группу людей за короткий промежуток времени. Когда он был моложе, он делал это умело и даже держал нас, свое ближайшее окружение, в стороне от этого, чтобы он мог получать всю прибыль. Я узнал об этой практике только тогда, когда он начал вести учет из-за своей плохой памяти несколько лет назад. В этой маленькой черной книжечке записаны названия картин, люди, которых он обманул, и годы, когда это произошло. Он был взволнован с тех пор, как потерял ее, и полностью прекратил весь этот мошеннический бизнес. Вот почему он отчаянно хочет заключить союз с Акирой. Это больше для защиты, чем для чего-либо другого, потому что, несмотря на то, что он остановился, он все еще в серьезной опасности, если эта книга всплывет. Мы говорим о других влиятельных лидерах преступных организаций и влиятельных фигурах, которые без колебаний подвергли бы его пыткам и убили.

Мой рот открывается, затем закрывается. — И ты отдаешь ее мне?

— Ты просила что-нибудь, что можно было бы использовать против твоего отца. Это его самая большая слабость.

— Но ты мог бы использовать это, чтобы отстранить его от власти, а затем стать лидером.

— Я не заинтересован в том, чтобы быть на передовой, Одзё-сама. Настоящее лидерство осуществляется на заднем плане.

Почему я не удивлена, что он предпочел бы быть тем, кто дергает за ниточки, не показывая своего лица? В конце концов, Кай — стратег, и хотя мой отец — глава якудзы, Кай, возможно, все это время стоял за этим.

— Не говори ни слова о том, что у тебя есть бухгалтерская книга, — продолжает он. — Позволь мне поговорить с Абэ. Я скажу ему, что Акира каким-то образом раздобыл его и отдал тебе. Таким образом, Абэ всегда будет опасаться вас обоих и не посмеет снова угрожать вам.

— Спасибо тебе, Кай.

— Ты будешь держать ее только для меня. Когда я захочу ее вернуть, ты отдашь.

— И когда это произойдет?

Он приподнимает плечо. — Когда мне надоест использовать Абэ в качестве прикрытия.

— Ты убьешь его?

— Зачем? Ты бы этого хотела?

— Мне все равно, пока Себастьян, Мио и я не будем в этом участвовать.

— Вы с Себастьяном спорны. Мио — нет. Она хочет этого брака, и никто ее не остановит.

— Даже ты?

— Даже я, — он смотрит на свои часы. — Но разве тебе не следует беспокоиться о Себастьяне?

Мой расстроенный желудок сжимается при упоминании о нем и мысли о том, через что он, должно быть, проходит.

Нас ждет неизвестность, но на этот раз я не позволю ей разлучить нас.

Глава 43

СЕБАСТЬЯН

Мои глаза медленно открываются.

Боль пронзает заднюю часть моего черепа, и в моих глазах появляются черные точки, даже когда я постепенно привыкаю к своему окружению.

Где, черт возьми, это место?

Последнее, что я помню, это то, что я написал сообщение Наоми, последнее в качестве Акиры, затем я направился в гараж, потому что моя головная боль становилась все сильнее, и мне нужно было отоспаться, прежде чем встретиться с ней позже. Но когда я добрался туда, мне на голову набросили какой-то мешок.

После этого… ничего.

Там не было абсолютно ничего.

Я несколько раз моргаю и глубоко вдыхаю, но меня окутывает вонь мочи. Кряхтя, я кладу ладони на землю и сажусь.

Моя голова пульсирует от боли, а язык кажется слишком большим для моего рта. Горло с каждым глотком наполняется горьким привкусом.

Серые стены кружатся вокруг меня, и мир вращается. Или, может быть, это я вращаюсь.

Я качаю головой, несколько раз закрывая и открывая глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

Размытое пятно, застилающее мое зрение, медленно исчезает, и место, в котором меня держат, становится четким. Моя память срабатывает с удвоенной силой.

Я не смог бы забыть эту адскую дыру, даже если бы прожил тысячу лет.

Именно здесь нас с Наоми держали и подвергали эмоциональным пыткам. Именно здесь они сломали ее, чтобы она играла им на руку без всяких задних мыслей.

Металлическая дверь, через которую она прошла, смотрит на меня с той же твердостью, что и раньше, как будто насмехается надо мной.

