Меган Бренди Соблазнительный маленький воришка

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Перевод осуществлён группой ВК_ фан Меган Бренди

при поддержке TG канала themeofbooks — t.me/themeofbooks

Пролог

Четыре года назад

Самый глубокий, темный оттенок красного течет непрерывным потоком, заполняя трещины в бетоне, не останавливаясь, когда встречается с выжженной травой, но впитываясь в корни разгорается, как пламя без огня. Так какого хрена в десяти футах от меня стоит мужчина в желтом тренче, с широко раскрытыми глазами и поднятыми в воздух руками? Его губы шевелятся, но, если он и говорит, я ни хрена не слышу.

Нет, это неправильно.

Я слышу что-то глубоко в глубине своего сознания.

Крики.

Крики боли.

Крики о помощи.

Мольбу о пощаде.

Мое зрение затуманивается, и время как будто отматывается назад, моя испорченная голова заставляет меня заново переживать то, что привело меня прямо сюда, прямо сейчас …

— Пожалуйста, нет. Пожалуйста, не надо. Я буду вести себя хорошо. Я буду вести себя тихо.

— Ты ничтожество.

Хлопок.

— Бесполезная.

Хлопок.

— Мусор.

Снова крики.

Крик, который вырывается из меня, почти неузнаваем, когда я высвобождаю руки из застежек-молний, при этом разрывая несколько слоев кожи. Электрический кабель, которым он привязал меня к стулу, крепко обхватывает мой живот, но жестокие звуки, доносящиеся снизу, говорят мне, что нет времени искать что-нибудь, чтобы разрезать толстую медь, впивающуюся мне в ребра, поэтому я неуклюже поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь так, чтобы оказаться лицом к кровати…

Втянув в себя столько воздуха, сколько позволяет положение, я бегу назад со всей возможной скоростью, врезаясь дешевым деревом в стену. Гортанный крик вырывается из моего горла, когда мое плечо с хрустом ударяется о стену, но я делаю это снова.

— Черт. — Шиплю я. — Давай, давай, давай…

Деревянные щепки вонзаются в мою обнаженную спину, впиваясь в свежие рубцы и разрывая полу-зажившую кожу. Я делаю это снова. И снова мои зубы рискуют треснуть от того, что я так сильно их стискиваю. Я задыхаюсь, все мое тело сотрясается от ярости, когда крики с первого этажа становятся еще громче.

Теплая жидкость стекает теперь по всей правой стороне моего тела, и моя грудь вздымается, но я не останавливаюсь. Я вбираю в себя столько адреналина, сколько могу, и с последним треском задние перекладины кресла раскалываются, отрываясь от основания и левого подлокотника настолько, что я могу пошевелиться и выползти из ремней.

— Ты будешь плакать?! — Кричит он. — Я заставлю тебя замолчать!

— Нет! — Плачет она.

Мое сердце бешено колотится, когда я бегу на голоса, порезы на подошвах моих ног с каждым шагом становятся все больше и больше, но мне все равно. Я уже почти не чувствую боли. Я почти ничего не чувствую. Новая, более темная форма ярости проникает в мои кости, парализуя меня изнутри.

— Вернись сюда, маленькая сучка! — Требует он, и входная дверь с грохотом срывается с петель.

— Блядь! — Я спешу вниз по лестнице.

Она выбежала на улицу. Мы никогда не выбегаем на улицу, когда он в таком состоянии, или после, но, с другой стороны, раньше это никогда не длилось так долго.

Мой желудок подскакивает к горлу, когда в поле зрения появляется гостиная. Разбитое стекло, усеивающее пол, издевается надо мной, пятна крови на дерьмовом ворсистом ковре, как постоянное напоминание, как будто оно мне чертовски нужно, о том, что он способен сделать с ней, со мной.

Моя мать прижимается к теперь уже сломанной дверной раме, и в тот момент, когда она слышит, что я приближаюсь, она пытается помешать мне войти, но я отталкиваю ее, вырываясь, ее рука вырывается, пытаясь вцепиться в мое запястье.

Ужас захлестывает меня, и я резко останавливаюсь на крыльце.

Лицо моей сестры теперь еще больше распухло, кровь сочится из той части ее головы, куда он ударил ее пистолетом, прежде чем связать меня, пуля, предназначавшаяся ей, все еще находится в моей плоти. Она изо всех сил старается держать глаза открытыми, ее тело обмякает рядом с нашим отцом, и он за волосы тащит ее обратно к дому.

Я должен добраться до нее.

Я должен освободить ее.

Я спасу ее.

Он замечает меня и останавливается, бросая взгляд через мое плечо. И тут тело моей матери врезается в меня сзади, сбивая с ног. Она в истерике, боится за мужчину, которого любит больше своих детей, и спотыкается. От легкого толчка моим локтем она падает в грязь, отползает назад и прячется за цветочным горшком, когда мой отец нажимает на спусковой крючок пистолета, зажатого в его левой руке. Резкий хлопок раздается среди деревьев, пуля вонзается в грязь у его ног.

— Сынок, прекрати это прямо сейчас! У тебя повсюду кровь! Возвращайся внутрь, пока кто-нибудь не увидел! — Кричит она, в очередной раз умоляя нас, жертв, быть хорошими и принять гребаную порку, которую мы “заслуживаем”.

Конечно, у меня, блядь, идет кровь. Я пришел домой в хаос, увидел пистолет, направленный в голову моей сестры, и с выражением одобрения в ее глазах я прыгнул перед ней как раз перед тем, как он нажал на курок.

Где я облажался, так это когда повернулся посмотреть, все ли в порядке с моей сестрой, и попытался осмотреть рану на ее голове сбоку от его побоев. Он воспользовался моей ошибкой новичка, набросившись на меня сзади, когда я не смотрел.

Теперь я не буду таким глупым.

Но моя мать столь же глупа, сколько и жалка. Мой отец только что выстрелил из этого же пистолета во дворе перед домом, где моя сестра истекает кровью и дрожит в его объятиях, ее тело практически, блядь, висит у его ног, как будто она крестьянка, а он король.

Больше не будем “прятаться в доме”.

Больше никаких “глотаний наших криков”.

Больше никаких “скрытых синяков под одеждой”.

Прямо здесь и сейчас… вот оно. Это тот день, которого мы боялись, но которого ждали. Момент, которого мы боялись, но о котором мечтали.

Это конец. Его… или наш.

Кулак, вцепившийся в волосы моей сестры, сжимается, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь придумать, как все исправить. Чтобы занять ее место. Она бьется в его объятиях, плачет, умоляет, но он продолжает тащить ее вперед, ко мне.

Я выхожу, немного сгибаясь, так что я больше не на пути к двери, а справа от нее, мои ноги теперь почти в центре двора. Моя мама умоляет меня зайти внутрь, и она делает именно это, настойчиво приглашая всех нас войти, но я даже не смотрю на нее. Я не отрываю взгляда от налитых кровью глаз, которые смотрят прямо на меня.

— Ты думаешь, что ты крутой, малыш? — Он машет пистолетом у себя за спиной. — Иди в этот чертов дом. Сейчас же.

— Отпусти ее.

Можно было подумать, что из моих ушей выросли змеи, судя по тому, как выпучились глаза мужчины при виде моего неповиновения, шок поставил его на место.

— Не надо! — Умоляет моя сестра, ее сдавленные слова отнимают у нее последнюю унцию энергии. — Просто успокойся. Все в порядке.

Она дрожит, страх перед тем, что он сделает со мной, пронизывает ее тело, точно так же, как и мое, от того, что он может сделать с ней. Я меняю положение, следя за тем, чтобы находиться параллельно передним окнам, а не подставлять спину маме и любой глупой идее, которая может прийти ей в голову, чтобы помочь своему мужу. Я перестаю двигаться, как только кромка соседских кустов проходит по задней части моих ног, и оба моих родителя теперь в поле моего зрения.

Как я и предполагал, мой отец повторяет мое движение, сдвигая ноги вбок, чтобы снова оказаться лицом ко мне. Он нервничает, вертит головой по сторонам, когда где-то вдалеке раздаются сирены, и его ноздри раздуваются, он знает, что мы больше не можем здесь оставаться. Мысленно он думает, что если он вернет нас внутрь, то сможет, по крайней мере, попытаться спрятать нас, придумать какое-нибудь оправдание, например, когда я попал в “аварию на велосипеде”, в результате которой были сломаны кости, хотя на самом деле он вытолкнул меня из окна верхнего этажа, отправив меня в кровать "Эль Камино" на подъездной дорожке, потому что он подумал, что я был на улице со свежим синяком под глазом, который он поставил мне накануне. Меня не было снаружи, но моя сестра была там, и я знал, что один из нас столкнется с его гневом за это, поэтому я убедился, что это буду я.

Его хватка, должно быть, ослабла, потому что в следующую секунду пронзительный крик моей сестры наполняет воздух, и она вырывается из его жестокой хватки, вырывая волосы прямо у себя на голове, и подползает ко мне.

Я бросаюсь вперед, обхватываю ее торс руками так нежно, как только могу, и притягиваю ее обратно к себе. Она обмякает в ту же секунду, как оказывается в моих объятиях, ее глаза мерцают, и она что-то бессвязно бормочет. Мы падаем на землю, и наш отец с визгом взлетает в воздух, бросаясь на нас. Мои глаза расширяются, когда он поднимает пистолет, направляя его на мою сестру, а затем что-то холодное прижимается к моей ладони.

Я смотрю вниз, как будто в замедленной съемке, но, должно быть, это длится не более доли секунды, хмурясь на матово-черный пистолет, мой взгляд быстро скользит по разбитым костяшкам пальцев руки, протягивающей его мне через кусты.

Хейз Гарретт, мой единственный друг, потому что мне не нужно от него прятаться. Он тоже живет в аду.

Хрустит ветка, и я поворачиваюсь лицом вперед, поднимаю левую руку и ухмыляюсь. Глаза отца широко распахиваются, и холодный, безжизненный смех покидает меня. Я нажимаю на спусковой крючок в тот же момент, что и он.

Мое тело дергается, а его сдается ему. Он падает на землю с громким треском, от которого у меня по спине пробегает приятная дрожь. Мой пульс тяжело отдается в ушах, крики моей матери громкие и ревущие, хныканье моей сестры от боли оглушительное, а потом… ничего.

Я не чувствую пулю, которую он всадил мне в плечо ранее, или порезы, которые его ремень оставил у меня на спине после этого. Я не чувствую жжения лисьих хвостов, застрявших в сухой траве, от порезов, которые он нанес на подошвах моих ног своим охотничьим ножом, чтобы “удержать меня в кресле”, как он сказал. Я не чувствую ни беспокойства, ни тревожности, ни страха.

Я не чувствую себя беспомощным или застрявшим.

Я ни хрена не чувствую.

Я подхожу к безжизненному телу моего отца и смотрю вниз на жалкое подобие человека, полную потерю плоти и крови. Я моргаю, мое зрение проясняется, и я возвращаюсь в настоящее. Мои глаза все еще прикованы к земле, прослеживая красную дорожку назад, от травы к трещинам на цементной плите… вверх к его уху и виску, к самой середине его бровей, из которых хлещет кровь.

Идеальный, блядь, выстрел.

Моя голова склоняется набок, когда я смотрю в глаза цвета хрусталя, те самые, которые я вижу в зеркале каждое утро. Человеку, которому, как говорят в фильмах, вы должны доверять и любить больше всего на свете. Человеку, который показал нам, что никому нельзя доверять.

Мой отец.

Жестокий пьяница.

Мертвый пьяница.

Медленная ухмылка расползается по моим губам. Приглушенные крики пробиваются в мое сознание, и постепенно эхо в моих ушах затихает, звуки реального времени обрушиваются на меня все сразу.

Сирены, крики, требования.

— В тебя стреляли…

Мой удар был лучше.

— Сынок, все кончено…

Я больше никому не сын.

— Опусти пистолет…

Я сделаю это, когда буду готов.

— Мы здесь, чтобы помочь…

Никто никогда не помогал нам.

Я направляю пистолет в холодное, мертвое сердце моего дорогого старого папочки и нажимаю на чертов курок.

После этого все погружается во тьму.

К тому времени, когда мой разум решает вернуться к реальности, я осознаю, что сижу на блестящих кожаных сиденьях шикарного городского автомобиля, а не в наручниках на заднем сиденье грязной полицейской машины или пристегнут ремнем к кровати в машине скорой помощи по пути в психиатрическую лечебницу. Мое тело чувствует себя так, словно его сбил грузовик, а потом я вспоминаю, что это был не грузовик. Это был изготовленный на заказ, украденный "Глок" со стальным корпусом, из которого стрелял мой отец. Мой покойный отец.

Моя сестра!

Моя рука тянется к дверной ручке, и я шиплю, когда боль пронзает каждый дюйм моей плоти. Прежде чем я успеваю пошевелить хоть одним мускулом, дверь распахивается, и внутрь проскальзывает мужчина. Он здоровенный ублюдок, сложен как полузащитник и одет так, будто я прервал его гребаную свадьбу или что-то в этом роде. На нем костюм. Настоящий деловой костюм с галстуком, блестящие туфли и часы, которые я бы стащил прямо с его запястья, и он бы даже не заметил, если бы мои конечности не были такими чертовски тяжелыми.

— Кто ты, черт возьми, такой и где моя сестра? — Рычу я, ища оружие на случай, если каким-то образом окажусь в присутствии еще одного извращенного ублюдка.

— С ней все будет в порядке. — Он говорит спокойно, как будто только что не забрался на заднее сиденье к убийце. — Сейчас с ней находится врач, который решает, понадобится ли ей операция или нет.

— Я хочу ее увидеть.

— Боюсь, ты не сможешь. Пока нет. — Мужчина изучает меня. Он ненамного старше моего отца, может быть, чуть за сорок. — Нет, пока ты не примешь решение.

Я не знаю, о чем, черт возьми, он говорит, поэтому я прекращаю нести чушь и жду, и он долго не выдерживает.

— Недалеко отсюда есть место для кого-то вроде тебя. Они находят детей в твоем положении и предлагают им выход.

Мое положение. Верно. Как будто есть просто банда людей, которые в поисках избитых панков, которых подталкивают к краю, чтобы они упали.

Или, может быть, убийство, это и есть падение?

— О, да? — Я наклоняю голову, игнорируя острую боль, которую это вызывает. — Звучит так, как будто какие-то дерьмовые скользкие ублюдки говорят молодым сломленным девушкам за секунду до того, как воткнуть иглу им в руку и отправить на вахту в какой-нибудь захудалый мотель с почасовой оплатой. — Паника бушует в моей груди при этой мысли. — Где моя сестра? — Спросил я.

Он смотрит на меня с минуту, потом говорит:

— Она в безопасности. В больнице, получает необходимый уход, но чем дольше это длится, тем меньше у меня шансов удержать социальные службы в стороне.

Мои брови сходятся посередине, а мужчина опускает подбородок.

Да, ублюдок, ты привлек мое внимание.

В моей голове крутятся тысячи вопросов, но прямо сейчас мне нужен ответ только на два.

Первый.

— Это спасет меня от тюрьмы?

— Это так.

Второй.

— Моя сестра остается в стороне от всего, что бы это ни было?

— Так и будет. — Он кивает, смотрит на свои часы, затем снова на меня. — Итак, что скажешь, малыш?

— Не называй меня малышом.

Его губы подергиваются, и он наклоняет голову, как придурок.

— Как же мне тогда тебя называть?

Я думаю об этом с минуту, затем откидываюсь на спинку сиденья, отказываясь от части имени, которое мне дали, и требуя новое.

— Меня зовут Бишоп. Басс Бишоп.

Он кивает. Я киваю. А потом мы отправимся в наш гребаный путь. Он откидывается на спинку сиденья, рассказывая о деньгах и власти, и поправляет слегка загнутые рукава своего пиджака. Я никогда даже не примерял костюм, не говоря уже о том, чтобы носить его. Он снова говорит.

— У тебя есть пять минут, чтобы решить, хочешь ли ты выйти из этой машины и позволить значкам снаружи отвезти тебя в центр города, где какой-нибудь случайный человек с определенной зарплатой решит, убийца ты или нет, это закончится тем, что ты окажешься за решеткой или будешь отдан в приемную семью, или ты можешь откинутся на спинку этого сиденья, и я отвезу тебя в другое место, и все это исчезнет.

Мои глаза сужаются.

— Куда? Как?

— Увидишь, если согласишься, но, если пойдешь со мной, это значит, что у тебя будет работа, постель и еда в месте, свободном от деспотичных взрослых.

Да, хорошо.

Когда никто из нас не произносит ни слова в течение нескольких секунд, я облизываю губы.

— Откуда мне знать, что ты не разыгрываешь меня? — Он определенно разыгрывает меня.

— Ты этого не узнаешь.

— Кто ты такой?

— Кто-то, кого ты, возможно, никогда больше не увидишь, независимо от того, что ты выберешь. Три минуты.

Я пристально смотрю на парня, пытаясь уловить смысл в его словах, но как, черт возьми, я могу это сделать? Я убил своего отца, а потом выстрелил ему в сердце, черт возьми, на глазах у бог знает скольких людей, и по какой-то гребаной причине я не в тюремной камере, а на заднем сиденье гребаной шикарной машины с бокалами для шампанского и светодиодными лампочками на полу.

Я никогда в жизни не видел подобной машины, не говоря уже о том, чтобы сидеть на заднем сиденье. Это путешествие. Дикое, как черт. Какое-то дерьмо из реальной жизни, потустороннего мира.

Глава 1

Басс

Какой ублюдок…

Вздохнув, я присаживаюсь на корточки, согнув колени указывая на голову чувака.

— Если бы я знал, что ты кровосос, я бы угнал машину, чтобы разобраться с тобой. — Мои слова тратятся на него впустую. Он меня не слышит, по крайней мере, из-за того, что у него в ушах звенит так, как должно быть карандаш, у вас в барабанной перепонке, сделает это с вами.

Подслушивание разговоров, не предназначенных для вас, сделает это с вами.

Глубокий стон срывается с губ ублюдка, когда он переворачивается на спину, веки подергиваются, прежде чем открыться и опуститься на меня. Моя ухмылка медленная, и я склоняю голову набок.

— Ты в сознании или все еще застрял в промежутке?

Его глаза снова закрываются, и мой мальчик Хейз хихикает у меня за спиной.

— Он без сознания… — он замолкает, его голос снова становится тише. — И мы не одиноки.

Вытирая кровь с костяшек пальцев краем рубашки, я оглядываюсь через плечо и вижу гладкую и греховную мокрую гребаную мечту. Изгибы, за которые любой мужчина отдал бы жизнь, даже убил бы ради этого, и гарантировал бы крутую езду.

Это Aston Martin, выкрашенный на заказ в карамельно-голубой цвет, с отвратительной черной решеткой радиатора, и от этого он становится только сексуальнее. Двери поднимаются прямо в воздух. Можно было ожидать, что из него выйдет шикарный ублюдок, типичный костюм. Жесткий придурок, который посмотрит в нашу сторону с отвращением или пренебрежением, но ожидания удел дураков, факт, который подтверждается секундой позже.

Первое, что бросается в глаза, это острый шип в форме каблука, почти равный по размеру выкидному ножу в моем кармане, черный ремешок сзади плотно обхватывает кремовую изогнутую лодыжку. Следующее, плиссированная юбка. Доходя чуть выше колена, я следую за ней вверх, туда, где она заканчивается в самой полной точке резко суженных бедер, под которыми исчезает обтягивающий белый топ с длинными рукавами. Большие золотые манжеты закрывают запястья девушки, а маленькие кольца на ее пальцах поблескивают на солнце, когда она протягивает руку. Она откидывает несколько прядей длинных, густых светлых волос назад, спасая их от попадания на аппетитно-розовые губы, когда порыв ветра касается ее кожи, как будто она сама вызвала это дерьмо, как какое-то гребаное божество ветра.

— Черт возьми. — Хейз стонет.

Ага. Богиня во плоти, и, без сомнения, девушка это знает. Ее шаги медленны и легки на подъем, что является результатом многолетней практики в совершенстве. Она во всех отношениях похожа на принцессу подготовительной школы, но ее выдает оттенок, которым накрашены ее губы, и то, как ее язычок скользит по надутой верхней губе.

Она не принцесса. Она пиранья.

Скользкая, хищная… склонная к укусам. Не из тех малолетних старшеклассниц.

Когда она направляется к небольшому зданию позади и немного справа от меня, ее взгляд скользит в нашу сторону, но только ее глаза, прищуренные на громоздком ублюдке, лежащем на земле у моих ног. Возможно, она не сможет разглядеть ничего, кроме руки и свисающей с нее полоски клейкой ленты, может быть, намек на его волосы, но не более того.

Я сдвигаюсь, медленно выпрямляясь во весь рост, и ее внимание переключается на меня, удерживая, пока я полностью поворачиваюсь к ней лицом, готовый вмешаться, если понадобится. Именно в этот момент мы обычно наблюдаем, как застывают мышцы, расширяются глаза и быстро вспыхивает паника, которая заставляет кого-то убегать от больших злых волков.

Если ее бравада лопнет, и она убежит, я буду всего в шести шагах от нее. Я догоню ее, загоню в угол, где будет ждать Хейз, но этого не произойдет. Как я уже сказал, эта девушка… она не из тех, о ком можно судить с первого взгляда, поэтому не так уж неожиданно, когда вместо этого она прищелкивает языком, проводя рукой по своим длинным волосам, словно желая убедиться, что они все еще идеально уложены.

— Мальчики и их игрушки.

Она дразнит. Интересно …

— Этот вышел из строя.

Ее губы подергиваются, и она что-то напевает, направляясь к небольшому кирпичному зданию справа от меня. Я наблюдаю, пока она не исчезает внутри, а затем поворачиваюсь к Хейзу.

— Возьми несколько обезболивающих таблеток и запихни их ему в глотку, прежде чем катить его вниз по склону. Он очнется, достаточно для того, чтобы бежать, как только боль немного утихнет.

Хейз ничего не говорит, но бросается к багажнику.

Снова наклонившись, я опустошаю карманы парня, извлекая бумажник, сотовый и сломанную зажигалку. Хейз возвращается как раз в тот момент, когда я поднимаюсь на ноги. Чертовски созвучный моим мыслям, как всегда, он передает мне мой телефон, и я направляюсь к заправочным колонкам, подходя сзади к красотке за двести тысяч долларов, чтобы быстренько сфотографировать номер, просто на случай если что-то пойдет не так, и она не так невосприимчива к крови и рабству, как кажется.

В ту секунду, когда я выбрасываю вещи в мусорное ведро, втиснутое между мойкой окон и насосом, дверь круглосуточного магазина распахивается, и оттуда выходит она, очки с серебряными линзами теперь надвинуты ей на глаза. Она не дрогнула при виде меня, стоящего в двух футах от ее машины, просто продолжает приближаться, зажав между губами темно-красную соломинку.

Идеально изогнутая бровь приподнимается за большими очками, когда она встает на расстоянии вытянутой руки от меня, нажимая кнопку на клавишах, которые держит в руке. Дверца-бабочка поднимается, и она протягивает правую руку, выбрасывая свой коктейль в мусорное ведро. Голубая жидкость выплескивается из стакана, но никто из нас не утруждает себя тем, чтобы посмотреть, облила она нас или нет.

— Уже закончила, да?

— Я только хотела попробовать, — язвит она, бросая свою крошечную сумочку на сиденье.

Шаг за шагом отступая назад, она передумывает садиться в свою машину, не потрудившись закрыть дверцы, хотя ее сумка теперь лежит прямо внутри, умоляя, чтобы ее украли.

Я следую за ней, мои движения замедляются, взгляд прикован к ее длинным, подтянутым ногам, когда она переступает с правой ноги на левую, затем поворачивается, ее юбка развевается вокруг бедер, рука поднимается, чтобы зависнуть над капотом моей машины. Начиная с пассажирской стороны, ее шаги повторяют ее контур, ладонь обводит кузов, даже не касаясь пальцем рамы.

— Твоя? — Спрашивает она, обходя машину, широко шагая, чтобы не наступить на испачканное доказательство того, что мудак съел гравий возле передней правой шины. Она наклоняется немного ближе, ее взгляд скользит по капоту, прежде чем остановиться на мне. Блондинка в ожидании приподнимает бровь, девушка не привыкла, чтобы ее заставляли ждать.

— Моя, — подтверждаю я, сохраняя невозмутимое выражение лица, но эта цыпочка увидела тело на земле перед тем, как войти в магазин, и даже глазом не моргнула. Теперь она перепрыгнула через лужу крови, как будто это была всего лишь вода, и притворяется, что восхищается длинным ржаво-красным капотом моей машины. … прямо там, где раньше был VIN-номер, до того, как я ударил бритвой эту сучку. — Это…

— Кортик, 1972, — перебивает она, сгибаясь в коленях, и мой взгляд устремляется к изгибу ее задницы, который так близко виден в этой юбке. — И с оригинальной решеткой.

Она оглядывается через плечо, и я перевожу взгляд на нее.

Она поднимается на ноги, полностью игнорируя присутствие Хейза, когда он возвращается вверх по склону холма. Он замедляется, бросая взгляды в мою сторону в поисках сигнала, должен ли он схватить ее и заткнуть рот кляпом или позволить этому продолжаться. Руки свободно опущены по бокам, я провожу кончиками пальцев по своим джинсам, молча давая ему понять, без слов или взгляда, что все хорошо.

Блондиночка движется вперед, сложив руки за спиной, как идеальная гребаная кукла, какой она и является, останавливаясь, когда собирается пройти мимо меня. Ее левая грудь прижимается к рукаву моей куртки, и ее рука поднимается, поправляя очки на голове, и когда она опускается, кончики ее ногтей с белыми кончиками задевают край молнии.

Глаза цвета мха встречаются с моими, и она моргает, красиво и медленно.

— У твоей машины есть потенциал. Ненавижу наблюдать, как это тратится впустую.

— Что я могу сказать. — Мой взгляд падает на ее тело, но я быстро возвращаю его обратно. — Мне нравится тяжелая езда.

В этой девушке нет ничего грубого. Она вся из атласа и шелка, с гладкой кожей и изящными изгибами. Она не бледнеет и никак не реагирует, но медленно и чертовски ровно, эти ее губы изгибаются в одну сторону.

— Ты хочешь сказать, что не можешь позволить себе привести ее в порядок? — Она наклоняет голову, говоря с насмешливой невинностью. — Позор.

Да, пиранья.

Я бы позволил ее зубам вонзиться в меня, а потом укусил бы ее испорченную задницу в ответ. Буквально. И сильно.

Она подходит ближе, ожидая от меня реакции, которой она не получит, но ей не требуется много времени, чтобы понять это, и ее губы раздвигаются в широкой улыбке, ее язык выглядывает между идеально жемчужно-дорогими белками. Ее глаза слегка сужаются, но это игра. Фальшивка настолько, насколько это вообще возможно. Эта девушка точно знала, на чем будет сосредоточено мое внимание точно так же, как я знал, что это было именно то, чего она хотела.

А потом, проходя мимо, она задевает меня плечом. Я не смотрю ей вслед, потому что знаю, что она ждет от меня этого. Меньше, чем через минуту она выскакивает, оставляя нас в облаке горелой резины. Тогда я действительно разворачиваюсь, и Хейз подходит, чтобы встать рядом со мной, наши глаза следят за задними фарами на темной, предположительно пустынной дороге.

Быстрый, удивленный смешок вырывается у него, и он качает головой.

— Она думает, что она ловкая, не так ли?

Я делаю глубокий вдох. Она чертовски в этом уверена.

Роклин

Двойные двери распахиваются в ту же секунду, когда мои каблуки касаются последней ступеньки. В ту секунду, когда я выхожу и закрываюсь в прихожей, наружный свет выключается. Только после того, как датчики зафиксируют, что вход опечатан, автоматические двери в пяти футах впереди исчезают в стене.

Когда я вхожу в комнату, где несколько пара глаз, которых вы не можете видеть, видят вас и решают, какую дверь впереди открыть для вас, я мгновенно оказываюсь запертой внутри того, что мне нравится называть нашей милой маленькой шкатулкой. Конечно, как только дверь за моей спиной со щелчком закрывается, моя команда разрешает мне войти.

В тот момент, когда мои каблуки цокают по бело-золотому мраморному полу, Дамиано выскальзывает из комнаты охраны и становится в очередь рядом со мной. Он так же бесшумен, как и его шаги, и мой взгляд скользит в его сторону, мы вдвоем продолжаем идти по коридору, проходя мимо каждой пары черных двойных дверей по пути и игнорируя их. Мы останавливаемся перед апартаментами Грейсон, самыми большими в этом месте, построенными и спроектированными специально для меня и моих девочек, Бронкс и Дельты. Они расположены в конце зала, где пространство разделяется на букву "Т", точку пересечения стометрового подиума, как называет его Дельта.

Это также самый величественный из входов, арка, вырезанная из чистого белого, розового и стандартного золота. Трехмерные змеи извиваются вдоль колючих лиан, их пасти широко раскрыты, клыки погружаются в широко распустившиеся розы, каждая из которых мягкого, нежного розового оттенка, похожего на балетную туфельку. Прямо в центре цветов, там, где должна быть ямка, вместо нее находится бриллиант. Вместо листьев, обрамляющих стебли, они сотканы с иллюзией кружева, которое на концах заостряется и переливается, как каменные сосульки, защищающие арку. Замаскированное оружие, на всякий случай.

Это хитросплетение, каждый аспект, которого представляет то, что я и девочки можем собрать воедино. Как и было задумано.

Дверь щелкает, когда я подхожу к ней, и Дамиано молча встает рядом со мной, его челюсть сжимается, когда я, не говоря ни слова, прохожу мимо него. Я знаю, что он последует за мной еще до того, как услышу, как он запирает нас вместе внутри.

Я направляюсь прямиком к бару в дальнем левом углу, бросаю на него свою сумку, прежде чем перейти к большому окну справа от него. Сегодня вечером Энтерпрайз гудит, ожидается аншлаг. Половина из них, люди из нашего мира: кто-то жаждет шоу, кто-то ждет деловых бесед, которые последуют за этим. Другая половина списка приглашенных на сегодняшний вечер состоит из тех, кого мы здесь не хотим видеть, но кому мы вынуждены направить приглашения, чтобы сохранить мир. Они появляются из чистой интриги, шокированные тем, что им посчастливилось заполучить билеты на такое престижное мероприятие. Заткните мне рот кляпом.

В коктейль-баре в саду внизу оживленно, мужчины и женщины вдвое старше меня пьют всю ночь напролет, ожидая, когда моя девочка Дельта Делеон займет свой трон, белое кожаное и замшевое сиденье изготовленного на заказ пианино Steinway & Sons.

— Дельта еще не приехала? — Спрашивает Дамиано.

— Мне сказали, что она и мальчики прибыли полчаса назад, но будут… снимать некоторую напряженность в номере Делеон.

— Хорошо. — Его тень становится ближе, падая на меня сзади, и его ладони поднимаются, обхватывая мои предплечья.

— Все в порядке?

— А почему бы и нет?

Я поворачиваюсь к нему лицом, только тогда понимая, что он сменил свою школьную форму, теперь облаченный в лучший из черных костюмов, запонки на его запястьях соперничают по стоимости с платой за обучение в так называемой Лиге Плюща, его золотая булавка тайного общества Грейсон гордо сияет на левой стороне его куртки. Его светлые волосы блестят в свете люстры и, как всегда, зачесаны назад в стиле современной помпадур, выделяя его карие глаза того же цвета разбавленного эспрессо.

Дамиано, или Дом, как мы привыкли его называть, привлекателен. Ненормально. Он из тех мужчин, которых вы представляете, составляя список всех предсказуемо предпочитаемых физических качеств: высокий, подтянутый и соблазнительный, с широкими плечами и квадратной челюстью. В нем есть очарование, невидимое притяжение между ним и теми, кто его окружает, рисующее его в самом привлекательном свете. Люди смотрят на Дома и видят уравновешенность и влияние. Это сильная атмосфера, желанная с потенциальной ценой для желаемого использования в нашем мире, и, как мы убеждаемся снова и снова, полезная.

А еще он странно… простоват, какими и должны быть красивые мальчики, наделенные властью. Нужно поколебать мнение чересчур самоуверенной пумы? Пригласите колоритного прекрасного принца с надменным видом, чтобы привлечь ее внимание. Как насчет того, чтобы послать предупреждение мужчине, который думает, что он больше и круче, чем заслужил право претендовать, у которого есть прелестная дочь-принцесса? Пришлите идеального поклонника, чтобы он испачкал ее и выплюнул.

Дамиано изучает мое лицо, прорываясь сквозь мои мысли, когда говорит.

— У тебя был тяжелый день.

Он прав. Так и было, но в его попытке пройти сеанс психотерапии нет необходимости, а спор с моим отцом, во время которого он зашел сегодня утром, это не то, что я хочу с ним обсуждать. Он знает это.

Я наклоняю голову.

— Используй свой голос большого мальчика, Дом. Что ты хочешь сказать?

Его взгляд едва заметен, но он кивает.

— Сегодня вечером у тебя произошла неожиданная задержка. Твой отец ожидал тебя здесь в шесть тридцать и начал расспрашивать ровно в шесть тридцать. Я потратил последний час, безуспешно пытаясь отвлечь его. Я не смогу прикрывать тебя, если ты не предупреждаешь меня, когда тебе это нужно, и где ты находишься.

— В случае, если мне понадобится, чтобы ты меня прикрыл, ты узнаешь первым, а что касается того, где я была, то для этого они и нужны. — Я щелкаю золотым браслетом, застегнутым на его запястье под пиджаком.

— Мы договаривались, никакого ненужного слежения.

— Вот именно. Если бы у тебя были основания для беспокойства, ты бы знал. Ты меня знаешь. Мне нужна была минутка.

Его взгляд смягчается, и я ненавижу это, поэтому, когда он произносит мое имя, я обрываю его.

— Передай моему отцу, что я скоро спущусь. Я буду улыбаться и говорить все правильные вещи и притворяться, что он не совершает ошибки, которая обязательно укусит его за задницу, но, когда это произойдет, я с радостью скажу, что я тебе это говорила.

Однако я не рассказываю об этом Дому.

Дамиано не отвечает, но после секундной паузы он протягивает руку, его большой палец скользит по моей скуле. Он всегда хорошо выполнял то, о чем я просила, и никогда не давил слишком сильно.

Он знает, это лучше.

Ни для кого не секрет, что он хочет, чтобы я приняла его предложение о большем, и, хотя я знаю, что он заботится обо мне как о личности, я также знаю, что это не более чем игра власти. Я знаю, потому что мы говорили об этом в прямых выражениях. Я знаю, чего он хочет, а он знает, чего я не хочу.

Он хочет жениться в нежном возрасте двадцати двух лет, а я хочу, чтобы мой отец гордился мной, чтобы я могла претендовать на то, что принадлежит мне как самому сильному наследнику по праву наследования, на место главы, которое занимает мой отец в Союзе Грейсон, союзе между четырьмя семьями, созданном, чтобы держать нас на вершине, без шепота окружающих мужчин шепчущих на ухо. Дом говорит, что он бы не посмел, и я знаю, что он говорит правду.

Но сегодняшняя правда часто становится завтрашней ложью, почти всегда случайно.

Я не могла винить его за то, что он не сдержал своего слова, и мне бы не хотелось, чтобы ему пришлось умереть из-за этого. Ложь рифмуется со смертью не просто так, по крайней мере, так клянется мой отец. Я не знаю, почему Дом так торопится. Мы все еще застряли в учебном процессе, который от нас требуется, даже несмотря на то, что наш IQ может превзойти любого профессора, работающего в Элитной академии Грейсон. У нас обоих есть свое место в этом мире, когда все сказано и сделано, но никто не знает, что это за место.

Его нужно заслужить, как всегда, заслуживают всё, что стоит иметь.

Дамиано наклоняет голову, мягко прижимаясь губами к уголку моего рта, а затем выходит за дверь через несколько секунд после того, как отпускает меня. Я следую за ним к двери, хлопаю ладонью по большому квадрату с левой стороны стены, не утруждая себя наблюдением за тем, как стальные штыри выступают с обеих сторон, соединяясь вместе и запирая всех остальных с другой стороны, даже мои девочки теперь не смогли бы войти без моего разрешения.

Бросив взгляд на лепнину в виде короны наверху, я возвращаюсь к бару в левом углу, поджимая губы при виде графина, доверху наполненного "Луи Реми Мартен". Только в моем мире считается нормальным, чтобы в номере, предназначенном для трех восемнадцатилетних девушек, был запас спиртного, достойного короля.

Или королевы, в нашем случае. То есть из криминального подпольного мира.

Я наливаю меньше порции в маленький хрустальный бокал и подношу его к губам, чтобы медленно вдохнуть аромат дубовых ирисок. Вслепую расстегиваю и отпускаю молнию вдоль левого бедра, и тяжелая плиссированная часть формы падает на пол.

Положив локти на стойку бара, я откидываю голову назад, закрываю глаза и наслаждаюсь моментом в одиночестве, испуская долгий, медленный вздох, который, кажется, сдерживала несколько дней. На самом деле прошло всего несколько часов с тех пор, как мой отец сообщил мне эту глупую новость, и это скручивает меня изнутри раздражающей смесью гнева и предвкушения.

Но серьезно, о чем, черт возьми, он думает?

— Я не эксперт, но я чертовски уверен, что именно так и следует носить эти каблуки. — Глубокие, скрипучие слова доносятся откуда-то из-за моей спины, прорезая мои мысли, и требуется настоящее усилие, чтобы не подпрыгнуть.

С уверенной, чрезмерно натренированной грацией я направляю свое внимание через плечо в дальний правый передний угол комнаты, где стоит черное бархатное кресло, и этот особый уголок затемнен не просто так. Золотистая окантовка вдоль изгиба стены создает мельчайшее отражение от люстр, создавая едва заметный силуэт, но не более того. Ни один мужчина, которого я знаю, или женщина, если уж на то пошло, не осмелились бы проскользнуть в этот номер без разрешения.

Наступает тишина, и мертвец наклоняется вперед в кресле, свет падает на что-то блестящее с левой стороны его лица. В ответ мне поблескивает серебряная петля, идеально изогнутая вокруг полной, малиновой, криво изогнутой нижней губы. Мой шок берет надо мной верх, мои глаза слегка расширяются, когда приходит осознание, и он этого не упускает.

Мрачный смешок раздается в воздухе, звук глубокий и рокочущий, как отдаленный гром, а затем его пристальный взгляд скользит по моему телу. Его зубы обнажаются, он играет с пирсингом перед тем, как подняться по лестнице, впиваясь в меня.

— Мы снова встретились, богатая девочка. — Он вскидывает голову, расплываясь в безжалостной, торжествующей ухмылке. — Ты собираешься предложить мне выпить или что?

Что за черт.

Блядь.

Глава 2

Роклин

Желание сдать этого подражателя Дон Жуана буквально велико, но острая искра интриги или явное отсутствие чувства самосохранения с его стороны почему-то сильнее. Он никак не мог следить за мной от заправки. Его и близко не было рядом на своей развалюхе, а я выжила сотню через несколько секунд после того, как выехала со стоянки, так что как он сейчас здесь оказался, я не знаю, но я выясню.

Я отталкиваюсь от стойки, готовясь зайти за нее, но высокий, дерзкий и ужасно одетый, кажется, против такого шага. Сделав несколько больших шагов, он оказывается на расстоянии вытянутой руки от меня, и на этот раз именно он прищелкивает языком. Моя левая бровь приподнимается.

— Ты хочешь выпить или не хочешь?

— Я хочу, чтобы твои руки были там, где я смогу их лучше видеть.

Умно, учитывая, что я собиралась достать оружие, прикрепленное ремнями к нижней части полки позади меня. Поднимая ладони в воздух, я шевелю пальцами, и он подкрадывается ближе.

— Но я просто хорошая девочка, которая делает то, что ей говорят. Какую угрозу я могу представлять для такого большого плохого мальчика, как ты? — Притворно надуваю губы.

— Угу. — Он продолжает приближаться, пока не оказывается всего в футе от меня, его руки вытягиваются, ладони хватаются за край мрамора у меня за спиной. Так близко, что я вынуждена впитывать его всего в себя, от его темных волос до мрачного поведения.

Его волосы черные, как обсидиан, блестящие, как стекло, и в неопрятном беспорядке на макушке, хотя по бокам гладкие и короткие. Он носит их слегка прилизанными, но несколько прядей упали вперед, свисая ровно настолько, чтобы создать тень над правым глазом, привлекая внимание к тонкому белому шраму над левым. У него густые брови, длинные и размашистые ресницы, а глаза поразительного оттенка селестинского камня.

Захватчик несколько мгновений молча смотрит на меня, его глаза почти слишком яркие, чтобы в них можно было смотреть, но это не имеет никакого отношения к его настроению. В лучшем случае ему скучно.

— Ты знаешь, почему я здесь? — Спрашивает он.

— Прятался в углу, пока ничего не подозревающая женщина раздевается?

— Верно. Это часть самая интересная. — Он опускает взгляд, и это не останавливает небольшую морщинку, появляющуюся на его лбу.

— Что за школьница, носит кружева и такие заколки под своей формой?

— Заколки? — Я сохраняю невозмутимый вид. — Серьезно? Ты что, никогда не покупал девушке нижнее белье?

Все еще уделяя внимание моему телу, он говорит:

— Я похож на человека, которому нужно нижнее белье?

— Оу. — Притворяюсь я, что надуваю губы, и его взгляд устремляется к моим губам. — Конечно, кто-то вроде тебя предположил бы, что рискованное неглиже имеет единственное отношение к тому, что тебе нужно. Какой же ты, наверное, эгоистичный любовник.

Его челюсть сжимается, и я отказываюсь реагировать, когда он придвигается еще ближе, мое тело теперь зажато между ним и тяжелой мебелью позади меня. Несмотря на то, что он такой подтянутый, каким кажется, мышцы, прижатые ко мне, невольно показывают, что можно увидеть гораздо больше. Я могла бы легко избежать его очаровательной попытки заманить меня в ловушку запугивания, но он этого не знает, и я вроде как хочу посмотреть, как далеко он зайдет.

Зачем?

Без понятия. Может быть потому, что никто никогда на меня не давит. Никто никогда ни черта не делает, не спросив моего разрешения, но не этот парень?

Интересно, просил ли он когда-нибудь о чем-нибудь в своей жизни? Он кажется мне импульсивным типом, так что на самом деле он не единственный дурак в этом сценарии, потому что, если он такой же ловкий, как тот трюк, который он использовал, чтобы проникнуть сюда, он мог бы вонзить нож мне в легкое прямо здесь, прямо сейчас. Никто бы не узнал, что какой-то мальчик-игрушка, похожий на эмо, гранж, рэпера, прикончил меня, пока они не пришли спросить, почему я так и не пришла на выступление Дельты.

Что я должна сделать, так это опередить его, ударить коленом по яйцам, схватить графин справа от себя и разбить его красивое, покрытое шрамами лицо.

И все же что-то не дает мне сдвинуться ни на дюйм, даже когда он это делает.

Руки, все еще лежат на столешнице, он отводит их дальше назад, его грудь теперь плотно прижимается к моей, но я просто вызывающе поднимаю подбородок. Намек на веселье мелькает в его взгляде, зажигая что-то внутри меня. Что-то безрассудное, что обязательно приведет к обратным последствиям.

— Принцесса хочет узнать, насколько эгоистичным я могу быть? — Предлагает он, но его тон фальшиво легкомысленный.

Кто-то слишком уверен в себе, но почему-то это не так, как обычно. У меня такое чувство, что если бы я посмеялась над ним или предприняла очевидную попытку унизить его, например, указала на поношенную обувь на его ногах или выцветшие, потертые джинсы, натянутые на его бедрах, он бы набросился на меня как Эминем в "8 миле", выложил все свое дерьмо позволяя судить себя, и просто послал бы меня.

По крайней мере, я так себе это представляю. Это видно по его пристальному взгляду и игривой, но целеустремленной манере двигаться. Дело в том, что он вообще-то сейчас здесь, в то время как половина крупнейших криминальных семей штата притворяются, что наслаждаются обществом друг друга по другую сторону этой стены.

— В твоих снах.

Он высовывает язык, проводя им по кольцу в губе, и, подобно молнии в грозовом ночном небе, мое внимание приковано к нему. Высокий, покрытый татуировками тиран наклоняется ко мне, и я замечаю сверкающую серебряную петельку на кончике его розового языка, когда он дразнит местечко, требующее моего внимания.

Его ноги шаркают, приближая нас нос к носу, и мои губы распрямляются, когда его джинсы касаются моей обнаженной кожи, жар его дыхания овевает мой подбородок и шею, когда он слегка наклоняется.

— Эти ноги, эти каблуки … Я не знаю, богатая девочка, есть хороший шанс, что ты можешь быть именно такой, какой я увижу тебя, когда закрою глаза сегодня вечером.

— Осторожнее. — Я резко поворачиваю голову в сторону, когда ощущаю прикосновение его губ ближе к своей щеке… и ощущение покалывания, которое это вызывает, без разрешения распространяется дальше на юг. — Мы недружелюбно относимся к тем, кто прикасается к тому, что им не принадлежит.

— Вы только посмотрите на это. Думаю, у нас все-таки есть что-то общее, — шепчет он. — Видишь ли, я всегда осторожен. Как ты думаешь, почему я здесь?

Его тело мгновенно отступает, и я вытягиваюсь по стойке смирно, приоткрыв рот на краткий миг удивления, когда понимаю его игру, но сжимаюсь в ровную линию, когда он делает несколько шагов назад. И снова его ленивый, наглый взгляд скользит по моей коже, его зубы впиваются в припухшую, недавно рассеченную нижнюю губу.

— Какой позор, — бормочет он себе под нос.

А затем он поворачивается, чтобы уйти, поднимая руку, чтобы нажать на сенсорный замок рядом с дверью.

Я чуть не рассмеялась. Серьезно. Неужели он думал, что это будет так просто?

Он, должно быть, считает себя очень умным.

Он не такой …

Басс

Моя ладонь опускается на большой, освещенный квадрат, и высокотехнологичный замок сдвигается… как раз в тот момент, когда меня пинают под зад…слабенький такой пинок под зад.

Резко разворачиваясь, я хмурюсь, когда маленькая мисс Присс не стоит у меня за спиной, а теперь сидит на барной стойке, закинув одну длинную обнаженную ногу на другую, проводя монеткой по миниатюрному кинжалу на костяшках левой руки, даже не глядя на него.

Она наклоняет голову, длинные шелковистые светлые волосы рассыпаются по плечам и дразнят края ее обнаженных бедер. Моя рука снова взмахивает, и дверь позади меня снова закрывается.

Она обхватывает пальцами край барной стойки, ее брови подпрыгивают.

Не сводя с нее внимательного взгляда, я переминаюсь с ноги на ногу, быстро заглядывая в свой задний карман. Маленькое серебряное лезвие протыкает поношенную джинсовую ткань насквозь. Я выдергиваю его и отбрасываю в сторону, прежде чем вытащить свой телефон из упомянутого кармана, телефон, который она, блядь, стащила у меня в своей маленькой игре в кошечку, когда терлась своим телом о мое на заправке. Задняя часть проколота, и вся эта техничная хрень внутри пялится на меня в ответ. Уверен, что этого, черт возьми, достаточно, я переворачиваю его, экран становится черным.

Здорово. Теперь мне нужно придумать, у кого купить новый телефон, и шантажировать какого-нибудь мудака, чтобы он сделал джейлбрейк, прежде чем они воспользуются чертовым приложением FindMe.

Я перевожу взгляд на светловолосую девчонку, которая продолжает создавать для меня все больше работы, как будто у меня и так недостаточно полная тарелка. Я опускаю руку, мой телефон свободно свисает с кончиков пальцев. Я похлопываю им по своему бедру.

— Меткий выстрел.

Она ухмыляется, отводя взгляд, и в мгновение ока нож в ее левой руке перекидывается в правую, мой телефон вылетает у меня из рук, когда и нож, и он сам со звоном падают на пол. Я свирепо смотрю на нее, а она лучезарно улыбается, как гребаная королева красоты. Держу пари, она может щелкнуть пальцами перед кем угодно, и они опустятся на колени.

Хорошенькая маленькая пиранья.

— Если бы ты хотела, чтобы я остался, снайпер, ты могла бы просто попросить.

— Я не очень хорошо разбираюсь в просьбах, — парирует она в ответ.

Оглядев комнату, от мраморных полов до сводчатых потолков, я увидел причудливые узоры, изогнутые и вырезанные вдоль нее, ведущие к гигантским колоннам в каждом углу. Все блестит и хрустит, черт возьми, чистота идеальная. Дорого и ненужно, как три канделябра, дюжина или более букетов белых и розовых роз, беспорядочно разбросанных по всему помещению, и хрустальные контейнеры с ними. Они бесполезны. Какая расточительность.

Я слегка качаю головой.

— Нет, держу пари, что ни хрена подобного.

— Ты не смог уложиться в минимум, — язвит она.

Мой взгляд заостряется. Интересный выбор слов.

— Ты меня не знаешь, девочка. Не играй так, как ты это делаешь.

— У нас есть единственный стол, за которым не хватает пяти очков, но это ход одной рукой. Выигрывай и уходи или выигрывай и играй снова. — Она катится вперед, полагая, что говорит на языке, которого я не знаю или не могу понять.

Как я уже сказал, девушка ничего обо мне не знает.

— Дай-ка я угадаю. — Я приподнимаю бровь. — Вторая игра, это комбинация из десяти тысяч?

Ее глаза слегка прищуриваются, прежде чем у нее появляется шанс остановить их. Не такой тупой, как ты думала, а, богатая девочка?

Она прикрывает свое подозрение чопорным поджатием губ, плотно сжатых, как будто пробует что-то кислое на вкус.

— Доставить их туда, куда ты хочешь, верно?

Мы изучаем друг друга долгую, молчаливую минуту.

— Зачем забирать мой телефон?

Взяв свой оставленный напиток, она подносит его к губам, чтобы сделать медленный глоток.

— Ты знаешь зачем.

— Почему тебя волнует, что у меня есть твой номер машины?

— Зачем мне отвечать тебе на этот вопрос, когда я сделала то, что было необходимо, чтобы убедиться, что его у тебя не будет? — Она раздвигает и перекрещивает ноги в противоположном направлении, на долю секунды обнажая маленькую треугольную ткань, скрывающую ее киску, и наклоняется вперед.

Когда я ничего не отвечаю, она добавляет:

— Только тот, кому есть что скрывать, стал бы утруждать себя попыткой вернуть украденное.

— И это именно то, что нужно, не так ли? — Она взяла мой телефон, потому что я записал ее номер, но что такая, как она, может знать о том, как прятать грязь под своими накладными ногтями?

Она что-то напевает, ее губы подергиваются, хотя взгляд устремлен внутрь.

— Как тебя зовут? — Спросила она.

— Это не имеет значения.

— Имеет значение, если ты хочешь, чтобы это было на твоем надгробии.

— Я лучше сгорю, чем буду похоронен.

— Ты только посмотри на это. — Она ухмыляется, используя мои слова против меня, и поднимает третий кинжал, который она засунула себе под задницу. Вслепую вдавливая острый кончик в средний палец, она вертит его другой рукой.

— Еще одна вещь, которая нас объединяет.

Очень медленно ее взгляд отрывается от моего и начинает блуждать по моему лицу. Она задерживается на шраме возле моего левого глаза, а затем переходит к моим губам, опухшим и напряженным возле кольца в губе, тот самый выстрел, который ублюдок, которого я оставил истекать кровью, попал в меня сегодня вечером, когда он запрокинул голову в последней отчаянной попытке освободиться. Такой сучий ход. Он знал, что должен расплатиться с долгом. Он должен был принять свое наказание как мужчина. Это справедливо.

Ему повезло, что я оставил его с целой барабанной перепонкой. Честно говоря, ему повезло, что я оставил его в живых, но мои боссы точно не в восторге от ненужного кровопролития.

Сомневаюсь, что эта девушка осознает это, но сейчас она рисует кончиком лезвия, которое держит в руке, воссоздавая плавные линии татуировок, ползущих вверх по моей шее из-под футболки, куда теперь приклеены ее лесные глаза. Кровь, пролитая во время сегодняшней уборки, высохла, большое пятно сделало тонкий хлопок хрустящим на моей коже, но у меня точно не было времени на гребаную смену гардероба, нужно было в спешке забрать свое барахло у маленькой воришки передо мной.

У меня не так уж много денег, так что никто не сможет забрать то, что принадлежит мне. Может быть, сейчас он и сломан, но все в порядке. Это мое, а к тому, что принадлежит мне, никому другому не позволено прикасаться.

— Если ты сейчас выйдешь, я, возможно, не стану посылать охрану, чтобы помешать твоему побегу, — говорит она, наклоняя голову, словно пытаясь определить, куда ведет цепь, висящая слева от меня.

— Они не смогли помешать мне войти. С чего ты взяла, что они смогут помешать мне выбраться?

Зеленые глаза встречаются с моими.

— Как ты сюда попал?

Моя ухмылка медленная, и она свирепо смотрит на меня.

— Я выясню. — Быстро добавляет она. — Охрана, возможно, немного ослаблена сегодня вечером из-за мероприятия, но все, что мне нужно сделать, это просмотреть записи с камер наблюдения.

Я не знаю, о каком мероприятии она говорит и почему какие-либо меры безопасности были ослаблены вместо того, чтобы удвоить их для открытого мероприятия, но я этого не говорю. Я киваю, медленно приближаясь к ней, и на ее лице мелькает любопытство.

— Может быть, но тогда те мужчины, которые бегают вокруг тебя, выглядя как банда Аск Дживса, будут задавать вопросы, и я держу пари, что ты не захочешь проливать на них свет. — Я сейчас прямо перед ней.

Ее подбородок вызывающе приподнимается, изящество ее шеи заставляет мои пальцы подергиваться.

— Ты меня не знаешь, ублюдок.

— Не-а. — Я перевожу взгляд с ее длинных ног на кружевные манжеты, обтягивающие ее круглые, подтянутые бедра, и маленькие застежки на кончиках, соединяющие тонкий материал с ее стрингами. — Но ты быстро определила кто я, как только увидела меня… И теперь я чувствую что-то вроде этого.

В ней вспыхивает интерес, легкое движение ее ног, эта внутренняя потребность в трении между ними выдают ее, когда она говорит.

— И что, осмелюсь спросить, ты сейчас чувствуешь?

— Необходимость соответствовать этому. — Я перевожу взгляд на нее, как раз вовремя, чтобы стать свидетелем еще одной случайной реакции.

Но на самом деле, насколько она может быть шокирована?

Там, откуда я родом, пятизвездочная еда, такая же редкость, как машина, в которой она ехала сегодня вечером. Когда ты находишь это перед собой, ты чертовски уверен, что не передашь это следующему мудаку, когда знаешь, что это в пределах досягаемости. Даже она должна была бы это понимать.

— Ты сумасшедший. — Качает головой она.

— Да. — Я киваю, протягивая руки вперед, чтобы положить ладони по обе стороны от нее, и подкрадываюсь ближе. — А ты?

Медленно ее хмурый взгляд становится глубже, и она выпрямляется, прижимаясь своей грудью к моей. Я позволяю ей немного оттеснить меня назад, но она ничего не говорит, поэтому я нажимаю еще немного.

— Должен сказать, — продолжаю я. — Мой радар для определения сумасшествия сигнализирует, девочка Барби, и он указывает на тебя.

Она спрыгивает вниз с громким стуком, за счет своих каблуков оказывается на одном уровне со мной.

— Я тебя даже не знаю.

— Не похоже, что ты увидишь меня снова после сегодняшнего вечера, так какое это имеет значение?

— Ты говоришь так, как будто выберешься отсюда живым.

— Вот что я тебе скажу. — Я опускаю руки по бокам. — Я выберусь сегодня вечером. И я подумаю о том, чтобы вернуться.

Густой, гортанный смешок вырывается у нее из горла.

— И зачем мне это нужно?

— Я не знаю… — Ухватившись за складки своей кожаной куртки, я снимаю ее с рукава по одному за раз, отбрасывая в сторону. Следующая моя футболка, и ее внимание мгновенно переключается с чернил на моих предплечьях на чернила на груди. Протянув руку, я провожу костяшками пальцев по ее бицепсу, прикрытому белым топом с длинным рукавом. И все же она дрожит. — Зачем тебе это?

Ее пристальный взгляд встречается с моим, и я вижу, как крутятся ее колеса, голос на переднем крае ее сознания говорит ей отступить. Чтобы покончить с этим. Делать то, что, по ее мнению, она должна, быть хорошей девочкой, о которой она говорила, но которой она не является. Она знает, что должна выставить меня за дверь, но все же колеблется… но только на одну гребаную секунду, прежде чем в ее зеленых глазах появляется решимость.

А потом она оказывается на мне, прыгает без всяких усилий, ее длинные ноги обхватывают мой пояс на спине. Она подается вперед, выгибая спину так, что ее грудь оказывается прямо над моими грудными мышцами, ее губы умоляют, чтобы их укусили. Она слегка покачивает бедрами, и моя грудь одобрительно урчит.

Как будто она ждала такой возможности, ее язык высовывается, скользит по кольцу в моей губе, и мой рот мгновенно открывается, но она быстра, не давая мне прикусить язык, отчего мои зубы с резким щелчком смыкаются.

— На случай, если ты это пропустил, — делится она, ее голос становится громче, чем раньше по мере того, как в ней нарастает безрассудная потребность. — Я нажала на беззвучную сигнализацию.

Я свирепо смотрю на нее, и она ухмыляется, говоря:

— У тебя есть пять минут.

Толкнув ее коленом в зад, я подбрасываю ее еще на несколько дюймов, крепко хватая за нижнюю часть бедер.

— Мне нужно только три.

— Как трогательно.

— Не-а. — Я разворачиваю нас, направляясь к шезлонгу перед окном. Я опускаюсь на колени, усаживая ее попку на край модного материала, который я не смог бы назвать, даже если бы попытался. — Это мастерство. А теперь закрой свой прелестный ротик, если не хочешь, чтобы я его заткнул, и положи эти каблуки мне на плечи.

Она резко втягивает воздух, ее глаза темнеют от желания, но ее взгляд становится еще острее, когда она пытается обуздать себя, сохранить контроль.

— Много командуешь?

— Ты даже не представляешь.

Воздух со свистом проносится мимо ее губ, когда я расстегиваю застежки на ее бедрах, грубые подушечки моих пальцев соблазняют ее шелковистую кожу ни от чего, кроме прикосновения. Держу пари, она привыкла к прикосновениям гладких, нетренированных рук. Руки, которые привыкли к лосьону и прикасаются только к ручкам и бумаге. Зеленый сорт.

Недовольная моим темпом, она срывает рубашку через голову, обнажая лифчик того же оттенка, что и ее загорелая кожа.

— И через четыре минуты и пятнадцать секунд никто больше этого не сделает.

У нее вырывается насмешливый смешок, но затем я нажимаю сильнее, и она шипит. Она чувствует это, прохладные, гладкие круги, растягивающиеся на резиновой оболочке, удерживающей их. Ее глаза расширяются, мышцы челюсти борются за то, чтобы высвободиться из моей хватки, но, как я уже сказал, у меня нет намерения дать ей возможность взглянуть. Может быть, если бы она была хорошей девочкой и не включила сигнализацию, я бы так и сделал.

Если бы она была хорошей девочкой, мы бы не были там, где сейчас находимся …

Она сведет себя с ума, задаваясь вопросом, что же это было, что она почувствовала, скользя по своим внутренностям позже. Протянув руку, между нами, я отодвигаю тонкую ткань в сторону. Она жульничает, быстро проводит большим пальцем вниз, кончик его касается моей набухшей головки, прежде чем я успеваю полностью раздвинуть бедра, но она ни разу не прикоснулась к украшению там, и я знаю, что это то, на что она надеялась.

Ее туфли слегка скользят по моим лопаткам, пока заостренные шипы не вонзаются в пространство чуть ниже ключицы. Она наверняка оставит след, и что-то подсказывает мне, что таково ее намерение. Я придвигаюсь к ней на несколько дюймов, и она выгибает спину, ее золотистые волосы рассыпаются по плечам. Я проталкиваюсь внутрь до конца, следуя медленными, уверенными толчками, и она толкается, ее задница прижимается к моему болтающемуся ремню, чтобы соответствовать моему темпу. Она борется за доминирование, которого ей не добиться, но я не скажу ей об этом и не испорчу все веселье.

Наклонившись вперед, я надавил на ее ноги.

— Давай же, маленькая воришка. — Я провожу пальцами по внешней стороне ее бедер. — Ты можешь раздвинуться для меня пошире.

Хриплый смех покидает меня, и я расстегиваю ремень, освобождаясь от джинсов. Ее подбородок начинает опускаться, но моя правая рука взлетает вверх, ловя его пальцами, прежде чем она успевает взглянуть.

— Тебе не нужно смотреть.

Ее бровь приподнимается.

— Боишься, что я буду осуждать?

Подтягивая ее задницу к краю, я достаю из бумажника презерватив, засовываю его обратно в карман и разрываю упаковку зубами.

— Скорее, прошу попробовать. — Я держу ее подбородок в своих объятиях, когда перекатываю его, а затем рывком подаюсь вперед, прижимая кончик своего члена к треугольнику ее трусиков. — Но на это нет времени.

Мгновенно ее ноги широко раздвигаются, бедра приподнимаются, желая, чтобы я вошел глубже, в то же время прижимая ее пятки к моей коже. Я стону, кончики моих пальцев тянутся вдоль ее талии и вниз, чтобы впиться в ее попку. Клянусь, я сейчас в ее гребаном животе, барьер преодолен, и я тычусь в него снова и снова. Она полна по максимуму, так хорошо растягивается вокруг меня, и когда я чуть-чуть приподнимаю бедра, слегка наклоняя их влево, ее спина отлетает от мебели.

— Вот оно, — стону я, сохраняя свою позу, мой член трется о ее стенки, воздействуя на ее точку G, и эта девушка, она начинает, блядь, танцевать на нем.

Танцует прямо, глаза закрыты, бедра вращаются по кругу, задница отрывается от сиденья и так же быстро опускается, описывая сумасшедшую восьмерку. Она не сбавляет темпа, не перестает прижиматься ко мне. Она продолжает двигаться, принимая мой член, как чемпион, в погоне за своим оргазмом. Она должна хорошо трахнуть меня, потому что понятия не имеет, дам ли я ей это.

Я дам. Но чего она не знает, так это того, что это произойдет только в самую последнюю секунду, когда она начнет задаваться вопросом, верна ли ее предыдущая догадка об эгоизме. Это не так. Никакого веселья не будет, если в нем не будет женщины. Я никогда бы не прикоснулся к ней, если бы не чувствовал, как сильно она этого хочет. Какой смысл трахаться с кем-то, кто хочет только доставить тебе удовольствие, когда ты можешь сделать это дерьмо сам, без риска?

Настоящее удовольствие приходит тогда, когда вы показываете своему партнеру, на что вы способны. Когда она задыхается, пыхтит и умоляет. Когда она подсядет на тебя. Моя кровь закипает от чистого одобрения при мысли о том, чтобы иметь такую женщину, как она. Какое, должно быть, зрелище мы сейчас представляем: роскошная, хорошенькая штучка в разложенном виде, грязный парень с засохшей кровью и смазкой на руках, стоящий над ней, поглаживающий ее идеально розовую киску, пока она танцует танго на моем твердом как камень члене.

Черт, я хочу с ней поговорить. Сказать ей, как хорошо ее чувствовать. Какая тугая ее киска, как ее возбуждение охватывает меня, позволяя войти еще глубже. Я хочу сказать ей, что моему члену нравится чувствовать ее, и что впервые за долгое, блядь, время я хочу оставаться там, где я есть, тереть свой пирсинг под каждым углом в ее пекле и смотреть, как она, блядь, бьется подо мной, умоляя о большем. Затем я хочу поставить ее на колени и понаблюдать, как она медленно, с упоением облизывает перекрещивающиеся штанги кончиком своего розового язычка. После этого я опустился бы рядом с ней и брал ее язык своим, пробуя нас обоих на вкус, прежде чем вернуться к первому шагу.

Но я ничего этого не говорю, и держу пари, что она лижет не как миленькая крошка. Нет, этот будет кусаться, как тигр. Пустит кровь и скажет, что это твоя вина.

Может быть, я даже наказал бы ее за это.

Женщина моего типа… но почему-то полная противоположность.

Схватив ее за пятки, я опускаю их по бокам, чтобы придвинуться ближе. Моя рука скользит вверх по ее животу, когда я нажимаю на твердую точку между ребрами, скользя по ее грудям, пока мои длинные пальцы не достигают притягивающего их магнита. Мой язык скользит по нижней губе, когда я обхватываю пальцами ее горло, пробуя форму ладонью.

Что тут скажешь, чертовски идеально подходит.

Богатая девушка ахает, ее рот отвисает, тело приподнимается с подушки, как будто я мысленно вызвал ее к себе. Длинные шелковистые волосы касаются моей гладкой, вспотевшей кожи, и я опускаю глаза туда, где мой член входит в нее и выходит из нее, быстрее и быстрее, а она все танцует. Девушка серьезно контролирует свой ритм, двигая своим телом именно так, как ей нравится. Опять же, я молодец, что трахнул ее.

Для меня это тоже чертовски хорошо.

— Если ты собираешься схватить меня… — Ее нежные пальцы обхватывают мои собственные, глаза на два оттенка темнее, чем раньше, как мои в полуночном свете. — Хватай меня. Я знаю, ты этого хочешь.

— Я хочу увидеть отметины от моих колец на твоей коже.

— Дразнишь.

— Мм. — Зажимая зубами кольцо в губе, моя рука крепче сжимается на ее горле, и ее рот приоткрывается, мгновение спустя изгибаясь в сладкой улыбке. Ее ладони прижимаются к бокам, глаза закрываются, как будто она получает гребаный массаж, а не твердые удары по своей киске.

Мне это нравится, нравится, что она не стесняется того, что ей нравится. Она летает высоко, и я поднял ее туда. Затем я поднимаюсь на ноги, наклоняюсь над ней, удерживая ее наполовину подвешенной в воздухе, и поворачиваю бедра под лучшим углом, чтобы закончить это.

— Ноги вверх, колени к бокам, красиво и чертовски высоко, — рычу я, закрывая глаза и погружаясь в нее еще глубже. — Киска хороша, просто великолепна. — Эти слова должны были быть сказаны. — Влажная и тугая.

— И упрямая.

Я хихикаю над ее неожиданным, слегка надутым тоном, опуская голову, чтобы попробовать на вкус заостренный, персиковый сосок, нуждающийся в некотором внимании. Я прижимаю холодный металл своего пирсинга к натянутой коже, и она сжимается вокруг меня.

— Так и должно быть, — бормочу я ей в ухо. Задевая ее зубами, я облизываю вдоль ее груди, минуя шею, и смыкаю рот на верхней части ее горла, чуть ниже линии подбородка. — Твою сперму нужно заслужить, разве нет?

— Мужчины должны быть способны заработать ее, не так ли? — Издевается она.

Затем я опускаю бедра, слегка надавливая влево, и она стонет, громко и пьянящее. Я делаю это снова, и ее руки разжимаются, локти падают на подушку, и она задыхается. Я делаю это в третий раз, но, когда я полностью вхожу в нее, я прижимаюсь к ней, изгибая свой член, чтобы усилить удовольствие, которое доставляет пирсинг в виде волшебного креста, одновременно надавливая на ее клитор своим телом. Время на исходе, поэтому я возвращаюсь к ее точке G, ударяю по ней глубокими, повторяющимися толчками, не отодвигаясь ни на дюйм, но продвигаясь полностью вперед с каждым минимальным отступлением.

Она становится невероятно тугой, душит мой член, и мои бедра начинают гореть, мышцы там напрягаются, жар разливается по моей сердцевине.

Черт возьми, да, прошла минута с тех пор, как я заработал ее сперму. Она разбивается вдребезги, и она не скрывает этого. У девушки нет стыда, и когда мои глаза останавливаются на ее безупречном лице, опасное желание закипает под моей кожей, заставляя мой пульс колотиться в висках, шее, кончиках моих гребаных пальцев, когда дьявол на моем плече шепчет: Моя, — его ложь горяча и беспечна. Но я не могу отвести взгляд. Мой взгляд прикован к ней, когда удовольствие проходит сквозь меня, но я сдерживаюсь, стискивая зубы, когда вжимаюсь в нее. Я пытаюсь дождаться, когда ее стенки ослабят свою смертельную хватку на мне, ослабнут, но она снова начинает корчиться в судорогах.

Я отодвигаю бедра назад, застонав, когда мои руки возвращаются в ее киску на место моего члена. Она хнычет от потери, и у меня вырывается грубый смешок, когда рычание вырывается из ее горла. Не сводя глаз с ее сочащегося центра, я срываю презерватив со своей кожи, мой член сердито набухает, как только освобождается. Я дергаю раз, другой, и сперма проливается, горячая и густая, стекая по ее клитору, согревая чувствительный бугорок и заставляя все ее тело подергиваться.

Я хочу остаться и наблюдать, потереться об это своей головкой, затем провести ею вниз по ее щелочке и снова проникнуть внутрь для этого финала после секса, снимающего напряжение с наших тел до последней капли.

Позволить ей прийти снова.

Но я этого не делаю.

Поднявшись на ноги, я снова натягиваю джинсы, застегиваю ремень и наклоняюсь вперед, сдергивая завязку с плотных золотисто-белых штор, закрывающих окно. Одно из ее век медленно приоткрывается, затем другое. Признаки хорошо оттраханной женщины.

— Удовлетворена?

Она застенчиво улыбается, пожимая плечами и потягиваясь всем телом.

— Я стану такой, как только тебя поймают, и я смогу пытать тебя, чтобы получить ответы.

— Какую пытку ты имеешь в виду?

Она хочет улыбнуться шире, но борется с этим.

— Вопрос. — Она замолкает, чтобы перевести дыхание, ее дыхание все еще затруднено. — Зачем охотиться, если не ради убийства?

Ей не обязательно это говорить. Я знаю, она говорит о тупом ублюдке, которого мы скатили с холма. Хорошенькая маленькая привилегированная девочка, которая остановилась, чтобы увидеть мужчину, склонившегося над лежащим без сознания, должна была бы с криком убежать при виде такого зрелища, но мы здесь.

— Иногда трюки лучше понятны, когда они исходят от клоуна.

— Но у клоуна много лиц, так кто сказал, что этот не спрячется в тени?

— Он может прятаться сколько угодно, я услышу, как он приближается. Он, с другой стороны, ни хрена не услышит.

На ее лбу образуются небольшие складочки, которые разглаживаются по мере того, как она собирает их воедино.

— Его барабанные перепонки.

Я не подтверждаю и не отрицаю, и поскольку мое подсознание что-то заподозрило, я прижимаюсь коленом к месту рядом с ее насытившимся телом, хватаю ее за подбородок, чтобы удержать ее взгляд на себе.

— Держи белокурого Джеймса Бонда подальше от своей постели.

Удивление пронизывает ее насквозь. От моих слов или просто вспомнив, что я был здесь, когда был он, я не знаю. Мне все равно. Она приподнимает одну бровь.

— А как ты узнаешь, если я этого не сделаю?

Проводя костяшками пальцев по выпуклости ее груди, я снова смотрю ей в глаза.

— Трахнешься и узнаешь.

Неожиданная усмешка вырывается у нее, и я провожу языком по нижней губе. Ее бедра сжимаются, и я стону, затем наклоняюсь вперед и завязываю ленту от занавесок ей на глаза. У меня осталось двадцать секунд, если что, но мне требуется две, чтобы прижаться своим телом к ее обнаженному телу и приблизить рот к ее уху.

— Спасибо, что подвезла, богатая девочка.

А потом я ухожу.

Глава 3

Роклин

— Мисс Милано, я полностью согласна. Я поговорю с консультантом студента, и мы придумаем подходящее наказание, — говорю я в воздух, мой телефон включен на громкую связь.

Бронкс, старше на шесть месяцев и хамелеон в нашей девчачьей банде из трех человек, закатывает глаза, засовывает язык за щеку и подносит руку ко рту. Всегда с грязными помыслами, наш нахальный маленький Скорпион.

Я прочищаю горло, чтобы скрыть смех, и швыряю в нее своей губной помадой, которую она прикрывает подушкой, прежде чем упасть на диван в полном драматизме, как будто этот разговор ей до смерти надоел.

— Я знаю, что вы это сделаете, мисс Ревено. Мы всегда можем рассчитывать на вас, девочки, в том, что вы поможете другим добиться заметных достижений, — поет нам дифирамбы наш милый, но невероятно неквалифицированный декан — причина номер один, по которой наши семьи в первую очередь так стремились нанять эту женщину.

— Конечно. Мы позаботимся о том, чтобы ей дали именно то, что ей нужно, поэтому, когда приблизится следующий экзамен, она будет готова. — Я подкрашиваю бровь, чтобы придать ей идеальную форму, поворачиваюсь перед зеркалом, чтобы убедиться, что моя форма отглажена должным образом. — Обман совершенно определенно неприемлем.

Я поднимаю глаза и вижу в зеркале фарфоровое личико Дельты, когда она проскальзывает у меня за спиной и шепчет мне на ухо:

— Если только ты не хедлайнер самого престижного музыкального ансамбля подготовительной школы в стране, или самый молодой олимпийский чемпион в мире по прыжкам в воду, или следующий Пабло Пикассо. Тогда это вполне приемлемо, да, Коко Рокко?

— Не забудь про самого высокого! — Шепчет Бронкс.

Я отшучиваюсь от Дельты за использование рифмованного прозвища, и легкий смешок покидает ее. Мы с ней родились с разницей в две недели, но с таким же успехом могло пройти и два десятилетия.

Дельта, это все царственное и ренессансное. Она дышит грацией и уравновешенностью, в то время как нам с Бронкс приходится вспоминать о наших корнях, чем старше мы становимся. Будучи единственной внучкой известного сенатора, она добьется этого, даже если ее мать, это все то, чем она не стремится стать. Например, как коварная сука, гоняющаяся за титулами и трастовыми фондами. Дельта, это полная противоположность. Она застенчива, и, хотя в нашей жизни требуется хитрость, у Дельты есть моральные принципы. Во всяком случае, большую часть времени.

— Большое тебе спасибо, дорогая. Скоро увидимся с вами.

— Пока, мисс Милано. — Произнося это, я улыбаюсь, но в ту секунду, когда я заканчиваю разговор, у меня вываливается язык, и дверь моей спальни открывается в то же самое время.

Мой позвоночник напрягается, глаза сужаются, а сердцебиение учащается, но тут входит Сэйлор, камеристка северного крыла, моего крыла, с высокой стопкой полотенец в руках. Она резко останавливается, ее светлые глаза расширяются, когда они встречаются с моими.

— Мне так жаль. Я думала, ты уже ушла, иначе я бы никогда…

— Сэйлор, все в порядке. — Мои плечи расслабляются. — Я не ожидала, что ты придешь, вот и все, и зачем ты все это несешь? Я же сказала тебе, ты не…

— Пожалуйста. — Она отдергивает их назад, когда я подхожу, поэтому я останавливаюсь. — Позволь мне делать то, что мне поручено. Это все упрощает.

То, как она произносит “упрощает”, и быстрый разрыв зрительного контакта не остаются незамеченными, но я просто киваю, и затем то, что она ответила, поражает меня.

— Почему именно, ты решила, что я ушла?

Черты ее лица искажаются, никому не нравится быть крысой.

— Джаспер позвонил около двадцати минут назад и сказал, что я могу приступить к своим обязанностям пораньше, если захочу. Он думал, что вы ушли с мистером Донато и его подопечными. Бронкс встает, темные густые кудри подпрыгивают вокруг ее стройного лица.

— Конечно, он это сделал. — Она смотрит на меня. — Интересно, откуда у него такая идея?

Джаспер здесь управляющий домом, тот, кто распределяет обязанности и отвечает за то, чтобы жизнь в Грейсон-Мэнор протекала так же гладко, как шелковые занавески, задрапированные на каждом окне. В отличие от грубых вышитых драпировок в номере Грейсон на Энтерпрайзе, чего я не замечала, пока они не опустились мне на глаза. Даже лента была грубой фактуры, золотая нить шершавая на ощупь, почти такая же грубая, как пальцы, которые ее завязывали …

Воспоминания о прошлой ночи вспыхивают передо мной, все еще свежие в моей памяти, когда я провожу кончиками ногтей по губам. Пальцы преступника, если можно так предположить. Держу пари, он родом из хаоса. Изображение смерти, выделенное жирными чернилами на его коже, является достаточным намеком, если бы заживление разбитых суставов и маленькие царапины и шрамы на его коже сами по себе не сделали это очевидным.

Да, держу пари, его мир такой же темный, как и его чернильно-черные волосы.

Может ли это быть так же хреново, как у меня? Он действительно приказал своему человеку скатить окровавленного и избитого человека с холма, так что… может быть?

Я не заметила никаких фамильных гербов на его коже, а его кольца были несущественными, случайными формами самовыражения, которые он, вероятно, подобрал, или украл здесь и там. Его машина несмотря на то, что VIN был поцарапан, а номерной знак снят, не представляла собой ничего особенного и не имела никаких опознавательных знаков. Он не произнес ключевого имени или кодового слова, чтобы показать, кто он такой, или что ему точно известно, кто я такая.

Мы находимся в Энтерпрайзе, месте проведения мероприятий, по крайней мере, так гласит описание, когда вы смотрите его онлайн, которое мы основали несколько лет назад как движение власти. Новое место проведения позволило нам играть в эту игру, предлагая люксы и чувство превосходства семьям из близлежащих районов, которые считают, что они именно такие. Важные, превосходящие, стоящие больше, чем они есть на самом деле. Как мэр приграничного городка и губернатор, овдовевший филантроп и окружной прокурор, один для своей жены, другой для любовницы, эти последние несколько человек пригодятся чаще, чем хотелось бы моему отцу.

Дело в том, что в эти выходные здесь присутствуют не только Грейсоны и те, кто связан с нами. Люксы открыты для наших стратегически выбранных “равных”, а также для тех, кому мы разрешаем приобрести билеты на концерт. Это множество возможных точек входа. Не похоже, чтобы безымянный незваный гость пробрался в поместье Грейсон, точно зная, кого он найдет внутри. Отец не упоминал о взломе, и Бронкс не зацикливается на экране своего компьютера, печатая на гиперскорости.

Если бы его заметили или схватили, я бы знала об этом, но это было не так.

Так что, если он и гангстер, то незначительный.

— Дамиано нужно обуздать своих подопечных. — Дельта отвлекает меня от моих мыслей, когда говорит о надоедливых братьях, новых занозах в заднице, которые присоединились к нам здесь, в поместье. — Они сделали это с Сашей на прошлой неделе, — упоминает она преданную служанку из своего крыла. — Бедная девочка и то, на что она наткнулась. — Кожа Дельты розовеет при воспоминании о ней самой.

— С чем она пришла? — Поддразниваю я, зная, что с ней и двумя ее бойфрендами возможности безграничны. Они сделают абсолютно все, о чем она попросит, и сделают это хорошо.

Дельта только улыбается, хватает свою сумочку с туалетного столика и направляется к двери.

— Дело в том, что эти парни Греко создают проблемы, как нас и предупреждали. Они стали настоящим наказанием.

— Пару пригоршней, если бы мне пришлось угадывать. — Бронкс ухмыляется, надевая свой блейзер, отказываясь застегивать пуговицы спереди, пока в этом нет крайней необходимости. Она приподнимает брови, и встречается со мной взглядом.

— Скажи мне, что они не кричат «Энергия большого члена»?

— Нет. Они кричат о гонорее.

Бронкс громко смеется, когда щеки Сэйлор становятся такими же красными, как ее блестящие туфли, и она быстро исчезает в моем шкафу.

— Я попрошу Дома поговорить с ними. — Я хмурюсь, раздраженная всей этой ситуацией, и направляюсь вниз по лестнице. — А пока мы обыграем их в их собственной игре. Доставим им небольшие неприятности в ответ. — Возможно, меня и предупредили держаться на расстоянии, но мне также было поручено следить за тем, чтобы они никогда не забывали о своем месте.

Как будто мы кому-то это позволим.

— О, да. — Бедра Бронкс покачиваются еще немного. — Теперь я почти надеюсь, что Дом хоть раз в жизни не сделает так, как ему говорят, но мы говорим о тебе. Все так быстро подчиняются.

— Не все, — шепчет мой разум, возвращаясь к серебряной петле, обернутой вокруг безупречно полных губ у меня перед глазами.

Нахмурившись, я заставляю себя улыбнуться, а девушки смеются вместе со мной, пока мы продолжаем спускаться на первый этаж. Поместье Грейсон действительно является воплощением красоты. Своего рода многовековой замок расположен на территории поместья площадью в сто акров, семнадцатифутовые железные ворота окружают его целиком, первый уровень защиты от посторонних.

Ходят слухи, что первоначальный документ включал в себя еще тридцать пять акров земли, простирающейся за нашими задними садами и в настоящее время покрытой рядами гигантских деревьев, скрывающих заброшенный особняк перед его фасадом, но говорят, что жадность является причиной того, что доказательства не могут быть найдены. Само поместье состоит из четырех крыльев: северного, южного, восточного и западного, по одному для каждой из нас, девочек, и для тех, кого мы хотим в них поселить, конечно, с одобрения остальных.

Единственный вход, ведущий в каждое крыло, находится в одном и том же месте, по бокам шестидесятифутового вестибюля. Из фойе видна только первая дюжина ступеней, сохраняя то, что находится за ними, тайна для тех, кто не приглашен подняться. Лестница в каждом крыле изгибается одинаковым образом, так что последняя ступенька из всех четырех упирается в один и тот же мраморный пол на одинаковом расстоянии, представляя собой ровную площадку.

Западное и южное крылья расположены с левой стороны комнаты, восточное и северное с правой. Если я посмотрю направо, то увижу гигантские дубовые двери, отделанные золотом, ведущие наружу, а если я посмотрю налево, то в дальней стене, параллельной входной двери, и под нависающим балконом гостиной находится еще один ряд дверей, эти больше и толще. Пуленепробиваемые. Звуконепроницаемые.

Это покои канцлера.

Как девушка-кардинал Грейсон, четыре стороны света, которые заставляют нас вращаться, мы сами являемся канцлерами, и это способ сказать, что в нашем мире наши слова перевешивают все… с небольшим принуждением со стороны наших семей, конечно. Но быть главным канцлером, это высшая точка власти. Императрица всего сущего. Или император, в нынешнем виде. Кэлвин Грейсон, он же Кэлвин Мур, хороший канцлер, но он не предназначен для того места, которое занимает. Он представляет фамилию Грейсон в целом во внешнем совете, не связанном с нашими основными четырьмя семьями.

Работа Кэлвина заключается в том, чтобы работать с теми, кто в некотором роде похож на нас, но не представляет угрозы для нашей деятельности за пределами наших округов, чтобы держать нас в поле зрения, чтобы мы могли функционировать в рамках наших собственных законов и образа жизни, так сказать, города, скрытые внутри городов. Он не имеет отношения к тому, что делаем мы. Его руки остаются нетронутыми, как и было задумано.

Он был воспитан, черт возьми, он родился, чтобы представлять наше поколение и то, за которым последует. Через несколько лет он начнет предпринимать политические шаги, медленно продвигаясь к власти, и в конце концов, когда дедушке Дельты придет время уйти из Сената, наши люди сделают все необходимое, чтобы поставить Кэлвина на его место. Как говорит мой отец, к нам всегда должны прислушиваться в правительстве. Как еще коррумпированным организациям сошло бы с рук все то дерьмо, которое они натворили, если бы у них в задних карманах не было кого-то, обладающего “законной” властью?

Главный канцлер Грейсонов, который включает в себя и поместье, и академию, должен был занять уединенную должность, но, когда наша Хелена, наш последний канцлер и двоюродная бабушка Дамиано, была найдена мертвой в своей ванне четыре года назад, Кэлвина попросили занять эту должность, что он и сделал.

Он был решением обстоятельств. Мы знаем это. Он знает это, и мы все равно уважаем его. Он суров, брутален, когда того требует ситуация, но справедлив и честен до конца. По сути, если ты облажаешься, то получишь результат, и так далее. В тот момент, когда Бронкс с тихим звоном опускает левую пятку на блестящий пол, мужчина выходит сам. Глаза Кэлвина поднимаются к нашим, одна бровь приподнимается.

— Все они родом с севера. Это не может быть хорошо, — поддразнивает он.

— Я бы съездила на юг, если бы вы доставили мне это удовольствие, мистер Грейсон. — Бронкс мурлычет не так тонко.

Челюсть Кэлвина сжимается, но он ничего не говорит, просто кивает подбородком на прощание и неторопливо уходит, напряжение его слегка впечатляющих мускулов заметно сквозь сшитый на заказ костюм.