Как будто говорит мне, что это происходит снова.

Или, может быть, это уже произошло.

Я обыскиваю свое окружение, но нет никаких следов моей Наоми.

Неужели они забрали и ее тоже? Ее держат в отдельном месте?

Опираясь на стену для равновесия, я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги и иду к двери.

Я стучу по ней изо всех сил. — Открывай! Открывай, мать твою!

Снаружи нет ни звука, ни движения, но я пинаю и бью по ней обеими руками, пока не сбиваю костяшки пальцев.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать о боли.

Или сонливости.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать ни о чем, кроме моей Наоми. Я ни за что на свете не буду стоять в стороне, пока они будут пытать или угрожать ей.

Раньше я верил фактам вместо того, чтобы верить в нас.

Я позволил своей неуверенности взять верх и искренне думал, что она бросила меня.

Не сейчас.

Теперь я буду бороться за нее.

Буду, даже если это будет означать мою гребаную смерть.

Дверь скрипит, и я отскакиваю назад, готовый ударить любого, кто войдет. Либо я спасу ее, либо умру, пытаясь это сделать.

Входит мужчина азиатской внешности. Он высокий, у него длинные волосы и острый взгляд, которым обладают только люди, занимающие высокое положение у власти, такие как мой дед.

Он смотрит на меня секунду, и я смотрю в ответ, мои руки сжаты в кулаки.

У него нет ни оружия, ни охранников, так что я, возможно, смогу одолеть его и пройти мимо…

— Я бы не рекомендовал этого делать, — прерывает он ход моих мыслей. — Если ты прикоснешься ко мне, я порежу тебя, и даже если тебе чудом удастся пройти мимо меня, это место полно охраны. Вооруженной охраны.

— Какого хрена ты хочешь? Где Наоми?

— Меня зовут Кай, и я буду твоим хозяином в течение дня, — он переводит внимание на свои часы. — Или, по крайней мере, в течение следующих нескольких минут.

Я подхожу ближе, расправляя плечи. — Меня не волнует, кто ты, черт возьми, такой.

— А должно. Мое имя будет выгравировано в твоих воспоминаниях, потому что именно это придет тебе в голову, если ты подумаешь о том, чтобы причинить боль Наоми. Если ты посмотришь на другую женщину, я буду рядом. Если ты заставишь ее плакать, я тоже буду там. Блеск моего меча будет последним, что ты увидишь, прежде чем жизнь покинет твои жалкие конечности.

— Ты меня не пугаешь, — я смотрю ему прямо в глаза. — То, как мы с Наоми относимся друг к другу, зависит только от нас.

— Это тоже будет зависеть от меня.

— Кем, черт возьми, ты себя возомнил?

— Тот, кто спас ее от нападения, когда тебя даже не было в кадре. Однажды я убил ради нее, и сделать это снова будет для меня удовольствием.

— Ты… убил парня Рико, Сэма?

— Бывшего парня, поскольку он разлагается, пока мы говорим.

Так причина, по которой я не смог найти этого несчастного ублюдка, заключается не в том, что он переехал в другую страну, а в том, что он уже мертв.

Он был убит этим человеком. Каем. Каким-то образом это заставляет меня увидеть его в другом свете. Он — причина, по которой она не была травмирована до точки невозврата, и я не могу не уважать его за это — независимо от его причин для этого.

— Хоть я и благодарен за то, что ты сделал для нее в прошлом, но она моя, и я не позволю тебе приблизиться к ней.

— Я не заинтересован в ней в этом смысле. Она наша принцесса, а я всего лишь ее ангел — хранитель, причем падший.

— Где она находится? Отведи меня к ней.

— В этом нет необходимости, — он вздыхает. — Она прошла через все эти неприятности, чтобы вытащить

тебя. Во-первых, она выяснила ставки Акиры на его следующее деловое предприятие, разыграв этого дурака, Рена. Потом она отнесла его твоим бабушке и дедушке с помощью твоего дяди.

— Наоми ездила навестить моих бабушку и дедушку?

— Да, и она умоляла их помочь тебе, заблокировав инвестиции Акиры из-за кулис. Конечно, твои бабушка и дедушка были не в восторге от того, что им пришлось действовать по-крупному, и хотели, чтобы она прекратила ваши отношения, но она не согласилась. Вместо этого она сказала твоей бабушке, что они не потеряют тебя, как потеряли твоего отца, и это стало для них решающим моментом. Как только заговоры Акиры были пресечены, он потерял самообладание и, возможно, выместил его на Рене, — он делает паузу и улыбается, как будто заново переживая какую-то картину. — В любом случае, в обмен на то, что она перестанет блокировать проекты Акиры, она заставила его согласиться развестись с ней, оставаясь союзником ее отца. В настоящее время она угрожает Абэ, что, если он использует ее, или тебя, или ее сестру, она заставит Акиру отозвать альянс и все его средства. Среди прочего, что она теперь имеет на него.

Мои губы приоткрываются, когда я слушаю пересказ событий Каем. Я не могу поверить, что она сделала все это сама.

В конце концов, Наоми уже не та. Она всегда была сильной, но теперь она — сила, с которой нужно считаться.

— Потерял дар речи? Хорошо, — Кай сильно хватает меня за плечо. Так сильно, что кажется, будто он переломает мне кости, а затем шепчет низким, спокойным, но угрожающим тоном: — Тебе лучше помнить о ее жертвах до самой смерти. Или я буду там, чтобы убедиться, что ты испустишь свой последний вздох.

— Себастьян!

Мой взгляд останавливается на вспышке движения позади Кая. Наоми бежит ко мне, ее светлые щеки раскраснелись, а красная помада делает ее бледнее, мягче и такой чертовски красивой.

Ее черные волосы развеваются позади нее, когда она бросается вперед и физически отталкивает Кая с дороги.

— Уходи, Кай, — нетерпеливо говорит она ему.

Он отступает назад, затем бросает на меня последний предупреждающий взгляд, прежде чем развернуться и уйти.

Наоми хватает меня за руки, ее взгляд скользит повсюду, я полагаю, в поисках раны. В последний раз, когда мы были здесь, я чуть не умер. Но я этого не сделал, из-за нее.

Семь лет спустя эта адская женщина спасла меня во второй раз. И я позабочусь о том, чтобы ей не пришлось делать это снова, пока мы живы.

— Я в порядке, — говорю я тихо, мой голос полон эмоций.

— О, слава Богу. Когда я увидела тебя на записи, я подумала, что эти ублюдки ударили тебя или сделали что-то еще.

— Я правда в порядке.

Она не перестает прикасаться ко мне — проводит пальцами по моему бицепсу, затем вверх по боку, груди и плечу, как будто ей нужно убедиться самой.

— Нао.

Она сосредоточена на моем торсе, моей руке, моем плече. Где угодно, только не на моем лице.

— Детка, посмотри на меня.

Она наконец поднимает глаза, и они наполняются слезами. Они размывают темный цвет ее радужки, а затем каскадом стекают по розовым щекам.

Я протягиваю руку и вытираю их большим пальцем, моя ладонь задерживается на припухлости ее щеки. — Почему ты плачешь?

— Потому что ты в порядке. Потому что все наконец-то закончилось.

— Кай сказал мне. Я не могу поверить, что ты ездила к моим бабушке и дедушке и сделала все это между делом. Ты такая сильная, такая чертовски красивая.

— Было страшно, но я бы сделала это снова и снова для тебя, Себастьян. Я бы пошла в ад, если бы это означало, что я буду с тобой.

— Хорошо, потому что у меня там есть особое место.

Она улыбается сквозь слезы, и это самая красивая гребаная улыбка, которую я когда-либо видел на ней.

— Я свободна, — шепчет она, как будто не веря своим словам. — Я свободна от Акиры. Я свободна, что бы быть с тобой…Я имею в виду, если ты…хочешь этого.

— Конечно, я, черт возьми, хочу. Мне нужно было быть с тобой целую жизнь назад.

Ее ладонь касается моей щеки, вихрь эмоций затмевает ее взгляд. — Семь лет, Себастьян.

— Семь гребаных лет.

— Обещай мне, что мы больше никогда не расстанемся.

— О, я обещаю преследовать тебя до конца света, детка.

— Да?

— Да, черт возьми. Кроме того, ты сдержишь обещание, которое дала семь лет назад в этом же самом месте.