Он не успевает отойти за пределы слышимости, как из нас доносится смех, и мы входим в парадные двери, которые уже открыты, наша машина ждет прямо у края ступенек. Сай, человек, который управляет нами как троицей, и мой личный опекун каждую секунду моей жизни, здесь, готовый и ждущий.

Он подмигивает, когда я подхожу, легкие морщинки по краям углубляются от движения, когда он скрещивает правую руку поверх левой, высоко задирает подбородок, гордясь тем, что демонстрирует знаки на своей шее, двойную букву G, идентичную кольцу на правой руке, которое он надел, изображение, выжженное клеймом на его коже, символизирует клятву, которую он дал защищать и служить любой ценой. Всегда ставить меня и мою безопасность превыше всего, в том числе с риском для собственной жизни. Это звучит немного чересчур, но в моем мире? Это необходимо, и тот факт, что Сай решил посвятить свою жизнь моей защите, значит больше, чем я могу выразить словами.

Дельта проскальзывает последней.

— Тебе следовало попросить Кэлвина поехать на юг, что удвоило бы шансы на то, что он примет одно из двух предложений, твое крыло или твою ху-ха.

Бронкс драматично вздыхает, игриво обмахиваясь веером.

— Или я могла бы просто раздвинуть ноги совсем не по-женски в следующий раз, когда меня вызовут в его кабинет и попросят сесть в кресло напротив него.

— Почему это звучит так, будто тебе нужно добавить "снова" в конце этого предложения? — Я бросаю взгляд в ее сторону поверх своего компактного зеркальца, трижды проверяя, не испачкала ли я зубы помадой.

— По одной фишке за раз, Рокко. Ты лучше всех знаешь правила игры. Дом много лет назад вонзил долото в твой лед и только-только пробил его.

— Что ужасно грустно, когда думаешь об этом. — Дельта присоединяется к веселью Бронкс. — Не похоже, что ему нужна дырка размером с “Магнум”.

— Бедный Дамиано и его шестидюймовый садовод не принимают душ, — добавляет Бронкс, притворно надувая губы.

Я закатываю глаза, но хихикаю вместе с ними.

Они просто дразнят. Все трое из нас видели Дамиано обнаженным, будь то в доме на озере Грейсон, когда мы ходили купаться нагишом поздно вечером, или, иногда, когда он плескался без костюма в бассейне на территории отеля. Или просто, когда он решает раздеться до своего праздничного костюма во время веселых пьяных вечеринок.

Он далек от девчачьих проблем, и за последние несколько месяцев он измотал меня. Если «утомил меня» относится к тому факту, что его доводы о том, что он способный, желающий молодой человек, в то время как я способная, нуждающаяся молодая женщина, и идея о том, что мы могли бы извлечь друг из друга сексуальную выгоду, наконец-то начали обретать хоть какой-то смысл.

Сай разворачивает нашу машину по длинной подъездной дорожке, проезжает через первые железные ворота, отгораживающие нас от остальной части поместья, и начинает спускаться по длинной дороге, которая иногда кажется бесконечной. Большая часть моей жизни проходит в этих стенах, и когда меня здесь нет, за мной следят, куда бы я ни пошла.

Сай может показаться идеальным молчаливым шофером, и он таков, насколько это касается всех остальных. Он притворяется, что не слышит того, что ему говорят, и что он не видит того, что должно быть видно, когда на самом деле он все видит, все слышит, знает каждую чертову вещь. У него есть шестое чувство, когда дело касается меня.

Десять лет в качестве моего опекуна делают это.

Когда я была маленькой девочкой, он был тенью моего отца, человеком с мускулами, когда мой отец был не в настроении использовать свои собственные, а потом, незадолго до смерти моей матери, он стал моим.

Он выше, чем просто высокий, и сложен как бык, с широкими плечами и руками, которые грозят разорвать швы его пиджака. У него немного искривленный нос, и его черты усеяны небольшими шрамами, но не настолько, чтобы он казался суровым. Его волосы такие же темные, как и глаза, но за последние несколько лет в линии роста волос у висков появились седые пряди. И у него, и у моего отца, у обоих.

Когда они стоят рядом друг с другом, то выглядят ничуть не менее угрожающе, чем десять лет назад. Возраст только сделал их сильнее, как это обычно бывает, когда каждый пытается стать следующим за тобой.

Я знаю, почему мой отец отправил со мной своего самого старого и надежного друга. У меня нет никаких сомнений, как и у любого, кто знает человека в маске, что, если кто-нибудь когда-нибудь осмелится напасть на меня, он надерет им задницу.

Машина продолжает двигаться в ровном темпе, проезжая между параллельными рядами пальм, фонари на верхушках, которые обычно освещают их высоту, больше не светятся под лучами утреннего солнца. Когда последний набор исчезает позади нас, дорога расширяется и изгибается, огибая общежитие и выезжая через вторые ворота, которые отделяют его от здания академии.

Единственный способ для студентов, все из которых обязаны проживать в кампусе, попасть в школу и за пределы территории поместья, через нижний этаж пансиона. Он сужается в единственный туннель, ведущий прямо в зал силовых игр Грейсон Элит. Люди часто спрашивают, почему школа не защищена на территории собственности Грейсон, как будто третий и последний железный забор, запирающий нас, не является достаточной защитой, не говоря уже об охране вокруг, но, если бы они подумали об этом хотя бы наполовину, они нашли бы ответ довольно простым.

Грейсон Элит — престижная частная школа для молодых ученых: гениев нашего мира и тех немногих, кому посчастливилось быть приглашенными. Мы являемся национальной аккредитованной академией, хотя и не афишируем такой элементарный термин.

Если бы тревожная жалоба или опасное затруднение были нашептаны на ухо шерифу округа или попали в офис окружного прокурора до того, как у нас появилась возможность подмести наши собственные коридоры, мы бы точно не смогли удержать их подальше от территории академии во время расследования. Платить нужным людям, чтобы они заставляли вещи исчезать, да. Держать их подальше от территории, нет.

Не позволять им вынюхивать проблемы в нашем собственном личном месте жительства? Легко, как с экзаменами. Проблема редко остается незамеченной, но такое случалось в прошлом, и мы не настолько наивны, чтобы предполагать, что это не может случиться с нами.

Все сводится к одной идее: «Грейсон Элит» это не шутка.

Это соревнование и жестокость. Мы позволили распространиться достаточному количеству слухов, стратегических, конечно, намекающих на наши личные интересы в отношении студентов этого заведения, поэтому все постоянно режут лодыжки человеку, стоящему перед ними, в надежде, что их время покажет себя с лучшей стороны. Мы поощряем это. Люди либо заканчивают учебу и двигаются дальше, переступая через все, либо их принимают на работу, если они подают надежды или обладают определенным навыком. Наши основатели, они же наши отцы, причина номер один, по которой большинство из них получают приглашение в школу для начала, чтобы помочь создать наши команды.

Технический гениально? Проверим.

Связи с известными семьями за границей? Проверим.

Можешь выдержать пятиминутный спарринг с Бронкс или Дамиано? Чек и золотая звезда.

Если вы каким-либо образом связаны с нашим миром вместе с ребенком, который учится в последнем классе средней школы, вы, затаив дыхание, ждете у своего почтового ящика 1 мая, официального дня приглашения. Для тех, кто отказывается, нет списка ожидания, что само по себе является редкостью. Ты либо участвуешь, либо нет, и как только ты это сделаешь, тебе лучше быть готовым к работе.

Есть десятки вакансий, которые нужно заполнить, и новые, которые будут созданы, когда проявятся перспективы. В этом прелесть империи Грейсон. Мы не застряли во временной петле, где наши старшие знают лучше, и мы не чиним то, что не сломано. Здания рушатся без малейших признаков трещины. Цунами возникают и разрушают практически без предупреждения, если вообще возникают.

Здесь мы не цепляемся за то, что было, а смотрим на то, что может быть и будет.

Если вы достойны, возможности безграничны.

Если для вас нет места, вы можете его создать.

Это может быть так просто… или это может быть самое трудное, что вы когда-либо делали.

Никто никогда не сможет сказать, что Greyson Elite Academy, это просто, и это именно то, чего мы хотим. Все так, как я уже сказала… выбирается только лучший, и выживают только сильнейшие.

Наследница она или нет, никто не может претендовать на моих девочек, и я не заслужила наше право по рождению. И никто не узнает о тайном обществе, которое мы создали в мире Грейсон, если мы сами не решим, что хотим этого.

— Игровые лица, сучки. — Бронкс расправляет плечи, готовясь к тому, что ее увидят, как только дверь откроется, и мы вдвоем следуем ее примеру. — Пришло время поиграть в пластик.

Она первой выходит из двери, и я следую за ней.

Как обычно, на верхней ступеньке лестницы, прислонившись к ближайшей ко входу стене, стоят бойфренды Дельты, Альто и Андер. Рядом с ними Дамиано стоит, прислонившись одной ногой к стене и скрестив руки на груди, а рядом с ним его подопечные, слегка психованные, потенциально проблемные братья Греко. Пятеро из них стоят в стороне, наблюдая, как мы выходим, терпеливо ожидая, когда они выстроятся в очередь за нами. Они стараются не встречаться со мной взглядом, но лукаво улыбаются моей кокетливой подруге.

Дельта поднимается на ноги последней, а затем Сай закрывает дверь, свободно складывая руки перед собой и коротко кивая мальчикам. А потом он ждет, как делает всегда. Я точно не знаю, как долго он стоит на краю тротуара, но он всегда там, когда я оглядываюсь назад.

Мы, девочки, вместе поднимаемся по кирпичным ступеням, наши шаги одинаковой ширины, шаги отражаются в зеркале, а форма пастельных тонов выглажена до совершенства. Мы — воплощение уравновешенности: спокойные и собранные, интригующие и интуитивно понятные.

Совершенно недостижимы, но в то же время совершенно доступны.

Блестящий пример, к которому все должны стремиться.

Непосредственно перед тем, как переступить порог изысканного здания в римском стиле с его высокими арками и ручной резьбой по дереву, мы останавливаемся у позолоченных балок, еще дюжина которых тянется вдоль стен впереди. Я встречаюсь взглядом со своими девочками, и в ответ каждая из них улыбается с искоркой юмора. Со скрытыми ухмылками и возбужденными умами мы скользим в школу, готовые взять на себя свои роли на весь день, втайне отчаянно желая завладеть ночью.

И мы это сделаем.

Мы всегда так делаем.

Глава 4

Басс

Тяжелые удары на заднем плане заставляют мое тело резко выпрямиться, ладони становятся скользкими от пота, когда я сжимаю биту в руке, готовый в любой момент замахнуться, но затем стук раздается снова, и я узнаю, что это такое, тяжелые костяшки пальцев опускаются на дешевую деревянную дверь.

— Вставай, Бишоп. Сейчас. — Голос Кифера доносится как раз в тот момент, когда комната обретает четкость, и я замечаю утренний свет, струящийся сквозь щели сломанных жалюзи.

Мои плечи расслабляются, и я вытягиваю шею, бросая деревянное оружие, единственное гребаное оружие, которое мне разрешено держать в этом доме, на кровати.

— Да, — отзываюсь я, проводя руками по лицу.

Я живу в этом приюте уже почти четыре года. Пришел сюда после того, как я всадил пулю в своего старика… За две секунды до того, как он сам нажал на курок, дуло его пистолета было направлено на мою младшую сестру.

С ней все в порядке.

Он мертв.

Слишком хороший конец для такого деспотичного ублюдка, как он, если хотите знать мое мнение. Я бы хотел немного затянуть с этим, может быть, связать его, заставить пройти через половину того дерьма, через которое он заставил пройти нас, но это дало бы моей маме время попытаться спасти его, а наставлять на нее пистолет не было необходимости… по крайней мере, не на глазах у моей сестры. Все вкупе, да еще пуля, в любом случае слишком милосердно.

Она не заслуживает того воздуха, которым осталась дышать. Она была всем, чем не должна быть мать, настоящим куском дерьма, которая любила своего мужа больше, чем своих детей, соглашалась со всем, что он делал, потому что он был важнее. Он никогда не бил ее, и она сама никогда не поднимала на нас руку… просто помогала ему приложить лед к его собственной, после того как он это делал. Она слабая, никчемная женщина, которая получит по заслугам, где бы, черт возьми, она ни была.

Моя сестра Бриэль и я, мы совсем не похожи на них.

Нет, это ложь.

Мой отец был злым куском дерьма, и я тоже, но это не одно и то же. Я становлюсь злым, раздраженным, мстительным, когда чувствую необходимость, и да, я чертовски жестокий, но когда ты растешь в дерьме, которое не можешь контролировать, и контролировать то дерьмо, в которое ты добровольно себя втягиваешь, это совсем другое.

Я заключил сделку, когда переехал в этот приют, и эта сделка означала, что задиристый ублюдок внутри меня сможет выйти поиграть, когда того потребует ситуация. К счастью для меня, просто так случается, что ситуация, кажется, всегда требует этого.

Богатые придурки, смешивающиеся с бедными панками, сделают это.

К счастью, то, что я сказал о своей сестре, правда. Может, в ней и течет наша кровь, но она другая. Лучше. Бриэль нежная, добрая и тихая. Она вдумчивая и самоотверженная, и я чертовски по ней скучаю, но после той жизни, в которой мы родились, последнее, чего я хотел, это чтобы она жила в приюте, полном девочек-подростков, злых на весь мир, поэтому, когда мне предложили работу в обмен на комнату в этом извращенном городе, я отклонил это предложение, попросив оградить Бриэль от дальнейшего дерьма.

Почему она не такая измученная и не такая испорченная, как девочки из дома напротив, я не знаю, и я умру, пытаясь сохранить это в тайне. Она гостит у нашей тети в другом штате, ей еще осталось проучиться пару лет в школе, и этого времени мне должно хватить, чтобы устроить нас в каком-нибудь новом месте. Где-нибудь, что будет нашим, где единственные правила, которым я должен буду следовать, это те, которые я установил для себя сам.

Мне здесь не противно. Дом может быть старым и обветшалым, полным панков-подростков, у которых больше проблем, чем здравого смысла, но горячая вода работает, а еда бесплатная. Денег немного, но, по крайней мере, мне платят, и работа не кажется дерьмовой, для которой я рожден и воспитан. Но самый большой, блядь, бонус? Я здесь, потому что я сам этого хочу, а не потому, что какой-то придурок-судья, который ничего не знает ни об улицах, ни о детях, которые приходят с них, говорит, что я должен быть.

Я давно вырос, но это место не такое, как большинство, и я останусь здесь, пока не буду готов уйти.

Или пока я не облажаюсь.

Только я не облажаюсь.

Но я буду повышать свой уровень.

Я не хочу быть бедным панком. Мастером на все руки. Парень, к которому можно обратиться.

Я хочу быть другим парнем.

Мой разум жаждет большего. Мне просто нужно выяснить, где это найти.

— Бишоп, пошли! — Голос Кифера прорывается сквозь мои мысли.

Я быстро натягиваю пару потертых джинсов и футболку, затем хватаю с кровати свою куртку, делая это как можно быстрее, то, что от нас всех требуется. У меня не такие правила, как у всех здесь, но я выполняю основную работу, чтобы никто не ныл и не создавал ненужных проблем.

Выскользнув из комнаты, я закрываю за собой дверь и встречаюсь с Кифером на кухне. Он крупный чувак, ростом с меня, но с мускулами, которые бугрятся, как у зверя. Плечи мужчины настолько широки, что ему приходится поворачиваться всем телом, чтобы пролезть в дверной проем. Его телосложение, вероятно, является одной из причин, по которой он смотритель этого дома, нужно быть настоящим монстром, чтобы держать всех этих панков в узде. Он может с легкостью обуздать банду придурков-подростков, в большинстве случаев одним взглядом, в зависимости от ситуации.

Кифер прислоняется к стойке с чашкой кофе в руке, наблюдая, как парень по имени Уайатт заканчивает свою работу по дому. Уайатт кивает в мою сторону, выходя, и как только он уходит, я открываю холодильник, отодвигаю в сторону груды овощей, чтобы найти энергетический напиток, который я спрятал.

Гребаная штука исчезла. Вздохнув, я встаю, посылая Кифера, когда он смеется.

— Я так понимаю, ты опять прогуливаешь занятия? — Спрашивает он.

— Я буду там позже.

Он кивает.

— Опять склад сегодня вечером?

Наливая в чашку воды, я смотрю на него.

Я иду? Да. Я хожу туда каждый вечер, когда мы открываем заведение, но сегодня у меня есть другие дела, прежде чем я отправлюсь руководить боями, за которые мне платят, но все это не имеет никакого отношения к Киферу. Может, он и главный в этом доме, но когда дело доходит до работы в этом городе, ему говорят только то, что ему нужно знать, а это не так уж много. У всех нас есть свои роли, и пока ты сам не определишь, что это такое, ты исполняешь свою, или ты пропал.

Но я не заработал себе место человека, ответственного за ринг, просто делая то, что мне, черт возьми, говорят. Я всегда поступаю по-своему, и никто не говорит ни слова, потому что то, о чем меня просят, я делаю. Если, в конце концов, не останется ни одного камня на камне, ни намека на то, за чем нельзя охотиться, тогда всем насрать, как это происходит, и все хорошо. А я?

Я чертовски хорош.

Я знаю это.

Они знают это.

И позже сегодня вечером ублюдок, который думал, что он ловкий после боев на прошлой неделе, тоже это узнает. Я покажу ему, почему нельзя трахать руку, которая держит мед… по одной сломанной кости за раз.

Роклин

Никогда не бывает весело ломать дух девушки. Что ж … это ложь. В зависимости от ситуации это может быть чертовски занимательно, но весело это или нет, это неизбежное зло.

Мисс Милано поймала второкурсницу на попытке жульничества, а Грейсоны не жульничают. Они лучшие из лучших, потому что работают ради этого. Она этого не сделала, так что ее привилегий на Энтерпрайзе больше нет.

— Возвращаюсь к тому, чтобы быть такой же равной, как и любая другая ученица, к которой она идет, — поет Дельта, махая рукой, направляясь к двери, ее класс на другой стороне здания этим утром.

— Вот тебе и девушка из среды. — Бронкс опускается на мини-диван, засовывая чупа-чупс между губами. — И кстати, о понижениях в рейтинге. Мне нужна дата для сбора средств в следующем месяце.

— Что случилось с Виктором, грязным политиком с еще более грязным ртом? — Дразню я.

— Ты знаешь песню Cardi-B? Крючок, наклон… — улыбается она. — Оказалось, что у него не было ни того, ни другого.

У меня вырывается смех, и она подмигивает, затем вскакивает и направляется к выходу, закрывая за собой дверь. Я пересекаю комнату, поигрывая своим ожерельем, и смотрю в большое окно, занимающее всю заднюю стену комнаты.

Это здание расположено на чем-то вроде большой платформы, возвышающейся над уровнем земли на два этажа, а сама школа на три, эта комната расположена на самом высоком. Вид, хотя и не экстраординарный, далек от пешеходного.

Вдалеке большие городские здания заслоняют солнце от уничтожения садов, построенных и управляемых потенциальными покупателями, которые пришли сюда, чтобы узнать о том, как вернуть землю, в основном молодыми мужчинами и женщинами, которые хотят добавить несколько галочек в свои портфолио, чтобы в будущем искать инвесторов или баллотироваться на политические посты, им легче склонить фермеров и трудолюбивых граждан на свою сторону. Или их семьи используют сельскохозяйственные угодья в качестве прикрытия для бизнеса, поэтому никто не приходит спрашивать, откуда берется их богатство, а это значит, что они лучше знают разницу между мотыгой и мотыжкой.

От города нас отделяет небольшая речка. Единственный способ въехать в нашу зону или выехать из нее, как только вы свернете вниз по склонам холмов, это единственный подвесной мост… поговорим об идеальном месте.

Позади меня открывается и закрывается дверь в комнату, но я не утруждаю себя осмотром, мягкий кедровый аромат его одеколона выдает его с первого вдоха. Ладони Дамиано обхватывают мои плечи, и он скользит ими вниз по моему блейзеру, слегка сжимая меня.

— Все получится, Роклин.

— Меня это не беспокоит. В этой школе есть еще много учеников, из которых можно выбирать. — Ничто из того, что нас интересует, мы еще не тестируем, но мне не нужно говорить ему об этом. Он уже знает.

— Я говорю не о девушке и ее рейтинге. — Он подходит ближе. — Я говорю о том, что твой отец сказал тебе вчера, но ты это уже знала. Я пытался поговорить с тобой об этом раньше, но ты меня перебила.

Он прав, я так и сделала, но, если он достаточно храбр, чтобы спросить, от него нужно требовать, чтобы он действительно это сделал.

— Не отталкивай меня. У тебя стресс. — Его голос переходит в низкий шепот, и он сзади подносит мои костяшки пальцев к своим теплым, мягким губам. — Я могу помочь с этим. — Его свободная рука скользит по моему телу, притягивая меня еще ближе к себе.

Это типичное поведение Дамиано: умирает от желания стать белым рыцарем и ждет момента, когда он мне понадобится, момента, который, я надеюсь, никогда не наступит.

Девочки знают о его предложении руки и сердца, точно так же, как они знают, что этого не произойдет, и, конечно, это не связано с единственным семейным условием моей покойной матери, согласно которому ее дети никогда не стали бы жертвами брака по договоренности, я думаю, ее смерть отменила этот маленький пункт. Это потому, что я не заинтересована в том, чтобы стать своей сестрой и тем несчастьем, в которое она превратилась. К тому же мой отец никогда бы не допустил этого союза, и это не имеет никакого отношения к неустанным усилиям наследника делового партнера моего отца, Оливера Хеншо, который при каждом удобном случае пытается со мной поссориться.

Дамиано сын прихвостня, который поддался жадности и доверил свое предательство не тому человеку. Его мать была случайной красавицей, которой заплатили за то, чтобы она родила ему наследника, и после его рождения о ней больше ничего не было слышно.

Я дочь самого отъявленного вора в законе, которого когда-либо знал мой мир, человека, к которому должны прийти все мужчины, если хотят пересечь границу с востока на запад. Моя мать была единственной наследницей крупнейшего в стране предприятия по продаже недвижимости, что давало моему отцу самые широкие возможности, какие когда-либо были у человека его положения.

Его семья распадается.

Моя почти безгранична.

Мой отец не невежественный человек. Он знает, что Дамиано фантастический игрок, которого вы хотите видеть на своей стороне, и он восхищается его самоотверженностью, но на данный момент на этом все заканчивается. Что касается меня как личности, а не как Грейсон или дочери Райо Ревено, Дом имеет значение только тогда, когда мы с ним хотим извлечь выгоду из вопросов личного характера. Это работает на нас. Это проще, безопаснее. Ему не нужно беспокоиться, если женщина заявит о нечестной игре в поисках быстрой выплаты, а мне не нужно беспокоиться о том, что к моей шее приставят пистолет, когда вместо этого я ожидаю губ, это был один из тех уроков, которые нужно усвоить только один раз.

Темные волосы и кристальные глаза вспыхивают в моем сознании, и я хмурюсь. Или, может быть, я ничему не научилась …

Лучшая часть всего этого, помимо того, что его потенциально не убьют или не похитят в качестве предмета обмена, заключается в том, что Дом по-прежнему делает все, что ему заблагорассудится, с кем ему заблагорассудится, когда ему заблагорассудится, что я более чем ценю. Последнее, что мне нужно, это чтобы он преследовал меня до одержимости, а исключительность всегда приводит к чему-то подобному. Я руководила достаточным количеством приветственных фургонов для девушек, брошенных здесь именно по этой причине, чтобы знать об этом из первых рук.

Чертовы богатые парни, клянусь.

Дамиано Донато, будучи ценителем всего, что связано с любовью, и самым настоящим романтиком, которого я когда-либо видела, хочет, чтобы я была вне спальни, по одной причине, и именно это предлагает ему положение рядом со мной. Но, как говорит мой отец, деньги не дают тебе власти, а любовь разрушает все.

Дамиано влюбился бы в меня, если бы я позволила ему это, и эта любовь убила бы его. Точно так же, как это произошло с моей матерью …

— Тебе не нужно было подвергать себя риску, сменив Сая прошлой ночью и уезжая на своей любимой машине.

Раздражение покалывает мою кожу. Мне не нравится, когда меня подвергают психоанализу, но я испытываю стресс. Натянута. Поэтому я мгновение стою молча в его объятиях, но в следующее говорю:

— Через пять минут я делаю утренние объявления.

— Ты права. — Он отпускает меня, отходя, и только тогда добавляет: — В любом случае, времени почти не осталось, не так ли? — Я понимаю, что мое раздражение вызвано не только этим разговором и тем фактом, что он осмелился его завести, но и тем, в каком направлении я его завела.

Слова Дома должны быть соблазнительными, заявление чувственным, намекающим на неприличные вещи, но это звучит не совсем правильно, когда ты случайно узнаешь, что, хотя, да, известно, что он продержится всю ночь… он воспринял мое пятиминутное предупреждение как намек на уход, хотя мог бы его прочитать как вызов.

Мне нужно всего три, в моей голове прокручивается скрипучая грубость моего незваного гостя.

Каким же он был ловким ублюдком.

Поцеловав в последний раз костяшки моих пальцев, Дом направляется к двери.

— Прежде чем я уйду. — Он делает паузу. — Серджио упомянул, что поступило предупреждение службы безопасности.

Я не позволяю своему хмурому взгляду соскользнуть на место, мое внимание сосредоточено на окне, в то время как мои легкие расширяются.

Неужели его все-таки поймали?

— И?

Дамиано отвечает не сразу.

— Сегодня утром сработала сигнализация твоего Aston Martin. Кто-то проверил номер машины, но система не смогла определить, откуда…

Он не спрашивает, почему кто-то вообще почувствовал необходимость запускать «тарелку» так, как ему хочется, надеясь, что я сама предложу ответ. Я поворачиваюсь к нему лицом, встречая его пристальный взгляд своим собственным.

— Спасибо, что предупредил.

Когда я больше ничего не говорю, он понимает намек и снова оставляет меня в покое. Я обхожу стол, опускаюсь на сиденье и подтягиваю микрофон, располагая его прямо перед собой.

Высокий и покрытый татуировками, копнул немного глубже. Aston был сохранен в ту минуту, когда я вышла из него, а это значит, что он запомнил мой номерной знак за те шесть секунд, что увидел его, но не только это. Наша служба безопасности не смогла выяснить, откуда взялся поиск?

Интересно.

Что ж, так интересно, что это раздражает.

Когда я смотрю, как часы приближаются к игровому времени, на экране моего телефона загорается беззвучно доставленное сообщение, и я долго смотрю на него, прежде чем нажать на сообщение неизвестного отправителя.

Неизвестный: Позор, богатая девушка. Я думал, мы на одной волне.

Мои губы растягиваются в легкой улыбке, и я откидываюсь на спинку стула.

Я: Должна ли я знать, кто это и на что вы намекаете?

Неизвестный: Симпатичный. В дерзком, совсем не привлекательном смысле этого слова. Ты знаешь, кто это, и ты понимаешь, что я имею в виду. Джеймс Бонд. Его губы. Твоя кожа.

Я вскакиваю на ноги, кружусь и обшариваю взглядом каждый дюйм пространства за стеклянным окном. Никаких признаков черного, мокрого месива в поле зрения. Его никак не может быть на территории отеля. Взгляд перебегает с моего экрана на стекло и обратно.

Я: Осторожно. Бродячих собак усыпляют.

Мое предупреждение остается без внимания, или, может быть, немых ушей, поскольку он отвечает тем же.

Неизвестный: Послушай. Плохие киски этого не делают.

Намек был как нельзя более ясен. Если бы я была менее искушена в искусстве самообладания, у меня, возможно, отвисла бы челюсть и последовал бы смех.

Он смешон.

Невежествен.

Он также довольно смелый, и, да, у него явно отсутствует какое-либо чувство самосохранения, но, тем не менее, он все же очень смелый. Значит, он думает, что способен измотать меня, усыпить, не так ли?

Я: Я создаю правила. Что создало у тебя впечатление, что я последую за любым?

Я жду мгновенного ответа, его сообразительности и готового замечания. Этого не происходит, и у меня в животе поднимается раздражение из-за такого иррационального, не говоря уже о нехарактерном поступке, как этот.

Часы отсчитывают последнюю секунду, и я быстро возвращаюсь на свое место за столом, но в голове у меня все путается, пальцы подергиваются от желания нажать на спусковой крючок из холодной стали.

Итак, Дом знает, что я была там, где мне не следовало быть.

Высокий и татуированный знает, кто я такая и где меня найти.

Мой отец знает, что я не согласна с его решением.

И я знаю, все это факты, а это значит, что я ничего не могу поделать со всем вышеперечисленным.

Что это за чушь собачья?

Кипя от раздражения, я нажимаю на украшенный драгоценными камнями выключатель перед собой.

— Доброе утро, Грейсон, это Роклин Ревено…

Моя улыбка широка, мой голос приветлив.

Плевать на весь этот гребаный мир.

Глава 5

Роклин

Проводя ярко-красной помадой по своим полным губам, Бронкс подмигивает себе в зеркальце и бросает его в клатч в тот самый момент, когда Сай отпускает тормоз, и машина катится вперед, ожидая нашей очереди на выезд.

Мы с Дельтой откидываемся на спинку сиденья, когда тень Сая проходит мимо окна, и секундой позже он открывает дверцу, и она, перебирая длинными ногами, вылезает наружу. Как только он закрывает нас внутри, так как затемненные окна не дают окружающим понять, что внутри все еще сидят две девушки, мы поворачиваемся на своих местах, чтобы посмотреть.

Выпрямив спину, расправив плечи идеальной формы, Бронкс плывет к двери. Платье, выбранное сегодня вечером, в точности соответствует оттенку ее губ, создавая соблазнительный контраст с дымчатой мягкостью ее золотистой кожи. Ее кудри туго стянуты сзади гладкой низкой лентой, оставляя ключицы и шею полностью открытыми, черные локоны дразнят затылок.

Мы с Дельтой хихикаем, когда не один, а оба мужчины, стоящие на нижних ступеньках, охрана, замаскированная под комитет по встрече, поднимают руки, умирая от желания попробовать гладкость ее кожи на своей.

Конечно, наша девушка рада услужить, установив прямой зрительный контакт с обоими и слегка приподняв руки, чтобы их пальцы соприкоснулись и провели по ее предплечьям, мурлыча слова благодарности и даже умудряясь слегка покраснеть на своих высоких скулах. С грацией ангела она поднимается по ступенькам перед зданием ЦРУ "Белла Сенчури Холл", куда пропускают следующую группу мужчин. Они склоняют головы, словно в поклоне, протягивают руки, и перед ней распахиваются двери.

Только когда она исчезает внутри, Сай катится вперед, обходя нас сзади. Мы полностью останавливаемся не более чем на пять секунд, ровно настолько, чтобы он успел надеть шляпу на голову, очки на лицо и кольцо на левую руку. Мы медленно вливаемся обратно в вереницу прибывающих машин, как будто еще не проезжали через них.

— Двое на краю ковра, двое наверху, а теперь четверо у двери. — Дельта приглаживает двумя пальцами свою идеальную среднюю часть, следя за тем, чтобы каждая прядь волос ровно прилегала к коже головы, а пучок был таким тугим, что миндалевидные дуги ее глаз казались еще более четкими, чем обычно.

Я наблюдаю за мужчинами, но как только двое новичков занимают свои позиции, двое других исчезают слева.

— Они вращаются.

— Это может стать проблемой.

Я киваю, но выпрямляюсь, когда кто-то выходит вперед, открывая дверь, Сай не выходит.

— Готова?

— Умираю с голоду.

Моя ухмылка сползает с лица. Конечно, это так. Вот уже несколько недель она заперта в музыкальной комнате, совершенствуя свое осеннее выступление на гала-концерте Грейсон, крупнейшем и престижнейшем мероприятии года, которое состоится через шесть недель.

В отличие от Бронкс, мы с Дельтой держим головы прямо, подбородки высоко, слишком высоко. Так высоко, что швейцары хмурятся, их взгляды ни разу не задержались на двух избалованных светских львицах, особенно когда не только наше поведение является полной противоположностью сегодняшней сирене южного крыла, но и наша одежда.

Дельта одета в сшитое на заказ коричневое платье со скромным подолом у колена и острым на плече, практически не обнажающее кожу, кроме рук и икр, и белые туфли-лодочки на плоской подошве. Мое платье такое же скучное, классического цвета слоновой кости, с рукавами-манжетами до половины и небольшим разрезом по заднему шву, выступающим не более чем на дюйм над сгибом моего колена. Мои туфли идентичны по цвету и на два дюйма короче, чем мои обычные.

Мы простые, скучные и совершенно забываемые.

— Я собираюсь подкрасить этот оттенок помады, когда мы вернемся домой. — Мои губы едва приоткрываются, когда я говорю, но ответное гудение Дельты говорит мне, что она слышит, а легкое прикосновение кончиков пальцев к бедрам ее платья говорит о том, что она планирует сделать то же самое со своим гардеробом.

Когда мы входим в фойе, Дельта останавливает свой взгляд на группе мужчин, беседующих вокруг высокого коктейльного столика, и грациозно поворачивается в их сторону. Они выглядят как обычные участники благотворительного мероприятия, костюмы за копейки, отсутствие ажиотажа, а на запястьях, броские часы. По сути, кто-то сказал им, что они должны быть здесь, и, хотя им нравится притворяться, что они люди, принимающие многие решения, это не так. Кто-то сказал приходите, и вот они здесь, на виду и ведут светскую беседу, на которую всем наплевать, пока они ждут момента, чтобы сделать свое пожертвование и отправиться в путь.

Я узнаю некоторых участников прошлых мероприятий. Крупный банкир и адвокат, из-за которых исчезла последняя неосторожность этого маленького городка, и это лишь некоторые из них, но мы не садились в вертолет, чтобы совершить часовую поездку по нескольким городам, чтобы нас заметили люди, которые могут знать, а могут и не знать, кто мы такие. Поэтому я уворачиваюсь от знакомых лиц, неторопливо пробираюсь через зал, принимая бокал шампанского от брюнетки с каменным лицом, ее галстук-бабочка острый и с высоким воротничком. Она проходит мимо меня, проскальзывая вдоль края каждой группы посетителей.

Поднося стакан ко рту, я слегка наклоняю его, прижимаясь губами к краю и немного сдвигаясь, чтобы получить полный обзор пространства.

Cia Bella — симпатичное место, все предметы искусства скорее копии, чем оригиналы, рамы окрашены золотом, а не сделаны из него, но дизайн довольно приятный, даже если архитектор, по сути, списал у Чарльза Ламейра дизайн в виде купола, острые туннелеобразные стены, обрамленные панелями. окна, которые также простираются над головой.

Музей Орсе?

Краем глаза я замечаю Бронкс там, где и предполагалось: трое мужчин возвышаются над фигурой моей подруги ростом пять футов четыре дюйма, ее каблуки изящные, но сегодня они явно короче.

Будь воплощением желания, совершенно неотразимой в пространстве, полном влиятельных мужчин, но, чтобы привлечь внимание того, кого ты хочешь, притворись, что ты не самая крутая сучка в комнате, когда, он и не подозревает, что ты нечто большее, с чем он мог бы справиться в свой лучший день. Застенчиво улыбнись, ахни, когда он случайно заденет твою кожу, и изобрази румянец, когда его глаза скажут тебе, что он представляет тебя склонившейся над его кроватью.

К сожалению, это действительно так просто, и моя подруга, нимфоманка, мастер своего дела то, что ненавидят женщины, стоящие рядом ежиками и умирающие в течение пяти минут наедине с Би. Особенно с учетом того, что последние два дня она провела, запоминая каждую деталь и набирая цифры, связанные с их корпорацией. Она полна статистических данных, идей и притворного восхищения их умеренно эффективными, крайне не стимулирующими, фармацевтическими корпорациями, всегда полезно иметь фотографическую память.

Она поражает их цифрами и деталями, заставляя желать, чтобы женщины, которых они держат на руках, остались сегодня вечером дома. Как и было предсказано, женщины не хотят стоять рядом с женщиной более блестящей, чем они, поэтому, когда в следующий момент мимо проходит официантка-брюнетка, они, не задерживаясь рядом с ними, следуют за ней к открытому бару.

В этот момент взгляд Дельты скользит мимо моего, а затем она поворачивается вправо, когда я двигаюсь влево. В последнюю секунду она поворачивается, улыбается случайному прохожему и шаркающей походкой идет вперед, подталкивая Бронкс локтем в спину. Би, задыхаясь, падает на высокого светловолосого мужчину, стоящего перед ней, и его нетерпеливые ладони в одно мгновение обхватывают ее предплечья, прижимая к груди.

Ее подбородок опускается, глаза поднимаются на него, и я чуть не позволяю себе рассмеяться, используя небольшое пространство, которое теперь образовалось между другими мужчинами, которые мгновенно отшатнулись при звуке вздоха Би.

Моя грудь касается одного из них, и я улыбаюсь ему.

— Прошу простить меня.

Я протискиваюсь через небольшое пространство, прижимая свой бокал с шампанским поближе к груди. Мужчина улыбается, открывая рот, чтобы заговорить, но я изгибаюсь у него за спиной, и ему все равно настолько, что он не готов покинуть Бронкс.

— Думаешь, они уже сделали ставки на то, с кем она уйдет сегодня вечером? — Шепчет Дельта, становясь в очередь рядом со мной в коридоре.

Засовывая мужской бумажник в рукав своего платья, я ухмыляюсь.

— Блонди совершенно определенно верит, что это он.

Достав из-за края лифчика две огромные бриллиантовые ленты, Дельта протягивает одну мне, приподняв бровь.

— Если он продолжит смотреть на нее так, как сейчас, то, возможно, так оно и будет.

Мы обе тихонько смеемся, надеваем кольца на безымянные пальцы и направляемся в гостиную.

Кедр и амброзия будоражат мои чувства, первый признак того, что мы нашли то, что искали, именно там, где и предполагали это найти. Сигара за сигарой выпускают в воздух ровные струйки дыма, взгляд за взглядом опускаются на наши левые руки, когда мы проходим через мужскую часть заведения, быстро отметая наше присутствие одним взглядом, просто на случай если мы “принадлежим” мужчине за их столиком, не говоря уже о том, кого они не знают. Они пытаются открыть свои кошельки после завершения сегодняшнего общения.

Дельта подмигивает, и я слегка смещаюсь, отступая назад, когда говорю с ней, мои руки согнуты по бокам, я вытягиваю ладони наружу.

— Это было довольно забавно. Я… — Моя рука натыкается на твердое тело, жидкость в моем стакане выплескивается через край, и я вздрагиваю, моя свободная рука поднимается ко рту, когда я поворачиваюсь.

— Мои извинения, — я выбегаю, оглядываясь в поисках официантки.

Блестящие каштановые волосы через мгновение оказываются рядом со мной.

— Вот возьмите. — Она протягивает мужчине сухую тряпку, передавая одну и мне.

— Сэр. — Качаю головой я. — Мне так жаль. Пожалуйста, позвольте мне его почистить?

Мужчина, также известный как Джейкоби Рэндольф, владелец и генеральный директор Randolph Investments, промокает свой пиджак, прежде чем просто отбросить полотенце и снять его со своего тела.

— Теперь в этом нет необходимости, мисс… — Его глаза блуждают по моему телу, пока он вешает свой пиджак на ближайший стул.

Притворяясь, что убираю выбившуюся прядь волос назад… рукой, украшенной кольцом, я улыбаюсь.

— Миссис. Браун, сэр.

Его ухмылка сползает ох как быстро, сменяясь плохо скрываемым раздражением.

— Все в порядке, миссис Браун. Я переживу. — Он кивает кому-то через мое плечо, и мгновение спустя пожилой мужчина с теплой улыбкой подходит ко мне.

— Извините, мисс, но это комната отдыха только для мужчин. Если вы выйдете через боковые двери там, то найдете соединительный холл, который приведет вас обратно на главный этаж.

— Ой! Как глупо с нашей стороны. Мы не знали.

— Приятной ночи, дамы. — Рэндольф "извиняет" нас, взмахивая рукой, словно указывая нам на коридор, ведущий обратно в главную зону, прежде чем повернуться к своим друзьям.

Мы с Дельтой играем в хороших девочек и направляемся туда, куда нас проинструктировали, но не проскальзываем в смежный холл. Мы продолжаем путь прямо во внутренний дворик, где нас уже ждет Сай, дверь машины открыта, чтобы мы могли проскользнуть внутрь.

Я бросаю мужские часы в открытый сейф на полу и пинком закрываю его.

— Ну, это было так просто, почти скучно. — Дельта тянется за настоящим шампанским в свежей горке льда, поднося бутылку к губам, прежде чем передать ее мне.

— Да, и, по-видимому, — я демонстративно оглядываюсь на пустое место слева, где Бронкс уже должна была прочно обосноваться, — как и наш друг.

Наши глаза снова встречаются, и мы обе начинаем смеяться.

Стекло, закрывающее нас от взгляда Сая, опускается, и он улыбается через плечо.

— Куда направляетесь, девочки Грейсон?

— Возвращаемся на взлетно-посадочную полосу, Сай, а затем на Энтерпрайз.

Пора начинать настоящее веселье.

Басс

Изгибая туловище, я проскальзываю через перерезанную проволочную изгородь, Хейз следует за мной по пятам. Я сворачиваю направо, в то время как он срезает влево, высматривая пиявок, пытающихся спрятаться между штабелями ящиков, обрамляющих ворота, и иду вдоль заброшенной стоянки, пока мы снова не встретимся, убеждаясь, что все чисто. Никаких бродячих бездомных или заядлых тусовщиков, желающих занять место до того, как мы это разрешим.

Я дергаю за цепочки на двери старого склада, убеждаясь, что никто не решил быть по-настоящему гребаным идиотом и вскрыть замок. Последнее, что нам нужно, это чтобы это место рухнуло из-за каких-то панков, которые думают, что они не обязаны следовать правилам, когда никто не видит.

Хейз отправляет сообщение, сообщая людям, что ставки открыты, и в течение десяти минут тело за телом проскальзывают через ограждение, готовые к шоу и некоторым развлечениям в пятницу вечером. Если смотреть, как бедные придурки избивают друг друга до полусмерти за небольшую пачку наличных, считается забавным. А если этого не произойдет, большинство из нас здесь быстро превратит десятку в двадцатку, и этого будет достаточно, чтобы двигаться в этом направлении. Нет ничего приятнее, чем брать наличные у избалованных богатых детишек, а эти дураки обожают разбрасываться купюрами. Когда вы смешиваете богатых и бедных, это приводит к большому количеству недоразумений, но именно поэтому я здесь. Держать всех этих придурков в узде, и напоминать им в ту секунду, когда они пролезут через эти ворота, кто они такие по ту сторону, это сущее дерьмо.

Это темное место на окраине города, где нет электричества, импровизированный ринг для боя в грязи и повсюду сложенные деревянные площадки, единственный вариант для сидения.

Привнести сюда драму, пролить здесь кровь.

Побежишь, мы преследуем тебя. Исчезнешь, мы найдем тебя.

Сдашь? Что ж… лучше попрощайся, пока не стало слишком поздно.

Крысы умирают. Все очень просто.

Три часа спустя в заведении становится громче и многолюднее, воздух пропитан острым запахом травки и табака. Грязь испачкана красным, карманы защемлены или заткнуты пробками, а посетители хорошие и довольные.

Зажав косяк между пальцами, я делаю длинную затяжку, позволяя ему скататься по губе, и вдыхаю через нос. Мой телефон в свободной руке издает звуковой сигнал, и я смотрю на экран.

Хейз: твоя десятка. Зеленая куртка.

Я поднимаю глаза, пробегая мимо Хейза, который расположился на противоположной стороне двора, но прямо напротив того места, где я сижу. Я не смотрю в ту сторону, куда он указал. В этом нет необходимости.

Если в этой выгребной яме и существует доверие, то Хейз держит большую часть моего в своих жирных руках. Он не живет со мной в приюте, а живет в палатке за трейлером своей сестры на южной стороне. Он на два года старше меня, получил аттестат зрелости в колонии для несовершеннолетних, снова нашел меня, как только вышел, и с тех пор никуда не уходил. Он мой друг прежде всего, но он ни на кого не работает так, как я. Ему так больше нравится. Так будет легче, когда придет мое время покинуть это место, найти там что-нибудь получше и вернуть мою сестру домой. Он идет со мной.

Прямо сейчас, чтобы сохранить мир со своим начальством, я не говорю Хейзу того, чего ему знать не нужно, и он это понимает. Я знаю, как привлечь кого-то другого к своей работе, я даю ему часть своих денег, и, если он облажается, я расплачиваюсь за это. Я бы не стал рисковать своим местом или безопасностью моей сестры, привлекая к этому какого-то дурака, из-за которого я не стал бы проливать кровь.

Он был моим соседом до того, как я приехал сюда, слышал и видел больше, чем мне хотелось бы, но это работает в обоих направлениях. Я не всегда был из детского дома, и он не всегда сидел на корточках в задней части дома-ловушки. Его положение еще хуже, вот почему я большую часть времени оставляю ему свою машину.

Это старая колотушка, которая ломается каждые пару недель, но это гребаная машина с задним сиденьем, которое при необходимости может служить кроватью. Больше, чем он когда-либо просил или ожидал, и именно поэтому я это делаю. Никто не знает, когда ему понадобится быстрый побег или когда мне, возможно, придется прибегнуть к нему самому, черт возьми.

У него нет никого, кроме меня, и я не принимаю эту преданность как должное. Как я уже сказал, когда я уйду, он пойдет со мной.

Это занимает больше времени, чем мне бы хотелось, но мы, наконец, переходим к четвертому и последнему бою. Рекламщик в центре импровизированного ринга с мегафоном сообщает всем, что ставки открыты, а затем переходит к крикам и клоунаде в адрес наших соперников, стоящих спина к спине.

Грег Мойер, девятнадцатилетний засранец, у которого проблемы, которые привели к некоторым дерьмовым решениям с его стороны, получил по заднице на прошлой неделе и вернулся снова, но что угодно за порцию выпивки, да?

Гребаный хорек.

Я беру имена и деньги, и проходит всего несколько минут, прежде чем очередь передо мной сокращается. Почувствовав на себе чей-то взгляд, я переключился на темноволосого чувака, который ударил меня после последних боев. Конечно же, он смотрит в нашу сторону, но после того, как наши взгляды встречаются, он медленно отводит взгляд, засовывая руки в карманы куртки, чтобы спрятать украшения, которые он не хочет, чтобы их украли, и разговаривает с парнем, с которым пришел, с тем же, что и в прошлый раз. Взаимодействие, не более чем беглый взгляд, и я снова смотрю вперед.

— Бишоп, я ставлю десять на Мойера. — Подходит один из постоянных посетителей, второкурсник из приюта, который видел такое дерьмо, от которого бывшие заключенные заплакали бы.

— Парень, откуда у тебя двадцатка? — Я приподнимаю бровь, принимая купюру, которую он не удвоит, как он надеется, и возвращаю ему сдачу. По крайней мере, он больше не будет на мели после того, как проиграет.

Его ухмылка такая же кривая, как и его зубы.

— Проколол шину какой-то цыпочке в продуктовом магазине, подождал, пока она выйдет, и предложил поменять ее за определенную плату.

Посмеиваясь, я качаю головой, стараясь не хмуриться, когда чувак в зеленой куртке отстраняет его с дороги. Парень ухмыляется, вытаскивая пачку банкнот.

— Триста пятьдесят на Томаса.

Втягивая дым в легкие, я выдыхаю его в лицо парню, мысленно записывая имя, которое он называет.

Мэтт Джонс.

Да, чертовски, верно.

С таким же успехом он мог бы сказать Джо Блоу. Он выбрал самое белое, самое простое гребаное имя, какое только смог придумать его маленький умишко. Тупица. Тем не менее, я беру у него наличные, решая его судьбу и отпуская его, бросив взгляд через плечо.

Еще несколько шагов в мою сторону, и передо мной оказывается темноволосый парень. Он протягивает мне две купюры, зажатые между пальцами. Я смотрю на него долгую секунду, затем спрыгиваю с ящика. Все, кто пытался выстроиться позади него, разбегаются, зная правила игры. Ставки закрываются, когда мои ноги касаются земли, но я выхватываю деньги из его пальцев, проходя мимо него плечом.

Я подхожу к краю ринга, и Хейз проскальзывает прямо напротив меня с противоположной стороны. Точно так же, как тот темноволосый чувак, я забыл его гребаное имя, сказал, что сделает это, Мэтт Джонс удвоил свою ставку с прошлой недели.

Хейз шевелит пальцами по бокам, желая сомкнуть их вокруг чего-нибудь, и мой собственный адреналин бьется в груди, но я сдерживаю его.

Никакого движения. Никаких эмоций. Никто не говорит.

Толпа сходит с ума, когда эти двое вступают в драку, раскачиваясь, подпрыгивая и нанося удар за ударом. Изо рта Томаса льется кровь, а у Мойера рана над глазом, но за несколько секунд до того, как первый раунд может закончиться, бой заканчивается. Томас ловит Мойера точным ударом в челюсть, и парень мгновенно падает.

Теперь мы видим наверняка.

Одни подбадривают, другие жалуются, и я поднимаю глаза на Хейза. Я наклоняюсь, проскальзываю под веревкой и оказываюсь рядом с Томасом. Я хлопаю его по плечу, расплачиваюсь с ним и отправляю улыбающегося мужчину в компанию прислуживающих ему девушек.

А потом я поворачиваюсь к Мойеру.

Он хихикает, пожимая плечами и пытаясь отдышаться.

— Черт возьми, возможно, ты был прав, Бишоп. Мне следовало подождать еще неделю, чтобы оправиться от прошлых побоев.

Я киваю, оглядывая толпу, отмечая, что разоблачителя нигде не видно, и, двигаясь слишком быстро, чтобы можно было этого ожидать, я хватаю его за голову, ударяя ею о свое колено, а секундой позже пинаю его сзади. Его тело отбрасывает назад, и он падает плашмя на спину, его голова с громким стуком ударяется о землю, нижние зубы теперь торчат сквозь нижнюю губу. Его глаза закатываются, когда сознание ускользает, и все вокруг замолкают.

Я резко оборачиваюсь, останавливая взгляд на парне в зеленой куртке, и его глаза расширяются. Я знаю, что будет дальше. Все, кто обращает на это внимание, тоже знают.

Зеленая куртка пытается удрать, черт возьми. Он разворачивается… прямо на Хейза, его горло обхватывает нетерпеливая рука Хейза. Хейз смотрит на него снизу вверх, его глаза мертвы и холодны, когда он поворачивается, так что чувак снова оказывается лицом ко мне, теперь вынужденный наблюдать.

Я наклоняюсь, достаю из кармана нож и срезаю защитную ленту с рук Мойера. Я поднимаю взгляд на Дженнингса, еще одного парня, который здесь работает, и вздергиваю подбородок. Он выливает ведро воды Мойеру на голову, и этот ублюдок, задыхаясь, просыпается.

Ему требуется мгновение, чтобы вспомнить, где он находится, и на его лице отражается паника. Он знает, что устроил этот бой так же, как и на прошлой неделе точно так же, как я знаю парня в зеленой куртке, подъехавшего на черной тачке … Грег Мойер на своем гребаном переднем сиденье.

Его глаза расширяются, а затем он кричит, дергаясь в моей хватке, когда я оттягиваю его мизинец назад, пока костяшка не прижимается к тыльной стороне его ладони. Затем я проделываю то же самое со средним пальцем и, наконец, с его большим. Он не сопротивляется, не спрашивает, что я делаю и почему. Он просто дергается, трясется и плачет, как сучка, принимая свое наказание, зная, что могло быть гораздо хуже… что так и будет, если он подерется со мной.

Я никому не говорю, почему я это сделал, и я не остаюсь здесь, чтобы посмотреть, что Хейз сделает с зеленым пиджаком, но я знаю, что это будет хуже, чем то, что я сделал с Мойером.

Так и надо этому ублюдку.

Змея не может проскользнуть в волчье логово и выбраться оттуда целой и невредимой. Мы разнюхаем это, а потом вытащим тебя отсюда. Прощения здесь не существует, причина номер один: мою мать, черт возьми, нигде нельзя найти, она сбежала из города, не сказав ни слова о том, куда она пошла. Держу пари, ей просто чертовски нравится это, никогда не смотреть в глаза сыну, которого она снова и снова скармливала дьяволу.

Где бы она ни была, сейчас она, вероятно, уже построила новую жизнь. Работает в каком-нибудь заведении быстрого питания и возвращается домой в дерьмовую, но чистую квартиру, ни о чем не заботясь в этом гребаном мире. Ни страдающего похмельем мужа, за которым нужно ухаживать, ни детей, которые не давали бы ей уснуть своими криками о помощи, которая не придет.

Я найду тебя, дорогая мама.

Я расправляю плечи, отгоняя это дерьмо. Сегодняшний вечер не о прошлом. Моя энергия бурлит у меня под кожей, умоляя о высвобождении, которого она не получила. Я почти жалею, что Мойер не дал сдачи, но сука есть сука, так что я знал, что он этого не сделает. Моя работа на ночь, возможно, и закончена, но я еще этого не сделал. Поэтому я киваю на прощание своим мальчикам и выскальзываю через дыру в воротах. Я надеваю наушники, засовываю руки в карманы куртки и ухожу, черт возьми.

Возможно, кому-то придется меня подвезти украдкой, но ничего страшного.

Я выберу прилично выглядящую машину с кучей дерьма под капотом, и, если ночь пройдет хорошо, я, возможно, даже подожгу ее после, а владелец получит в качестве благодарности небольшой чек по страховке.

Да, именно это я и сделаю.

Готова ты или нет, Богатая девочка, я иду …

Глава 6

Роклин

Сай обходит гараж первого уровня, который сейчас совершенно пустой, и когда мы приближаемся к внешнему краю, перекатываясь через поручни, задняя стенка скользит влево, и мы въезжаем на подземную стоянку. Сразу за двойной дверью стоит свежая волна блестящих каштановых волос… и идеально повязанный галстук-бабочка.

Когда мы с Дельтой выходим, девушка становится выше ростом, вытягивая обе руки перед собой, черный пиджак свисает с кончиков ее пальцев.

— А стакан? — Спросила я.

— Смешанный с десятками других, вероятно, уже отполированный и наполненный. — Вэлли, одна из претенденток нашего Грейсонского общества, стоит прямо, но тревожно прикусывает губу, ее плечи расслабляются, когда я медленно киваю.

Дельта вздыхает, как гордая мать, и перекидывает пальто через руку как раз в тот момент, когда появляются ее мужчины, Андер и Альто. Дельта и ее парни направляются внутрь, и я следую за ней по пятам, но прямо перед тем, как войти, останавливаюсь, оборачиваясь к нашему новому рекруту.

— Задний левый карман.

Она хмурит брови, и я приподнимаю одну из своих. Она вздрагивает, сообразив, что к чему, и поспешно лезет в задний карман, ее глаза расширяются, когда она достает блестящую карточку-ключ, свой личный билет в зал ожидания «Дивайн» здесь, на Энтерпрайзе. Она переводит взгляд с него на меня, и на ее лице появляется улыбка.

— Ты это заслужила. Продолжай в том же духе.

Она понимает, что делают все, кому предоставлена возможность присоединиться к нам, нет никакого закрепления статуса для потенциальных клиентов. Мы отдаем, когда заслуживаем, и берем, когда пользуемся. Какой властью обладала бы наша желанная студенческая команда, если бы мы этого не делали?

Вэлли кивает, и я открываю дверь, махнув рукой, чтобы она вошла раньше меня. Она визжит, слегка притопывая ногами, и я не могу сдержать тихий смешок, который вырывается наружу, но прежде, чем пройти мимо меня, она останавливается.

— Я не хочу идти впереди тебя.

Мои губы слегка изгибаются, и я беру ее под руку, ведя нас в здание бок о бок. Глаза Вэлли расширяются, ее губы приоткрываются и высоко приподнимаются.

— Это… вау.

— Это всего лишь задняя часть. — Бронкс появляется слева от нас, ее завитые волосы теперь в беспорядке спадают на спину. Она подмигивает, хватая Вэлли за запястье. Никто не знает, как она добралась так быстро, как мы.

— Давай, девочка. Давай снимем с тебя этот костюм пингвина и переоденем во что-нибудь шелковистое. Гардероб Грейсон просто потрясающий.

Вэлли следует за ней, стремясь надеть что-нибудь более подходящее для нее, и я ухмыляюсь, направляясь в наши личные покои, чтобы сделать то же самое.

— Встретимся в Дивайн лаундж через тридцать минут! — Кричит Бронкс, и эти двое исчезают за углом.

Зал Дивайн, это золотой билет. Он очень похоже на Грейсон, только в меньшей степени, и открыт для всех Грейсонов, претендентов, которых мы тестируем, и тех, кто заслужил золотую булавку. Это то, чего они ждут с нетерпением, к чему стремятся, потому что, да, иногда единственное, что имеет значение для избалованных богатых детей, это блестящие вещи и частные вечеринки, на которые их сверстникам не посвящают и не разрешают посещать.

Посещать Академию Грейсон, значит присоединиться к элите, но быть настоящим Грейсоном, значит быть элитой.

Мои губы изгибаются, и я чувствую легкость в ногах, знакомое покалывание пробегает вдоль позвоночника. Это всегда хорошая ночь, когда одна из наших девушек делает шаг вперед, и план с легкостью приводится в действие. Готовая столкнуться с чем-то гораздо более грозным, я иду по длинному коридору в обход, подходя к краю частного входа, но прежде, чем я добираюсь до двойных дверей номера Грейсон, мое внимание привлекает вторая дверь справа. Лампочка вдоль рамы светится мягким голубым светом, индикатор для всех, кто сталкивается с тем, что внутри кто-то есть. Есть только два человека, которые могут войти в эту комнату, не считая меня, конечно, и у них обоих одно и то же имя, выгравированное по центру двери. Моя фамилия.

Это личные апартаменты моей семьи, и они заняты. Мой отец уехал по делам, так что это может быть только один человек, и у нее чертовски крепкие нервы.

Жар взрывается за моей грудной клеткой, и я бросаюсь вперед, моя рука взлетает, чтобы хлопнуть по сканеру, но как раз перед тем, как она успевает распластаться на маленьком освещенном квадрате безопасности, пальцы обхватывают мое запястье. Однако я вижу приближающуюся тень и поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы проскользнуть под его вытянутой рукой, быстро заворачивая ее ему за спину, мои руки расположены так, что нижняя левая ладонь прижимается к кончику его подбородка, а правая к затылку.

Мои глаза прищуриваются при виде белокурых волос передо мной.

— Я могла бы свернуть тебе шею.

— Лучше так, чем ты ворвешься туда и сломаешь ее.

— И все же, так ли это? — Я нажимаю сильнее, и его руки поднимаются в воздух перед ним. — Если я правильно помню, мы оба согласились, что я должна была сделать именно это три месяца и семь дней назад.

— Приятно сознавать, что ты больше не зацикливаешься на том дне, и на случай, если это нужно сказать, ты знаешь, что не можешь убить свою сестру. Это был разговор для того, чтобы ты почувствовала себя лучше.

Оттолкнув Дома, я резко разворачиваюсь, быстро направляясь к главной двери Грейсон, и, конечно же, Дом следует за мной. Его руки обхватывают меня сзади как раз в тот момент, когда перед нами открываются двери.

Стиснув зубы, я позволяю ему провести меня внутрь, его хватка усиливается, как только мы выходим из зала. Задний вход в номер не выходит ни на что, кроме узкого коридора, что обеспечивает дополнительный намек на анонимность, на всякий случай.

Левая рука Дома, скользит ниже, пока не оказывается на моем бедре, его правая поднимается и скользит вниз по моей руке.

— Не расстраивайся из-за меня.

— Не стой у меня на пути.

— Это не входило в мои намерения. — Его губы прижимаются к моим волосам, тепло его дыхания на моей коже заставляет закипающий во мне гнев уходить все дальше на юг. Дамиано чувствует это, и рука на моем бедре сжимается.

— Ваш потенциальный клиент хорошо поработал. Кэлвин сказал, что за всю ночь она ни с кем не встретилась взглядом, — бормочет он.

— Она этого не делала, — подтверждаю я, и на первый план в моем сознании выходит уровень привлекательности. Я слегка наклоняю голову, встречаясь с его карими глазами. — Кстати, чертовски обширный список участников.

— Команда "Сэндсберн роу" проезжала мимо по пути на конференцию. Они были счастливы провести вечер вне дома.

— Отличная работа, мистер Донато. Они были идеальным испытанием на искушение для девушки.

Услышав мой комплимент, Дамиано выпрямляется, его язык свободно скользит по естественной округлости губ. Он наклоняется ближе, и я не отрываю от него взгляда. Он улыбается, когда его губы опускаются к уголку моих, слегка надавливая, проверяя, что я могу сделать.

— Могу я помочь тебе снять это платье? — Шепчет он, и когда я не отстраняюсь, он слегка отодвигается, чтобы быть ближе ко мне. Его пальцы вытягиваются, опускаясь от изгиба моего бедра к изгибу моей задницы, а затем продолжают опускаться ниже, пока подол не оказывается в его руках. Он медленно поднимает его, и его глаза темнеют у меня на глазах.

Он снова наклоняется, а затем его тело замирает, рука поднимается, чтобы нажать на наушник.

— Уже в пути. — Он отступает назад, быстро чмокая меня в щеку. — Я нужен им в диспетчерской.

Я киваю, глядя вперед, вынимая тяжелые жемчужины из ушей.

— Эй, Дом? — Зову я, зная, что он еще не переступил порог в холл. — Позволь Вэлли прийти к тебе.

Оглянувшись через плечо, я встречаюсь с ним взглядом, снимая вторую серьгу. Мне не нужно говорить, что я имею в виду. Он знает. У этого мужчины есть талант приветствовать девушек, как только они входят, но в Вэлли есть что-то особенное. Я не хочу, чтобы ее разум погрузился в тихую воду, если она не будет первой, кто прыгнет в нее.

Дамиано не может помочь им плавать, он это знает, и, хотя большинство наших девушек, которые влюбляются в него, знают об этом, время от времени находится одна, чей здравый смысл теряется при переводе. Я не хочу рисковать тем, что она станет одной из них. Опять же, если только она сама не окажется там.

Легкая ухмылка появляется на его губах, и он коротко кивает, исчезая за дверью.

Вздохнув, я обдумываю свой следующий шаг. Переодеться и пойти к своим девочкам, чтобы гарантированно пожелать им спокойной ночи, или проскользнуть обратно в холл со свежим набором кинжалов, готовой вонзить их в девушку в комнате через две двери от этой?

Я закрываю глаза, когда шаги Дома раздаются совсем рядом, как будто он знал, что я могу передумать вести себя хорошо в тот момент, когда он уйдет.

— Ты убедил меня держать себя в руках сегодня вечером, Дом. — Ложь. — Уходи.

Его рука обхватывает меня, крепко прижимаясь к моей шее, и моя голова откидывается назад на его плечо, его теплое дыхание снова касается моего уха.

— Это все, что было, да?

Густой, горловой вопрос щекочет мою кожу, и низкий, насмешливый смешок срывается с моих губ. Мои глаза резко открываются, прищуриваясь на потолке.

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной.

— Может быть, я неправильно тебя понял, Богатая девочка. — Вижу татуированные костяшки пальцев, но я даже не дышу, когда они приближаются, смыкаясь на моей челюсти. Он наклоняет мою голову набок, и наши взгляды встречаются.

Мой вспыхивает, зрелище гораздо более опьяняющее, чем я помню.

Ледниково-голубые глаза пронзают меня, обрамленные длинными, густыми черными ресницами. Он наклоняет голову, его моргание становится тихим и ленивым.

— Ты тот самый белый рыцарь, которому нужен типаж?

— Я с легкостью могу размахивать своим собственным мечом.

Его голова слегка покачивается, как будто он сам это понял, как будто он знает, что я не какая-нибудь послушная герцогиня, которой нужно руководство, но которая может думать за себя и справляться сама, не задавая вопросов. Я могу, но кто он, черт возьми, такой, чтобы предполагать, что знает обо мне больше, чем звук моих стонов?

Лениво пожимая плечами, я продолжаю:

— Есть что-то в мужчине, готовом пустить в ход свой меч, когда мне нужно отвлечься.

Я наблюдаю за его лицом, ожидая реакции, но он ее не проявляет. Даже легкого тика челюсти нет.

Почему я этого ожидала, я никогда не узнаю.

Злясь на себя, я вырываю голову из его хватки, сосредотачиваясь на движении вперед, но его это не останавливает. Он просто прижимается ближе.

Наклонившись, он прикусывает мою челюсть со своего места позади меня, спускаясь вниз к изгибу моей шеи, играя на струнах, которые, как он почему-то знает, являются моими любимыми. Его зубы нежно касаются, а затем он посасывает кожу там, его язык скользкий, теплый. Грубый.

Жар взрывается внутри меня, распространяясь с каждой секундой. Его палец крепко прижимается к моей талии, и он бормочет:

— Плохой день?

Его горячее дыхание, доносящееся до влажного поцелуя, который он оставил после себя, заставляет мое тело выдать мою спокойную браваду, и я дрожу в его объятиях.

— Ничего такого, чего не исправила бы горячая ванна.

Он мурлычет, прижимаясь ко мне, и моя задница прижимается к нему без разрешения. Стон, который издает это движение, вызывает мурашки на поверхности моей кожи.

— Кто он для тебя?

Я почти смеюсь над его мыслями, но само его присутствие отвлекает.

— Он просто мой.

Вибрация от его низкого рокота вдоль моей спины заставляет мои мышцы напрягаться, а затем меня тащат вперед, в темный угол комнаты, в тот угол, где он сам прятался в тот день, когда нашел меня здесь. Он поднимает голову, его рот оказывается на уровне моего уха.

— Тщательно подбирай слова.

— Но все же это так. — Дамиано мой.

Он мой сосед по дому в Грейсон-Мэнор. Мой ровесник. Мой случайный любовник. Мое бессрочное предложение большего. Так что да, Дом мой во многих отношениях… за вычетом того, на что он ссылается.

Он прижимает меня плашмя к стене, пряжка его ремня впивается в выпуклость моей задницы. Мои губы приоткрываются, и мне не нужно смотреть, чтобы знать, что его язык скользит по губам.

— Роклин Ревено, — впервые мурлычет он мое имя, и оно звучит озорно, слетая с его губ. Как грязный секрет, который он сохранит для себя.

Он продолжает, его пальцы находят кожу на моих бедрах:

— Рост пять футов одиннадцать дюймов, землисто-зеленые глаза, натуральная блондинка. Девятнадцать лет, третьекурсница и советник Элитной академии Грейсон, школы для молодых ученых. Ступенька к величию, предлагающая образование, более желанное, чем любая Лига Плюща в стране.

— Запомнил брошюру наизусть? — Слова вырываются с придыханием.

Довольная улыбка появляется на моей шее, и я откидываю голову назад, желая большего, но он не спешит, медленно постукивая пальцами по внутренней стороне моей ноги, словно перекатываясь, от мизинца к указательному, и снова, каждый раз точка соприкосновения немного выше, чем предыдущая.

— Я так и сделал. Среди прочего. — Его руки продолжают подниматься, увлекая за собой это жалкое платье, скользя все выше и выше, пока его большие пальцы не запутываются в бирюзовой тесьме моего нижнего белья. — Он может называть тебя своей?

Я ничего не говорю, и его движения прекращаются. Внезапно, и я действительно имею в виду внезапно, ни одна его часть не прикасается ко мне. Его руки отлетают от меня так быстро, что я чуть не теряю равновесие, и, абсолютно не торопясь, он предстает передо мной во всей своей дегенеративной красе.

Та же черная куртка.

Та же белая футболка.

То же электрическое притяжение пульсирует в каждой моей жилке, подзывая меня ближе.

— Так чертовски соблазнительно. — Его горячий взгляд сосредоточился на промежутке между моими бедрами. — Но то, что принадлежит кому-то другому, это не то, что мне нравится. — Прикусив нижнюю губу, с пирсингом и всем прочим, он пятится к двери. — Чертовски жаль, богатая девочка.

Его язык высовывается, скользя по нелепо блестящему обручу. Я уверена, что это поддельное серебро, но это не уменьшает внезапного желания попробовать его на вкус.

Он… уходит… потому что думает, что я девушка Дома?

Он серьезно?

— Благородный нарушитель. Никогда не знала, что такая вещь существует. — Я пытаюсь скрыть разочарование, смешанное с нахальством, в своем тоне, но у меня это получается не так успешно, как хотелось бы.

Не то чтобы это имело значение, поскольку он полностью игнорирует меня и просто продолжает идти. Он уже почти у двери, и мой пульс подскакивает при каждом шарканье его ног, но почему меня это волнует? Он никто. Ему здесь не место.

Я даже не знаю его гребаного имени!

Очевидно, моему сознанию на это наплевать, так как моя нога начинает подпрыгивать, и я откидываю голову назад, закатывая глаза к потолку, решение уже принято.

— О, ради всего святого. — Я отрываюсь от стены и направляюсь прямо к нему.

Схватив его за изодранную кожаную куртку, я хлопаю ладонью по квадрату на стене, и двери начинают закрываться, но я не дожидаюсь резкого щелчка.

Я притягиваю его к себе, прижимаясь своими губами к его губам.

Он не двигается.

Не прикасается и не целует в ответ. Он стоит неподвижно, не сводя с меня глаз.

Ожидаю. Нет, не жду. Безмолвно требуя, и я понятия не имею, почему это превращает мое желание в самую жадную потребность. Я даю ему то, что он хочет, в ожидании награды, которая последует за этим, высасывая воздух из моих легких.

— Нет, — выдыхаю я. — Я не принадлежу ему.

Моему незнакомцу не нужны другие слова. Я в его руках, прижатая задницей к стене за считанные секунды. Он сжимает, дергает и давит, рыча мне в губы, когда отрывает свои, но только для того, чтобы стянуть мое платье через голову. Его рот возвращается, облизывая меня. Сося. Жадно.

Он опускается ниже, его пальцы обхватывают край моего лифчика, стягивая его вниз, чтобы его горячий язык мог поиграть с бугорками там. Мои глаза закрываются, голова откидывается на звуконепроницаемое дерево позади меня. Его рука скользит между моих бедер, ища доказательства моего возбуждения, но он не дает своего согласия. Он рычит.

— Это для меня или для него?

Вырывается недоверчивый смешок, переходящий в стон, когда он просовывает палец в мое нижнее белье.

— Ты смешон.

— И ты промокла насквозь, пульсируешь. Нуждающиеся в том, чтобы кончить. — Он вжимается в меня, и мои стены сжимаются вокруг него, отчаянно пытаясь удержать его там. — Так ты мокрая для меня или для него?

— Он едва прикоснулся ко мне.

— Жаль, если ему приходится прикасаться к тебе, чтобы заставить тебя течь. — Второй палец вдавливается в меня, и я выгибаюсь навстречу ему. — Но он прикасался к тебе, а это против правил, малышка.

Мои глаза начинают закатываться, но я зажмуриваюсь, когда вслед за своими словами он прикусывает мою ключицу, быстро приближая свои губы к моим. Он завладевает моим ртом, вводя и выводя пальцы медленными, решительными движениями, согнув большой палец, играя с моим клитором, как со струнами арфы, каждое движение целенаправленное, ведущее к следующему.

— Мы уже говорили об этом.

— Говорили. — Его слова отдаются глубоким шуршанием по моему плечу, а затем мой лифчик исчезает, одна нога приподнимается и прижимается к его спине.

Его рука соскальзывает с меня, вместо этого обхватывая сзади и ныряя обратно в мое скользкое тепло.

— Твоя киска хороша, богатая девочка. Дай мне ее.

Теперь я тяжело дышу. Моя рука взлетает над головой, хватаясь за прикрепленный там светильник, и я прижимаюсь к нему.

— Если ты думаешь, что я собираюсь останавливать тебя, ты сильно ошибаешься.

Его смешок низкий, мрачный.

— Нет, не дождешься. Дай мне это. Позволь мне… — Его пряжка расстегивается, и затем головка его члена оказывается у моего входа. — Представь себя на минутку моей.

Я напрягаюсь, слегка толкая его в грудь, чтобы лучше видеть, но он сосредоточен на том месте, где наши тела обнажены и соприкасаются.

Он сумасшедший, вероятно, весьма вероятно, в буквальном смысле.

Но он держит меня в своих объятиях, так что я, должно быть, тоже …

Он медленно поднимает на меня глаза, и когда он это делает, в них светится неприкрытая решимость. Он вжимается внутрь, заполняя меня, пока ждет, склонив голову набок.

Растянувшись вот так, под его стеклянным взглядом, устремленным на меня, я не могу думать, поэтому и не делаю этого. Вместо этого я двигаю бедрами, и уже после небольшой прелюдии мой оргазм достигает кульминации.

Он выдвигается на несколько дюймов, входя в меня глубокими, ритмичными толчками, обхватывая ладонями мою попку и прижимая меня к себе, скользя внутрь, направляя мои бедра назад с каждым движением наружу.

Он чувствует это, я рядом.

— Так скоро, Богатая девочка? — Дразнит он, посасывая мою нижнюю губу.

Его тон почти игривый, очаровательный, если такой парень, как он, способен на такое. Это опасный, восхитительный звук. Стон покидает меня, капли пота собираются у основания моей шеи, и я протягиваю руку, прижимаясь к нему.

Мои внутренности сжимаются, и я стону, готовая к освобождению, но этот стон превращается в судорожный вздох, когда он выходит из меня. Мои глаза резко открываются, и я моргаю, чтобы сфокусироваться, быстро сосредотачиваясь на его фигуре.

Его уже удаляющейся фигуре.

Я не видела, как он нажал кнопку, чтобы открыть дверь, но она открыта, он ухмыляется, а потом …

Он уходит.

Резкий выдох с шипением срывается с моих губ, мое тело с мягким стуком прислоняется к стене.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной?!

Я не хочу кричать, но так оно и есть.

Мне кажется, я слышу, как он хихикает, а потом я уверена, что так оно и есть, потому что смех становится еще громче, когда стул, который я опрокидываю в следующую секунду, опрокидывается с резким стуком. Раздраженная и возбужденная сверх всякой меры, я прижимаю кончики пальцев к уголкам глаз и перевожу дыхание.

Это занимает мгновение, но я беру себя в руки, а затем тихий смешок срывается с моих губ, когда я наклоняюсь, протягивая руку под маленький столик слева от меня. Я встаю, в моей руке оказывается маленький, простой, сложенный в один раз бумажник, разумеется, из черной кожи, который я вытащила из его кармана и спрятала из виду.

Хлопнув им по ладони, я ухмыляюсь и заглядываю внутрь.

Мои губы быстро опускаются, когда каждое отделение для карточек оказывается таким же пустым, как и следующее, и там, где должны быть купюры, нет ничего, кроме маленькой белой полоски. Достав ее, я позволяю бумажнику упасть на пол и разворачиваю листок бумаги. Я перечитываю единственную строчку, написанную четким, темным, совершенно безупречным почерком, прикусывая нижнюю губу.

Зови меня Бастиан, маленькая воришка.

Тихий смешок покидает меня, и я со вздохом опускаюсь в кресло, уставившись на его имя чуть дольше, чем готова признать.

— Хорошо сыграно, Бастиан.

Хорошо сыграно.

Глава 7

Басс

Металлическая ограда давит мне на спину, когда я бросаю быстрый взгляд на бордюр. Хейза нет, так что я пока не бросаю новую девочку из приюта. Она пытается вернуться к работе на складе, нуждается в быстром заработке по причинам, которые меня не касаются, как и все девочки в приюте, но она была первой из них, кто вышел на этот грязный ринг и надрал задницу, как будто ей скучно, это дерьмо дается ей так легко. Для меня это хороший бизнес, но мой босс заинтересовался задиристой, нахальной цыпочкой, и он хочет, чтобы ее задница была подальше оттуда. И я.

Смеюсь про себя над этим.

— Что они сказали? — Она откидывает с лица свои черные волосы, свирепо смотрит на меня, пытаясь услышать из первых уст, почему я не позволю ей вернуться на ринг, и чертовски хорошо зная, что приказ пришел сверху.

Я ни хрена ее не развлекаю, и она этого от меня не ожидает. Она родом оттуда же, откуда и я, не в буквальном смысле, но дети-панки из трущоб рождаются с пониманием того, чему нужно учить этих привилегированных придурков.

— Давай же сейчас. — Я сгибаю колено, упираясь ступней в забор, и смотрю в ее сторону. — Ты знаешь, как это дерьмо работает.

Она кивает, хмуро глядя вперед.

— Никаких певцов.

— Никаких гребаных певцов, Рэй.

Девушка выхватывает сигарету у меня из рук и затягивается, запрокидывая голову. Я хмурюсь в ее сторону, когда она выпускает дым в воздух, наблюдая за ним, пока он не исчезает. Она поднимает глаза.

— Полагаю, тогда у тебя нет никаких шансов добавить меня, да?

Телефон в моей ладони издает звуковой сигнал, и когда я на этот раз смотрю в сторону дороги, Хейз подъезжает к краю школьной парковки. Я забираю свое дерьмо обратно и, сделав последнюю затяжку, топчу его ногой, отталкиваясь от забора.

— Увидимся, Карвер.

Я не оглядываюсь и выхожу, минутой позже проскальзывая на пассажирское сиденье.

— Ты знаешь, что мог вляпаться в нее, верно? Если бы ты действительно захотел. — Хейз разворачивает нас, направляясь к окраине города.

Возможно, он прав.

Рэй должна быть в моем вкусе от А до чертова Я. Она понимает мир, из которого я родом, не как взгляд со стороны, а глубоко изнутри. Она жесткая, как черт, пресыщенная и обозленная на весь мир, само-разрушающаяся задница, которой нужно что-то доказать.

Слишком похожа на меня.

— Рей хорошая. Я бы вернул ее, если бы она нуждалась во мне, но на этом все заканчивается.

— Разве она не трахается с твоим боссом?

— Возможно. — Я смотрю в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что за нами никто не следит. — Поверни направо.

Он так и делает, бросив на меня быстрый взгляд.

— Итак, эта девушка слишком жесткая, но обнаружил ли мой мальчик, что ему нравится что-то немного… помягче?

— И более блондинистое.

Хейз воет от смеха, и мои губы кривятся в одну сторону.

— Да, съешь это дерьмо, мой мальчик. Богатые девчонки любят играть в темноте… пока не поймут, что мы никогда не выходим из нее. — Он улыбается, врубая музыку погромче.

Он не лжет. Здесь много денег, а с ними приходят избалованные светские львицы, которые хотят провести ночь с парнем, с которым они не могли, и не захотели бы, показываться на людях.

Но Хейз сказал “что-нибудь помягче”, и когда дело доходит до моей новой любимой блондинки, я не уверен, что он прав. За зелеными глазами этой принцессы из подготовительной школы что-то скрывается, острота, построенная, как броня, но носимая, как шелк. Хитрый садист, завернутый в хорошенькую, блядь, упаковку, которую еще предстоит развернуть. Она насмехается надо мной, заставляя мои зубы болеть от желания вгрызться в нее. Чтобы избавиться от тени улыбки в ее взгляде, один острый укус за раз, пока я не отодвину ее достаточно, чтобы она стала настоящей. У избалованных светских львиц этого нет, и уж точно они ни хрена не окружены вооруженной охраной. Моя ухмылка становится шире при этой мысли.

Настоящие ублюдки из тактической команды были повсюду в том здании, и я все равно добрался до нее, оставил ее разозленной и пыхтящей в последний раз, и я наслаждался каждой гребаной секундой. Девушка привыкла получать то, что она хочет, когда она этого хочет, поэтому мне пришлось показать ей, кто будет главным, и это не она. Ее разочарованный рык повторяется в моей голове, и тихий смешок покидает меня.

Достав свой телефон, я отправляю ей быстрое сообщение.

Я: Что ты использовала?

Вскоре после того, как я нажимаю "Отправить", приходит ее сообщение.

Богатая девушка: Должна ли я уловить намек на интеллект за таким вопросом?

Черт, она даже пишет сообщения как шикарная сучка.

Я: Когда ты думала обо мне эти последние три ночи. Ты пользовалась вибратором или своими хорошенькими пальчиками?

Улыбка изгибает мои губы, и мне не приходится ждать ответа больше нескольких секунд.

Богатая девушка: Бастиан, не мог бы ты, пожалуйста …

Богатая девушка: Черт.

Богатая девушка: ОТКЛЮЧАЮСЬ.

Мой язык скользит по губе, вращая там серебряное колечко. Мои брови хмурятся, и я засовываю телефон в карман куртки.

Мне не следовало называть ей свое настоящее имя. Я никогда не использую свое настоящее имя. Просто Басс. Иногда Бишоп.

Никогда Бастиан.

Может быть, именно поэтому я дал ей это имя, чтобы она не смогла найти меня, не смогла выведать мои секреты. Когда я переехал в этот город, мне сказали, что мой файл был стерт, что то, что я сделал, исчезло так же, как и я, но я не знаю, означает ли это "полностью". Раньше я спотыкался, ожидая того дня, когда кто-нибудь постучится в двери с блестящими серебряными браслетами и спросит обо мне, будь то копы или даже тот чувак, который высадил меня здесь. Примерно через год я перестал ждать и сказал: к черту все это. Если они придут, то придут.

Потребовалось некоторое время, чтобы проявить себя и начать получать зарплату, но как только я это сделал, я начал экономить. По прошествии добрых шести месяцев я не сдержался и купил в продуктовом магазине одну из тех стодолларовых кредитных карточек с предоплатой. Я нашел сайт, который помогает находить людей, и после гонорара в девяносто девять долларов плюс еще пять месяцев ожидания они нашли кучу дерьма на мою маму.

С тех пор я копнул немного глубже, и все же прошло четыре года, а на карте ни одной гребаной точки. Итак, теперь я задаюсь вопросом, могут ли деньги свернуть горы, и на самом ли деле нет никаких сведений обо мне, которые можно было бы найти точно так же, как нет ничего, что помогло бы мне найти ее.

Насколько я знаю, богатой девушке наплевать, как такой преступник, которому она позволила трахнуть себя, был внутри этого здоровенного, тщательно охраняемого здания. Дважды. Но это наверняка заставит ее колеса вращаться, не так ли? Заставит ее задуматься, кто я такой и откуда взялся?

Я никто, и я вышел из дерьма, но позволила бы она мне поиграть с ее телом, если бы знала, что я с улыбкой стоял над телом моего отца?

Держу пари, что, черт возьми, нет.

С другой стороны, она не та, за кого себя выдает, так что, возможно, так оно и было бы. Может быть… она стояла бы рядом со мной, точно так же скривив губы.

Тихий смех покидает меня, и я качаю головой. Да, чертовски верно.

Хейз подкатывает к остановке за аптекой, и мы вместе вылезаем. Я задвигаю все мысли на задворки своего сознания и позволяю ему оцепенеть. У меня есть список дел, которые нужно сделать этим прекрасным утром понедельника, и длинноногой блондинки с умным ртом в нем нет.

Роклин

— Должен ли я попросить Сэйлор принести свежий капучино и теплое одеяло в вашу комнату, мисс Ревено? — Спрашивает Джаспер, когда я встаю из уголка для завтрака на заднем дворике.

— С чего ты взял, что я планирую подняться прямо в свою комнату, запереться изнутри и сидеть на балконе?

Джаспер борется с улыбкой, ерзая на стуле, с которого я соскользнула.

— Точно так же я знаю, что ты возьмешь с собой книгу, которая не будет развлекательным чтением, и не двинешься с места, пока часы не пробьют восемь утра.

— Серьезно? — Игриво удивляюсь я.

— Да.

Складывая руки перед собой, я позволяю своим губам приподняться, когда наклоняю голову.

— Как ты думаешь, чем я согрею свою душу в это великолепное субботнее утро?

Он передает мне мой телефон, прежде чем выпрямиться и сцепить руки за спиной.

— Немного легкого чтения, конечно. Возможно, управление инвестициями и фидуциарные услуги?

— Неужели я настолько предсказуема?

— Серьезна, но непредсказуема.

Тихий смех покидает меня.

— Что ж, хорошая догадка, но этим утром я окунусь в жизнь одной чрезвычайно избалованной особы королевской крови.

— Ах да, приглашения в академию рассылаются через несколько коротких месяцев. Узнай их лучше, чем они сами себя знают.

— Именно так.

Его губы изгибаются в ответ, и он слегка кланяется, когда мы расстаемся. Я с улыбкой направляюсь к своему крылу.

Когда меня впервые высадили на территории поместья Грейсон, я подумала, что это место слишком большое, комнаты и другие девушки слишком далеко, но отдельное крыло для Грейсонов было единственным решением, которое смог придумать его куратор, чтобы представлять равное командование, что-то вроде создания у Грейсонов времени иллюзии контроля, создавая кардинальную систему, компасную розу, и дающему каждому из них свое собственное мини-королевство, в виде особняка, столь же изысканного, каким может казаться наш, и позволяя им править им, предлагая комнаты в своих секциях тем, кто им нравится, и не допуская тех, кто им не нравится.