У нее перехватывает дыхание. — Какое… обещание?

— Ты выйдешь за меня замуж. На этот раз по-настоящему.

Она прикусывает нижнюю губу, глядя на меня из-под ресниц. — Ты все еще хочешь жениться на мне?

— Я, блядь, никогда и не переставал. Ты единственная женщина, которую я когда-либо хотел видеть своей женой, и это никогда не изменится, даже когда у тебя был ублюдочный муж до меня.

— Акира никогда не имел значения.

— И не должен был. К черту этого парня.

— К черту весь этот брак. Если бы это зависело от меня, ты был бы моим единственным мужем.

— Что ж, теперь все зависит от тебя.

— О, Себастьян. Конечно, я выйду за тебя замуж.

— Хорошо. Потому что это был не вопрос, — а п

отом я целую ее — жестоко, дико, как животное, которым я на самом деле и являюсь.

И Наоми целует меня в ответ, как добыча, которой она и является.

Эпилог № 1

НАОМИ

Шесть месяцев спустя

Сегодня тот день, о котором я мечтала годами.

День, который как я думала, никогда не станет реальностью.

День моей свадьбы с Себастьяном.

Мне кажется, что я иду по воздуху, дотягиваюсь до звезд и прикасаюсь к ним. Это похоже на левитацию моего собственного тела, хотя мои ноги стоят на земле, и я направляюсь к проходу.

Это уже второй раз, когда я делаю это, но я даже не помню первый. Все воспоминания, которые у меня остались о том дне — это слезы и расплывчатые образы того, как я метафорически хоронила себя.

То брак ничем.

Этот — все.

Мои пальцы сжимаются вокруг роз, которые я держу в руке, я вдыхаю их аромат и позволяю всей обстановке проникнуть внутрь.

Мы решили пожениться в саду за моим старым домом. Это место, где мы жили последние пару месяцев и будем жить дальше. Только мы вдвоем.

Мы сотрем плохие воспоминания, которые остались здесь, и заменим их новыми, счастливыми.

Себастьян и я начнем новую страницу в нашей жизни.

Здесь присутствуют только наши самые близкие родственники и друзья. А это значит, что моего отца здесь нет.

Теперь мы отдалились друг от друга, и если бы не Мио, я бы никогда его больше не увидела. Он все еще в союзе с Акирой, и это все, что для него имеет значение.

Мой бывший муж остался в Японии после того, как мы оформили развод, и он дал мне свободу.

Рен пошел с ним, или, точнее, Акира пригрозил ему, что он либо пойдет с ним, либо потеряет голову от рук Отца. С другой стороны, мой отец, который теперь считает, что Акира замышляет против него заговор из-за той бухгалтерской книги, хотел, чтобы Рен следил за моим бывшим мужем. Так что они оба используют охрану. Иногда мне его жаль, но это не значит, что он не может сам о себе позаботиться.

Единственные присутствующие члены моей семьи — это Мио и Кай. Заместитель моего отца настаивал на том, чтобы быть частью моей жизни, даже если это происходит из тени.

Я бы предпочла не иметь никаких отношений ни с моим отцом, ни с якудзой, ни с их грязным бизнесом. Но с той красной ночи, около двадцати лет назад, Кай стал другим. В некотором роде старший брат. К тому же хреновый, но это все равно имеет значение.

Среди других участников — Рейна, Ашер, Оуэн, Люси и Прескотт, и когда они улыбаются, когда я иду по проходу, я улыбаюсь в ответ.

Мы все собирались вместе последние пару месяцев, и это кажется… нормальным. У меня есть друзья, у меня здесь своя жизнь.

Я не одинока и не несчастна.

Мне не грустно.

Во всяком случае, это абсолютная противоположность.

Я киваю Дебре, Брайану и Нейту, которые сидят в первом ряду. Сенатор и его жена настояли на том, чтобы присутствовать на свадьбе своего единственного внука, хотя Себастьян на самом деле не горел желанием приглашать их. Они не самые лучшие друзья с Нейтом и Себастьяном, но я знаю, что они заботятся о них по-своему снобистски. Они также немного боятся меня после угрозы Кая, поэтому больше не осмеливаются выражать свое недовольство мной.

Коллеги Себастьяна тоже здесь, включая Аспен. Она мне все еще не нравится, но, вероятно, это моя иррациональная ревность. Кэндис улыбается мне и вытирает слезу своим носовым платком.

Я так сильно люблю эту женщину. Она оказала огромную помощь во всех приготовлениях к свадьбе и "держала своего босса в курсе событий", как она это называла.

Все эти люди собрались здесь, чтобы стать свидетелями нашей свадьбы.

Моей и Себастьяна.

Я наконец-то вижу его. Он стоит у алтаря, одетый в шикарный черный смокинг, который делает его похожим на модель.

Прядь выбилась из его уложенных волос, и небольшое несовершенство делает его еще более совершенным.

Более… неотразимым.

Этот человек украл мое сердце, когда мне было восемнадцать, и никогда не отдавал его обратно.

Он конфисковал мое тело, когда мне был двадцать один год, и превратил каждую из моих фантазий в реальность.

И попутно он также украл мою душу.

Он забрал мою невинность и превратил ее во что-то абсолютно захватывающее, и никогда не возвращал ее мне.

Мои ноги останавливаются перед ним, и он берет мои руки в свои, притягивая меня к себе.

— Ты такая чертовски красивая, — шепчет он мне на ухо. — Я хочу заявить на тебя права здесь и сейчас, детка.

— Прекрати, — я смеюсь, прикусив нижнюю губу.

— Я серьезно. Ты убиваешь меня, Цундэре.

— Будь терпелив.

— И что я получу взамен?

— Преследовать меня? — шепчу я.

— В твоем свадебном платье. В лесу.

Я нетерпеливо киваю.

Себастьян никогда не переставал преследовать меня или нажимать на мои кнопки. Он дает нам и то, что нам нужно, и даже больше.

В ту ночь, когда я вытащила его из камеры раз и навсегда, мы переехали в этот дом. Себастьян все равно не испытывал абсолютно никакой привязанности к своей квартире.

И в ту же ночь он погнался за мной.

Это была одна из лучших погонь в моей жизни, и я кончала больше раз, чем могла сосчитать. Вероятно, потому, что я знала, что между нами больше ничего не стоит.

Что я принадлежу ему так же, как и он мне.

Или, может быть, это было потому, что он продолжал называть меня своей невестой, когда трахал меня жестко и быстро.

После того, как мы говорим "да" и надеваем кольца друг другу, губы Себастьяна встречаются с моими, и он целует меня с голодом, который соответствует моему собственному. Я обнимаю его за шею, чтобы ответить тем же, чтобы глубже погрузиться в него.

Я уже потеряла так много времени, и я ни за что не позволю этому случиться снова. Я воспользуюсь каждым моментом, каждым поцелуем и каждым чертовым прикосновением.

Я визжу в рот Себастьяну, когда он берет меня на руки и идет в направлении дома.

Толпа разражается смехом, и несколько дразнящих замечаний эхом разносятся в воздухе, но каждому из нас на это наплевать.

Как только мы оказываемся внутри, он пинком захлопывает за нами дверь и прижимает меня к ней. Мои ноги обвиваются вокруг его талии, а платье задирается на них. А потом мы целуемся так, как будто мы все еще те вспыльчивые студенты колледжа.

Может быть, так оно и есть.

Часть нас всегда будет находиться в ловушке того периода времени, когда мы стали зависимостью друг от друга.

Когда мы стали лучшими друзьями.

Когда мы так глубоко влюбились друг в друга, что так и не смогли выпутаться.

Рот Себастьяна со стоном покидает мой. — Я собираюсь трахнуть вас, миссис Уивер.

Я улыбаюсь, мое сердце бешено колотится. — Мне это нравится.

— Чертова роль или твоя новая фамилия?

— И то, и другое, — я провожу ладонью по его щеке, пристально вглядываясь в его тропические глаза, которые я использовала как источник света в самые мрачные моменты моей жизни. — Я не могу поверить, что мы действительно женаты, Себастьян.

— Я проведу остаток жизни, напоминая тебе об этом.

— Обещаешь?

— Я чертовски обещаю.

— Я так сильно люблю тебя. Я любила тебя семь лет назад, а сейчас люблю еще больше.