Я имею ввиду, что им повезло, что это не обернулось против их задниц десятикратно.

Только мужчина мог бы предположить, что создание дистанции между теми, кто должен работать в команде, было хорошей идеей, что их личные покои исключат ревность или потребность в том, чтобы один занимал более высокое положение, чем другой. Этого не произошло, и все те, кто был до нас, доказали это.

Только когда Дельта, Бронкс и я вошли в наши роли, все изменилось. Мы первое поколение наследниц женского пола, которым суждено править, а это значит, что ни у кого из нас нет братьев, которые могли бы занять позиции нашей семьи в Союзе Грейсон.

Наследников нет, только наследницы. Мы — это будущее.

Мой отец самый могущественный, и одного его имени достаточно, чтобы заставить человека помочиться там, где он стоит, идентифицировать себя как Грейсон, значит дать другим понять, что обидеть одного, значит обидеть всех. Так что, если кто-то захочет пустить стрелу мне в сердце, это будут не только Ревено, которые вырвут их из моей груди, но и семьи моих девочек. Это, так сказать, мера предосторожности. Нерушимый союз, о котором знает каждая мелкая рыбешка в криминальном мире. Если бы Дельта, Бронкс и я не были такими тугими, как наши корсеты на торжественных вечерах, мы были бы тем поколением, которое подорвало фундамент, на котором держится идеал. В книгах нет ни одного рекорда, который кто-либо из нас не побил бы или не создал новый за наши первые два года здесь, в Элитной академии Грейсон.

Они не зря называют нас вундеркиндами, но, когда рядом никого нет, чтобы это услышать, некоторые действительно называют нас слабаками. Чрезмерно амбициозные придурки, стремящиеся занять место наших семей, верят, что влияние, которым обладают наши фамилии, умрет вместе с людьми, стоящими у власти сегодня, если оставить это на усмотрение нашего ордена.

Они ошибаются.

Моя сестра, возможно, и не справилась с ролью, которую дал ей мой отец, из-за своей последней чуши, не то, чтобы это было большим шоком, учитывая обстоятельства, но я этого не сделаю. Когда моей семье понадобится лидер, который высоко поднимет имя Ревено, я выступлю с гордостью… и полуприцепом, набитым всевозможными боеприпасами. Особенно теми, что носят секретный характер. К счастью, мы с девочками ничего не скрываем друг от друга, причина номер один, по которой жить с ними здесь, в поместье, так хорошо, как получается.

— Грейсонская принцесса, не одетая и не отглаженная до рассвета. Я не знала, что такое разрешено. Думаю, за три месяца многое могло измениться.

Лед, твердый и увесистый, наполняет мои вены, сковывая позвоночник и впивается в кожу тысячами крошечных иголок, самая большая и острая из которых вонзается прямо мне в спину.

Заговори о дьяволе, и она появится …

Мой мозг посылает ощущение моему телу, заставляя его дрожать, но я гребаный гений, и этот жалкий рефлекс прекращается, не успев начаться.

Я ей никогда не доставлю удовольствия застать меня врасплох. Не после того, что она сделала, и уж точно не после того, что она пытается сделать сейчас.

Медленно и с грацией гребаного Грейсона я поворачиваюсь, сопротивляясь желанию стиснуть зубы при виде зеркального отражения передо мной. Мне следовало бы вырвать ей язык за то, что она насмехалась надо мной, даже если она произнесла свои слова дразнящим, безошибочно неловким тоном.

Юмор, конечно, такой же плоский, как и ее грудь.

— А как бы ты поступила? Только Грейсоны знают, что такое Грейсоны и что им не позволено делать. — Ничего не изменилось. Такого правила в отношении пижам или того, как мы одеваемся у себя дома в свободное время, нет и никогда не было. Я могу разгуливать по дому голышом, если захочу, и никто и глазом не моргнет. Персонал все равно приветствовал бы меня, делая вид, что это совершенно нормально.

Моя сестра имеет наглость изображать сожаление, опустив глаза и вздернув подбородок, хотя это не имеет никакого отношения к тому, что она сказала.

Она всегда была покорной.

Слабость, вот что такое подчинение. Сдаться, значит сдаться, а сдаваться нельзя, только не для Грейсонов и уж точно не для дочерей Райо Ревено.

Мы должны быть сильными. Доминирующими. Выше всех. Моя сестра пропустила это сообщение мимо ушей. Мой взгляд скользит поверх ее головы, когда преступник, который заманил ее сюда этим ходом, скрывался за углом.

Инстинктивно я выпрямляюсь. Плечи широкие и ровные, подбородок высокий и твердый, глаза острые, а рот аккуратно изогнут. Никогда не показывай им своих тревог, дочь. Это сообщение не заняло много времени, чтобы до меня дошло.

Еще один урок, который моя сестра, похоже, никак не могла усвоить.

— Это то, что мне нравится видеть. — Он скользит вверх, само его присутствие пугает, выражение его лица мягкое, но обманчивое. — Обе мои девочки в одном месте, как и должно быть.

— А как насчет обстоятельств? — Я улыбаюсь. Большой и фальшивой улыбкой. — Это тоже идеально, или ты все еще притворяешься, что она не…

— Не время. — Голос моего отца смертельно спокоен, хотя в его глазах вспыхивает предупреждение.

— Я с нетерпением жду приглашения в своем календаре.

Я никогда не была сильна в предупреждениях.

Райо Ревено смотрит на меня, ничего не выдавая, но я хорошо знаю своего отца, так что ему и не нужно этого делать. Он хочет, чтобы я молчала. Приняла его решение. Чтобы предложить моей сестре защиту, которую обеспечивает поместье. Это мы можем предоставить. Он хочет, чтобы я просто сказал “да”.

Абсолютно, блядь, нет.

Он может контролировать многое. Его влияние может преобладать надо мной во многих отношениях, может быть, во всех отношениях, даже если мне нравится притворяться по-другому, и в конце концов, если он хочет, чтобы что-то произошло, скорее всего, это произойдет.

Однако в данном случае отдача такой команды разозлила бы многих людей, а в нашем мире враги, которых вы наживаете на своем пути, не говорят гадостей у вас за спиной.

Они берутся за это с ножом.

Настаивать на своем было бы все равно что взять имена Бандони и Делеон и плюнуть на них. Отец Бронкс и дедушка Дельты с наступлением темноты будут вышибать двери в "Ревено Тауэрс". Конечно, мы с моими девочками дружим, так что я могла бы очень легко сказать "да" и ввести их в курс дела позже. Они не стали бы драться со мной, как и я не стала бы драться с ними, но мы не принимаем решений друг без друга, если только это не необходимо.

Это не одна из таких ситуаций.

Моя сестра не умрет до ужина.

Я имею в виду, в любом случае, это маловероятно …

Нет, отцу просто придется делать то, что он ненавидит. Ему придется подождать. Я мило улыбаюсь, и он знает, что сегодня уйдет отсюда с моей сестрой на буксире. Его грудь поднимается при полном вдохе, и пока он говорит с моей сестрой, его глаза не отрываются от меня.

— Бостон, подожди в общей комнате.

— Но… — осмеливается возразить она.

Мы оба поворачиваем головы в ее сторону, и она захлопывает рот, бросая на меня острый взгляд, прежде чем вальсировать прочь, задрав нос, как испорченная королевская особа. Она ненавидит, когда ее отвергают, даже если ее отношение, не более чем обида, которую она пытается скрыть, но безуспешно. Я не знаю, почему она ожидала чего-то меньшего. Это сделала она, а не я.

Как только она уходит, начинает мой отец.

— Я слышал, на этой неделе ты потеряла девушку.

— Ты слышал, что мы также добавили одну?

— Тебе следует добавить больше мужчин, — отмахивается он от моего комментария. — Больше силы.

Я не отвечаю, просто коротко киваю ему. Конечно, папа, я сразу перейду к делу, потому что так легко доверять мужчинам, которые уже считают себя особенными просто потому, что родились с какой-нибудь престижной родословной. Он долго смотрит мне в глаза, а затем прочищает легкие, черты его лица и плечи смягчаются.

— Дорогая, твоей сестре небезопасно находиться в нашем доме.

— Это ее проблема. Она должна быть привлечена к ответственности.

— Это будет ее голова или ее рука. Именно о такой подотчетности мы и говорим.

Мое сердце бьется немного сильнее, но я этого не показываю.

— Она знает это. Она знала это, и все же решила вернуться домой. Она играет с тобой, папа, ищет выход, который не может найти. Она ожидает, что кто-то спасет ее, когда ее учили спасать саму себя.

— Она хрупкая.

— Она позор, — выпаливаю я в ответ, слова ранят сильнее, чем мне хотелось бы. — Нашей фамилии и профсоюза.

Союз был создан для того, чтобы объединить влиятельные семьи, устранить пробелы и сделать нас сильнее, чтобы мы были менее восприимчивы к предательству. Непростая ситуация для всех, потому что каждая из наших семей видела и испытала на себе, каким мимолетным может быть доверие.

Маленький недоделанный план Бостон, с которым она, по-видимому, даже не смогла согласиться, хотя именно она придумала его в первую очередь? Это полная, блядь, противоположность. Глаза моего отца сужаются от разочарования, но так же быстро, как выражение лица меняется, оно исчезает, и на его губах появляется улыбка. Он преодолевает последние несколько ступенек, с которых я отказываюсь спускаться, и обнимает меня. Я прижимаюсь к его груди, мои глаза на мгновение закрываются.

Раньше мы были обычной семьей.

Что ж, настолько нормальной, насколько может быть жизнь, когда твой отец стал тем, кто он есть, зарабатывая на жизнь тем, что не давал людям жить, прежде чем все поменять. Теперь он платит людям, чтобы они делали это за него.

— Дочка, — шепчет он мне в волосы. — Вот почему ты сокровище этой семьи. Я знаю, что могу рассчитывать на то, что ты сделаешь то, что должна, чего бы это ни стоило. Успехи, которых ты добьешься, подожгут этот мир.

Мои брови слегка хмурятся, но я стираю это, когда он отпускает меня, и смотрю на него снизу вверх. Я борюсь с желанием вздохнуть и вместо этого задаю важный вопрос.

— Они уже приходили за ней? — Спросила я.

— Пока нет. Насколько я понял, он еще не знает, что она ушла. Если бы разрабатывался какой-то план, я бы знал, — говорит он совершенно уверенно. С другой стороны, вероятно, так оно и есть.

У него везде есть люди, даже там, куда, по мнению людей, он не может дотянуться.

— Прошло девять дней с тех пор, как она вернулась. — В этом нет никакого смысла. — Как он может не знать?

— Спроси ее.

Я свирепо смотрю на него, и он приподнимает бровь. Я хочу начать с того, что скажу, что он неправ и слишком самоуверен, но вместо этого спрашиваю:

— Как долго, по-твоему, можно сохранить это в тайне? Сколько пройдет времени, прежде чем они придут за ней?

— Несколько недель, может быть, меньше, а может, и дольше. Мне сказали, что он уехал по делам.

Я смотрю на него. Учитывая, что резкий, вездесущий блеск его глаз не такой глубокий, каким он должен быть.

— Почему ты так спокойно относишься к этому? Это большое дело, папа. Это Цезарь и Брут.

— Это не предательство, это просто… смещающийся момент в общей картине. Тот, который еще не ясен всем игрокам на доске. Со временем так и будет.

Я откидываю голову назад, шокированная отсутствием в нем, ну, убийственной ярости, даже если во всем виновата его дочь.

— Роклин. — Мой папа просто склоняет голову набок. — Ты сделаешь то, что должна, несмотря ни на что?

Снова эта реплика. Соответствовать, соответствовать, соответствовать.

Мои челюсти сжимаются, но я снова даю ему то, чего он хочет, повиновение и краткий кивок в знак согласия, на что он кивает в ответ. Всегда послушная дочь, я жду, пока он повернется ко мне спиной, чтобы повернуться к нему спиной и подняться по лестнице, но не раньше, чем он крикнет через плечо:

— Сай взял отгул, но он вернется завтра. Никаких увеселительных прогулок в его отсутствие, Роклин. Мы не хотим, чтобы кто-то принял тебя за твою сестру.

Мой позвоночник напрягается, и я киваю, не оглядываясь, осторожными шагами поднимаясь по лестнице в свой номер. Моя сестра устраивает катастрофу эпических масштабов и получает бесплатный пропуск. Я езжу по сельской местности и получаю гребаный штраф, как пешеход? И что это такое с Саи?

У нас с ним есть соглашение. Он не бежит с расспросами к моему отцу до тех пор, пока я не даю ему повода, не заставляю его действовать, а час со спортивной машиной, это не один час. Он знал о моей небольшой потребности в побеге, поскольку это повторяющийся процесс. У него даже GPS включен в телефоне, и, вероятно, он смотрит на маленькую вспышку на экране все время, пока меня нет, пока я не вернусь туда, где должна быть.

Так в чем же, черт возьми, дело?

За все годы, что Сай был моим охранником, он ни разу не брал отгул. Конечно, есть определенные часы дня, несколько дней, в зависимости от того, что происходит и где я нахожусь, которые позволяют ему, по крайней мере, посидеть в тишине. Так принимает ли он отведенное ему время для себя? Или? Чего, он не делает, так это не берет гребаный отгул. Он даже ни разу не опоздал, не говоря уже о том, чтобы не позвонить!

Так где же он, и как мой отец узнал об этом? Он наказал Сая? Угрожать ему? Моя сестра имеет к этому какое-то отношение?

Наверное, мой отец не сказал бы мне, если бы я спросила. Я следующая в очереди на пост главы Ревено, и он все еще держит меня на уровне “нужно знать”, потому что “чем меньше я знаю, тем я в большей безопасности”.

Стиснув зубы, я распахиваю дверь и врываюсь внутрь. Мой отец говорит, что я идеальная дочь, что я изменю наш мир и поведу нас в новую эру, чтобы это, черт возьми, ни значило.

Он толкает меня, но успокаивает мою сестру.

Мои девочки этого не знают, но мне не позволено быть ниже их по рангу. Когда я была вынуждена отказаться от плавания, он разозлился, как и все мы, но его гнев выходил за рамки ситуации. Он предложил нам найти “ненасильственный” способ заставить Дельту перестать играть на пианино и заставить Бронкс убрать свои кисти для рисования, чтобы мы, девочки, оставались “равными”.

Я думаю, моя золотая олимпийская медаль, буквально превосходящая меня в спорте, мой идеальный средний балл и моя роль капитана как в команде по фехтованию, так и в команде по стрельбе по тарелочкам, не так уж много значат для человека, у которого мафия в заднем кармане. Без него у них была бы четверть того, что они делают.

Он незаменим, и он хочет этого для меня, но этого никогда не бывает достаточно, особенно для человека, который возглавил организации северного округа в целом в юном возрасте двадцати одного года. Расправился со своими конкурентами еще до того, как ему исполнилось двадцать два, и после этого мужчины вдвое старше его съезжались со всей страны, чтобы преклонить колени у его ног. Буквально, я видела фотографии.

Непосвященные люди думают, что мне все дается легко, но они не могут быть более неправы, и теперь, как будто у меня и так забот мало, проблема моей сестры стала моей, но так оно и есть, верно? Сильнейший убирает за слабейшим. Не уверена, как именно можно убрать ее королевскую оплошность, но я уверена, что у Райо Ревено есть план.

План, в который он меня не включил.

Он не может рисковать тем, что ее увидят в нашем городском доме детства, и он не может оставаться дома, чтобы убедиться, что ее там нет, даже если у него постоянно есть дюжина охранников на месте. Это чушь собачья, ставить тех из нас, кто живет в поместье, в такую ситуацию, но я не могу сказать, что не понимаю его рассуждений.

Еще …

Трахни ее, трахни его и к черту все это.

Глава 8

Роклин

Когда охотник рассказывает о таком виде спорта своему классу, он скажет что-нибудь вроде “вы должны абстрагироваться от всего остального” или “главное ясный ум”. Он бы не ошибся. Это самый простой способ… и именно поэтому в Элитной академии Грейсон мы преподаем по-другому.

Мы фокусируем хаос в наших умах на нашей проблеме, представляя себе основные разочарования задолго до того, как цель будет достигнута. Мы учим их позволять шуму брать верх, тонуть в нем до отчаяния, когда единственный способ найти воздух, необходимый им для выживания, это убрать человека, угрожающего этому.

Мои мысли принимают форму человека, которого я вижу в зеркале каждое утро, ее светлые волосы на один оттенок темнее моих. Я вскидываю дробовик, прижимаю приклад к щеке и делаю долгий выдох.

— Цель.

Первая цель освобождена. Мой вес сосредоточен на передней ноге, мои глаза следят за целью, дуло пистолета следует за мной. Я осторожно нажимаю на спусковой крючок, чтобы не сорвать выстрел, и глиняный голубь разлетается вдребезги в воздухе, как и второй, и каждый следующий за ним. Мое тело трясется от гнева, и я опускаю ружье, глядя на последнее дымовое пятно в небе.

— Идеально, как всегда, — раздается примерно в десяти футах позади меня.

Мои губы сжимаются в плотную линию, и я резко выдыхаю, раздраженная еще больше, чем раньше.

— Тебе действительно не следует приближаться ко мне, когда у меня в руках пистолет. Я могу случайно нажать на курок.

— И допустишь хоть одну ошибку в своем идеальном послужном списке? Не похоже… скорее всего, — она запинается на этом слове, когда я резко поворачиваюсь к ней лицом, и на ее висках образуются маленькие складочки.

— Следи за собой, сестра, и убирайся отсюда к черту, пока я не унизила тебя больше, чем ты унижаешь нашу семью.

Я протискиваюсь мимо нее, передавая ружье Данте, стрелку, который управляет тренировочной зоной для стрельбы по тарелочкам как за поместьем, так и на территории академии.

— Какое тебе дело до семьи?! — Кричит она с тревожной настойчивостью. — Я та, кто…

Я разворачиваюсь, наступаю на нее и хватаю за горло, прижимая к колонне прежде, чем следующее слово успевает слететь с ее губ. Мои ногти впиваются в ее трахею, сдавливая и вытягивая на поверхность маленькие капельки крови. От тревоги ее глаза расширяются, но она даже не пытается освободиться. Она не так слаба физически, как умственно, но она слабее меня, и мы обе это знаем.

Все это знают.

Я не чувствую себя от этого больше или лучше.

Я усиливаю хватку, отталкивая ее назад, хотя она и так уже прижата к балке со статуей так сильно, как только может.

— Ты та, кто списывал на вступительных экзаменах, потому что тебе было не до учебы, и ты была недостаточно умна, чтобы этого не делать. Та, которая позволила парню заснять ее на видео в постели, потому что он сказал, что хочет забрать частичку тебя с собой за границу, заставив папу забрать частичку его самого в качестве возмездия. Та, кто так отчаянно хотела быть номером один в глазах нашего отца, что ты устроила незапрашиваемый союз между собой и сыном величайшего гребаного врага нашего отца. Та, кто осознала свою ошибку после подписания контракта, который обещает тебя в качестве его жены. И ты та, кто сбежала от этого человека, прекрасно зная, что теперь ты принадлежишь ему. Буквально. Он, блядь, купил тебя, Бостон!

Слезы застилают ее глаза, и в ответ у меня жжет горло. Я ненавижу это. Ненавижу то, что я чувствую, будто ненавижу ее.

Я отпускаю ее, провожая взглядом, как она драматично падает на землю, безудержно кашляя и потирая покрасневшую кожу, ее слезы угрожают вот-вот потечь.

— Не плачь. Ты сделала это сама с собой.

Она кивает, глядя куда угодно, только не на меня.

— Мы все не можем быть эмоциональными зомби, Коко.

— Хорошо, что один из нас может, иначе мы обе были бы ослеплены Баленсиагой, не так ли?

Мгновение мы пристально смотрим друг на друга, и я замечаю, что ее кожа стала еще светлее, а щеки еще тоньше. Она снова делает это, превращая еду во врага. Ведет войну со своим телом, чтобы сразиться со своим мозгом.

— Я сказала папе отправить тебя обратно, но он боится, что если он это сделает, они вернут тебя к нашему порогу… в гробу с его именем на нем. Чего вы двое, похоже, не понимаете, так это того, что ваше бегство уже дает право на это. Они оторвут папе голову за это, если это всплывет наружу. Они не позволят унизить свою семью. — Я сглатываю желчь, угрожающую подступить к горлу, когда правда обжигает мой язык, как кислота, и я добавляю:

— Не больше, чем я захочу.

Облегчение охватывает ее в одно мгновение, и она тянется ко мне, но быстро одергивает себя, ее рука опускается вдоль тела.

— Серьезно? — Она шепчет. — Я могу вернуться в поместье?

— Я должна получить одобрение девочек и встретиться с Кэлвином, чтобы поговорить о том, как это может повлиять на учеников, если все пойдет плохо быстрее, чем, кажется, ожидает папа. — Она отводит взгляд, чувство вины опускается на ее плечи, когда она отводит их назад. — Мы могли бы даже поручить это Дамиано, поскольку это касается и его. Он одобрил прием младшей сестры твоего жениха. Ты знала об этом?

Ее глаза расширяются.

— Она уже здесь?

— Она заканчивает свой семестр в Париже. Она будет здесь в следующем семестре.

Бостон кивает, отводя взгляд.

Мое внимание падает на ее руки, обе хрупкие на вид, ее тело такое же гибкое, как всегда, идеальная балерина. Если эта балерина истощенная, сверхчувствительная сука. На самом деле она не стерва. Ну, не больше, чем все мы можем быть, когда на нас давят, но она выкинула какую-то сучью хрень, так что это уместно. Честно говоря, она самая добрая из нас двоих. Понимающий и заботливый человек. Все это делает ее слабее в том смысле, в каком наследница Райо Ревено не может быть.

— Тебя не было три месяца. Ты тренировалась?

На меня падает затравленный взгляд.

— Нет.

— Танцевала?

Она отводит взгляд.

Это значит "нет".

Мои глаза сужаются, и я прикусываю щеку, приказывая себе убираться к чертовой матери, и побыстрее. Чтобы избежать чего-то ненужного, например, схватить ее за запястье и притянуть к себе, чтобы обнять, чего мне не следовало бы хотеть. Например, сказать ей, что я скучаю по ней и рада, что она вернулась, но нет.

Я была бы такой, если бы все было по-другому, но это не так, так что мы здесь.

Она слишком непредсказуема и действует по своей прихоти, в то время как нас учили поступать наоборот. Я разворачиваюсь на каблуках и направляюсь обратно по каменной дорожке.

— Иди и не высовывайся, пока тебя не позовут обратно. Встретимся завтра в два часа дня в актовом зале поместья.

Она ничего не говорит, и я направляюсь прямиком к бассейну на нижнем уровне. В ту секунду, когда мои ноги касаются внутренней стороны стеклянных дверей лифта, я начинаю раздеваться. Срывая с рук перчатки без пальцев, я отбрасываю их в сторону, выдергиваю затычки из ушей и позволяю им упасть куда попало. Следующим идет мой берет, а затем белый жилет и ботинки. Я расстегиваю молнию на своем комбинезоне, когда двери со звоном открываются, в влажном воздухе витает густой запах специализированного хлора. У меня мгновенно пересыхает в горле, но я сглатываю и проталкиваюсь вперед.

Я хлопаю в ладоши, и длинные стеклянные окна исчезают в скалах, а поток свежего воздуха просачивается в пространство, наполняя мои легкие. Я поднимаюсь по ступенькам, все выше и выше, мои ноги застывают на второй платформе, я смотрю вверх, на третий уровень.

Нахуй.

Я поднимаюсь все выше, пока не оказываюсь на высоте пятидесяти футов. Моя грудь предупреждающе сжимается, но я продвигаюсь вперед. Я подхожу к краю, разворачиваюсь и выгибаю туловище назад, так быстро падая в воду, что воздух свистит у меня в ушах. Это всего лишь секунды, меньше, чем на самом деле, но мой разум не рассчитывает ограниченное время, мои легкие раскрываются, и всего на мгновение все исчезает. Здесь нет никакого шума. Нет волнения. Никакого предательства. Никаких планов, интриг или врагов. Никакой работы, которую нужно было бы сделать, хорошей или плохой.

В воздухе только я, на огромной скорости несущиеся к воде.

Мое тело слегка выгнуто дугой, руки выпрямлены, левая ладонь расположена поверх правой, ладонь обращена к воде, готовая создать разрыв в поверхности, чтобы позволить моему телу пройти сквозь нее без всплеска.

Идеальная рябь.

Мое тело устремляется назад, к поверхности, но после быстрого вдоха я откидываю голову назад, плаваю мгновение, а затем сворачиваюсь в клубок, погружаясь сама. Я ни о чем не думаю, опускаясь на дно бассейна, мой разум и конечности блаженно онемели.

Невесомость.

Только когда мои легкие начинают сжиматься, а стук в груди становится последним предупреждением, я поднимаюсь на поверхность. Занятия дайвингом больше не заполняют мои свободные дни. Сегодня вечером не будет концерта, который требовал бы безупречного исполнения Дельты. Никакой художественной выставки Бронкс показывать не требуется. Нет такого плана, который можно было бы запустить или разрушить, который бы уже не был приведен в действие.

Итак, как только я принимаю душ и прихожу в идеальный презентабельный вид, девочки, Кэлвин и я загружаемся в машину Кэла, и его водитель отвозит нас на окраину нашей территории поужинать. На середине пути у меня возникает желание оглянуться назад, хотя я знаю, что, если я это сделаю, Сай не будет следовать за нами по пятам.

Что он вообще делает в отгуле?

Бьюсь об заклад, мой отец заставляет его выполнять работу или что-то в этом роде, но если это так, то почему он? Он мой опекун не просто так, и с учетом угроз, с которыми мы можем столкнуться, это странное время для отсутствия Сая.

Кэлвин выбирает тихий ресторан, где нет дресс-кода и необходимости заказывать столик заранее, поэтому мы ждем, пока освободится кабинка в дальнем углу. Я знала, что, начиная с этого, не было никаких очевидных решений для глупости моей сестры, кроме как отправить ее задницу обратно и ждать, что будет дальше, но, думаю, я была трогательно оптимистична, что мы вчетвером могли бы предложить, по крайней мере, какую-то идею о том, что делать. Вздохнув, я откидываюсь на спинку стула.

— Это чертовски бессмысленно, — жалуюсь я. — Она трахнула нас. Ясно и незатейливо.

Бронкс насмехается соглашаясь, в то время как Дельта мягко улыбается.

— Я думаю, твой отец прав, Роклин, — говорит Кэлвин, свирепо глядя на Бронкс через стол.

Она макает палец прямо в набор для фондю, который официантка принесла чуть больше пятнадцати минут назад, наша группа уже два часа проводит совещание, которое ни к чему не привело. Она высасывает его, казалось, совершенно не замечая, что мы наблюдаем, но мы с Дельтой знаем лучше.

Она полностью осознает это.

Кэлвин снова обращает свое внимание на меня.

— Тебе придется поговорить со своей сестрой, выяснить всю правду.

Дельта кивает в знак согласия.

— Без этого мы мало что можем сказать.

Застонав, я прижимаю средние пальцы к уголкам глаз.

— Я знаю. Нам нужна ее сторона, чтобы мы могли разобрать это на части и определить, полная чушь это или нет. Просто чтобы вы, ребята, знали … Я ставлю на чушь собачью.

За столом раздается легкий смех, и я опускаю руки, испуская долгий, резкий выдох и оглядываюсь по сторонам.

— И последнее блюдо в меню на сегодня?

Кэлвин откидывается на спинку стула, бросает на стол несколько купюр и приподнимает бровь в моем направлении.

— Ты уже знаешь.

Он прав. Я знаю, и это, возможно, самая раздражающая часть. Как обычно, мой отец получит именно то, что и хотел.

— Тогда все улажено. — Я откладываю тканевую салфетку и поднимаюсь на ноги. — Бостон официально переезжает обратно в Грейсон-Мэнор.

Охуенно.

Я допиваю то, что осталось от шампанского в моем бокале, и остальные поднимаются вместе со мной, будем надеяться, что ее жених не убьет ее, когда узнает об этом.

К сожалению, это был бы самый простой финал.

Нет, это не сработает.

Вернувшись в поместье, я возьму плату за свое крыло, а затем и за свою комнату.

Если жених моей сестры убьет ее за эту чушь о сбежавшей невесте, тогда мой отец убьет его сестру. И брата. И мать. По сути, любого, кому акула южного округа хотя бы раз улыбнулась, в то время как сам мужчина вынужден будет наблюдать.

Никто не причиняет вреда его семье и жизни.

Проблема в том, что семья Фикиле столь же могущественна, как и мы сами, потому что Энцо Фикиле так же безжалостен, как и Райо Ревено.

Кровь за кровь.

Око за око.

Жена на всю жизнь.

Бостон надула их, и в тот момент, когда они это поймут, они тут же надуют нас в ответ. Возврат заплаченной за нее высокой цены не решит проблему. В нашем мире это только еще больше оскорбит Энцо. Он скучает по деньгам так же сильно, как мой отец замечает, что они у него есть, чего у него нет.

Гонорар был скорее формальностью, проявлением доброй воли: если Энцо падет и на имя Бостон ничего не будет, эта стипендия достанется ей. Это буквально потраченные впустую деньги, лежащие на счете, которого технически не существует, так что дядя Сэм не может постучаться. Настоящей сделкой станет объединение наших имен, контракт, который она подписала вместе со своим брачным свидетельством, которое скоро будет подано. Союз двух могущественных семей, слияние команд северного и южного округов раз и навсегда то, чего еще никому не удавалось достичь. Что-то, к чему восточные и западные банды не отнесутся благосклонно, если это станет достоянием общественности. То, что младшая, скрытая наследница нашего главного компаса, девушка, которой место в восточном крыле здесь, в Грейсон-Мэнор, будет вынуждена сделать, когда придет время. Вот почему мой отец хочет, чтобы Бостон была здесь, потому что штурмовать территорию поместья Грейсон можно не больше, чем Белый дом.

Грейсон Элит, нейтральная территория и единственная в своем роде школа-интернат для детей власти. У нас есть дочери гангстеров и сыновья картелей, будущие короли и тайные принцессы, будь то королевские особы или мафиози, и те немногие, на кого надеются или о ком говорят, что они достойны большего, чем мог бы предложить ранг их родителей в нашем мире, поиск этих пресыщенных драгоценностей, работа тех, кого выбрали канцлер и его самый доверенный человек. Именно так Кенекс и Кайло, братья Греко, нашли свой путь сюда, к большому разочарованию моего отца. Один из внешних членов совета работал с ними раньше, но они нуждались в надлежащей подготовке.

Бостон родилась в этой жизни и когда-то была достойна ее, хотя должность главы досталась мне. Теперь она обуза, с которой мне придется смириться, поскольку в ней течет моя кровь. Моя фамилия. И впервые за долгое время у меня нет ответа, чтобы решить проблему. У меня всегда есть ответ, но сделка была заключена, и она нарушила ее. Обойти это никак нельзя. Там, откуда мы родом, ты ничто, если не твое слово. Прощение, это не практикуемое действие в нашем мире. Моя сестра могла в буквальном смысле поплатиться за это своей жизнью.

Черт бы ее побрал!

Расстроенная, я захожу в свой шкаф, бью каблуками куда попало и срываю платье через голову, роняя его на пол. Мой гардероб подобран по цвету, поэтому я перехожу к черному отделу, надеваю боди с длинными рукавами и втискиваюсь в пару темных облегающих брюк, которые доходят мне до пупка и обтягивают лодыжки.

Зеркало светится, и я наклоняю голову, оглядывая свой наряд.

Да, сапоги до колен просто необходимы.

Я присматриваюсь к паре темно-синих, но, в конце концов, у меня хорошее настроение.

— Эти черные. — Я надеваю их, застегиваю молнию на икрах, хватаю свою сумку и направляюсь к лестнице.

По пути я прохожу мимо Сэйлор и Джаспера; дверь Кельвина приоткрыта, когда я выхожу на лестничную площадку, но никто меня не останавливает, и я не оглядываюсь. Я прохожу по коридору, мимо музыкального зала и столовой, и набираю код гаража.

Гигантские стеклянные двери раздвигаются, и легкий холодок из огромного подземного пространства ударяет мне в лицо. Когда я нажимаю на брелок, моя малышка оживает, мурлычет, урчание двигателя становится сильным, успокаивающим звуком, от которого ощущение пустоты в моей груди немного утихает. Дверь открывается передо мной по моей команде, и я забираюсь внутрь, мои пальцы обхватывают руль, поворачивая его, пока мои кулаки не соприкасаются.

Я закрываю глаза и вдавливаю педаль газа в пол еще до того, как дверь захлопывается, так же быстро вдавливая ногу в тормоз. Только тогда я открываю глаза, и ухмылка растягивается на моих губах. Три дюйма, это все, что отделяет меня от стальных дверей, ведущих в подземный туннель. Это ближе, чем в прошлый раз.

Ввожу код ворот на экране, который мы добавили в машину, и они открываются.

Я свободна под небом летней ночи ровно через сорок пять секунд.

Машина без усилий петляет по извилистым дорогам, с легкостью плывет по полосам движения, и я открываю окна, воздух наполняется ароматом сосны, смешанным с дымчато-цветочной ноткой. И чем-то пикантным. Кто-то готовит, и пахнет вкусно, но как только аромат наполняет кабину, он исчезает, скорость, с которой я еду, уносит меня далеко за пределы этого. Я продолжаю вести машину, петляя вдоль береговой линии, которую в это время ночи не видно.

Прежде чем я осознаю, куда направляюсь, проходит час, и я жму на тормоза, глядя через пустую стоянку, ведущую к небольшому кирпичному зданию у черта на куличках, мой взгляд скользит по бордюру на краю склона холма. Мои брови сходятся на переносице, когда я ставлю машину на стоянку, но я не выхожу. Я откидываюсь на спинку стула и задаюсь вопросом, какого черта я сюда приехала.

В ту ночь, когда я наткнулся на наполовину мужчину, наполовину мальчика в кожаной куртке и выцветших черных джинсах, я впервые оказалась здесь, и я даже не знаю, как я тогда нашла это место.

Черт, я даже не знаю, как я нашла его сейчас.

В прошлый раз мне пришлось несколько раз свернуть не туда на обратном пути, чтобы понять, где я нахожусь. Ладно, может быть, Сай действительно рассказал моему отцу. Рискну ли я зайти в пиццерию, где человек за прилавком платит мафии за свою защиту, а это значит, что здесь можно найти неприятности?

Он платит моему отцу?

Фикеле?

Это отрезвляющая мысль, и моя рука инстинктивно опускается в пространство на краю сиденья, кончики пальцев касаются маленького кинжала, хранящегося там. Если я полезу под сиденье, там будет пистолет, а в бардачке нож. Сзади под изготовленной на заказ половицей лежит дробовик, а на случай, если потребуется тишина… рядом с ним спрятаны лук и стрелы. Все это гарантии, которых требовали Сай и мой отец, когда я отстаивала свое право иметь собственные транспортные средства. Если бы это зависело от них, меня бы крепко держали взаперти за пуленепробиваемым черным стеклом городского автомобиля навсегда или, предпочтительно, в Грейсон-Мэнор, если только мне абсолютно не нужно было выходить.

Я притворилась, что возражаю против тайника с оружием, чтобы они почувствовали, что что-то выигрывают, но я не тупица. Я, лучший рычаг воздействия, на моего отца, а также на мою сестру, глупую или нет.

Мой отец пришел бы в ярость из-за меньшего, посмей же прикоснуться к его дочерям без нашего согласия, может быть, даже без его разрешения? Это верный билет на глубину в шесть футов. Хотя я сомневаюсь, что сегодня вечером мне понадобится оружие. Эти координаты не являются ничьей территорией, я проверила их в ту же минуту, как вернулась домой той ночью.

Так как же получилось, что Бастиан смог… решить свою проблему без обращения к местным властям? Владелец малого бизнеса, не имеющий связей или знаний об организованных преступных семьях, вращающихся в этом городе, и тех, кто связан с ними, запаниковал бы, не так ли? Запереть двери, позвать на помощь?

Так почему же он этого не сделал? Боится ли он подражателя плохому мальчику в старой ржавой Cutlass 1972 (Кортик)?

Если да, то чего тут бояться?

Итак, он скрытен и может пробираться в места, которые ему не принадлежат. Все крысы так делают. Вот почему существуют дезинсекторы, у наших просто случайно есть глушители на конце шестидюймового ствола. Держу пари, он даже не смог бы купить пистолет, если бы захотел. Во-первых, они дорогие. Во-вторых, у него, вероятно, есть послужной список, у таких драчунов, как он, всегда есть.

С другой стороны, его не поймали на том, что он шнырял по Энтерпрайзу, хотя он мог бы сойти за… нет. Он не сошел бы ни за кого, о ком я могу думать. Возможно, дальний родственник Вейлов из Сент-Чарльза. Их внук, который прошлой осенью начал работать в Грейсон Элит, с каждым месяцем добавляет все больше чернил.

Татуировки сами по себе не вызывают неодобрения в нашем мире. На самом деле, многие преступные семьи где-то носят свои фамильные гербы на теле так же, как те из нас, у кого есть стражи, делают это со своими, но если ты не мужчина, которого все должны знать и помнить, ты мужчина, который должен сливаться с толпой, если это необходимо. Последнее, чего вы хотите, это чтобы кто-то увидел, как вы приближаетесь, а тело, покрытое произведениями искусства, обязательно привлечет внимание.

Бастиан не позволил мне рассмотреть свое, когда дразнил меня игрушкой на кончике члена. С этой мыслью я откидываю спинку сиденья на несколько дюймов и достаю свой телефон, набирая основные сведения о том, что, как я знаю, там было.

Пирсинг члена.

Я нажимаю поиск, мои брови подпрыгивают и опускаются в следующую секунду, когда появляется первый набор изображений. У некоторых из них между кольцами, похожими на обручи, натянуты пучки обвисшей кожи, два и три по прямой линии спускаются по древку, а у других крючок проходит прямо через отверстие.

— Определенно нет…

Мои губы приоткрываются, и я закрываю глаза, вспоминая.

Украшение натянуто на резиновую оболочку, в которой он его душил, но это не помешало холоду металла шокировать мой разгоряченный центр, когда он дразнил меня кончиком …

Блядь!

Я пробую еще раз.

Пирсинг головки члена.

Мой телефон на секунду задумывается, а затем появляется новое изображение. У меня отвисает челюсть, и когда я читаю название пирсинга, я понимаю, что знала, что это за пирсинг, но, черт возьми.

— Черт возьми, ай…

Это принц Альберт, изогнутая штанга, почти как крюк, прямо через дырку для мочи. Какого черта кому-то понадобилось это делать? Я начинаю читать описание, вплоть до преимуществ, и все в порядке. Теперь я понимаю это. Я прокручиваю назад к примерам фотографий, увеличивая изображение толстой, гордо поднятой головки члена на экране.

— Хорошее предположение, но неверное.

Мой телефон падает мне на грудь, кинжал в мгновение ока оказывается у меня между пальцами, но, когда мой взгляд скользит к окну и там маячит знакомая тень, я роняю его. Мое сердце начинает бешено колотиться, уровень адреналина снова падает, и моя голова откидывается на сиденье.

Господи, Роклин, проснись, черт возьми. Ты бы уже была мертва, если бы это был кто-то другой.

Подожди, что?

Мои мышцы напрягаются, эта мысль ужасна и нежелательна. Я даже не знаю этого парня. Он не более чем незнакомец, который появляется, когда захочет, и присылает жуткие сообщения, заставляя меня думать, что он наблюдает бог знает откуда, но он наблюдает. Он бы не узнал, когда руки Дамиано коснулись меня, если бы это было не так.

Что бы он сделал, если бы я позволила Дому уложить меня и забраться на меня сверху?

Смотрел бы он и шептал сердитые слова позже?

Ворвался и расквасил бы губы симпатичному мальчику?

Или ушел и никогда не оглядывался назад?

— Чего ты хмуришься, богатая девочка?

Юмор в его тоне отвлекает меня от моих мыслей, и я смотрю прямо перед собой, но все же открываю двери, нажимая кнопку, чтобы открылась пассажирская. Он не двигается целых пятнадцать секунд, но затем раздражающе медленно огибает сзади, и я бросаю взгляд в зеркало заднего вида, чтобы мельком увидеть его, прежде чем снова указать вперед.

Что ты делаешь, Роклин?

Это все, о чем предупреждал тебя твой отец. Может быть, именно поэтому я здесь, чтобы ощутить вкус бунтарства. Может быть, я больше похожа на свою сестру, чем хочу признать.

Бастиан опускается на сиденье, и при этом слышно только мягкое шуршание его кожаной куртки. Он протягивает руку, и моя голова поворачивается в его сторону, рука взлетает вверх, задевая тыльную сторону его ладони. Он останавливается на середине движения, приподнимая бровь, и я тут же поднимаю ее в ответ.

— Ты пригласила меня сюда, как члена клуба? — Спрашивает он, и его хрустальные глаза светятся весельем.

— Я все еще пытаюсь понять, почему.

— Это потому, что ты хочешь, чтобы я прояснил это для тебя.

Я хмурюсь.

— Что прояснил?

Теперь его губы кривятся, и я прослеживаю ленивый путь, который проделывают его глаза, туда, где он тянется… к телефону у меня на коленях, лицом вверх, злой, фиолетовый член высвечивается на экране. Мгновенно, к моему ужасу, мои щеки вспыхивают. Законное тепло омывает мою шею и лицо, и теперь мне вроде как хочется заколоть себя.

Я краснею, как будто мне, черт возьми, есть чего стыдиться, как будто мнение или мысль парня-байкера, рядом со мной имеет значение. Если бы здесь не было темно, я бы вытолкала его и умчалась, но это так, так что мое унижение, только мое собственное. Тем не менее, Бастиан усмехается, откидываясь на спинку стула, издавая тихий свист.

Я бросаю взгляд в его сторону, наблюдая за очарованием на его лице, когда его взгляд обводит каждый дюйм, которого могут достичь его жадные глаза, когда он слизывает капельку крови, которую мой кинжал оставил на его ладони. Он рассматривает карамельно-голубую кожу, следуя за ярко-белой полосой к большому экрану в центре, его зрачки расширяются по мере того, как вокруг него вращается ободок, цвет меняется с каждым полным вращением. Его губы изгибаются все выше и выше с каждой секундой, и его глаза встречаются с моими после того, как он замечает оборотня.

— Сенсорный двенадцати-скоростной? — Подтверждает он.

Я киваю, мой пристальный взгляд скользит по его чертам, циничной суровости нигде не видно. Он удобно устраивается рядом со мной, как будто мы старые друзья, и сегодняшний вечер похож на любой другой субботний вечер. Как будто он не замечает разительной разницы, между нами, двумя или того, насколько это чертовски безумно, что мы два незнакомца, которые встретились, и я легкомысленно использую этот термин, при криминальных обстоятельствах.

Я украла у него.

Он вломился в мое здание.

Мы трахались, не обмениваясь именами.

Он выглядит таким… спокойным и непринужденным в своей собственной хаотичной и беспечной манере. На его рубашке морщины, а вдоль щеки размазана полоска чего-то жирного, как будто он нес что-то жирное и вытер лицо руками, но потом не захотел посмотреть на свое отражение, слишком занятый своими делами.

Его волосы растрепаны повсюду, ни одна прядь не зачесана в какую-либо сторону, но лежат перекрещенными локонами там, где это возможно. Это похоже на то, как если бы он часто проводил по ним руками. На шее у него висят гигантские наушники, они безрамочные и громоздкие, к ним прикреплен провод, спрятанный под рубашкой, но он, кажется, не возражает против этого. Порез на его губе исчез, но припухлость, которую, как я предположила, он вызвал, все еще там, прижимается к тому же серебряному кольцу.

Мое внимание падает на его костяшки пальцев. Хотя они и не зажили полностью, но немного зажили, и теперь видны постоянные темные отметины, почти тени вдоль каждой, слишком много разрывов кожи, если я должна была догадаться. Затем его пальцы сгибаются в кулак, натягивая покрытую шрамами кожу, прежде чем снова разжаться, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть, что он хмуро смотрит на свою руку.

— На этой неделе мне нечасто приходилось ими пользоваться. — Медленно он смотрит в мою сторону.

Не знаю почему, но я киваю. Несколько мгновений мы пристально смотрим друг на друга, а затем он наклоняет голову.

— Что ты здесь делаешь, богатая девочка?

— Понятия не имею. — Ответ покидает меня мгновенно, и я понимаю, что это правда.

Я понятия не имею, зачем я сюда пришла.

Я этого не планировала, это точно.

Бастиан наблюдает за мной, в его светлых глазах плавает что-то, чему я не могу дать названия. Что еще хуже, я не чувствую непрекращающегося покалывания под ребрами, того самого, от которого у меня кружится голова, требуя, чтобы я вонзила кинжал поглубже, чтобы выяснить, что это такое, как это происходит, когда я встречаюсь взглядом с большинством людей.

Моя жизнь сложна, одна проблема следует за другой, одно беспокойство перерастает в десять. Кто-то всегда пытается заслужить расположение Грейсонов, или подружиться с наследником Ревено, или попасться на глаза капитану команды. Если это не те вещи, тогда они ищут оплошность, ждут своего часа с секретной камерой, замаскированной под новую брошь, фамильный герб или что-то еще столь же неоригинальное, пытаются найти мельчайший комочек грязи, с которым они могут позвонить домой папочке, все хотят знать если лучшая дочь Райо Ревено, это все, о чем о ней говорят. Я никогда не претендовала на то, чтобы быть чертовой вещью, хотя ожидания всегда были, и цель была выбита на спине как у меня, так и у моей сестры просто с рождения, а потом я начала побеждать всех… во всем. И так красное кольцо росло.

Однако Бастиан смотрит на меня не так, как мои сверстники. В его взгляде нет ни расчета, ни торжества. Любопытство, да. Влечение, да, но, если бы я сказала ему убираться восвояси, он бы не стал пытаться найти способ остаться. Он бы рассмеялся, а потом ушел, вероятно, не оглядываясь. Однако он бы не расстроился и все равно написал бы мне, когда бы захотел. Я не должна была бы быть так уверена в этом, но я уверена.

У меня такое чувство, что его трудно обидеть. На самом деле, я не уверена, что что-то, что я могла бы придумать, могло бы оскорбить этого парня.

Это… интересно. Интригующе?

В моем мире все оскорбляет людей. Смотрите на них слишком долго, они оскорблены. Не смотри на них вообще, это двойное оскорбление. Когда тебя окружают грозные люди, приходится переступать тонкую грань. Это утомительно.

— Как ты узнал, что я здесь? — Нарушаю я молчание.

Он устраивается поудобнее на моем пассажирском сиденье.

— Как, по-твоему, я узнал?

— Мужчина в магазине. — Очевидно. — Он звонил тебе.

Бастиан кивает.

— Это нейтральная территория, — предупреждаю я, мой голос звучит резче, чем предполагалось.

Его брови сходятся на переносице.

— Нейтральная территория. Ты ведь не сбилась с пути, не так ли?

Дерьмо. Ладно, значит, он либо придурок, занимающий низкое положение, либо не знает, что организованная преступная группировка владеет этим городом… и всеми в радиусе трехсот миль.

Кремень.

— Как ты нашел это место? — Я игнорирую его вопрос.

— Слышал об этом.

— От кого?

— Неважно.

Мои глаза заостряются.

— Ты много кого знаешь из отбросов?

Он непримиримо пожимает плечами.

— Все, кого я знаю, отбросы, Богатая девочка. Что это за двадцать вопросов? — Он спрашивает, но рассказывает мне больше, не дожидаясь моего ответа. — Мой приятель наткнулся на это место, сказал, что там темно, тихо и трудно найти, поэтому я спустился и поговорил с владельцем. Если я появлюсь, он закрывает на это глаза, а взамен…

— Ты платишь ему за молчание.

Он слегка хмурится.

— Я мою его мусорные контейнеры два раза в месяц и прихожу в дни пополнения его запасов. Этому мужчине под семьдесят, и у него больное колено. Он не может поднять ни хрена больше десяти фунтов и не может стоять больше двадцати минут. Я помогаю ему, он помогает мне.

Это… мило.

Он мог бы просто угрожать парню, поскольку тот не находится ни под чьей защитой, и это не было бы актом против могущественной семьи, но нет. Это равная, честная сделка, и человека не загнали в угол, из которого ему не разрешают выйти без штрафа.

Это странный способ ведения бизнеса, но, опять же, интересный.

— Ты когда-нибудь пробовал барбекю?

Его глаза расширяются от случайной смены темы, низкий смешок срывается с его губ.

— Да, у меня было барбекю. — Он снова смеется. — Почему, ты… — он замолкает. — Ты никогда не пробовала барбекю.

Это не вопрос, и я не уверена, почему я не хочу отвечать.

Вероятно, потому, что Бастиан выглядит так, будто ему не помешало бы железо, которое содержится в солидном стейке, а я богачка другого сорта. Мои блюда стратегически спланированы, подготовлены заранее и готовятся известными шеф-поварами с культурными традициями. Очень редко прием пищи повторяется, если только мы специально не попросим, что мы и делаем. Иногда. То же самое и в Грейсон Элит. В зависимости от вашего профиля, выбранных факультативных занятий и, да, даже области обучения, мы организуем ваше питание.

Вы кормите не тело, вы кормите мозг, любимая фраза нашего диетолога.

Я думаю, барбекю не подходит по всем параметрам. Я перекидываю волосы через плечо, и его глаза следят за этим движением, медленно возвращаясь к моим.

Он изучает меня.

— Ты голодная?

— Нет.

Он кивает, на мгновение выглядывая в окно, прежде чем оглянуться назад, и в кончиках его пальцев внезапно появляется косяк.

— Хочешь проголодаться?

Так ли это? Я не знаю, но что я точно знаю, так это то, что мне следует вернуться домой. Если мой отец узнает, что я здесь, он не позвонит и не предупредит меня вернуться в поместье. Он появится с двумя внедорожниками впереди и тремя сзади, каждый из которых будет загружен вооруженной охраной. Он мог бы застрелить Бастиана ради забавы, и под забавой я подразумеваю наиболее вероятную. Конечно, это не будет смертельный выстрел, он попадет в ногу или икру.

Я так думаю.

В любом случае, Бастиан ушел бы с дырой в теле, которую он не смог бы заполнить украшениями для тела. Так что, если я собираюсь рискнуть быть пойманной, я могла бы сначала накуриться, и это единственная причина, по которой я раскрываю ладонь, ожидая, когда он бросит в нее косяк.

Это определенно не потому, что я хочу остаться здесь еще немного.

С ним.

Глава 9

Басс

Небо здесь просто шикарное. Смог над городом внизу не такой густой, позволяя немного звездам проявиться, даря ложную надежду всем нам, шепча, что там есть нечто большее, и все, что тебе нужно сделать, это дотянуться до этого. Я тянусь, складываю несуществующие камни и взбираюсь по невидимым, нескончаемым лестницам, и я не приближаюсь ни к одной вещи, которую хочу.

Лучшая жизнь для моей сестры.

Ключ к тому, где находится моя дерьмовая мать.

Моя собственная гребаная цель.

Дело в том, что я «уловка-22» (1). Чертовски беден, но богат мозгами.

Беспечный, но осторожный.

У меня черное сердце, но оно сука все еще истекает кровью.

Мне не нужна тихая маленькая жизнь. Это дерьмо не для меня, не после того, что я сделал и что мне нравится делать, но я не могу найти способ обойти свои темные потребности, который привели бы к тому, чего я хочу больше всего.

Моя сестра счастлива в доме, где она чувствует себя в безопасности. Она ни разу не упомянула о нашей матери, и я не могу с уверенностью сказать, думает ли она о ней вообще, но я надеюсь, что она этого не делает, поскольку нет никаких счастливых воспоминаний, которые приходили бы на ум.

Я, с другой стороны, думаю о ней все время. Каждый день и каждую гребаную ночь. Не будет ощущения превосходства, пока она все еще там, свободная и живая. Возможно, она и не прикасалась к нам физически, но она такое же чудовище, каким был наш отец, и я сгораю от желания, чтобы она поняла это сейчас. Я не долговязый, нездоровый мальчик, боящийся высказаться или вести себя неадекватно.

Я — тень, которая прячется. Больший монстр. Тот, кто сильнее.

Больше и сильнее я или нет, я все еще не знаю, как дать моей сестре то, что ей нужно, что позволит мне взять от этой жизни то, что я хочу, и в этом кроется одна из миллиона гребаных проблем, в которых меня похоронил Бастиан Бишоп.

Пристально глядя на мерцающие огни в небе, я выпускаю кольца дыма в воздух, заслоняя каждое пятнышко. Молчание, должно быть, тянется слишком долго, потому что краем глаза я замечаю, как Роклин поворачивает ко мне голову.

Потребовалось некоторое время, чтобы убедить ее выйти из машины, но последние пятнадцать минут мы лежали бок о бок на одеяле на моем ржавом капоте. Косяк потух уже дважды, мы оба погрузились в собственные мысли, и ни один из нас не произнес ни слова вслух с тех пор, как мы начали. Может быть, потому что мы не знаем друг друга, а может быть потому, что мы не доверяем друг другу.

Вероятно, по обеим причинам.

Держу пари, это также как-то связано с тем фактом, что никто из нас не знает, какого хрена мы здесь делаем. Неважно, сейчас она смотрит на меня, ее губы плотно сжаты, так что я думаю, у нее что-то на уме. Не уверен, что она оказалась бы здесь, если бы этого не делала. Это я, против ее здравого смысла, каким я и должен быть точно так же, как она против моего.

В городе, в котором я живу, много богатых людей, и я с радостью возьму деньги у этих ублюдков, когда они захотят сыграть по-крупному, поставив смехотворную сумму на бой без явного победителя. Это всегда напоказ, чтобы заполучить девушку, или разозлить какого-нибудь парня, или по какой-то другой дурацкой причине. Богатые придурки там, откуда я родом, ходят в школу и получают хорошие оценки, но в остальном они проводят свое время на вечеринках и в погоне за хвостом.

По сути, они обычные ребята из средней школы и колледжа. Роклин не такая, как они, это легко заметить.

— Тебе нравится твоя жизнь, богатая девочка?

Когда она ничего не говорит, я прижимаюсь головой к раме, так что оказываюсь лицом к ней, а она ко мне, наши спины ровные, руки лежат на животах, за исключением той, что держится за косяк. Она смотрит пристально, испытующе, так что я позволяю ей. В конце концов, ей нечего здесь искать.

Она несколько раз моргает, но это все, что я замечаю.

— Это трудный вопрос?

— Это личный вопрос, — язвит она.

— Верно, и только мой член получил удовольствие познакомиться с тобой лично, да?

Ее губы поджимаются, глаза сужаются, но затем тихий смешок покидает ее, и она выхватывает косяк из моих пальцев, снова глядя в небо.

— Если бы я была умной, то да, но опять же, позволить незнакомцу трахнуть меня было не самой блестящей идеей, которая когда-либо приходила мне в голову. Кстати, я сама прошла тестирование. Оказывается, ты чист, — поддразнивает она.

Ухмылка растягивается на моих губах.

— Спасибо, что прояснила это. Я на минуту забеспокоился.

Она один раз приподнимает брови, размахивая погасшим косяком, так что я протягиваю руку и зажигаю зажигалку. Она несколько раз затягивается, морща нос.

— На вкус это как дерьмо.

— Да, потому что его зажигали пять раз. Хватит нести чушь.

Она пытается скрыть улыбку, делает несколько больших затяжек, прежде чем вернуть его обратно. Долгий, громкий вздох срывается с ее губ, а затем она говорит:

— Моя сестра пизда.

Краем глаза я бросаю взгляд в ее сторону.

Итак, у нее есть сестра. Она не одна в каком-то шикарном доме, из которого не может сбежать. Это хорошо.

— Отстойно тебе. Моя сестра ангел.

Ее голова поворачивается в мою сторону.

— У тебя есть сестра?

— Ага. — Я хмуро смотрю на небо.

Зачем я ей это сказал?

Я не говорю о своей сестре. Я держу ее в своих мыслях, но не произношу вслух о ней. Она хороша, а весь мир нет. К черту все это, не то, чтобы это имело значение. Это… маленькое дружеское приключение, в котором участвует Роклин, пройдет, когда наступит ее момент бунта.

Папина маленькая принцесса недолго поиграет в грязи. Эта мысль не должна была быть такой кислой на вкус у меня на языке, но так и есть. Роклин переворачивается на живот, упираясь предплечьями в машину, и ее волосы падают на плечо. Меня так и подмывает прикоснуться к ним, пропустить шелковистые золотистые пряди между пальцами.

— Это еще одна вещь, которая нас объединяет? — Шутит она, и это ей идет.

Никакого отточенного нахальства или чуши с высоко поднятой головой. Просто накуренная девчонка, выглядящая как самая сексуальная версия женщины-кошки, которую я когда-либо видел, в ее полностью черном облегающем наряде, или версия Барби, розовые губы и все такое.

Я приподнимаюсь, перекатываюсь, и, как я и предполагал, она перекатывается вместе со мной, снова на спину, как раз вовремя, чтобы я перекинул ногу через ее тело. Я нависаю над ней на несколько дюймов.

Она смотрит, слегка скривив губы, ожидая, что я буду делать. Костяшки моих пальцев поднимаются, и я решаю сделать то, что хотел: зажать прядь ее волос между пальцами, поднося ее к своей щеке. Она такая же мягкая, как и выглядит. Пахнет цветами, обмакнутыми в сахар.

Ее грудь быстро поднимается и опускается, ладони лежат на одеяле. У меня такое чувство, что она хочет протянуть руку, схватить меня, дернуть на себя и потребовать все, чего она хочет. Держу пари, в своей жизни она получает именно то, чего ожидает, и все же сдерживается.

Хорошая девочка.

— Еще один плохой день, а?

Возникает секундное колебание, но она кивает. Это неуловимо, но оно есть.

— Это вина стервозной сестры?

Ее глаза сужаются, но все же… еще один легкий кивок.

— Хочешь, чтобы я убил ее?

Шок отражается на ее лице, а затем она смеется. Это глубокий животный смех, в глазах появляются морщинки и все такое. Она поднимает руку и слегка прикрывает лицо. Когда она, наконец, приходит в себя, в чертах ее лица что-то меняется.

Они мягче, менее скрытны. Менее… подозрительные.

Я прижимаюсь коленом к ее колену, и эти зеленые глаза скользят по моим губам, так что я провожу языком по нижней.

— Ждешь, когда я тебя поцелую?

Под ее пристальным взглядом смешок покидает меня, и я наклоняюсь, проводя губами по ее шее, постанывая, когда она вытягивает ее для меня. Я целую ее в шею, наслаждаясь резким дыханием, которое она втягивает через ноздри.

— Тебе станет легче от того, если ты узнаешь, что я тебя хочу? — Моя рука скользит вниз по ее боку, пока я не могу переплести свои пальцы с ее, а затем я откидываюсь назад, увлекая ее за собой, наши туфли соприкасаются с тротуаром.

Ее брови слегка хмурятся, но она быстро стряхивает это, изучая выражение моего лица, когда я перекидываю ее волосы через плечо.

— Пора уходить, Богатая девочка. У меня комендантский час.

— О, пожалуйста. — Она закатывает глаза. — Как будто твои родители могут заставить тебя сделать хоть что-то, черт возьми.

— Тогда хорошо, что у меня их нет, а? — На меня накатывает темнота, но я моргаю, чтобы отогнать ее.

Роклин смотрит на меня, но ничего не спрашивает, подходя ко мне, когда я тяну ее за руку.

— Нет, но, честно говоря, мне нужно разобраться с этим дерьмом, так что тебе пора уходить, и я не хочу, чтобы ты приходила сюда, как сегодня вечером.

— Не ты устанавливаешь правила.

— Я не всегда могу быть здесь. — Я игнорирую ее. — Тебе повезло, что на этот раз я смог.

Она отодвигается от меня, хмурясь.

— Я же сказала тебе, что не знаю, зачем я пришла.

— О, охотно верю в это. — Я стираю дистанцию, которую она создала, и обхватываю пальцами ее подбородок. Я наклоняю его так, как хочу, и она позволяет мне.

— Делай, что я сказал, богатая девочка, — шепчу я, вытягивая большой палец так, что кончик ногтя царапает ее губу, а другие пальцы касаются кожи ее подбородка и шеи. Я пробую там кожу, и она такая же мягкая, какой я ее помню. Опуская прикосновение ниже, я отрываю взгляд от точки соприкосновения, снова отыскивая ее. — Иди домой, но не волнуйся. Насколько я понимаю, ты пришла ко мне сегодня вечером, и у меня есть все основания вознаградить тебя за это.

— Вознаградить меня, как будто я собака? — Ее вопрос дерзкий, но тон выдает ее с головой.

Он низкий и хриплый и направляется прямо к моему члену.

— Не-а. — Моя ухмылка медленная. — Как плохая сучка.

Она качает головой, но тихий смешок срывается с ее губ. Она бросает на меня игривый, но в то же время вызывающий взгляд.

— Мне нравятся блестящие вещи.

— У меня есть для тебя кое-что блестящее, но не сегодня. Скоро. А теперь… иди.

— Да, папочка, — дерзит она, отступая на шаг, но я бросаюсь вперед, обхватываю ее рукой за талию и притягиваю к себе.

— Осторожно, мамочка… — Шепчу ей в губы: — мне может это понравится.

Теперь она черт возьми улыбается, широко, по-настоящему.

Мне это нравится.

Как и она сама.

Какой же ты гребаный тупица, дружище.

— Ты же знаешь, что я могла бы вырваться из твоих объятий, верно? Что если бы я не хотела, чтобы ты прикасался ко мне, я бы уже достала кинжал из-за пояса и воткнула тебе в глаз?

— Ты имеешь в виду этот кинжал? — Я хватаюсь за край своей куртки, вытаскивая его наружу, чтобы она могла увидеть блестящую серебряную ручку, торчащую выше внутреннего кармана.

У нее отвисает челюсть, и теперь я единственный, кто смеется.

— Ты не единственная, у кого липкие пальцы, маленькая воришка. — Я шлепаю ее по заднице, чтобы она пошевелилась, и отхожу в сторону.

Она медленно поворачивается, не удостоив меня больше ни единым взглядом, садится в свой шикарный автомобиль и отъезжает. Я смотрю ей вслед, зная, что мне следует сменить номер, сказать Донни за стойкой, чтобы он не утруждал себя сообщением мне, если она снова заедет сюда.

Отрезать ее, и отрезать быстро.

Такая девушка оставит тебя истекать кровью на полу.

Что я хочу знать, так это почему она пришла сегодня вечером. Что привело ее ко мне? От каких проблем она бежит? И самый безумный из вопросов: что может сделать такой низкопробный, бедный ублюдок, как я, чтобы это исправить?

Вероятный ответ? Ни черта подобного.

1. Уловка 22 — попытка соблюдения некоторого правила сама по себе означает его нарушение.

Глава 10

Роклин

Бастиан лжец. Сай ведет себя странно, а моя сестра в худшем состоянии, чем я думала. Сай стал постоянно присутствовать, маяча не менее чем в двадцати футах от меня, достаточно далеко, чтобы я могла говорить свободно, но достаточно близко, чтобы пресечь любую попытку к бегству, а именно так он себя и ведет: как будто я могу сбежать в любой момент. Мой отец, должно быть, действительно напал на него.

Бостон слаба, и, хотя она всегда была слабой морально, это никогда не влияло на нее физически. Но сейчас… Ее выносливость ниже, поэтому она просит больше перерывов между схватками и началом поединков, чтобы избежать спаррингов. Она падает на задницу после двадцати минут борьбы в парилке, и даже ее концентрация нарушена, ее средний показатель стрельбы снизился вдвое. Она проспала завтрак и больше смотрела в пространство, чем слушала. Я работаю с ней уже пять дней подряд, и лучше не становится.

И за эти пять дней ни разу плохой мальчик с влажными глазами не дал знать о своем существовании. Я была на Энтерпрайзе дважды, и ничего. Я раздражена, и это раздражает меня еще больше. Что за девушка будет сидеть сложа руки, ожидая, что незнакомец с одним именем вломится к ней и добьется своего?

Очевидно, я из тех, кто ценит хорошую взбучку.

Жалкая? Может быть.

Должно быть, так и есть, потому что я даже подумывала попросить Дома зайти, фигурально, конечно, где я бы потом ждала, пока он прикоснется ко мне, и все это для того, чтобы посмотреть, не появится ли моя татуированная тень, но кто сказал, что он это сделает? Он действительно сказал, что у него куча дел и он не может просто появляться как сотрудник по вызову.

Не то чтобы я хотела его видеть, так что какая, на хрен, разница. Я просто хотела получить награду, которую он мне обещал. Я усмехаюсь, снимаю перчатки и вытираю пот с груди полотенцем. Обещание от какого-то плохого парня из подворотни? Пожалуйста.

— Кто-то расстроен. — Бостон улыбается. — Что-то у тебя на уме или, может быть… кто-то?

Мой взгляд скользит по сестре, сужаясь.

Раньше мы разговаривали о мальчиках, но это было до того, как она записалась к самому худшему, кого смогла найти. Я поворачиваюсь к ней спиной, и она следует за мной в душ в спортзале, раздевается рядом со мной и встает под струю, как и я.

— Да ладно тебе, Коко. Не отгораживайся от меня. Я облажалась. Я знаю, но…

— Но ничего, Бостон. — Я быстро тру кожу головы, глубже погружаясь под теплую струю. — Ты сделала выбор, который запятнает наше имя. Если бы ты не была папиной дочерью, ты бы уже была мертва.

— Ладно, это драматично.

— Это правда.

— Энцо даже не знает, что я здесь, так что можешь перестать ожидать, что он прорвется через ворота и побьет твой идеальный рекорд контроля.

Я выключаю душ и поворачиваюсь к ней лицом.

— Как именно это работает? Как может человек, который почти так же могущественен, как папа, не знать, что его невеста сбежала?

Она пожимает плечами, поворачиваясь к своему полотенцу.

— Потому что ему все равно. Не то чтобы он хотел меня. Он знал, что это выгодная сделка, вот и все.

На ее лбу появляется морщинка. Ей… больно? Горько? Это не имеет значения. Ее ответ не отвечает на вопрос, поэтому я спрашиваю снова.

— Как он может не знать?

— Поверь мне, он этого не знает.

— Бостон.

— О боже мой, прекрасно! Потому что он ушел, ясно?! — Кричит она. — Ты знаешь, как папа высадил меня из-за этого дурацкого пункта о "трехмесячном знакомстве", который он включил в контракт, с промежуточным пунктом регистрация? Что ж, шокирующе, но Энцо Фикиле не выполнил свою задачу.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве это не очевидно? — Она отводит взгляд. — Мой будущий муж не сделал того, что обещал.

Моя голова откидывается назад, и я моргаю.

— Ты пробыла там три месяца. Ты хочешь сказать, что вообще не проводила времени с Энцо?

— Ты не можешь сказать папе!

— Бостон!

— Нет! — Кричит она в ответ. — Если не считать тех трех минут, что он простоял в дверях моего дома в день регистрации. Я была разодета по максимуму, в стиле полномасштабной наследницы, Коко, а он даже глазом не моргнул. Он посмотрел мне в глаза, сказал, что папа только что приехал, а потом сказал, цитирую: «Мне здесь нравится. Я милая, и его люди хорошо относятся ко мне. Это хороший выбор, папа. Я уверен». — Бостон хмуро смотрит на свою одежду, пока натягивает ее. — Я не понимала, пока он не назвал свое имя, это были те слова, которые он ожидал, что я скажу папе, когда он спросит о моем окончательном решении, что я и сделала. — Ее глаза находят мои. — Это был единственный раз, когда я видела Энцо, не считая того дня, когда я приехала, когда он показал мне мою комнату, которая, кстати, находилась в совершенно противоположном конце поместья, чем его. — Она поворачивается, поднимает с пола свою спортивную одежду и кладет ее в корзину для персонала. — Он ушел на следующее утро и с тех пор не возвращался.

Черт. Я бы все это время сходила с ума в одиночестве, но на самом деле, ее объяснение только усугубляет ситуацию. Она знает это, добавляя:

— Было бы лучше, если бы я сказала, что он победил меня или позволил своей команде поступить со мной по-своему, не так ли? — Она отводит взгляд, прикусывая губу. — Боже, это превратилось в настоящий бардак. Я должна была просто… — Она сглатывает, отворачиваясь от меня.

Я подхожу к ней сзади, кладу подбородок ей на плечо, и она протягивает руку, ее ладонь ложится мне на щеку, и она прислоняет свою голову к моей.

— Мне жаль, — шепчет она, и слезы усиливают ее голос.

— Я знаю.

Она опускает голову, и мы обе понимаем. Она сожалеет о том, что сделала, но она также сожалеет о том, что солгала, потому что мы обе знаем, что она лжет. Почему и о какой части еще предстоит узнать.

Вернувшись в свою комнату, я готовлюсь к занятиям, встречаюсь с Бронкс и Дельтой у машины на две минуты позже обычного. Сай прищуривает глаза.

— Ты никогда не опаздываешь.

— И ты никогда не берешь выходных. — Я насмешливо расширяю глаза. — Думаю, это правда, как говорят миряне: некоторые вещи действительно меняются.

Я проскальзываю внутрь, и девочки следуют за мной, их широко раскрытые, веселые глаза переводятся с меня туда, где Сай закрывает дверь. Я поднимаю звуконепроницаемое окно и нажимаю кнопку настройки конфиденциальности. По стеклу скользит полоска темноты, и взгляды девушек становятся острее.

— Что происходит? — Спрашивает Дельта.

— Моя сестра что-то замышляет, а мой отец не хочет говорить со мной о том, что ему известно. Прошло уже пять дней. Этот человек что-то знает. — Я смотрю на Бронкс, которая уже с нетерпением ждет. — Думаешь, ты сможешь выяснить, где Энцо Фикиле, не предупредив его о том, что его кто-то ищет?

— Наконец-то ты спросила. — Она улыбается, делая какие-то пометки в своем телефоне, прежде чем снова поднять взгляд. — У меня есть много идей о том, с чего начать, которые просто ждут своего часа.

Я улыбаюсь своей девочке.

— Теперь, когда мы рассмотрели одно, как насчет другого? Что происходит с Саем? — Удивляется Дельта.

— Я не знаю. С тех пор как он случайно взял двухдневный отпуск, что-то не так.

— Да, раньше он никогда не задерживался в кампусе, — соглашается Бронкс.

— Серьезно? Это странно. Теперь он ходит за мной по вечерам через тренировочный двор, и на этой неделе он следовал за мной по пятам в Энтерпрайзе, как будто отказывался выпускать меня из виду, но потом он разворачивается и случайно исчезает, и я не вижу его в течение часа или больше.

Ждет? Что если он знает, что на территорию проникает мой незваный гость?

— Коко Рокко?

— Хмм? — Моя голова вскидывается, и я облизываю губы.

Дельта хмурится и спрашивает:

— Скорее всего, это связано с Энцо.

— Возможно, но мой отец ведет себя так, будто угроза появления Энцо была такой же беспокоящей, как мухи летом, гарантированно, но ничего особенного.

— Честно говоря, твой отец первоклассный специалист по разведке, так что, может быть, это не так? — Предлагает Бронкс, хотя я знаю, что ее это тоже беспокоит.

Наши отцы, несомненно, многого ожидают от нас за то, что они так мало уделяют нам внимания. Что бы они сделали, если бы мы просто… перестали быть идеальными двадцать четыре часа в сутки?

— Бостон наконец-то немного пролила свет, — делюсь я, а затем повторяю то, что она сказала.

— Итак, Бостон думает, что он не знает, а твой отец ведет себя так, будто ему все равно, но Сай на первом месте, — Бронкс излагает все это, пытаясь найти смысл, но в этом-то и проблема.

Это не…

— Давай пока отложим это в долгий ящик. — Я смотрю на кампус за окном, мальчики именно там, где и ожидалось, поднимаются по ступенькам. — Время блистать.

Дельта проводит руками по своей куртке. Бронкс вздыхает, застегивая свою. С натренированными улыбками и изобретательным умом мы выбираемся наружу.

Проходят минуты, одно занятие сменяется другим, и с каждым из них мое внимание все больше рассеивается. Я не смогу рассказать вам, что мы обсуждали на моем занятии по международной динамике, и я понятия не имею, какую тему мы будем обсуждать следующей. Сейчас я сижу на своем последнем занятии перед переменой, и все, о чем я могу думать, это ситуация с Бостон. Если Энцо не выполнил условия соглашения об ухаживании задом наперед, которого требовал мой отец, разве этого недостаточно, чтобы потенциально объявить фол и разорвать контракт?

Мой отец, Бостон и Энцо, все подписали его. Энцо заплатил. Моя сестра была доставлена, и свадьба уже запланирована, но она еще не состоялась. Могла ли его неспособность провести с ней хоть какое-то время стать ее пропуском на свободу, не вызвав войны?

Если бы это было так, почему она не хотела, чтобы папа знал об этом? Может быть, это и есть та ложь, которую она сказала?

Я подавляю вздох, провожу кончиком ручки по подбородку, настраиваясь впервые с тех пор, как я начала изучать продвинутый инвестиционный менеджмент. Профессор Фредрик задает вопрос, его взгляд падает на меня в ожидании ответа, хотя больше половины класса подняли руки, а я нет. От Роклин Ревено ожидают, что у нее есть ответы на все гребаные проблемы, известные человеку. Заткните мне рот.

Что они скажут обо мне, если я дам неправильный ответ?

— Предпринимательство требует баланса. Вы должны учитывать риск и рост, и одно не может быть без другого. К своему инвестиционному портфелю следует подходить точно так же. — Ответ из учебника.

Профессор хвалит. Мои одноклассники скупо улыбаются. Я хочу кричать, черт возьми.

Я сижу в классе, полном людей, умирающих от желания занять мое место, в то время как над моей семьей нависла реальная угроза. Я знаю, как обращаться с деньгами, причем в огромных количествах. Вся идея, лежащая в основе этого предприятия, принадлежала мне. Не Бронкс и не Дельте. Не моему отцу. Мне.

Нашли ли они способ сделать это еще больше, чтобы помочь скрыть правду? Да. Но дополнительные нули роста собственного капитала и потенциал для более… стабильных отношений с другими внешними организациями стали возможны благодаря мне.

Любой человек с половиной мозгов и пистолетом может раздобыть себе миллион или два, если правильно разыграет свои карты, но что произойдет, когда он это сделает? Что он собирается делать со всеми этими деньгами и без каких-либо документов, подтверждающих, откуда они взялись? Со всеми этими помеченными купюрами?

Он собирается прийти на Энтерпрайз и поиграть в карты, вот что.

Профессор приглушает свет и углубляется в презентацию PowerPoint о многих рисках, связанных с инвестициями, поэтому я позволяю своим плечам слегка опуститься.

Я смотрю на часы.

Еще пятнадцать минут.

Мой телефон вибрирует на столе, поэтому я переворачиваю его, мой пульс слегка подскакивает, когда я вижу имя на экране.

Бастиан: снаружи.

Мои брови сходятся на переносице, и я оглядываюсь по сторонам, ловя взгляд своего напарника по парте. Я заставляю себя улыбнуться, а затем снова смотрю вперед. Снаружи. В смысле, за пределами Грейсон Элит? Он никак не может проникнуть в ворота. Никто не может.

Охранники бывшие военные и ведут себя так, словно они все еще на войне.

Я: покажись мне.

Внизу появляются три маленькие точки, а затем появляется изображение.

Мои губы мгновенно изгибаются.

Мой маленький незваный гость не смог проникнуть внутрь. Он стоит возле своей машины, припаркованной перед воротами для экстренного проезда. Это семнадцать футов холодной, как камень, стали, через каждые два фута защелка на месте. Он не смог бы открыть их с помощью дробовика. Но как долго он там пробыл? Охранники охраняют территорию как часы, они работают как карусель, осматривая каждый дюйм каждые девять минут.

Бастиан: иди ко мне, богатая девочка.

Мои внутренности «не превращаются» в жидкую кашицу.

Я смотрю на часы.

До конца урока осталось двенадцать минут. Четыре минуты до того, как к нему подойдут охранники, допросят его и без его ведома просканируют его тело с помощью сверхсекретного программного обеспечения, которое затем пропустит его через программу распознавания, где будет отображаться все, начиная с корневого канала второго сорта.

Прежде чем я осознаю, что делаю, я оказываюсь посреди класса с сумкой в руке. Все головы поворачиваются ко мне, глаза сужаются, расширяются, вопрошают. Дом встречается со мной взглядом и напрягается, собираясь встать, но я едва заметно качаю головой и направляюсь к двери.

— Мисс Ривено? — Зовет профессор.

— Чрезвычайная ситуация. — Моя односложная ложь, это все, что он слышит, а затем я оказываюсь в коридоре и несусь по нему.

Я врываюсь в садовые ворота и плетусь по дорожке, замедляя шаг, когда добираюсь до калитки. Бастиан прислоняется к пассажирской дверце, закинув одну ногу на другую и скрестив руки на груди. Он замечает меня, склонив голову набок, и ждет, пока я доберусь до ворот, чтобы оттолкнуться.

Он пришел ко мне.

Его длинные, покрытые татуировками пальцы обхватывают стальные прутья, и он пристально смотрит на меня.

— Богатая девочка.

— Бедный мальчик.

Его губы изгибаются, и он отступает назад.

— Что ж, тогда пошли.

— Куда?

Он игнорирует меня, открывает пассажирскую дверь и подходит к своей. Он не смотрит в мою сторону, когда забирается внутрь, он просто делает это, а потом ждет. Мои глаза инстинктивно обводят пространство, просто на случай если это подстава, и я все это время была слепа, а он пытается проникнуть на территорию, как какой-нибудь крутой спецназовец, но никого не видно. У меня есть два часа свободного времени, которые технически начнутся только через несколько минут, но я уже здесь.

У меня в кармане начинает жужжать телефон, и я знаю, что это Дом, скорее всего, и девочки тоже, им интересно, что случилось, и они готовы помочь, что бы это ни было.

Я не достаю его из сумки, но снимаю золотую манжету с запястья и подношу к сканеру. Калитка скрипит, когда открывается, и я проскальзываю в щель, прежде чем она успевает закрыться, захлопывая ее. Я сажусь на полотенце, прикрывающее порванную кожу древнего Кортика, и смотрю на Бастиана.

— Итак. Куда мы направляемся?

Он перекидывает мои волосы через плечо, не обращая на меня внимания, и мы уходим. Мои глаза прикованы к Бастиану. Прилипли, как муха к меду. Когда он сказал, что был снаружи, я подумала, что он хотел… Честно говоря, я понятия не имею, что он хотел.

Все, что у меня было, это время осознать, тот факт, что он был за пределами Грейсон Элит и хотел, чтобы я пришла к нему, и, как бы это ни было немного тревожно, я и сама хотела этого. Более того, я не хотела, чтобы охранники нашли его. Может быть, где-то в глубине души я боюсь, что он не случайный парень, которого я встретила в темноте, и я уловка, которую он использует.

Может быть, я не хочу знать, кто он на самом деле и откуда на самом деле взялся. Может быть … Я действительно хочу узнать его получше, и именно поэтому я не могу допустить, чтобы наш маленький пузырь лопнул из-за того, что последовало бы, если бы его нашли прячущимся за пределами школы, полной родственников влиятельных мужчин.

В любом случае, ни одна часть меня не ожидала, что я буду сидеть на столе для пикника в парке, который слишком много раз красили, и наблюдать, как Бастиан свирепо смотрит на гриль.

Мы почти ничего не говорили, кроме нашего обычного подшучивания, но он двигался без остановки. Рядом со мной лежит фольга и маленький пакет из-под продуктов, в который он время от времени заглядывает. Когда он поджигает пачку салфеток, бросая их поверх кучи наполовину прогоревших углей, я почти волнуюсь, что он играет наугад, но, похоже, он знает, что делает.

Что он делает… он готовит барбекю.

Очевидно, ему становится жарко, потому что он откладывает складной нож, который использует в качестве посуды, и снимает с себя куртку, бросая ее мне. Я улавливаю это в последнюю секунду, прищуриваясь на нем, и он слегка улыбается.

— Просто хотел убедиться, что ты не отвлекаешься на меня, — говорит он, поворачиваясь обратно к грилю.

Я складываю потрепанную кожаную куртку и аккуратно кладу ее себе на колени.

— О, я в курсе событий. Удивляюсь, как ты стал таким домашним, — поддразниваю я.

— Раньше у нас была ротация в приюте. — Бастиан пожимает плечами. — Панки обожают барбекю.

Групповой дом? Он не вдается в подробности, поэтому я оставляю все как есть.

— Я не могу поверить, что ты готовишь для меня прямо сейчас.

— А я нет. — Он одаривает меня улыбкой через плечо, несколько темных прядей его волос падают ему на лоб при движении, и, боже мой, жар, который разливается по мне. — Я готовлю для себя, но я поделюсь. — Затем он бросает на меня сердитый взгляд, как будто передумывает. — Еда. Я поделюсь едой… Подожди. — Черты его лица заостряются еще больше, взгляд снова устремляется в мою сторону. — Только едой, понимаешь меня?

Во мне зарождается смех, и я опускаю взгляд, осознавая, что мои пальцы пробегают по прохладной коже на коленях. Мой взгляд падает на вшитую бирку на воротнике. Написано тем же безупречным почерком, что и на записке из его бумажника. Бишоп.

Наши взгляды встречаются, и он хмурится, опуская взгляд на куртку. Он на мгновение замолкает, словно обдумывая оплошность и решая, разозлился ли он на то, что я это нашла, но затем кивает, поворачиваясь, чтобы полить мясо соусом прямо из бутылки.

Бастиан Бишоп.

Я оглядываю его.

— Бишоп.

Он хмурится в мою сторону, но только на мгновение.

— Твоя фамилия, — говорю я ему. — Это означает «надзиратель». — Я делаю паузу. — Чем ты занимаешься, Бастиан Бишоп?

Это такой общий, банальный вопрос. Он примерно моего возраста, так что он должен учится в школе. Я пропустила выпускной курс и сразу поступила на стипендиальную программу, теперь уже на второй курс.

— Наблюдаю.

Я закатываю глаза, наблюдая, как он берет полоску фольги, кладет в нее мясо и подходит, кивая подбородком, чтобы я двигалась, поэтому я перебираюсь к другому концу.

Бастиан кладет, между нами, фольгу, которую он использует в качестве сервировочного подноса, а сверху куриные ножки, покрытые соусом. Я никогда не видела фольгу на обеденном столе и никогда раньше не ела куриные ножки, но пахнут они божественно. Настолько, что я наклоняюсь вперед за более убедительным намеком.

— Ладно, Богатая девочка. — Он берется за кончик куриной ножки и берет свой складной нож, разрезает мясо, а затем подносит лезвие к моим губам.

— Ты забыл упаковать вилки, не так ли?

— Ни вилок, ни тарелок, и салфеток мало. — Он предупреждающе хмурится. — Теперь открой рот.

Я делаю, как мне сказано, и он продвигает лезвие вперед. Я сжимаю его зубами, и он напрягается, заставляя меня внутренне рассмеяться, когда я откидываюсь назад, забирая кусочек с собой. Я высовываю язык, чтобы потрогать кончик лезвия ради забавы, а затем жую. Мои глаза расширяются, моя ладонь поднимается, чтобы прикрыть губы, когда я заканчиваю.

— Это… потрясающе.

Он кивает, берет куриную ножку большим и указательным пальцами и вгрызается в нее, как пещерный человек, размазывая соус по щекам.

Посмеиваясь, я наклоняюсь ближе, и он прищуривает глаза, когда я продолжаю приближаться. Наши взгляды встретились, я слизываю соус, и прежде, чем успеваю отстраниться, его свободная рука обхватывает мою шею, а его рот прижимается к моему.

Он твердый, упругий и желанный, и я раскрываюсь для него, приветствуя жар его языка и дрожа, когда он проводит серебряным кольцом по моей нижней губе. Он засовывает его в рот и, рыча, отрывается.

Он бросает на меня свирепый взгляд, но он размытый и скрытый.

— Ешь.

Я смотрю вниз на беспорядок, между нами, и он подстраивается, чтобы прервать меня еще больше, но я отталкиваю его руку. Глядя туда, где он все еще держит свой кусочек между пальцами, я останавливаю свой взгляд на нем.

А потом я беру его в руки.

Басс

Это комично. Правда.

Ее лицо морщится, и она смотрит на мясное месиво так, словно это что-то иностранное, и понятия не имеет, что делать дальше. Чтобы направить ее, каким бы чертовски странным это ни казалось, когда мы едим только чертову курицу, я подношу свой кусок к губам, откусывая более осторожно от края, и она делает то же самое, ее рука поднимается, чтобы прикрыть рот, чтобы защитить свою миленькую школьную форму, просто на случай, если какой-нибудь негодяй кусочек упадет, когда она осторожно откусывает его.

Теперь, я понимаю, она, наверное, никогда раньше не пробовала куриную ножку.

— Ладно, это обязательно должно быть в меню. — Она откладывает недоеденную косточку, мгновение смотрит на свои пальцы, а затем дочиста облизывает кончики.

— Меню, да? — Я бросаю свою кость в пакет и иду за второй. — У вашей семьи есть ресторан или что-то в этом роде?

Ее глаза взлетают вверх.

— Что? Нет. А что?

— В меню… — Я приподнимаю бровь.

Ее рот открывается, но потом она опускает взгляд, и будь я проклят. Ее щеки слегка темнеют, как в тот день, когда она лежала на спине подо мной. Ну, не такой уж глубокий румянец, но тем не менее румянец.

Внезапно ее плечи расправляются, а лицо становится таким пластичным, что я вижу, как веселая, кокетливая девушка переходит в режим "осмеливайся судить меня".

— У нас есть шеф-повара с постоянно меняющимся меню. Ладно, определенно, я никогда раньше не пробовала куриную ножку. Единственным шеф-поваром, который когда-либо готовил мне ужин, была Дарлин из местного ресторана Denny's.

Она ждет моего суждения, поправляет волосы и достает из сумки зеркальце, чтобы посмотреть на свое отражение. По-прежнему идеальная богатая девушка.

— Какое твое любимое блюдо, которое они готовят? — Спрашиваю я.

Ее взгляд скользит в мою сторону, ища, но когда она решает, что мне насрать, у нее есть все, а у меня ничего нет, она отвечает:

— Мне нравится любая еда, но суши, наверное, мое любимое блюдо на данный момент.

Я киваю, а затем пожимаю плечами.

— Никогда не пробовал.

Ее глаза выпучиваются, но затем она нахально улыбается.

— Значит ли это, что в следующий раз моя очередь приготовить тебе рулет с драконом?

Я запихиваю мусор в пакет, стоящий у моих ног, и хватаю ее за бедра, поднимая и сажая к себе на колени. Она кружится, оседлав меня прямо здесь, посреди парка, и я провожу руками вокруг, убеждаясь, что юбка прикрывает ее задницу.

— Значит, следующий раз будет? — Мизинцем я убираю волосы с ее лица, приподнимаю подбородок, чтобы встретиться с ее губами, но лишь провожу своими по ее мягким, как подушка, губам.

— Зависит от обстоятельств.

— Обстоятельств?

— Независимо от того, лжец ты или нет.

— Я не лжец, богатая девочка.

— Тогда, где же награда, которую ты мне обещал?

Мой рот медленно изгибается.

— Кое-кто ждал.

— Кто-то был занят. — Она многозначительно смотрит на синяк у меня под левым глазом. — Кошачья драка?

— Собачья драка.

Ее губы изгибаются, но она удерживает мой взгляд. Она хочет большего.

— Я управляю бойцовским рингом недалеко от того места, где я живу. Я нахожу бойцов, принимаю ставки и решаю проблемы. — Я показываю на свой глаз. — Это был бесплатный удар, который я нанес мудаку, который считал себя крутым.

Она кивает, немного ерзая у меня на коленях, поэтому я провожу руками вверх по ее бедрам, широко разводя пальцы, чтобы посмотреть, сколько поместится в моих ладонях.

— Звучит незаконно.

— Только если тебя поймают.

— Или если кто-нибудь тебя сдаст.

— Певчим птицам вырывают голосовые связки, богатая девочка. Я не играю.

Ее зрачки расширяются, и она протягивает руку, касаясь большим пальцем моего кольца в губе.

— Моя жизнь тоже не совсем прямая и узкая, — признается она, хотя и тихо, и нерешительно. Ее пристальный взгляд встречается с моим. — В смысле, совсем нет. Людей, которые… поют в моем мире, скармливают акулам.

Она пристально смотрит, изучая мою реакцию, и у меня возникает ощущение, что она пытается выяснить, знал ли я это уже. Я понимаю ее беспокойство больше, чем она думает.

— Трудно доверять посторонним, не так ли? — Я провожу руками по ее заднице под юбкой. Еще больше причудливых зажимов и застежек, плотно прилегающих к другим стрингам. — Никогда не знаешь, кто охотится за тобой или, что кто-то за тобой охотится.

Она поджимает губы.

— Ты охотишься за мной, Бастиан Бишоп?

— Как я это вижу… — Я наклоняюсь вперед, вынуждая ее вцепиться мне в шею или упасть обратно на бетон внизу. — Ты у меня уже есть.

Ее внимание падает на мои губы, и она хмурится, шепча, скорее себе, чем мне:

— Я думаю, ты мог бы.

— Я могу. Ты увидишь. — Я сосредотачиваюсь на открытой коже на ее ногах и прилегающей к ней плиссированной форме. — В этой юбке что-то есть. — Я сжимаю ее в кулаке между пальцами. — Вроде как мне нравится.

— Конечно, нравится, — насмехается она. — Это распространенная фантазия, и я готова поспорить, что ты никогда не сталкивался с тем, что находится в ней.

— Не совсем та компания, с которой я общаюсь, так что нет, не сталкивался, но… — Ее попка сидит на шероховатости моих джинсов, полоска кружева на ее трусиках, бесполезная форма защиты. — Я был в тебе, не так ли?

— Не считается.

— Нет?

— Нет. — Ее хватка на мне усиливается, когда она придвигается ближе. — В тот вечер я уже сбросила юбку.

Ее длинные, мягкие пальцы перебирают волосы у меня на затылке, и мои глаза закрываются, когда я вспоминаю прошлое.

— Да, — соглашаюсь я. — Тогда для меня это были туфли… и ноги, задница, бедра, но этот рот и нахальство, которое исходило от нее? Нажали на спусковой крючок.

Она борется с улыбкой.

— Ты уверен, что это было не из-за метания ножа?

— И это тоже. Может быть, даже глаза. Я люблю немного зелени.

— Не так уж много ты видишь из этого, не так ли? — Она приподнимает бровь, как мальчишка.

Я киваю, признавая это.

— Твоя догадка верна, Богатая девочка. Я всего лишь бедный панк, но этот панк заставил тебя кончить.

— Я думаю, это была случайность, — дерзит она, но ее голос хриплый и с придыханием. — Ты должен доказать, что это было не так.

— Должен ли я сделать это сейчас? — Я провожу большим пальцем по ее подбородку, слегка наклоняя ее голову, и она делает то, что я хочу.

Она приходит ко мне.

Ее рот находит мой, губы скользят, как шелк по песку, мягкие по шероховатости, раздвигаются, и мой язык прорывается наружу, переплетаясь с ее длинными, медленными движениями. Познавать ее рот на ощупь, с тех пор как в прошлый раз это было чертовски безумно. Буквально кайф.

Ее тело гудит, кожа нагревается, и когда я прикусываю ее нижнюю губу, она вздыхает. Внезапно она замирает, выпучив глаза.

— Который сейчас час?

— Последний раз, когда я проверял, было почти три. А что?

— О боже мой! — Она извивается, поэтому я встаю, ставлю ее на ноги, и тут она разворачивается, хватает свой телефон и морщится. — Черт, черт, дерьмо. Мы должны идти. Сейчас же.

Посмеиваясь, я начинаю собирать свои вещи, и она обхватывает пальцами мое запястье, моя куртка перекидывается через ее руку, когда она тянет меня за собой.

— Я иду. Ты ведешь себя так, будто никогда раньше не сбегала от дел.

— Я этого не делала. — Она свирепо смотрит на меня поверх капота, пока я обхожу машину. — Грейсоны не бросают работу, — объясняет она. — Мы блестящие и совершенные. Всегда. Но проблема не в этом. Ты помнишь ту акулу, о которой я упоминала? — Она садится в машину, заставляя меня следовать за ней.

— Ага? — Я завожу двигатель, встречаясь с ней взглядом.

— Я зову его папой, и у него слабость к автоматам.

— Мне нравятся автоматы.

— Он не доверяет посторонним.

— Я никому не доверяю.

— Бастиан, — рявкает она, и ее взгляд становится острым. Она колеблется, но лишь долю секунды, а затем говорит: — Он убьет тебя, и никто никогда не узнает.

Мой пристальный взгляд сужается на ней, опускаясь на ее опрятную форму, а затем на то место, где она держит свое оружие.

Черт возьми, я так и знал.

Я выезжаю на дорогу и хватаю ее за бедро, прежде чем нажать на газ.

— Школьница… это моя задница.

Глава 11

Роклин

Десять пропущенных звонков и слишком много сообщений, чтобы сосчитать, я перезваниваю последнему, кто звонил. Бронкс отвечает через полминуты.

— Сука, что за хрень? — Шипит Бронкс.

Я свирепо смотрю на Бастиана, когда он улыбается.

— Я почти на месте.

— Я знаю. У меня есть твое местоположение, помнишь?! — Шепча-кричит она.

— Поторопись, черт возьми!

— Что делает Сай…

— Что делает твой гигантский охранник? Потеет. Стреляет. Угрожает выпустить много-много гребаных пуль. Девочка, он в полномасштабном режиме паники!

— Что ты ему сказала?

— Наш профессор задержал тебя на последнем занятии.

— И что потом?

— А потом мимо прошел наш профессор и сказал:

— Дамы, я сегодня не видел мисс Ревено.

Басс смеется, и я шлепаю его.

— Хорошо, я…

— Подожди, — рявкает Бронкс, а затем раздается какое-то шарканье. — Это был смешок?

— Мужской смешок? — Добавляет Дельта.

— Сексуальный, хриплый, глубокий мужской смешок?! — Бронкс чуть не визжит.

— Заткнись!

— Ооо, ей не нравится, когда мы говорим о том, как сексуально звучит ее маленький секрет…

— Прямо сейчас я повешу трубку. — Она не ошибается, у меня в животе неожиданно становится тепло.

— Итак, я сейчас спрошу… Кто он? Этот новый горячий профессор? Неужели долбаный наследник Хеншо наконец добился своего? О, это тот самый…

— Я подъезжаю, — перебиваю ее, бросая взгляд на руль, который от хватки Бастиана скрипит, а костяшки его пальцев белеют. — Где Сай? — Спрашиваю я.

— Открывает двери возле Колдер-холла.

— Ладно. Я сейчас выхожу.

— Поторопись, и пока, новый член Коко Рокко, надеюсь, тебе нравится делиться! Не привязывайся, иначе она тебя пережует и выплюнет.

Звонок прекращается.

— Делиться? — Сверкает Басс глазами.

Я отстегиваю ремень безопасности и выбегаю из машины, но он хватает меня за руку и тянет обратно.

— Делиться?

Зарычав, я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его рту, сжимая его член до тех пор, пока он сам не рычит, вжимая его в мою руку. Я массирую его, посасывая его губы, пока он не кончает, а потом я ухожу.

— Это за то, что ты задержал мою награду!

— Я собираюсь наказать тебя, девочка!

— Не могу дождаться!

Я слышу, как открывается его дверь, а затем он кричит.

— Я никогда не делюсь, Роклин Ревено!

Я лучезарно улыбаюсь, захлопываю стальные ворота и подглядываю за ним через щели.

— Увидимся позже, Бастиан Бишоп!

Он смотрит на меня поверх капота, его зубы глубоко впились в нижнюю губу, взгляд жесткий и пронзительный. Посылаю ему воздушный поцелуй и убегаю. Я направляюсь по садовой дорожке прямо к дверям Колдер-холла, резко останавливаясь, когда красное лицо Сая мелькает в противоположном конце, и он тоже подходит к разделительной двери. Его плечи заметно расслабляются, когда он замечает меня через стекло, но его связка сжимается, когда он распахивает дверцу и заходит внутрь.

— Не смешно. Его голос суров, но он старается держать его под контролем.

Я выравниваю дыхание, игнорируя похожее на спазм чувство в груди.

— Что?

— Не надо. Ты можешь злиться, мы можем поспорить, но ты не уходишь, не предупредив меня. Не сейчас. — Это требование от моего охранника, закадычного друга отца, второй отцовской фигуры. Тем не менее, он притворяется, что спрашивает:

— Хорошо?

— Ответь мне, почему?

Его глаза сужаются, и он оглядывается по сторонам, а когда снова поворачивается ко мне лицом, произносит одно слово. Или, скорее, одно имя.

— Бостон.

Осознание покалывает, и я смотрю на него в ответ. Он имеет в виду Энцо. Значит, откуда-то подкрадывается опасность, но если это так, то что это за его исчезновение? Понимая, что здесь не место говорить об этом, я не настаиваю. В любом случае, я даже не уверена, какие вопросы мне нужно задать, поэтому молчу.

— Могу я теперь отвезти тебя домой? — Он хмурится, отступая в сторону с протянутой рукой.

Он ведет нас к машине, где ждут остальные. Выходя из здания, я встречаюсь взглядом с Домом, и он кивает подбородком. Я киваю в ответ, переводя взгляд с него на парней Дельты, и на братьев Греко, прежде чем забраться на заднее сиденье к своим девочкам.

Мы с Саем поговорим, но сначала… пора пролить свет на мой “новый член”.

Дельта поплотнее запахивает халат, и мы опускаемся на сиденья на балконе Бронкс, поглядывая вниз на мальчиков, борющихся на платформе в шестидесяти ярдах от нас.

— Они становятся лучше, — отмечаю я, также наблюдая за матчем Кенекса и Кайло. — Быстрее.

— Кенекс победил Альто в соревнованиях по стрельбе на этой неделе.

Я киваю. Это хорошо. Кое-что, что я приберегу на потом на случай, если мой отец решит попытаться заставить нас их выгнать. Снова.

— Вчера они действительно загнали Сашу в угол, — делится Дельта. — Не уверена, что они сказали, но она была красной, как помидор, когда уходила, так что это определенно было неприлично.

— Мы правда сказали, что дадим ей немного почувствовать, какие неприятности они приносят. — Бронкс наливает два бокала вина, оставляя бутылку себе.

— Мы это сделали. — Я хватаю свой, снова откидываюсь назад и закидываю ноги на каменные перила.

— Сейчас. — Она пьет прямо из бутылки. — Подробности. Выкладывай все.

— Вам это не понравится, — говорю я им обоим.

— О, похоже, все будет хорошо!

— Это был наследник? — Она морщит лицо. — Я имею в виду… он потрясающий, сделай мне сейчас одолжение, красавица, но представь все семейные ужины, на которые тебе придется ходить с этим маменькиным сынком.

Проводя пальцем по краю бокала, я улыбаюсь, глядя на него сверху вниз.

— Нет, это не он. И это не будет проблемой, потому что у Бастиана нет родителей.

— Хорошо. Мы ненавидим родителей.

Смех покидает меня, и я делаю глоток, слегка пожимая плечами.

— Я даже не знаю. Мне нравится мой папа.

— Ты просто любишь своего папу. Он тебе не нравится.

Правда …

— Итак … Бастиан, хм? — Дельта улыбается. — Он из итальянской мафии? Греческий картель? — Задыхается она. — О боже, ты сказала, что у него нет родителей, так он уже в своем положении?!

— Нет, ничего подобного.

На лицах обоих появляется замешательство, пока они ждут продолжения.

— Он… — Он что? Как мне это объяснить?

— Помощник, — так мы называем парней-пехотинцев, находящихся в самом низу пищевой цепочки, но он даже не в ней, не говоря уже о том, чтобы быть в самом низу.

Возможно, мелкий воришка, но на самом деле это я у него украла. Вооруженный грабитель, но опять же … В ту ночь, когда мы встретились, у меня было оружие. Я уверена, что оно у него было, но он не раскрыл свои карты.

Он никогда не раскрывает своих карт.

Он подобен хранилищу, ничего не выдающему, но излучающему доминирование, которым такому, как он, не должно быть так легко обладать. Или, может быть, ему следовало бы это сделать. Что я знаю? Он просто горячий парень с порочным ртом, который знает, как пользоваться своим членом. Сирота, которого научили готовить барбекю, и у которого где-то есть сестра, над головой которой, по-видимому, витает нимб, если верить его словам. Он парень, которого я едва знаю, но не могу перестать думать о нем.

Я смотрю на своих девочек, на своих лучших подруг.

— Он посторонний.

— Вражеская команда? — Брови Бронкс опускаются посередине.

— Неаффилированный.

— Роклин… — Дельта говорит осторожно, не желая расспрашивать меня, но, тем не менее, нуждаясь в этом. — Ты уверена?

Я понимаю их беспокойство. Это то же самое дерьмо, через которое я сама прошла, когда впервые встретила его.

Кто он такой и откуда взялся? Как он проникает внутрь и кто его посылает? Я задала себе все правильные вопросы и искала ответы на все вопросы, но, в конце концов, я доверяю своей интуиции.

Бастиан Бишоп — никто, как он и утверждает.

Нет, это неправда.

Он не никто.

Он… мой.

— Он тебе нравится, — тихо шепчет Дельта.

Моя голова поворачивается в ее сторону.

— Я едва его знаю.

— Но ты хочешь узнать его получше, — догадывается Бронкс.

— Я узнаю его получше.

— Твой отец…

— Не позволит этого? — Я допиваю свой бокал, выхватываю бутылку из ее рук и наливаю еще. — Да, я знаю.

— Итак, хорошо, он не связан с нами, но какой он?

— Он… надоедливый. — Мои губы изгибаются. — Властный.

— Итак, он это ты, — поддразнивает Бронкс, делая еще один очень неподобающий леди глоток из бутылки, доставая вторую оттуда, куда она засунула ее ранее, под стол, уже вытащив пробку. — Представляю себе борьбу за власть.

Я хмурюсь.

— Давай, дай нам еще, — призывает она.

— Он хитрый. Уверенный в себе.

— Все еще ты.

— Он беден. — Я смотрю на них. — Носит джинсы и старые Джорданы, и я думаю, что он одиночка, но я не уверенна.

— Значит, полная противоположность тебе… — Дельта нежно улыбается. — Звучит как Андер, когда мы впервые нашли его, и посмотрите на него сейчас.

— Трахается с пчелиной маткой и ее дружком. — Бронкс шевелит бровями.

Мы втроем смеемся.

— Ты не будешь смеяться, когда я расскажу тебе, как мы познакомились. — Я делаю паузу. — Ну, может быть, ты и посмеешься над этой частью, но не над тем, что последовало за этим.

Обе девушки наклоняются вперед, в их глазах пляшет возбуждение.

Я подробно рассказываю о заправке и о том, как он проник на Энтерпрайз, не упуская ни единой детали, пока не перехожу к сексу. Я действительно рассказываю им, но хорошие моменты держу при себе, к большому их разочарованию. Я рассказываю им о сообщениях и его предупреждении насчет Дома. И что я планирую прислушаться к этому и не пускать Дома в свою постель, потому что я с ним еще не закончила.

До того, как он заговорил из того темного угла в номере Грейсон, моя жизнь начинала казаться однообразной, скорее разочаровывающей, чем приносящей удовлетворение. Несмотря на то, что роли менялись, все оставалось по-прежнему: поверхностные улыбки и дизайнерские платья, отличные оценки и отбор достойных кандидатов.

Я отдаю приказы. Требую совершенства. Всегда сияю. Вечно все держу под контролем.

Это утомляет, и иногда я просто хочу… отпустить все.

Люди из кожи вон лезут, чтобы успокоить меня: они слушают и ждут указаний. Они не берут на себя ответственность и никогда не посмеют указывать мне, что делать. Бастиан так не делает, он ожидает, что я послушаюсь, даже угрожает мне, что мой извращенный разум находит забавным. Даже очаровательным.

— Я не могу поверить, что он проник на Энтерпрайз незамеченным.

— Это довольно круто. — Восторженно пропищала Дельта, и это заставило нас всех смеяться достаточно громко, чтобы привлечь внимание парней в нескольких ярдах от нас.

Дом вскакивает на ноги с того места, где он сидел на корточках в режиме полной тренировки, и теперь смотрит в нашу сторону.

— Думаешь, он смог бы уделать Дома? — Удивляется Бронкс, склонив голову набок.

Ни для кого не секрет, что Дом наш самый сильный боец, все это знают, но Бастиан нет. Держу пари, он воспринял бы это как вызов, и мои деньги были бы на его стороне. В голову приходит порочная идея, и я смотрю на своих девочек.

— У меня есть идея, но нам нужно немного покопаться.

Бронкс в волнении дрыгает ногами, она вся поглощена охотой: иначе она не была бы дочерью Торина “Следопыта” Бандони, владеющем национальным транспортным комплексом, а его эксплуатация позволяет быть начеку повсюду. Она встречается с ним раз в месяц, если не чаще, и он дает ей какой-то сумасшедший код и бросает ей вызов взломать его. Вот так они сближаются: папочка-хакер учит свою дочь всему, что знает сам.

— Мне жаль девочки, что я не рассказала вам, о Бастиане раньше.

— Ты хотела чего-то для себя. Мы понимаем это. Если бы я рассказала тебе хотя бы половину того дерьма, которое скрываю… — шутит Бронкс, но в ее глазах нежность.

Мы любим друг друга и счастливы быть в этом вместе, но в нашем мире не так уж много того, что принадлежит нам и только нам. Мы заслуживаем чего-то для себя. По крайней мере, хоть одну вещь, верно?

Я думаю, что хочу, чтобы моей был он.

Во всяком случае, сейчас …

— Так я получу полную свободу действий? — Спрашивает Бронкс, имея в виду, может ли она копнуть так глубоко, как позволяет досье, чтобы найти его секреты?

Я хочу сказать нет, но дело не в том, что подсказывает мне моя интуиция. Это касается нас и нашего будущего. Это больше, чем я могу себе позволить. Я могу это понять.

Так что я киваю, и все улажено.

— Теперь, возвращаясь к твоей идее… — Дельта, наконец, допивает свой первый бокал и наклоняет его вперед, чтобы попросить еще. — Что это?

Басс

Моя нога подпрыгивает, в висках стучит всю обратную дорогу до аварийной площадки Хейза. Я беру свои наушники с заднего сиденья, прячу ключ в сломанную крышку бензобака и ухожу, отправив ему короткое сообщение, чтобы сообщить, что машина на месте, на случай если он предпочтет устроиться на заднем сиденье. Сегодня вечером холоднее, чем обычно.

У друзей Роклин, вероятно, есть роскошные особняки и загородные дома.

Мой парень спит в гребаной палатке за наркопритоном.

Я возвращаюсь к тому, что не мое, но взято взаймы, пока я делаю то, что мне, блядь, говорят, как сучий мальчик, которым я согласился быть, когда какой-то богатый придурок в костюме высадил меня здесь.

Я благодарен, что не нахожусь за стальной решеткой, но с меня хватит.

В сотый раз слова одноклассниц Роклин вспыхивают в моем мозгу, как осечка двигателя, хлопая, потрескивая и шелестя, пробуждая те части меня, которые дремали.

Профессор.

Наследник.

Что они собирались сказать дальше? Гребаный король Англии или еще какое-нибудь дерьмо? Я знал, что она была первоклассной, непревзойденной роскошью, но, черт возьми. Мне не хватает чего-то большего.

Делиться?

Я, блядь, так не думаю.

Я с самого начала предупредил ее, что не буду этого делать, и она усвоит это на собственном горьком опыте, если подумает, что я играю. Я не играю, и что-то подсказывает мне, что она это знает. Что-то также подсказывает мне, что ей это нравится, и если моя маленькая богатая девочка думает, что напугала меня своим автоматом и комментариями об убийстве, то она ошибается.

Я помню, каково было смотреть на мертвое тело моего отца. Мне нравилось это. Сила выстрела разнеслась по моим венам, как гребаная паяльная лампа, нагревая и парализуя меня одновременно. Я храню это чувство глубоко в груди, вытаскивая его на поверхность, когда мне нужно небольшое напоминание о том, на что я способен, когда мир вокруг меня становится мрачным. Когда моих кулаков против тупых ублюдков недостаточно, и эта маленькая иголочка в моем мозгу начинает колоть меня. Требуя большего.

Да, мое дерьмо уже давно заперто, так что я умираю от желания выплеснуть немного настоящей ярости.

Пусть какой-нибудь ублюдок даст мне причину.

Прикосновение к ней будет поводом.

Забрать ее будет равносильно смертному приговору.

Кто-то мог бы назвать это иррациональным, поскольку я едва знаю эту девушку, но одержимость не знает правил, и я бы все равно не стал слушать. В ее глазах горит огонь, который говорит с дьяволом, спрятанным в моих, и он хочет поиграть.

Поклоняться.

Обладать.

Когда я искал ее, о ее семье почти ничего не упоминалось, ничего, кроме безупречно чистого, чопорного и надлежащего аккаунта в социальных сетях, по крайней мере, так это могло бы выглядеть со стороны. Теперь я знаю почему.

Ее отец не просто человек, у которого больше денег и собственности, чем у Папы Римского. Он нечто большее. Кто-то большой, и я уверен, что она его гордость и радость, его идеальная принцесса.

Мои глаза сужаются, не глядя ни на что, подбородок приподнимается, устремляясь в ночь.

Все в порядке.

Каждая хорошенькая маленькая принцесса нуждается в принце.

Я стану ее темным, пугающим принцем. Я слишком смел, чтобы ее отец попытался остановить меня.

В кармане звонит телефон, и я достаю его, чтобы узнать, что звонит Хейз. Я нажимаю "Ответить" на вызов по FaceTime, ухмыляясь, когда первым делом вижу струйку дыма, а вторым его ухмыляющееся лицо.

— Поужинал, мой мальчик? — Он снова подносит косяк к губам.

— Просто сообщаю тебе, что машина у входа.

Он кивает, но блеск в его глазах заставляет меня остановиться.

— Что случилось?

— Пересчитал наличные.

— И что?

— Две сотни фальшивыми купюрами.

Мое лицо вытягивается, гнев переполняет меня изнутри, когда лицо за лицом мелькают в моем сознании, пока я не останавливаюсь на одном.

— Какая храбрая маленькая сучка, настучала на одного чувака, чтобы попытаться прикрыть свою задницу, — бормочу я. — Неудивительно, что ты так возбужден.

— Люблю заставлять маленьких мальчиков истекать кровью.

Я усмехаюсь и снова начинаю идти.

— Это звучит хреново.

— Не-а. — усмехается он, откидываясь на свой спальный мешок. — Облажаться, значит отрезать ему член и скормить его ему.

Смешок покидает меня, и я качаю головой.

— Найди его. Позвони мне, когда найдешь.

— Вас понял, босс.

Босс.

Мне нравится, как это звучит …

Глава 12

Роклин

Раздается тихий стук в мою дверь, а затем она открывается, и прежде, чем Сэйлор успевает предостеречь меня своими широко раскрытыми глазами, в комнату входит мой отец.

Бронкс захлопывает свой ноутбук, а Дельта бросает подушку себе на колени поверх бумаг как раз в тот момент, когда я падаю на бок поверх стопки.

— Папа, привет. Ты не говорил, что заедешь.

Его глаза сужаются, его пристальный взгляд перебегает с одной из нас на другую, останавливаясь на мне.

— Дочь… — Он замолкает. — Что у вас намечается на этот вечер?

— Изучение.

— Работа.

— Планирование.

Мы все отвечаем одновременно, но, к счастью, все ответы достаточно связны, чтобы быть убедительными.

— Угу. — Его губы поджимаются, и он смотрит на Бронкс. — Надеюсь, твой отец все еще присоединится к нам завтра за ужином?

— Так и есть, — подтверждает она.

Мой отец кивает, и затем наступает очередь Дельты.

— Твой дедушка сказал, что твоя мать наконец поняла намек?

— Никаких контактов уже несколько месяцев. — Дельта прикладывает руку к сердцу, драматично вздыхая. — Это блаженство.

Губа моего отца дергается.

— Мне знакомо это чувство.

Я хмурюсь, но стираю это, когда его внимание возвращается ко мне.

— Я хотел, чтобы вы, девочки, увидели это первыми. — Он вынимает сложенный листок из-под подмышки.

Принимая его, я разворачиваю простой лист бумаги для принтера, и девочки наклоняются ко мне, мы втроем молча читаем распечатку.

Последние новости: Джейкоби Рэндольф арестован после того, как его совершенно новое здание стоимостью в шесть миллионов долларов сгорело дотла всего через пять месяцев после его открытия. Рэндольф якобы подал иск в страховую компанию рано утром в среду, но теперь вмешались официальные лица. Источники сообщили, что во время обычного обыска автомобиля Рэндольфа шериф округа изъял пиджак, предположительно тот самый, в котором Рэндольф был сфотографирован в ночь пожара, и, как полагают, на нем есть следы керосина. Теперь власти заявляют, что будут расследовать внезапный успех финансовой фирмы Рэндольфа, поскольку подозревают нечестную игру …

Я хихикаю, качая головой, не утруждая себя прочтением последних нескольких абзацев отчета. Просто пугает, насколько простыми иногда могут быть запущенные схемы. Джейкоби Рэндольф не проводил своих исследований. Он бежал из маленького городка на Восточном побережье и думал, что пойдет этим путем, создаст себя заново и легко заработает пару миллионов.

Но опять же… он не проводил своих исследований.

Никто не ступает на территорию Ревено без разрешения, только не тогда, когда нужно разыгрывать трюки.

Существует порядок и иерархия, которым необходимо следовать, и Рэндольф станет новейшим напоминанием о том, что происходит, когда вы поступаете так, как хотите. Ну, во всяком случае, предупреждены об этом. Это то, что мы называем «дружеским» напоминанием.

Ты не принесешь жару в ад. Ты сгоришь еще до того, как доберешься до ворот.

Это территория моего отца, и если кто-то и собирается грабить здешних богачей, то это он, а не какой-то подражатель, который понял, как легко обмануть людей стоимостью в миллионы, выбрав пару, которые их не упустят.

— Это будет напечатано? — Спрашивает Дельта, улыбаясь моему отцу.

— Завтра утром на первой полосе. Обязательно пригласи девочку отпраздновать.

Я улыбаюсь, глядя сверху вниз на плоды усилий Вэлли по инициации.

— Мы так и сделаем. Спасибо, что сообщил нам заранее.

— Конечно. — Он кивает, его карие глаза скользят по моим. — Я слышал, твоя сестра уже устроилась.

— Так и есть. — Я борюсь с ухмылкой. — Студии в подвале ей вполне подходят.

Его брови сходятся на переносице, и я изо всех сил стараюсь, чтобы мои мышцы не напряглись. Черт, она не рассказала ему эту маленькую деталь. Я отчасти горжусь ею, но в то же время мне хочется отшлепать ее, потому что теперь я дура.

Мышцы его челюсти подергиваются, и я знаю, о чем он думает, даже если он тщательно подбирает слова в присутствии девушек.

— Вы уверены, что там для нее безопасно? — Он спокойно задает свой вопрос, хотя на самом деле ему хочется зарычать. — Вы уверены, что эти дегенеративные парни, которых я просил тебя не приводить сюда, не сделают чего-нибудь такого, за что мне придется их убить?

— Апартаменты Дамиано как раз напротив ее. Наши запасы оружия находятся в том же районе. Там она в большей безопасности, чем где бы то ни было в доме, — уверяю я его.

— Не могла вернуть ей ее старую комнату, а?

— Я отдала ее Сэйлор.

— У твоей горничной есть апартаменты?

— Ага.

Мой отец кивает, удерживая мой взгляд в течение нескольких молчаливых секунд, и я понимаю, что этот небольшой случайный визит, связан не только с бумагой в моих руках, поэтому я смотрю в ответ.

Он заговорит, когда будет готов.

Клянусь, его губа дергается, когда он узнает упрямство, которым наградил меня, но все прошло слишком быстро, чтобы сказать наверняка.

— Сегодня вечером я собираюсь выпить с мистером Хеншо и его семьей. Оливер будет там. Присоединишься ко мне?

Я притворно зеваю, и складки у него на висках становятся глубже.

— Вообще-то, я собираюсь лечь спать пораньше сегодня вечером. Занятия сегодня были такими интенсивными, мне нужно несколько раз просмотреть прочитанное, просто чтобы знать, о чем идет речь.

Бронкс смеется, но прикрывает это кашлем, отвернувшись к окну, как будто там вдруг стало интересно.

— Ладно, что ж, мы бы не хотели, чтобы ты отставала, не так ли? — Он делает глубокий вдох, разглаживая свой пиджак, который и так уже настолько гладкий, насколько это вообще возможно. — В следующий раз, — предупреждает он, давая мне понять, что приглашения не будет.

Это будет требование, которому я должна подчиниться без боя.

Я улыбаюсь, и когда он протягивает ко мне руки, я встаю с кровати, не обращая внимания на шуршание бумаг подо мной, и подхожу к нему. Он обнимает меня одной рукой и шепчет мне на ухо:

— Веди себя прилично, Рокко. Не давай мне повода думать, что это не так.

Отпустив меня, он отступает назад. Прежде чем он успеет уйти, я спрашиваю.

— Ты что-нибудь слышал об Энцо?

Позиция моего отца становится шире, и еще до того, как он отвечает, я знаю, что он скажет мне в ответ одно-единственное слово.

— Нет, — говорит он и выходит за дверь.

Я жду несколько минут, прежде чем высунуть голову, чтобы убедиться, что все чисто, и поворачиваюсь к своим девочкам.

Когда я разговаривала с Саи, все, что он сказал, это то, что его работа как моего охранника, быть особенно осторожным, рассматривать все возможности, со всех сторон, в любое время и быть уверенным, что, если эти угрозы исходят из маловероятных источников, он готов столкнуться с тем, чтобы это ни значило, черт возьми. Он почти ничего не говорил, и я это понимаю. Он должен быть осторожен в том, что говорит, так как неправильный выбор слов может звучать очень похоже на нарушение приказов босса, а это недопустимо. В случае чего отец снесет голову с плеч, самому старому другу и человеку, который поклялся в верности его дочери. Неповиновение, верный путь в подвал Ревено, и я не уверена, что кто-нибудь когда-либо выходил оттуда целым и невредимым. Буквально.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но Джаспер появляется раньше, чем я успеваю, отвешивая небольшой поклон.

— В подвале возникла проблема.

— Который сейчас час? — Бронкс делает глоток своего коктейля с капучино, пытаясь заглушить вино и сосредоточиться.

— На тридцать минут раньше запланированного, — отвечает за нее Дельта, глядя на меня.

Восемь часов вечера. Я пожимаю плечами, собирая стопку бумаг, которая пока ни к чему нас не привела, и засовываю ее под подушки.

— Мы импровизируем.

Наши улыбки становятся шире в унисон, и глаза Джаспера чуть-чуть расширяются. Мы втроем поднимаемся на ноги, надеваем тапочки и направляемся на самый нижний уровень Грейсон-Мэнор, в подвальные студии. Хотя подвал, это общий термин, и он не очень подходит для описания этого района. Это такое же изысканное место, как и любое другое в поместье, разве что немного меньше, чем верхние этажи, в том смысле, что у них нет собственного балкона или персонала.

Когда мы доходим до конца лестницы, Кайло хватает Кенекса за горло, его кулак опускается на челюсть брата, но Кенекс только ухмыляется, его правый хук так же быстро разворачивается и попадает Кайло в нос. Мгновенно начинает литься кровь, и братья валят друг друга с ног, размахиваясь и борясь, ударяя друг друга по голове и используя удушающие приемы, пока оба чуть не задыхаются. Только тогда они наконец отпускают друг друга, плюхаясь на спину на мраморный пол.

— Что ж, Коко Рокко, может быть, твой отец все-таки был прав. — Дельта склоняет голову набок. — Они дегенераты, которым нельзя доверять. — Ее тон наполняется весельем при последних словах, и она протягивает ладонь.

Я хлопаю по ней своей, склонив голову набок, ожидая, когда они поймут, что у них есть аудитория. То, что сказала Дельта, правда. Мой отец действительно из кожи вон лез, чтобы втолковать мне, почему им нельзя разрешать переезжать в поместье. Черт возьми, он даже не хотел, чтобы их принимали в школу или вообще на территорию, твердо веря, что достойны только те, у кого знатная кровь, и я не могу сказать, что полностью с этим не согласна. Это рискованно, и у нас есть только слово других, чтобы действовать, но самое трудное для меня это то, что мой отец никогда не ошибается. Его опасения всегда оказываются обоснованными. Каждый раз. Слишком много змей хотят проскользнуть в наше лоно, чтобы слепо доверять им, но, в конце концов, это было не только мое решение.

Проблема заключалась в том, что его коллеги достаточно доверяли им, чтобы выполнять мелкую работу, поэтому остальные не видели причин не предложить им то же самое, конечно, после нескольких раундов тестирования. К которому они перешли, так что я могла сказать, кроме «они не принадлежат» и «вы не можете доверять ничему, что утверждает посторонний», как учил и демонстрировал мой отец как истину. Он был в ярости и несколько месяцев не хотел появляться в поместье, но, когда дело доходит до школьных вопросов и связанных с ними решений, Элитная академия Грейсон находится под нашим контролем.

Все, что выходит за рамки этого? Ну, это зависит от дня.

— Теперь ты можешь выходить, — зовет Бронкс.

Далила, нынешняя карусельщица Греко, выскальзывает из комнаты Кенекса с легким оттенком вины в глазах, но на ее губах играет лукавая улыбка, когда она переступает через дуэт.

Оба мальчика тяжело дышат на месте, хмуро глядя ей в спину, когда она направляется в нашу сторону.

— Джаспер, — зову я. — На счет Далилы нужно сделать банковский перевод.

— Я передам это, мисс Ревено. — Даже он не может скрыть нотки веселья в своем тоне, когда кланяется, извиняясь.

Кайло садится, срывает через голову толстовку с капюшоном и вытирает ею кровь с лица и шеи.

— Эй, что за…

— Что, черт возьми, происходит? — Кенекс заканчивает, его рубашка разорвана до пояса, нетронутым остался только воротничок.

— Что случилось, дорогой Грек? — Дельта наклоняет голову, и в этот самый момент Андер подходит к ней сзади, его руки обвиваются вокруг нее.

Андер ухмыляется.

— Кто-то наткнулся на то, чего у него не должно было быть?

— Ты имеешь в виду то, чего не должно было случиться?! — Кайло вскакивает на ноги, свирепо глядя на Далилу, потому что его брат, конечно, безупречен. — Сегодня был мой день. Она была у него вчера.

Но его взгляд быстро становится острым, и та самоуверенность, которая приводит их к неприятностям, берет верх. Он опускает руки, его подбородок приподнимается, а плечи, кажется, расширяются, и Далила невольно делает шаг вперед.

Моя рука вскидывается, останавливая ее продвижение, и глаза Кайло сужаются.

Это наша любимая часть игры, отпускать.

Увольнять.

Когда нарушается правило, то же самое происходит и с девушкой, а правило всегда нарушается.

Они сами разбираются с этим, конечно, всегда по-новому.

Не в этот раз. Возможно, мы повторили Далиле эту часть, а возможно, и нет, но опять же …

— Ты знала условия еще до того, как начала играть с этими щенками. — Я смотрю на нее. — Ты приняла мою сделку, которая положит конец их сделке. Твой маленький контракт теперь недействителен.

Далила снова поворачивается к мальчикам, хмурясь.

— Но он же…

— Но он зовет тебя к себе, не произнеся ни единого слова? Я знаю. — Я отталкиваюсь от стены, направляясь к этой парочке. — Но это потому, что Греки хищники, Далила. Им нравится охотиться, и как только они находят милую, ванильную девушку, которую ищут, они выворачивают ее наизнанку. Заставляют тебя желать того, о существовании чего ты даже не подозревала… прямо перед тем, как уволить тебя. Так что прояви немного милосердия и уходи.

Девушка колеблется, это длится всего мгновение, а потом она уходит.

Я поворачиваюсь к мальчикам, пригвоздив их предупреждающим взглядом.

— Если вы хотите, чтобы мы разрешили вам приносить ваши маленькие игрушки по контракту в это пространство, перестаньте убегать по ночам, если вы не можете появиться на следующий день с ясными глазами и готовыми. Перестаньте издеваться над Сэйлор. Перестаньте пытаться занять Джаспера, чтобы вы могли делать Бог знает что, из-за вас мы рискуем, что кто-то попадет туда, где ему не место, и перестаньте пытаться травмировать Сашу. Последнее, что ей нужно видеть, это мою девочку, стоящую на четвереньках между ее мужчинами. Сделайте это еще раз, и вам больше ничего не будет позволено.

Оба парня коротко кивают, и позади себя я слышу шаги Дельты и Андера, уносящие их прочь.

— Уходи.

Мой взгляд скользит в сторону Бронкс, которая притягивает младшего Греко поближе за порванный воротник.

— Иди, — шепчет она на этот раз. — Я позабочусь об этом.

Кивнув, я смотрю на этих двоих, не в силах сдержать хмурый взгляд.

— Не забывай, Би, это все еще наказание.

Улыбку Бронкс скорее слышно, чем видно.

— О, я в курсе.

Я не задерживаюсь, чтобы посмотреть, что будет дальше, а возвращаюсь в свое крыло, чтобы покончить с ожидающей меня пока бесполезной кучей бумаг.

Бронкс нашла очень мало информации о моем… о Бастиане.

На самом деле так мало, что все, что мы знаем наверняка, это то, что его имя настоящее, его отец мертв, а мать нет. Он сказал, что у него нет родителей, так что здесь может быть повод для беспокойства, но я могу назвать добрую дюжину людей из Грейсонской подготовительной школы, которые утверждают то же самое, даже несмотря на то, что их семьи приходят на большую часть назначенных визитов.

Однако, несмотря на отсутствие на него каких-либо документов, Бронкс решила, что найдет в машине то, что ей нужно, но, конечно, в DMV об этом не было никаких записей. В конце концов, она смогла отследить его машину через спутник, вернувшись в то время и в то место, где, как мы знали, он был, и посмотрев, куда он направился оттуда.

Она узнала, где он живет.

Он останавливается в Брейшо, месте, которое Кэлвин хорошо знает, расположенном почти в двух часах езды к северу отсюда. Это город, в котором наше имя не имеет никакого значения, но даже в этом случае оно не соперничает с нашим собственным. Семья там занимается чем-то вроде сольной деятельности. По сути, они не хотят иметь ничего общего с нашим миром и занимаются своими собственными проблемами.

А это значит, что Бастиан Бишоп именно тот, за кого себя выдавал.

Ничтожество, которое выполняет морально серую работу. Это одновременно и лучший, и наихудший сценарий. Он не ждет ножа, чтобы вонзить его мне в спину, но и доверия ему оказать нельзя.

Аутсайдеры таковы, какие они есть, не просто так.

С жадностью и жаждой власти достаточно трудно справиться людям, выросшим в нашем мире, и еще труднее тем, кто с этим сталкивается. А те, кто спотыкается, как правило, падают плашмя… прямо на заранее вырытый участок на Грейсонском кладбище. Мой отец, не задумываясь, потерял бы голову, если бы Бастиан хотя бы задержался слишком надолго.

Любопытные умы порождают конфликты, как он сказал бы в оправдание точно так же, как он любит напоминать мне, что некоторые бумажные следы подделывать не обязательно, дочь. Мы нечестны только тогда, когда должны быть нечестны. Это его любимая реплика, когда я доказываю свою правоту относительно того, почему я должна весь день сидеть на занятиях и не присутствовать на его деловых встречах, поскольку однажды я займу его место. Мы могли бы легко подделать мои стенограммы, чтобы отразить, что я выполнила все, что требовалось, но он не позволит этого, потому что «бумажные следы».

По правде говоря, он не совсем перестраховывается. Я знаю, что должны быть тропы, к которым пытливые умы могут прикоснуться на всякий случай, и время от времени кто-то действительно решает, что хочет узнать больше о том, кто мы такие и чем занимаемся. Бумажные следы указывают им направление, в котором мы хотим, чтобы они двигались, позволяя нам контролировать повествование. Например, если вы посмотрите на мою стенограмму, там изображен восемнадцатилетний золотой призер Олимпийских игр. Отличница, продолжающая обучение в области международного бизнеса и управления инвестициями с отличными результатами. Обычный человек, читающий мое досье, увидел бы в нем то, что есть на самом деле, академического гения, вероятно, из-за того, что она избалованная богатая девочка, у которой под рукой все доступные ресурсы точно так же, как они считают Элитную академию Грейсон чем-то вроде клуба богатых детей. Но если бы, скажем, враг моего отца увидел это, он бы немедленно начал разрабатывать стратегию. Ища союзников для того, чтобы удержать Райо Ревено от расширения своего влияния еще больше, чем оно уже есть, что я полностью намерена сделать со временем.

Так что бедный Бастиан и отсутствие у него живых доказательств не понравятся моему отцу, если он проявит к нему интерес, но я не дам ему повода для этого. Мой отец знает, что я не ангел, даже если он и другие старейшины требуют, чтобы мы притворялись в присутствии большинства, но он полностью осведомлен о том, кто его дочь, и, вероятно, знает о некоторых вещах, которые я могу замышлять. Это его работа, держать меня в узде, быть сосредоточенным и двигаться в правильном направлении, но он допускает небольшую свободу действий, поскольку я никогда не даю ему повода для беспокойства.

Он ожидает, что я буду хитрой и безжалостной, когда того потребует ситуация, как это происходит, когда имеешь дело с потенциальными клиентами. До тех пор, пока я продолжаю делать то, что от меня ожидают, быть красивой и совершенной во всех областях и ядовитой в тех, которые наиболее важны, он делает вид, что оставляет меня в покое, ожидая, что Сай сообщит, если реальность окажется иной.

Сай отчитывается перед моим отцом, но, будучи его лучшим другом всю жизнь, Сай знает, как воздействовать на моего отца, когда это необходимо. Он никогда бы прямо не солгал в ответ на прямой вопрос, поэтому он стратегически подходит к тому, чем делится, и мне всегда приходится давать ему больше, чем хотелось бы, потому что, если бы он этого не делал, у моего отца возникли бы подозрения, Сай был бы освобожден от должности моего охранника, и кто, черт возьми, знает, кого бы посадили на это место. Его место. Так что, по сути, если я хочу какое-то время подержать своего нового непослушного друга, все, что мне нужно сделать, это держать его подальше от моего отца.

Это не должно быть слишком сложно. Верно?

Глава 13

Роклин

Перспективы радужные, результат того, что проект Вэлли был заблаговременно размещен на городских сайтах социальных сетей, и необходимость празднования как нельзя лучше работает в нашу пользу.

Девушки хотят познакомиться с Бастианом, и это их право, поскольку он взял на себя смелость проникнуть в пространство, которое также принадлежит им. Кроме того, они мои девочки. Они должны знать, кого винить, если вину нужно будет признать.

Сегодня вечером мы устраиваем вечеринку в Дивайн Лаундж.

Это помещение больше, чем наш люкс в Грейсон, чтобы хватило места для всех нас. Повсюду блестящее дерьмо, а отражающее стекло составляет девяносто процентов комнаты, представляя собой прочный фасад, трещины для слабых, и тех, кто их создает, выбрасывают вон. Вэлли прошла свой первый тест, так же, как и второй, хотя она еще не знает об этом.

Каждый, кого мы когда-либо впускали в эти четыре стены, знает примету Грейсон, когда слышит ее, но никто не знает, кто какую задачу выполняет. Это способ отследить лояльность за пределами невысказанной угрозы в адрес их семей, если они, конечно, осмелятся произнести хоть слово.

Большинство из них умнее этого, и те немногие, кто жаждет одобрения своих родителей, прибегая к ним за тем, что, как они надеются, станет их первым похлопыванием по спине в их жизни, на горьком опыте узнают, что, поступая так, они заслужат противоположное. Родители знают, как это работает, и обрушили бы на них поток позора, который они почувствовали бы по телефону.

После принятия все родители, которые отправляют сюда своих детей, чего-то добиваются. В этом буквально смысл того, что они живут под одной крышей и посещают ту же школу, что и другие высокопоставленные посетители. Никто не уходит отсюда без чего-либо. Если вас не примут в лоно одного из наших миров, если не непосредственно в общество Грейсон, вы все равно уйдете с золотой печатью принятия. Быть приглашенным в Грейсон Элит само по себе большая честь. Окончание этого курса, открытое приглашение задирать нос так высоко, как вы пожелаете. Не говоря уже о связях, приобретенных на этом пути, и некоторые приходят исключительно по этой причине.

Некоторых приглашают исключительно по этой причине. Никогда не знаешь, когда тебе и где понадобится друг.

Где, черт возьми, мой друг?

Взглянув на свой телефон, я запускаю приложение безопасности, обыскивая каждую щель в номере Грейсон, но его там нет, он ждет, как я и предполагала.

Мягкий цветочный аромат духов Дельты доносится из-за моего плеча. Ее тихий, как шепот, пьяный голос звучит как у настоящей, хорошей девочки, выпивающей свой первый бокал вина.

— Может быть, он ждет где-нибудь в холле с повязкой на глаза, предвкушая, как уведет тебя?

— Ты имеешь в виду, как твои парни вон там?

Мы обе смотрим вверх и направо, где сидят Альто и Андер, один на сиденье белого стула с ворсистой обивкой, другой на подлокотнике, бокалы наполовину полны, взгляды прикованы к тому, почему они дышат. Дельта вздыхает, наклоняясь еще ниже, пока ее предплечья не оказываются сложенными на спинке шезлонга, в котором я разваливаюсь.

— Они действительно выглядят немного обделенными, не так ли?

Усмешка в ее голосе заставляет меня растянуться, и я запрокидываю голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Она подмигивает, запечатлевая легкий поцелуй на моих губах, и смех, который покидает ее, замолкает, когда даже сквозь тихую музыку слышно, как два бокала ударяются о столешницу.

— Уходи, пока у Греков не началось шоу, на котором у них должен был быть тайм-аут.

Она хихикает, затем вздыхает, большим, жирным, фальшивым вздохом.

— Отлично. Мы возьмем номер Делеон Люкс просто на случай, если появится любовничек.

— Он не показывается. — Бронкс падает рядом со мной, ее маленькое блестящее платье задирается до бедер. — Может быть, он не так одержим тобой, как ты думаешь? — Поддразнивает она, потягивая какой-то яркий напиток. У нее нет любимого вкуса. Бронкс любит все и ничего одновременно. Она такая придирчивая.

Выхватив бокал у нее из-под пальцев, она надувает губы, когда я отбрасываю его назад, отказываясь корчить гримасу, когда огонь разливается у меня по горлу. Я подхожу к большому стеклянному окну, улыбаясь, когда прохожу мимо пары девушек, танцующих и выпивающих в центре комнаты, обрамленной большими круглыми диванами. Благодаря широкой открытой планировке и высоким столам в стиле бистро по всему периметру, пространство обеспечивает уединение, не предлагая слишком многого.

Хотя в дальнем углу есть небольшой открытый бар, которым могут пользоваться все, кому разрешено находиться в этом зале, в штате также постоянно работают два сотрудника, которым хорошо платят за то, чтобы они удовлетворяли потребности каждого, даже до того, как их попросят. Вот почему, когда я оглядываюсь назад, у Бронкс в руке уже совершенно новый бокал. Она поднимает его, когда встает, и неторопливо подходит, чтобы присоединиться к разговору Маркуса и Габриэля, двух третьекурсников, которые присоединились к Грейсонам чуть больше года назад.

Снова повернувшись лицом к стене у окна, я играю со своим ожерельем, глядя на нашу гордость и радость. Игровая комната заперта и спрятана, когда Энтерпрайз открыт для всех, например, во время музыкальных вечеров или гала-вечеров. Это то, что приводит больших плохих парней к нашему порогу.

Все думали, что мы сошли с ума, когда предложили эту идею, но, в конце концов, я знала, что возможность контроля ярко вспыхнет в глазах моего жаждущего власти отца, и, если Райо будет за, дедушка Дельты и отец Бронкс обязательно последуют за ним. В древние времена царь собирался в зале и пировал со своим народом, делясь плодами их труда, хотя бы в минимальной степени.

Теперь народ кормит короля.

Или, ну, королевы.

Это был наш маленький способ сохранить видимость контроля, удостовериться, что мы, как отдельные лица, получаем прибыль.

— Посмотри на Лену. — Дамиано присоединяется ко мне перед зеркалом, засунув руки в карманы и пристально глядя на одну из наших продвинутых девушек. — Сегодня вечером она просто сногсшибательна.

Я одобрительно хмыкаю, внимательно наблюдая за рыжеволосой, когда она раздает новую партию, а за ее столиком полно мужчин в костюмах. Сегодня на ней полностью белое платье со скромным вырезом на груди и небольшим разрезом сбоку, кружевной подол заканчивается на середине. Карточные столы изготовлены на заказ и не просто так сделаны из стекла, что позволяет нам постоянно видеть каждый дюйм людей, сидящих за ними. Волосы Лены заплетены в две косички, на концах завязаны розовые ленты того же цвета, что и пушистые браслеты на ее запястьях.

— Сегодня вечером она проявила всю свою невинность, не так ли?

Дом кивает.

— И посмотри на ее цифры.

Наши глаза поднимаются к экрану на дальней стене, чтобы увидеть сегодняшнее турнирное положение. Лена опережает всех двенадцать девушек на паркете по количеству подсказок на целых двести тысяч, и у нее еще есть двадцать минут в запасе.

— Кое-кто сегодня вечером получит небольшую прибавку к своему счету.

— Судя по тому, как эти девушки любят ходить по магазинам, это, вероятно, уже почти потрачено.

Дамиано смеется, проскальзывая следом за мной. Мои мышцы напрягаются, когда его руки обхватывают меня, и он улавливает это, делая то же самое.

— Что-то не так? — Спрашивает он с ноткой подозрения в голосе.

Я вздыхаю, наблюдая, как мужчина выкладывает полмиллиона фишек в центр стола для игры в кости.

— Что ты знаешь?

Медленно его хватка ослабевает, и он разворачивает меня лицом к себе, его глаза встречаются с моими.

— Я знаю, что кто-то был в твоем номере несколько недель назад, и мы не смогли выяснить, откуда он взялся. Я знаю, ты знаешь, кто это был, потому что ты даже не моргнула глазом, когда обычно готовилась к войне или посылала меня разобраться с проблемой до того, как она стала таковой. Я знаю, что на днях ты ушла с территории Грейсон без охраны.

— У меня была защита.

— Не та защита, которая есть внутри твоей машины, и не та, которая возникает, когда ты позволяешь нам присматривать за тобой, — хмурится он. — Я знаю, что появление твоей сестры, большая проблема для твоей семьи, и мы поможем всем, чем сможем, но я не обязан тебе этого говорить. Ты уже знаешь это.

— Перейдем к «но», Дом.

Он облизывает губы, оглядывая нас, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

— Я не хочу, чтобы ты совершила ошибку, которую не сможешь исправить, и поскольку, что бы ты ни делала, или кем бы ты ни была, это требует, чтобы ты была за пределами наших стен, я не могу не думать, что ты знаешь, что это неправильно.

— Неправильность субъективна.

— Неправильно подвергать себя риску ради кого-то, кто даже не сможет притвориться, что защищает тебя.

— Ты ничего о нем не знаешь, — огрызаюсь я, прежде чем успеваю остановиться, необходимость защищать Бастиана застает меня врасплох, но Дом не волнуется.

— Я знаю, что буду здесь, когда он уйдет.

Эта мысль цепляет меня за что-то под ребрами, и мне приходится приложить усилия, чтобы сдержать хмурый взгляд, угрожающий залечь на мои брови. Слова Дамиано, произнесенные твердо и бесспорно… правдивы. Придет время, когда Бастиан должен будет уйти. Это неизбежно.

— Да. — Мой голос звучит хрипло даже для меня. — Так и будет.

Золотой мальчик передо мной успокаивается, его рука поднимается, чтобы обхватить мою щеку, и он наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо.

— Просто будь осторожна, красавица, и помни, я здесь. Всегда. — Его губы нежно прижимаются к моему подбородку, и он отпускает меня, не сказав больше ни слова, присоединяясь к своим друзьям в баре.

Нежно-голубые лампочки вокруг табло подсчета очков в игровой комнате мигают белым, указывая на то, что раунд окончен и пришло время сменить дилера. По всему залу девушки, которым еще предстоит выпить, на игровые вечера допускаются только трезвые, пробираются через боковую дверь, стремясь занять свой столик по выбору.

Ставки приостанавливаются на две минуты во время смены, когда мужчины за столиками заказывают новые напитки или зажигают свежие сигары, а некоторые даже встают, чтобы размять ноги.

Вот тогда-то я и вижу его, там, у входа в комнату.

Все внутри меня каменеет, когда он входит, словно хозяин этого места, но выделяется, как рубин среди бриллиантов.

Мужчины здесь носят костюмы хотя бы для того, чтобы скрыть опознавательные знаки банд, с которыми они связаны, и они ходят с чувством непринужденности, почти бодрой походкой, если такие люди, как они, способны на это. Почему? Потому что они знают, выиграют они или проиграют, в конце вечера, когда столы закроются, деньги, которые они пришли сюда отмыть, окажутся именно там, где им и положено быть.

В этом-то и прелесть этого места.

Мы устранили угрозу подставы или чего похуже.

Трудная часть заключается в том, что, черт возьми, они делали до приезда сюда, что привело их к необходимости нанести визит, и мы не спрашиваем, откуда берутся их деньги, мы просто принимаем их и получаем свою долю. Если тот, кто распоряжается их деньгами, как только они станут безупречно чистыми, когда-нибудь облажается и заставит правительство задуматься, у него есть на что опереться.

Выигрывать или проигрывать в азартных играх.

Это беспроигрышный вариант, и они отправляют в наше пространство своих самых доверенных, тех, кто способен расслабиться, кто может откинуться на спинку стула и наслаждаться напитком и симпатичным личиком, потому что они знают, что она здесь не в качестве приманки.

Бастиан не расслаблен, не спокоен и не пользуется чьим-либо наибольшим доверием. Я не уверена, что вообще могу утверждать, что доверяю ему, хотя, думаю, какая-то действительно глупая часть меня могла бы это сделать.

Он — воплощение агрессии, темные волосы кажутся почему-то темнее. Татуировки, почему-то более свирепые, выделяются на его светлой коже, как шрамы солдата, а тени под его глазами, кажется, двоятся. Даже несмотря на то, что меня нет в комнате, я чувствую, как меняется воздух, волоски у меня на затылке встают дыбом, ищейки в моей душе манят меня к нему, по одной дрожи за раз.

Как может мужчина, мальчик, как некоторые могли бы его назвать, не имеющий ничего общего со своим именем, войти в комнату, где имя, на которое вы претендуете, является вашей ценностью, казаться доминирующим?

Как он вообще попал в комнату?

Ответ приходит в виде беззвучного сигнала тревоги.

Широко раскрыв глаза, я поворачиваю голову в сторону Бронкс, обхватывая манжету на запястье, когда она вибрирует подо мной. Она вскакивает, как и Дамиано, единственные в этой комнате, кто был предупрежден. Она провожает мой взгляд обратно к окну как раз в тот момент, когда Карсон, мужчина, который сегодня заправляет в комнате, направляется к Бастиану, и резкий вдох обжигает мне горло. Я готовлюсь броситься, держа в руке подол платья, но Дамиано ловит меня за запястье, а другой рукой тянется к наушнику.

— Ложная тревога. — Он свирепо смотрит на меня, его рука дрожит. — Я сказал, ложная тревога, — повторяет он еще более резко. Он взбешен, осознавая теперь, что это не просто парень со стороны… но и то, что этот парень нашел свой путь в наше святая святых.

Браслет перестает вибрировать как раз в тот момент, когда Дельта и ее люди прямо за ней врываются в дверь. Беспокойство морщит ее брови, когда она бросается к нам, но затем ее взгляд медленно скользит к одностороннему окну. Плечи Карсона расслабляются, и он взмахивает рукой, давая Бастиану разрешение пройти.

— Это что… — спрашивает один.

— Черт, он… — подхватывает другой.

Я могу только кивнуть, мой пристальный взгляд отслеживает каждый его шаг, пока он лавирует между несколькими столиками, голова за головой поворачиваются в его сторону, оценивая его, когда он проходит мимо. Он подходит к стойке, и мгновение спустя барменша протягивает ему что-то, перегибаясь через нее слишком далеко, но он не принимает вид сверху, который она так мило предлагает.

Нет, его глаза вспыхивают, и мои легкие подпрыгивают, когда они встречаются с моими. Мой пульс бьется сильнее, когда я смотрю на бесконечные мраморные ямы передо мной.

— Он не может … Я имею в виду, он же ни за что тебя не увидит… верно? — Шепчет Дельта.

— Нет. — Отвечает Дом, его тон напряженный, но в то же время любопытный. — Он не может ее видеть.

Я снова забираю напиток из рук Бронкс и осушаю его одним глотком как раз в тот момент, когда на экране вспыхивает белым еще пара коробок. Убрав с себя руку Дома, я срываю платье через голову, оставшись в нижнем белье, которое я не собиралась показывать всем сегодня вечером, и выбегаю через ту же дверь, что и другие девушки.

— Роклин, подожди! — Кричит Дом, но я уже ухожу.

Некоторые перспективные девушки уже надевают свои золотые бейсболки Грейсон, расступаются передо мной, не говоря ни слова, и я, скрывая выражение лица, подхожу к двери, ожидая, пока кто-нибудь из службы безопасности впустит меня.

Кажется, проходит столетие, прежде чем я вхожу внутрь. В комнате стоит густой запах сигар, и то, что должно быть безопасной зоной для всех, кажется немного более тяжелым. Или, может быть, это только я чувствую перемены, атмосферу силы.

Смена власти.

Краем глаза я оцениваю комнату, и нет, это не только я.

Некоторые откидываются на спинку стула, кокетливые улыбки исчезают, когда они маскируют выражение своего лица в пользу чего-то более устрашающего. Эти люди не боссы.

Босс по своей воле не полез бы в змеиную яму без оружия, но они важные люди, выше солдат, но не совсем вторые в команде. Может быть, кузены, верные братья, которые выполняют приказы, как хорошо выдрессированные щенки.

Бастиан другой. Он пришел с улицы, а не из люльки, защищенной от пуль.

Мир его оружие, как и все в нем.

Я меньше чем в четырех футах от двери, когда голова Бастиана поворачивается к плечу, как будто он чувствует мое приближение, и мраморный оттенок его взгляда меняется прямо у меня на глазах. Темнеет. Зрачки расширяются. Если раньше он выглядел угрожающе, то сейчас он просто угрожающий. Его челюсть подергивается, когда он рассматривает мой наряд… или его отсутствие.

Видите ли, одна маленькая деталь, о которой мы предпочитаем не рассказывать нашим отцам, это маленькое дружеское соревнование, которое мы позволяем устраивать нашим Грейсонам, тайно помогая им обрести некоторую независимость. Никто не хочет, чтобы их родители были посвящены во все, что они решают купить, и кто знает, может быть, какой-то план осуществится, как только они наберутся смелости противостоять человеку, принимающему за них решения.

Девушки не стриптизерши, и им не разрешается обменивать секс на что-либо, что им могут предложить, поэтому они должны скрывать товар, но остальная часть их кожи, бесплатная игра. Чем больше они зарабатывают, тем больше забирают домой, и тот, кто наберет больше очков за вечер, получает бонус. Если они доберутся до отметки в пятьсот тысяч, ледяная стена в левой части комнаты очистится, и она окажется в центре внимания в клетке.

Некоторые делают это ради острых ощущений, в чем мы отчаянно нуждаемся после того, как все время были чопорными и корректными. Это позволяет в безопасном месте расслабиться, не попадая в социальные сети или в какую-нибудь историю TMZ о взбесившихся наследницах.

Другие делают это в поисках золотого билета, предложения руки и сердца влиятельной семье. Две девушки уже приняли предложения, а мы работаем на полную катушку всего восемнадцать месяцев. Если мне не изменяет память, в те вечера обе девушки были одеты в тот же оттенок красного, что и я.

Судя по убийственному блеску в глазах Бастиана, он не поклонник корсетного боди.

Или даже больше, судя по опасному пламени, парящему за раскаленной добела яростью, ему не нравится, что другие могут это видеть …

Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что я надела это для него?

Улыбнулся и разорвал это в клочья, если бы мне пришлось угадывать …

Бастиан следит за мной, как за газелью, на которую он уже претендовал, его взгляд скользит по Джону Греко, Грейсону, который заменил девушку, наливавшую ему напиток, в то время как Джон смотрит на меня.

Взмахом руки я отправляю его на другой конец, становясь перед Бассом, и только трехфутовая перекладина удерживает его от того, чтобы притянуть меня к себе. Я думала, что это будет безопасное расстояние, но, очевидно, это не так.

Он не колеблется, мгновенно дергаясь вперед, так что его торс растягивается в пространстве, его указательный палец зацепляется за глубокий V-образный вырез моего топа, готовый протащить меня по граниту прямо к нему.

— Не делай этого, — быстро предупреждаю я, нацепляя дерзкую улыбку, в то время как мои глаза умоляют его выслушать. — Весь ад вырвется на свободу.

— Я родился в аду. Прожил с дьяволом пятнадцать лет. Я смогу это вынести.

Я хмурюсь, миллион вопросов проносится в моей голове, но все, что я говорю, это:

— Отпусти.

— Не хочу. — Его голос грохочет, челюсти сжимаются, а затем из меня вырывается низкое рычание. Неохотно он отпускает меня, но не откидывается на спинку стула. Его глаза впиваются в меня, и что-то похожее на чувство вины захлестывает меня, хотя в этом нет никакого смысла. Мне не в чем быть виноватой.

Конечно, я пыталась выманить его, придя сюда сегодня вечером веселясь со всей группой, если бы он знал, что Дом был рядом со мной, конечно, он бы показался, если бы знал, что рядом были и еще восемь парней. Говоря «показался», я имею в виду схватил бы меня в холле или подождал в темном углу номера.

Он пришел сюда без предупреждения, как будто имел хоть какое-то представление о том, чего ожидать по прибытии. Держу пари, он до сих пор понятия не имеет, во что вляпался. Не то чтобы это имело значение.

Я не думаю, что его это волнует. Но чем пристальнее я смотрю, тем больше растет мое беспокойство, поскольку этот мужчина передо мной не проявляет ничего… ровным счетом ничего. Он зол, это точно, но в остальном он выглядит почти так, как будто наслаждается собой, как будто есть какой-то секрет, которого я не знаю, и он не собирается мне рассказывать.

Теперь я та, кто наклоняется вперед.

— Бастиан.

Он подносит свой напиток к губам.

— Богатая девочка.

— Тебе лучше быть осторожным. Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело.

Произнося это, я понимаю, что волнуюсь, но не за себя, а за него. Я не хочу, чтобы он пострадал. Что бы я сделала, если бы это было так?

Борясь с желанием сглотнуть, я делаю медленный вдох. Что-то напряженное вспыхивает в его пронзительных глазах, и мне интересно, знает ли он об этом. Может мой страх за него написан на мне… или может он просто может читать меня лучше, чем мне бы хотелось.

Медленно его внимание ослабевает, пристальный взгляд обжигает мою кожу, как угроза слишком близкого пламени, и я борюсь с желанием прикрыться. Не от его обжигающей оценки, а от какой-то нелепой эмоции, которую я не могу точно назвать. Это кисло и раздражающе похоже на стыд, но это нелепо. Мне нечего стыдиться, и теперь я начинаю раздражаться.

Чтобы отвлечься, я наливаю нам обоим по рюмке из ближайшей ко мне синей бутылки виски. Не отводя глаз друг от друга, мы опустошаем содержимое наших бокалов. Когда он глотает, я притягиваюсь к его Адамову яблоку, застываю, уставившись, как оно слегка выпирает там, под татуировками, а затем его язык высовывается, требуя, чтобы я проследила за его движением, когда он скользит по его нижней губе, вращая кольцо в губе, как он любит делать.

Может быть, он даже не замечает, что делает это. Может быть, он делает это, потому что знает, что мне это нравится …

— Итак. — Он делает паузу, воздух сгущается, и не в хорошем смысле. — Вот почему ты носишь эти маленькие заколочки. Для кучки ублюдков в костюмах обезьян.

— Осторожнее, — тихо говорю я, на мгновение бросая взгляд через его плечо.

— О, мне очень жаль, — невозмутимо произносит он, не понижая тона ни на октаву. — Ублюдков в костюмах обезьян… с кучей денег, да? На этот раз я все правильно понял?

Мой пульс подскакивает, и я хватаюсь за столешницу, ненавидя тревожное напряжение, ползущее вверх по моему позвоночнику.

Бастиан откидывается назад, закидывая одну руку на спинку стула рядом с собой, и оглядывается назад, когда за столиком у двери раздаются одобрительные возгласы, очевидно, получив выигрышную комбинацию. Когда он поворачивается обратно, то скрежещет челюстью.

— Мне это не нравится.

— Тебе и не должно, — защищаюсь я. — Ты не…

— Принадлежу? — Его глаза вспыхивают. Да, я знаю.

— Это не то, что…

— Не лги…

Боже, он приводит меня в бешенство! Я изучаю его несколько долгих мгновений, не зная, что сказать, но затем он складывает руки на граните перед собой, склонив голову набок.

— Ты играешь со мной, богатая девочка? — Он произносит каждое слово медленно и целенаправленно. — Потому что если это так, то добром это не кончится. Может, я и беден, но я не дурак. Я умный кусок дерьма. Тебе было бы полезно запомнить это. — Он барабанит пальцами по столешнице, мгновение следит за этим движением глазами, прежде чем встретиться с моими, на этот раз полными гнева, который я не совсем понимаю. Это глубже. Темнее. Что-то изменилось. Что-то… не так. — Уличные умники каждый раз выигрывают девять к одному, и, судя по всему, вокруг тебя нет никого, у кого есть шанс. Ты хочешь поставить против этих шансов?

Этот парень. У него абсолютно отсутствует чувство самосохранения. Полностью.

Раздается тихая вибрация, и мои глаза выпучиваются, когда он начинает засовывать руку в карман, а моя метнулась через стол, чтобы схватить его за запястье.

Его пристальный взгляд встречается с моим, зрачки увеличиваются вдвое.

— Это верный способ получить пулю в лоб, — шиплю я. — Гарантированная конфиденциальность, вот что мы здесь предлагаем. Никаких исключений. Как, черт возьми, тебе удалось пронести это мимо службы безопасности? — Я требую, а потом подумаю об этом получше. — Не говори этого.

— Кто наследник Хеншо?

Его вопрос застает меня врасплох настолько, что я напрягаюсь.

— Что? — Откуда он знает о нем?

Бронкс!

— Он здесь? — Спрашивает он. Нет, требует.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, покалывая по совершенно неправильным причинам.

— Не устраивай сцен, — предупреждаю я.

Его взгляд заостряется, и ужасающе медленно он встает, его хватка на мне неумолима.

— Значит, он здесь.

— Нет, — шиплю я.

Он за стеклом.

Он слегка наклоняет голову, изучая меня, и после нескольких секунд молчания обходит стойку.

Я должна отстраниться.

Я должна сделать еще одно предупреждение и засчитать его, но что-то глубоко внутри меня не позволяет мне этого сделать. Теперь я играю роль той газели, которая, затаив дыхание, ждет льва-разбойника. Я могу принять его прикосновение, его поцелуй, но я никогда не подпускала никого в этой комнате достаточно близко, чтобы попытаться.

Бастиан не заинтересован в моем разрешении, он готов взять то, что он хочет, забрать у меня. Девушку, которой все отдаются. Мой желудок разрывается от ощущения покалывания. У меня нет никаких чувств при этой мысли, и все же это есть, растет, распространяется по каждой моей жилке, и он это видит. Теперь он передо мной, и на этот раз его рука действительно обхватывает мое тело, и одним быстрым рывком я прижимаюсь к нему вплотную, молнии его кожаной куртки царапают мои руки. Костяшки его пальцев поднимаются, надавливая на нижнюю часть моей челюсти, но затем он удерживается.

Замирает.

Он ждет.

Взгляд смелый и уверенный, он мысленно заключает пари, которое я слышу.

То, которое он собирается выиграть, каким бы глупым ни оказался этот ход.

Я прижимаюсь губами к его губам, проводя ими по его нижней губе, и уголок его рта слегка приподнимается, когда он надавливает, запечатывая наш поцелуй, но он не продлевает его. Он не заставляет мои губы раздвинуться и не душит меня своим языком, как я ожидала.

Как я и надеялась?

Бастиан медленно отстраняется, не сводя с меня глаз, в его глазах плавает удовлетворение, но, когда он моргает, оно исчезает, на его месте остается только резкий, порочный взгляд. А потом он бросает взгляд через мое плечо, его подбородок опускается одновременно с тем, как он смотрит в зеркальное стекло за моей спиной, стекло, за которым стоят остальные. Наблюдающие. Ожидающие.

Грубые, длинные пальцы запускаются в мои волосы, резко дергая, но не выдергивая, просто крепко сжимают, дразня и покалывая кожу головы. Приподняв мою голову, он наклоняется вперед, тепло его дыхания овевает мою шею, когда он приближается к моему уху. Он стоит там, пристально глядя в зеркало, крепко и по-собственнически сжимая меня, а потом шепчет, чтобы слышала только я:

— Веди себя прилично, маленькая воришка.

Он отстраняется, его зубы впиваются в нижнюю губу, когда он большим пальцем оттягивает мою вниз, глаза сужаются.

— Не испытывай меня.

Внезапно я освобождаюсь. Он отступает назад, чтобы поправить куртку, и неторопливо направляется к двери, по пути похлопывая Карсона по плечу, как будто это гребаное заведение принадлежит ему. Карсон смеется над чем-то, что он говорит, и кланяется. Брови Бастиана выдают его, приподнимаясь, но лишь на долю секунды в знак уважения, превосходства, а затем он выходит за дверь.

Только когда я осознаю, что мир продолжает вращаться, как будто его здесь никогда и не было, я выхожу из шока и нажимаю кнопку внизу панели, чтобы кто-нибудь догадался заменить меня. В ту секунду, когда я подхожу к боковой двери, она открывается, и Вэлли проскальзывает внутрь, когда я выхожу.

Бронкс, Дельта и остальная часть нашей сплоченной группы ждут у выхода и не произносят ни слова, когда мы врываемся в холл, несемся по нему в номер Грейсон, а я натягиваю платье через голову, моя кожа зудит от желания снова прикрыться. Не успеваю я хлопнуть ладонью по боковой двери, чтобы запереть нас в личном пространстве, как Дом начинает говорить в свой проводной микрофон.

— Что значит, ты его потерял? — Огрызается он. — Прошло две гребаные минуты, максимум!

Я резко оборачиваюсь, страх давит на мои конечности, как тяжелый груз.

Нет.

Они поймали его?

Кто-то нарушил контракт и позвонил моему отцу?

Срань господня! Он у моего папы?

Это сделал Сай?

Прежде чем я успеваю спросить, Дамиано смотрит на Кенекса, и я понимаю, что не хватает одного человека.

Но подождите.

Две минуты. Не сводит с него глаз …

Я резко оборачиваюсь, когда Дамиано бросается к двери, которую он уже открыл, и я быстро выдергиваю кинжал из середины ближайшего ко мне букета розовых роз, бросая его в ту же секунду.

— Блядь! — Дамиано вздрагивает, выгибая туловище, когда вытаскивает дюймовое лезвие из своей задницы. Черты его лица твердеют, когда он указывает им в мою сторону.

Я тороплю его.

— Ты послал Кайло следить за ним, не поговорив сначала со мной?!

Его челюсть сжимается.

— Ты была немного занята.

Моя голова откидывается назад, и у него хватает ума сбавить тон.

— Это было необходимо, Роклин, — отстаивает он свою правоту. — Это моя работа, помогать обеспечивать безопасность всех, включая тебя. Я только попросил Кайло проследить за ним и убедиться, что он покинул территорию без проблем, поскольку мы понятия не имеем, как он попал внутрь.

Бронкс подключила каналы, наблюдая за ним, чтобы мы могли вмешаться, если он появится, и стереть его из журнала, но она так и не заметила, как он подошел. Я бросаю на нее быстрый взгляд, и когда она выдерживает мой взгляд, я знаю, что она ничего не видела.

— Его не было на записи?

Ноздри Дома раздуваются. Ответа достаточно.

— Ничего.

Интересно …

Мои функции напрягаются, когда я пытаюсь обработать все сразу.

— Кайло? Где он сейчас?

— Не отвечает на звонки, наручник не отслеживается, не появляется ни на одном из экранов наблюдения. — Дом прищуривает глаза. — Откуда он знает о наручнике?

Он этого не знал. Я воспользовалась им, чтобы открыть ворота, но не думала, что он обратит на это внимание, и уж точно не упоминал, что с его помощью мы можем отслеживать друг друга.

Он умный преступник.

— Не время ухмыляться. — Это говорит Альто, который наполовину прикрывает Дельту своим телом.

Он получает одобрение за свое отношение, поскольку принадлежит ей, и его агрессия выливается только из его беспокойства.

Оглядев комнату, я говорю:

— Никто не подвергается риску, когда дело касается его.

— Если это правда, Коко Рокко, тогда, где Кайло? — Шепчет Дельта.

Мое кровяное давление подскакивает, к голове подступает тошнота, когда до меня доходят ее слова, но прежде, чем это успевает закрепиться, прежде чем я погружаюсь в кроличью нору «что, если», которые нельзя игнорировать, учитывая, что человек, которого мы послали следить за ним, исчез вместе с ним, и это значит, старейший Греко выходит вперед.

— Я знаю, где он. — Все взгляды устремляются на Кенекса, когда он опускает голову, темные волосы падают ему на глаза.

Я смотрю на Дамиано, он смотрит на остальных, и мы устремляем свои взгляды на него.

— Веди нас.

Я не уверена, что мы собираемся найти, когда доберемся туда, куда собираемся отправиться, но я надеюсь, ради Бастиана, что это не будет какой-то изощренной игрой, в которую он играет, что все это недоразумение, хотя что-то подсказывает мне… что это не так.

Мне бы очень не хотелось убивать его …

Глава 14

Роклин

Это не было недоразумением. Нисколько. Ни капельки. На самом деле, это был план, и он не имел ко мне никакого отношения, хотя я и была приманкой. Мышью, попавшей в лапы шестифутового с чем-то татуированного капкана.

Похоже, у подопечных дела шли хуже, чем доставлять неприятности и сеять хаос в поместье, что у них получается лучше всего. Прежде чем мы выпустили наше маленькое предупреждение о том, что больше никаких нечестных игр, они уже ушли немного дальше на юг, чтобы получить удовольствие, планируя ослабить давление на нас здесь.

Они отправились в маленький городок в двух часах езды отсюда, где мальчики боксируют за доллар, но допустили ошибку в виде приталенной золотой манжеты. Конечно, как говорит Кенекс, это был только первый случай, и, если кто-то и знает, что с последствиями нужно разбираться, так это мы.

Вот почему мы говорим ему держать рот на замке, соглашаясь наблюдать за этим спектаклем, и единственная причина, по которой мы остаемся скрытыми, спрятавшись за гигантскими ящиками на полуразрушенном складе или свалке, или как бы вы ни назвали место, которое выглядит так, будто его следует снести, и в котором грязь в размере с этаж. Ну, короче, кому-то потребуется всего две секунды, чтобы посмотреть на нас и понять, что нам здесь не место, но, однако, нам достаточно легко попасть внутрь, хотя я не уверена, что они пытаются не пускать людей.

Конечно, на самом деле никто не паркуется перед входом, и есть пара парней, которые, похоже, больше обнюхивают свои запасы, чем продают их, слоняясь вокруг, но прорези в металлическом заборе и плотная ткань, завязанная сверху, ничего не делают для предотвращения проникновения нежелательных лиц.

— Это место… другое, — шепчет Дельта, выглядывая из-за плеча Андера, чтобы попытаться мельком увидеть толпу, и там есть она.

Не менее пяти десятков человек толпятся вокруг, кричат и смеются, в воздухе витает густой запах марихуаны и несвежего пива недалеко от того места, где мы стоим. Слева от нас гремит ящик, и мы оглядываемся, чтобы увидеть, что Бронкс вскочила, чтобы использовать его в качестве сиденья, но Дамиано качает головой, хватая ее за бедра, чтобы опустить обратно.

— Ни к чему не прикасайтесь, иначе тебе, скорее всего, понадобится прививка от столбняка.

— Расслабься, Дамиано, — поддразнивает она. — Тебе нужно время от времени отрывать ноги от перламутрового пола, к которому ты привык.

— Это последнее место, где я бы предпочел оказаться, если бы знал, — огрызается он в ответ, глядя вперед и еще раз оглядывая толпу.

— О, мы знаем, красавчик. — Она скрещивает руки на груди, готовая произнести еще одно короткое замечание, но громкий звук мегафона заставляет всех нас выпрямиться.

Мы немного отступаем назад, когда толпа приближается, и, наконец, можем заметить, чего нам не хватало. В центре есть круг, несколько бочек с привязанными к каждой веревками, чтобы не подпускать людей, и это щелкает в моем мозгу.

Я управляю бойцовским рингом недалеко от того места, где живу. Я нахожу бойцов, принимаю ставки, слова Бастиана прокручиваются у меня в голове, и я оборачиваюсь, свирепо глядя на Кенекса и проклиная своего отца за то, что он никогда не ошибается.

— Что, черт возьми, ты сделал? — Киплю я.

Он фыркает, открывая рот, но затем его голос наполняет воздух.

— Выходи, выходи, где бы ты ни была…

Мои мышцы напрягаются, и я откидываю голову назад. Конечно! Конечно, он знает, что мы здесь. Что я здесь. Я вздыхаю, бросая взгляд на своих девочек, когда поворачиваюсь, но прежде, чем я успеваю повернуться вперед, Дамиано оказывается у меня на пути.

Его грудь ударяется о мою.

— Ты та, кто настоял на том, чтобы мы оставили Сая дома. Ты не выйдешь посреди этой толпы. У ворот никого нет. У каждого человека здесь может быть оружие! — Выражение его лица напряженное, сердитое, но больше всего он обеспокоен. — Это может быть ловушкой.

— Это не так.

Его лицо краснеет.

— Ты этого не знаешь. Ты едва его знаешь.

Острая боль пронзает меня насквозь, заставляя мои мышцы напрячься вместе с челюстью.

— Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что если ты не уберешься с глаз долой, то я не та, о ком тебе нужно будет беспокоиться.

Голова Дамиано отдергивается назад, как от пощечины.

— Ты бы натравила его на меня?

— Конечно, нет, — огрызаюсь я. — Он пришел бы к тебе сам, и если ты хоть на секунду веришь, что он остановится по моей команде, то ты глубоко ошибаешься. Он этого не сделает.

Глаза Дамиано прищуриваются, ища, размышляя, но не позволяют делать это долго.

— Выходи, — гремит из динамика глубокий, смертоносный баритон, посылая дрожь по моей спине. — Прямо сейчас, черт возьми.

Дамиано усмехается, выпрямляясь во весь рост, и секундой позже раздается резкий хлопок, микрофон падает на землю.

Я быстро проскакиваю мимо Дамиано, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бастиан перепрыгивает через столб с нулевым усилием, опустив подбородок, подняв глаза, и направляется в нашу сторону, но он останавливается при виде меня, а затем все остальные головы следуют его примеру.

— Черт, — раздается ругательство из угла, в котором мы находимся.

— Я не поведу туда Дельту, — говорит Андер.

— Ты не обязан. — Он хочет только меня.

— Возьми с собой брата.

Ладно, очевидно, он тоже хочет Кенекса.

Я оглядываюсь назад, широко раскрыв глаза, и вижу Кенекса, ухмыляющегося от уха до уха. Басс ждет, пока мы приблизимся к нему вплотную, прежде чем отступить назад и нырнуть под веревку. Мгновение спустя мы достигаем его края и наконец замечаем нашего пропавшего Грейсона, тоже ухмыляющегося.

Идиоты.

— На ринг, — требует Бастиан.

Клянусь, Кенекс почти бежит, в его глазах светится возбуждение, придурок гребаный. Я смотрю на грязь у него под ногами, уже испачканную потеками крови, которую кто-то плохо постарался покрыть вторым слоем грязи.

— Я думал, Лео и Мэддок были последним боем этой ночи? — Кто-то выкрикивает случайные имена, подтверждая мою предыдущую мысль.

Сегодня ночью здесь уже пролилась кровь. Вот почему он не появился раньше. Он работал.

— Планы изменились. — Бастиан смотрит на Кенекса сверху вниз, обращаясь к толпе. — Никакой шумихи, чуваки. Никаких ставок. Просто… пользуюсь случаем. — У него дергается челюсть. — Сука номер один, на ринге.

Кайло встает и подходит так, чтобы оказаться по одну сторону от Бастиана, а Кенекс по другую.

Он собирается заставить их драться друг с другом?

До тех пор … пока, кто-то не уступит? Потому что этого не произойдет. Дамиано приходится все время отрывать их друг от друга. Почти на каждой тренировке, а братья тренируются фактически ежедневно, и это, не считая других направлений, только рукопашного боя.