— Я был влюблен в идею о тебе с тех пор, как нам было восемнадцать, черт возьми, Нао. Затем, три года спустя, я нашел единственную женщину, которая не только не осуждала меня, но и приняла мое безумие. Я никогда не переставал любить тебя, детка, даже когда часть меня ненавидела тебя. Даже когда ты ушла. И всю оставшуюся жизнь я буду любить тебя сильно, любить тебя чертовски правильно.

— О, Себастьян…

— Скажи, что ты моя, детка.

— Я твоя. И всегда была такой.

— Даже когда тебя не было со мной?

— Особенно тогда.

Его губы прижимаются к моим, и я закрываю глаза, когда смех вырывается на поверхность.

Я счастлива.

Я свободна.

Я с мужчиной, которого всегда любила и всегда буду любить.

Эпилог № 2

СЕБАСТЬЯН

Три года спустя

— Я чувствую твой запах, Наоми.

Ее тихий визг страха доходит прямо до моего члена, укрепляя его до тех пор, пока он не становится чертовски болезненным.

Справа от меня доносится шорох, и я бегу в том направлении. Я слышу ее хриплое дыхание, хруст листьев в кроссовках и ее непроизвольные вздохи.

Она научилась хорошо скрывать свои движения. Как хорошая добыча, она приспособилась к окружающей среде и старается быть незаметной.

Но никогда от меня.

Я вижу ее везде, чувствую ее запах везде.

Найду ее где угодно.

Наоми делает зигзаги по земле в бесполезной попытке оторваться от меня. Но я, блядь, выучил лес наизусть. Так же, как и она.

И она ни за что не сможет ввести зверя в заблуждение в его естественной среде обитания.

Она спотыкается, и я ловлю ее за локоть, прежде чем она падает, но она с криком тянет меня за руку, и мы оба падаем на землю. Она борется со мной, ее ногти впиваются в мою руку, а ее нежное лицо краснеет от усилий. Царапины на моей шее горят, но они вызывают во мне потребность в большем.

Чем сильнее она царапается, тем грубее я буду с ней обращаться. Чем больше она сопротивляется, тем безумнее мы оба становимся.

И, черт возьми, как же дерется моя прекрасная жена.

Это наша любимая игра. Наша фантазия. И мы единственные, кому это позволено.

Я хватаю ее за запястья и ударяю ими о землю над ее головой, но она не прекращает попытки извиваться и брыкаться.

Она знает, что ей никогда не одолеть меня, но все равно пытается это сделать.

Это делает мой член чертовски твердым.

— Стой спокойно, или я выебу тебя насухо в жопу, моя шлюха.

— Нет! Отпусти меня! — кричит она, и я другой рукой задираю ее юбку вверх по ногам.

Моя рука натыкается на ее голую пизду, и я хрюкаю. — Похоже, ты пришла подготовленной к тому, что тебя возьмут, как грязную шлюху, не так ли? — я шлепаю ее по киске, и она ахает, слезы наворачиваются на ее темные глаза.

— Нет, пожалуйста… нет. Пожалуйста, не делай мне больно.

— Но я буду. Я трахну тебя так сильно, так глубоко, что ты не сможешь пошевелиться.

— Нет… пожалуйста… Прекрати…

Она пытается высвободиться, но я снова шлепаю ее по мокрой пизде, и она вскрикивает, ее руки сгибаются и расслабляются в моей хватке.

Я стягиваю свои спортивные штаны и поднимаю ее ногу вверх, затем вхожу в нее одним безжалостным движением, от которого у нее перехватывает дыхание и она стонет. Громко. Так громко, что весь лес отзывается эхом.

Мои толчки жесткие и безжалостные, как мы оба любим.

После нескольких минут жестокого траха, когда ее тело принимает меня, я замедляюсь.

— Пожалуйста… — плачет она, и слезы наворачиваются на ее глаза. — Пожалуйста…

— Пожалуйста что, детка?

— Еще, Себастьян. Пожалуйста, еще!

Я даю ей именно это, трахая ее жестко, затем медленно, затем снова жестко, пока она не становится ошеломленной, пропитывая мой член своими соками.

Мы кончаем вместе, оба стонем и зовем друг друга по именам.