Нам придется вмешаться, чтобы остановить это, но что потом?

Все эти дегенераты нападут на нас одновременно?

Бастиан бы этого не допустил …

Верно?

Я смотрю на него, и в ту же секунду его глаза находят мои. Он смотрит долго и пристально, а потом становится еще хуже. Медленно он начинает стягивать с себя куртку, направляясь ко мне.

Без единого слова или предупреждения мое тело повинуется команде, которую он не должен был отдавать, поворачиваясь, а затем мои руки скользят в толстые, тяжелые рукава, пока они не накидываются мне на плечи.

— Не отводи взгляд, маленькая воришка, — шепчет он.

Снова повернувшись лицом к рингу, я завороженно наблюдаю, как рубашка Бастиана следующей покидает его. Дерьмо.

Его искусство действительно повсюду. Повсюду.

Вся его левая грудная клетка, спроектированная так, чтобы выглядеть так, будто жнец оторвал его кожу от плоти, но вместо того, чтобы добраться до внутренностей, высвобождается нечто вроде монстра, его когти вырываются на свободу.

Бастиан вырывается на свободу, но от чего? Или лучше … от кого?

Внезапно мне захотелось узнать все его секреты, глубокие, темные, которые жалят. Те, от которых у него остаются круги под глазами. Тень внутри них. Хотя сейчас не время, так как он отступил еще на несколько футов, а Кайло и Кенекс все еще на ринге. Толпа становится шумной, врывается внутрь, и Бастиан бросает взгляд на меня, затем через плечо, чтобы коротко кивнуть.

Внезапно две руки обхватывают меня, крепко сжимая веревку и не давая окружающим прикоснуться ко мне. Я пытаюсь разглядеть, кто это, но резкий лай у меня над ухом заставляет меня остановиться.

— Что он сказал?

Я стискиваю зубы.

— Я могла бы раздробить тебе трахею прямо сейчас, если бы захотела, просто чтобы ты знал.

— Так я и слышал, но я не причиню тебе боли, и как бы сильно ты ни притворялась, что ненавидишь, то, что я стою здесь, это его способ защитить тебя, так что заткнись на хрен, повернись лицом вперед и дай ему то, что он хочет.

Я делаю, как он говорит, но только потому, что Кенекс и Кайло смотрят друг на друга, оба переводят взгляды на меня, затем обратно. Секундой позже Бастиан широко раскидывает руки, запрокидывает голову, и мои глаза выпучиваются, сердце беспорядочно колотится в груди, когда реальность обрушивается на меня внезапно.

— Он не…

— Так и есть.

— Он не может…

— Он может.

— Он будет…

— Он этого не сделает.

Я врезаю каблуком по ноге засранца, который держит меня в клетке и отрезает путь, и он рычит мне в ухо, крепче прижимаясь своим телом к моему.

— Осторожнее, школьница. Мой мальчик по-настоящему разозлится, если мне придется заткнуть тебе рот своим языком.

Я даже не могу пригрозить ему в ответ, когда настроение снова меняется. Воздух гудит, и братья Греко улыбаются, срывая рубашки со своих спин, стуча друг о друга костяшками пальцев, поскольку они тоже понимают, что им было даровано.

Штрафной удар.

Бастиан хочет, чтобы они ударили его. Сражались с ним… в одно и то же гребаное время.

Он рассказал мне о бесплатных ударах, которые он наносит, но, если он предполагает, что Грейсон, о чем я не могу с уверенностью сказать, что он это осознает, хотя бы отдаленно равен маленьким мальчикам, которые приходят сюда поиграть в бойцовский клуб, он ошибается. К тому же, их двое.

Тем не менее, рубашка Кайло была уже наполовину порвана, прежде чем он сорвал ее со своего тела, и на его руках было несколько свежих царапин, а также небольшая царапина на левой щеке, как будто его сбили с ног и потащили. На коже Бастиана нет никаких отметин, по крайней мере, свежих, что не имеет смысла, потому что Кайло сопротивлялся бы.

Однако сейчас все это не имеет значения, поскольку мальчики поднимают кулаки. Басс держит руки за спиной, слегка приподнимая и наклоняя подбородок, выставляя вперед челюсть, не подозревая, что она вот-вот переломится надвое.

Кайло и Кенекс уступают Дамиано в бою, их тренируют профессионалы, которые не проявляют милосердия, но, с другой стороны, Бастиан, вероятно, не признает такого слова. Это не значит, что он сильнее, а если каким-то образом и так, то этого может быть недостаточно, чтобы справиться с двумя… И все же он здесь, готовый сделать это.

Я хватаюсь за веревку, моя грудь раздувается, когда звонит несуществующий колокольчик. Близнецы одновременно бросаются вперед, один замахивается вправо, в то время как другой вращается, нога пролетает по воздуху в том, что, несомненно, будет ударом, от которого ломаются кости, атакуют с обоих уровней, с противоположных сторон. Но Бастиан, должно быть, был гребаным гимнастом в своей прошлой жизни, поскольку он сгибается в коленях, опускаясь на несколько дюймов, одновременно укрепляя свою стойку, когда его верхняя половина откидывается назад, туловище вытягивается и подвешивается параллельно земле. Кулак Кайло всего лишь соскальзывает с кожи на щеке Бастиана, инерция, с которой он ныряет, заставляет его сделать один шаг левой ногой вперед и попасть прямо под ботинок брата.

Колено Кайло подгибается, но он быстро восстанавливается, разворачивается назад и наносит удар тыльной стороной ладони, который не находит ничего, кроме воздуха. Бастиан низко ныряет, подныривая под его вытянутую руку, и оказывается рядом с Кенексом, его левая рука взлетает и врезается ему в скулу, тем же движением он изгибает талию, чтобы защитить свою позицию, в то время как Кайло бросается на Бастиана, собираясь провести тейкдаун.

Бастиан растягивается, откидывая ноги назад, пока они полностью не оказываются вытянутыми позади него, кончики его пальцев балансируют в грязи. Он прижимается подбородком к лопатке Кайло, заставляя его отпустить руку и приспособиться, используя момент, чтобы обхватить Кайло за талию. Бастиан быстро разворачивается, поворачивается спиной и обхватывает Кайло левой рукой за шею, отдергивая назад, прежде чем вскочить на ноги. Все это, быстрый десятисекундный ход, и вот Кенекс уже здесь, готовый сделать свой.

Бастиан сжимает, затем швыряет задыхающегося брата в грязь, в ту же секунду перепрыгивая через его тело, и кулаки начинают летать. Хруст костей раздается снова и снова, брызги крови разлетаются, когда они ударяются друг о друга.

Раз, два, апперкот.

Щека, грудь, подбородок.

На бровях обоих мальчиков выступили капельки пота, и Кайло снова поднялся на ноги. Он подходит со спины Бастиана, и Бастиан замечает его тень, замахивается один раз, прежде чем нырнуть и развернуться лицом к другому, но Кайло знал, что он это сделает. Он готов к этому и подает ему хук левой, попадая в правый глаз Бастиана. Его голова мотается в сторону, левая нога отводится назад, чтобы опереться, и Кенекс бьет по ней ногой, роняя его на колени. Моя грудь вздымается, и я придвигаюсь ближе, тело позади меня следует за мной в качестве молчаливой поддержки.

Кенекс замахивается, и голова Бастиана мотается в противоположную от удара сторону, кровь непрерывным потоком течет у него из виска и уголка рта. Кайло кружит в поисках лучшей точки обзора, подходит и хватает Бастиана за шею, его брат в ту же секунду занимает позицию рядом с ним, и меня начинает трясти. Я дергаюсь, и тело позади меня прижимается еще теснее, предотвращая любую попытку побега, которую я могла бы предпринять.

Попытаюсь ли я помочь?

Чтобы защитить, доказать свою преданность человеку, который вломился в мой клуб и украл одного из моих людей?

Это… неправильно.

Верно?

Кайло отступает, готовый придать Бастиану весь свой импульс, и все мое тело сжимается от напряжения, с которым я не могу бороться, но, когда я смотрю на Бастиана, мои глаза сужаются, и, клянусь, уголок его рта приподнимается.

Он… ухмыляется.

А затем его руки поднимаются, обхватывая запястье Кайло, ноги раскачиваются вверх, когда он балансирует своим весом, как гребаный бескостный акробат. Его ноги поднимаются на долю секунды позже, обхватывая шею Кайло, размахиваясь и швыряя его на пол с гулким стуком, от которого в воздух поднимается облако грязи. В тот же момент, когда он рассекает воздух, он замахивается, направляя кулак вниз, направляя его прямо в висок Кенекса.

Он без сознания.

Кенекс согнулся, держась за бок. И Бастиан вскакивает на ноги, плюя в их сторону. Если раньше толпа была шумной, то теперь она оглушает. Люди визжат, издают свистящие и визгливые звуки, которые вы никогда не услышите в тренировочных студиях подготовки Грейсон. Это чистый пьяный дебош.

Пальцы обхватывают мои, и быстрый вдох проникает в мои ноющие легкие, напоминая мне о необходимости дышать. Я смотрю вниз на большую руку без чернил, когда она освобождает мою от обтрепавшейся веревки. Парень медленно переворачивает ее, и я хмурюсь при виде маленьких капель крови, скапливающихся вокруг полумесяцев, идеально подходящих к моим ногтям.

— Ты поранилась, — шепчет он мне на ухо. — Ему это не понравится.

— Я не чувствовала. — Я также не знаю, почему отвечаю… или почему, когда он берет мою руку в свою, отводя ее за пределы моего поля зрения, я позволяю ему это сделать.

Теплый язык скользит по моей ладони, и я хмурюсь, но не отстраняюсь. Если Бастиан доверяет ему, я тоже могу.

Жду.

Что?!

Я вырываюсь, и мужчина хихикает.

— У твоей крови такой же вкус, как и у остальных, но это голубая кровь, не так ли? — Хрипит он.

— Хейз.

Мой взгляд устремляется вперед, я задыхаюсь при виде Бастиана, стоящего во весь рост, менее чем в трех футах от меня, и смотрящего прямо на меня.

Тело позади меня исчезает вместе с толпой. Его губа снова разбита, маленькая ранка у края глаза кровоточит меньше, кровь теперь собирается у линии роста волос.

Но он стоит твердо. Сильный. Невозмутимый.

Внезапно Дамиано оказывается в центре ринга, наклоняется и проверяет пульс Кайло.

— Он жив, — говорит мне Бастиан.

Я киваю. Я знаю. Я видела, как Бастиан украдкой взглянул на его грудь, когда притворился, что всего лишь плюет Кайло под ноги. Что-то подсказывает мне, что ему было бы все равно, если бы не я. Не то чтобы его волновало, пострадают ли они, но, вероятно, для него было бы отстойно, убить кого-то из моего круга, не зная, к чему приведет такой шаг. По крайней мере, он признает это.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих минут, и я почти уверена, что первой на свободу выходит моя ухмылка, хотя я пытаюсь отодвинуть ее в сторону, чтобы скрыть. Бастиан хихикает и подходит ближе, останавливаясь прямо передо мной, его темные волосы прилипли ко лбу и свисают на левый глаз. Он скользкий от пота, перепачканный кровью и грязью, но я все равно хочу протянуть к нему руку, прикоснуться к нему. Проследить за его татуировками. Но сейчас не время, так как остальная часть моей команды присоединяется к нам.

Он показывает мне себя еще на секунду, затем маска сползает с его лица, и я знаю, что дальше будет то, чего нам не избежать.

Он украл одного из наших, и пришло время выяснить почему.

Ради него или, может быть, ради меня, лучше бы это была чертовски веская причина.

Басс

Толпа не ожидала второго шоу.

Когда я выходил из здания, я знал, что кто-то последует за мной, и я знал, что, это будет один из них, тот кто вызовется проследить за мной, а не какой-нибудь накачанный чувак из службы безопасности.

Она… они не хотели, чтобы кто-нибудь узнал о том, что они сделали. Это была моя мысль, которая оказалась верной, когда я увидел сердитые лица, которым не место на этой темной и грязной территории. Как и моя богатая девочка, эти Грейсоны, как любит называть себя их маленький клуб богатых детей, все большие и плохие… до тех пор, пока они не слишком сильно натягивают поводки, причина номер один, почему они встали на мой путь. Я не сразу собрал все воедино, но все, что мне потребовалось, это пять минут работы над своими мыслями, чтобы связать браслеты.

Теперь я сижу на ящике и смотрю в глаза симпатичному ублюдку, который знает, что чувствует моя девочка внутри.

Не уверен, что я чувствую по этому поводу.

— Нам следует поговорить в более уединенном месте, — предлагает белокурый Джеймс Бонд, пытаясь взять инициативу в свои руки.

— Здесь нет уединения, красавчик. — Хейз запрыгивает рядом со мной, бросая мне белую футболку, которую он нашел в машине, так как я использовал ту, что была на мне, чтобы как можно лучше стереть с себя кровь. — Здесь настолько близко к одиночеству, насколько ты можешь себе представить.

Джеймс Бонд прищуривает глаза, оглядывая пространство.

Большинство людей уже ушли, те, кто еще не ушел, слишком пьяны или под кайфом, чтобы обращать на это внимание, и они также сбились в свои маленькие группки поближе к выходу. Я довел нас до самого конца, к краю старого здания, о ремонте которого говорили мои боссы.

— Почему бы нам не позволить Грекам рассказать нам, как мы здесь оказались? — Встревает чувак с причудливыми бело-русыми волосами.

— Я хочу знать, как этот парень попал в Игровую комнату. — Тот, кто стоит рядом с ним, близко к нему, вероятно не согласен.

— Это не ваше место, парни. То, чего ты хочешь, ни хрена не значит здесь. — Хейз открывает банку пива, направляя ее вперед, прежде чем сделать большой глоток.

— Тебе следует следить за тем, как ты с ними разговариваешь, — добавляет тихий голосок, но я не смотрю.

Краем глаза я вижу, как парни, о которых она говорит, придвигаются ближе, поднимая Хейза на ноги.

— Почему бы и нет, красавица? — Подстрекает он, делая маленькие шажки по направлению к ней.

— Держи себя в руках, — предупреждает один из них.

— Или что? — Стреляет Хейз в ответ.

— Или я срежу кожу с твоего…

— Сколько раз ты ее трахнул?

Разговор обрывается, все взгляды устремляются на меня, когда я говорю, но мои не отрываются от этого неряшливого ублюдка. Ни разу. Щеки темноволосой девушки раздуваются от смеха, который она пытается сдержать, челюсть другой принцессы падает в грязь, а глаза Роклин закрываются на долгую секунду, или, по крайней мере, это то, что я заметил краем глаза, потому что я не собираюсь отводить взгляд.

Он должен ответить.

— Сколько раз?

Он качает головой, глядя в сторону. Я спрыгиваю вниз, в висках стучит, тикает и тикает.

— Я задал тебе вопрос.

— Она может ответить сама, если захочет.

— Не будь маленькой сучкой.

Заряд в воздухе становится сильнее, и он бросается вперед, обиженный, как маленький слабый придурок, еще больше, когда я встречаю его единственный шаг двумя своими.

Роклин встает, между нами, лицом ко мне, и тянет мою голову вниз за кончики волос. Мои глаза не отрываются от симпатичного парня позади нее, поэтому она еще немного отодвигается, закрывая его от моего взгляда.

Я свирепо смотрю на него.

Она свирепо смотрит на меня.

И потом я понимаю, что, когда мы так близко, ее грудь касается моей, ее задница, должно быть, касается его. Я разворачиваю ее, поддерживая до тех пор, пока ее колени не упираются в ящики.

Ее глаза вспыхивают, желание переполняет ее, но, тем не менее, она тихо шипит:

— Не сейчас. Сделай это поскорее.

Моя хватка на ней усиливается, челюсти сжимаются. Мои глаза по-прежнему прикованы к моей девушке, но я обращаюсь к остальным.

— Кому из вас пришла в голову блестящая идея прийти сюда?

— И мне, и ему, — отвечают братья в унисон.

Я только сегодня вечером открыл для себя часть о братьях, но в этом есть смысл. Они одинакового роста, одинакового телосложения, темные волосы и темные глаза в тон, только кожа одного на один оттенок светлее, чем у другого.

— Как вы узнали об этом месте?

Молчи «моя прелестная малышка», иначе мне, возможно, придется…

— Девушка по контракту.

Роклин закатывает глаза, и я хмурюсь. Неохотно я отпускаю ее, двигаясь, чтобы опереться на ящик рядом с ней. Я наклоняюсь вперед, глядя в глаза Джеймсу Бонду, когда он переводит взгляд с нее на меня, прежде чем встретиться взглядом с братом, который находится ближе всего ко мне.

— И что это значит?

— Цыпочка, которую мы проверили, спим с ней какое-то время, а потом отпускаем. Та, что с хвостом на затылке, пожимает плечами. — Однажды вечером она бросила нас, сказав, что собирается на мероприятие, поэтому мы проследили за ней, чтобы убедиться, что она не встречается с кем-то еще. Привела нас сюда.

— Кто она?

— Мне нужно поискать в интернете. Прошло уже пару месяцев. — Говорит он.

Другой добавляет:

— Белая девушка. Челси, или Клэр, или что-то в этом роде.

Челси, Клэр …

Нет …

Я приподнимаю бровь, гадая:

— Хлоя?

Я чувствую, что Роклин смотрит на меня, но я остаюсь сосредоточенным.

— Да. Дочь какого-то парня, которого знает наш опекун. Вот так мы с ней и познакомились. Пошли с Саем обсудить какую-то ситуацию с безопасностью, и он велел нам подождать снаружи. Прошло совсем немного времени, прежде чем она подъехала на маленьком красном автомобиле с откидным верхом. — Он улыбается, и его брат смотрит на него таким же взглядом. — Помнишь, как однажды…

— Я знаю, кто она, — обрываю я их болтовню. — Это она сказала тебе спросить меня, можешь ли ты драться здесь?

О, светловолосому мальчику не нравится, как это звучит, он весь подобрался, разыгрывает доминирующую карту на своих маленьких солдатиках, лицом к ним, задрав подбородок.

Тот, у кого сломано ребро, поднимает палец.

— Это была моя идея.

То, как другой поворачивает голову в его сторону, говорит мне о том, что он прикрывает своего брата. Держу пари, он самый старший.

— Кенекс, — говорит Роклин, а затем указывает на другого. — Кайло.

Кайло это тот, кого я вывел наружу. Странный ублюдок ухмыльнулся мне, когда я приставил лезвие к его подбородку и забрался в машину, как ни в чем не бывало.

— Ты сделал все это, появился в нашем пространстве, забрал одного из наших людей, взломал систему наблюдения нашей государственной службы безопасности, потому что он попросил тебя подраться?

Я прокручиваю в голове имя этого панка, прокручивая в голове каждое слово из нашего с Роклин разговора, если это можно так назвать, и вспоминаю его.

Дамиано. Дом.

— Скажи мне кое-что, Дом. — Я наклоняю голову. — Знают ли люди за вашими маленькими покерными столами, что они обменивают настоящие деньги на фальшивые?

Его лицо вытягивается.

Да, я видел обмен. Да, я знаю, в этом, черт возьми, и суть.

Секретный карточный зал мог существовать только по двум возможным причинам: способ заработать большие деньги или способ их спрятать.

Первой двигается темноволосая девушка, выбрасывая левую руку, чтобы выбить воздух из дыхательного горла Кайло, а другой направляя маленький нож прямо в правое бедро Кенекса.

Оба стонут в одну и ту же секунду, и я приподнимаю бровь, глядя на Роклин.

Все эти цыпочки какие-то тайные убийцы или еще что-то в этом роде?

— Идиоты! — Кипит брюнетка, вырывая свой нож из бедра Кенекса и направляя его между ними двумя. — Ты взял наличные в этом гребаном клубе и принес их сюда?!

Кенекс свирепо смотрит на нее.

— Мы просто немного повеселились, и я сказал тебе, что это была моя идея.

— Кенекс… — перебивает его брат.

— Заткнись, — обрывает он его, снова оглядываясь по сторонам. — Я не вижу в этом ничего особенного.

— Ты поставил на кон две купюры. Купюры, которые были фальшивыми, но приносили доход. Банк должен был быть выплачен в конце вечера. Ты урезал мои деньги.

Денег у меня нет, но я не обязан добавлять эту часть. Они знают.

— Да, что ж, ты надрал мне задницу, — выпаливает он.

— Твоему брату он тоже надрал задницу. — Хейз ухмыляется. — Вероятно, в следующий раз я надеру задницу этому дураку, если он продолжит переводить взгляд на Барби.

Мой взгляд скользит по Дамиано, его уже прищуренный взгляд прикован к Хейзу.

— Если он хочет сразиться со мной как мужчина, это можно устроить. — Дом расправляет плечи.

— Что за отговорка у слабака. Как мужчина. — Хейз усмехается, дергая его за ногу.

Дамиано качает головой, отворачиваясь, как будто он ниже его, отмахиваясь от него, как от придурка, которым он и является. Он поворачивается ко мне лицом.

— Двести долларов? Это то, что он тебе должен, верно?

Он достает свой бумажник, высвечивая центральную складку больше, чем необходимо, как будто пытается ослепить нас зеленью, которой он густо пропитан. Он достает две купюры и протягивает их мне, чтобы я взял, как будто я собака, и он предлагает мне лакомство, ожидая, что я наброшусь на него. Может быть, даже немного пущу слюни.

Я медленно двигаюсь вперед, и на его лице появляется дерьмовое выражение превосходства, заставляя его чувствовать себя по-настоящему большим прямо сейчас, но я не беру денег.

Я беру весь этот гребаный бумажник и швыряю его куда-то влево. Челюсть Дамиано сжимается. Его лицо краснеет, когда он подходит ко мне. На этот раз Кайло проскальзывает у него на пути.

Смешок покидает меня, когда я облизываю уголок рта, где запеклась кровь.

— Не оскорбляй меня, богатый мальчик. Дело не в деньгах, но ты знал это еще до того, как открыл свой кошелек. — Мгновение мы пристально смотрим друг на друга, и он не отрицает этого. — И все же я отдам его тебе. Вы хорошо выдрессировали своих питомцев. Они упорно сражались, поднялись на ноги и не стали жаловаться. Что ж, я мог бы забрать их у тебя, предложить им что-нибудь, что не идет в комплекте с ошейником.

— Если ты планируешь находиться рядом с Роклин, какой бы плохой идеей это для нас ни казалось, тебе, возможно, стоит понаблюдать за собой, — предупреждает он. — В нашем мире нет игр, в которые можно было бы играть. То, что ты сделал здесь сегодня вечером, предназначено для детей.

— Так ты думаешь, я должен перерезать им горло и смотреть, как они истекают кровью? — Мой клинок у меня в руке, раскрывается за долю секунды, прижимается к пульсирующей точке на шее Кайло, и в этот момент все переходят к обороне.

У каждой девушки в руке что-то вроде ножа, они достают их черт знает откуда, и два находятся в руках маниакально выглядящего чувака, которого они называли Андер, а рука беловолосого исчезла под его курткой. Он упакован получше.

Роклин напряжена и готова, она стоит лицом к нашим телам, а у Дома между пальцами туз, в буквальном смысле игральная карта, острие которой как бритва.

Я с вызовом приподнимаю бровь, и его ноздри раздуваются.

— Именно так я и думал. — Медленно закрываю лезвие и засовываю его обратно в карман. — Я не дурак, как бы тебе этого ни хотелось. Я прикончу одного из вас. И покончу с этим. — Я киваю в сторону Роклин. — Этого нет в картах, так почему бы тебе не убрать свои. Или уходи.

Мы смотрим друг на друга в течение нескольких минут, и постепенно все успокаиваются, тишина окутывает всех нас. Так продолжается до тех пор, пока Хейз не спрыгивает вниз с громким хлопком.

— Итак. — Он ухмыляется, не сводя глаз с ангельски выглядящей девушки, у которой, кажется, уже есть двое собственных мужчин. — Кто пришел на вечеринку?

Глава 15

Басс

Сюрприз, сюрприз, Дамиано не спустился вниз, чтобы продолжить вечер, и увел группу для долгой приватной беседы, прежде чем понял, что он был лишним человеком.

Остальные, возможно, не так сильно хотели веселиться, как им было любопытно, но опять же, если отбросить в сторону секретный подпольный мир, они избалованные богатые детишки. Вечеринки, это то, что у них получается лучше всего, хотя, бьюсь об заклад, выглядит это совсем по-другому, не как в полностью меблированном выставочным зале дома, в который ворвался Хейз, быстро сняв вывеску «Модельный дом» с витрины, прежде чем они успели ее заметить.

Он ушел на несколько минут раньше нас, чтобы обезопасить место, за которым он наблюдал уже некоторое время. Конечно, это было после того, как он пошел и нашел бумажник Дома и использовал наличные, которые были в нем, чтобы купить пива и закусок, что я понял, когда мы вошли, и он бросил чуваку теперь уже более легкую вещь.

Не говоря ни слова, чтобы другие не спорили против этого, поскольку он все равно не стал бы их слушать, Хейз позвал нескольких человек присоединиться к нам, не более горстки девушек и одного-двух лишних членов, чтобы занять остальных. Мой мальчик вот так прикрывает мне спину.

Парень сидит в углу дивана, разговаривая с братьями, которые теперь более расслаблены, а вокруг них целая туча девушек. Возможно, они не такие, к каким привыкли, но опять же, если Кенекс и Кайло переспали с Хлоей, возможно, так оно и есть. Раньше я смотрел на нее и называл богатой девушкой, но теперь, когда я узнал этих девушек, этот ярлык стал менее подходящим. Сейчас она кажется более нормальной, поскольку у нее слишком много денег, но она не ниндзя, не барби-миллиардерша, как эти.

Я подхожу к Роклин, ставлю бутылку перед ней сзади, и эти большие зеленые глаза встречаются с моими поверх ее плеча.

— Ты ведь не против пива из бутылки, не так ли?

Ее взгляд игривый, когда она принимает его, и я наблюдаю, как она подносит его к своим блестящим губам, мои зубы впиваются в мои губы, когда она это делает, пробуя там кровь. Поглядывая на девушек, которые топчутся рядом, смело глядя прямо на меня, я жду, как и они. Роклин становится выше ростом, указывая на ту, у которой блестящие темные кудри и дерзкая улыбка.

— Это Бронкс. — Она переходит к следующей. — Это Дельта и ее парни, Андер и Альто.

Я киваю подбородком.

— Басс.

Бронкс ухмыляется, окидывая меня взглядом, когда она наклоняет голову, проводя языком по краям зубов, и Роклин толкает ее в лоб, заставляя рассмеяться. Дельта лукаво улыбается, глядя на меня.

— Знаешь, я хочу сказать, что ты меня удивляешь, но почему-то я просто… нет… — Ее хихиканье легкое и воздушное, когда она поджимает губы в одну сторону.

Я свирепо смотрю на него, и Андер, тот, у кого татуировка на руке, чего я никак не ожидал от этих людей, берет ее за подбородок, поднимая ее глаза к своим, и вопросительно выгибает бровь.

— И почему это так, детка? — Спрашивает другой, Альт.

Она ободряюще улыбается, переводя взгляд в мою сторону, поэтому он притягивает ее ближе, заставляя снова посмотреть на него, полностью ожидая, что его женщина ответит.

— Подумай только. Все симпатичные мальчики умоляют оказаться в ее постели, но она даже не смотрит на них, и вот он здесь…

— Закончи предложение, красавица, — приказывает Андер, его голос низкий, но не настолько.

Я встречаю ухмылку Бронкс приподнятой бровью, потому что я чертовски уверен, что становлюсь отправной точкой прелюдии этого трио на ночь.

— Противоположность тому, что она знает, но, по-видимому, это все, чего она жаждет. Грубый, непреклонный и, о, такой соблазнительный.

Глаза Андера сужаются, но он переключается на Хейза, когда тот говорит:

— Так это что, ситуация только для приглашенных или…

Андер хихикает, но Альто стоит во весь рост, резко хмурясь. Качая головой, я наклоняюсь к уху Роклин.

— Я собираюсь смыть с себя кровь твоих парней. Не уходи.

Я целую ее в шею, подмигиваю Дельте, когда она отслеживает мое движение, ухмыляюсь, как только поворачиваюсь, чтобы они не могли видеть, и слышу тихий шлепок при выходе. Видишь ли, не все богатые люди отличаются от меня. Роклин тоже надрала бы ей задницу за это, немного послабее, но, тем не менее, надрала.

Я нахожу полотенце в шкафчике в прихожей и перехожу в самую дальнюю комнату в глубине. Я не удивлен, что здесь нет горячей воды, но в бутылочках с мылом в душе есть настоящее мыло, так что я не могу жаловаться, и быстро моюсь.

Я выхожу так же быстро, как и вошел, вхожу в комнату с расстегнутыми джинсами, вытираю волосы полотенцем и выхожу. Я останавливаюсь, когда вижу, как Роклин заходит внутрь и с тихим звоном закрывает за собой дверь. Она прислоняется к ней спиной, сложив руки за спиной и прижав голову к дешевому дереву.

— Басс?

Я киваю, и она повторяет это снова, пробуя, как это звучит. Потирая губы, она прикусывает нижнюю.

— Кто-нибудь называет тебя Бастианом?

— Нет.

Она прерывает зрительный контакт, улыбаясь ковру, прежде чем снова сфокусироваться на мне.

— Сегодняшний вечер прошел не так, как я думала. — Она отталкивается, проводя пальцами по комоду, и делает шаг влево, к кровати.

Я сворачиваю в право. Провожу полотенцем по своей груди, и ее глаза следят за этим прикосновением.

— Нет, держу пари, что нет.

— Ты бы выиграл свою партию. — Ее пристальный взгляд встречается с моим. — То, что ты сделал, было опасно, — говорит она. — Входить вот так.

Я киваю, огибая кровать, когда она останавливается на краю. Я встаю перед ней, перекидывая ее волосы через плечо.

— У тебя будут неприятности, богатая девочка?

Ее губы подергиваются, и она протягивает руку, ее легкое, как перышко, прикосновение к надписи над моей ключицей.

— Ты в некотором роде задира, не так ли?

— В некотором роде? — Я провожу по ее губам подушечкой большого пальца, и она закрывает глаза, прижимаясь к моей ладони. Я подхожу ближе, мое левое колено втискивается между ее коленями, и она опирается на него.

— Ладно, хорошо, — хрипит она. — Ты настоящий задира. Тупой, безрассудный, неоправданно красивый задира.

— Ты хочешь наказать меня, а? — Я наклоняюсь, чтобы мы дышали одним воздухом, полотенце падает с кончиков моих пальцев, и я могу провести ими по ее волосам с противоположной стороны. — Потому что я позволю тебе, если ты это сделаешь, но честно предупреждаю… — Я прикусываю ее нижнюю губу. — Возможно, мне понравится, если это сделаешь ты.

— Ты бы сделал это, — почти хнычет она, обжигая ладонями мою грудь, когда исследует ее, скользя по шрамам, которые ты не видишь, но можешь почувствовать. Она даже не делает паузы, а переходит к следующей части меня, к которой ей не терпится прикоснуться. — Ты мог бы даже умолять об этом?

— Я бы так и сделал. — Я прижимаюсь носом к ее носу, мой язык выскальзывает наружу, мне нужно снова ощутить вкус ее губ. — Но как насчет тебя, а? Моя маленькая бандитка, отмывание денег и все такое, ты плохая сучка.

Она приоткрывается, стремясь к моему рту, но я уклоняюсь от нее, припадая губами к ее шее и сильно посасывая кожу под ухом. Ее ногти впиваются в мои грудные мышцы, и я рычу, прижимаясь к ней.

— Я задолжал тебе награду, не так ли? — Моя левая рука опускается на ее бедро, медленно поднимаясь все выше и выше, пока изгиб ее голой попки не оказывается в моих объятиях. — Итак, скажи мне, моя воришка в законе, чего ты хочешь? Скажи мне, и я дам тебе это.

Вместо того чтобы заговорить, Роклин немного отстраняется, не сводя с меня глаз, когда поднимает руки над головой, и я, не дожидаясь, беру в ладони блестящую красную ткань и снимаю ее с нее.

Ее волосы ниспадают длинными мягкими волнами, и мне хочется намотать их на кулак. Я хочу дергать их до тех пор, пока не начнет щипать ей кожу головы, но совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы она возбудилась. Но я этого не делаю, потому что это ее шоу. Она здесь главная.

Однако, пока я жду ее следующих указаний, я вспоминаю о том, что все видели сегодня вечером, когда я смотрю вниз на то, что передо мной… идеальное, блядь, тело, обернутое лентами и кружевами.

Корсет, который высоко приподнимает ее сиськи, умоляя их потрогать, попробовать на вкус и заявить права. Заставляя тебя пожалеть, что ты не можешь сделать именно это, и становится только хуже, когда ты следуешь за облегающей штучкой вниз, к обхвату верхней части ее бедра, маленькие красные драгоценности, вплетенные в чулки до бедра, которые облегают ее бедра, как шорты без пояса, дерзкие трусики, единственное, что скрывает ее киску от всех, кто ее видит и хочет посмотреть.

Не сомневаюсь, они все хотели это увидеть. Я знаю это, потому что, пока она наблюдала за мной, я наблюдал за ними, и пока я был частью их интриги, большая часть ее принадлежала ей. Гребаная пчелиная матка, которая сияла ярче всех остальных в этой комнате, маяк в комнате ночных огней.

Мои глаза вспыхивают, когда я впиваюсь пальцами в завязки у нее на спине.

Она смотрит понимающе.

— Тебе поможет, если я скажу, что надела это ради тебя, что я ждала, когда ты придешь ко мне сегодня вечером?

— Нет.

— Как насчет того, если я скажу, что не планировала заходить в ту комнату, пока ты туда не вошел?

Моя челюсть сжимается, и она запускает руку в мои расстегнутые джинсы, обхватывая меня поверх боксеров, легкая улыбка изгибает ее губы, когда она массирует меня, моя длина увеличивается с каждой секундой.

— Я здесь для того, чтобы получить награду, помнишь?

Я собираюсь сказать ей, что хорошо помню, но это все перечеркивает. Теперь она вот-вот будет наказана, но что-то заставляет меня остановиться, и причина раскрывается быстрее, чем ожидалось. Роклин снимает туфли, осторожно отодвигая их в сторону, намеренно опускаясь ниже меня, чтобы я смотрел на нее свысока. Дальше происходит то, чего я никогда бы не ожидал от моей королевы-распорядительницы.

Румянец, рожденный неуверенностью, а не смущением, и, может быть, немного стыдом. Определенно, уязвимость. Это происходит в одно мгновение.

— Я помню… — Я облизываю губы, пожирая ее глазами, и делаю шаг назад.

Графиня, дочь убийцы, метающая ножи и отмывающая деньги, не жаждет контроля.

У нее этого в избытке.

Она устанавливает правила, наказывает тех, кто их нарушает, и постоянно командует другими. Люди приходят к ней за ответами, которых от нее ожидают, и ожидают, что она поведет их за собой.

Всегда красивая и совершенная.

Всегда уравновешена и держит себя в руках.

Контроль, который она должна брать на себя.

Но не здесь.

Не сейчас.

Только не со мной …

Мой член дергается, когда она удерживает мой взгляд, румянец на ее щеках становится все ниже, все кончено, черт возьми. Эта девушка, она предлагает мне себя на драгоценном блюдечке, зная, что мое всего лишь потускневшее серебро по сравнению с золотом, в которое обернуты ее запястья.

Она хочет, чтобы я делал то, что хочу.

Чтобы взял то, что я хочу.

Чтобы взял все под контроль, повел ее туда, куда я хочу, доверяя мне, что я доставлю ее туда.

Она хочет быть покорной маленькой овечкой, а я большим злым волком. Я бы даже сказал, что ей это нужно. Я не мог сдерживаться еще сильнее, мой член пульсировал, страстно желая освободиться.

Словно читая мои мысли, ее взгляд падает на мой пояс. Ее внимание приковано к нему, бедра сжимаются, когда она замечает намек на кончик, выглядывающий из-под резинки. Я протягиваю одну руку, скольжу большим пальцем по ее нижней губе, припухлости толстой и полной, мягкой, идеальный контраст с моей неровной, потрескавшейся кожей.

— Держу пари, что их будет очень приятно ощущать обхватившими мой член.

Ее губы приоткрываются, как будто она готова.

— Держу пари, ты хорошо отсосешь у меня. — Я наклоняю голову, мои костяшки пальцев скользят по ее щеке. — А ты бы стала, великолепная девочка?

Она кивает.

— Скажи это.

— Да. — Она вздрагивает. — Я бы так и сделала.

— Сделала бы что?

Ее пристальный взгляд встречается с моим.

— Я бы так хорошо отсосала тебе, Бастиан, — обещает она. — Я бы обращалась с тобой как с королем и взяла бы тебя так глубоко, как ты бы позволил. Я бы не останавливалась, пока ты не был бы готов кончить, и тогда я бы умоляла тебя позволить мне попробовать тебя на моем языке.

Прямо на моих глазах ее лесная зелень превращается в самый глубокий оттенок темно-зеленого цвета охотника. Ей нравится это дерьмо. Я снимаю джинсы, и ее внимание возвращается к моей выпуклости, твердой и напряженной. Ее грудь вздымается, рот наполняется слюной, заставляя ее сглотнуть.

Я сжимаю себя в кулаке поверх боксеров, и она хнычет при виде этого зрелища. От этого гребаного зрелища, когда ни одна часть нас не соприкасается, мои яйца наслаждаются звуком, напрягаясь. Я медленно отхожу назад, и она следит за каждым моим движением, упираясь пальцами ног в ковер, чтобы не упасть.

— Закрой глаза.

Она слушает.

Я стягиваю свои боксеры, сбрасывая их с ног, и опускаюсь в кресло в углу. Мгновение я смотрю на нее, на идеальный изгиб ее попки, подтянутой и накачанной, на щечки, свисающие из тонких трусиков, которые я заберу с собой домой сегодня вечером. Мои пальцы обхватывают член, и я сжимаю его, моя челюсть напрягается. Я слегка дергаю его, раз, другой, и в третий раз долго и крепко, мой стон наполняет комнату. Она втягивает воздух, ее руки прижимаются к бокам, когда она зажмуривает глаза, чтобы не подглядывать.

— Мой член такой твердый. Это больно, Богатая девочка. Смотрю на тебя, зная, что будет дальше. — Я снова поглаживаю себя, мои ноги раздвигаются шире, когда я откидываю голову на спинку стула. — Черт, — стону я. — На кончике уже есть смазка.

Дрожь пробегает по ее телу.

— Ты хочешь попробовать ее на вкус?

— Да.

Мгновенный, блядь, ответ.

— Не открывай глаза, но иди ко мне, идеальная девушка. — Она двигается мгновенно. — Найди меня, и ты сможешь попробовать меня на вкус. — Я продолжаю говорить, чтобы направить ее, и у моей девочки идеальные, хорошо натренированные чувства.

Ее ноги касаются моих, и она замирает, на долю секунды пряча руки между бедер. Она ждет, и я позволяю ей, скользя пальцами вверх по внутренней стороне ее бедра, но останавливаясь прямо перед ее киской.

— Ты знаешь, что делать.

Она опускается на колени, все еще с закрытыми глазами. Я беру ее за руку, переплетаю свои пальцы с ее и подношу их к своим губам. Я целую каждую костяшку, прикусываю мизинец, и она стонет.

— Готова попробовать?

— Да.

— Тогда продолжай.

Ее пальцы задевают мой член, и я вздрагиваю, но она быстро обхватывает ими, и тяжелый вздох вырывается из ее легких. Она наклоняется вперед, и когда ее язык высовывается наружу, мне на грудь словно наваливается тяжелая тяжесть.

Предвкушение чертовски пьянящее.

Она пробует головку моего члена на вкус долгим, жадным облизыванием, а затем у нее перехватывает дыхание. Я ухмыляюсь сквозь свой стон.

— Ты их чувствуешь?

— Д-да.

— Внутри тебя будет так хорошо, и на этот раз все будет по-настоящему.

— Да.

Наклонившись вперед, я завладеваю ее губами, и она стонет мне в рот, тяжело дыша, а мой член набухает в ее объятиях. Она так чертовски отчаянно нуждается во мне.

— Будь моей плохой девочкой и делай то, что обещала. Возьми меня поглубже. Заставь меня кончить. — Я прикусываю ее губу. — Сделай это, и то, что ты заработаешь, будет твоим, делай с этим, что тебе заблагорассудится.

Она, не теряя времени, опускается вниз, ее рот образует букву “О”, но как раз в тот момент, когда мой кончик касается ее губ, я рявкаю:

— Подожди.

Ее брови сходятся, но она слушает, замерев на месте. А потом я заставляю ее подождать еще немного, проявляя сдержанность, о которой и не подозревал, потому что все, чего я хочу, это погрузиться в ее пухлый рот. Я хочу вонзиться ей в глотку и остаться там. Но она хочет, чтобы ее лишили контроля, а я хочу того же, чего она хочет больше всего, так что мучения, заставляющие ее ждать, необходимы.

— Такая маленькая послушная девочка, — хвалю я, и ее хмурый взгляд, вызванный непреодолимой потребностью, удваивается, ее рука на мне дрожит. Ее самообладание ослабевает, но она гребаный солдат. Ее рот широко раскрыт, слюна стекает по подбородку, но она не двигается, чтобы вытереть ее. Она дрожит, когда она скользит по ее коже, желая, чтобы я испачкал ее. Чтобы использовать ее.

Она хочет быть моей маленькой непослушной шлюшкой, хотя бы на эту ночь.

— Проведи языком по кругу, тихо считай про себя. Она так и делает, и с каждым найденным мячом ее охватывает легкое волнение. Я провожу рукой по ее волосам.

— Сколько ты нашла, Богатая девочка?

— Четыре, — кричит она.

— Четыре, — подтверждаю я, опуская бедра еще ниже на стуле. — Ты хочешь меня видеть, богатая девочка? Хочешь посмотреть на то, что вот-вот заполнит твое горло? То, что ты уже похоронила глубоко внутри себя?

— Пожалуйста, — шепчет она, и я шиплю, когда ее губы слегка касаются моей головки.

— Тогда открой мне свои глаза.

Ее веки открываются так быстро, что ей приходится моргать, чтобы сфокусироваться, взгляд направлен именно туда, куда она хочет. Она с благоговением смотрит на мой член, переводя взгляд на меня, но лишь на самую короткую секунду. Зелень почти исчезла, остались только черные омуты желания, ее зрачки расширились.

Ее губы подергиваются, и она смотрит на меня в ожидании.

Блядь, трахните меня, когда она вот так стоит на коленях, с моим членом в руке, выглядывающим из-под этих накрашенных черным ресниц. Мои мышцы, черт возьми, тают, и я протягиваю руку, нуждаясь прикоснуться к ней, провожу большим пальцем по ее щеке.

— Отсоси своему королю, моя королева.

У нее вырывается чертовски милый крик, и затем я оказываюсь у нее во рту, глубоко в горле с первой попытки. Она мгновенно оборачивается ко мне, но не отстраняется. Она выпячивает свои чертовы щечки и сосет, облизывает и стонет.

— Черт, — Шиплю я, мои пальцы ног зарываются в ковер.

Она подпрыгивает и сжимает, душа мой член своим ртом. Возможно, она была той, кто хотел, чтобы ею управляли сегодня вечером, но прямо сейчас ее рот владеет мной.

— Так чертовски хорошо, моя королева, — шепчу я, и на этот раз я вознагражден.

Как гребаный торнадо, ее язык обвивается вокруг моего члена, танцуя так, как это не должно быть возможно с таким полным ртом, как сейчас, а он чертовски полон.

Я киваю, откидываю голову назад и смотрю на нее свысока. Ее скорость увеличивается до тех пор, пока мои мышцы не сокращаются, затем замедляется, посылая дрожь по моему телу, а затем она делает это снова. Мои брови опускаются посередине, и она улыбается вокруг моего члена, принимая меня глубже, постанывая вокруг меня, когда я пульсирую у нее во рту.

Мои глаза закрываются, а бедра начинают двигаться все быстрее и быстрее, и она успокаивается, позволяя мне взять ее так, как я хочу. Мои длинные руки поднимаются, нежно обхватывая ее лицо, пока я трахаюсь в ее красивые, пухлые губки. Мой член будет покрыт этим рубиново-красным, когда мы закончим, а мы, блядь, почти закончили.

— Гребаный бархатный язычок… ммм. Теперь я уже близко. Решай, где ты хочешь меня видеть.

Она яростно раскачивается, получая столько дополнительных ударов, сколько может, ее руки поднимаются, чтобы помассировать мои яйца, и я дергаюсь в ее объятиях.

— Вот так, — стону я, стискивая челюсти, воздух с резким шипением проталкивается между моими сжатыми зубами. — Заставь меня кончить, моя маленькая воришка. Возьми у меня все. Сделай меня своим.

Она скулит вокруг меня, чувствует пульсацию, а затем полностью отстраняется, ее рука обхватывает мой член и двигается, ее глаза прикованы к моим, когда она кладет головку на свою нижнюю губу.

Мой взгляд перебегает с ее глаз на рот, перемещаясь между ними, когда белые струйки спермы брызгают ей в рот, я рычу, когда она откидывает голову назад и снова качает, заставляя вытекать еще больше спермы. Она поджимает губы, выталкивая ее между ними, и закрывает глаза, когда она стекает по подбородку и шее. Потом она вытягивает шею, и я понимаю, чего она хочет.

Тяжело дыша и с ослабленными конечностями, я протягиваю руку вперед, провожу ею пальцами и подношу к ее губам. Она стонет, берет оба пальца и обсасывает их дочиста, прежде чем нырнуть вниз и очистить головку моего члена, не оставляя после себя ни единого пятнышка, глотая с удовлетворенным вздохом. Ее грудь вздымается, сиськи выпячиваются, готовые к тому, чтобы их выпустили на свободу, чтобы с ними поиграли.

Сглотнув, я пытаюсь отдышаться.

— На кровать. Ноги раздвинуты.

Она карабкается, взбирается и отползает назад, где ложится плашмя, рука уже сжимает простыни, когда она потирает бедра друг о друга, пытаясь найти нужное ей трение.

— Я сказал, раздвинь ноги.

В следующую секунду они широко раскрываются, колени касаются гребаного одеяла, и открывающееся мокрое пятно заставляет меня слететь со стула, подхватить с пола свои штаны и отбросить их в сторону, чтобы я мог подползти к ней.

Оскалив зубы, я провожу ими по ее бедрам, прокладывая поцелуями путь вверх по ее левой руке, пока не оказываюсь прямо над ней, нависая над ней.

— Моя девочка хочет, чтобы ее трахнули? — Спрашиваю я, облизывая ее нижнюю губу, прежде чем сесть и прижаться своими бедрами к ее.

Я хватаюсь за завязки спереди ее чертова корсета и роюсь в кармане своих брюк, которые кладу рядом с собой, доставая свой складной нож. Не сводя с нее глаз, я открываю его, размахиваю в воздухе и опускаю к центру ее грудей за одну секунду. Она задыхается от ощущения холодной стали на своей разгоряченной коже, но даже не напрягается. На самом деле, ее язычок высовывается наружу, облизывая сочные губки.

Я медленно провожу лезвием вниз, и с каждым легким хлопающим звуком, который издают завязки, когда лезвие разрезает, ее дыхание учащается.

Корсет распахивается, ее сиськи свободно подпрыгивают, и я наклоняюсь, захватывая зубами один дерзкий розовый сосок. Я тяну, и она стонет, ее рука дергается, как будто хочет прикоснуться ко мне, но она этого не делает. Она ждет моего разрешения, и это заставляет мой член пульсировать, а волосы у меня на затылке встают дыбом.

Она не хочет ничего делать наполовину. Она хочет, чтобы я владел ею.

— Прикоснись ко мне, — требую я.

Ее руки взлетают вверх так быстро, что я улыбаюсь, касаясь ее кожи, перемещаясь к другому соску, чтобы подразнить то же самое, ее мягкие пальцы зарываются в мои волосы. В ту секунду, когда она прикасается к темным прядям, она вздыхает подо мной, и я вознаграждаю ее за небольшие рывки, двигая бедрами назад и потираясь раз, другой …

— Ты мокрая для меня. — Я скольжу руками вниз, пока не проскальзываю под ее трусики. — Намочила эти штуки насквозь.

— Да, — выдыхает она.

Я быстро отстраняюсь, и она чуть не надувает губы.

— Покажи мне, — говорю я ей. — Покажи мне, насколько ты готова для меня. Покажи мне, какой шлюхой является твоя киска для меня.

Ее ноздри раздуваются, и она стонет, ее рука скользит между ног, отчаянно нуждаясь в прикосновении, которое я еще не дал. Я думал, она проведет пальцами по своим складочкам, но нет, она слишком хороша для этого. Она делает это лучше меня, засовывая два пальца внутрь себя, слегка выгибая спину, когда поет в воздух. Она толкается один раз, маленькая плутовка, и отстраняется, сближая пальцы для моего одобрения.

Я открываю рот, и она кормит меня, ее конечности дрожат от этого зрелища. Я чавкаю, как мерзкий ублюдок, а затем ныряю вниз, захватывая ее губы, одновременно отодвигая ее трусики в сторону, и не медлю.

Не делаю никаких предупреждений.

Я наполняю ее одним толчком.

Мы стонем вместе, повинуясь инстинкту, и я удерживаю ее, погружаясь по самую рукоятку, от основания до гребаного кончика.

— Ты так чертовски готова для меня, не так ли? — Я прижимаюсь тазом к ее клитору, дергая ее за волосы так сильно, что становится больно. — Или нет?

— Да, — хрипит она. — Боже, это так…

— Хорошо?

— Черт возьми, да. — Она сжимает меня в объятиях. — Там тепло, и наполнено…

Ее тело дрожит, умирая от желания пошевелиться, но я не даю ей на это разрешения. Я двигаюсь медленно, глубоко, едва выдвигаясь на дюйм и проталкиваясь обратно, сохраняя ее наполненной мной.

— Я хочу, чтобы эта киска подавилась мной. Я хочу, чтобы она плюнула на меня, а потом я хочу утопить ее.

Она кивает.

— Обними меня. Я зарываюсь лицом в ее шею, облизывая ее. — Я хочу почувствовать, какая ты жадная.

Она счастлива дать мне то, что я хочу, ее руки совсем не колеблются, когда она обводит каждую впадинку на моей коже, ощупывая мои шрамы и татуировки. Она сжимает мои бицепсы и обхватывает мою шею, проверяя на прочность, и я сжимаю мышцы там, сопротивляясь ее хватке, подбадривая ее.

Она сжимает сильнее, и когда я хлопаю ее по внутренней стороне бедра, она тихонько вскрикивает, вскидывая ноги вверх и поворачиваясь вокруг себя. Она запирает их у меня за спиной, так что я похлопываю ее по заднице в знак благодарности, ее киска сжимается в знак признательности.

Я снова сажусь на колени, и ее длинные ноги не отпускают меня, когда я хватаю ее за бедра и немного наклоняя их, вдавливаясь обратно.

— Черт, — шипит она, сразу после этого постанывая.

— Теперь я глубже. Ты чувствуешь это, не так ли?

— Я чувствую тебя всего, — выдыхает она. — Боже, ты повсюду. Это … Я…

Мои глаза сужаются, а затем что-то щелкает.

Она никогда раньше так не трахалась, никогда не отдавалась кому-то другому, на их милость, и не только это, но и никогда грубо. Только со мной.

Всегда только со мной.

Блядь, это что-то делает со мной, и это ненормально, потому что я знал это, верно? Почувствовал это, хотя она этого и не сказала. Может быть, не та часть, где нет кондоминиума, но остальное, черт возьми, да, я знал.

Мое эго взлетает на воздух, одержимость достигает небывало высокого уровня, стремительно растет. Мне нужно пометить ее, заявить на нее права, чтобы все знали, чья она. А пока я довольствуюсь своей печатью на теле, которое принадлежит мне. Я сильно шлепаю ее по заднице, шлепок отзывается резким эхом, и она корчится в судорогах, кончая без предупреждения, и это гребаное зрелище.

Гребаная королева красоты.

Моя гребаная королева.

Я не останавливаюсь и не отступаю, но переворачиваю ее, ставя на четвереньки и обхватывая ее сзади. Ее колени раздвигаются для меня, и я проскальзываю внутрь, мои бедра шлепают по ее киске, яйца шлепают по ее клитору снова и снова, а затем она снова дрожит.

Ее мышцы напрягаются, левый локоть сгибается, так что я опускаю и правый тоже, ее щека теперь прижата к одеялу, задница красивая и чертовски приподнятая. Я наклоняюсь вперед, прокладывая языком дорожку вверх по ее позвоночнику, когда мои бедра входят в нее.

— Посмотри на себя, богатая девочка. Наклонилась вот так, предлагая мне свою задницу. Я должен сделать это сейчас. — Я нажимаю на тугое кольцо мышц, и она издает долгий, приглушенный стон, еще сильнее сжимаясь вокруг меня. — Да, тебе нравится, как это звучит, не так ли?

Она кивает, зажмуривая глаза и впивается ногтями в одеяло.

— Я пока был не таким чертовски грязным по отношению к тебе, но я им стану, может быть… скоро. — Я целую ее левое плечо, затем правое и снова поднимаюсь, массируя острый красный отпечаток ладони на ее ягодице.

— Я должен наказать тебя за то, что ты сделала сегодня вечером, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, закатывая глаза, когда мои бедра сжимаются в предупреждении, финала номер два прямо здесь, черт возьми, умоляющего впустить его в свой дом. — Но эта киска слишком хороша, такая тугая, теплая и моя. Я должен знать, что никто никогда не имел тебя вот так… грубо, с гребаным жаром…

Еще нет, еще нет, еще нет …

Я сдерживаюсь, вытирая кровь со щеки.

— Мне нужно, чтобы ты дала мне еще один свой оргазм. — Я наклоняюсь, прижимаясь к ней спиной, используя ее плечо как подушку, в то время как обе мои руки проникают под нее.

Мои бедра яростно вздымаются, и я сжимаю ее клитор, перекатывая его между пальцами, одновременно пощипывая ее соски, дергая и пощипывая в быстрой последовательности.

— Я не могу, я не могу… — скулит она, напрягаясь всем телом.

Я кусаю ее за плечо.

— Ты можешь. Ты сделаешь это.

Я сильно толкаюсь, снова и снова, и она задыхается, дрожа.

— Бастиан…

— Отдай мне то, что я заработал, — оборвал я ее.

Она вырывается, и моему члену это нравится, он отпускает ее, когда она порхает вокруг него. Проталкиваясь так далеко, как только могу, я дергаюсь, дергаюсь, когда она падает на живот, и я переношу на нее свой вес. Она, должно быть, не возражает против этого, потому что ее рука умудряется подняться и небрежно зарыться в мои волосы.

Мы лежим так, голые, прижавшись друг к другу, несколько минут, прежде чем я скатываюсь с нее, поднимаю ее и прижимаю к себе. Ее тело лежит мертвым грузом, обмякшее от моих прикосновений и скользкое от пота. Ее волосы растрепаны, макияж размазан, а помада вся стерта.

— Почему ты так ухмыляешься? — Хрипит она.

— Ты хороша и удовлетворена, выглядишь так, как надо.

— И тебе это нравится.

Я снова перелезаю через нее, опуская свое тело на ее.

— Мне это чертовски нравится.

Ее глаза встречаются с моими, и что-то проходит, между нами, и, хотя ни один из нас не произносит ни слова, мы наклоняемся друг к другу в одно и то же мгновение, наши губы встречаются посередине.

Этот поцелуй медленнее, чем любой другой, который у нас был, почти как будто мы исследуем, запоминаем. В поисках? Чего, я не знаю, но я думаю, что мы уже нашли это, и мы знаем, что это значит …

Искатели-хранители.

А неудачники могут пойти нахуй.

Глава 16

Басс

Она садится на край кровати, надевая свои острые каблуки, ее волосы падают вперед, скрывая ее от меня.

Меня блядь это не устраивает.

Моя рука поднимается, перекидывая ее длинные золотистые локоны через другое плечо, так что на ее лице нет ни пятнышка, которого я не мог бы увидеть. Ее голова поворачивается, чтобы взглянуть на меня, взгляд скользит по моему лицу.

— Ты часто это делаешь.

— Что?

— Прикасаешься к моим волосам. — Она мгновение наблюдает за мной, задерживая взгляд на синяках на моем лице. — Твой глаз становится фиолетовым.

— Ты бы видела других парней… во множественном числе.

Ее губы приподнимаются в легком смешке, и она откидывается назад, укладываясь у меня на коленях. Это такой нормальный, удобный шаг, что он задевает что-то внутри меня. Я не могу перестать пялиться на нее.

— Бастиан — задира, — поддразнивает она. — Мой крутой мальчик. — Она поднимает взгляд, но только на секунду, прежде чем вернуться к тому, как ее пальцы обводят татуировку на моем боку, ее большой палец скользит по глазу монстра вниз, к его пасти. — Здесь есть шрам.

— Шрамы повсюду, если присмотреться повнимательнее.

— Я почувствовала их, — шепчет она, тихо удивляясь. — От дьявола?

Это верно, но я выбросил его, не так ли?

Провожу большим пальцем у нее под глазами, чтобы стереть следы черного макияжа, и ловлю себя на том, что киваю.

— Мой старик. Он был настоящим куском дерьма.

Нахмурившись, я встречаюсь с ней взглядом. Я не говорю об этом дерьме. Не потому, что у меня проблемы или я пытаюсь похоронить свое прошлое, а потому, что никто не хочет слушать мое дерьмо. Зачем им это? Это некрасиво, и у большинства есть свои проблемы, о которых нужно беспокоиться. Они не нуждаются в моем.

Я ожидаю, что она посмотрит на меня любопытными глазами, ища способ исправить сломленного мальчика, но я не сломлен, и исправлять нечего. Я тот, кто я есть. Поэтому она шокирует меня, когда я ничего этого не нахожу, и вместо этого девушка улыбается мне.

— Убивал ли он людей, чтобы захватить власть над миром?

Посмеиваясь, я поднимаю ее за ребра, и она извивается, обвивая ноги сзади, когда я сажаю ее к себе на колени.

— Не-а… — Я передумываю и не могу сдержать ухмылку, которая следует за этим. — Пытался, но нет.

Она смотрит на меня, ее взгляд скользит по идеальному кругу, пулевому ранению на моем плече, зигзагообразным полосам под чернилами на моей груди. Она касается татуировок на моей шее, колючей проволоки, сделанной так, чтобы казалось, будто она глубоко врезается, разрывая никчемную кожу, которая ничего не значит… Я ни разу за день не подумал о своем изуродованном теле. Для меня это ни хрена не значит.

Но чернила, которые его покрывают? Все это что-то значит.

Роклин молчит, но между ее бровями залегли морщинки, поэтому я притягиваю ее взгляд к себе кончиком ее подбородка. Я жду, и это занимает у нее минуту, но потом она говорит:

— Когда ты сказал, что у тебя нет родителей, что именно ты имел в виду?

— Задай мне правильный вопрос.

Ее покорность исчезла в ту минуту, когда мы закончили играть, так что теперь она ведет себя со мной дерзко.

— Ты солгал мне?

Мои глаза сужаются.

— А что, если бы я это сделал?

— Я не люблю лжецов.

— Я тебе нравлюсь. — Я провожу ладонями по ее бедру. — И ты понятия не имеешь, один я такой или нет.

— Не шути со мной, Бастиан.

— Тогда скажи мне, что, по-твоему, ты знаешь.

Она уступает.

— Твой отец мертв.

— Угу…

— Твоя мать, нет.

Я переворачиваю ее так быстро, что она вскрикивает, и секундой позже я удерживаю ее руки над головой. Она думает, что она быстрая, ловкая, и так оно и есть. Только я быстрее.

— Ты копалась в моем прошлом?

— Я должна была. — Она вызывающе вздергивает подбородок. — Ты пробрался в место, куда никто никогда раньше не пробирался, и это было еще до Игровой комнаты. — Я пропустила это мимо ушей, не спрашивай меня почему…

— Потому что ты хочешь меня.

— …но я не могла ожидать, что мои девочки поступят так же. Мы единое целое. Трое против всего мира, вот как это должно быть.

— Расскажи мне, что ты знаешь, — повторяю я.

Она зажимает рот, и у меня начинают потеть ладони, когда я думаю, что, может быть, она нашла то, чего не смог я. Вдруг она знает что-то, чего не знаю я. А что если у моей маленькой богатой девочки есть ответ, который я искал, но когда я смотрю в ее большие зеленые глаза, я кое-что понимаю.

Хотя блеск в них жесткий, это не от гнева. Или так оно и есть, но эта маленькая вспышка ярости не для меня. По крайней мере, пока нет. Все, что она пытается сделать, это понять, доверяет ли она мужчине, которому не должна, кому-то, в кого у нее не было намерений верить, и, возможно, ей не следует. Только время покажет, была ли это ошибка, которую она никогда не хотела совершать. Как бы то ни было, она доверяет мне. Она никогда бы не опустила вуаль ради меня сегодня вечером, если бы не делала этого.

Но она это сделала.

Она впустила меня. Показала мне, кем она хочет быть, когда мир на нее не смотрит, тайное откровение светской львицы, которое никто никогда не удостаивался чести видеть. Она дала мне то, о чем я и понятия не имел, что хочу.

Теперь она ищет немного утешения, хочет, чтобы я подлил масла в огонь, который разгорелся у нее в животе, тот самый, на котором мое имя написано в парах, чертовски близко к зоне горения, где я бы заклеймил ее изнутри.

Клеймящий ее. Вот это идея …

Раздвигая ее ноги, я снова обхватываю ее руками и отступаю назад, увлекая ее за собой.

— Ты знаешь, что происходит, когда стреляешь мужчине в череп, богатая девочка? — Я наклоняю голову набок. — Он умирает, и все же он не мертв. Его тело все еще живо, сердце все еще бьется, легкие все еще борются, цепляясь за частичку надежды, но этот ублюдок уже ушел. Ничего, кроме плоти и костей и замедляющегося сердца. А потом… ничего.

Она понимающе кивает.

— Наказание или милосердие?

— Я бы назвал это милосердием. Я ненавижу оружие. Пистолеты слишком добры. Милосердие удел слабых.

— Ты говоришь, как мой отец.

— Умный человек.

— И ты убил своего?

— Умная женщина. — Я выдерживаю ее пристальный взгляд, высматривая признаки неодобрения или испуга.

Вместо этого ее ладони ложатся мне на грудь, скользя вверх и обхватывая шею. Мой пульс успокаивается, и я понимаю, что именно поэтому она это сделала. Чтобы успокоить меня. Утешить меня. Я только что сказал ей, что убил своего старика, и вместо того, чтобы сбежать, она хочет развеять мои тревоги.

Станет ли она моей попутчицей или умрет?

— Моя мать не умерла, — говорю я ей то, что она уже знает, добавляя то, чего она не знает. — Но для меня определенно заслуживает этого. Я уже некоторое время ищу ее, но она исчезла в тот же день, что и я.

Она кивает.

— О тебе нет никаких записей. Почему этого нет в файле?

— Ко мне подошел мужчина в костюме обезьяны. Подбросил меня куда-то, где мне предложили работу, и я согласился. Я такой же жалкий панк, каким выгляжу. У меня нет ничего своего, и я живу в приюте с полудюжиной таких же, как я.

— Сколько тебе было лет?

— Пятнадцать. — Я целую ее в левую щеку, затем в правую. — Я попал в этот маленький клуб, потому что мой отец вбил в меня тишину, и эти побои научили меня быть невидимым. Вы не можете прикоснуться к тому, чего не видите, и вы не можете найти то, чего не слышите. Я оказался внутри до того, как они узнали о моем прибытии, и сработавшая бесшумная сигнализация не была им понятна. Это был Хейз, и это было сделано нарочно.

— Чтобы привлечь к тебе внимание.

— Это верно.

— Парень, с которым мы пришли сюда, тот, кто был позади меня во время драки, это был Хейз?

Я киваю.

— Он слизал мою кровь.

У меня вырывается громкий смех, и я утыкаюсь головой в изгиб ее шеи, прежде чем упасть рядом с ней.

— Да, у него слабость к крови.

Она свирепо смотрит на меня, приподнимаясь на локте.

— Что?

— Я думала, ты, я не знаю, вскочишь и побежишь туда, придушишь его или что-то в этом роде.

Я ухмыляюсь, заправляя ее волосы за ухо.

— Я сделаю это, если ты этого хочешь.

Ее глаза только еще больше сужаются.

— Это шокирует. Я потрясена.

Я не могу удержаться от смеха над тем, какой серьезной она выглядит.

— Бастиан, ты ревность в человеческом обличье.

— Это не ревность.

— Нет?

Я качаю головой.

— Это вопрос того, что принадлежит мне, а что нет. Никто не должен прикасаться к тому, что им не принадлежит, без разрешения.

Она игриво смотрит на меня, вероятно, вспоминая, как сказала что-то подобное в ту ночь, когда стала моей.

— На случай, если тебе интересно, Хейз единственный мужчина, которого я не заставлю есть бетон за то, что он прикоснулся к тебе. Я люблю этого чувака.

— Значит, если бы я захотела, чтобы он… поиграл с нами? — Ее глаза искрятся озорством, она пытается разгадать мой блеф, как хороший маленький игрок.

Через несколько секунд телефон оказывается у меня в руках, и не проходит и пяти секунд, как мой мальчик открывает дверь спальни. Ее голова поворачивается в его сторону, глаза расширяются, когда они возвращаются ко мне.

— Иди сюда, дружище.

Он заходит внутрь, закрывает за собой дверь и подходит к краю кровати. Его глаза не отрываются от моих, даже несмотря на то, что у моей девочки много обнаженных ног, ее трусики у наших ног, а соски торчат сквозь тонкое платье, так как корсет, который служил лифчиком, порван где-то здесь. Я сажусь, притягиваю ее к себе и сажаю к себе на колени.

— Она хочет знать, каков ты на вкус. Разве не так, богатая девочка?

— Да, — говорит она, и в ее тоне нет воздушной, мягкой хрипотцы.

При этом мой член прижимается к ее заднице. Она не возбуждена. Просто проверят меня.

Хейз мило и медленно ухмыляется, его внимание, наконец, переключается на нее. Он наклоняет голову, проводя большим пальцем по подбородку.

— Можно я засуну свой язык ей в рот?

— Если она тебе позволит.

Он кивает, опускается на колени и протискивается между моими, ее рука перекрещивается на моем правом бедре. Его ладони поднимаются, обводя ее лицо, не касаясь его, и он кивает.

Облизывая губы, он шепчет:

— Иди к папочке, красавица.

Роклин наклоняется вперед. Хейз наклоняется.

Их губы на расстоянии вдоха.

Я пинаю его в грудь, обнимаю ее за талию и утыкаюсь лицом в ее шею. Они оба громко смеются, и я рычу, прижимаясь к ее коже.

— Да чертовски, верно, Богатая девчонка. Спроси меня еще раз о чем-нибудь подобном. И я брошу тебе вызов.

Она переворачивает меня, забираясь сверху, и я позволяю ей придавить себя, от ее довольной ухмылки у меня что-то переворачивается в животе.

— Такой ревнивый. — Она сияет.

— Значит, моя.

Она замирает, но только на секунду, прежде чем наклониться, откинув волосы в сторону, чтобы поцеловать меня, мягким, коротким поцелуем.

— Значит, твоя…

Мои губы кривятся, и она открывает рот, чтобы заговорить, но прежде, чем она успевает это сделать, из открытой двери до нас доносятся крики. Мы выскакиваем как раз в тот момент, когда ее друзья врываются в комнату.

— Копы у входа! — Кричит Дельта. — Мой дедушка убьет меня. Вероятно, в буквальном смысле, если это позволит избежать скандала.

— Да, мы не можем позволить себя найти в этом доме, — кричит Бронкс. — Так что поднимай свою шлюшью задницу!

К тому времени, как она заканчивает, Роклин уже стоит у окна, а Бронкс кричит в коридор.

— Сюда!

Один за другим они врываются внутрь, выпрыгивая из окна с паническим шипением. Я смотрю на Хейза, и мы оба смеемся, качая головами.

— Остальные разбежались. Здесь только мы и актерский состав.

Дамиано бросает свирепый взгляд через плечо, прежде чем пролезть внутрь, его взгляд падает на атлас, который я поднимаю с пола, наблюдая, как я засовываю его в карман. Он качает головой и вылезает наружу, мы двое выходим последними.

Девочки бегут по траве, хихикая и перешептываясь, когда выскальзывают через боковую калитку на задворки дома, мы бы не воспользовались этим домом, если бы это не был легкий путь к отступлению. Мы бедны, а не тупы.

Как только мы подходим к их машине, они забираются внутрь, все ждут Роклин, но она подходит ко мне первой, оглядываясь мне за спину, не решаясь уйти.

— Иди, — шепчу я. — Я приду к тебе.

— Когда?

— Скоро. — Я сдерживаю свою ухмылку. — Удачи с обвинением третьей степени, убедитесь, что вы забрали все грязные детали.

— Маленький секрет? — Она улыбается, и я наклоняюсь, чтобы она могла дотянуться до моего уха. — У меня ранг выше.

Посмеиваясь, я шлепаю ее по заднице, и она уходит, черт возьми. В машину с чуваком, который ее трахал. Возвращается к жизни, где ее хочет другой. В мир, где мне не позволено быть с ней, потому что она это она, а я это я, и мы не подходим друг другу. И все же наши тела расходятся во мнениях, и наши души растянулись, тонкие ниточки тянутся друг к другу, кончики соприкасаются, пытаясь ухватиться.

Не уверен, как долго я смотрю вслед машине, но только когда луч фонарика касается моего затылка и голос кричит:

— Оставайся на месте, — я двигаюсь, Хейз следует за мной по пятам.

Мы бежим, перепрыгиваем через два забора, открываем замок на сарае и проскальзываем внутрь. Мы сворачиваем назад и падаем рядом с мешком гребаного навоза.

Я морщу нос, отводя взгляд. Я лежу в грязи, окруженный мешками с дерьмом. Если это не предзнаменование, то я не знаю, что это такое. Хейз, должно быть, читает мои мысли, потому что его рука сжимает мое плечо, заставляя меня посмотреть ему в глаза.

Между нами возникает молчаливое обещание.

Мы выберемся из грязи.

Мы похороним наше дерьмо.

Мы выйдем на первое место.

Возможно, мы двое и не смогли контролировать свое прошлое, но будущее в наших руках. И мы примем это, если придется.

Боже, помоги ублюдку, который стоит у тебя на пути …

Глава 17

Роклин

— Я не понимаю, о чем ты думаешь. — Дамиано следует за мной по коридору, его слова, сказанные две ночи назад, раздражающе повторяются снова и снова.

— Мне это и не нужно.

— Это касается всех нас.

— Говори потише, или Сай тебя услышит.

Дамиано оглядывается по сторонам, пока не замечает моего опекуна в нескольких футах от себя.

— Я просто говорю, что в этом замешана не только ты. Ты должна это видеть.

— Это не предложение руки и сердца, Дамиано.

— Я бы хотел надеяться, что нет! Твой отец бы…

С меня хватит.

Я резко оборачиваюсь, и его рот закрывается.

— Я знаю, что сделал бы мой отец. Я знаю, мне повезло, что меня не убили, и мне повезло, что люди на Энтерпрайзе работают по контракту, и мне повезло, что сотрудники наши люди, а не наших родителей. Я знаю, что подвергаю девочек риску, и я знаю, что тебе это не нравится, но есть кое-что, что ты должен знать. — Я подхожу к нему ближе. — Я собираюсь сделать это снова, и кое в чем, возможно, ты сомневаешься … Ты все еще нужен мне на моей стороне. Мы то, что будет дальше в этом мире. Однажды я займу место своего отца, ты свое, и мы будем нужны друг другу, так что перестань вести себя как обиженный щенок, когда это не так. Ты буквально трахнул Джесс Морган три дня назад. Ты берешь Мию Колдер на торжественный прием, и этим летом ты отправляешься в небольшое путешествие за границу, чтобы встретиться с мужчиной по поводу его дочери и ее возможного места рядом с тобой.

Взгляд Дамиано пронзителен, ноздри раздуваются, но по мере того, как мои слова доходят до него, его плечи расслабляются, и он глубоко выдыхает, проводя руками по лицу.

— Я волнуюсь, ясно?

— Я знаю.

— Тебя готовили к твоей роли всю твою жизнь, и ты никогда не отступала от нее. Не так, как сейчас.

Гнев нарастает у меня внутри.

— Я знаю о крючках моего отца и о том, насколько глубоко они засели во мне, спасибо.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно, вот и все.

— Он бы никогда не причинил мне вреда.

— Ты не знаешь…

— Он не причинит мне вреда, Дамиано.

— Может быть, и не нарочно, — смягчается он. — Но это опасно, и ты это знаешь. Особенно для него и в связи с проблемой Энцо. Они могут прийти за любым из вас в любое время.

— От него по-прежнему никаких известий?

Он качает головой, оглядываясь по сторонам, но в зале больше никого нет.

— В этом нет никакого смысла. Бронкс показала мне, что она нашла, и, похоже, он доволен в Коста-Рике. Никаких признаков того, что он догадывается о том, что его невеста пропала.

— Бостон о чем-то лжет, я просто не уверена, о чем именно. Сай запер машину и нагрузил ее оружием и всеми этими новыми планами побега, о которых он велел мне никому не рассказывать, даже моему отцу, на всякий случай. И все же мой папа говорит, что ничего не происходит. Мне нужно поговорить с ним еще раз.

— Кстати, о твоем отце. — Дамиано разворачивает нас обратно, когда я думала, что проскочила мимо, но я должна была знать, что это было слишком просто. — Что ты собираешься делать, когда он узнает об этом… о Бассе?

Вздохнув, я смотрю на него.

— Ты знаешь что.

Если мой отец узнает о Бастиане, я должна избавиться от него, показать моему отцу, что он ничего не значит и он никто. Что в одно мгновение я могу освободить его, и мне будет все равно. Это единственный способ, которым мой отец не привяжет кирпич к лодыжкам Басса и не сбросит его за борт своей яхты.

Дом оценивает меня, выражение его лица становится таким же мягким, как и его вопрос.

— Ты уверена, что сможешь это сделать?

— Конечно, я так и сделаю.

Я знала, что рано или поздно мы доберемся до этого места, поскольку это единственное место, куда ведет дорога, поэтому я подготовилась к этому. Ожидая этого.

Это будет легко.

Правда? Я поднимаю взгляд на Дамиано и внезапно начинаю сомневаться.

— Что?

Он грустно улыбается.

— Я думаю, что ты неправильно все понимаешь.

— Не понимаю чего?

— Я знаю, ты сделаешь то, что должна, как бы тяжело тебе это ни было, но я не думаю, что все так просто.

Когда я хмурюсь и качаю головой, он немного опускается.

— Ты уйдешь, если это будет необходимо. Я знаю это, но…

Но Бастиан этого не сделает. Он не отпустит меня. Он не позволит мне отпустить его. Он уже не раз повторял это. Я принадлежу ему.

Дерьмо.

Я заставляю себя улыбнуться, как делала это много-много раз, и приподнимаю одно плечо.

— Что ж, тогда я просто должна убедиться, что они держатся как можно дальше друг от друга. Это не должно быть слишком сложно.

Дом кивает.

Я киваю.

А потом мы оба выпрямляем спины, когда из-за угла выходит сам мужчина. Он указывает подбородком на Дома, его внимание переключается на меня.

— Что не должно быть слишком трудным, дочка?

Двойное дерьмо.

Я беспокоилась, что мой отец подслушал слишком много раньше, и теперь я сижу здесь, ошеломленная, и смотрю на него, задаваясь вопросом, было бы лучше, если бы он это сделал, но это нелепо и ничего бы не решило, поскольку он все еще был бы здесь, в Грейсон-Мэнор, устанавливая закон.

— Ни в коем случае! — Кричу я, вскакивая на ноги.

— Следи за своим тоном.

— Папа.

— Дочь.

Я поворачиваюсь к Кэлвину.

— Помоги мне! Ты несешь ответственность за учеников Грейсонской подготовительной школы. Ты никак не можешь смириться с тем, что Бостон вернется в класс.

Кэлвин сжимает челюсти, но кивает.

— Это не самая худшая идея, — осторожно произносит он, и я усмехаюсь, прежде чем успеваю остановиться.

— Роклин, — ругается отец.

Я заставляю себя склонить голову, как это сделала бы жалкая маленькая принцесса.

— Прости.

Когда в течение нескольких мгновений никто ничего не говорит, я украдкой смотрю на своего отца, который наблюдает за мной слишком пристально. Достаточно ясно, что Кэлвин от этого не в восторге, но это выше его сил. Это выше всех нас, чертовски высоко, вместе с Райо Ревено в его чертовой башне ужаса.

— Моя сестра подписала контракт вместе с вами обоими, отдаваясь мужчине, который хочет увидеть падение союза Грейсон, чтобы он мог уничтожить нашу семью.

— Ты имеешь в виду человека, который думал расправиться со мной, а потом передумал.

— Верно… потому что ты отдал ему свою дочь в качестве инструмента обмена, она была белым флагом, а теперь этот флаг улетел. Она здесь, и ты хочешь отдать ее в школу вместе с сыновьями и дочерями людей, которые пришли бы сюда со всем, что у них есть, если бы что-то случилось с их родственниками в зоне, где им обещано, что этого не произойдет?

— Как и в случае с Грейсон- Мэнор, мы знаем, что Энцо не станет рисковать тем, что последует, если он появится. Ты сама только что это сказала. Они придут со всем, что у них есть, впервые объединившись ради одной цели. Он высокомерный ублюдок, а не невежда.

Мой отец выглядит почти уверенным, самодовольным. Как будто он в восторге от идеи, что Энцо должен сделать прямо противоположное тому, что он говорит. Мои глаза сужаются прежде, чем я успеваю их остановить, и он приподнимает темную бровь, бросая мне вызов высказать свои мысли вслух, хотя он знает, что я этого не сделаю. Вот почему он это делает, ради короткой маленькой победы, которая согревает его.

Боже, что бы он сделал, если бы узнал, что его дочь трахалась как богиня с «уличной крысой», как он бы его назвал? Шок, который отразился бы на его лице, был бы таким сладким на вкус.

Нет, прекрати.

Семья это все. Всегда на первом месте.

Я сглатываю.

— Ты думаешь, Энцо просто позволит ей остаться, когда узнает? И хотя это странным образом задерживается, он все равно узнает.

Мой отец откидывается на спинку стула, его лицо превращается в суровую маску.

— Я думаю, он придет к пониманию, что она не такая, как он ожидал.

Это не ответ, и, если исходить от него, это может означать очень многое. Что он имеет в виду в хорошем смысле или в плохом? Что Бостон, это больше, чем он думал, или меньше, чем? Неужели он думает, что действительно изменит свое мнение, когда у него в руках будет невеста и наше имя рядом с его именем? Я ставлю на то, что нет.

Мой отец вскакивает на ноги, приглаживая свои черные волосы назад, хотя ни одна прядь не выбилась из прически.

— Пока мы разговариваем, девочкам сообщают об этом решении, так что вам троим не о чем говорить. Общество Грейсон и Энтерпрайз принадлежат вам, так что, конечно, последнее слово остается за вами троими. Я не ожидаю, что ты позволишь ей вернуться в лоно семьи.

— Я бы, конечно, надеялась, что нет.

Он подходит, чтобы встать передо мной, и я выпрямляю спину, как хороший маленький солдатик.

— Годовщина смерти твоей матери будет через три дня.

Я невольно вздрагиваю. Я ненавижу, когда он употребляет слово годовщина, как будто неосознанное употребление яда, это что-то, что стоит отпраздновать. Она была убита, не то, чтобы он признался в этом, поскольку никто не мог этого доказать.

— Я знаю. — Я киваю один раз, напоминание излишне.

— Бостон, конечно, не сможет присоединиться к нам за пределами стен, но я ожидаю, что ты будешь свободна. — Он хмурится, предупреждая меня не задавать ему вопросов. — Надень что-нибудь красное. Это подчеркнет твои глаза.

— Если ты настаиваешь.

Издеваясь, мой папа, целует меня в макушку и говорит:

— Сай будет готов ровно в семь. Не заставляй его ждать.

Он выходит за дверь, еще раз останавливаясь просто для того, чтобы немного потянуть за мой поводок, который, как я только недавно поняла, был на мне. Будь сильной, доминируй, будь лучшей и не забывай улыбаться. Это были слова, которые я часто слышала и держала при себе. Это было задание, которое я должна была выполнить, и я так и делала. Я должна была заслужить право на северное крыло, крыло с именем моей семьи на нем, что я и сделала.

Найти свое место в поместье и способ оставить свое наследие. Заслужить уважение других сотрудников Грейсон Элит, проявляя все то, что подобает лидеру. Мой отец был в восторге от того, какие волны я поднимала, но постепенно толчок под колени, подталкивающий меня вперед, прекратился, и теперь его место занял тот, кто прижимался к моей груди, отталкивая меня назад.

Почему?

Я не дура. Я знаю, что быть без члена в моем мире, это плохо для большинства, но я не южная красавица, как воспитывали многих моих сверстниц, хотя иногда я играю роль одной из них по приказу моего отца. Для посторонних.

Ради школы и ее репутации.

Для мира за пределами нашего собственного. Но я доказала, что мое место в руководстве. Я могу занять кресло директора школы, и как только мой отец станет старше и поседеет, я выполню свой долг, сделаю то, что должна, перейдя в кресло, в котором сидит он.

Я добилась успеха, и у меня все еще середина учебы.

Мой отец всегда говорил, что кровопролитие необходимо, и я восприняла его слова и мягко запихнула их ему в глотку, доказав, что мы могли бы устранить угрозы в его адрес без кровопролития и избежать головной боли, не говоря уже о расходах на бригаду зачистки, которая последует за этим. Джейкоби Рэндольф был последним примером этого, и схема, которую мы разработали, была детской забавой. Слишком просто, черт возьми, как и большинство других.

Я, с помощью своих девочек, увеличила наш банкролл в десять раз, одновременно увеличивая свой собственный, одновременно налаживая деловые отношения, которые были на уровне «убей или будешь убит», и в то же время создавая новые.

Я. Я сделала это.

Вы могли бы подумать, что мне будет позволено отказать моему отцу, когда его просьба потенциально может повлиять на школу, от имени которой я должна выступать, не говоря уже о том, чтобы самой принимать решение о том, с кем и где я ужинаю, но нет. Бостон возвращается в Грейсон Элит, и через три дня я буду готова ровно в семь, надену красное платье и пойду с ним на ужин, на котором предпочла бы не присутствовать. Я буду улыбаться и ходить с гордостью и силой, пока моя сестра расхаживает по моей гребаной зоне, как будто она не корова, которой в любой момент грозит загон в угол.

Бостон получает еще один бесплатный пропуск, которого она не заслуживает, и ее не заставят сидеть, притворно смеяться и болтать, пить бурбон или шампанское, в зависимости от того, что мой отец решит заказать для своей девятнадцатилетней дочери на этом маленьком ужине, чтобы “отпраздновать” смерть нашей матери. Не то чтобы он хоть раз упомянул ее имя просто так… и не позволял мне это делать. Нет, мы не говорим о матери. Мы “наслаждаемся” нашей едой, благодарны за семью, которая у нас есть, потому что семья, это все. Это быть-всем и покончить со всем, кровь прежде всего. Мы можем работать с Грейсонским союзом и поклоняться ему, но мы живем и дышим ради нашего имени.

Я поклялась быть в первую очередь Грейсон, думать и действовать с уважением к девушкам, рядом с которыми я стою, но, по словам моего отца, я прежде всего Ревено.

Какой в этом вообще смысл?

Мой разум и тело, это бомбы замедленного действия, которые умоляют о каком-то освобождении и в то же время предостерегают меня от этого. От этого ощущения у меня отяжелели конечности, и мне требуется настоящее усилие, чтобы заставить себя пойти в столовую на ужин.

За обеденным столом есть место для всех, кто живет в доме, и, как ни странно, большую часть времени мы все здесь вместе, хотя бы на время, достаточное для того, чтобы закончить трапезу, но этим вечером братья Греко, Дельта, Альто и Андер настроены поболтать. Бронкс присоединилась, и Дамиано смеется вместе с ними, Бостон извинилась и свалила пораньше, вероятно, чтобы выблевать свою еду, пока она не успела перевариться, но мне не хочется разговаривать, я тупо отодвигаю тушеную утку с вишней, которая, я уверена, божественна, но на вкус совершенно безвкусна на моем онемевшем языке.

Внезапно мне захотелось барбекю. Курицу с косточкой, которую я могу есть руками. Я хочу Бастиана, но не так, как следовало бы. Я хочу сидеть с ним и ничего не делать, говорить о вещах, которые не имеют значения, пригласить его на ужин и смеяться, когда он пробует что-то в первый раз и ему это не понравится. Я хочу надеть его наушники и слушать то, что ему нравится, пока он перекидывает мои волосы через плечо, чувствовать, как его грубые руки удерживают меня неподвижно хотя бы для того, чтобы мое сердце перестало колотиться о ребра.

Черт возьми, оно колотится.

Я извиняюсь, игнорируя взгляды, которые бросают на меня сидящие за столом, и спускаюсь к бассейну. Я переодеваюсь в костюм и погружаюсь в воду с регулируемой температурой, медленно проплывая от одного конца до другого. Я делаю это до тех пор, пока мое тело не возьмет себя в руки и мой пульс не потребует, чтобы я уступила.

С трудом поднявшись на две ступеньки, я сажусь, откидывая туловище назад и кладя голову на кирпич, желая, чтобы головокружение прошло. Когда это впервые начало происходить чуть больше года назад, я подумала, что это приступ паники, а это последнее, что нужно такому человеку, как я. Я услышала голос моего отца в своей голове в тот момент, когда была уверена, что поняла, в чем дело. Если вы не можете быть собранным, вы не можете быть тем, что нужно. Вы должны постоянно держать себя в руках, осознавать свое окружение и уметь вести разговор или ситуацию так, как вам хочется. Какой от меня был бы толк, если бы каждый раз, когда ситуация становилась сложной, я превращалась в трясущуюся, с затуманенной головой кашу?

Я думала, что это худшее, что я могла получить, но я ошибалась.

Астма. Позднее начало астмы, вызванное чрезмерным воздействием химических веществ. От ныряния. Мне всегда говорили, что моя преданность воде свидетельствует о силе и жизнестойкости. Оказывается, то, что утверждает мой отец, неверно. Существует такая вещь, как перенапряжение. Как слишком много практики, как слишком усердные тренировки, но он также был прав, любовь действительно убивает, и в качестве платы за любовь к воде у меня чуть не отнялись легкие.

За пределами воды это не такая уж большая проблема. Душный воздух, например, в сауне, иногда может напрягать мою грудную клетку, но в остальном наказание наступает только тогда, когда я захожу в это помещение. Никто не знает, даже девочки. У меня есть ингалятор для экстренной помощи, спрятанный в нескольких местах, но я им еще не пользовалась. Люди предполагают, что я достигла вершины, и поэтому у меня не было необходимости продолжать, но музыкант не перестает заниматься музыкой просто потому, что он получил Грэмми. То же самое относится и к дайверу, но я не зацикливаюсь на потере. Это не принесло бы мне никакой пользы.

Я не утруждаю себя переодеванием, а просто накидываю халат и направляюсь в свою комнату. Нам с девочками нужно выполнить задание, на этот раз отправить предупреждение тому, кто неправильно обошелся с отцом Бронкс, и нам сказали, что это наше дело, а не то, что можно использовать в качестве тренировки для каких-либо Грейсонов или потенциальных клиентов Грейсон. Так что после репетиции Дельты и студийной сессии Бронкс нам предстоит долгая ночь планирования. Слава Богу. Мне нужно отвлечься.

Когда я вхожу в свой шкаф, бросая халат в корзину для белья, мое тело замирает. Шаги и тихая струйка воды доносятся до моих ушей, и я прорываюсь через пространство, распахивая дверь своей ванной. Кайло резко оборачивается, вскидывая руки вверх, на его губах появляется ухмылка.

Я перевожу взгляд с него на ванну, перед моими глазами расплываются пузырьки, и я снова перевожу его на него.

— Какого черта ты делаешь в моем крыле?

— У меня есть разрешение, — спешит добавить он.

Моя голова откидывается назад, невеселый смех покидает меня.

— Извини?

— Вырвала слова прямо из моих уст, — раздается сзади, и я оборачиваюсь, когда Кенекс обходит меня с бутылкой вина и бокалом в руке.

Мой рот открывается, но сначала ничего не выходит. Я стою там, наблюдая, как они вдвоем готовят ванну, и тут появляется Сэйлор.

— Извините меня, — тихо говорит она.

Все, что я могу сделать, это отойти в сторону и пристально посмотреть на них и тарелку с сырами и фруктами, которую Сэйлор ставит на стеклянную полку, предназначенную специально для этого использования.

Она опускает голову, выходя, и мальчики следуют за ней. Я моргаю и еще раз моргаю, а затем из моей комнаты раздается звуковой сигнал моего телефона. Сделав несколько шагов назад, я иду за ним, на экране меня ждет сообщение от Бастиана.

Бастиан: нет ничего такого, чего не могла бы исправить горячая ванна.

Нахмурившись, я перечитала эти слова с волной замешательства и задумалась.

— Плохой день?

— Ничего такого, чего не исправила бы горячая ванна.

Моя память щелкает, когда я вспоминаю разговор, если это можно так назвать, который был у нас в тот первый день. Мои брови сходятся, глаза обшаривают каждый дюйм пространства.

Моя ванная комната, это воплощение красоты, личное убежище, предназначенное исключительно для меня. Полы из черного мрамора с плавающей столешницей и возвышающимися над ними большими раковинами в виде золотых чаш, слив в виде фонтана и черное зеркало, в котором можно увидеть свое отражение только тогда, когда вы находитесь прямо перед ним, теплый золотистый свет отражается от его поверхности, распространяясь по стенам мягким сиянием. Стены из того же черного мрамора, что и пол, но покрыты золотой пылью.

Хотя это не то, на чем застыл мой взгляд.

Золотые свечи на трехъярусных угловых полках, пламя каждой из которых мерцает, хотя мне еще предстоит зажечь новый набор. Такие же, как у изголовья гидромассажной ванны, которые расположены под углом в том же углу. Глубокая арочная ванна для хромотерапии полна и украшена пузырьками, у подножия лестницы стоит моя бутылочка с мелатонином и мылом, настоянным на марихуане. Бутылка какого-то вина, о котором я никогда не слышала, оставлена близнецами на краю, рядом с ней стоит стакан от графина в моей комнате.

Мой пульс подскакивает, но всего на один удар, когда я вхожу в приватную зону. Чем ближе я подхожу, тем сильнее хмурюсь. От мыльной пены поднимается пар, и я погружаю в нее пальцы. Здесь так жарко, как только может быть.

Именно так, как мне это нравится. Это именно то, что мне сейчас нужно, вода, которая проглотила бы меня целиком без последствий.

Но откуда он это знает? Медленно я начинаю раздеваться, пока не остаюсь полностью обнаженной, и поднимаюсь по трем маленьким ступенькам, спускаясь в огромную ванну.

Вздохнув, я откидываю голову на встроенную подушку и включаю форсунки, но проходит несколько минут, и один мой глаз приоткрывается, уставившись на бутылку вина. Я протягиваю руку, хватаю ее и ищу открывалку, но ее там нет. Закатив глаза, я собираюсь положить ее обратно, но тут мое внимание привлекает верхушка.

Никакой пробки.

Вино с твист-топом? Я немного повозилась с пластиковой крышкой, но открыла ее достаточно легко и медленно понюхала.

Корица и, может быть… клевер? Налив немного в стакан, я позволяю ему осесть у меня на языке.

Черная вишня.

— Хм. — Мои брови приподнимаются, и я наливаю приличный стакан, снова опуская его в воду.

Мой телефон снова подает звуковой сигнал, и я тянусь к нему, почти забыв, как я сюда попала.

Бастиан: нравится вино?

Легкая улыбка появляется на моих губах, и я откидываюсь на подушку в ванной.

Я: Да.

Бастиан: хорошо, потому что мне потребовалось чертовски много времени, чтобы выбрать его. На этикетках ни хрена не написано о том, какие они на вкус.

Что-то согревается у меня в груди, и я опускаю губы под воду.

Я: ты купил это вино для меня?

Бастиан: не слишком радуйся. Оно стоит всего пять баксов.

Правда?! Я смотрю на свой бокал, взбалтываю его и делаю еще один маленький глоток, на этот раз вкус еще более успокаивающий, но потом вспоминаю, как мальчики были в моей комнате вместе с вином, которое, по словам Бастиана, он купил.

Я: что я упускаю?

Вместо текстового сообщения мой телефон зазвенел от входящего видеозвонка. Я отвечаю, опуская пальцы ног в воду, когда в поле зрения появляется его суровое лицо, черные волосы падают ему на глаза, он смотрит прямо в камеру. Его ухмылка медленная, и он на мгновение отрывает взгляд от экрана, отвлекаясь от чего-то.

— Богатая девочка.

— Басс.

Он мгновенно хмурится, и тихий смешок покидает меня, когда я склоняю голову набок.

— Бастиан.

Его глаза искрятся удовлетворением.

— Ты же не думала, что пары царапин и синяков будет достаточно, не так ли?

Я быстро схватываю суть.

— Ты пытаешься обратить этих двоих в свою веру?

— Возврата нет. Мы на одной стороне, я и братья Греко.

— Да? — Я сдерживаю ухмылку, но сохраняю суровый взгляд, слова Кайло возвращаются ко мне. — Они сказали, что у них есть разрешение находиться в моем пространстве.

— У них есть. Ты моя, и я должен сказать… я не рад узнать, что ты живешь со всеми ними, включая Дамиано. Ему запрещено находиться в твоем крыле, Маленькая воришка. Никаких исключений.

Я игнорирую комментарий о Дамиано.

— Ты не получишь моих людей, Бастиан.

— Я твой мужчина, богатая девочка, так что следи за своими словами.

Мой язык скользит по задней поверхности зубов. Эта фраза не должна вызывать трепета в моей грудной клетке, и все же я здесь, внезапно ставшая жертвой девчачьего дерьма, которое, я не была уверена, мне когда-нибудь понравится.

Однако этого недостаточно, чтобы отвлечь меня от цели этого разговора.

— Мальчики решили посвятить себя нам, так что именно здесь должны быть их усилия и преданность, даже если я все еще не уверена, что хочу, чтобы они были здесь. Если они потеряют концентрацию, то уйдут, а Грекам больше некуда идти. Их мать умерла, и они работали в другой известной семье, вот как мы их нашли.

Бастиан хмурится, наклоняясь вперед.

— Что, черт возьми, это значит? Вы не уверены, что хотите, чтобы они были там? — Он цепляется за одну часть того, что я сказала. — Почему? Что они сделали?

— Они точно ничего не сделали, — честно начинаю я, но передумываю. — Ну, ты и фальшивые деньги, это чертовски большое дело, над которым работает Дом, но в остальном это было не более чем мальчишество, которое остается мальчишеством. Шалости и вещи, которые не причиняют реального вреда, но требуют времени для исправления.

Он сидит на этом мгновение, задумчиво проводя языком по кольцу в губе.

— Значит, ты не хочешь, чтобы они были там, потому что они другие? Чтобы было не скучно кукле Кену?

— Это не то, что я сказала. — Хмурюсь я.

— Тогда почему? Я вижу, как тебе нравится быть рядом со мной, несмотря на все это дерьмо, так что то, что тебе не нравятся эти двое за то, что они немного бунтарские, чего ты жаждешь, для меня бессмысленно.

Мои мышцы слегка сжимаются, когда его слова доходят до меня, все это правда, как бы мне ни было неприятно это признавать, и, если я расскажу об этой следующей части, я точно не буду отличаться от той рассудительной суки, которую он описывает.

— Мой папа им не доверяет. Он не хотел, чтобы они были здесь, на самом деле он не выносит их вида, говорит, что они принесут хаос, который мы не сможем контролировать, и он никогда не ошибается. Никогда.

Мои слова тяжким грузом повисают, между нами, и Бастиан медленно кивает, отводя взгляд. Через мгновение его кристально чистые глаза возвращаются.

— Если бы я хотел забрать братьев Греко, я бы сделал именно это, и они не смогли бы сказать мне нет, но пока я буду использовать их, когда мне понадобится.

Гнев вспыхивает у меня в животе от его заявления, очень похожего на заявление Райо Ревено, но он не распространяется. Это мягкое тепло проникает в мои кости.

— В чем дело, ты больше не можешь пробираться ко мне тайком?

Он мгновение смотрит на меня, и я начинаю беспокоиться, что раздражает, но я знаю, что он видит то, чего я не говорю, и его следующие слова подтверждают это, шокируя меня в процессе.

— Я тоже хочу тебя видеть, малышка.

Мгновенный трепет пробегает по моему животу, как пчелы, покидающие свой улей. Мои пальцы сжимают телефон, подбородок неосознанно опускается, глаза все еще смотрят на него, но сквозь тень моих ресниц.

Малышка.

Не… богатая девочка.

Не Маленькая воришка и не Роклин.

Малышка, и он скучает по мне. Он скучает по мне, и он едва знает меня, и ему ничего не нужно от меня, кроме меня самой. Мои зубы впиваются в нижнюю губу, и его пристальный взгляд устремляется к моему рту.

— Прекрати, — хрипит он. — Не обращайся так с моими губками.

Тепло распространяется еще быстрее, и я погружаюсь под воду. Глаза Бастиана понимающе прищуриваются.

— Я не смогу добраться до тебя сегодня вечером.

— Почему нет?

Он облизывает нижнюю губу.

— Здесь происходит какое-то дерьмо.

— Расскажи мне.

Он на мгновение отводит взгляд, а затем начинает идти.

— Парни, на которых я работаю, братья, проходящие через какое-то дерьмо, и моя подружка живет с ними. У них какие-то семейные дела, и поскольку я у них на жалованье, они не дают мне скучать. Что напомнило мне, что мне нужно позвонить своей сестре.

— Звучит скучно, если не считать сестринской части.

Он хихикает, опуская взгляд на пузырьки, умоляющие отделиться возле моей груди.

— Я определенно могу придумать что-нибудь гораздо более веселое.

Выражение его лица выдает его с головой, как и щелчок кольца в губе и низкий гул, который приглушается микрофоном. Он хочет потребовать, чтобы я показала ему больше, и я хочу этого еще больше, но это привело бы к чему-то другому. Мы оба это знаем. Внезапно он свирепеет, переводя взгляд на меня.

— Дамиано держится подальше от твоего крыла. Я узнаю, если он этого не сделает.

Связь обрывается, и я жду, когда на меня обрушится гнев из-за его маленького правила, но этого не происходит. Вместо этого возникает желание, тепло разливается у меня между ног и скручивается внизу живота.

Закрываю глаза, моя рука погружается глубоко в воду, мысли о моем татуированном тиране на переднем плане моего сознания, где он остается еще долго после того, как девочки ложатся спать, и я проваливаюсь в свою эйфорию.

У меня есть подозрение, что он, возможно, никогда не уйдет. Эта мысль должна была бы привести меня в ужас, но это не так.

И это… ужасно.

Глава 18

Роклин

Утро четверга, когда мы подъезжаем к школе и обнаруживаем, что моя сестра уже там, надела форму, от которой отказалась, плиссированная юбка низко опущена на бедрах, и на мгновение мне интересно, сколько людей смотрят на нее, предполагая, что она это я.

— И вот она приехала, — размышляет Бронкс. — Сразу возвращаемся к нарушению правил.

Я оглядываю ее с головы до ног, начиная с шелковистых светлых волос и заканчивая гольфами до колен.

— Она дура.

— И смело стоит там с мальчиками, как будто она заслуживает того, чтобы идти рядом с нами. — Бронкс наклоняется вперед.

— Как будто мы собираемся позволить ей это. — Дельта хватает свою сумку.

Напряжение скручивает мои ребра от их слов, маленький, совсем крошечный намек на то, что я хочу защитить свою сестру, но это просто последняя ниточка верности, оборванная, которая не порвется, как бы сильно я этого ни хотела. Я не сержусь на слова девочек. Настроение то же самое. Я злюсь из-за того, что мы их чувствуем. Бронкс и Дельта, может быть, и были моими лучшими друзьями, но Бостон тоже была частью нас, пусть и позже, а потом и вовсе не была, но, тем не менее, частью.

Я не жду, пока Сай откроет дверь, а делаю это сама в тот момент, когда машина полностью останавливается. Мгновенно взгляд моей сестры устремляется в мою сторону. Она продолжает улыбаться, я дам ей это, но это все, что я дам. Мы с девочками выходим из машины и направляемся к лестнице, как делаем это каждый день, вежливо улыбаясь, выпрямив спину и надев форму в соответствии с инструкциями. Когда мы доходим до места, где ждут мальчики, я поворачиваюсь спиной к Бостон, лицом к остальным, а они смотрят на меня, не удостаивая ее взглядом. Они проскальзывают за нами, и, конечно же, она решает идти за нами по пятам до самого здания, но ей везет, когда знакомое лицо понимает, что у нее не просто двоится в глазах, и выкрикивает ее имя. Бостон разворачивается так быстро, что я не могу удержаться от смеха. Ее потребность быть признанной так же отвратительна, как и ее присутствие в школе. Она, как и все остальные здесь присутствующие, знает, что для того, чтобы стать Грейсон, ты должен завершить свое образование, независимо от роли, которую ты выберешь в жизни.

Будущие принцессы не получают пропуска, потому что их ждет трон, а сыновьям картеля не разрешается уезжать в поисках большего, лучшего или чего-то еще, черт возьми, во что их ставят отцы. Чтобы носить печать Грейсон на своем пиджаке или заслужить золотую булавку члена тайного общества и, в свою очередь, получить доступ к Энтерпрайзу позже в жизни, если это понадобится вашей семье, вы должны взять на себя обязательства, показать, что способны сдержать данное вами слово. Это испытание, как и все остальное в этом мире.

Принятие места в нашей школе, которая отнимает место у другой, является обязательным контрактом… как и тот, в котором моя сестра подписалась сама. Ее возвращение идет вразрез со всем, чего мы требуем от остальных участников. Это проявление предубеждения, пропускать мою собственную родословную. Конечно, как не забыл упомянуть мой отец, браку по контракту между моей сестрой и Энцо Фикиле еще предстояло стать достоянием общественности. Насколько нам известно, никто об этом не знает.

Я думаю, это еще предстоит выяснить, но ложь есть ложь, даже если никто этого не понимает. Как и ожидалось, перешептывания начинаются вскоре после звонка на первый урок. Никто не задает прямого вопроса, но он читается в глазах всех окружающих, все задаются вопросом, куда исчезла Бостон за эти последние три месяца и почему она вернулась. Как только наступает обеденный перерыв, мы с девочками расходимся и идем в Логово Грейсон. Остальная часть дня проходит почти так же, мы втроем избегаем как можно большего количества людей просто на случай, если будут заданы вопросы. К несчастью для меня, по пути на встречу с Саем рядом со мной оказывается не кто иной, как Оливер Хеншо.

— Принцесса.

— Я принцесса не в большей степени, чем ты принц.

Он ухмыляется, сверкая своими смехотворно дорогими часами, и это многое значит для девушки с сумочками, которые соперничают по стоимости со спортивным автомобилем, набитыми редчайшими в мире бриллиантами «Аргайл», семейной реликвией, о которой он никому не позволяет забыть. Он специально проводит рукой по волосам, чтобы убедиться, что я не скучаю по его напыщенному маленькому сокровищу.

— Мне нравится верить, что я вполне равноправен, конечно, без короны, но я могу заказать все, что нужно. Может, мне заказать тебе такие же? — Дразнит он.

Игнорируя его совсем не тонкое намерение, я перевожу взгляд на него.

— Что я могу для тебя сделать?

— Просто хочу убедиться, что мой отец снова не лжет мне.

— Предполагается, что я должна знать, что ты имеешь в виду?

— Ужин на яхте этим вечером… ты, я и наши жаждущие власти отцы. Тебе что-нибудь из этого о чем-нибудь говорит?

Свинец наполняет мои вены, и я резко останавливаюсь, поворачивая к нему голову, выдавая себя. Итак, мой отец подставляет меня для чего? Ухаживание сейчас?

— Ах, да, конечно. — Оливер кивает, на его висках образуются складки. — Тебе приказано присутствовать.

Очевидно, это не вопрос, поэтому я не утруждаю себя ответом, а снова начинаю идти.

— Тебе следует вернуться в холл, — говорю я ему. — Насколько я помню, сегодня днем у тебя тренировка по стрельбе из лука, и если ты задержишься еще немного, то опоздаешь. Я случайно знаю, что вашему капитану это не понравится.

— Ты хочешь сказать, что не замолвишь за меня словечко Андеру? — Он улыбается.

— Пожалуйста. — Я поднимаю глаза к небу и выхожу через двойные двери туда, где, как всегда, ждет Сай. — И я не буду ужинать сегодня вечером, но желаю хорошо провести время.

Несмотря на мою рекомендацию ему убраться восвояси, Оливер кивает мне вслед и выходит за дверь, бросив на моего водителя косой взгляд, который я не могу расшифровать.

— Видел твоего друга прошлой ночью, — тихо говорит он, и мои глаза снова устремляются в его сторону. Медленно он переводит их с Сая на меня. — Он новенький.

Бастиан.

Конечно, люди видели его. Я знала это, но никто меня не расспрашивал. И никто, кроме девочек и Дамиано, не знает, кто на самом деле те люди, которых мы пускаем в Игровую комнату. Насколько им известно, финансист их собственного отца мог бы быть тем, кто трахает их одним глазом каждую ночь.

Мне удается сохранить бесстрастное выражение лица, пока он пристально наблюдает за мной, с трудом сдерживаю желание ткнуть пальцами в его большие голубые глаза, его самообладание почти такое же шокирующее, как улыбка на его лице. Слова наследника так же тщательно подобраны, как и произнесены, но из них можно сделать только один вывод, и он смелый сукин сын, раз осмелился позволить им сорваться с его губ. Но слова остаются только словами, пока ими не перестают быть, и он готов поспорить, что я не хочу играть с ними в азартные игры.

— Осторожнее. Я знаю, где ты спишь по ночам. — Это было неправильно сказано, и я понимаю, что моя угроза превращается в ничто, когда его ухмылка становится на десять ступеней шире.

Оливер далеко не непривлекателен, если вам нравится, как выразился Бастиан, кукольная разновидность Кена: волнистые каштановые локоны, большие голубые глаза, шелковистая кожа, загорелая со всех сторон, ямочки на щеках и идеальная жемчужная улыбка в придачу.

Ясно, что я не отношусь к этому чистоплотному типу, и ясно, что он хотел бы, чтобы я была такой.

— Итак, нет необходимости отправлять тебе смс с номером моей комнаты, или ты просто последуешь за мной после того, как мы отведаем немного десерта?

— Уходи.

Это говорит Дом, и Оливер мгновенно хмурится. Моя улыбка становится шире, и я наклоняю голову. Все знают, что быть уволенным Домом, значит быть размазанным по полу на тренировке. Оливер не испытывает терпение нашего лучшего бойца, мы вдвоем наблюдаем за его отступлением, пока он не возвращается в здание и не направляется к туннелю, который вернет его в общежитие.

— Что это было? — Спросил он, когда мы направились к ожидающим нас машинам.

— Оливер есть Оливер.

— Он мне не нравится. Напомни мне, почему мы пригласили его в нашу компанию? — Он свирепо смотрит в ту сторону, где исчезает наследник.

— Потому что он гребаный гений со связями, прошел все наши тесты, отлично сдал свои курсы и с первого дня не проявлял ничего, кроме преданности, даже если он скользкий ублюдок.

Выражение лица Дома не меняется, и он все еще не отводит взгляда.

— Не беспокойся о нем слишком сильно. Это не что иное, как безобидная чушь собачья, — говорю я ему, и это правда.

Оливер использует рискованные слова, чтобы гарантировать, что он не единственный, кто должен страдать во время ужина с нашими отцами, но он никогда бы не стал говорить о том, что видел внутри Энтерпрайза.

Если бы он это сделал, то был бы обязан своему языку. В буквальном смысле, и поскольку его семья сколотила состояние на анонимности, я бы сказала, что он ценит свою речь. Он знает то же, что и я, поскольку он в одной лодке со мной.

То, что говорит папа, исполняется.

Все его маленькие комментарии, на самом деле сделанные исключительно в целях поддразнивания, только удержали меня от того, чтобы позвонить отцу и устроить быструю ссору, которая закончилась бы тем, что я была бы в красном платье, как и планировалось. Вот почему, когда пробивает семь часов, я выхожу через двойные двери, чтобы встретиться с Саи.

Черты его лица напряжены, что вызывает у меня хмурый взгляд в ответ. Он медленно качает головой, и я проскальзываю внутрь, ожидая, пока он займет свое место за рулем. Он молчит, пока мы не катим по дорожке к главным воротам, его глаза встречаются с моими в зеркале.

— Мне не нравится, что он настаивает на публичном ужине в тот день, когда твою сестру вернули в общество. Это рискованно, и я должен высадить тебя и уехать.

— Почему ты ушел?

Сай качает головой, сворачивая налево на длинную извилистую дорогу.

— Я не расспрашивал его.

Верно. Конечно, нет, это приказ отца, но с чего бы ему выдвигать такое требование?

— Я хочу, чтобы ты была осторожна, Роклин. Наблюдай за всеми вокруг краем глаза. Будь на яхте, обедай с Хеншо. Если ты заметишь незнакомых мужчин, скажи мне. Яхта не покинет полуостров, но вы будете переезжать. Держись подальше от края и не…

— Я знаю, что делать, Сэй, и мой отец будет там. Никто не посмеет пошевелиться, но спасибо тебе.

Его руки крепче сжимают руль, когда он смотрит вперед. После нескольких минут молчания он несколько раз поднимает глаза, и, наконец, с четвертой или пятой попытки я поднимаю свои, чтобы встретиться с ним взглядом через зеркало. Он не теряет времени даром.

— Могу я тебя кое о чем спросить?

— С каких это пор ты просишь разрешения спрашивать меня о чем-то? — Оцениваю я его.

— Это личное.

Заинтригованная, я откидываюсь на спинку сиденья, слегка кивая.

— Если бы у тебя был выбор, и он сводился к тому, чтобы возглавить свою семью или занять место главного канцлера в Грейсон-Мэнор, что бы ты выбрала?

У меня мгновенно слюнки текут, по рукам пробегает покалывание, по коже бегут мурашки. Я отвожу взгляд от его любопытных глаз, не в силах произнести ни слова, но моей нерешительности, моей задержки с ответом достаточно. Итак, когда я произношу одно из них, мы оба знаем, что, хотя слова покидают меня, я слышу голос моего отца.

— Я бы сделала то, что должна, несмотря ни на что. — Я поднимаю глаза и задерживаю их на нем. — Как поступила бы хорошая дочь.

Молчание затягивается, между нами возникает понимание, хотя по какому поводу, не совсем ясно. Мы говорим загадками, которые не могут быть разгаданы, поскольку вопрос еще не решен. Что вызывает беспокойство, так это Сай и его умение предвидеть неприятности. Подобно допплеру перед бурей, он может чувствовать, когда что-то приближается. Вот уже несколько недель он ведет себя странно, покидает свой пост и ускользает. Он никогда этого не делал, и я не уверена, что с этим делать. Все, что я знаю, это то, что что-то изменилось.

— Сай, скажи мне, о чем ты думаешь.

— Я не могу этого сделать, но скажу тебе вот что. — Он поворачивается ко мне лицом, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. — Ты делаешь именно то, на что я надеялся, и без руководства, которое я планировал предложить.

Дверца машины открывается, и он смотрит вперед, так что я убираю нахмуренный вид, беру отца за руку и вылезаю.

Глава 19

Роклин

Я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз я видела своего отца пьяным, пьяным до такой степени, что у него раскраснелись щеки и он беспрестанно смеялся, и я бы не подняла ни единого пальца в воздух.

Ни тогда, когда он столкнулся с новыми угрозами, ни после потери солдат.

Даже в тот день, одиннадцать лет назад, когда умерла моя мать.

Он никогда не позволял себе передышки, никогда не ослабевал перед врагом и не выставлял себя добычей, поэтому, сидя напротив него и мистера Хеншо с Оливером рядом, я понятия не имею, что думать.

Мой отец расслаблен, одна нога поднята, лодыжка прижата к колену, рука перекинута через спинку ковшеобразного сиденья. Стакан в его руке, четвертый за вечер, полупустой. Он пьян снаружи, под открытым небом, и на борту только один из его охранников, остальные остались на причале с людьми мистера Хеншо, которого также сопровождает один солдат. Я насчитала не менее шести других лиц, весь персонал вышел на палубу, чтобы угостить нас превосходным блюдом из икры и жареной баранины, и все, о чем я могу думать, это разговор или его отсутствие, который состоялся у меня с Саем в машине.

Я в замешательстве. В этом нет никакого смысла.

Мой папа расслаблен, и да, мистер Хеншо это тот, кто был рядом с ним с тех пор, как я была маленькой, хотя я бы не назвала его другом. У моего отца нет ничего из этого, даже с Саем, поскольку все ушло, когда преданность Сая перешла ко мне, за что мой отец был глубоко благодарен. В конце концов, мистер Хеншо в лучшем случае коллега, с которым мой отец иногда работает, когда ему нужна его особая сила. Правда это или ложь, не имеет значения, хотя, в любом случае, это так непохоже на того человека, которого я знаю.

Мою сестру сегодня видели в открытую люди, которые могут поделиться новостью, а могут и не поделиться, предполагая, что она безвредна, и мы понятия не имеем, кого винить, если об этом станет известно… когда об этом станет известно. Не то чтобы кто-то вообще знал, почему она ушла, но слухи распространяются быстро, особенно когда речь заходит о мужчине, у которого другие мужчины должны заручиться одобрением, чтобы пересечь наши границы.

Я прокручивала в голове миллион идей и каждый раз в пустую, повторяя все сначала с каждым наполненным бокалом, поэтому, когда Оливер подносит трубку к моим губам, я раздвигаю их, делая затяжку травкой, посыпанной гашишем. Я жду, что мужчина напротив меня отругает меня, даст понять, что он недоволен моим решением изменить свое сознание, но он смотрит на меня с улыбкой, возвращаясь к своему разговору секундой позже.

В этом нет никакого смысла.

— Я думаю, наши отцы пьяны, — шепчет Оливер.

Сопротивляясь желанию покачать головой, я делаю вторую затяжку, когда мне предлагают, прежде чем оттолкнуть его руку.

— Я думаю, ты прав.

— Бьюсь об заклад, если бы мы кинули водные лыжи и упали в воду прямо сейчас, они бы не сказали ни слова и даже не заметили. — Он смотрит в мою сторону, ухмыляясь. — Честно говоря, они могут это поощрить.

— Сомнительно. — Я хихикаю, демонстративно опуская взгляд на свое платье. — И похоже ли это на то, что я готова к катанию на водных лыжах?

— Я был бы доволен тем, что у тебя под одеждой, но ты и так это знаешь.

Он ерзает на месте, слегка поворачиваясь, его бедро прижимается к моему бедру, его рука лежит на спинке изогнутой кабинки за моими плечами, а затем его пальцы осмеливаются коснуться моей кожи. Я прищуриваю глаза от этого наглого движения.

— Следи за собой, Оливер. Мне бы не хотелось сломать тебе палец на спусковом крючке.

— Ты бы этого не сделала, потому что папа был бы очень расстроен, если бы ты это сделала.

Я смотрю вперед, поднося бокал к губам, зная, на что упадет его взгляд, в то время как моя левая рука опускается в разрез моей юбки. Я поднимаю и провожу лезвием по его пальцу.

Он истекает кровью, сам того не замечая. Он вздрагивает, но прикусывает язык, когда наши отцы легко поворачиваются таким образом при резком движении. Оливер отдергивает руку, осматривая чистый порез на костяшках пальцев.

— Ты что-то говорил? — Я приподнимаю бровь, вытирая его кровь с лезвия о свое красное платье. Я все равно не хотела надевать эту штуку. Будет справедливо, если я добавлю к нему свой любимый оттенок.

Глаза Оливера сужаются, гнев ясен как божий день, но он быстро прогоняет его.

— Мы должны поговорить о предложении моей семьи.

— Давай не будем.

— С твоей стороны было бы мудро согласиться, Роклин.

Моя шерсть встает дыбом, и я сдвигаюсь, мое тело полностью обращено к нему.

— С твоей стороны было бы мудро вспомнить о своем месте, прежде чем я выбью его у тебя из-под ног, и я не буду лукавить. Не заставляй нас сожалеть о том, что мы предложили тебе место, и не забывай, что ничто не вечно.

— Давай, принцесса. Попробуй пнуть меня и увидишь, как быстро вмешается папа.

Мои брови сходятся на переносице, и я открываю рот, чтобы выплюнуть в ответ, но тут подходят наши отцы.

— Мы возвращаемся в доки, — объявляет Майн с легкой улыбкой на лице, похлопывая ладонью по животу.

Нахмурившись, я смотрю на него, но он встречается со мной взглядом лишь на мгновение, а затем снова обращается к мистеру Хеншо.

Взгляд Оливера скользит в мою сторону, и он наклоняется ближе, шепча:

— Знаешь, нам не обязательно так ссориться. Лучше всего принять меня на твоих собственных условиях.

Я “случайно” толкаю его локтем, и мой бокал падает ему на колени. Он вскакивает с проклятием, топает прочь, и, к счастью, мы причаливаем до того, как он возвращается. Я делаю движение, чтобы встать, и Оливер бросается вперед, протягивая мне руку, которую я намереваюсь отшвырнуть, но глаза мистера Хеншо прожигают мне затылок, поэтому я соглашаюсь, позволяя его наследнику поднять меня на ноги.

Мои челюсти сжимаются, когда я заставляю себя улыбнуться, шепча так, чтобы слышал только он.

— Если ты не будешь осторожен, ты больше не будешь членом общества Грейсон.

Он улыбается, наклоняясь ко мне, его губы касаются моей щеки.

— Если ты умна, то примешь мое предложение руки и сердца. Я могу защитить тебя.

Я проглатываю свою насмешку, киваю этой паре, сходя с яхты, молча сажусь в машину вместе с Саем.

— Он мне не нравится. — Бросает он взгляд в боковое зеркало.

— Значит, нас трое. — И я вспоминаю свой разговор с Домом.

Может быть, пришло время пересмотреть его положение в нашем обществе. Он всегда был напористым флиртом с открытыми намерениями относительно того, чего он хочет от меня, но он никогда не переступал черту. Сегодня вечером он перепрыгнул через нее. Это проблема.

На обратном пути в Грейсон-мэнор Сай молчит, и я тоже, оставляя меня во власти мыслей, которые мне до сих пор удавалось отгонять. Как обычно, за ужином не было произнесено ни единого слова о моей матери, женщине, которую мы должны были вспоминать сегодня. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз грустила из-за ее смерти. Это было так давно. Я была молода, и она предпочитала компанию Бостон мне. Какая мать не стала бы этого делать?

Я хотела стрелять из пистолета, наносить удары кулаками и плавать часами.

Бостон хотела танцевать в пышных костюмах, и не дай бог, она испортила бы ногти водой.

Я дочь своего отца до мозга костей, но я любила свою маму, и я знаю, что она любила меня. Это почти как если бы вселенная знала, что делает, когда подарила моей матери, женщине, которая считалась бесплодной после четырех лет брака, прошедших без единого намека на наследника, единственную цель невесты Райо Ревено, хотя он действительно любил ее, по-своему, два ребенка вместо одного, одного для нее и одного для моего отца, или, по крайней мере, я так это вижу. Он бы бросил мою мать, если бы мы с сестрой не появились тогда, человек, которому нужно оставить после себя такое наследие, просто не мог пасть, не имея наследника, который мог бы занять его место на вершине. Просто так случилось, что я стала тем, кого он ждал, а Бостон… нет.

Когда мы подъезжаем к Грейсон-Мэнор и останавливаемся, Сай выходит, но вместо того, чтобы правая дверь открылась, чтобы я могла выйти, открывается левая, и мой папа скользит на сиденье рядом со мной. Мгновение он молчит, изучая меня, наклонив голову. Наконец, он говорит:

— Ты же понимаешь, что иногда нам приходится играть определенные роли, да?

— Я понимаю. — Я смотрю на него с любопытством, а затем с пониманием. — Ты не пьян. — Я пытаюсь прочесть выражение его лица, но безуспешно. — Папа, что происходит?

— За нами наблюдают. Кто, ответ пока не ясен.

— Люди Энцо?

— Я так не думаю, нет, но возможно. У меня есть несколько доверенных людей, которые занимаются этим, конечно, втихаря, но пока мне ничего конкретного не пришло в голову. Похоже, мы имеем дело с тенью.

Я несколько раз прокручиваю его слова в голове, приходя к какому-то выводу. Мои глаза расширяются, и я поворачиваюсь лицом к нему.

— Ты создаешь приманку.

Он качает головой взад-вперед.

— Не столько приманку, сколько заблуждение.

— Ты знаешь, что кто-то наблюдает за тобой, и ты решил посадить меня на эту яхту. Чтобы посадить нас обоих на эту яхту, прямо там, на виду у десятков людей на берегу.

— У меня были люди через каждые четыреста футов, дорогая. Я не дурак и защитил бы тебя ценой своей жизни, но кто бы это ни был, уделяющий такое пристальное внимание нашей семье, он должен видеть то, чего я желаю. Слабости и изъяны в нашей системе, которых не существует.

Он ошибается. В нашей системе есть изъяны, большие изъяны, но как я могу сказать ему об этом, не выдав при этом Бастиана?

— Например, находиться на яхте без охраны и позволять себе находиться в состоянии алкогольного опьянения?

— Именно так.

— Ты надеешься, что кто-нибудь примет меня за Бостон?

— Нет. — Он достает пистолет из-под пальто и начисто вытирает рукоятку своим карманным платком. — Что мне нужно, так это посмотреть, умны ли они или легко настраиваются на неудачу. Если они сочтут нас слабыми или ущербными, они нападут на нас, и мы будем готовы.

Он протягивает оружие, предлагая его мне, поэтому я раскрываю ладонь, и он вкладывает легкий металл в мои руки. Я слегка хмурюсь, когда приближаю его к себе, на нижней части рукояти выгравирован маленький золотистый герб Грейсон.

— Это Стаккато XL. Изготовленный на заказ.

Я киваю, восхищаясь работой.

— Он легче, чем мой клатч.

— Я полагаю, что так оно и есть. — Я смотрю на своего отца, ловя легкий изгиб его губ.

Его глаза поднимаются на меня, темные и тяжелые. Внезапно он выглядит таким усталым, постаревшим, но все еще сильным. Беспокойство разливается по моим венам.

— Папа?

— Я не могу оставить тебя в этом мире без защиты. Ты знаешь это, да?

Мой пульс учащается.

— Я не беззащитна. Вот для чего существует общество Грейсон.

— В обществе Грейсон полно молодых, впечатлительных студентов.

— По сути, они обученные солдаты.

— Которые носят плиссированные юбки, платья или костюмы, купленные на деньги их родителей.

Я ничего не говорю, оставляя быстрорастущие аккаунты Грейсон там, где им и положено быть, в неведении.

— То, что вы делаете, это хорошо, умно и выходит за рамки того, чего, как я предполагал, мы достигнем за всю мою жизнь, но эти студенты закончат учебу. Было бы глупо с твоей стороны предполагать, что союзники, созданные сегодня, будут рядом каждый день завтра.

— Я не дура, отец.

Он кивает, мгновение наблюдая за мной, а затем его лицо снова превращается в маску, спина выпрямляется, когда он повторяет:

— Я не могу оставить тебя в этом мире без защиты.

Прежде чем я успеваю открыть рот, он целует меня в висок и вылезает, моя дверь открывается мгновение спустя, позволяя мне сделать то же самое.

Мои шаги замедляются, когда я вхожу в прихожую, и Джаспер мгновенно подходит, предлагая взять мое пальто и сумку, не потрудившись попросить пистолет, висящий у меня в правой руке. Он следует за мной вверх по лестнице. Когда мы подходим к моей двери, он бросается вперед, открывает ее для меня и втаскивает внутрь следом.

Я сажусь на шезлонг в изножье кровати, снимаю туфли на каблуках, и он возвращается из шкафа с пустыми руками.

— Знаешь, ты очень похожа на нее.

Я поворачиваю голову к Джасперу и замечаю мягкую улыбку на его губах.

— Она была сильной, как и ты. Мягкой. Те же волосы. Те же глаза.

Это правда. Бостон и я ее точные копии, полная противоположность моему отцу во всех отношениях. У него темные волосы и темные глаза, в то время как мы блондинки с зелеными глазами. Я сглатываю неожиданный комок в горле.

— Я не мягкотелая, Джаспер, — это все, что я могу сказать.

Джаспер подмигивает, кланяясь еще раз.

— Конечно, мисс Ревено.

Он направляется к двери, но останавливается, когда берется за ручку, готовясь закрыть меня внутри.

— Дай мне знать, если захочешь, чтобы я приготовил для тебя чего-нибудь. Я буду на ногах и подожду, просто на всякий случай.

Я приподнимаю брови, и он выходит. Вздохнув, я падаю обратно на кровать, поднимаю пистолет над лицом и еще раз изучаю гравировку.

— Стаккато.

Мое тело не вздрагивает, паника не накатывает, и я не направляю оружие в направлении голоса. Мои мышцы расслабляются, и я медленно опускаю его к груди, а затем в поле зрения появляется его лицо, нависающее над моим с того места, где он стоит в изножье моей кровати.

— Хороший выбор. Большая мощность при небольшом весе. — Он упирается одним коленом в матрас и наклоняется, его огромные мозолистые руки крепко прижимаются к моей голове. Он наклоняет голову, рассматривая меня, а затем шепчет: — Привет.

Все во мне тает. Напряжение исчезает, беспорядочные мысли исчезают. Мои мышцы превращаются в кашу, и я не смогла сдержать улыбку, расползающуюся по моим губам, даже если бы попытался, но я не пытаюсь.

— Привет. — Мой голос легок и воздушен, и я могла бы смутиться от такого девчачьего, легкомысленного звучания, если бы здесь был кто-нибудь еще.

Но это не так. Это всего лишь он.

Смущения не возникает, и я вознаграждаюсь нежным покусыванием губ, но на этом все не заканчивается. Он опускается ниже, крепче завладевая моим ртом, его язык проникает внутрь и занимает там свое место. Мои руки зарываются в его волосы, и он стонет, снимая свою кожаную куртку по одной руке за раз. Следом снимается его рубашка, и я расстегиваю его джинсы, мои ноги широко раздвигаются, когда он опускается между ними.

— У тебя тяжелый разум. — Его член упирается в ткань, скрывающую от него самую нужную часть меня, и он сдвигается, используя головку, чтобы отодвинуть ее в сторону, одним толчком проникая внутрь до конца. — Давай это исправим.

Я стону ему в рот, обхватывая его ногами, и он снова садится на колени, усаживая меня к себе на колени. Моя грудь прижимается к его, наши губы снова соприкасаются, пока он не отстраняется, глаза сегодня ледниково-голубые. Его ноги вытягиваются подо мной, и я опускаюсь глубже к нему на колени, еще дальше на его длину.

— Идеально подходит. — Он стонет, проводя носом по моей ключице и шее. — Скользи, как змея, детка. Сделай так, чтобы твоему мужчине было хорошо.

Мои губы приоткрываются, голова откидывается назад, предлагая ему больше. Всё. Он впивается, его губы посасывают мою кожу, язык щелкает и облизывает, пока я извиваюсь всем телом, как змея, задница отодвигается и скользит внутрь, его член прижимается к моим стенкам, одно это давление заставляет мои пальцы ног поджиматься. Я двигаюсь немного быстрее, все еще покачиваясь так, как он просил меня, и его руки находят мою задницу, кончики пальцев впиваются в кожу там. Я хватаю ртом воздух, и он делает это снова. Сильнее.

Он стягивает мое платье через голову, его огромная рука обхватывает меня сзади за шею, когда он немного отстраняется. Мой взгляд падает на его живот, его пресс напрягается от такого положения, и я провожу ногтями по его коже, улыбаясь, когда он вздрагивает. Тихий смешок покидает его, а затем он тянется ко мне и возвращается с пистолетом, моим новым пистолетом, в руке. Его глаза прикованы к моим, удерживая, его движения медленные, когда он поднимает пистолет все выше и выше.

— Моя? — Дразнит он, и я не уверена, говорит ли он обо мне или о пистолете.

Тем не менее, я говорю твоя, и он удовлетворенно стонет.

Мой пульс учащается, сердце колотится, но мои бедра продолжают двигаться, моя рука опускается, опускаясь, между нами, в неловком положении, так что я могу схватить его за яйца.

В его груди урчит, а затем ствол прижимается к моей груди. Я вздрагиваю от прохладной стали, и он опускает ее ниже, используя для того, чтобы стянуть мой кружевной лифчик и обхватить мои соски.

— Твердые как камень, — размышляет он, наклоняясь, чтобы взять один в зубы, пистолет теперь прижат низко к моему животу, и он опускается только ниже, когда он перемещается к моей правой груди, покусывая, посасывая.

Кончик оружия, дуло, из которого вылетает пуля, прижимается к моему клитору, обводя его, и я сжимаюсь вокруг него, моя ладонь сжимает его в своих объятиях, и когда он начинает делать маленькие петли по нему, я вскрикиваю, вырывая руку и хватаясь за его лицо.

Мой темп ускоряется, пот выступает бисеринками, оргазм достигает пика.

— Кончи для меня, детка, — шепчет он. — Кончи на мой член.

— Ты первый, — умоляю я. — Мне нравится то, что я чувствую сразу после того, как ты это делаешь.

Он стонет, его голова взлетает вверх, а затем моя спина ударяется о матрас, пистолет все еще у меня между ног, когда он входит в меня. Мои мышцы напрягаются так же, как и его, а затем он сильно кусает меня за грудь, и я хнычу, удовольствие и боль встречаются посередине, когда его бедра дергаются. Он кончает, его губы касаются моего уха.

— Ладно, Богатая девочка. Отдай это мне.

Резкий щелчок пистолета, пуля уже в патроннике, заставляет меня вздрогнуть, и когда он лижет мое горло, я кончаю с громким стоном, его губы растягиваются в улыбке у моей шеи, прежде чем он падает рядом со мной.

Он поднимает пистолет в воздух, облизывая кончик, и менее чем за четыре секунды вынимает обойму, отводит курок и разделяет его на три части, бросая их рядом со мной.

Я смотрю на него, грудь тяжело вздымается, и он ухмыляется.

— Просто на случай, если у тебя возникнут какие-нибудь идеи использовать его на мне.

Закатив глаза, я подтягиваюсь к нему, и костяшки его пальцев поднимаются, скользя по моей груди, пока она не вылезает из лифчика. Я смотрю на него минуту или две, ожидая, пока мое дыхание выровняется, прежде чем заговорить, но выходит совсем не то, чего я ожидала.

— Моя мать мертва. — Это вырывается в спешке, как будто произнесено, одним словом.

Бастиан не напрягается от моей вспышки, и его брови не хмурятся. Он просто смотрит, поднимая руку так, что костяшки его пальцев могут скользнуть по линии моего подбородка, побуждая меня сказать больше.

— Она умерла, когда мне было восемь. Яд, но мой отец отказывается признавать, что это было сделано чьей-то другой рукой. — Мой взгляд метается между его глазами. — Хочешь знать почему?

— Да, детка, хочу, — бормочет он, все еще прикасаясь. Всегда такой внимательный.

— Потому что это означает, что кто-то выступил против его семьи, что она умерла, потому что любила его. Кто-то, вероятно, думал, что это поставит его на колени, уведет на некоторое время, чтобы они могли ворваться и смести нас. — Я сглатываю, понижая голос. — Они были неправы. Он даже не плакал, по крайней мере, я этого не видела, но он взял отгул, чтобы какое-то время побыть с нами дома. Через несколько дней мы снова начали засыпать, но я всегда просыпалась посреди ночи, и его больше не было в комнате. Почти каждое утро он проводил в своем кабинете, все еще одетый в то, что было на нем накануне вечером. Он отказался от сна и свободного времени, чтобы быть рядом с нами, но никто так и не смог пройти за ворота, даже если бы попытался. Я вернулась сюда через девять дней после того, как моя сестра нашла ее, и в конце концов, все выглядело так, словно ее никогда и не существовало.

— Что ты имеешь в виду, под возвращением сюда? — Спросил он.

— Что?

Он немного отстраняется.

— Ты сказала, что вернулась сюда, но она умерла, когда тебе было восемь.

Мои губы растягиваются в сторону, и по какой-то причине я отвожу от него взгляд.

— Я живу здесь уже долгое время. Я появилась здесь всего за несколько недель до ее кончины.

— Но тебе здесь нравится?

Теперь я улыбаюсь, и мой тон становится мрачнее.

— Да, мне здесь нравится, но что тут не любить, верно?

Я падаю на спину, оглядывая пространство, и он падает и делает то же самое, уставившись на хрустальную люстру и красивую лепнину в виде короны.

— Красивые вещи ни хрена не значат, богатая девочка. — Его рука находит мою на одеяле, его пальцы переплетаются с моими. — Но ты это уже знаешь.

Потому что хорошие вещи некрасивы, они темные, неряшливые и сбивающие с толку, и носят кожаные куртки. Резкий выдох вырывается у меня из ноздрей, и он слегка сжимает меня. Мое сердце чувствует крошечный толчок, и беспокойство, связанное с тем, что, черт возьми, я делаю, кружится у меня в голове. Это чувство чуждо, опасно.

Любовь убивает… Не то чтобы я люблю его, но, возможно, он мне нравится слишком сильно, и, хотя это, что бы это ни было, может быть бесплатным, это все равно будет стоить дорого.

Но что, если я действительно люблю его?

Нуждаясь отвлечься, я спрашиваю:

— Ты ходишь в школу?

— Когда мне этого хочется. — Его губы кривятся, а когда мои этого не делают, он дергает плечом. — Я многое пропустил на первом курсе, когда мой отец потерял работу и вымещал это на мне, так что я должен был закончить в прошлом году, но это не имеет значения. Сдал выпускные экзамены вскоре после того, как поступил в Брейшо.

— Значит, ты умный задира?

Уголок его рта приподнимается.

— Так и есть. Я выпускаюсь только сейчас, чтобы это не вызвало вопросов. Социальные работники время от времени заходят в детский дом, забирают детей, и я не мог допустить, чтобы они задавались вопросом, кто я такой и все такое. Лучше всего, когда все кажется, на своих местах, так что я разобрался с этим.

— И я полагаю, это хорошо для… бизнеса?

Он кивает.

— Это здорово для бизнеса. Прямо как маленький секретный клуб для гангстеров и мафиози.

Каждый мускул в моем теле напрягается, и Бастиан смеется, его свободная рука скользит по груди.

— Ну же, девочка, ты уже знала, что я знаю.

Он прав, я знаю, и он все еще здесь. Все еще вламывается туда, куда ему не следует. Все еще называет меня своей.

— Мой отец надрал бы мне задницу, если бы я хотя бы подумала о том, чтобы не приходить на занятия, когда мне этого захочется.

— Он мог бы попытаться.

Я перевожу взгляд на Бастиана.

Он приподнимает темную бровь, провоцируя меня задать ему вопрос, и тихий смех покидает меня. Его грубая ладонь ложится на изгиб моего бедра, притягивая меня ближе, так что я кладу голову ему на грудь, проводя пальцами по его разгоряченной коже.

— Тогда хорошо, что мне нравятся мои занятия, а?

— Такая хорошая девочка, — поддразнивает он, его губы скользят по моему виску.

— Всегда. — Я закрываю глаза, но как только мое тело успокаивается, сексуальная дымка официально рассеивается, мой разум снова приходит в состояние повышенной готовности. — Мне нужно привести себя в порядок.

Поднявшись на ноги, я запираюсь в туалете и быстро прихожу в себя, позволяя голове немного проясниться, пока я мою руки, глядя на себя в зеркало. Моя кожа раскраснелась, шея и грудь отмечены так много раз, что не сосчитать, и я улыбаюсь, вытирая руки полотенцем. Конечно, мужчина, у которого все помечено, захотел бы оставить свое на мне.

Когда я выхожу из комнаты, я замечаю, что он пристально смотрит на стену впереди, его глаза медленно перемещаются на мои, когда я поднимаю одну ногу, медленно садясь рядом с его бедром. Я провожу пальцем по татуировке чуть выше его левой щеки, изображающей небольшое хмурое строение.

— Ты же знаешь, что, если Греки впускают тебя сюда, они должны быть наказаны, верно? Мы не можем позволить им подвергать поместье или наши операции риску, независимо от причины.

— Тогда хорошо, что они этого не делают, а? — Его тон отстраненный, но я не отрываю своего внимания от его тела.

— Нет?

Его пристальный взгляд обжигает мне щеку.

— Нет.

— Тогда как?

— Не имеет значения.

Моя рука замирает от его слов и краткого ответа, мои глаза поднимаются, чтобы встретиться с его взглядом.

— Имеет. Они впускают тебя или нет?

Его глаза прищуриваются, ища мои.

— Никто не впускал меня, богатая девочка.

— Это не игра, Бастиан. — Я качаю головой, слова моего отца, сказанные ранее, звучат у меня в ушах. — Если безопасность здесь под угрозой, мне нужно знать.

— Я сказал тебе, что приду к тебе, и я пришел. — Он изучает меня долгую минуту. — Чего ты мне не договариваешь?

— Я первая задала тебе вопрос.

— Богатая девочка.

— Не надо.

— Роклин, — рявкает он.

Я пытаюсь вырваться, но его хватка усиливается. Я подтягиваю ноги, как будто собираюсь оттолкнуться от него, и он поворачивается, чтобы обхватить меня, как я и предполагала, поэтому, прежде чем он успевает распластаться, я разворачиваюсь. Мой прикроватный кинжал у меня в руке, моя рука разворачивается и направляется прямо к его шее, когда он переворачивает нас, снова укладывая сверху, но я прижимаю лодыжки к его лопаткам. Когда он чуть-чуть подворачивается, я переворачиваю его.

Бастиан сжимает мои плечи, его лодыжки теперь сцеплены у меня за спиной.

— Расскажи мне, как ты сюда попал. — Я крепко держу лезвие, прижав большой палец к обеим сторонам.

Он вытягивается, сильнее вдавливаясь в лезвие, и я замираю, разоблачая его блеф, но он продолжает приближаться, и появляются красные капли, медленно стекающие по его шее.

— Я же говорил тебе не прятаться от меня, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

— Как ты сюда попал?

— Не беспокойся об этом. Никто другой этого не сделает.

— Бастиан! Это не клуб плохих парней. Это дерьмо из реальной жизни. Мы не избиваем людей на ринге в качестве наказания!

В тот момент, когда я это говорю, мне хочется взять свои слова обратно, но я знаю, что не могу, и теперь это стало известно. Это не совсем то, что я имела в виду …

Ладно, честно говоря, это именно то, что я имела в виду, но я не собиралась оскорблять его, я не хочу оскорблять его. Я проясняю ситуацию, потому что должна. Здесь все по-другому.

Пробел в безопасности, это потенциальная гибель людей. Вероятно, моя. Если только это не было делом рук моего отца? Неужели он и здесь снизил уровень безопасности в качестве еще одного поддельного проявления слабости?

Нет, он бы не стал подвергать меня такому реальному риску.

Правда?

— Правда? — Хрипит он, выражение его лица становится ясным, когда он приподнимается на локте, обхватывает рукой мое запястье и надавливает на точку давления. Окровавленный клинок падает рядом с нами, и он поднимает свои пальцы выше, пока они не соединяются с моими сзади. — Ты сдираешь им ногти с кончиков пальцев? — Он проводит моей рукой по своей левой груди, прямо над горящим фениксом, под которым скрыта небольшая бороздка. — Отрезаешь кончики у их сосков? — Моя кожа натыкается на резкую темную линию, неровное биение сердца вдоль его лопатки, длинный порез, покрытый мурашками от моего прикосновения. — Может быть, язык? — Сейчас мы прослеживаем его горло, шрамы произвольного размера, похожие на рубцы, украшенные Глазом Гора. — Конечности?

Мы проводим по его грудине, и я отдергиваю руку, свирепо глядя на него.

— Я понимаю тебя.

— Я не думаю, что ты понимаешь. — Его тон нетерпеливый, неодобрительный. Бастиан быстро переворачивает меня, переползает через меня и вытягивается высоко надо мной на четвереньках, кровь из нового пореза на его коже угрожает закапать на меня. — Ваша система безопасности надежна. Если бы это было не так, я бы, черт возьми, сказал это первым, поняла меня? — Шипит он, продолжая, не переводя дыхания. — Я же говорил тебе. Ты. Являешься. Моей. Я могу показаться тебе ручным, но, черт возьми, не испытывай меня, детка, потому что прямо сейчас я на привязи, как и ты. Разница в том, что мою можно сократить, и я открою тебе маленький секрет, мой маленький хранитель секретов. Я уже выбрал нож. — Его глаза вспыхивают. — Но знай вот что. Никто не удержит меня на расстоянии. Я невидимка. Я тебе тоже это говорил. Никто не замечает моего приближения, пока не становится слишком поздно. Даже ты.

Он вскакивает, держа в одной руке свое барахло, в другой мой новый пистолет, выгибая спину во всей своей татуированной красе, когда выходит прямо из двери моей спальни.

— Что это вообще значит?

Его голова резко поворачивается к плечу, глаза холодные и дерзкие.

— Пошарь вокруг да около и выясни.

А потом он ушел.

Я бросаюсь обратно на кровать, низкое рычание покидает меня, когда я ударяю кулаком по матрасу. Мгновение спустя мой телефон вибрирует, и я беру его, быстрее, чем хотелось бы признать, готовая прочитать любые слова, которые он решил отправить, но это не от него.

Это от Оливера.

— Какого черта ему нужно?

Я открываю тему и нахожу три сообщения вместо одного.

Оливер Хеншо: Я не могу перестать думать о платье, которое было на тебе сегодня вечером.

Оливер: Красный цвет тебе идет, и со мной на твоей руке он смотрелся бы еще лучше, так что впредь держи подальше свою маленькую татуированную игрушку, милая Роклин.

Оливер Хеншо: Я хочу, чтобы на торжестве ты была одета в тот же цвет.

— Фу. — Мое лицо морщится от отвращения, и я отбрасываю телефон в сторону. — Он, блядь, серьезно?

Он, черт возьми, не в своем уме, если думает, что я поеду с ним, и если мой отец дал такое обещание, то эта ошибка на его совести. Ни за что на свете я не положусь на его руку в такую ночь, как эта. Там будут все, кто кем-то является в нашем мире, каждый член династии и все союзные банды и мафиозные семьи. И так смело отзываться о Бастиане? Мне следовало бы вырвать его гребаный язык за то, что он даже подумал, что может угрожать мне. Его попытка изобразить легкую игривость потерпела полный провал. Это было не что иное, как предупреждение от мальчика, который боится собственного отца.

Почему Оливер Хеншо считает, что у него есть шанс со мной и что он каким-то образом является исключением из здешних правил, я не знаю, но я выясню.

Глава 20

Роклин

Тихий стук мисс Милано заставляет меня с громким вздохом отвернуться от распахнутого окна как раз в тот момент, когда Бронкс приглашает ее войти. Она улыбается, и при этом ее морщины становятся глубже, в ее взгляде появляется истинная нежность, которой мало у кого в этом мире хватает, вероятно потому, что она находится за его пределами.

— Прибыли студенты.

— Спасибо, мисс Милано. — Дельта поднимается на ноги, поворачиваясь ко мне лицом, в ее взгляде беспокойство, когда он встречается с моим, хотя она и не допытывается, поскольку я еще не поделилась своими мыслями со своими лучшими друзьями. — Готова?

— Всегда, — невозмутимо отвечаю я, проводя пальцами по сложенному кашемиру на шее, огибая стол и следуя за девушками к двери.

Сегодняшний день, один из немногих, которых я боюсь в Грейсон Элит, когда мы вынуждены открывать наши двери для потенциальных студентов, и только у одного или двух из них есть малейший шанс получить место в течение нескольких коротких месяцев, когда будут разосланы приглашения. Это еще один способ успокоить массы и обуздать умы тех, кто интересуется частной академией, расположенной на самой высокой вершине холмов долины.

Стрельбище сегодня явно замаскировано, как и комната детонации, последнее, что нам нужно, это чтобы кто-то спросил, почему мы учим наших студентов создавать и обезвреживать взрывчатые вещества.

Двойные двери открываются, когда мы подходим ко входу, и все как один, Дельта, Бронкс и я спускаемся по кирпичным ступеням и обнаруживаем нетерпеливую группу ожидающих с широко раскрытыми глазами.

Их внимание немедленно переключается на нас, взгляды скользят по каждой из нас, от накрахмаленных блейзеров до подходящих пастельно-розовых плиссированных юбок. Их внимание приковано к нашим плечам, и я знаю, что Дамиано и Альто присоединились к нам, мальчики сегодня одеты в нашу черно-синюю форму.

Я делаю шаг вперед, и все взгляды устремляются на меня. Я улыбаюсь ярко, широко, фальшиво и измученно, протягивая руки.

— Добро пожаловать в…

Дверь гигантского чартерного автобуса снова открывается, я поднимаю взгляд, останавливаясь на паре ледяных серых глаз, и мои слова застывают на кончике языка.

Нет …

Все головы поворачиваются, и он делает один шаг, затем другой, и, клянусь, группа внизу расступается, чтобы он мог проскользнуть, протолкнуться вперед. Он не останавливается, а продолжает наступать, пока кончики его изодранных ботинок не прижимаются к кирпичу.

Не сводя с меня глаз, он наклоняет голову.

— Ты что-то говорила?

Блядь.

Бастиан

— Боже, боже, цвет, который шокирует, окрашивает твою кожу в симпатичный розовый цвет, — шепчу я ей на ухо. — Можно было бы даже назвать его… красным.

Роклин бросает на меня взгляд через плечо, обещающий ее глубочайший гнев, и я, со своей стороны, с нетерпением жду этого. Ей не требуется много времени, чтобы оправиться от своего маленького удивления. Она достаточно быстро приходит в себя, но улыбка, которую она нацепляет, еще более фальшивая, чем первая.

Она разозлилась.

Это делает нас двоих.

Взгляд Дамиано перехватывает мой, когда он поворачивается, заложив одну руку за спину, а другой ведя группу легкомысленных девушек через двойные двери, ведущие в шикарное здание. Как раз перед тем, как я успеваю проскользнуть внутрь, его тело сдвигается, теперь лицом к моему. Я подхожу ближе, так что мы с Красавчиком оказываемся лицом к лицу, черт возьми.

— Продолжай. Твое рыцарство ни черта для меня не значит.

Высокие светлые брови опускаются, ноздри раздуваются.

— Я не знаю, что, по-твоему, ты здесь делаешь, но это больше не место для твоих игр.

— Разве Роклин не сказала тебе, красавчик? — Мой подбородок опускается. — Это не игра.

— Тебе нельзя здесь находиться.

— Так и есть. Что ты собираешься с этим делать?

Его челюсть напрягается, эта маленькая пульсирующая линия, проходящая по ней, тик-так, тик-так исчезает, и на моем лице медленно расплывается ухмылка.

— Да. — Киваю я, протискиваясь мимо него. — Я так, блядь, и думал.

Этот чувак меня пока не боится, так что я знаю, что он набросился бы на меня, если бы мы были где угодно, только не на крыльце их драгоценной маленькой академии богатых придурков.

— Это место выглядит так, словно построено для королевы, — бормочет Хлоя, девушка по контракту, о которой упоминали Греки, цыпочка из моего родного города, становясь в очередь рядом со мной.

— Может, так оно и есть. — Я перевожу взгляд с одного золотого луча на другой. — Держу пари, они здесь очень высокого мнения о себе. На самом деле, выше, чем ты о себе думаешь.

Хлоя издает негромкий смешок, и, что вы думаете, голова Роклин резко поворачивается, ее глаза сужаются, когда она устремляет свой взгляд на брюнетку рядом со мной.

Мой член дергается при виде ее не очень хорошо скрытого взгляда.

— Внезапно все это обретает смысл, — шепчет Хлоя, вздергивая подбородок, словно желая казаться хотя бы вполовину такой высокомерной, какими, похоже, считаются все взгляды, блуждающие по нашей маленькой туристической группе.

— Что за смысл?

— Почему ты шантажировал меня, чтобы я взяла тебя в турне.

— Если ты не хочешь, чтобы люди знали, как сильно тебе нравится сосать член, может, не надо так часто вставать на колени.

Она поворачивается всем телом ко мне, шипя.

— Ты набросился на меня!

— Никогда не говорил, что не хотел. В прошлом году я был тупицей, когда дело касалось женщин.

Она фыркает, качает головой и отодвигается от меня как можно дальше.

Слава гребаному богу.

У нас с ней была двадцатиминутная пьяная ночь веселья, мы оба притворялись, что ничего не произошло… пока братья не упомянули ее имя, и я понял, что в какой-то момент мне нужно будет навестить ее.

Богатые сучки пойдут на все, чтобы скрыть свои маленькие грязные секреты от остального мира. Включая ношение гребаного облегающего костюма, который закрывает каждый дюйм горла.

Мое внимание приковано к Роклин, но мне не нужно ждать ее ответа. Я уже понял это, но в ту секунду, когда Хлоя отступает, она снова устремляется вперед.

Девушки по очереди выплевывают реплики прямо из брошюры и добавляют какую-то второстепенную чушь, чтобы все это звучало красиво, чертовски хорошо зная, что все эти подражатели съемочной группы, идеальные пластиковые люди вокруг.

В этой сучке что-то вроде ходячего, говорящего музея восковых фигур.

Моя девочка не играет, вокруг царит привилегированное совершенство.

— Скучно, правда?

Мои мысли отражаются, когда фарфоровая принцесса замедляет шаг, чтобы идти рядом со мной, теперь мы вдвоем следуем за группой, ее белый измученный мальчик-игрушка одним глазом следит за ней с того места, где он находится в пяти футах от нас.

— Нет, это просто мой стиль.

— Конечно, это так. — Дельта улыбается, беря меня под руку, и мой взгляд скользит в ее сторону. Она подмигивает и наклоняется немного ближе, останавливаясь в нескольких футах от группы, пока Роклин произносит какую-то речь об основателях и тому подобном. — Позволь мне провести для тебя настоящую экскурсию. — Она говорит тихо, слегка поворачивая нас к себе. — Брюнетка у стены, она дочь жуликоватого конгрессмена, а видишь парня напротив нее? Его отец, заместитель босса восточного округа Чикаго. Он здесь только потому, что его папочка хочет, чтобы он шпионил за ней, сообщал всевозможные пикантные подробности, чтобы заручиться поддержкой, необходимой ему для продвижения товара в городе. Но он обязательно умолчит о том, что чувствует необходимость убивать каждого парня, который пытается с ней заигрывать. — Она поворачивает нас налево.

— Здесь становится по-настоящему интересно, — шепчет она. — Видишь темноволосого парня, прислонившегося к стене со скрещенными на груди руками? Его отец… ну, устранил отца парня рядом с ним. Они ведут себя так, будто они лучшие друзья, но, должно быть, планируют отомстить друг другу, и каждый втайне притворяется, что это не так. А еще есть девушка с оранжевыми волосами и большими губами. Она королевская особа, настоящая носительница короны, а парень, держащий ее за руку, сын герцогини. Они были помолвлены при рождении и должны были пожениться после окончания школы. — Она поднимает подбородок, поэтому я опускаю свой, подставляя ей ухо. — Она и не подозревает, что он пробирается ночью в комнату ее брата.

Мои брови приподнимаются, и я отстраняюсь, глядя на нее.

— Почему у тебя такой взволнованный голос из-за всего этого?

— Запретная любовь, сексуальный скандал и заговор с целью убийства, ведущие к потенциальному падению могущественной империи, что, в свою очередь, открывает возможности для кого-то другого выступить в роли белого рыцаря? Боже, если что я, не имею ни малейшего представления. — Ее улыбка чертовски широка.

— Вы, девочки, извращенки.

— Хмм. — Она хмыкает в знак согласия, оглядываясь по сторонам. — Это еще не самое худшее. Весь персонал — запрещенные существа.

— Что ты имеешь в виду?

Я направляю свое внимание в дальний угол комнаты, где женщина вытирает и без того чертовски блестящие фотографии на стене, затем на мужчину с поясом для инструментов и дрелью в руках, который спешит, опустив глаза в пол, по коридору.

— Изгнанные люди, подлые, нелояльные и нежеланные там, откуда они родом. Они брошены здесь. Каждый день их возят туда и обратно на автобусе, каждую ночь возвращают обратно в тюремную камеру в квартире. Промывка мозгов и повтор процедуры.

Беспокойство проникает в меня, и я качаю головой, провожая взглядом мужчину, который исчезает за дверью с надписью "Только для персонала".

— Это чертовски глупо, окружать себя такими людьми.

— Это наказание. Они не могут ни смотреть, ни говорить ни с кем из нас. Едят только то, что им разрешают, и им не платят. Кроме того, они не трудяги, просто провинившиеся люди, которые сделали неправильный выбор или промолчали, когда им не следовало этого делать. Женщина у стены, сестра жены мафиози, и она знала, что жена наняла кого-то, чтобы убить своего тайного любовника, человека, который работал на ее мужа. Муж узнал об этом … расправился с женой и любовником и пощадил ее. — Женщина слезает с табурета, перемещая его к следующему изображению.

Ладно, это многое меняет, но все же.

— Разве это не милосердие?

— Нет. Это послание для всех остальных. Как ты думаешь, почему они сейчас здесь? Таким образом, вы и все остальные можете увидеть, что ждет в будущем тех, кто принимает неверные решения или придерживается того, чего делать не следует. В большинстве мест бригады по уборке приходят в нерабочее время. Наши здесь только тогда, когда мы есть. Так это еще более унизительно, в любом случае, в зависимости от их задачи на день.

С этим не поспоришь.

— У каждой души в этом месте есть причина или скрытый мотив для пребывания здесь, некоторые хуже других, но, тем не менее, они у них есть. — Наконец, она отпускает мою руку и поворачивается ко мне лицом. — А какая у тебя?

— Если ты спрашиваешь меня, пришел ли я сюда сегодня по какой-то причине, то ответ да.

— Это не совсем то, о чем я спрашивала.

— Разве нет?

Она изучает меня, опуская голову на плечо своего мужчины, одного из ее мужчин, когда он подходит к ней сзади, прижимаясь к ее спине.

— Ты здесь, чтобы высказать свою точку зрения.

Я ничего не говорю, и она улыбается, шепча:

— Лучше бы оно было веским.

— Не поощряй его больше, чем я уверен, что он уже это думает, — говорит ей парень, я забыл его имя, прежде чем предложить мне руку. — Я знаю, что мы встречались мельком, но опять же, я Альт.

Чувак симпатичный, что немного странно, но это то, что он есть, как какая-то опрятная версия куклы mortal combat.

— Басс.

— Я уверен, что, если скажу тебе, что это ничего не изменит, но я все равно собираюсь это сделать. Это не место для смелых шагов. Думай об этом кампусе, как о движущемся поезде. Если одна тележка отвалится, все пойдет под откос, но авария не будет самой большой угрозой. Бригада по уборке сделает это.

— Там, откуда я родом, я работаю уборщиком.

Альто ухмыляется, уводя свою женщину прочь.

— Я верю в тебя.

Я хочу сказать, что мне это не нужно, мне все равно, если он это делает, но нет смысла наживать врага, который мне не нужен. Краем глаза я замечаю то, чего никак не ожидал. Вообще.

Ни капельки, черт возьми, и, честно говоря, я почти злюсь из-за этого.

Я замечаю девушку, прислонившуюся к двери и смотрящую прямо на меня. Ее юбка короче, чем у всех остальных, а повязка на голове выделяется на фоне ее сине-черной формы. Она наклоняет голову, и мои глаза прищуриваются так же, как и ее, в ее зеленых глазах появляется любопытный блеск.

Но это неправильный оттенок зеленого, как и блондинка, не говоря уже о том, что она ниже. Ее пристальный взгляд начинается с моей макушки и опускается вниз, медленно поднимаясь, чтобы снова встретиться с моим.

— Это змея, которую не стоит подпускать слишком близко. Если она не укусит, это сделает ее более ядовитый, — предупреждает Дельта.

— Сестра.

— Близняшка, — говорит она, и я не уверен, поправляет ли она меня или просто констатирует факт, потому что да, она зеркало моей девочки, только меньше, по крайней мере, в моих глазах.

Гребаный близнец.

— Бостон сучка, — продолжает она. — Тайно помолвлена с большим плохим человеком, и все же она здесь.

Мои глаза сужаются. Поэтому она и прибежала обратно домой.

— Каков ущерб? — Спросил я.

Дельта мрачно усмехается.

— Катастрофический.

— Хватит, — бормочет Андер, уводя ее прочь.

Я смотрю на девушку, и на ее лице медленно расплывается ухмылка. Она качает головой, делая полшага вперед, но застывает на месте, когда симпатичная, сияющая блондинка проскальзывает передо мной, пытаясь закрыть меня от посторонних глаз.

Сестра смеется, поворачивается и уходит.

Моя девочка поворачивается, как только она уходит, со стиснутыми зубами и глазами, полными гнева. Она открывает рот, чтобы заговорить, но я перебиваю ее.

— Ты не сказала мне, что стервозная сестра облажалась из-за сделки или что у тебя есть гребаный близнец. Теперь многое обретает смысл.

Она усмехается с жалобным благоговением.

— Даже не начинай. Следуй за мной, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы. — Сейчас.

Может быть, раньше, хотя бы на минуту, но сейчас? Я зол вдвойне.

— Я думаю, что останусь с группой. Дальше мы направляемся в зал для стрельбы из лука, верно?

Ее лицо вытягивается, рука поднимается, но прежде, чем она вцепляется в меня, она передумывает и опускает ее обратно. Мне это не нравится, и она это знает, поджимая губы.

— Предполагается, что ты призрак, помнишь? — Шепчет она почти умоляюще. — Не делай ничего глупого, что сделало бы тебя настоящим.

Ярость бурлит у меня под кожей, вырываясь на поверхность, но ее глаза. В ней есть страх, чего я никогда раньше у нее не видел, и теперь все, чего я хочу, это избавиться от него.

Я хочу, чтобы она боялась меня многими способами, ни один из которых не повредил бы ни единому волоску на ее идеальной маленькой головке, но, тем не менее, боялась меня. Чего я не хочу, так это чтобы она боялась кого-то еще, и я чертовски уверен, что не хочу, чтобы она боялась за меня.

Я подхожу ближе, и, хотя она немного напрягается, она не отодвигается. Мои пальцы так и чешутся провести по ее коже, стереть тревожные морщинки, углубившиеся в уголках ее глаз, но я этого не делаю. Я не знаю почему, но я этого не делаю.

— Никто не причинит мне вреда, богатая девочка.

— Я же говорила тебе, — шепчет она. — Это дерьмо из реальной жизни. Здесь нет прощения, нельзя смотреть в другую сторону. Если ты чего-то хочешь, я знаю, ты это получишь, но мне нужно, чтобы ты достал это где-нибудь в другом месте.

Ее брови слегка приподнимаются, и она пристально смотрит мне в глаза. Итак, она знает, зачем я здесь и чего хочу, понимая теперь, что я видел сообщение этого богатого придурка, отправленное ей прошлой ночью, но она просит меня подождать. Я не из терпеливых людей. Когда дело доходит до нее, я не знаю, буду ли я когда-нибудь таким, но дело не в этом. Это беспокойство и заботливость девушки о своем мужчине. Возможно, есть много вещей, которые я пока не могу для нее сделать, но я могу сделать это. Не то чтобы она этого заслуживала.

Я придвигаюсь ближе и продолжаю идти, заставляя ее понемногу пятиться назад, пока ее лопатки не достигают шкафчика, и я запираю ее в крошечной нише в коридоре, группа теперь на четыре шага впереди.

— Я здесь, когда ты и не подозреваешь даже, я вижу, когда ты думаешь, что я не могу, и это не прекратится. Но бывают моменты, когда мне приходится поворачиваться спиной, и так уж случилось, что прошлая ночь была одним из них. — Протянув руку, я провожу тыльной стороной пальца от края ее челюсти вниз к подбородку, затем прямо под ним. — Позволь мне узнать, что он прикасался к тебе, а ты мне не сказала, и беспорядки в твоей маленькой школе станут последней из твоих проблем. Его тоже.

Ее челюсть вызывающе сжимается, и она немного приподнимает подбородок.

— Я беспокоюсь не о себе.

— О, поверь мне, я знаю. — Наклонившись, я прижимаюсь губами к ее уху, проводя языком по мочке. — Это единственная причина, по которой ты получишь то, что хочешь сегодня, но если ты думаешь, что так легко отделаешься, детка, то ты была невнимательна.

Схватив ее за плечи, я разворачиваю ее прежде, чем она успевает остановить меня, и она так и не видит лезвия в моей руке. Я разрезаю им прямо поперек ее груди, сжимая ткань в ладонях и скручивая, прежде чем разрезать левую сторону, а затем правую, пока мягкий материал не повиснет у меня в руке.

Она ахает, оборачиваясь, ее рука взлетает к груди, ее водолазка теперь вырезана в виде глубокой буквы U.

Жар нарастает у меня в паху, когда мои глаза останавливаются на моих отметинах на ее коже, одна, две, три, четыре, слишком много, чтобы сосчитать. Засосы, следы зубов и крошечные царапинки, все это я оставил в те моменты, когда она умоляла, стонала и извивалась подо мной, мой член был глубоко погружен в тело, которое принадлежит мне. Ее глаза сверкают, она похожа на моего собственного маленького гепарда, и она даже выпустила когти, щеки краснеют от гнева, эти маленькие ручки сжимаются в кулаки. Она открывает рот, чтобы заговорить, но я качаю головой, и знаете, что… она тут же захлопывает его.

— Продолжай, Богатая девочка. Люди ждут тебя, и я, например, умираю от желания познакомиться с этой признанной на национальном уровне командой по стрельбе из лука.

Она знает, что я имею в виду. Она покажет доказательства моего присутствия на своем теле, или я сразу же разделаю этого наследника. Сегодня. Сейчас. В этой самой школе. И она не может требовать от меня соблюдения этого дерьма с дресс-кодом. Я видел рубашки, которые были надеты под пиджаками у некоторых других подготовительных групп. Декольте Роклин даже не видно, только ее рельефная грудь, шея и горло, но что с того? Она и все девочки ходят в игорную комнату в необычной одежде, так что маленькой мисс Совершенство не приходится притворяться Девой Марией. Нет, то, что она их прикрывает, это ее предпочтение. Что ж, чертовски жаль, потому что хвастаться ими, мое дело.

Стиснув зубы, она качает головой, но, клянусь, я замечаю намек на юмор, скрытый в этих красивых зеленых глазах. Она подходит ближе, говорит хриплым шепотом:

— Веди себя прилично, Бастиан.

— Да, мама.

На этот раз я знаю, что вижу немного смеха, но я не вызываю ее на это. Я следую за ней, как гребаный хороший мальчик.

Оливер Хеншо. Высокий, загорелый. Каштановые волосы, голубые глаза и чертовски простая внешность. Сын Отто Хеншо, американского бизнесмена и антрепренера, дважды обвиняемого в ростовщичестве и незаконной иммиграционной торговле. Дважды с него снимались все обвинения.

В статье, которую я нашел о нем, говорилось, что он называет себя филантропом, и в этом есть смысл. Разбрасывайте свои деньги повсюду, чтобы люди хвалили вас за ваши усилия, и, возможно, если вы пожертвуете на правое дело, это вам поможет. Ему чертовски повезло после того, как неопытный сотрудник ФБР, который вел его последнее дело, был найден связанным и без языка на Острове сокровищ прошлым летом, с каким-то растительным убийцей в крови… по крайней мере, так пишет Интернет.

Я полагаю, что его работа в мире, в котором они живут, сильно отличается от того, что указано в судебных протоколах. Однако его сын не поднял никакой шумихи. Он всего лишь мальчик на заднем плане, но, возможно, именно поэтому он здесь. Может быть… вот почему он гонится за тем, что уже поймано.

Я слежу за каждым его движением, когда он смеется и толкает локтем второго парня Дельты, но парень не присоединяется, его челюсть сжимается, и он отводит взгляд. Не то чтобы этот напыщенный дурак замечал. Он просто поворачивается к следующему чуваку, но, когда наша группа входит, его внимание переключается на дверной проем.

Он еще не заметил меня, но я держу его в поле зрения, двигаясь в хвосте группы, обходя ее длинным путем. Он ищет и ищет, а потом находит свою цель. Он выпрямляется во весь рост, ухмылка растягивается на его губах, когда он видит ее. Роклин идет во главе группы, и ее подбородок задран так чертовски высоко. На самом деле, слишком высоко даже для пчелиной матки. Мои брови слегка приподнимаются, но потом я вижу быстрый взгляд в сторону брюнетки в первых рядах, на Хлою.

Мои зубы впиваются в нижнюю губу, внутри нарастает удовлетворение.

Ревнуешь, детка?

Покажи ему эти любовные укусы …

Внимание Оливера падает на ее обнаженную кожу, и, черт возьми, как я хотел бы, чтобы это было записано. Его лицо вытягивается так быстро, что это комично, и этот чувак далеко не так хорошо обучен, как остальные из этих людей. Он не может скрыть хмурого взгляда, который следует за этим, и не может отвести от нее глаз, но для него этого достаточно.

Я подхожу спереди, становлюсь с краю группы здесь для демонстрации. Они смотрят вперед, я смотрю на него, и ему требуется всего десять секунд, чтобы осознать это. Его глаза расширяются от удивления, через секунду брови сходятся вместе, а затем, наконец, приходит гнев. Его зубы крепко сжимаются, но когда я наклоняю голову, на моем лице маска гребаного спокойствия, когда кажется, что я вот-вот взорвусь к чертовой матери, он делает мудрый выбор.

Он отводит взгляд, отворачивается, а затем уходит, но недалеко. Он остается в комнате, но забивается в дальний угол, где на гигантских стеллажах развешано оружие, притворяясь, что занят, в то время как сам пытается понять, какого хрена я здесь делаю, как будто это не ослепительный свет, мигающий в глубине его сознания. По крайней мере, так должно быть.

Андер выходит вперед, держа лук в одной руке, стрелу в другой, и начинает объяснять некоторые основы. Он проводит несколько демонстраций, добавляя несколько шуток, от которых все девушки хихикают, и Дельта в ответ делает собственнический шаг вперед.

Затем он оглядывает комнату.

— Кто-нибудь хочет попробовать?

Какой-то чувак с мужским пучком и "Ролексом" подходит и с легкостью стреляет из этой штуки.

— В моей школе-интернате есть команда. Я капитан. — Большой мальчик выпячивает грудь, но Андер не обращает внимания на его нежелательную информацию.

Затем пара девушек делают попытку, вероятно, только надеясь, что он встанет у них за спиной и поможет им, но он этого не делает. Когда третья делает то же самое, он берет лук из ее рук и мотает подбородком в нашу сторону.

— В следующий раз будь внимательнее. Не тратьте впустую мое время. Кто-нибудь еще?

Я делаю шаг вперед, и он приподнимает бровь, бросая взгляд налево, где стоит Роклин, напряженная и прямая. Он протягивает мне лук, чтобы я взял его, но я прохожу мимо парня, встречаясь взглядом с Роклин на короткую секунду, достаточную для того, чтобы прочитать паническое предупреждение, которое она бросает в мой адрес. Я подхожу прямо к подставке для снаряжения в дальнем углу, не сводя глаз с маленького Оливера, пока вслепую выбираю оружие и снимаю его со стальной палки, на которой оно висит. Следующим я хватаюсь за стрелу, краем глаза отмечая, что Роклин и Дамиано приблизились на несколько шагов.

Я проверяю завязки, как сказал Андер, осматриваю стрелу, как он велел, и заряжаю ее точно так, как он учил. Оливер становится выше ростом, переминаясь с ноги на ногу, и я поворачиваюсь верхней частью туловища, оглядываясь через плечо на Андера, когда натягиваю тетиву.

— Какая цель?

Он ухмыляется, понимающе прищурив глаза.

— Ударь по той, какой хочешь.

Я киваю, поворачиваюсь всем телом и, все еще держа стрелу направленной в землю в положении ожидания, отпускаю ее в полет.

— Блядь! — Красавчик мгновенно вскрикивает, и вздохи наполняют комнату, как музыка для моих гребаных ушей.

Мы не в какой-нибудь слабоумной школе, где люди бросаются ему на помощь, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Что ж, пара девушек из тура действительно делают несколько шагов вперед, но останавливаются, когда понимают, что больше никто этого не сделал.

Сердитые голубые глаза устремляются на меня, лицо искажено болью.

— Ты прострелил мне гребаную ногу!

— Виноват, — говорю я немного громко, быстро наклоняясь, прежде чем он успевает, и хватаясь за дерево у кончика.

— Подожди, нет! — Выдыхает он, но уже слишком поздно.

Я уже выдергиваю кварц из его плоти, но не раньше, чем быстро поверну его, чтобы никто не увидел. Как маленькая сучка, он хрюкает, не в силах скрыть свою боль, и, все еще согнувшись, я поднимаю на него глаза. Они держатся, пока я медленно поднимаюсь на ноги, окровавленная стрела теперь поднята между нашими лицами.

— Я думал, тебе нравится красный цвет.