Мы можем быть зверем и добычей, но мы всегда будем самими собой. Неважно, сколько времени прошло.

Я ложусь на землю и тяну ее на себя, чтобы не раздавить. Ее прерывистое дыхание совпадает с ритмом подъема и опускания моей груди.

Мы остаемся так некоторое время, позволяя свежему воздуху окутать нас, когда каждый из нас переводит дыхание.

Мы женаты уже три года, и не было дня, чтобы я не поклонялся у гребаного алтаря этой женщины.

Не было дня, чтобы я не показал ей, как я чертовски благодарен за то, что она снова появилась в моей жизни.

Вернуться в жизнь друг друга оказалось легче, чем кто-либо из нас мог подумать. Это было похоже на продолжение того, на чем мы остановились.

Только я больше не звездный квотербек, а она больше не отверженная болельщица.

Я юрист, а она успешная деловая женщина, которая перфекционистка, когда дело касается ее работы, но превращается в глупейшего человека, когда нас только двое.

Мы все еще вместе смотрим настоящие криминальные сериалы, и она все еще боится фильмов ужасов.

Акира, мудак, по большей части исчез из нашей жизни, но всякий раз, когда мы сталкиваемся с ним, он все еще напоминает мне, что сначала она была его женой.

В последний раз мы видели его, когда ездили в Японию, чтобы я мог впервые посетить могилы своих родителей.

Наоми стало так плохо, когда она узнала, что ее отец убил моих родителей и чуть не убил меня в процессе, но я никогда не винил ее за это.

Это не ее вина, что ее отец — гребаный убийца. Я отказываюсь увязнуть в прошлом после всего, что произошло.

Затем Акира напомнил мне о гребаных письмах. Те, которые он читал в качестве хобби каждую неделю, извращенец.

Когда Наоми узнала, что я Акира — настоящий, а не чертов самозванец — ей было что сказать по этому поводу.

Сначала она проклинала меня за то, что я был субъективным мудаком.

Затем она обняла меня, потому что у нее всегда была общая связь с Акирой — со мной.

А потом она поцеловала меня, потому что я нашел ее первым. Сначала я написал ей.

Акира был своего рода моим альтер-эго, которое я изобрел сразу после того, как увидел, как она улыбается и плачет. Мне нужно было как-то сблизиться с ней, и я слышал, как однажды она упомянула в разговоре с Люси, что предпочитает азиатских мужчин.

Тогда я пожалел, что не азиат, и именно так мне пришла в голову идея Акиры. Вполне уместно, что я родился в Японии и мои родители дали мне это второе имя. Имя, которое олицетворяет одновременно солнце и луну.

Вот так я втерся в ее жизнь еще до того, как мы стали вместе.

— Эй, Себастьян?

— Да, детка?

— Спасибо, что нашел меня. Я не хочу представлять, какой была бы моя жизнь, если бы ты этого не сделал.

— Спасибо, что вернулась ко мне, — я целую ее в лоб.

Она смотрит на меня и улыбается. Все ее лицо светится, когда она это делает. — Ты счастлив?

— Что это за гребаный вопрос такой? Конечно, я счастлив.

— Но наша семья такая маленькая.

— Мне тебя достаточно.

— Что, если я скажу тебе, что есть еще один участник, который хочет присоединиться?

— Что?

Она берет мою руку и кладет ее себе на живот. — Я беременна

— Ты…?

— Да. Шесть недель.

Я сажусь, увлекая ее за собой, и она обнимает меня за шею. Мы договорились, что у нас не будет детей, как только мы поженимся, чтобы наверстать упущенное время.

Но несколько месяцев назад Наоми перестала принимать противозачаточные и расстраивалась всякий раз, когда у нее начинались месячные.

И на этот раз она этого не сделала.

Я знал это, но не хотел портить ей удовольствие.

— Мы собираемся стать родителями, Себастьян. Разве это не страшно и захватывающе, но все равно страшно?

— Как мы, ты имеешь в виду.

— Совсем как мы, — она целует меня в щеку. — Спасибо тебе за то, что ты со мной. Никогда не покидай меня, хорошо?

— Ты никогда не избавишься от меня, детка.

Мы в вместе и всегда будем вместе.

Я ее монстр, а она моя добровольная добыча.

Конец