Его губа изгибается, но разглаживается так быстро, что часть краски сходит с его лица. Стрела падает, между нами, ударяясь об пол с мягким звоном, и я поворачиваюсь к группе, вешая лук на место.

Да, ублюдок. Я знаю.

Испытай меня …

Я возвращаюсь назад, на этот раз становясь в толпе рядом с Роклин. Я борюсь с ухмылкой и говорю:

— Надо было быть осторожнее.

Бронкс прикрывает смех кашлем, а Андер открыто улыбается, переводя взгляд с меня на Роклин. На этом пит-стоп в зале для стрельбы из лука заканчивается, и тур переходит к следующему, три Ланселота на тренировке лидируют, но мне преграждают путь к выходу, когда Дамиано встает у меня на пути.

Его глаза прищуриваются, ища мой взгляд, и я встаю во весь рост, приподнимая черную бровь. Я не нравлюсь этому чуваку, я знаю это. Я взял его игрушку, а такие богатые люди, как он, не любят делиться, но эта игрушка была создана для того, чтобы быть моей. Я знаю это. Она это знает.

Он тоже это поймет, если еще не понял.

Я ожидаю, что он скажет мне что-нибудь о неподходящем месте или времени, или напомнит, что мне не место в этих залах, факт, который я знаю так же хорошо, как и он, поэтому мне становится любопытно, когда вместо этого он опускает подбородок и говорит:

— Я тоже наблюдаю за ним.

Он ничего не объясняет, ничего больше не предлагает, он просто уходит, и когда я иду следом, мои глаза замечают что-то блестящее на стене. Гигантский мигающий баннер с причудливым тиснением, удерживаемый на месте, я уверен, зажимами из белого золота.

Торжественный прием у Грейсонов, говорится в нем, состоится в следующую субботу в восемь часов вечера.

Интересно.

Я следую за толпой, у меня кружится голова, и два часа спустя, без происшествий, мы загружаемся в автобус, готовые отправиться обратно туда, откуда приехали. Никогда я не чувствовал разницу между собой и моей богатой девочкой сильнее, чем сейчас, сидя на заляпанных автобусных сиденьях, окруженный людьми, которые, я знаю, никогда не назовут стены за этими гигантскими воротами домом, но сегодня уезжают отсюда, мечтая об этом. Молясь, чтобы вся их тяжелая работа окупилась, и школа увидела их идеальный средний балл, чего бы это ни стоило.

Они этого не сделают.

Нет, ты не попадешь в программу грейсонских элитных стипендиатов, если у твоего папы нет чего-то, что может пригодиться кому-то еще. Единственное, чего можно было добиться от мужчины, который разделил со мной кровь, это свобода, но даже у моей богатой девочки ее нет.

Мои глаза находят ее, когда она стоит на кирпичных ступенях, а по бокам от нее ее привилегированный отряд.

Невидимый поводок на ее гребаной шее. Я собираюсь найти замок, которым он крепится к ней, и разрезать его. Освободить ее, а потом я добавлю свой собственный.

Проходит еще два часа, прежде чем мы въезжаем в город, и я вскакиваю, двигаясь по проходу, пока не опускаюсь рядом с Хлоей на скамейку запасных. Она фыркает, вытаскивая наушники из ушей.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Мне нужна еще одна вещь.

— Ты просил посадить тебя в этот автобус. Мы квиты.

— Еще кое-что.

Она смотрит на меня, ее любопытство слишком сильным, чтобы сказать нет.

— Что еще?

Нахмурившись, я смотрю вперед, заставляя слова слетать с моих губ. Хлоя смеется, ее рука поднимается, чтобы прикрыть это, но, когда я медленно поворачиваю голову и встречаюсь с ней взглядом, веселье медленно угасает. Ее брови поднимаются до линии роста волос.

— Ты серьезно?

И снова я ничего не говорю.

Она наклоняет голову, оценивая меня.

— Ладно. Конечно, но исключительно из нездорового любопытства, и ты никому не будешь рассказывать.

Как будто я, черт возьми, собираюсь.

Автобус заезжает на стоянку, и я первым вскакиваю, когда открываются двери. Я смотрю на нее.

— Завтра.

Она кивает.

— Я тебе позвоню.

Я чувствую себя маленькой сучкой, ожидающей, когда зазвонит мой телефон.

Глава 21

Басс

— Где мы находимся? — Роклин оглядывается по сторонам, в поле нашего зрения нет ничего, кроме забора с табличками и ряда переполненных мусорных контейнеров.

— Это южная часть города. — Я продолжаю спускаться по каменной аллее, резко сворачивая направо на парковку перед самым ее концом. В это время дня очередь из бетонных кубов практически пуста, поэтому я выбираю тот, что в самом дальнем конце, въезжаю в него и глушу двигатель.

Она хмуро смотрит на цементные стены, наклоняется вперед, чтобы посмотреть на прикрученный к ним крюк, и следит за растяжкой шланга. Она оглядывается назад, затем снова на меня, приподняв бровь. Я просто смотрю на нее, мою маленькую белокурую задиру. Я наблюдал, как она стреляла сегодня утром, сорок пять выстрелов, только один промах в цель, и даже он был меньше чем на дюйм.

Она выглядит не так, как в своей машине. Моя слишком старая, слишком грязная и слишком потрепанная, недостойная ее присутствия.

Точно так же, как и я …

— Бастиан, — тихо произносит она, и я прихожу в себя, замечая мягкую улыбку на ее губах.

— Что, богатая девочка никогда раньше не была на автомойке?

Ее голова откидывается назад, и она снова оглядывается по сторонам.

— …автомойка?

— Да, автомойка. — Я роюсь в центральном подстаканнике, вытаскивая мелочь, и она хмурится, следуя за мной, когда я вылезаю.

Скрестив руки на груди, она подходит к капоту, оглядывается по сторонам, замечая пару сетевых заведений быстрого питания и винный магазин. Я кладу туда монеты, и старая штука грохочет. Я слегка отжимаю шланг, и из него вытекает вода.

Она быстро смотрит в мою сторону, комично переводя взгляд с меня на шланг, а затем на машину.

— Так ты просто собираешься… помыть свою машину?

Взяв в свободную руку распылитель мыла, я разбрызгиваю его по водительской стороне и капоту, и она поднимает одну ногу, как будто что-то брызжет в ее сторону.

— Значит, ты никогда не была на автомойке?

Она поджимает губы, и у меня вырывается тихий смешок.

— Давай, скажи это, — поддразниваю я.

Игриво закатив глаза, она говорит:

— Моя машина всегда чистая.

— Значит, кто-то моет ее за тебя.

Она на мгновение отводит взгляд, как будто ей нужно подумать об этом, а затем приподнимает плечо. Это честный ответ. Она понятия не имеет, потому что, когда ей что-то нужно… оно всегда готово и ждет ее.

Я наклоняю голову, обрызгивая капот один раз, затем еще раз, чуть сильнее. Ее глаза сужаются, и я ухмыляюсь. Она вскидывает руки, и теперь я смеюсь, потому что моя девочка знает, что будет дальше.

— Бастиан… нет, даже не думай… не смей… — визжит она, вскидывая руки и складывая рот в миленькую букву «О», когда я обрызгиваю ее с головы до ног. Она замирает на целых три секунды, но не злится. Не ноет и не закатывает истерику, не жалуется, что я испортил ее идеальные локоны.

Нет, она бросается на меня, борясь за шланг, но потом обнаруживает второй, и теперь я тот, кто дергается.

— Этот для шин! — Предупреждаю я, делая шаг назад.

Она проверяет спусковой крючок, ощущая его вес, чтобы рассчитать траекторию, как настоящий снайпер.

— Так ты хочешь сказать, что это может быть больно? — Она поддразнивает, но, прежде чем я успеваю ответить, струя направляется на меня, и она не успокаивается, распыляя длинную, сильную, устойчивую струю.

Полный гребаный взрыв.

Я падаю животом на мокрую землю, вытаскивая ее ноги из-под машины, и она запрыгивает на капот, на каблуках и все такое, подтягиваясь вперед, и когда я поднимаю глаза, ее улыбающееся мокрое лицо оказывается прямо надо мной.

— Первое правило боя, распознавать сильные и слабые стороны своего противника и предупреждать о спойлерах … У меня их нет. — Она стреляет мне в рот, и я убегаю, смеясь, когда вода бьет по моему черепу, и роняю свое водяное оружие.

Я вскакиваю, крутанувшись, и вытягиваюсь за ее спиной, дергая за конец шланга, который находится под ее телом. Это кружит ее, и она вскрикивает, пытаясь удержаться, но скользкая поверхность не позволяет этого, поэтому она переворачивается на спину, направив насадку в мою сторону в шутливом предупреждении. Но я дергаю ее за лодыжку, притягивая ближе, и вырываю ее из ее хватки. Она скользит вперед, ловя себя на том, что кладет руки мне на плечи, и смеется, долго и громко, ее голова запрокидывается, и я обхватываю ее за поясницу, ее пятки опираются на шину.

Мои глаза прикованы к девушке, я, блядь, слился с ней воедино, и медленно ее смех затихает, когда она поднимает взгляд, за ним следует несколько отрывистых смешков. Она облизывает губы с улыбкой, ее руки хватаются за мою промокшую куртку, чтобы не упасть. Ее волосы в неряшливом беспорядке. Исчезли идеально уложенные волны, а маленькие черные точки размазались под глазами. С ее формы капает и она прилипает к коже, один носок до колена наполовину спущен, в то время как другой держится крепко. Шелковистые мокрые пряди прилипают к ее щекам и губам, но она, кажется, не возражает, если вообще замечает их. Как и я, все ее внимание сосредоточено на человеке перед ней, на мне, и это чертовски новое чувство, которое вызывает во мне первобытную тягу к ней, но тяга исходит из глубины моей груди.

Моя голова слегка наклоняется, левая рука поднимается так, что костяшками пальцев я могу убрать ее светлые волосы с лица и лба, провожу вдоль виска, заправляя маленькие пряди ей за ухо, подушечкой большого пальца вслепую касаясь блестящего бриллианта, красиво сидящего там.

Мое прикосновение спускается вниз по линии ее подбородка, слегка скользя по коже. Мои глаза находят ее губы, и я прослеживаю их полноту, прежде чем погрузить руку глубоко в ее волосы. Моя потребность в ней ненасытна. Так было с самого первого дня, как бы глупо это ни звучало.

— Такая хорошенькая маленькая воришка… крадет мое время, мои мысли… мои фантазии…

Она притягивает меня ближе, цвет глаз меняется, зелень становится глубже, дикая и тревожная, немного тяжелая, как тропический ливень.

— Симпатичная, а? — Хрипит она, просто чтобы что-то сказать.

Моего полного внимания, без той игривости, которую она любит, сейчас для нее слишком много, потому что моя маленькая прыгунья с золотой медалью не решалась на этот шаг. Она не взбиралась по лестнице, готовая к тому, что сама полетит вниз. Нет, у моей девочки не было права голоса, и вот она здесь, свободно падающая прямо в мои грязные гребаные объятия.

В этот черный, разорванный орган, который, я потрясен… все еще бьется в моей груди.

— Красивая. Великолепная. Чертовски сногсшибательная.

Посмотрите на это, румянец …

— По сравнению с чем? — Ее руки обхватывают меня за талию, голова запрокидывается назад, чтобы не сводить с меня этих глаз.

— Ни с чем, — мгновенно отвечаю я. — Ты в своей собственной лиге, малышка. Гребаный маяк, яркий и ослепляющий, и мой.

Она сжимает губы, чтобы удержаться от улыбки, но она все равно вырывается на свободу. Я наклоняюсь вперед, заставляя ее откинуться на намыленный капот.

— Ты моя, детка?

Мои губы нависают над ее губами, ее ладони скользят под мою рубашку.

— Похоже, у меня нет выбора.

— Нет.

Ее глаза мечутся туда-сюда между моими, и она медленно кивает.

— Скажи это.

Ее язычок высовывается, чтобы поиграть, касаясь моего колечка в губе, прежде чем зажать его между своими губами для легкого сладкого потягивания и отпустить с медленным хлопком.

— Да, Бастиан. Я твоя.

— Хорошо, — шепчу я. — А теперь покажи мне.

Ее глаза расширяются, желание вспыхивает вместе с ее удивлением, ее потребностью, и, как я и предполагал, она преображается прямо у меня на глазах. Дикий огонь в ее взгляде, превратившийся теперь в котел с расплавленной лавой, который нужно размешать, собственническая хватка вокруг моего тела не более чем слабое легкое прикосновение, а затем эти зубы впиваются в ее пухлую нижнюю губу.

Моя девочка ждет указаний. Ждет, когда ею будет командовать ее любимый диктатор. Единственный, кого она когда-либо выбрала сама, потому что, хотя она, возможно, и не принимала сознательного решения влюбиться в подонка, которым являюсь я, она все-равно выбирает меня.

— Ремень, — рявкаю я.

Ее руки летают, между нами, так быстро, что мой член подпрыгивает от возбуждения, и секундой позже раздается тихий звон. Ее глаза устремляются на меня, ожидая, чего я захочу дальше.

— До самого конца.

Она вырывает его.

— Брось его.

Она делает.

— Возьми его в ладонь, аккуратно и медленно.

Ее дыхание прерывается, тело дрожит, когда она следует моим инструкциям. Где-то рядом с нами хлопает дверца машины, но она не смотрит, и я тоже. Тепло ее ладони заставляет мои яйца напрягаться, когда она обхватывает своими длинными пальцами мой член. Схватив ее за задницу, я подтягиваю ее к самому краю капота, каблуки все еще впиваются в покрышку, я задираю перед ее юбки. Ее круглые бедра пловчихи прижимаются к моим, загораживая нас в нашем собственном маленьком пузыре.

На этот раз на ней неоново-зеленые трусики, маленькие розовые сердечки тянутся по центру, мои костяшки пальцев прослеживают дорожку. Я отодвигаю их в сторону, и она хнычет, когда я смотрю вниз на ее нуждающееся влагалище.

— Ты мокрая.

Я прижимаю костяшки пальцев к ее складочкам, скользя вверх-вниз, обратно вверх, а затем полностью вниз, подталкивая тугое кольцо там. Она задыхается, ее бедра жадно приподнимаются.

— Ты хочешь, чтобы я был здесь? — Я слегка надавливаю, и ее губы приоткрываются в знак согласия. Застонав, я двигаю рукой, сжимая ее бедра. — Это очень плохо, детка, потому что я нужен твоей киске прямо сейчас. — Без предупреждения я погружаю в нее два пальца, быстро вытаскивая их, когда она пытается запереть меня внутри. — Посмотри, как сильно она плачет, умоляя меня трахнуть ее. — Я поднимаю свои блестящие пальцы, между нами, разделяя их в виде буквы V, когда хватаю ее сзади за шею и поднимаю ее, ее глаза молят о большем.

Я опускаю подбородок, открываю рот, и она знает, что делать. Она повторяет мои движения, медленно, на всякий случай, чтобы не сделать того, чего не должна делать, моя чертова хорошая девочка.

Медленно я накрываю ртом свой указательный палец, она идеально синхронно делает то же самое с моим средним, и когда я обхватываю губами его основание, она делает то же самое. Ее ноздри раздуваются от вкуса моего тела, покрытого ею, и когда я оттягиваю рот назад, начисто высасывая палец, она делает то же самое, и у нее вырывается тихий вскрик, когда она высвобождает кончик.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Пожалуйста, — умоляет она, содрогаясь в моих объятиях, а я, черт возьми, едва прикоснулся к ней.

— Пусти мой член домой, моя маленькая воришка.

Ее руки шарят несколько раз, ее потребность достигла пика, ее тело отчаянно хочет почувствовать, как я погружаюсь внутрь, и ей не приходится долго ждать. Ее горло бьется о мою ладонь, и я лижу ее в щеку, шипя, когда она окутывает меня шелковым теплом.

— Черт, ты так хорошо чувствуешься. Уже сжимаешь. — Я погружаюсь в нее, медленно двигаясь. — Такая хорошая маленькая шлюшка твоя киска.

Она громко стонет, и моя свободная рука поднимается, чтобы прикрыть ей рот, темная бровь приподнимается, когда я хватаю ее за шею, чтобы уложить спиной плашмя на капот.

Мои толчки, это медленная гребаная пытка, но такая, от которой сводит пальцы ног. Я качаю и качаю.

— Вокруг полно людей. Не могу позволить им услышать мою девочку. — Приподнимая ее юбку еще немного, я шлепаю ее по заднице сбоку. Шлепок легкий, но от звука у нее выгибается спина.

Она выглядит так чертовски хорошо в таком виде. Я снова прикрываю ее ягодицы, сжимая бедра, когда вхожу в нее быстрее, наша одежда скрывает тот факт, что мы трахаемся прямо здесь, средь бела дня, даже если то, как она стоит, говорит о том, что это так.

— Я хочу разорвать твою рубашку в клочья. Освободить твои сиськи, мои сиськи, и смотреть, как они подпрыгивают. Я хочу, чтобы они были у меня во рту, между зубами.

Ее приглушенный крик согревает мою ладонь, и я немного раздвигаю пальцы, ее язык просовывается внутрь, трахая мою руку, как будто это мой рот.

Ее глаза закрываются, ее киска пульсирует.

— Да, тебе нравится эта идея, не так ли? Я тоже могу тебя укусить. Заставлю тебя истекать кровью ради меня, но совсем немного.

Еще всхлипы, и она уже близко. Слава богу, черт возьми, потому что я тоже.

Протягивая руку, между нами, я быстро оглядываюсь по сторонам, просто на всякий случай. Тогда мой член берет верх, и я вытаскиваю его, чертовски близко к кончику, и вхожу обратно, снова и снова, ее тело подпрыгивает на капоте, соскальзывает, пот смешивается с водой, капающей с нашей кожи, мыло пузырится у нее под волосами.

— Отдай мне то, что я заработал, детка. Бери то, что принадлежит тебе.

Я приподнимаю ее, глубоко входя, и она прижимается ко мне, ее стон громкий и пронзительный, так что я утыкаю ее голову в свою шею, застонав, когда ее зубы впиваются мне в плечо. Она пронзает плоть, и я дергаюсь, шипя, изливаясь глубоко в нее.

Мы остаемся такими, соединенные, и для любого наблюдающего это выглядит не более чем крепким объятием. Я провожу руками по ее спутанным волосам, приглаживая их как можно лучше, ожидая, пока наше затрудненное дыхание успокоится. Медленно она поднимает голову, ошеломленные глаза встречаются с моими, а затем она улыбается, демонстрируя легкий румянец.

Тихий смешок вырывается у меня, и я целую уголок ее рта.

— Мой покорный маленький мазохист. — Я похлопываю ее по бедру, опуская на землю, затем отталкиваюсь сам. — Да ладно тебе. Нам нужно вымыть эту сучку, и мне нужно вернуть тебя обратно.

Она надувает губы, но отходит в сторону, пока я достаю еще монеты и опускаю их в автомат. Проходит несколько минут, и я намыливаю последнюю стенку машины, когда она спрашивает:

— Ты придешь ко мне сегодня вечером?

— Моя сперма все еще стекает по твоим бедрам, а ты уже планируешь следующий раз?

Ее язык проскальзывает между зубами, когда она улыбается, и она поворачивается, показывая мне свою задницу, когда наклоняется, держа колени сомкнутыми, поднимая с земли мой ремень. Она поворачивается, отчего ее юбка разлетается в воздухе, и закидывает ее за голову, держа пряжку в одной руке, кончик в другой. Затем она пожимает плечами, делая несколько шагов назад. У меня вырывается стон, миллион гребаных идей проносятся в моей голове именно так, как она знала, что это произойдет, именно так, как хотела девушка, и она хихикает.

— Может быть, на этот раз я хочу, чтобы ты остался на ночь… — Она замолкает, изображая нахалку, но дело не только в этом. Этот вопрос крутится где-то в глубине ее сознания.

Мои брови сходятся на переносице, и я отвожу взгляд, сосредоточившись на капоте машины. Этого не случится. На этой неделе я прокрадывался в ее комнату почти каждую ночь, но есть причина, по которой я ухожу до того, как она проснется. Я знаю, что она хотела спросить, но сейчас она ближе всего подошла к этому. Мою кожу покалывает при мысли о том, что я случайно засну в ее постели, и я отворачиваюсь от нее.

— Посмотрим, Богатая девочка. Сегодня вечером предстоят бои.

Звонит ее телефон, привлекая ее внимание, и слава богу за это. Она устраивается на переднем сиденье, поэтому я быстро начинаю протирать капот и бампер, прежде чем еще раз окатить их из шланга. Ее дверь открывается, и она выскакивает наружу с напряженным выражением лица, когда находит мое.

Я бросаю шланг, направляясь к ней.

— Что случилось?

— Мой отец. Он нашел мою машину. Я оставила свой браслет на переднем сиденье, и он отследил его.

— Я думал, он не знал о маячке?

— Он этого не знал. Она поднимает свой экран, показывая мне фотографию затылка крутого чувака в костюме, его рука обвита вокруг шеи Дамиано.

Мои губы изгибаются в одну сторону.

— Бастиан! — Кричит она.

— Что? — Моя голова откидывается назад, низкий смешок покидает меня.

— Ради всего святого, садись в машину. Мне нужно вернуться домой, и побыстрее.

Фыркнув, я отбрасываю чертов шланг и забираюсь на переднее сиденье.

— Твоя маленькая банда сдаст ему, где ты находишься?

— Они не знают, где я, — говорит она, печатая. — Но нет.

— Ты уверена?

— Я доверяю им, Бастиан. Всем им.

От ее слов у меня во рту появляется горький привкус, но я понимаю это. Они были у нее в углу большую часть ее жизни. Конечно, здесь есть доверие.

Но примут ли они пулю за нее?

Удар ножом в грудь?

Стали бы они убивать ради нее?

Держу пари, что нет …

— Черт, ладно, отвези меня на Энтерпрайз. Сай заедет за мной туда.

— Кто, черт возьми, такой Сай и что заставляет тебя думать, что твой отец уже не отправил людей на поиски или сам еще не в пути? Не то чтобы меня это волновало.

— Не начинай, — обрывает она меня, разговор становится однообразным. — И я уверена, что он это делает, но Сай следит за происходящим, и он припарковался за воротами в ожидании. Он мой водитель и охранник, и был им с тех пор, как я была маленькой. Кажется, я тебе о нем рассказывала.

— Ты этого не делала. Почему твой отец искал тебя? Зачем искать, вместо того чтобы позвонить?

Когда она ничего не говорит, я выжидающе смотрю в ее сторону. Я ударяю по тормозам, и она вскидывает руки, чтобы не вцепиться в пластик приборной панели.

— Что за хрень?! — Кричит она.

— Рассказывай.

— Веди машину.

Я вытаскиваю ключи, опускаю стекло и завожу руку назад. Ее рука обхватывает мое запястье, останавливая меня.

— Подожди, остановись! Черт.

Откинувшись на спинку сиденья, я смотрю на нее с отсутствующим выражением лица.

— Почему ты все еще что-то скрываешь от меня? Если что-то не так, мне нужно знать.

— Чем меньше ты знаешь, тем ты в большей безопасности.

Я хватаю ее сзади за шею, притягивая ее лицо к своему, мои брови низко сходятся посередине.

— Никогда не пытайся защитить меня. Ты меня понимаешь? Это моя работа. Осознаешь ты это или нет, но я твоя первая линия защиты.

Она хмурится, безмолвно вопрошая меня, но я сжимаю ее в объятиях, и, наконец, она кивает. Вставляя ключи обратно в замок зажигания, я снова завожу машину и трогаюсь с места.

— Моя сестра…

— Предполагается, что она вышла за кого-то замуж и сбежала?

Она изумленно смотрит на меня.

— Откуда ты это знаешь?

— Собрал несколько вещей воедино. — С помощью Дельты, но я ей этого не говорю. — Какое это имеет отношение к тебе? Он придет за ней?

— Ему следовало бы. Это крайнее неуважение к имени Фикиле, заключить сделку и отказаться от нее.

Фикиле, мне нужно это запомнить.

— Мой папа говорит, что он понятия не имеет, что она пропала, но прошло уже несколько недель с тех пор, как она вернулась домой, и мы не можем найти никаких следов его присутствия. Бронкс сказала, что он в Коста-Рике, так что мой отец должен это знать, но это не имеет смысла. Люди Энцо позвонили бы ему и рассказали. Он бы пришел. Единственная причина, по которой она вернулась в Грейсон-Мэнор, это то, что мой отец думает, что он не ступит на территорию поместья. И теперь он вернул ее в Грейсон Элит вместе со всеми остальными придурками, которые, вероятно, уже рассказали своим родителям о ее возвращении. И теперь люди задаются вопросом, что, черт возьми, происходит, ведь гала-концерт состоится через два дня, и, вероятно, именно поэтому он здесь и ищет меня прямо сейчас, если только не случилось чего-то еще, о чем он мне не сказал, и…

— Эй, эй, эй, остынь, детка. — Я протягиваю руку и сжимаю ее бедро. — Притормози. Так ты думаешь, этот Энцо Фикиле хочет послать сообщение, показать, что никто не может его трахнуть и это сойдет ему с рук?

— Это именно то, чего он захочет, — говорит она, чертовски уверенная в себе.

— Что, если он просто хочет вернуть свою девочку?

Она таращится на меня, и выражение ее лица ясно говорит:

— Ты серьезно, только что сказал это?

Дернув плечом, я смотрю на дорогу.

— Это все, чего бы я хотел. Я бы захотел тебя и, черт возьми, пришел бы и нашел.

Она молчит, поэтому я бросаю быстрый взгляд.

— Продолжай говорить, — говорю я ей.

Она закатывает глаза.

— Это просто не имеет смысла.

— Значит, ты думаешь, что твой отец что-то скрывает от тебя? Я правильно все понимаю?

— Скорее всего.

— Какая у него могла быть причина для этого?

— Я не знаю. — Она раздраженно откидывает голову назад. — Я тысячу раз прокручивала это в голове, с девочками, с… — Она обрывает себя, коротко бросив взгляд в мою сторону. — Домом и остальными. Моя сестра не скажет ничего, кроме того, что его сотрудники проигнорировали ее, и предположительно, никто даже не взглянул на нее, так что она полностью убеждена, что никто ничего не заметит, глупая девчонка убеждена, что она невидимка и не стоит чужого времени или что-то в этом роде. — Последнюю часть она бормочет скорее себе, чем мне. — Она говорит, что они приносили ей еду, но у нее была полностью оборудованная кухня в том крыле, куда он ее поместил, поэтому она думает, что из-за этого она покрывает то, что осталось нетронутым. Кто знает. — Она приподнимает одно плечо, выглядывая в боковое окно, и ее тон выдает слова, которые она произносит следующими. — Может быть, она права.

Последние пару минут езды мы оба предоставлены своим мыслям, а потом она велит мне остановиться позади черного таунк-кара. Кайло выскакивает и бежит обратно в ту сторону, его темные волосы развеваются во все стороны.

— Твоя охрана. — Мои мысли разбегаются. — Ты ему тоже доверяешь?

Роклин кивает, протягивая руку, чтобы коснуться моего лица, в то время как Кайло ждет за дверью, его глаза бегают по сторонам, как у хорошей сторожевой собаки.

— Он единственная причина, по которой я могу быть здесь. Он доверяет мне и моим суждениям.

— Почему ты шепчешь, богатая девочка? — Мой тон резкий, что-то сжимает мою грудь.

Уголок ее рта приподнимается, но это не та улыбка, которую я хотел бы видеть.

— Я могу не увидеть тебя… какое-то время, в зависимости от того, что происходит. Он посадит меня под арест.

— Он не сможет скрыть тебя от меня.

— Безопасность будет безумной.

Я ничего не говорю. Я позволяю ей сказать то, что она считает нужным, и когда в таун-каре загораются фары, Кайло открывает дверцу. Ее большой палец один раз погладил меня по щеке, а затем она вылезла, скользнув на заднее сиденье машины перед нами, парень, который не был мной, скользнул рядом с ней, потому что он, часть того, что происходит, а я нет.

Выезжая, я смотрю на дорогу, гребаный каньон между нашими мирами становится чертовски огромным, чертовски быстро. Я бросаю взгляд на водителя, но стекла такие черные, что я ничего не вижу, кроме жалкого отражения моего ржавого Кортика, который стоит меньше, чем покраска зеркальной машины.

Если он ее охранник, мужчина, который поклялся защищать ее и держать в безопасности … почему я никогда его не видел? Где он, когда я подкрадываюсь ночью или проверяю, как она на расстоянии? Где он был, когда она выбежала из школы, чтобы прийти ко мне, и где он был сегодня?

По-моему, это не очень преданный своему делу сотрудник.

Внутри меня нарастает напряжение, и я кладу самокрутку в рот, открываю Зиппо и делаю длинную затяжку. Роклин сказала, что этот мужчина, единственная причина, по которой она может быть со мной.

Как будто он мог спрятать ее от меня. Как мог бы любой из них. Она впустила меня в себя, пришла ко мне, когда ей было тяжело. Она хотела меня, потом нуждалась во мне, и это делает ее моей. Мне нужно преодолеть этот разрыв, и я точно знаю, с чего начать. Она будет взбешенной, но она справится с этим.

У нее нет выбора.

Роклин

Сай сворачивает на изогнутую подъездную дорожку, вынужденный ударить по тормозам, когда мой отец более или менее бросается на переднее сиденье машины. Он колотит кулаками по капоту, выражение его глаз маниакальное, когда они встречаются с моими … Несмотря на то, что он не может видеть меня через лобовое стекло, мужчина знает, где я сижу.

— О черт, — шепчу я.

— Да. — Кайло морщится. — Это плохо.

— Мог бы предупредить меня.

— Пришел за тобой, недостаточно предупредив? — Он усмехается. — Кроме того, я слышал его тираду только издалека. Этот засранец сегодня в редкой форме, даже для него. Он ворвался, сверкая оружием, скуля и постанывая, и в ту секунду, когда увидел меня, он похолодел, развернулся и умчался прочь. Остальным пришлось гнаться за ним, просто чтобы им оторвали головы.

Ладно, да. Это звучит примерно так. Глубоко вздохнув, я, поморщившись, бросаю взгляд на свою форму, затем выхожу вслед за Кайло за дверь.

Папа хватает меня за локоть, втаскивает внутрь и захлопывает дверь перед носом Сая. Персонала нигде не видно, но все мои друзья и Бостон здесь, и как только мой папа видит, как входит Кайло, Кенекс выходит из-за угла, его брови сходятся на переносице. Он поворачивается к ним спиной, и остальные используют этот момент, чтобы виновато улыбнуться, их хмурые взгляды перескакивают с моего отца на меня.

Мой папа отпускает меня, его голос разносится по огромному пространству, когда он приближается к моему лицу.

— Где, черт возьми, ты была?!

— Там.

— Где, дочь моя? — Требует он.

— Я ходила поплавать, — говорю я ему.

Его глаза сужаются.

— В форме? За пределами кампуса? В бассейне, где не используются специальные химикаты, которые тебе нужны?!

Мои мышцы напрягаются, но я не показываю этого, избегая смотреть через его плечо на остальных.

— Я окунулась в озеро.

— Ты лжешь. Тебя не было в своей машине… в которой я запретил тебе разъезжать. И тебе лучше назвать мне чертовски вескую причину, по которой Сай оставил тебя без присмотра, прежде чем я пойду туда и пущу ему чертову пулю в лоб, — кипит мой отец, от напряжения морщинки в уголках его глаз становятся глубже.

Дерьмо.

Блядь.

Почему Сай отпустил меня? Он даже не сопротивлялся, и, хотя я сказала Бастиану, что он единственная причина, по которой я могу с ним увидеться, это не так однозначно, как кажется. Сай позволял мне сбежать, понимая, что мне нужно вырваться, когда я начала чувствовать себя запертой в клетке, но это не похоже на то, что мы сели и поговорили о парне, с которым я больше, чем трахаюсь. Мы еще не говорили о том, почему я все чаще выхожу на улицу с улыбкой на лице вместо того, чтобы хмуриться.

Но все так, как я уже говорила, Сай?

Он знает все. И я знаю, что мой отец не блефует, так что нужно что-то отдавать. Я прокручиваю кое-что в своей голове, использую свои тренировки и веду себя так же спокойно, как всегда, наплевав на весь этот гребаный мир, моя обычная реакция.

— Ты хотел, чтобы это выглядело так, будто у нас есть слабые места, верно? — Я приподнимаю одно плечо, вытягивая руку, как будто хочу добавить дерзости.

Неправильно это было сказано. Глаза моего отца вспыхивают, он бросает взгляд в сторону, где парят остальные, не давая им понять, что он смотрит. Он не хочет, чтобы они знали, что он дразнит быка.

— Оставьте нас, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, и все одновременно двигаются.

Никто не спорит с Райо Ревено, и уж точно не тогда, когда это касается его дочерей. Единственная, кто остается, это моя сестра, но, очевидно, он даже не хочет, чтобы она подслушивала, поскольку в тот момент, когда он осознает это, он поворачивает голову через плечо.

— Ты довела это до моего сведения. А теперь иди.

В глазах моей сестры наворачиваются слезы, и я хмурюсь, но быстро это стираю, когда отец смотрит на меня.

— Что происходит? — Спрашиваю я, как только она уходит.

— Сегодня утром я получил копию декларации. На ней было имя Энцо.

Моя кровь пульсирует немного быстрее.

— Значит, он придет?

— Я полагаю, что так оно и есть.

— И почему нас не предупредили сегодня утром? — Я злюсь. — Ты сказал девочкам? Бостон? Она должна знать.

— Она выполнила свою часть работы.

Выполнила свою часть работы? От замешательства мой взгляд сужается, но его становится жестче.

— Папа?

Он сжимает челюсти, поджимает губы, а затем поворачивается, проводя руками по волосам, первый настоящий признак огорчения, который он проявляет, когда дело касается Энцо.

Когда он снова поворачивается ко мне, выражение его лица удрученное. Беспокойство струится вдоль моего позвоночника, давя на меня.

— Папа…

Его плечи опускаются, а затем он сжимает мои, его объятие слишком нежное.

— Я уже не тот человек, которым был двадцать лет назад. Я становлюсь старше, и вместе с этим я становлюсь слабее молодых. Я не могу оставить тебя в этом мире без защиты, — повторяет он в третий раз, и его голос превращается в трагический шепот.

— Я не беззащитна. — Я ожидаю, что это прозвучит твердо и уверенно, потому что я ни в малейшей степени не сомневаюсь в том, что говорю, и все же мои слова кротки.

— Рокко, — бормочет он, подходя ближе. — Ты именно та дочь, о которой я мечтал. Я отдал… многое в жизни, чтобы привести тебя туда, где ты есть, и ты меня не разочаровала. Ты все, чем я хотел, чтобы ты была, и даже больше. Сильная. Умная. Все, чего бы ни пожелал партнер, и, как мой преемник, все враги должны были бы покончить с тобой, поэтому мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы предотвратить подобное. Такая могущественная женщина, как ты, будет иметь рядом с собой мужчину равной силы.

Мое лицо вытягивается, и я делаю шаг в сторону. Мой отец смотрит на меня несколько нервирующих мгновений, и прежде, чем я успеваю задать ему вопрос, он выпрямляется во весь рост.

Исчезли глубокие морщины беспокойства и дымка озабоченности в его взгляде. Его плечи расправляются, как и его поза, передо мной настоящий северный вор в законе, моего отца давно нет в живых.

— Гала-концерт состоится через два дня.

Я думаю о том, как легко Бастиан проскользнул внутрь. Как он продолжает это делать.

— Действительно ли разумно продвигать мероприятие, зная, что Энцо, возможно, уже на пути обратно в Штаты?

Мой отец продолжает, как будто я ничего не говорила.

— До тех пор ты не выйдешь из дома, и чтобы убедиться в этом, я поставлю охранника у твоей двери. Вдобавок ко всему, я буду тем, кто заберет тебя. Ты наденешь то, что я тебе пришлю, и не будешь спорить со мной. Ты можешь быть главной, когда дело касается Грейсон, но больше нигде ты не главная.

— Чего ты мне не договариваешь?

— Сосредоточься на том, что я тебе сказал. — Он коротко кивает и направляется к двери. Он рывком открывает ее, через плечо отыскивая мои глаза. — Враг приближается, дочь моя. Будь готова сделать то, что должна.

С этими словами он уходит, дверь снова распахивается, и в нее входит не один, а четверо его охранников.

К черту мою жизнь.

Глава 22

Роклин

Много раз мой отец шокировал меня, когда дело касалось Бостон, например, когда он не отправил ее в монастырь после того, как она рассказала, как в одиночестве подошла к Энцо Фикиле на острове Алькатрас, чтобы предложить им союз. Или, когда она согласилась на брак по контракту, который закончился, не успев начаться, в самых последних примерах. Он должен был знать, что это произойдет, что она сбежит и предпочтет себя своим обязанностям.

Для нее это не ново.

Бостон всегда умела делать противоположное тому, что ей говорили. На самом деле это странная динамика, потому что ее считают слабой. Младшая близняшка, и, хотя в последнее время я злюсь на ее решения, я также восхищаюсь своей сестрой. Она ослепляет без особых усилий, даже когда погружается в себя с приступами депрессии или сомнений. Она моя мать, а я свой отец. Она заботливая, а я жесткая. Были времена, когда я завидовала ее отсутствию траханий, когда дело доходило до тренировок или позиций рейтинга в академических кругах. Она никогда не боролась за одобрение нашего отца, в то время как большую часть моей жизни я делала один шаг за другим, добиваясь этого, потому что он постоянно ставил передо мной новую цель, ожидая, когда я ее достигну.

В его глазах она была гусыней, а я лебедем, и это не имело ничего общего с внешностью, а было связано исключительно с отсутствием у нее преданности. Он более или менее ослабил свои уздечки на ней, в то же время натягивая мои, хотя должно было быть наоборот. Так что да, я много раз была шокирована его бездействием или принятием общих решений в отношении Бостон. Хотя ничто и близко не сравнится с тем, когда я забираюсь в отцовскую машину и обнаруживаю, что моя сестра уже сидит внутри, золотистое бальное платье пышно облегает ее, светлые волосы элегантно уложены.

Ее глаза встречаются с моими, но она не произносит ни слова, поворачиваясь, чтобы наполнить бокал шампанским, который держит в руке.

— Я думаю, сегодняшний вечер будет насыщен событиями, — комментирую я, обращая внимание на своего отца.

Он знает, о чем я думаю, так что мне не нужно говорить ни слова. Почему он взял ее с собой, подальше от охраны территории, когда все его доводы в пользу того, что она здесь, сводились к отсутствию беспокойства или предположению, что Энцо не осмелится войти. Но Энтерпрайз? У Энцо там апартаменты, так что, если он захочет войти, он может войти.

Две ночи назад, после того как мой папа ушел, я даже не успела подняться по лестнице, как девочки спустились со своих крылышек с пижамами в руках. Они остались в моей комнате, и мы ни разу не покидали ее за последние сорок восемь часов. Мы понятия не имели, кто мог нас подслушивать, поэтому не доверяли телефону, и нам нужно было кое-что разузнать, но безуспешно. Мой отец утверждает, что ему выдали декларацию, но Бронкс не смогла найти никаких доказательств этого. Это не значит, что ее не существует, это могло бы быть. Вероятно, так и есть… но что, если это не так?

Что, если он солгал?

Зачем ему лгать?

Это вопрос, который не выходит у меня из головы. Зачем ему лгать, если он это сделал, а если нет, то сегодня вечером будет адская вечеринка, свидетелями которой станут все в нашем мире.

Сегодня вечером здесь будут не только выпускники Элитной академии Грейсон и их семьи, но и другие мафиозные семьи, местные и бродячие банды, коррумпированные члены королевской семьи и многое другое. Богатейшие из богатых, элита со всего мира соберутся в одном месте, как мы делаем раз в год, в знак признания отношений, которые мы наладили за последние несколько лет. Это рискованный шаг в самый удачный день, поэтому, когда главный босс берет контракт и плюет на него, а затем выставляет напоказ олененка фальшивку, возникает вопрос. Неудивительно, что платье, присланное моим отцом, скрывает то, что должно быть под ним. Но если он ожидает неприятностей, почему его единственные наследники находятся на пути к тому, чтобы оказаться прямо в центре событий?

— Папа, ты слышал о новом рекруте Роклин? — Спрашивает Бостон после нескольких минут молчания.

Он смотрит на меня.

— Я не…

— Он блестящий человек, быстро соображает и довольно поразителен в нетрадиционном смысле.

Мои глаза встречаются с ее, и она приподнимает светлую бровь, скорее кружа, чем отпивая шампанское.

— Значит, ты последовала моему совету. — Мой отец кивает, наполовину слушая, наполовину обращая внимание на свой телефон. — Вы рассматривали возможность добавления еще мужчин?

Я открываю рот, чтобы заговорить, но моя сестра опережает меня.

— О, этот довольно настойчив. На самом деле, можно сказать, что он полон решимости добиться своего.

При этих словах взгляд моего отца действительно поднимается, и он кладет телефон себе на колени.

— Это правда? И кто этот новый рекрут?

— Твоя дочь снова говорит неправду. — Я смотрю на нее с предупреждением. — Не то, чтобы это кого-то удивляло. Ей обидно, что мисс Джано отказалась предоставить ей место на показе в следующем месяце.

Бостон поджимает губы.

— У меня никогда не было сольного выступления, не говоря уже о том, чтобы участвовать в шоу.

Мой отец кивает в такт словам Бостон, слегка хмурясь.

— Почему мисс Джано отказала ей?

— Потому что я ей так сказала.

Его взгляд заостряется, и я выдерживаю его непоколебимо. Он сказал, что я контролирую только свой мир, и это проблема моего мира.

Шах и мат, дорогой папочка.

Кроме того, кто может сказать, что Бостон будет здесь через месяц? При таких темпах, кто может сказать, что кто-то из нас будет здесь?

После того, что кажется мне самой долгой поездкой в моей жизни, наш папа выглядывает в окно и понимает, что мы объезжаем Энтерпрайз спереди. Он уделяет нам все свое внимание, лицо серьезное, а тон такой же строгий.

— Сегодня вечером от вас двоих не будет никаких сюрпризов. Вы будете улыбаться, вы будете смеяться, вы будете хвалить, и вы будете милостивы, когда вас самих будут хвалить. Вы примете любую предложенную вам руку, независимо от того, кому она принадлежит. Вы останетесь на этаже, где я смогу вас видеть, и не вернетесь в "Ревено" или "Грейсон Люкс" ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах. Самое главное, вы отбросите отношения между вами двумя и вспомните, что вы сестры, близнецы, что вы любите друг друга, и что до того, как было заключено соглашение, которое привело нас к следующему этапу, вы были готовы на все друг для друга.

Следующий этап?

— Вы, девочки, были близки всю свою жизнь, — продолжает он. — Не позволяйте ничему встать между этим. Не мужчине и не мне. Решения, которые я принимаю, я принимаю с учетом вас двоих, поэтому, если вам не нравится то, что я хочу сказать или что я должен сделать, вы можете высказать свое мнение, когда рядом никого нет, чтобы это услышать. Но независимо от того, какой звонок я должен сделать, вы не отвернетесь друг от друга, потому что, когда я уйду, единственный человек, на которого вы когда-либо сможете положиться так же сильно, как вы можете рассчитывать на мою защиту, это человек рядом с вами. Повсюду кровь. Всегда, несмотря ни на что. Семья на первом месте. Я ясно выражаюсь?

Заставляя себя не сглотнуть из-за внезапной сухости в горле, я смотрю на свою сестру, на девушку, которая когда-то была моей лучшей подругой, которую я никогда не могла ненавидеть, но не могу избавиться от чувства, что она меня предала. Она совершила ошибку, но не призналась в этом, а потом сделала только хуже. Она взяла на себя обязательство и сбежала. Она взяла нашу фамилию и сделала то, чего нас учили никогда не делать.

Она передала власть над этим в чьи-то другие руки.

Машина подъезжает к красной дорожке, приготовленной для сегодняшнего мероприятия, и водитель моего отца обходит капот, открывая дверцу.

— Где Сай? — Спрашиваю я. Этой ночью из всех ночей моим стражем должен быть моя тень.

— Рядом, — это все, что я получаю в ответ. Папа выходит первым, и одна за другой, опираясь на его протянутую руку, мы с сестрой следуем за ним.

Он протягивает руки, и мы переплетаем наши с его и направляемся внутрь здания. Внезапно появляется Сай, стоящий чуть левее, затем выстраивается в очередь рядом со мной, старая гвардия Бостон до того, как его перевели, когда она ушла, на ее место, и охранники моего отца создают стену за нашими спинами.

Оказавшись внутри, мы вынуждены остановиться, чтобы поздороваться с чересчур нетерпеливыми мужчинами, привлекшими внимание моего отца, и только после еще двадцати минут обыденной беседы нас отпускают. Бостон, конечно же, предотвращает мой побег, беря меня под руку и направляя нас обоих к бару.

— О чем, черт возьми, ты думала, поднимая эту тему перед папой?

Она притягивает меня ближе.

— Итак, сестренка, мы должны ладить, помнишь?

— Кончай нести чушь, Бостон. Чего мне здесь не хватает? Что происходит в папиной голове и что ты скрываешь?

— О, ты хочешь знать, что я скрываю, но это ты убегаешь спать с каким-то татуированным плохим парнем-байкером или кем бы он там ни был.

— Не каждый, кто носит кожаную куртку, ездит на мотоцикле, Бостон.

— Откуда мне, по-твоему, это знать? Я всего лишь приютившийся ребенок. — Она улыбается. — Я просто спрашиваю, ты вообще знаешь, кто он такой? Он появился из ниоткуда, и вдруг ты крадешься, чтобы встретиться с ним, покидаешь кампус, лжешь отцу? Оставляешь свой маячок! — Ее глаза расширяются, тихий смешок покидает ее. — Я имею в виду, девочка, это так непохоже на идеальную Роклин.

— Пожалуйста. — Закатив глаза, я принимаю бокал шампанского, который протягивает мне официант, не сводя глаз с двух пистолетов, пристегнутых ремнями к его груди на всеобщее обозрение. — Я слышу это по твоему голосу. Ты горда собой, и это отвратительно.

Моя сестра смеется, и я не могу не присоединиться к ней. Качая головой, я смотрю в ее сторону, и через мгновение она вздыхает.

— Может быть, я злюсь, что ты не рассказала мне о нем, — признается она, приподнимая плечо. — И все же Бронкс и Дельта, похоже, знают все о таинственном мальчике из кампуса. И не говори, что это дело Грейсон. Это не так. Я твоя сестра. Не отвергай меня из-за того, что я глупая. Ты уже знала это, так что же на самом деле изменилось? — Она насмехается над собой, изображая улыбку, но она фальшивая и полна отвращения к себе.

— Ты эмоциональна и опрометчива, но не глупа.

Она издает издевательский смешок, но опять же, он направлен на нее саму.

— Разве это не одно и то же? — Размышляет она, опуская взгляд на пузырьки в своем напитке. — Между прочим, если бы я знала, что все так закончится, я бы никогда не попросила Энцо встретиться со мной.

Слегка отодвигаясь, я уделяю ей все свое внимание.

— Почему ты на самом деле ушла, Бон? Скажи мне правду, а не ту, которую хочет от тебя папа.

Уголок ее рта приподнимается в печальной улыбке, и она смотрит туда, где он стоит. Печаль омрачает ее черты, когда она возвращает свой пристальный взгляд к моему, и она наклоняет голову, протягивая руку, чтобы пригладить выбившиеся волосы у моего виска.

— Я знала, что я не королева, — тихо шепчет она. — Но я не знала, что была пешкой, пока не стало слишком поздно.

Я открываю рот, чтобы спросить ее, что она имеет в виду, потребовать объяснений, потому что идеи, проносящиеся у меня в голове, никак не могут быть близки к тому, что она имеет в виду, но затем мурашки пробегают у меня по затылку, и мой взгляд прикован к прихожей. Безмолвно принуждаемый какой-то невидимой силой, скрытой внутри меня, так глубоко, что я знаю, что от этого не избавиться.

Нет …

Мое лицо мгновенно вытягивается, тошнотворное, скручивающее чувство накатывает на мой желудок, когда пульсирующий узел в горле становится плотнее, перекрывая дыхательные пути. Моя кровь превращается в лед, а затем в камень, и я, должно быть, начинаю дрожать, когда моя сестра подходит ближе, тепло ее ладоней встряхивает меня, когда они обхватывают мои бицепсы.

— О боже мой, Роклин. — Ее руки двигаются вверх и вниз по моим предплечьям. — Прекрати.

Мое горло все растягивается и растягивается, вены на шее вздуваются, но облегчения это не приносит. Мое сердце бешено колотится, пока я не чувствую тяжесть в висках.

— Ты даже не дышишь! Возьми себя в руки, — шипит она.

Моя голова поворачивается к ней, и я свирепо смотрю, но моя сестра смотрит прямо в ответ. Она кивает, мои зубы скрежещут, и я набираю воздух в легкие короткими, резкими вдохами. Через несколько секунд стеснение в моей груди проходит.

— Подними подбородок и прекрати это дерьмо прямо сейчас, потому что папа идет. — Последнюю часть она произносит поспешно, опуская пальцы в свой напиток и проводя ими по моей шее для пущего эффекта.

Это работает. Я дергаюсь, практически задыхаясь, когда воздух проникает в мои легкие, и одним махом опрокидываю свой стакан обратно. Мое тело наполняется жаром, и я знаю, что он смотрит на меня, что он нашел меня, но, конечно же, он это сделал. Я причина, по которой он здесь.

Когда я думаю об этом, я понимаю, что это правда … и прежде, чем я успеваю остановиться, прежде чем мой отец добегает до меня, я разворачиваюсь на каблуках, направляясь прямо к мальчику в черном. Его лицо с резкими чертами, мягкими шрамами совершенно не читаемо, но брюнетка на его руке нет.

Она ухмыляется, улыбается и хлопает своими накладными ресницами каждому, мимо кого проходит, не обращая внимания на то, что приближается к ней, но он видит меня. Я бы поспорила, что я это все, что он видит, даже когда рядом с ним красивая сучка. Держится за него. Прикасается к нему.

Гнев пробегает по моему позвоночнику, умоляя меня отстегнуть нож от бедра и направить его прямо ей в грудь, но мне удается сдержаться, продвигаясь вперед. Чем ближе я подхожу, тем сильнее вспыхивают эти хрустальные глаза, в них светится глубокая темная решимость, желающая, чтобы я сделала все, что, черт возьми, я собираюсь сделать. Ждет, когда я подойду к нему, приду к нему.

Заявлю права на него на всеобщее обозрение.

Подожди, что?!

Я резко останавливаюсь, замирая в центре комнаты, и его глаза сужаются.

Что, черт возьми, я делаю?! Его подбородок предупреждающе опускается, и он делает торопливые, гигантские шаги в мою сторону. Мои глаза широко распахиваются, когда он подходит ближе, но мои ноги не двигаются с места.

Нет, нет, нет… не здесь. Не делай этого. Что, черт возьми, со мной не так?

Он всего в десяти футах от меня, когда меня хватают за руки. Меня разворачивают и протаскивают через половину комнаты, мышцы напряжены, челюсти сжаты, Бронкс и Дельта шепчут мне в уши всякую чушь, которую я не слышу. Как только они приходят ко мне, мы запираемся в туалете. Они кружат меня и толкают на круглую кушетку с ворсом, свирепо глядя на меня сверху вниз.

— Даже не думай об этом, — предупреждает Бронкс. — Не сегодня.

— Я не могу поверить, что он здесь. — Дельта переводит взгляд с одного на другого. — Он, должно быть, сумасшедший.

— Он, блядь, сумасшедший! — Я закрываю лицо руками, хватаю подушку и кричу в нее, зарываясь в нее лицом, пока считаю до гребаных десяти. Наконец, я делаю глубокий вдох и поднимаю взгляд на своих девочек.

— Какого хрена, я имею в виду, верно? Какого хрена? Он здесь, типа серьезно? Все то удаление, которое мы сделали из долбаного наблюдения, какой бы скрытной я ни была, пряча его, и он появляется здесь? Из всех мест?

— Девочка, пожалуйста. Он был в Игровой комнате, в школе и в поместье. Он не беспокоится о том, чтобы быть каким-то скрытным. Парню на это наплевать.

— Может быть, он затаится, просто понаблюдает? — Дельта, голос разума. — Люди могут подумать, что он просто ее плюс один.

Ее чертов плюс один? Он ей никто!

Должно быть, мое лицо выдает меня, потому что Дельта взвизгивает, когда Бронкс тычет ее локтем в ребра. Я вскакиваю на ноги, вспоминая, почему мои каблуки щелкнули в его направлении в первую очередь.

— Как, черт возьми, Хлоя Карпо получила билет?

— Ее отец руководит службой безопасности в семье Брейшо, на которую работает Басс. Трио крутых братьев, судя по тому, что я слышала. — Бронкс подходит к зеркалу, взбивая свои кудри. — Кэлвин сказал, что он пригласил его в качестве деловой любезности, что-то о том, что его дочь по-королевски облажалась с Брэйсами и нуждается в побеге.

— Эти братья не давали ему покоя. — Делюсь я. — Хлоя, одна из них?

Она приподнимает темную бровь.

— Ты действительно думаешь, что она была бы здесь с прислугой, если бы это было так?

Верно.

Потому что Бастиан Бишоп силовик в своем мире. Солдат, как мы их называем. Один из мужчин самого низкого ранга, который никогда даже не видел мужчину сверху, не говоря уже о том, чтобы стать им. И, технически говоря, он даже не такой. Вздохнув, я смотрю на девочек.

— Что мне делать?

— Не обращай на него внимания, — говорят они в унисон. — Это единственное, что ты можешь сделать.

Я смотрю на них как на сумасшедших, а они только кивают, потому что ничего не понимают. Никто этого не понимает. Я пыталась забыть об этом приключении, убедить себя, что это редкая забава, и веселье должно закончиться, но из этого ничего не вышло. Это невозможно.

Бастиан Бишоп не может быть проигнорирован или забыт. Он не допустит этого больше, чем мой разум. Он гребаный торнадо в мертвых землях, все взоры прикованы к хаосу, не осознавая этого. Снова …

К черту. мою. жизнь.

На нем костюм.

Хороший костюм, и он выглядит… неправильно.

С головы до ног одетый в хорошо подогнанный черный костюм, он то, из чего сделаны порочные мечты. Волосы черные, как у пантеры, глаза величественные, как у человека, с прекрасными чернилами, растекающимися по шее, вниз по рукам и по этим покрытым шрамами костяшкам пальцев. Атмосфера доминирования, с которой он ходит, не требует никаких усилий. Завистливый тип. Он потрясающе, дьявольски красив. Соблазнительный в лучшем и худшем смысле, но все же он выглядит… отстраненным.

Это не его костюм, и на нем нет пиджака.

Все это неправильно.

Не такой, как мой Бастиан. Не такой, как мой татуированный тиран, мой школьный панк, мой в некотором роде преследователь.

— Перестань пялиться, — говорит Бронкс с натянутой улыбкой, когда мы подходим к ее отцу. — Папа!

Мистер Бандони сияет, заключает ее в объятия и крадет своего единственного ребенка, чтобы показать ее мужчинам, стоящим перед ним, но не раньше, чем просто пожмет мне руку и кивнет в знак приветствия.

Наконец-то освободившись, я направляюсь к бару, чтобы чем-нибудь заняться, и Кайло с Кенексом быстро присоединяются ко мне.

— Мои новые сторожевые псы? Я думаю, на этот раз сначала пойду за водой.

— Учитывая, что Сай убежал так, словно его задница была в огне, да. Да, это так.

Моя голова поворачивается в их сторону.

— С чего бы ему убегать?

— Я уверен, что он где-то прячется, или проверяет безопасность, или что-то в этом роде, но он сбежал после того, как ты превратилась в зомби-Барби и замерла. — Взгляд Кайло падает на мое платье. — Кстати, ты хорошо выглядишь.

Это привлекает внимание Кенекса, и он кивает в знак согласия, быстро возвращаясь к своему телефону.

— Бишопу, наверное, не нравится твое платье.

То, как небрежно он произносит его фамилию, раздражает.

— Откуда тебе знать, что не нравится Бастиану?

— Он такой же, как мы. Я знаю.

Я на мгновение задумываюсь над его словами, вспоминая, что сказал Бастиан о том, насколько они отличаются от нас, и я не буду отрицать, что это правда. Вот почему мой отец ненавидит их.

Хотя это интересно, потому что чем больше я нахожусь рядом с ними, тем меньше они чувствуют себя чужаками. Они больше похожи на нас, чем я думала. Они сильные, жизнерадостные и трудолюбивые. Они никогда не сдаются и всегда стремятся к большему, к лучшему. Они не перекладывают вину на других, берут на себя ответственность за свои действия и не волнуются, когда их наказывают.

Я встречаюсь взглядом с темными глазами Кайло и Кенекса, и когда я слегка улыбаюсь, по-настоящему, оба мальчика кивают подбородками в знак признательности. Может быть, пришло время мне опустить стену, которую я позволила своему отцу воздвигнуть, между нами, хотя бы на несколько дюймов, потому что, если Бастиан верит, что в них есть что-то заслуживающее доверия, как бы странно это ни звучало, что-то подсказывает мне, что я тоже могу.

Может быть, я всегда как бы знала это. Я бы не осталась в доме, в котором они жили, если бы не хотела, верно? Внезапно Кайло улыбается, и когда официант опускает бокал с фруктовым шампанским, он качает головой.

— Нет, сегодня вечером ей нужно что-нибудь покрепче.

Посмеиваясь, я поворачиваюсь к ним лицом на своем сиденье, принимая скотч, который он мне протягивает.

— Вот это уже больше похоже на правду, — говорю я ему.

Это будет чертовски долгая ночь.

Глава 23

Басс

Бордовый цвет. Для меня это слишком близко к красному. Это то, чего, по словам этого маленького ублюдка Хеншо, он хотел, верно? Видеть ее в красном. Этот ублюдок здесь, как я и предполагал, но он еще не осмелился выйти на середину комнаты и ни на шаг не приблизился к ней. Я поймал его краем глаза, то, как его голова дернулась в сторону, а тело напряглось, когда он заметил меня, было чертовски комично, но я не доставил ему удовольствия, дав понять, что знаю, что он был там и наблюдал. Он все еще наблюдает, забившись в дальний угол, вероятно, пытаясь придумать план, который перенесет его оттуда, где он сейчас, туда, где она, без моего вмешательства.

У меня есть все намерения вмешаться, но у меня нет причин смотреть в его сторону, не тогда, когда человек, которого я хочу видеть, находится прямо перед нами, выглядящий очень симпатичным и разозленным. Прямо-таки несчастной. Она говорит, что любит этот мир, но очевидно, что это последнее место, где она хотела бы быть. Улыбка на ее лице чертовски фальшивая, но это не значит, что она не подходит любому другому человеку в этой комнате.

Они смеются, шутят и планируют встретиться после сегодняшнего вечера, чтобы обсудить какие-то дела, о которых никто не говорит вслух, но все, кажется, понимают, в зависимости от того, от кого исходят слова и к кому они обращены. Жены, если они заслужили такое право, стоят вокруг и улыбаются, кажущиеся никчемными в своем положении, но не похоже, что они возражают. Они играют в переодевания, во все блестящее и лощеное дерьмо, за которое такие женщины, как они, убивают. Может быть, даже в буквальном смысле, но кто знает.

Может быть, ее страдания не имеют ничего общего с тем, где она находится, а все связано с тем, кем она должна быть в такие ночи, как эта. Предполагается, что однажды этот мир дерьма с закулисными преступными организациями станет ее, или, по крайней мере, ее частью. По ее словам, она наследница, которая вступит во владение, когда закончится время ее отца, но если это так, то мне действительно трудно понять, почему он заставляет ее носить маску совершенства, когда он должен показать им хаос, который царит внутри нее. Те маленькие маниакальные моменты, о которых она мельком упоминает? Это то, что он должен хотеть, чтобы мир увидел. Гадюку с ядовитым укусом, а не принцессу с жеманной улыбкой.

По логике вещей, именно так он и поступил бы. Так почему же он этого не делает? Я не сомневаюсь, что на то есть причина. Такие люди, как он, в местах, подобных этому, не делают ничего по наитию.

Слева мое внимание привлекают гребаные золотистые волосы, но я не утруждаю себя разглядыванием, и ему не нужно вставать передо мной, чтобы объявить о своем прибытии. Дамиано становится рядом со мной, засунув руки в карманы, пытаясь выпрямиться выпятив при этом грудь.

— Тебя не должно здесь быть.

— Тебе следует отвалить.

Он оглядывает комнату, медленно качая головой.

— Своим приходом ты ставишь ее в неловкое положение.

— Ты, блядь, портишь мне настроение, пытаясь объяснить, что к чему с девушкой, которая тебе не принадлежит. — Мой взгляд скользит в его сторону.

Он поворачивается так, чтобы его тело было слегка обращено ко мне, но я держу свое направленным в сторону бара.

— Она бы пришла к тебе, если бы могла.

— Я знаю.

— Она держала тебя подальше по уважительной причине.

— Я был в ее постели каждую ночь в течение прошлой недели, за исключением последних двух. — Приподняв бровь, я смотрю на него. — Это звучит так, будто она держит меня на расстоянии.

Если он и шокирован моим заявлением, то не подает виду.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

На этот раз я действительно смотрю ему в лицо.

— Нет. Я этого не делаю, потому что меня никто не удерживает. К настоящему времени у вас должно быть достаточно доказательств этого. Я иду туда, куда хочу, и если она там, то, скорее всего, я недалеко.

— Значит, ты наблюдал… — Он замолкает, но ему придется придумать что-нибудь получше. — Разве у тебя нет своей жизни в Брейшо?

Ладно, он хочет походить вокруг да около. Понял.

— Нет.

Он ждет большего, но этого не происходит. Мне что, нужно с этим дерьмом разбираться? Да, более чем нормально с тех пор, как Рэйвен Карвер появилась в городе и надрала задницу семейству Брейшо, но это не моя жизнь. Это работа. Это значит делать все, что я могу, для друга и за что мне платят.

Моей сестры там нет, а если бы моя мать была, я бы знал. Так что, повторяю, нет, у меня там нет жизни. Нет никакого трастового фонда, в котором значилось бы мое имя, так что мне приходится выкручиваться самому.

Вздохнув, Дамиано, как и я, смотрит вперед и, наконец, говорит что-то реальное, что у него на уме.

— Ты видел, как он наблюдает за ней.

Я прижимаю язык к задней поверхности зубов, чтобы не сжать челюсть.

— Видел.

— Дело не в его предложении.

Моя голова кружится так быстро, что я, черт возьми, не могу это остановить.

— Что ты хочешь сказать?

Брови Дамиано подпрыгивают, а затем он издает издевательский смешок.

— Да. Он думает, что у него есть шанс на союз между ними.

Союз, сказал он.

— Что все отношения здесь, это соглашения между двумя людьми, которые даже не связаны друг с другом?

Дамиано наклоняет голову, улыбаясь так, словно хочет сказать "довольно". Он с минуту смотрит на меня, а когда заговаривает снова, в его голосе слышится настороженность, как будто он пытается меня успокоить.

— Ей это неинтересно.

Я не могу сдержать смех, который покидает меня, и мои глаза устремляются вперед, когда спина Роклин выпрямляется, звук доносится до нее с другого конца гигантской комнаты.

Да, детка, я все еще здесь, но ты это знала.

Я не утруждаю себя ответом на его маленькую информативную заметку, в которой я не нуждался. Я знаю, что ей это неинтересно точно так же, как я знаю, что некоторые вещи, не ее выбор, и из того, что она сказала, я готов поспорить, что то, чье кольцо окажется у нее на пальце, попадает в эту категорию.

У меня это не сработает, и я чертовски уверен, что это не все, что здесь происходит. Я облизываю губы.

— Почему человеку, у которого есть все, что есть у Райо Ревено, пришла в голову идея отдать свою преуспевающую наследницу сыну чувака, который зарабатывает свое состояние на траханье и порабощении иммигрантов? — Я задаю этот вопрос вслух, не настолько глуп, чтобы поверить, что я единственный, кто знает о ее свидании за ужином в маленьком красном платье с этим панком, и жду, как он решит ответить.

Скользнув взглядом в его сторону, я замечаю, как слегка опускаются его брови, а затем медленно поднимаются, что следует за этим.

— Наверняка у тебя есть теория, — говорит он больше самому себе, прежде чем выпрямиться и проскользнуть передо мной, выражение его лица внезапно становится деловым. — У тебя есть теория, — повторяет он, на этот раз уверенно.

Хорошо. Не пустая трата мускулов.

Роклин начинает ерзать, ее сдержанность на исходе, необходимость знать, с кем я разговариваю, официально берет верх, и, наконец, моя девочка выглядывает из-за плеча. Наши взгляды встречаются, и она втягивает воздух, но ее мышцы, кажется, расслабляются, даже если она сохраняет свою идеальную маленькую осанку.

Она так чертовски великолепна, так чертовски красива, что у меня сводит ребра. Это нереально, что делает со мной вид этой девушки, и я знаю, что с ней происходит то же самое. Это написано в ее больших зеленых глазах и мягком одеяле, которое окутывает ее, когда я оказываюсь в пределах досягаемости. Я не чувствую никакой логики, когда дело касается этой девушки, просто что-то глубоко внутри подсказывает мне, что это она.

Она — то, что я слепо искал, и она это знает.

— Скажи мне, в чем дело. — Дамиано вновь привлекает мое внимание. — Твою теорию.

— Это очень похоже на требование. — Я перевожу взгляд в его сторону. — Я не отвечаю перед тобой, и я не поделюсь рабочей теорией, которая, возможно, ни хрена не значит. Если я ошибусь, ты назовешь меня дураком. Если бы я сказал тебе, о чем я думаю, ты бы определенно назвал меня сумасшедшим.

— Я думаю, у них есть что-то на мистера Ревено, — торопливо говорит он. — Я потихоньку изучал это, но пока не нашел ни одной ссылки. Семья Хеншо, они предлагают… услуги, которые оставляют им много секретов.

Я просто смотрю на него. Его разочарование удваивается.

— Я просто хочу убедиться, что она в безопасности.

— Это больше не твоя работа, красавчик.

Он сжимает челюсть, широко расправляя плечи, не осознавая, что уже проделывал это движение сегодня вечером. Это имеет тот же эффект, что и в первый раз, никакого. Тем не менее, он продолжает катиться.

— Несмотря на то, что ты утверждаешь, ты не всегда будешь рядом, и может быть миллион причин, почему это так, но это простой факт. Почему бы не ввести в курс дела кого-нибудь еще, кому она доверяет, чтобы я мог быть рядом с ней, если ей это понадобится?

— С чего ты взял, что я хочу, чтобы ты был рядом с ней? — Что заставляет его думать, что у меня уже нет кого-то, кто делает именно то, что он предлагает?

— Я хочу сказать, что я рядом с ней. Я живу в том же доме, что и она. Я хожу в ту же школу, что и она. Скорее всего, если тебя там нет, то есть я.

Моя кровь закипает, его слова столь же раздражают, сколь и правдивы.

— Все это ни черта для меня не значит. Я не доверяю светлым волосам на твоей голове.

— Мне нужно знать, что происходит, если это касается девочек, — огрызается он, его лицо пылает, поскольку он выводит себя из себя все больше и больше с каждой попыткой проникнуть в мои мысли. — Часть моей роли заключается в том, чтобы помогать руководить службой безопасности в поместье Грейсон, Грейсон Элит и на Энтерпрайзе.

Тихий свист покидает меня, и подтекст не ускользает от внимания. Парень справляется с этим из рук вон плохо. Я попал во все три.

— Я могу сделать много, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. — Я не в комнате охраны, я тот, кому они звонят, когда что-то находят.

— Значит, это было твое решение послать Кайло за мной в тот день? В тот день, когда я забрал его прямо с вашей территории.

Его губы сжимаются, но через мгновение он вздыхает.

— Слушай, я знаю, что мы не совсем… черт, — бормочет он, затем выпрямляется, немного отступая назад, чтобы позволить блондинке проскользнуть, между нами.

Не той блондинке.

Дамиано засовывает руки в карманы и кивает подбородком в сторону незваного гостя.

— Басс Бишоп, познакомься с Бостон Ревено.

Сестра-близнец Роклин ухмыляется, изображая застенчивость покусывая губы.

— Вы собираетесь пригласить меня на танец, мистер Бишоп?

— Я не мистер, а от тебя одни неприятности. У нее проблемы с тобой, так что нет. Я нет. — Я пожимаю плечами.

Бостон пристально смотрит на меня, а затем расплывается в широкой улыбке.

— О боже, это будет так здорово. Ты прав, она злится на меня, но это на поверхностном уровне. Я ее кровь.

— Кровь ничего не значит.

— Она знает, смысл этих слов.

— Слова ничего не значат.

Бостон медленно улыбается, и она кивает.

— Ты прав, Басс. Они не значат. Я с нетерпением жду, когда ты изменишь свое мнение обо мне, и, хотя я понимаю, может быть, даже ценю твое решение быть верным моей сестре, я просто пытаюсь сгладить это для тебя, чтобы помочь избежать неизбежного, но теперь я отзываю свое приглашение. — Она смотрит на Дамиано, приподнимая бровь.

Он проглатывает свое раздражение, глядя на меня, когда принимает ее руку, но не раньше, чем она входит, приподнимаясь на цыпочки, чтобы прошептать мне на ухо:

— У нее строгий приказ не отклонять все предложения ее руки сегодня вечером.

Она отстраняется, подмигивая мне, а затем они вдвоем уходят, присоединяясь к остальным в центре танцпола. Мой взгляд останавливается на моей девушке. Я с минуту наблюдаю за ней, разговаривающей с парнями Греко и парой других девушек, которые направились к ней, задаваясь вопросом, о чем такие девушки могут говорить в подобном месте.

Приезд сюда был моим планом, даже если причины для этого немного менялись, то тут, то там, но возможность есть возможность.

Одна песня сменяется другой, и я понимаю, что веду себя как маленькая сучка, откладывая, и ради чего? Я не чувствую неуверенности и особо ни о чем не беспокоюсь, поэтому я поднимаю одну ногу, затем другую и направляюсь прямо к ней.

Греки замечают меня первыми, стоя в защитном режиме, я заметил, что они всегда держатся рядом с ней, больше, чем с другими, даже если она этого не видит. Держу пари, они все ожидают, что я буду стоять в стороне, наблюдать из тени, как я это делал, но это никогда не входило в планы на сегодняшний вечер. Так скажите мне, почему чем ближе я подхожу, тем туже этот гребаный ошейник обхватывает мою шею?

Это колючее и незнакомое чувство, вот и все. Никакой другой причины. Я стискиваю зубы, давление стирает ощущение колючести на моей коже. Она понимает, что я сейчас подойду, медленно ерзает на своем сиденье и надевает свои красивые остроносые туфли на каблуках, пока не встает. Она стоит лицом ко мне, длинные пальцы обхватывают спинку ее стула, впиваясь в кожаную обивку, как будто это удержит меня от нее.

Ты же знаешь, что это не так, детка.

Я подхожу ближе, не сводя с нее пристального взгляда, и она следует за мной, держась в двух футах, между нами, зеленые глаза напряжены от беспокойства, но сияют чем-то еще. Что-то более глубокое.

— Бастиан… — шепчет она хриплым голосом.

— Потанцуй со мной, богатая девочка.

Она качает головой еще до того, как я заканчиваю предложение.

— Ты не можешь сказать мне нет, детка. — Мои слова дразнят, но я не уверен почему. Я не нервничаю. Я не нервничаю. — Насколько я понимаю, тебе не разрешается говорить нет. Папин приказ, верно?

— Не делай этого, — бормочет она, складывая руки перед собой. — Мой папа пялится на меня.

— Я видел его.

Он первый, кого я увидел, когда вошел в дверь. Чертовски высокий, крупный и широкоплечий, в костюме, подобного которому я никогда раньше не видел. Не то чтобы я видел много мужчин в костюмах, но этот чувак, он солидный, не слишком громоздкий, не полный, плотный, во всех отношениях такой босс, каким она его называет. Даже если бы я не нашел его фотографию в Интернете, я бы знал, что он был человеком, достойным упоминания.

Сейчас в этой комнате много мужчин, куча больших сильных ублюдков без шеи, но они ведут себя так, как будто хотят, чтобы другие знали. Медленные и продуманные шаги, локти немного согнуты, чтобы выпятить грудь, а подбородки приподняты, пустые лица и простые кивки, пока они потягивают какой-то золотистый ликер.

Но не Райо Ревено, магнат недвижимости по имени, вор в законе по могуществу.

— Просто склони голову и уходи. Пожалуйста, — умоляет она.

Я подхожу ближе, и ее грудь приподнимается от полного вдоха.

— Скажи ему, что я мужчина Хлои, просто ищу партнера по танцам, потому что я потерял своего.

Ее взгляд мгновенный и чертовски очаровательный. Моя маленькая воришка ревнует.

— Я найду тебя позже, — говорит она. — Я обещаю, но сейчас не время для силовых игр.

Мои губы раздраженно поджимаются, и я наклоняю голову набок.

— Заманчиво… но нет. — Я делаю еще один шаг, и ее челюсть сжимается. Когда я говорю на этот раз, мой голос звучит мягче, чем я ожидал.

— Потанцуй со мной, детка. — Я сглатываю после последнего слова. То, что подразумевается, как требование, звучит почти как гребаная мольба, но я не должен умолять свою девушку взять меня за руку, и все же мы здесь, черт возьми. — Ладно. — Я чувствую, как я хмурюсь, прежде чем осознаю, что показываю это. — Одна песня, и я ухожу.

Ее глаза слегка прищуриваются, и она рассматривает меня. Она мне не верит, это точно. Она думает, что я просто ищу способ добиться своего, и так оно и есть, но я имею в виду то, что говорю. Одна песня, и я ухожу.

Во всяком случае, из этой комнаты.

Еще шаг, и кончики наших ботинок теперь соприкасаются.

— Итак, что ты скажешь… ты дашь мне то, о чем я прошу? — Костяшки моих пальцев скользят по тыльной стороне ее ладони, и ее рука поворачивается, мягкие пальцы проводят по моим татуировкам.

Медленно ее мышцы расслабляются, левый уголок ее пухлых губок слегка приподнимается, окрашенный в красивый сливово-розовый цвет. Ее волосы распущенные, длинные, зачесаны на одну сторону, другая часть заколота сзади золотой заколкой, драгоценности подобраны в тон оттенку платья, в которое завернуты ее изгибы.

Давай, детка, возьми меня за руку …

Ее пальцы обхватывают мои, и трахни меня, если в моей груди не задребезжало что-то безымянное. Что-то…

— Роклин.

Ее спина выпрямляется, и она отпрыгивает на фут назад, наши головы поворачиваются к ублюдку, который посмел нас прервать.

— Оливер, — она пытается успокоиться, но внутри у нее что-то дрожит, — я…

— Отойди на хрен.

Его взгляд прикован к моему, и маленькая сучка изо всех сил старается сохранить свою браваду крутого парня, но я узнаю страх, когда вижу его, и он прав, что на взводе. Но все эти люди думают одинаково. Точно так же, как ее отец предполагает, что Энцо Фикиле не создаст проблем в поместье Грейсон из-за того, что оно собой представляет, этот чувак думает, что я отступлю из-за того, где мы находимся. Из-за того, кто он такой и кем я не являюсь.

Что отличает меня от всего этого? Мне ни хрена не нужно терять, мне не нужно спасать лицо, никакие узы не рискуют порваться. Я волк-одиночка посреди стаи опасных ублюдков, но мне все равно нечем заняться, потому что, в конце концов, то, что здесь происходит, ничего не значит.

Девушка моя, несмотря ни на что.

Есть разница между тем, чтобы учиться, и тем, что тебя заставляли учиться, и это адаптация. Это значит понимать, что дерьмо меняется в мгновение ока, и надо знать, как из него выбраться. Вы можете планировать заранее все, что вам заблагорассудится, имея запасной план от А до Я, и я уверен, что он подходит для большинства ситуаций. Но это не имеет значения, когда влияние и деньги, это ключи, которые отпирают дверь, давая им то, что они хотят, когда парень, у которого нет ключа, может найти дорогу внутрь, несмотря ни на что. Уличные умники побеждают каждый гребаный раз.

Оливер улыбается, и улыбка получается слишком широкой. Слишком, блядь, уверенной, отчего по моему позвоночнику пробегает покалывание осознания.

— В мои намерения не входило прерывать… ну, честно говоря, так оно и было. Так почему бы тебе не отойти в другой конец комнаты? Мы уже привлекаем к себе внимание, и тебе бы не хотелось узнать, что происходит, когда Райо проявляет любопытство.

— Я сказал, отойди на хрен.

— Бастиан…

Оливер тянется к ее руке, но я ловлю ее, выворачивая до тех пор, пока его спина не сгибается, а лицо не искажается от боли, как у слабой сучки, которой он и является.

— Прикоснись к ней еще раз и…

— Бастиан, остановись! — Шипит она.

— …для тебя это закончится гораздо хуже.

— Пошел ты, — кипит он.

Я пинаю его под зад, и он спотыкается, врезаясь в официанта, поднос с грохотом падает на пол. Роклин ахает, люди смотрят, и эго этого тупого ублюдка пылает. Он возвращается с красными от ярости щеками, но я встречаю его шаг вперед двумя своими собственными.

— Я, блядь, бросаю тебе вызов, красавчик.

— Что, черт возьми, здесь происходит?

Роклин дергается, и Оливер выпрямляется, скрывая выражение своего лица. Мои глаза прикованы к нему, мышцы напряжены до гребаного максимума, ярость кипит. Оливер начинает улыбаться, идеальной улыбкой симпатичного мальчика, и он разглаживает рукава пиджака.

— Просто недоразумение, сэр. Теперь все хорошо. — Его ухмылка самодовольная, торжествующая, как будто его спаситель только что появился с золотым билетом на приз, который нельзя получить. — Мы с Роклин собираемся потанцевать, как она мне обещала.

— Как бы не так.

Роклин, возможно, и пискнула, не могу сказать наверняка, но я не упускаю из виду, как расширяются глаза Оливера, переводя взгляд с меня на тень рядом со мной. Он смеется, и он, черт возьми, единственный. Эта тень смещается, и внезапно передо мной оказывается Райо Ревено, закрывая Оливера от моего взгляда, поэтому я поднимаю взгляд на мужчину, с которым моя девушка никогда не хотела меня знакомить.

Его темные глаза проницательны, выражение лица маска безразличия, но я вижу в них требование. Он хочет, чтобы я подчинился, отступил назад, отступил в сторону. Он хочет знать, кто я такой, черт возьми, почему я здесь и почему стою так близко к его дочери.

Большинство людей в комнате вернулись в свои маленькие мирки, пролитый поднос сиюминутная проблема, звуковой шок привлек их внимание, и не то, чтобы мне было насрать в любом случае, но я потерял самообладание, когда красавчик начал смеяться. Когда я ничего не говорю, глаза Райо сужаются, и он меняет позу, слегка приподнимая подбородок и наклоняя голову набок.

— Оливер, — медленно произносит он. — Почему бы вам с Роклин не пойти и не потанцевать.

— Папа…

— Иди, — обрывает он ее.

После еще двух секунд колебания Роклин обходит своего отца, прищурив глаза бросив взгляд в мою сторону, направляясь к другому мужчине.

Оливер протягивает руку.

Роклин протягивает ему руку.

Я хватаю ее за гребаное запястье, и тут Райо Ревено оказывается у меня перед носом, четверо охранников рассыпаются веером вокруг него.

— Убери свою руку от моей дочери, прежде чем я покажу тебе, что происходит с людьми, которые прикасаются к вещам, которые им не принадлежат.

— Если он положит на нее свою руку, я сам проведу демонстрацию и не буду ждать, пока никто не увидит, чтобы сделать это.

Тихие вздохи наполняют воздух, но единственные люди, которые могут слышать нас через стену, возведенную его людьми, это Роклин и ее девочки, которые медленно перемещаются в эту сторону. Ноздри мужчины раздуваются, чувак слева от него делает шаг вперед, но Райо едва заметно качает головой и подходит ближе.

— Твое имя, мальчик. Сейчас же. — Его тон низкий, убийственный и обещает боль, но это нормально.

За свою жизнь я со многим таким сталкивался. Он подходит ближе. Я стою во весь рост. Роклин бросается, между нами.

— Хватит! — Шипит она в лицо своему отцу, прежде чем повернуться ко мне. — Мы не хотим беспокоить наших гостей без причины, даже если они могут счесть пулю в голову забавной.

Она дрожит, прикусывая свою хорошенькую губку, глаза подергиваются, а брови опускаются все ниже и ниже. Но затем они разглаживаются, ее несчастное выражение проясняется, смятение в ее красивых зеленых глазах испаряется на глазах у меня.

Моя богатая девочка ушла, а на ее месте пластический хирург.

— Кто он такой, дочь моя? — Требует Райо грохочущим голосом.

Губы Роклин кривятся, и не в лучшем смысле этого слова. Она с отвращением смотрит на меня в ответ, а потом говорит:

— Он никто. Подражатель, заинтересованный в поступлении в нашу школу, но, как я ему сказала, мы не общаемся с прислугой.

У меня стучит в висках, пульс готов пробиться сквозь кожу и броситься на нее. Я переполнен яростью, готов устроить ад у самого дьявола, мать его, прямо здесь, прямо сейчас, но, в отличие от всех этих придурков, я этого не показываю.

Я чертовски стойкий человек. С невозмутимым лицом.

Плевать на весь этот гребаный мир. И вот я приподнимаю бровь, а эта маленькая соплячка вздергивает свой гребаный подбородок.

— Убирайся отсюда и не возвращайся, — выплевывает она, окидывая меня взглядом с головы до ног. — И верни костюм тому, у кого ты его украл, поскольку очевидно, что ты никогда не смог бы позволить себе что-то настолько красивое.

Мой телефон вибрирует в кармане, но я не достаю его, вместо этого потираю губы, чтобы унять дрожь в конечностях, и включаю периферийное зрение.

Хлоя сейчас рядом, Дамиано тоже.

Оказывается, Роклин еще не закончила.

— Уходи, лакей. Беги обратно туда, откуда пришел, и оставайся там. Мы не хотим, чтобы здесь были такие, как ты, и, как ты можешь видеть, мы пытаемся насладиться вечером с людьми, которые на самом деле были приглашены, так что, если ты не планируешь сделать свой последний вздох сегодня вечером, я предлагаю тебе убраться отсюда на хрен. — Она моргает один раз. Дважды. — Сейчас же.

Когда я делаю шаг к ней, ее брови приподнимаются до линии роста волос, а ее отец бросается к ней. Он бросается ко мне, крепко обхватывая за шею. Триумф сияет в его карих глазах, но, когда я просто приподнимаю подбородок, предлагая ему еще более крепкую хватку, что-то мелькает в его взгляде.

— Оставь его, пап. — Роклин пожимает плечами, подходя к Оливеру, который осмеливается, черт возьми, ухмыляться. Она берет его под руку, и мои пальцы проскальзывают под рукав, чтобы коснуться холодной стали.

— Почему я должен позволить ему выйти за дверь? — Райо рычит, его пальцы подергиваются на моей коже.

Я отказываюсь глотать или выказывать хоть какие-то признаки борьбы, хотя весь воздух в моих легких израсходован.

— Потому что он никто. Не стоит тех неприятностей, из-за которых он вляпался. — Она выравнивает свой взгляд, удваивая его. — Он всего лишь бедный панк с проблемными мамой… и папой.

Неохотно ее отец отпускает меня, но его глаза остаются прикованными к моим, даже несмотря на то, что я смотрю на нее, прищуриваясь, и будь я проклят, если на мою грудь сейчас не давит гребаное давление. Мой желудок скручивает, и я делаю шаг назад.

Ее губы плотно сжаты, но нос высоко поднят.

— Тебе здесь не место. А теперь иди.

Вена на моей щеке начинает пульсировать, и они это видят. Они смеются. Смотрят на меня сверху вниз. Качают своими гребаными головами.

Скованность в их мышцах ослабевает, и все до единого, кроме гребаного Райо Ревено, делают шаг назад, больше не видя во мне угрозы. Теперь им видны все мои цвета, такие чертовски яркие, что они ослепляют. Грязно-коричневый. Никчемный белый. Притупленный черный цвет. Они не могут видеть красную дымку ярости, застилающую мои глаза, или обещание возмездия, направленное прямо на них. Я просто сломленный мальчик, обозленный на весь мир, потому что мама и чертов папочка не любили меня.

Я рассказал ей это дерьмо по секрету и понятия не имею, почему. Я должен был знать лучше. Она не была готова к этому. Может однажды… Я, черт возьми, позабочусь об этом. Что касается их самих, я буду уничтожать их достоинство слой за слоем. Они увидят и научатся, хотя бы на собственном горьком опыте.

Требуются усилия, к которым я не прибегал чертовски долгое время, чтобы переставить ноги и пронести их по полу, а затем выйти через боковые двери, ведущие в сад, самый простой способ полностью отказаться от того, что я нашел.

Я не успеваю пройти и половины пути, как слышу, что внимание Райо переключено на что-то другое, и проходит всего несколько секунд, прежде чем следуют протесты Оливера. Затем раздается негромкий стук каблуков, а затем Дом спешит на помощь, но я не оглядываюсь. Я продолжаю, блядь, идти.

Роклин следует за ним.

Я спускаюсь на две ступеньки, когда ее настойчивый голос прорезает воздух.

— Подожди! — Кричит она.

Я не жду.

— Остановись на минутку! — Кричит она.

Я продолжаю двигаться.

— Черт бы тебя побрал! Вот почему ты такой властный в постели, верно? Потому что ты не можешь смириться с тем, что кто-то другой говорит тебе, что делать, потому что ты проводишь каждый второй день, выполняя чьи-то приказы!

Она задыхается. Мои ноги подкашиваются, и я оказываюсь лицом к ней, прежде чем она успевает произнести последнее слово. Я замечаю Дома у двери, недалеко, но он не подходит ближе. Ее рот плотно сжат, пока она ждет, что я заговорю, но я так чертовски зол, что все, что я могу делать, это смотреть на нее, пока даже ее вид не выводит меня из себя.

— Верно, Богатая девочка. Я питаюсь на дне. Никто иной, как бедный панк, который работает на кого-то другого по чьему-то зову. Это та жизнь, которой я живу, потому что мне выпала такая судьба. При рождении в мой карман не положили туза, но тебе лучше, блядь, поверить, что, когда я умру, — я наклоняюсь, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и ее нижняя губа дрожит, — у меня на ладони будет вся гребаная колода, включая даму, мою гребаную королеву. Так что развлекайся сегодня понарошку, делай папины добрые дела, но следи за собой. Наблюдай за своим миром чертовски внимательно, потому что никогда не знаешь, кто может войти и перевернуть его с ног на голову. И какой это будет скандал, мисс Грейсон.

Все ее тело поникает.

— Бастиан…

Я слышу мольбу, безмолвный крик, который мог уловить только я, потому что я единственный, кто знает ее достаточно хорошо, чтобы услышать это. Она умоляет меня понять, не принимать это за чистую монету и заверить ее, что мы поссорились, но помиримся позже. Вместо этого я стою во весь рост, глядя на нее свысока, как будто она пиявка, а я леопард.

— Меня зовут Басс, и, черт возьми, не забывай об этом. — Качая головой, я отступаю на несколько шагов. Насмешливый смех, который горчит у меня на языке, и ухмылка, которую я не чувствую, кривит мои губы. — Не то, чтобы ты могла.

Она делает еще один решительный шаг ко мне, но я показываю ей спину, стараясь двигаться быстро, потому что никто здесь не собирается наблюдать за этим всем вместо меня.

И я исчезаю в тени.

Роклин

Он уходит, исчезая в безопасности темных садов, не видно даже его тени. Я сбегаю вниз по последним нескольким ступенькам, но резко останавливаюсь, моя грудь вздымается, когда я снова и снова прокручиваю в голове каждое сказанное мной слово.

— Ты знаешь, что он послал людей следить за ним, — раздается голос Дома у меня за спиной, но я не оборачиваюсь.

Я знаю, что он не ошибается. Мой отец ни за что не позволил бы Бастиану уйти отсюда после этого.

— Должны ли мы… помочь ему? — Нерешительно спрашивает Дамиано.

Его преданность мне усиливает войну эмоций, уже бушующую в моей груди, но это Бастиан.

Я отрицательно качаю головой.

— Они его не найдут.

— Роклин… — не соглашается он, тоном прося меня прислушаться к голосу разума, но я не возражаю.

Мой мир темный и пугающий, но и его мир тоже, и он приспосабливается так, как может. Способы, которые работают и помогают ему справиться с его личной болью. Наши люди сильны, но я вижу ту же тень в глазах Бастиана.

Он не никто.

Он гораздо больше.

Заставляя себя распрямить плечи, я снова качаю головой, все еще вглядываясь в темноту передо мной.

— Они не найдут его, Дамиано. Он… невидимка.

Я попал в этот маленький клуб, малышка, потому что мой отец вбил в меня тишину, и эти побои научили меня быть невидимым. Вы не можете прикоснуться к тому, чего не видите, и вы не можете найти то, чего не слышите.

Его слова прокручиваются у меня в голове, и вместе с ними приходит пульсирующее чувство сожаления.

— Тебе следует зайти внутрь. — На этот раз неуверенный голос Дамиано доносится чуть ближе.

Я резко оборачиваюсь, встречаясь с ним взглядом, и он просто приостанавливает свое продвижение, после чего слегка кивает и поворачивается, направляясь обратно в здание.

Разочарование, которого я никогда раньше не испытывала, подступает комком к горлу, и я хватаюсь за волосы, глядя на дурацкую арку надо мной. Я поворачиваюсь, опрокидывая гигантский каменный горшок, полный розовых роз. Горшок разбивается вдребезги, грязь высыпается в траву, а рассыпавшиеся лепестки рассыпаются по цементным ступеням. В этот момент поднимается ветер, сдувая их с носка моей туфли, и я кричу, но когда позади меня раздается беззаботный смех, я проглатываю его на полпути, гнев угрожает вырваться из моей груди, когда я смотрю в лицо человеку, от которого он исходил.

Хлоя, блядь, Карпо.

Мои челюсти сжимаются так сильно, что я, кажется, не могу разжать их, чтобы накричать на нее так, как мне этого хочется. Какого хрена она притащила его сюда? Она должна была знать, что произойдет. Затем она качает головой, как будто разочарована моими действиями. Как будто она не может поверить в то, что видит. Как будто она, черт возьми, знает меня, а потом начинает говорить.

— Он рискнул, придя сюда. — Она констатирует очевидное. — Ради тебя.

Мой рот открывается, но, когда она качает головой, он закрывается без разрешения.

— У него была тяжелая жизнь.

— Я знаю все о его жизни, — выплевываю я, раздраженная тем, что она хоть что-то знает об этом. Она не может знать больше меня.

— Ты знала, что он понятия не имел, как танцевать?

Когда мои брови сходятся, она кивает.

— Я имею в виду, что он может танцевать, как и любой другой. В такт музыке, под все, что кажется правильным в данный момент. Но это? — Она показывает большим пальцем через плечо, и мой взгляд скользит по бальному залу, быстро пробегая по парам в центре, в середине вальса. — Он не знал, как это сделать.

Она наблюдает за мной, и на долгое мгновение я застываю, уставившись на нее, пока не улавливаю, что именно она сказала.

Нет. Он не знал, как это сделать.

Ледяное отчаяние наполняет мои вены, борясь за господство над жаром ревности, сжигающим мою кровь.

— Позор тебе, на самом деле. — Она наклоняет голову, плотнее закутывая шалью свои покрытые блестками плечи. — Ему даже не дали станцевать танец, ради которого он так усердно тренировался. — Она оставляет меня с этими словами и уходит.

Мои губы начинают дрожать прежде, чем я успеваю их остановить, веки трепещут, когда я заставляю себя не быть слабой. Не быть втянутой в это … Я не знаю, что это такое. Я рычу, кричу в ночь вокруг себя, прежде чем опуститься на колени и спрятать лицо в ладонях. Затем происходит то, о чем я забыла, что умею.

Я начала плакать.

Я снова падаю на задницу, упираясь локтями в колени, и становится только хуже. Мои ладони мокрые, щеки теплые и липкие, а затем две тонкие руки обхватывают меня за талию, и нежный аромат моей сестры проникает в мой организм. Она прижимает мою голову к своему плечу, и я прижимаюсь к ней.

— Мне жаль, — шепчет она. — Это было грубо. Я знаю, что он тебе… больше, чем нравится.

Так и есть.

— Я вижу, — продолжает она.

Она видит?

Я шмыгаю носом, ненавидя этот звук, и отвожу взгляд.

— Он учился танцевать для меня, а я просто… — Я стону, сердито вытирая слезы, и достаю предмет из потайного кармана своего платья.

Проводя пальцами по выкидному ножу, я открываю его и провожу пальцем по кончику. В обычный день, вернувшись домой, он бы ухмыльнулся, порылся в кармане и понял бы, что его там нет. Я не думаю, что ему покажется таким уж забавным, что сегодня вечером я отняла у него еще больше.

— Он зол.

— Он переживет это.

Я усмехаюсь, вглядываясь в ночь, но это бесполезно. Он ушел.

— Я не знаю.

— Ну, если он этого не сделает, то, по крайней мере, вернется за этим, не так ли? — Я имею в виду, что, если он на мели, ему понадобится его удобный маленький ножик.

Я невольно хихикаю, печально улыбаясь лезвию.

— Да, возможно. Он действительно вернулся за своим телефоном и бумажником, когда я их забрала.

Тогда моя сестра начинает смеяться, и я присоединяюсь к ней, позволяя ей поднять меня на ноги и провести через двойные двери, где ждет наш отец, злой, как всегда.

Может быть, она и права. Может быть, я не все испортила. Может быть, я драматизирую, и завтра все будет хорошо.

Но опять же, может быть, этого и не будет …

Глава 24

Бастиан

— Подожди.

Я вздрагиваю, засовываю руку за пояс брюк и достаю пистолет, который дала мне девушка, которая изо всех сил старалась выпотрошить меня. Разве она не знает, что все, что она сделала, это только разозлила меня?

Когда он появляется из-за темного угла, я не опускаю оружие, а загоняю его в гребаный патронник. Я так сильно тонул в своем гребаном гневе, что не услышал, как он подошел ко мне.

Он мог бы пустить мне пулю в лоб, как не забыла упомянуть Роклин, и я бы никогда этого не увидел. Роклин была бы брошена на съедение волкам.

— Не подходи ближе. Я, блядь, пристрелю тебя.

Он поднимает руки.

— Я хочу помочь.

— Помочь чему?

— Защитить ее… от него.

Я подаюсь вперед, упирая дуло ему в грудь.

— От кого?

Он долго смотрит на меня, а потом говорит:

— От ее отца.

Мои глаза сужаются, голова идет кругом, когда внезапно все обретает смысл.

Что ж, будь я проклят.

Я убираю пистолет.

Глава 25

Роклин

Мой отец гребаный лжец, а оптимизм моей сестры может пососать любой хуй. Прошло две недели после гала-концерта, и все пошло наперекосяк. Мой отец притворялся невозмутимым до конца вечеринки, но как только мы вернулись в его машину, он набросился на меня, требуя рассказать все до мельчайших подробностей о мальчике в черном, как он его называл. Я не дала ему ничего, кроме выбранного им имени, сохранив его настоящее, полное имя при себе, как он и предполагал.

Да, ты действительно преданная, Рокко.

Глупая.

В течение четырех часов я сидела напротив него, пока он обращался со мной как с десятилетним ребенком, который разговаривает с незнакомцем, и после этого он изложил все возможные сценарии того, кем он мог бы быть на самом деле, откуда он на самом деле взялся и каковы его истинные намерения. Затем вошел один из его приспешников и сообщил плохие новости… в день школьной экскурсии возникла проблема с охраной, и запись с экскурсии была случайно уничтожена, змеиная задница Оливера, должно быть, выдала меня, но, по крайней мере, он не упомянул о его появление в Энтерпрайзе.

Глаза моего отца стали убийственными и задумчивыми, и бедный Дамиано услышал об этом, но он не выдал меня. Он спокойно перенесет жару. Теперь я буду у него в долгу. Все время, пока мой отец был в режиме крутого детектива-босса, все, что я могла делать, это сидеть и терпеть это, потому что единственным другим вариантом было бы поправить его во всех его неправильных, но понятных опасениях.

Я сделала то же самое, когда встретила Бастиана, и продолжала играть в угадайку «что, если» в последующие недели, прежде чем поняла, что он не был каким-то наемным работником, посланным за мной.

В конце концов, я та, кто нашла его.

Нашла его, обокрала, а потом трахнула.

Меньше всего я ожидала, что он появится в Энтерпрайзе в тот вечер, но еще более шокирующим был тот факт, что после того, как я бесстыдно позволила ему поиграть со своим телом, он вернулся за добавкой.

И я говорю не о сексе.

Он, конечно, тоже этого хотел, мы оба этого хотели, но мальчик, который почти пятнадцать лет горел в своем личном аду, не нуждался во мне, чтобы поддерживать его член влажным.

Он нуждался во мне для большего.

Что-то в его разбитой душе распознало слезы в моих собственных, и мало-помалу он убрал их, открывая обо мне то, чего даже я не знала. Или, может быть, дело в том, что я не хотела знать. Например, я ненавижу, когда меня заставляют делать то, что требуют от меня другие люди, но, очевидно, жажду, чтобы мной командовали, когда это мой выбор и исходит от человека, которого мой разум считает своим.

Насколько это извращенно?

Я ненавижу, когда мной управляют, но я хочу, чтобы меня контролировали.

Я богатая девушка до мозга костей. Я родилась в деньгах и умру с еще большим их количеством. У меня есть все и средства для большего. В моем мире нет человека, который не ухватился бы за возможность подружиться со мной, проникнуть в мой внутренний круг или быть в самом его центре.

Люди уважают меня, любят, и да, некоторые меня боятся. Некоторые, возможно, захотят тайно вонзить нож мне в спину, но они не осмелятся этого сделать, по крайней мере, пока. У меня есть две лучшие подруги, о которых только может мечтать девушка, и обе они буквально умерли бы за меня, если бы до этого дошло. Сестра, которую я люблю, которая, несмотря на свои многочисленные недостатки, будет рядом со мной, несмотря ни на что. Отец, который защищает меня любой ценой, в буквальном смысле этого слова.

У меня есть все то, о чем люди могут только мечтать.

Мрачная, сказочная жизнь, полная блеска и гламура. Золото и серебро, бриллианты и гребаный жемчуг. Гала-концерты, художественные выставки и музыкальный театр, где я будущая королева, мой трон в тепле и ожидании, мой народ поддерживает и предан до предела. Но под улыбкой и сильными, уверенными словами скрывается трещина, которая проходит глубоко в самую темную часть моей души, ту часть, в которую истек кровью Бастион Бишоп, заполняя дыру, которая пряталась там, своим собственным злом. О добре.

О нем.

Он не смотрел на меня, не осуждал и не называл жалкой за то, что я чувствовала себя принцессой в запертом замке, я послушно притворялась, что отвечаю за все, хотя, в конце концов, это было неправдой. Как и все остальное в моей жизни, сколько я себя помню, важные решения исходили не от меня и не от девочек. Они исходили от мужчин, которые закрепляли наши поводки на месте.

Если бы я отвечала за свою жизнь, я бы взяла предложенную им руку и прижалась всем телом к его ожидающей руке, растворяясь в его тепле, в то время как все его внимание оставалось исключительно на мне и только на мне одной. Все глаза в этом месте были бы прикованы к нему, отчаянно желая узнать, кто был главным в данный момент, испытывая необъяснимое любопытство к необузданной силе, исходящей из самого его существа, требуя их внимания без их разрешения, но он не удостоил бы их ни единым взглядом. В глубине души он бы знал, что они наблюдают за ним, потому что он такой бдительный, но он бы не уделил им ни секунды своего времени, приберегая его для меня, и только для меня.

Всегда я.

Он готовил для меня, дрался за меня, научился танцевать для меня, а я не могла уделить ему даже пяти минут, чтобы он мог показать мне, насколько он быстро учится. Держу пари, он быстро освоился, держу пари, у него была идеальная форма и непревзойденный ритм.

Потанцуй со мной, детка …

Настоящая, физическая боль зарождается в моей груди, когда его хриплые слова прокручиваются в моей голове в сотый раз. Когда он произносил их, я не уловила ни намека на нервозность, ни крошечной толики застенчивости, которая была вплетена в них. Он стоял там сильный, с проницательными глазами цвета хрусталя и легкой улыбкой, когда попросил меня взять его за руку.

Я почти сделала это, мой разум был настолько захвачен его близостью и спокойствием, которое приходит только от его присутствия, что я почти забыла, где нахожусь. Все, что имело значение, это то, где я хотела быть, и это было в его объятиях. Что еще более отвратительно, так это то, что, если бы я могла вернуться в прошлое и провести вечер заново, я не уверена, что поступила бы совсем по-другому.

Мой отец не должен добраться до Бастиана.

Он заберет его у меня, и я …

Я что?

Я ни хрена не знаю, вот что!

Пыхтя, я отталкиваюсь от стены ванной только для того, чтобы прижаться плечами к другой. Я хочу прийти в ярость. Идти в тыл врага, и все ради того, чтобы я могла сразиться с кем-нибудь, проткнуть его тупым клинком, за которым Бастиан не вернулся, и смотреть, как они истекают кровью на полу.

Теперь, когда я его заточила, он так легко разрезал бы кожу.

Черт возьми, я схожу с ума, и во всем виноват Бастиан!

Мой отец держит меня в полной изоляции. Мне не разрешается покидать поместье, если только я не собираюсь заскочить в кампус, и все. Энтерпрайз был моим собственным гребаным творением, и меня даже туда не пускают. Он продолжает говорить всем, что это мера безопасности, но это не так. Это его высокомерный мудацкий способ делать все, что в его силах, чтобы держать меня подальше от мальчика, которого он не хочет видеть рядом, мальчика, который никогда не смог бы соответствовать его невероятным стандартам. Конечно, ладно, он все еще думает, что я убегаю тайком, чтобы встретиться с каким-нибудь убийцей, который собирается подстрелить меня во сне, или что-то столь же нелепое, но эй, его жена была убита в комнате, которую они делили, так что, думаю, я не могу его винить. Не то чтобы он признался в этом.

А еще есть проблема с Энцо и тот факт, что ее, похоже, вообще нет.

Не было никаких признаков присутствия Энцо. Никакого движения в его поместье, никаких записей о возвращении его самолета в Штаты, как утверждал мой отец, ничего. Судя по тому, что узнала Бронкс, он все еще отсиживается в Коста-Рике, попивая мимозу на завтрак с компанией бизнесменов-бужи. Или массовыми убийцами, которые одеваются как бизнесмены, это действительно может быть и то, и другое, и последнее более вероятно. Суть в том, что его здесь нет, а моя сестра все еще здесь, и не было ни единого намека на неприятности, о которых он заявлял, так какого хрена?

Моя нога начинает подпрыгивать, и я откидываю волосы в одну сторону, только чтобы откинуть их в другую, прежде чем начать обратный отсчет от десяти. Это не срабатывает, и я снова просматриваю сообщения, перечитывая наш последний бессмысленный разговор, который теперь значит больше, чем следовало бы. Я сказала ему, что попробовала какой-то сорт шоколада с чили, приготовленный нашим шеф-поваром на десерт, и на вкус он был дерьмовый. Он сказал, что принесет мне батончик с местного рынка по соседству, потому что был уверен, что двухдолларовый батончик изменит мое мнение. Я не сказала ему, что шоколад, который использовал шеф-повар, был импортным и стоил в сто раз дороже, но я почти уверена, что он собрал столько же. В любом случае, это часть затрат. А потом я делаю то, чего, как я сказала себе, не буду делать, то, от чего меня должно было удержать небольшое десятисекундное упражнение Дельты.

Я перечитываю все двенадцать сообщений, которые отправила ему с тех пор, как он исчез той ночью, все остались без ответа, морщась, когда добираюсь до последнего …

Я: если ты не ответишь, я буду считать, что с этим покончено и запрет не пускать Дома в мою постель аннулируется.

Да, не самый приятный момент для меня, но мысль о том, что Хлоя утешает его, вызвала у меня буквально приступ рвоты, и результатом стало сообщение. Я полностью осознаю, что этого ни за что на свете не может случиться. Он использовал ее, и она позволила ему, а это значит, что он провернул что-то грязное, чтобы добиться своего. Шантаж, если я правильно поняла, не менее, что-то хитрое. Она не в его вкусе. Она слабая, инфантильная и брюнетка…

Я обрываю свои собственные мысли, закрываю глаза и прислоняюсь головой к стене. Боже, я такая жалкая.

Я отправляю еще одно сообщение.

Я: Я должна тебе кое-что сказать.

Это своего рода ложь. У меня есть много вещей, которые я могла бы сказать ему, если бы он позвонил, но ничего срочного… если не считать давления, давящего на мою гребаную грудь.

Я жду. Одна минута, потом две, а потом и десять.

Засовывая телефон в карман форменной куртки, я прислоняюсь к стене, хватаюсь за край раковины и крепко зажмуриваюсь. Скопление эмоций, в которых я не хочу разбираться, кружится и сливается, превращаясь в ту, с которой я могу жить, гнев, потому что пошел он к черту, верно?!

Я не просила его возвращаться ни в ту первую ночь, ни во вторую, ни в третью, но он вернулся! Несмотря на мое притворное безразличие к нему, он продолжал давить, продолжал приближаться, и теперь он думает, что может просто исчезнуть?! Просто оставить меня в режиме чтения, если он, черт возьми, вообще читает сообщения!

После того, как он заставил меня желать его? Заставил меня доверять ему? Заставил меня чертовски нуждаться в нем?

Пыхтя, я заставляю себя встать, свирепо глядя на свое отражение. Глупая, идеальная прическа, макияж и форма. Жалкая маленькая богатая девочка, жалеющая себя.

— Пошел ты, Бастиан.

— Бастиан…

Я резко оборачиваюсь, свирепо глядя на уборщицу с пустыми глазами, которую даже не слышала, как вошла.

— Мне всегда нравилось это имя, — бормочет она себе под нос, подходя к зеркалу рядом со мной.

Она не должна с нами разговаривать, все это часть наказания за работу здесь, но, похоже, ей все равно. Неужели все просто сходят с ума, черт возьми?

— Бастиан, — повторяет она, и мне хочется наброситься на нее за то, что она осмелилась произнести так, как только мне позволено… было позволено, называть его. Достав тряпку из кармана, она втирает круги в стекло в одном и том же месте, снова и снова, глядя на себя в зеркало. — Оно милое, тебе не кажется?

— Нет, не знаю. Я ненавижу его, — вру я, поворачиваясь к двери. — Это гребаное ужасное имя.

Я ухожу ко всем чертям.

Профессор Джонсон поднимает взгляд, когда я сдаю свой тест, и на его лбу появляется легкая морщинка.

— Уже закончили, мисс Ревено? — Шепчет он, чтобы не прерывать урок.

Сжав губы, я натянуто улыбаюсь и киваю, и подозрение на его лице только растет. Ладно, может быть, мне следовало быть более скрытной. Урок начался в общей сложности пятнадцать минут назад, и это экзамен из пятидесяти вопросов.

Не самая блестящая моя идея. В последнее время у меня их было слишком много.

— Я могу уйти, да? — Спрашиваю я.

Он колеблется мгновение, но в ту секунду, когда он кивает, его взгляд падает на мой абсолютный тестовый балл, я быстро выхожу оттуда, иду по длинному коридору и проскальзываю в дверь мужской раздевалки. На первом занятии тренировок нет, поэтому я с легкостью пробираюсь через здание, но, когда я толкаю вторую пару двойных дверей, ведущих в спортзал, до меня доносится позвякивание гирь и негромкий разговор. Я продвигаюсь вперед, глядя прямо перед собой и держась поближе к стене на пути к боковому выходу. Мой пульс учащается, и я иду быстрее, стремительно распахивая дверь и переходя на бег, как только оказываюсь за ней.

Ветер дует мне в лицо, и я улыбаюсь… За две секунды до того, как Хью Бенсон выходит из-за угла, сложив руки перед собой и наклонив голову, заставляя меня резко остановиться. Хью входит в пятнадцать лучших охранниках моего отца и высок как бык, то есть совсем не такой, но он быстрый и ловкий и определенно поймал бы меня, если бы я попыталась прорваться мимо него. Он ничего не говорит, просто смотрит, и я смотрю в ответ. А потом я смотрю на небо и кричу, как гребаный мальчишка, прежде чем поправить куртку, развернуться на каблуках и вернуться в свою дневную тюремную камеру.

Мне нужно убираться отсюда к чертовой матери. Мне нужно увидеть Бастиана всего на минутку. Мне нужно поговорить с ним, накричать на него. Я хочу, черт возьми, накричать на него. Мое дыхание становится поверхностным, а ноздри раздуваются. Я вдыхаю носом и выдыхаю ртом и не захожу в Грейсон лаундж, чтобы дождаться начала следующего урока, а выхожу прямо через парадную дверь.

Что я, черт возьми, знаю? Сай там, очевидно, теперь ему приказано оставаться припаркованным на одном и том же месте в течение восьми гребаных часов. Он слегка улыбается, но я смотрю прямо перед собой, входя в дверь, которую для меня придерживают, как избалованная богатая девчонка, какой я и являюсь. Я закрываю глаза и заставляю свои легкие открыться, какая-то более глубокая, темная часть меня надеется, что этого не произойдет.

У меня крыша поехала, и я это знаю. Это все Бастиан виноват. Я собираюсь добраться до него. Мне просто нужна небольшая помощь, и я точно знаю, где ее найти.

— Черт возьми, нет. — Кенекс хмурится.

— Ни за что. — Кайло качает головой.

Девушки смеются, ухмыляясь, переводя взгляд с меня на братьев Греко.

— О, да ладно вам! Что самое худшее, что может случиться?

— Ты что, шутишь? Твой отец хочет убить нас в самый лучший день. — Кенекс приподнимает бровь.

— Я убежден, что он ждет какой-то причины, а не того, что кто-то станет задавать ему вопросы, если он это сделает, — добавляет Кайло.

— Мы не можем, — говорят они одновременно.

— Я не прошу тебя приближаться к нему. Просто… ну, знаешь, подколоть его охрану. Разыграть сцену…придумай план, все, что захочешь. Нам нужно всего четыре минуты, чтобы покинуть территорию отеля.

— А когда до Райо дойдет, что мы помогли? — Кенекс раздраженно плюхается на сиденье, уже смирившись с необходимостью помогать мне, даже если он еще не сказал этого вслух.

— Вы же не собираетесь делать что-то очевидное. Вы оба умнее этого.

Их брови подпрыгивают от такого комплимента, и Бронкс хихикает.

— Будь реалисткой, Рокко. — Она смотрит в мою сторону. — Греко появляются, и вдруг тебя нигде не видно? Они сложат дважды два.

Я хочу закричать, что мне все равно. Я выберусь из этой великолепной гребаной тюрьмы, даже если мне придется накачать наркотиками каждого гребаного охранника в этом месте.

Подождите, это фантастическая идея.

Ну, ладно, это плохая идея, но отличный запасной вариант.

Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди и вместо этого говорю что-то более разумное.

— Как вы думаете, почему вы все идете со мной? Я буду не одна, так что же на самом деле кто-то может сказать?

Все сверлят меня взглядом типа… правда? но я держусь стойко. Дамиано заговаривает первым, выражение его лица замкнутое.

— Это безрассудно, Роклин. Кто-нибудь может последовать за нами. Энцо, возможно, ждет, когда кто-нибудь из вас выйдет за стены, чтобы сделать свой ход.

Я хочу напомнить ему, что мы в одной команде, Энцо здесь ни хрена нет, но не буду.

— Мы будем осторожны и быстры.

— И вооружены. — Дельта протягивает руку и сжимает бедро Альто, вероятно, чувствуя его недовольство.

Дамиано на мгновение задерживает на мне взгляд.

— Что произойдет, если он не будет впечатлен нашим прибытием?

Мой желудок переворачивается, но я не обращаю на это внимания, приподнимаю одно плечо и оглядываюсь на Кеннекса и Кайло.

— Мы предлагаем бесплатный пропуск в случае возникновения проблем. Вы собираетесь принять это или нет?

Мальчики смотрят друг на друга. Медленно и совершенно синхронно их ухмылки расплываются, рассказывая мне все, что мне нужно знать.

Они в деле. Так или иначе, я уйду отсюда сегодня вечером. Будем надеяться, что в процессе никому не надерут задницы.

Глава 26

Роклин

Кому-то действительно сейчас надерут задницу, но дорогая Далила сама напросилась на это. Я предупредила ее о маленьких играх мальчиков в тот день, когда она согласилась нарушить их единственное правило и трахнуть одного в назначенный день другого, но, конечно, маленькие извращенцы были слишком соблазнительны, чтобы она запомнила мое предупреждение.

Она точно знала, что было в подписанном ею контракте, который сделал ее их собственностью на эту неделю, и большая жирная строка, которая заставляет их всех согласиться, как будто одного факта, что она может играть с обоими, недостаточно, гласит: «В течение указанных дат Кенекс и Кайло являются исключительной собственностью вышеупомянутого имени.»

На этой неделе у мальчиков появилась новая девушка, и она очень дерзкая. Дочь торговца оружием, выросшая в доме с четырьмя братьями. Она крутая, как черт, и прямо сейчас? Она разозлилась. Далила попалась на удочку мальчиков, купавшихся нагишом в пруду на территории отеля.

— Они знали, что кто-нибудь появится точно так же, как они знали, что появиться девочка этой недели. — Альто качает головой.

Бронкс ухмыляется, глядя на записи с камер наблюдения, все мы, сгрудившись на заднем сиденье таун-кара Дома, наблюдаем, как команда "Граундс" спешит к нам, когда волна студентов устремляется в ту сторону, чтобы мельком увидеть веселье в прямом эфире.

— Сексуальные садисты, клянусь. — Она с усмешкой качает головой, когда Дамиано вытаскивает задницу за ворота и мчится по длинной извилистой дороге. — Это закончится гигантской оргией в бассейне общежития.

— Как ты думаешь, почему они это сделали? — Дельта улыбается, наклоняясь к Андеру и закидывая ноги на колени Альто. — Люди на бегу рвут одежду в клочья.

— И именно там родится оргия.

Все хихикают, но я их почти не слышу.

Мы едем по дороге без огней позади, и наши телефоны еще не зазвонили. Конечно, прошло в общей сложности пять минут, но это лучше, чем я справлялась бы сама. То, что должно было занять два часа езды, на самом деле занимает чуть больше часа с Домом за рулем, стремящимся доставить нас туда и обратно как можно быстрее, но мне кажется, что это пять, может быть, даже десять длинных серий по шестьдесят минут.

В какой-то момент я даже закрыла глаза, чтобы сосчитать их, но каждый раз отвлекалась, а потом внезапно мы оказались в Брейшо. Однако, когда мы подъезжаем к старым складам, на которые Кенекс водил нас в прошлый раз, это место превратилось в кладбище, где нет ничего, кроме пустых, разбитых бутылок, разбросанных по земле, и засохшей кровавой грязи посередине кольца. Я подхожу к нему, хватаюсь за веревку, когда волна эмоций накатывает на меня, заставляя дрожать.

Где он, черт возьми?

Я достаю свой телефон, но Дельта выхватывает его у меня из-под пальцев, и я прижимаю средние пальцы к уголкам глаз. Мы пробыли здесь добрых двадцать минут и не видели ничего, кроме кошки, перепрыгнувшей через разбитые ящики, стоящие по краям. Я подхожу к большому зданию склада, дергаю за запертую цепочку, но нигде не видно света, и непохоже, чтобы кто-то мог находиться внутри с закрытой на засов дверью.

От этой мысли у меня по спине пробегает дрожь. О боже, что, если он действительно у моего папы? Что, если он заперт в звуконепроницаемом папином “бизнесе”, он же комната пыток в подвале нашего семейного дома?

Вспыхивает паника, и я резко оборачиваюсь, широко раскрыв глаза. Дамиано бросается ко мне, его взгляд мечется справа налево в поисках угрозы, но тут Бронкс спрыгивает с ящика, на который она забралась на своих четырехдюймовых платформах.

— Нашла его!

Все головы поворачиваются к ней, но она ничего не говорит, направляясь к машине Дома, так что мы ускоренным шагом следуем за ней, забираясь внутрь.

— Что именно ты нашла? — Спрашивает он, заводя машину и глядя на экран навигации, пока она набирает местоположение.

— Его машина. Она припаркована по этому адресу уже около часа. — Ее пристальный взгляд встречается с моим в предупреждении. — Это дом в более приятной части города.

Мой пульс подскакивает в груди. Дом. Дом Хлои?

Нет, остановись, и что, если так?

Я буквально сожгу его дотла.

Бронкс ухмыляется, словно читая мои мысли, и я проверяю, нет ли в лифчике зажигалки Зиппо, которую я засунула туда на всякий случай, но, когда мы выезжаем на улицу, второй маленький штрих… правильности, сама возможность пойти к нему успокаивает часть меня. Я цепляюсь за это чувство, пока мы совершаем небольшую поездку в дом, где, по мнению Бронкс, мог бы находиться Бастиан.

Улица полупустая, что касается домов, большинство из которых все еще строятся или с вывесками "Продается" во дворах, как, то место, куда он повел нас в тот вечер, когда встретил моих друзей. Только на этот раз двор заполнен машинами, большинство из которых загораживают друг друга. Единственные машины, у которых есть свободный проезд, это два одинаковых черных внедорожника, между которыми люди моего отца баррикадируют его, когда он уезжает по делам.

— Это… вызывает беспокойство, — отмечает Дельта то, что я и сама чувствую.

— Вероятно, это просто наследники Брейшо.

— А все эти другие машины? — Альто подходит, разряжает, затем перезаряжает свой "ругер".

Дамиано подъезжает к последнему черному внедорожнику как раз в тот момент, когда горстка людей, спотыкаясь, выходит на лужайку. Пара пьяных парней, похожих на членов братства, начинают бороться, а девочки хихикают и подбадривают их. Он поворачивается ко мне.

— Я не думаю, что это хорошая идея.

— О, пожалуйста. Они пьяные дети из трастового фонда, а не наследники мафии.

Я перелезаю через Андера и, не говоря больше ни слова, вылезаю из машины, остальные следуют за мной. Когда мы поднимаемся по тропинке, несколько человек бросают на нас взгляды с лужайки, и я на мгновение задумываюсь, скажут ли они что-нибудь, но они лишь оценивают нас, прежде чем вернуться к своим вечерним развлечениям.

Мы не кажемся совершенно неуместными, все достаточно молоды, чтобы по большей части сливаться с толпой, но если присмотреться повнимательнее, то между нами и ними есть разительная разница. Их самая большая проблема что надеть на выпускной, в то время как наша это, ну, неожиданная смерть.

Мы подходим к двери, и Дом проталкивается передо мной, Андер двигается позади нас, в то время как Альто твердо стоит рядом с Дельтой. Бронкс берет меня под руку, и, как единое целое, мы входим внутрь.

Музыка тяжелая, болтовня громкая, и в заведении больше людей, чем я ожидала увидеть. Перед нами хлопает рука, преграждая нам путь, и высокий привлекательный мужчина встречается с каждым из нас взглядом.

— Здесь только по приглашению.

Я усмехаюсь, и он приподнимает бровь. Моя голова откидывается назад. Ладно, может быть, они и не обычные подростки.

— Серьезно?

Его глаза сужаются, и он останавливает свой взгляд на Дамиано, решая, что он самый большой из нас босс.

— Я тебя не узнаю, но это не значит, что ты не один из них.

— Один из кого? — Спрашивает Дом, пытаясь сохранить безразличный тон, но его рука уже исчезла в кармане. Неизвестно, какое оружие он там прячет.

— Грэвены.

Грэвены. Не Грейсоны.

Потом я вспоминаю экскурсию, которую мы проводили в прошлом семестре, там был один старшеклассник из школы под названием Graven Prep. Однако у остальных ничего не получается, и внезапно Андер и Альто оказываются перед нами, оттесняя нас назад. Потом я вижу ее.

Каштановые волосы и милая розовая улыбка.

Сука.

— Хлоя! — Кричу я.

Она смеется, ее взгляд устремляется туда, где она слышит свое имя, и она замирает, слегка хмурясь. Парень у двери, его мускулы напрягаются, когда он поворачивает голову к плечу, прищуривая на нее глаза. Хлоя краснеет, но прочищает горло, а теперь идет сюда… на мой взгляд, слишком сильно покачивая бедрами.

Ее взгляд скользит в мою сторону, и я выдерживаю его. Так или иначе, я попаду на эту гребаную вечеринку. Она медленно кивает, снова поворачиваясь лицом к парню.

— Я вижу, ты познакомился с моими новыми друзьями. Ребята, это Мак.

Мак не смотрит на нас, но продолжает хмуро смотреть на нее.

— Кто сказал, что ты можешь приводить людей?

Они пристально смотрят друг на друга, и, наконец, он качает головой, уходя, так что мы проходим дальше в дом. Хлоя хмурится.

— Если кто-нибудь еще спросит, я тебя сюда не приглашала. Мое имя сейчас не имеет большого веса, так что ты быстро окажешься на мели. Я советую тебе держаться подальше от неприятностей.

— Уходи.

Она свирепо смотрит, глаза расчетливые.

— Я надеюсь, ты подойдешь к нему, — огрызается она, не утруждая себя уточнением, кто такой он. Мы уже знаем. — И возьми с собой мальчиков. Посмотрим, как быстро они прикончат тебя, если приблизишься к ней.

К ней. Кто она?

Хлоя топает прочь, и мы позволяем ей это, несмотря на то, как легко было бы вырубить ее без единого звука. Мы проходим через одну гостиную и переходим в другую. Именно тогда я замечаю его сидящим на стуле с бутылкой пива в руке, которая, я уверен, все еще полна до краев. Я хочу вырвать из его пальцев и разбить о голову девушки, которая стоит рядом с ним.

Это та она, о которой говорила Хлоя, и она наклоняется ближе, чем я бы хотела. Они тихо разговаривают. Удобно.

— Ладно, значит… он жив, — Бронкс ослабляет хватку, крепче сжимая мою руку, как будто боится, что я могу наброситься на нее.

Честно говоря, я не уверена, почему я все еще стою здесь. Так что, да. Он не в подвале моего отца, и он, черт возьми, не мертв. Я должна была бы почувствовать облегчение.

Я абсолютно, блядь, не уверена.

Басс

Моя одноклассница Рей качает головой, переводя взгляд на Мэддока Брейшо, который наблюдает за каждым нашим движением со своего места, пытаясь уловить наш разговор, но в помещении для этого слишком шумно. Она пытается избежать моего взгляда, но я стою перед ней, желая, чтобы она услышала, что я говорю. Она хороша для этого места, для братьев Брейшо и мира, который они построили. Такие люди, как мы, происходят из дерьма, и когда ты находишь место, которому принадлежишь, ты никому не позволяешь отнять его у тебя. Я знаю, что не сделаю этого. Так что, да. Ей нужно услышать это от кого-то вроде нее, кто родился не с чертовой серебряной ложкой, а со сломанной пластиковой. Ей нужно понять, что она здесь нашла, силу, которую они ей дают, и девушка должна принять это. Когда она замолкает, я спрашиваю:

— Что, ты так и думала?

Она поджимает губы.

— Я устала от того, что люди говорят это так, как будто это то, что я здесь искала. Я имею в виду, кого, черт возьми, волнует…

— Мне не все равно, — перебиваю я ее. — Мне не все равно, потому что ты сомневаешься в своей власти над этим местом, и я хочу, чтобы ты нашла его. — Мои брови мгновенно хмурятся, потому что я знаю, что открыл дверь, но я хочу посмотреть, что ей известно. Если она слышала о моей жизни раньше или о моей сестре, возможно, она слышала о моей маме.

Как я и предполагал, она просит большего.

— Почему ты хочешь этого для меня? Почему это так важно?

— Черт, — бормочу я, проводя рукой по лицу. В последнее время мой разум чем-то занят. Слишком занят.

Я готов уйти. Творится черт знает что, и я уже в полуметре от двери, большую часть своего времени провожу в другом месте, но Бриэль придется оставаться там, где она есть, по крайней мере пока. Я не могу сказать своей сестре, когда я уйду, она захочет пойти со мной, но для нее было бы опаснее последовать за мной, чем держать ее здесь, в Брейшо, и я не удерживал ее без причины.

Это полный бардак.

В этом месте тоже есть свои опасности, и с каждым днем все становится только запутаннее, не то, чтобы это имело ко мне какое-то отношение, но, работая здесь, я в этом участвую. Как будто каждая часть моей жизни решает запустить гребаный таймер в один и тот же момент, и все бомбы вот-вот взорвутся.

Мне нужно найти способ задержать одну, пока другая детонирует.

Я продолжаю говорить.

— Потому что мне нужно знать, что девушка, которая жила так же, как я, испорченная умственно и отрезанная эмоционально — по крайней мере, для большинства, — может пробиться со дна и выйти оттуда с более острыми когтями, а не сломанными.

Рей медленно опускается на подушку.

— Кто она такая? — Спросила она.

— Кто?

— Не прикидывайся дурачком. — Она хмыкает. — Кто та девушка, о которой ты беспокоишься, получится у нее или нет?

И вот оно, черт возьми. Она не знает о Бриэль, так что она никак не может знать ничего о том, что случилось с моей мамой.

— Они не сказали тебе… — Я понимаю. — Я думал, что они будут хвастаться.

— Они не того типа. — Она защищает свою команду. — Ну, может быть, Ройс, но… — шутит она над вспыльчивым братом.

На моих губах появляется легкая усмешка, и я на минуту отвожу взгляд, а затем возвращаюсь, прищурившись. Нахуй. Она хороший человек.

— Моя сестра.

— Сестра.

— Ага. Твои ребята, они вмешались, когда люди вокруг нас потерпели неудачу. — Или какой-нибудь ублюдок в костюме сделал это от их имени. — Вытащили нас прежде, чем могло случиться худшее. — Я провожу пальцем по татуировке на своем левом кулаке.

Как и раньше, я прихожу в себя, пока в мыслях направляю дымящийся ствол в голову моей матери и нажимаю на спусковой крючок в третий раз.

— Вытащили вас… — она замолкает, еще раз взглянув на Мэддока. — Звучит как будто они спасли тебя?

Я спас себя, спас свою сестру, поэтому я ничего не говорю. Это не болтовня о всякой ерунде, и для меня это начинает слишком походить на сеанс психотерапии. Может быть, я слишком много курил сегодня вечером. Может быть, я знаю, что мое время здесь почти истекло, потому что есть место, где я предпочел бы быть. И та эгоистичная часть меня, о существовании которой я и не подозревал, с каждым днем разжигает все большую яму, расплавляя целеустремленную сторону, которая всегда хотела только одного, чтобы моя сестра была счастлива и в безопасности в той жизни, которую она выберет.

Сейчас я хочу большего. Я хочу чего-то для себя. И я хочу, черт возьми, зарезать себя за это.

— Так где же она? Одна из девочек в приюте? — Спрашивает она о групповом приюте, задаваясь вопросом, встречалась ли она с моей сестрой, сама того не осознавая.

— Не-а. — Я качаю головой. — Она далеко отсюда, как и должна быть.

—Басс…

Я одариваю ее многозначительным взглядом. Нет. Не буду заниматься этим дерьмом. Я сказал то, что нужно было сказать, чтобы выяснить то, что мне нужно было знать, Брейшо ничего не рассказали своей новой королеве обо мне, так что, скорее всего, они знают не больше, чем я. Мы были всего лишь детьми, когда меня привезли сюда, так какого хрена им это понадобилось?

Если есть кто-то, кого я собираюсь спросить о женщине, которая привела меня в этот мир, становится ясно, что это не они… но, возможно, их отец сможет помочь, если я смогу уговорить его принять мой визит.

В следующее мгновение волосы у меня на шее встают дыбом, мышцы напрягаются, и я понимаю. Я собираюсь вскочить, но слова Рэйвен заставляют меня остановиться, подтверждая то, что я уже понял.

Моя богатая девочка здесь.

— И, э-э… — Я слышу ее гребаную ухмылку, даже не глядя на нее. — Что насчет цыпочки, которая выглядит готовой тебя кастрировать и в то же время выглядит так, будто кто-то обоссался в ее Прада?

Я усмехаюсь, сохраняя бесстрастное выражение лица и заставляя себя шутить с ней.

— Ты вообще знаешь, что такое Прада?

— Шикарная хрень, Коллинз мне все об этом рассказал, — улыбается она.

Тихий, вымученный смех покидает меня, и я жду несколько секунд, прежде чем медленно посмотреть в ту сторону, куда смотрит она. Вот она, блядь, где, Дамиано рядом с ней, как хороший маленький солдатик. На этот раз я позволяю своим чертам лица застыть. Допиваю пиво, потому что знаю, что она этого от меня не ожидает, и на ее висках появляются маленькие морщинки.

Лениво откинув голову назад, я смотрю на Роклин, разговаривая с Рей, чтобы она могла четко читать по моим губам с того места, где она стоит.

— Она полная противоположность тебе, наследница. Богатая сучка, которая встречается только с богатыми парнями.

Она не такая, я знаю это, но она следует правилам своего отца из страха, и ей нужно преодолеть это. У нее никогда не будет того, чего она хочет, чего она стоит, если она этого не сделает. Это не то, что кто-то может сделать для нее. Девушка должна разобраться в себе, черт возьми, найти трещину, которой ей все время не хватает, не держась за эту семью, как он вбивает всю эту чушь ей в голову.

Я насмехаюсь над этой мыслью.

Черт, она хорошо выглядит, разозленная и немного измученная, но великолепная. Ее большие зеленые глаза умоляют меня подойти к ней, в то время как заострившиеся черты лица заставляют меня отказать ей. Симпатичная, богатая девушка. Все еще притворяешься, что ты главная, хотя никогда не была, не тогда, когда дело касается нас с тобой.

Через мгновение я снова перевожу взгляд на Рэйвен.

— Хочешь заставить ее ревновать? — Шутит она, и мгновенный смех вырывается на свободу.

Краем глаза я вижу, как Роклин дергается, но кто-то удерживает ее на месте.

— Нет, я не в настроении драться с твоим парнем сегодня вечером.

— Ах, да ладно, ты можешь постоять за себя. — Она улыбается. — Я имею в виду, сначала.

Я ухмыляюсь ей, поднимаясь на ноги, позволяя ей сохранить свое скромное мнение о своем мужчине. Не нужно все ей портить.

— Ты хороший человек, Басс Бишоп. — Она протягивает мне свой кулак, и я прижимаю к нему свой.

Я достаю из кармана самокрутку и надеваю наушники на уши, кивая на прощание. Я ни разу не смотрю на Роклин, направляясь в противоположную сторону, где она стоит, но я знаю, что она идет. Достаю телефон, чтобы отправить быстрое сообщение Хейзу, и обнаруживаю, что он уже отправил одно в мою сторону.

Хейз: твоя девушка здесь. На шесть часов.

Я: Уходи.

Роклин нужно сделать то же самое. Ей нечего здесь делать. И смотри-ка, смотри-ка… никакого гребаного охранника у нее на хвосте.

Снова.

Роклин

— Хочешь пойти на Энтерпрайз? Может быть, успокоиться и…

— Нет, — отрезала я Дому, направляясь к своему крылу, ни разу не оглянувшись.

Я киплю от злости, на грани того, чтобы задрожать, закричать или броситься вниз по гребаной лестнице, но я поднимаюсь не более чем на пять ступенек, когда входная дверь распахивается и влетает мой отец.

— Что я сказал?! — Гремит он.

Но мне не дают возможности ответить, так как не менее двух дюжин мужчин выстраиваются позади него, половина направляется ко мне, другая половина ломится вправо.

— Что за х… — Меня хватают за руки с обеих сторон, и я вырываюсь, но затем каждая конечность оказывается в чьих-то объятиях, и меня выносят за дверь. — Папа, что за чертовщина! Что происходит?

Меня буквально швыряют в машину. Дверь захлопнулась у меня перед носом. Зарычав, я бросаюсь вперед, тянусь к ручке, но тут дверь распахивается, и внутрь вваливается моя сестра, одетая только в длинную рубашку, которая определенно ей не принадлежит. Она переводит взгляд с меня на мужчин, окруживших машины, и обратно.

— Он здесь, не так ли? Энцо? Это все? Сделка?

— Сделка? Какая сделка?

— Это пункт в моем контракте.

— Какой пункт?

Она икает, и мои глаза сужаются.

— Ты что пьяна?

— Если бы только. — Ее улыбка небрежная и грустная.

Я качаю головой, снова сосредотачиваясь.

— Бостон, какой пункт?

— Тот, где я неудачница.

Мое сердце бешено колотится в груди, и она открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но мое внимание привлекает движение за окном, поэтому я закрываю его рукой как раз вовремя, чтобы наш отец успел проскользнуть в машину. Его трясет, он совершенно вне себя от ярости, переводя взгляд с меня на мою руку, прикрывающую рот сестры, но он не произносит ни слова. Он откидывается на спинку стула и еще немного сверлит меня взглядом.

— Папа…

— Не надо. Я же сказал тебе оставаться на месте. За тобой следят. Куда бы ты ни пошла. Все, что ты делаешь. За вами всеми следят. Я понятия не имею, кто это делает, но они хотят, чтобы я знал это по какой-то причине. — Он хмурится еще сильнее и стискивает челюсти.

Мои брови сходятся на переносице.

— Откуда ты знаешь?

— Они присылали мне ваши снимки, вас обоих. Изображения и видео. Это продолжается уже некоторое время. Я не думаю, что они могут отличить вас двоих друг от друга, и это единственная причина, по которой не было предпринято никаких действий.

— Что?! — Огрызаюсь я, бросая взгляд на Бостон, когда она дергается, готовая снова потерять сознание. — Как ты мог мне не сказать?!

— Я говорю тебе сейчас, — хмурится он. — Все это время я усиливал меры безопасности и говорил вам вести себя прилично. Вы знали о риске, на который мы здесь шли, так что я не понимаю, почему вы удивлены.

— Ты что, шутишь?! — Я бросаю взгляд на водителя, когда он поднимает стекло для уединения. — Ты хочешь сказать, что кто-то наблюдал за мной. Это чертовски удивительно!

Его глаза сужаются от моего тона, но он никак это не комментирует.

— А Дамиано знает?

— Сейчас его допрашивают.

— Это полный бардак. — Я качаю головой. — Тебе следовало предупредить меня.

— И ты бы что… послушала?

Я поджимаю губы, и он понимающе приподнимает бровь. Вздохнув, я сосредотачиваюсь на том, что важно.

— Что мы знаем, и ничего не утаивай.

Он слегка наклоняет голову, и раздраженный вздох покидает его.

— Это проблема и именно то, что у нас есть. Ничего. Его глаза встречаются с моими. — Я ничего не могу найти. Я никак не могу их отследить. — В его взгляде вспыхивает свирепая ярость. — Как дело твоей матери.

Я резко выдыхаю, его слова застают меня врасплох. Дело моей матери. Он никогда раньше не говорил со мной о ее деле… или об отсутствии такового, на самом деле.

Мы долго смотрим друг на друга, его взгляд постоянно перемещается, в то время как его мысли пробегают милю в минуту. Когда я не ломаюсь под его пристальным взглядом, он откидывается на спинку стула, и гнев медленно переходит в любопытную разновидность гордости. Он достает свой телефон из кармана пиджака, смотрит на экран.

— Есть вещи, которые мы должны обсудить. Мы скоро поговорим об этом, — отпускает он меня.

Поскольку тишина затягивается, мне не требуется много времени, чтобы снова погрузиться в свои бесконечные мысли. Бастиан не разговаривает со мной, не отвечает на мои звонки, и сегодня вечером я вошла в его мир так же, как он вошел в мой, отчаянно нуждаясь, по крайней мере, в разговоре. Этот мужчина ничего мне не дал, притворился, что я просто какая-то девчонка, которая положила глаз на плохого парня, в то время как он передал все свои слова кому-то другому.

Девушке, которая подходит ему так, как я никогда не подойду. Он сидел там, наслаждаясь своей ночью, такой беззаботный, и улыбался девушке, которую я живо представила, как режу ножом, когда она улыбалась ему в ответ.

Мои ребра сжимаются, и я дышу сквозь напряжение.

К черту его.

Ему явно неинтересно то, что я хочу сказать, и хочу знать, что у него все в порядке, он не сидит сложа руки, гадая, чем я занимаюсь или кто в моей постели, когда он требовал, чтобы никого не было. Так что, да. К черту его.

Он может идти к черту, мне все равно.

Он мне не нужен.

Я, блядь, вру.

Глава 27

Роклин

— Итак, как прошло в школе? — Спрашивает отец, с легкостью разрезая свой стейк.

Бостон подпрыгивает на своем сиденье.

— Поскольку я больше не могу быть в танцевальной команде, я убедила мисс Джано позволить мне поставить хореографию для шоу.

— Это отличная новость. Это будет хорошо смотреться в твоем заявлении в Джульярд на следующий семестр.

Мой взгляд метается между отцом и Бостон, напряжение в плечах Бостон очевидно, в то время как мой отец выглядит таким же расслабленным, как и всегда. Она перекладывает по тарелке еще один кусочек еды, но ни один из них пока не попадает ей в рот, хотя она продолжает нарезать маленькие кусочки и перекладывать их друг с другом.

— Может быть, мы даже смогли бы устроить тебя на стажировку к Хэссу Моргану. Ты же знаешь, что он сейчас на Бродвее.

Моя сестра прочищает горло, ее голос становится тише.

— Да, я слышала.

— Я мог бы позвонить, узнать насчет…

— Мы что, блядь, шутим? — Огрызаюсь я.

Голова моей сестры поворачивается в мою сторону, в то время как наш отец, всегда такой методичный, медленно переводит свой взгляд на меня. Он прожевывает свой стейк, делает глоток воды, прежде чем снова заговорить.

— Что-то не так, дочка?

Из меня вырывается невеселый смешок, а затем второй, когда я отодвигаю свой стул.

— Да. Что-то не так. Что-то действительно, черт возьми, не так! — Воздух с шипением выходит из моих легких. — Мы сидим за гребаным обеденным столом, за который не садились почти двенадцать лет, ведем небольшую семейную беседу о занятиях и поступлениях, как будто мы нормальные люди. Мы ненормальные. Это ненормально. Я провожу полдня взаперти в доме, который больше не является моим домом, в комнате, которая была моей, когда мне было семь лет, до того, как меня отправили, как торговую карточку, и бросили в особняке одну. А теперь ты хочешь сидеть и болтать о школе и колледже, как будто это, черт возьми, имеет значение, хотя на самом деле это не так! Мы буквально управляем нашей собственной академией, потому что мы кучка гребаных психопатов со склонностями к убийству. — Мой взгляд скользит по Бостон и возвращается к моему отцу. — Перестань говорить с ней о танцевальной школе, в которую она никогда не сможет пойти. Я знаю это, она знает это, и ты это знаешь. К осени она либо умрет, либо будет заперта в подвале где-нибудь на юге.

— Роклин! — Гремит он.

— Это правда! Если не она, то я, или, может быть, даже все мы, поскольку тебе показалось блестящей идеей собрать нас всех в одном месте. С таким же успехом мог бы предложить сам поджечь фитиль.

— Следи за своим тоном, дочь.

Я должна была бы, но я не могу. Гнев и многое другое кипят во мне, кипят и перемешиваются, и я, черт возьми, схожу с ума.

— Я была заперта в этом доме неделями, мне разрешалось выходить только на занятия, которые я даже не должна была посещать, потому что я гребаная доходяга. Потому что кто-то наблюдает за всеми нами, как ястреб, и ты не можешь понять, кто это, но ты не позволяешь мне помочь.

— Это не твоя забота.

— Это моя жизнь! Моей работой занимаются другие люди. А я сама сижу в комнате с розовым балдахином принцессы над моей кроватью!

Его глаза сужаются, и он медленно говорит.

— Я позабочусь обо всем. Это не навсегда. Мы имеем дело с временной заминкой.

— Я хочу вернуться домой. Я хочу вернуть свою жизнь. Это все чушь собачья, и ты это знаешь.

— Что является чушью собачьей, дорогая дочь, так это то, что ты не слушаешь. — На его лице мелькает предупреждение, от гнева морщины на лбу становятся глубже, отчего он кажется старше. — Ты ускользаешь, чтобы отправиться бог знает куда, делать бог знает что, с бог знает кем. Я этого не допущу, пока твоя безопасность под угрозой.

— Весь наш мир, это риск. Если ты хотел избежать риска и неприятностей для своих детей, возможно, тебе не следовало их заводить. Или еще лучше, может быть, тебе следовало просто продолжать пытаться, пока у тебя не родится сын, потому что мужчина мог бы лучше защитить себя, верно?!

Наш отец срывается со своего места, стол сотрясается, его стул взлетает назад и с грохотом падает на холодный мраморный пол. Его глаза сверкают, голос ревет так, что между нами дребезжит посуда. Его тело дрожит, руки напряжены и сжаты по бокам, когда он смотрит на меня сверху вниз. Его челюсть сжата так сильно, что я уверена, у него будут кровоточить десны. Впервые, может быть, за все время, по моей спине пробегает легкий холодок страха. Я никогда не боялась своего отца. Нервничала из-за его действий, да, потому что да, он убивает людей, а если он этого не делает, то кто-то делает это за него.

Но прямо сейчас?

Мертвая, вытесненная пустота в его глазах, когда он смотрит на меня через стол, вызывает у меня желание сжаться, как это сделали мои легкие.

— Иди… в свою комнату. — Его голос низкий и сиплый.

Я начинаю кивать, но он не остается поблизости, чтобы засвидетельствовать это. Он уходит, мгновение спустя раздается резкий хлопок. Я чувствую на себе взгляд Бостон, но не обращаю на нее внимания, направляясь к своей комнате так быстро, как только могу, не переходя на бег. Мои легкие борются со мной, требуя господства, теряя контроль над собой, и я знаю, что уже слишком поздно дышать через это. Я поднимаю руки над головой, вдыхая через нос и выдыхая ртом.

Я ненавижу это. Я ненавижу… все! Я чувствую себя слабой и жалкой, и это отвратительно.

Моя жизнь была под контролем до… до чего?

До того, как мне исполнилось восемь лет, и я переехала в особняк без своей семьи, потому что в поместье уже два десятилетия не было наследника, и мой отец хотел, чтобы я была первой из первых женщин, хотя наследники не должны были появляться до достижения десятилетнего возраста.

До того, как моя мама легла спать и больше не проснулась, всего через две недели после моего отъезда? До того, как Бронкс появилась два года спустя? Дельта через несколько месяцев после этого?

До того, как я выиграла на Олимпийских играх, училась в Грейсон, взбиралась по каждой гребаной лестнице, предложенной только для того, чтобы еще раз оказаться наверху?

До того, как мое тело решило поиметь меня и ослабить? Когда это вообще было под контролем? Да, мне нравится то, что я делаю. Я люблю общество Грейсон, которое мы сформировали, и люблю придумывать схемы, как трахнуть тех, кто пытается трахнуть нас, кто нарушает правила и переступает очень тонкую черту, нарисованную на песке. Я заставляла плакать взрослых мужчин. Уничтожила их с нуля без особых усилий и с минимальной кровью. Мне это тоже нравится. Я люблю своих девочек и особняк, и я хочу, чтобы кресло главы Грейсон грело Кэлвина, но я дочь Райо Ревено. Мой долг в первую очередь перед моей семьей, перед моим именем.

Семья превыше всего, всегда, несмотря ни на что. Вот что он говорит. Но что, черт возьми, это вообще теперь значит? Моя сестра трахнула нас, и вот она здесь, планирует гребаный танцевальный номер и ест импортного лосося.

Я хочу кричать, черт возьми.

Сражаться.

Мне, черт возьми, хочется плакать.

Очевидно, так оно и есть, потому что, когда я беру свой телефон, разблокирую его глупым, незрелым паролем, которым я его обновила, на экран падает мокрая капля. Я смахиваю ее, перехожу прямо на вкладку "Избранное" и набираю сообщение.

Я: не заставляй меня, черт возьми, умолять, Бастиан.

Я не знаю, зачем я это отправила. Ему нравится, когда я умоляю. Или он это делает со мной. Я смотрю на свой телефон, засовывая его обратно под юбку, хватаю куртку и набрасываю ее на плечи.

Около недели назад я отказалась одеваться к ужину, и это кажется самой минимальной победой, но, тем не менее, бунтарской. Каждый вечер мой отец навязывает нам эти семейные блюда. Кому-то может показаться милым, что он использует дерьмовую ситуацию, чтобы попытаться наверстать упущенное, устраивая все те ужины, которые у нас так и не было возможности провести вместе, но умный человек понимает разницу.

Я знаю, в чем, черт возьми, разница.

Он не наверстывает упущенное. Он отдает себя больше. Смотрит правде в глаза, что в любой момент другого шанса для этого может никогда не представиться. В любом случае, я перестала переодеваться к ужину и ношу свою грейсонскую форму весь день, каждый день, вот почему она все еще на мне сейчас, в полночь.

Прошло несколько часов с тех пор, как отец отправил меня в мою комнату, и я еще столько же расхаживала по ней. Ожидая.

Конечно же, в тот момент, когда он думает, что мы спим, он проскальзывает в свою машину со своим водителем, и они едут по длинной подъездной дорожке, чтобы разобраться с дерьмом босса, о котором мне знать не положено, хотя предполагается, что однажды я займу его место. Я проскальзываю в холл, используя потайную лестницу в туалете, и спускаюсь по ней до самого нижнего этажа гаража. Я не настолько глупа, чтобы думать, что повсюду нет охраны. Даже если бы я не пыталась сбежать в общей сложности уже пять раз, я знала. Вот почему милая маленькая Дельта принесла сегодня в кампус подарок для меня, и я готова им воспользоваться.

Я проскальзываю в холл, и, конечно же, Хью стоит на страже у двери. Его глаза поднимаются, рука тянется к наушнику, но у него хватает времени только на то, чтобы широко распахнуть глаза, а затем он приваливается к стене, стрела вонзилась ему в ногу прежде, чем он почувствовал укол. Я улыбаюсь ему и проскальзываю в гараж, посылая второй, а затем и третий дротик в сторону Виктора и Фрэнки, еще более долбанутых охранников. К счастью, Фрэнки стоит ко мне спиной, иначе он мог бы наброситься на меня и вызвать подкрепление.

Он падает набок, ударяясь головой о кресло, и я вздрагиваю.

— Это будет больно позже.

Я резко оборачиваюсь, наставляя пистолет на сестру, но она только улыбается, спускается на несколько ступенек и встает передо мной.

— Куда мы направляемся? — Спросила я.

— Роклин, пожалуйста… — я стреляю ей в бедро.

— Сука, — шепчет она, и я подхватываю ее, когда она падает, опуская на землю.

Я просматриваю коллекцию автомобилей моего отца, выбирая его Aston Martin, на пять лет старше и более светлого оттенка синего, чем мой, и проскальзываю внутрь.

Брелок, как всегда, на пульте, и я завожу двигатель, за считанные секунды подъезжая к гаражным воротам. Это движение подвергнуто цензуре, моя нога подпрыгивает снова и снова, пока я жду, когда они раздвинутся еще на несколько футов. Мне это нужно только наполовину, чтобы вытащить эту малышку.

Еще несколько дюймов …

Я хватаюсь за руль, и тут в поле зрения появляются ноги, и у меня внутри все переворачивается. Сай стоит там, скрестив руки на груди, с тяжелым взглядом поверх бровей. Я могла бы пристрелить его. Мне нужно было просто высунуть руку из двери после того, как я ее открою, и выстрелить. Конечно, он бы рухнул на землю, и при примерно, я не знаю, двухстах шестидесяти пяти фунтах крепких мышц я, возможно, смогла бы оттащить его мертвый вес в сторону настолько, чтобы вытащить.

— Даже не думай об этом, — предупреждает он, а затем скользит на пассажирское сиденье, пристально глядя на меня. — Я, кажется, говорил тебе, больше не убегать тайком, пока я…

Его брови сходятся, а затем он опускает взгляд на свою руку.

— Черт возьми, девочка.

— Извини, — бормочу я, нажимая на кнопку, чтобы закрыть дверь, но только после того, как затаскиваю его здоровенные ноги внутрь машины и закрываю ее.

Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужна свобода. Я знаю, что мне, черт возьми, нужно.

Дорога немного отличается от дороги в поместье моей семьи, здесь больше поворотов, но моя память знает, куда меня везти, даже если моему разуму еще предстоит наверстать упущенное. Когда я была маленькой, мы с сестрой оглядывались на других детей в нашем мире и выбирали наших будущих мужей так, как, по словам нашей матери, выбрали ее. Ее отец хотел, чтобы для нее был самый сильный мужчина, самый большой, самый крутой и самый гениальный. Тот, с кем никто другой не мог соперничать. До которого никто не мог дотянуться, как бы сильно они ни старались. Самый красивый и любящий мужчина, как она сама сказала. Так что мы с Бостон стремились к этому маленькими девочками.

Она всегда выбирала хулиганов, в то время как я всегда выбирала тихих. Она высмеивала меня, говоря, что меня похитят, а она будет в безопасности, потому что выбрала самого сильного, прямо как мама. Странное дерьмо, из-за которого ссорятся две маленькие девочки, которых, скорее всего, похитят, но таков был наш мир. Это была нормальная угроза, о которой мы все знали, даже если мы не до конца понимали, что это означало, кроме того, что нас заберут у родителей. Мы делали свой выбор, а потом спорили о том, почему мы выбрали именно их, и тогда мама со смехом вмешивалась. Она рассказывала свою историю и историю нашего отца как сказку, но, став старше, я поняла, что это не так. Насколько я знаю, их любовь была настоящей, но начиналась она не так. Это была сделка между семьями, очень похожая на сделку Энцо и моей сестры. Игра власти, в которую моя мать не позволила нам ввязаться. Иметь дочерей в нашем мире непросто, и самая распространенная практика, если вы все-таки рожаете наследницу женского пола, это найти мужчину, рядом с которым она однажды встанет. Или, знаете… встанет позади.

Она была непреклонна в том, что никогда не допустит подобного. Это должен был быть наш выбор. Мы должны были выбрать, хотим ли мы мужчину, который предлагает нам свою руку. Это было единственное требование, которое она предъявила моему отцу, и, как я слышала от многих на протяжении многих лет, оно стало широко известно. Мужчины приходили к нам домой со своими детьми, когда нам было всего пять лет, предлагая свое состояние в обмен на обещания будущего, но мой отец всем им отказывал. Как рассказывала моя мать, он молился о дочерях, но я думаю, он просто молился, возможно, дьяволу, потому что никто другой не стал бы слушать человека убийцу, чтобы моя мать не оказалась бесплодной, чтобы ему не пришлось разводиться или уходить от нее, чтобы заполучить себе наследника, в котором он нуждался. Затем, когда она забеременела нами и стало известно, что все жены семей Грейсон Юнион были беременны девочками, он был в восторге. Потому что, как всегда, судьба благоволила моему отцу и в очередной раз доказала, что он выше всех.

В других семьях рождались девочки… У него было две.

Ему нужны были сильные, независимые девушки. Девушки, которые поднялись бы, взяли бы верх и стали первыми в нашем роде. Новая волна. Создатели поколений. Я унаследовала это от него, но Бостон была другой.

Она хотела того, что было у моей матери. Красивый дом, приятные вещи и любовь, за которую она, возможно, не смогла бы уцепиться. И я имею в виду, кто знает, может быть, однажды она бы это обнаружила, но она устремилась в будущее. Бостон выбрала Энцо, и поэтому мой отец отдал ее ему, но только потому, что он тот, кто он есть. Там нет ни любви, ни отношений. Нет даже ни одного разговора, которым они поделились бы из того, что сказала Бостон.

Но есть самая важная из вещей. В этом есть сила. Деньги. Возможности. Любви нет.

Я моргаю, мои глаза бегают по сторонам, понимая, что я нахожусь на знакомой парковке, район такой же темный и пустынный, как всегда, ничего не видно, кроме мягко-желтого света изнутри маленького магазина на многие мили вокруг. Я не знаю, как долго я здесь сижу, но это чертовски долго. Достаточно долго, чтобы моя задница онемела, а разум сошел с ума.

Когда я больше не могу этого выносить, я вырываюсь из машины и топаю через темное пространство прямо внутрь нее. Маленький старичок за прилавком знает, что я иду, еще до того, как я переступаю порог. Ему не нужно говорить ни слова, легкой улыбки, которую он дарит, достаточно для ответа.

Он позвонил Бастиану. Он позвонил ему, но он не придет. Он оставляет меня здесь гнить. Я хочу кричать, черт возьми. Я хочу сражаться. Я хочу, чтобы он пожалел об этом.

Выбегая из здания, я вытаскиваю свой телефон из кармана, вытаскиваю свою карточку с обратной стороны. Я провожу ее по насосу, а затем по тому, что находится за ним. Мои глаза затуманиваются, и я отказываюсь понимать почему, когда поднимаю ручки и сжимаю их. Я смотрю, как золотистая жидкость растекается лужицей вокруг, льется из обоих носиков, пока они не тяжелеют в моих руках, а затем я позволяю им упасть.

Я возвращаюсь к машине, ставлю ее на нейтральную передачу и проезжаю несколько футов вперед, а затем беру Зиппо с центральной консоли и открываю ее. Мужчина открывает дверь, когда я снова выпрямляюсь с ярким пламенем в руке. Его лицо вытягивается, и он возвращается внутрь, быстро исчезая из виду. Я опускаю зажигалку и возвращаюсь в машину, выезжая на середину дороги.

Я жду, пока бензин растечется по неровному асфальту, пока не застынет. А потом он взрывается, как чертова бомба, гигантский огненный шар, раздувающийся, как воздушный шар, прежде чем в воздух поднимается столб дыма. Теплые, жгучие струйки окрашивают мои щеки, когда я смотрю, как горит огонь, превращая это место в пепел. В ничто. Точно так же, как и нас.

Я долго сижу там, уставившись в одну точку, смутно ощущая вдалеке вой сирен.

— Теперь чувствуешь себя лучше? — Голос Сая дрожит, и когда я смотрю на него, его рот изгибается в легкой печальной улыбке, как будто он знает. Как будто он знает, что я нежеланная, недостойная и по-королевски облажавшийся.

Как и человек внутри здания, который только что лишился средств к существованию из-за меня, я могла бы утверждать, что это вина Бастиана, но на самом деле это не так. Что есть, так это то, что общение с людьми в нашем мире ведет к разрушению, и теперь он это знает. Его добрых дел, совершенных здесь, больше не будет. Теперь у него больше нет причин возвращаться этим путем. Нет причин снова попадаться мне на пути.

— Нет, — хриплю я, поворачиваясь лицом вперед и направляясь обратно в свою тюремную камеру.

К черту его.

К черту всех.

Глава 28

Роклин

Крутанувшись на ногах, я ставлю пятки на край и закрываю глаза. Я делаю глубокий, успокаивающий вдох, чтобы очистить свой разум и подготовиться, но это не срабатывает. Это больше никогда не работает. Ничто не помогает, вот почему я здесь, в пятидесяти футах над водой, готовая броситься в нее, наполовину надеясь, что мои легкие решат схватить и унести меня, поскольку никто другой этого не сделает. Или, по крайней мере, вырубит меня на некоторое время хотя бы для того, чтобы дать мне гребаный отдых от хаоса в моем собственном сознании.

Медленно выгибая спину, я отталкиваюсь от доски, мое тело вытянуто в прямую линию, пальцы ног направлены вверх. Мир проносится перед моими глазами, когда я лечу к воде, моя голова находится в нейтральном положении. Неописуемый порыв переполняет меня внезапно, и, хотя я нахожусь в воздухе, время летит слишком быстро, чтобы его осмыслить, мне кажется, что я могу дышать впервые за несколько месяцев. Мои ладони расправляются как раз перед тем, как я врываюсь в воду, а затем я оказываюсь глубоко в ее глубине и всплываю обратно на поверхность прежде, чем буду готова. Я не жду и не делаю вдох, а подплываю к краю, вылезаю и поднимаюсь обратно по лестнице. Затем я делаю это снова, и снова, и снова, пока мои легкие не наполняются воздухом, мышцы шеи напрягаются, отчаянно нуждаясь в воздухе, который отказывается пропускать мое глупое, сломленное тело.

На этот раз я специально оставила свой ингалятор в шкафчике. Я этого не хочу. Я не хочу, чтобы мне помогали дышать. Я просто хочу стереть его из своей памяти, но он, черт возьми, никуда не денется. Прошли месяцы, и все равно, каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его. Каждый раз, когда я открываю их, я ищу его. Каждый телефонный звонок, который я получаю, или входящее текстовое сообщение я жду от него.

Это отвратительно и жалко, и я ненавижу его за это.

Хотя, возможно, в данный момент я даже больше ненавижу своего отца, а это о чем-то говорит. Здесь, в школе, это единственное время, которое у меня есть для себя. Он все еще одержим тем, кто, черт возьми, преследует нас, и, похоже, это не закончится в ближайшее время. Я не могу видеться со своими девочками, если они не здесь, потому что он отказывается позволять им приходить. Он провел собрание без меня, объясняя всем, почему Грейсон не в Грейсон-Мэнор, где ей самое место.

Дрожа и чувствуя стеснение в груди, я снова взбираюсь по лестнице, но на этот раз только до средней планки, не подпрыгивая. Я подхожу к краю и наклоняюсь, кладу ладони на его основание, и поднимаю ноги в воздух, носки направлены вперед, пока не становлюсь в стойку на руках. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

— Смотрите, кто вернулся в воду.

Моя концентрация ослабевает, и я переваливаюсь через борт, достаточно опытно, чтобы наполовину подтянуться, но мое левое бедро все равно шлепается в воду с небольшим уколом. Нет ничего такого, с чем бы я не могла справиться, и ничего такого, чего бы я раньше не чувствовала, но я, черт возьми, идеальный ныряльщик. Я вообще не должна был этого чувствовать. Я взлетаю на поверхность, осматриваясь, пока мои глаза не встречаются с человеком, который прервал меня, чертовым Оливером Хеншо.

Его взгляд блуждает по моему лицу.

— Давненько я тебя здесь не видел.

— Я не захожу сюда, когда вокруг другие люди, — огрызаюсь я, брыкаясь, чтобы удержаться на месте.

— Ты вообще сюда не заходишь. — Он ухмыляется, засовывая руки в карманы формы, и подходит ближе.

Я заставляю себя не прищуривать глаза, и, как будто он это чувствует, его улыбка становится только шире. Это немного расчетливо, но не нервирует. Единственная причина, по которой этот парень все еще здесь, заключается в том, что остальным легче присматривать за ним здесь, чем было бы, если бы его отправили домой.

— Или, по крайней мере, ты не делала этого месяцами, может быть, даже дольше? — Он притворяется, что догадывается, но в его тоне звучит такая уверенность, что мои глаза сужаются.

Откуда бы он это узнал, если бы не наблюдал? Он подходит и встает у края бассейна, всего в нескольких футах от того места, где находится лестница.

— Я полагаю, ты пользовалась бассейном в поместье? Я слышал, это мило. — Он кивает сам себе. — Я уверен, что там лучше, чем то, что есть у нас в общежитиях, но в поместье все лучше, верно? Лучшая еда, лучшая компания… Может быть, даже лучшая охрана?

Его слова словно спусковой крючок, заставляющий мои внутренности шевелиться, но я скрываю выражение лица и плыву к лестнице, держась за правую ручку, оставляя левую под водой.

— Разве ты не должен быть, я не знаю, где угодно, только не здесь?

Он приподнимает одно плечо, обводя взглядом пространство, и я не могу отделаться от мысли, что он проверяет, одни ли мы. Ему следовало бы знать лучше. В поместье Грейсон не бывает такого понятия, как одиночество. Повсюду есть глаза. В наши дни это тем более важно. С другой стороны, этого недостаточно, чтобы помешать определенному человеку проникнуть туда, куда он захочет …

Легкая боль пронзает мою грудь, но я не обращаю на нее внимания, вырываюсь из бассейна, беру протянутое полотенце, которое Оливер протягивает мне со скамейки, с которой он его стащил.

— В эти выходные я собираюсь на благотворительный вечер. Мой отец хочет поговорить с несколькими крупными инвесторами, и он хочет, чтобы ты была там, рядом со мной.

Я усмехаюсь, проводя рукой по своим ногам, а затем отжимаю волосы и приподнимаю бровь, глядя на него.

— И предполагается, что меня это должно волновать, почему?

— Потому что тебе скучно и ты заперта, как плохая принцесса. — Он склоняет голову набок.

Мне приходится изо всех сил стараться не реагировать. Как я уже сказала, моему отцу пришлось встретиться с остальными семьями профсоюза, объясняя отцу Бронкс и дедушке Дельты, почему меня нет с девочками и почему он не чувствует, что они подвергаются риску, как я. Хеншо точно не в курсе, но ни для кого не секрет, что я физически не участвовала ни в одной из наших схем. Меня не видели ни на Энтерпрайзе, ни где-либо еще, если уж на то пошло.

Это не делает ситуацию менее унизительной.

— И все-таки, что ты сделала? — Его глаза прикованы к моим, и он не делает ничего, чтобы скрыть невеселый блеск в них.

— Просто переходи уже к делу, — говорю я ему. — У меня нет на тебя времени.

— О, но у тебя же есть все время в мире, не так ли? — Его тон дразнящий, но он издевается надо мной, и мы оба это знаем.

Я молча смотрю на него, и он слегка кивает.

— Твой отец отпустит тебя со мной. Все, что тебе нужно сделать, это согласиться.

— Ты явно недооцениваешь моего отца.

— И ты явно недооцениваешь отношения между ним и моим отцом. — В его голосе слышится резкость, которая мне не нравится, но я не обращаю на это внимания. — Согласись пойти, и у тебя будет отличная ночь.

— Я не хочу гулять всю ночь.

— Конечно, хочешь, — усмехается он.

Ладно, поправка.

— Я не хочу проводить с тобой ночь.

Его глаза сужаются. Очень медленно Оливер облизывает губы, делая шаг ко мне, поэтому я выпрямляю спину и делаю то же самое, опережая его на удар.

— Прежде чем ты решишь сказать что-то, о чем пожалеешь, а ты пожалеешь об этом так или иначе, я предлагаю тебе дать задний ход.

— И я предлагаю, — шепчет он, — чтобы ты поднялась на борт немного быстрее, потому что, в конце концов, ты будешь… так или иначе. — Он бросает мои слова прямо в ответ, и на его лоб набегает тень.

— Как чувствует себя твоя нога?

— Полагаю, лучше, чем твое сердце.

Мои брови сходятся вместе, прежде чем я успеваю их остановить, и он хихикает мне в лицо, наклоняясь еще ближе, пока я не чувствую запах мяты в его дыхании.

— Есть много способов, которыми я мог бы поставить тебя на колени, милая Грейсон, но я пытаюсь дать тебе шанс устоять на ногах. Возможно, я и не смогу заставить тебя действовать, но твой отец может, и он это сделает.

— Мой отец считает, что твоя семья ниже нас, потому что так оно и есть.

Он кивает, не отрицая общеизвестного факта.

— Возможно, да, но не настолько, чтобы он был против того, чтобы обратиться к моему отцу за небольшой помощью давным-давно. На которых специализируется мой отец.

Я не то, чтобы шокирована. Мой отец использует все доступные ему ресурсы. Кто бы этого не делал? Но то, как Оливер говорит это, как будто использует информацию, чтобы поставить меня в известность, не ускользает от внимания.

— Что хорошего в лакее, если его нельзя использовать время от времени?

— Теперь у тебя есть личный опыт в этом, не так ли? Как поживает твой маленький лакей, а? Или папа тоже прогнал его? Или, может быть, просто может быть, он получил именно то, что хотел, от маленькой богатой девочки, и она ему больше не нужна.

Ярость клокочет во мне. Как он смеет говорить о нем или бормотать это прозвище, но я направляю ярость в нужное русло. Выдавив из себя тихий смешок, я чуть отодвигаюсь, подходя ближе, пока моя грудь не прижимается к его груди, и его зрачки не расширяются, какой же он жалкий мальчик. И он мальчик. Он может быть сильным и умным, мы бы не втянули его в Общество Грейсон, если бы это было не так, но он не злой человек, от которого стоит убегать. Его пристальный взгляд пристально смотрит на меня, ожидая, что я смягчусь, дам ему именно то, за чем он пришел. Меня. Я действительно отдаю ему себя, но ту версию, которую выбираю сама.

Я хватаю его за бицепс, слегка сжимаю, и его губы дергаются, как будто он победил, но затем я бросаю нас обоих в воду, его крик заглушается полным ртом воды. Он хватает меня за талию, когда я пинаю его под нее, быстро поворачиваясь, чтобы перехватить его голову, и обхватываю ногами его талию, пока мои ступни не упираются во внутреннюю поверхность его бедер, не давая ему коснуться дна бассейна.

Мы начинаем тонуть, и он борется, его короткие ногти впиваются в мое предплечье, пока вода не окрашивается капельками крови, но я этого не чувствую и могу задержать дыхание на очень, очень долгое время. Оливер, с другой стороны, никогда не занимался плаванием в школе, предпочитая вместо этого двойную тренировку, и он не был подготовлен, поэтому ему не удалось сделать ни единого вдоха, в то время как мои легкие хороши и полны. Или настолько сытые, насколько это возможно после того, как их избивали в течение часа или около того.

Я держу его, пока он не впадает в неистовство, тянется назад и хватает меня за волосы, дергая за каждую часть меня, до которой может дотянуться, а затем я держу его еще секунд десять. Только тогда я отпускаю его, ударяя ногой рядом с его позвоночником, когда бросаюсь прочь, взлетаю и взбираюсь по лестнице прежде, чем у него появляется шанс высунуть голову из воды.

Он ахает, давится и бросает в мою сторону убийственные взгляды, прежде чем с ужасом посмотреть на драгоценную семейную реликвию у себя на запястье. Я надеюсь, что, черт возьми, уничтожила ее.

— Похоже, двойная тренировка не слишком-то научила тебя элементу неожиданности, не так ли?

Оливер сплевывает в воду, медленно пробираясь обратно к лестнице, его рюкзак плавает над водой, все еще прилипая к спине.

— Ты пойдешь со мной на этот благотворительный вечер, и, если мне придется взять все в свои руки, подальше от твоего отца и от моего, я это сделаю.

Ухмыляясь, я наклоняюсь, придвигаясь ближе, чтобы показать ему, что здесь нет страха.

— И если мне придется уничтожить тебя за то, что ты угрожал мне или моему отцу, то я сделаю это с улыбкой на лице и в присутствии зрителей. Не забывай свое место, малыш Хеншо, потому что я могу стереть его одним щелчком пальца, и ты ни черта не сможешь с этим поделать.

Его усмешка ядовита, глаза темнеют.

— Вот тут ты ошибаешься, милая принцесса. Мы и раньше заставляли вещи исчезать, а та толика гордости и семейной преданности, за которую ты держишься? Я сотру это прямо с твоего милого личика, если ты испытаешь меня. Я бы посоветовал тебе этого не делать.

Он вылезает из воды, и я встаю вместе с ним, и вот мы уже нос к носу.

— Я обязательно передам это своему отцу. — Я собираюсь пройти мимо него, но он вытягивает руку, хватает меня и тянет назад.

Я могла бы легко вырваться на свободу. Разбить его гребаное лицо, мечты и все остальное, что между ними, но я этого не делаю. Я хочу посмотреть, как далеко он зайдет, как далеко осмелится надавить, потому что это скажет мне больше, чем любое слово, которое он шепчет, поэтому, когда его хватка усиливается и изгибается так, что наверняка остается след, я не двигаюсь.

— Идеально, — выдыхает он, и его глаза темнеют. — Тогда я заеду за тобой в восемь.

На его лице появляется улыбка, такая широкая и уверенная, что я почти замираю, и, если бы он мог услышать учащенное биение моего пульса, он бы понял, что поймал меня, заманил меня прямо в ловушку, и теперь у меня голова идет кругом, бежит с миллионом разных мыслей, ни одна из которых никуда меня не ведет.

В этот момент становится очевидным только одно.

Семья Хеншо чем-то похожа на моего отца, и это единственная причина, по которой я говорю:

— Я обязательно надену красное.

Басс

Я опускаюсь на дешевое больничное сиденье, кажется, в миллионный раз за неделю, морщась от боли в ребрах. Ушибы, но не перелом, насколько я могу судить, и я знаю гребаную разницу. Мой левый глаз немного затуманен, в висках сильно стучит, но я не обращаю на это внимания, как и на крошечные осколки стекла, все еще торчащие у меня из шеи. Пакет со льдом приземляется на сиденье рядом со мной, и Мэддок Брейшо, один из трех моих боссов, опускается вниз, выглядя примерно в такой же плохой форме, как и я, но по совершенно другим причинам.

— Куда ты сбежал? — Спрашивает он, выставляя ногу. — Куда ты всегда исчезаешь?

— А ты думал, что я сбежал? — Я приподнимаю бровь, игнорируя пакет со льдом, который он предлагает. — Ты добирался, что? Полдня?

Его глаза сужаются, но он кивает, глядя вперед, не сводя глаз с двери больничной палаты своей девочки.

— Спасибо, что присмотрел за ней.

— Я же обещал тебе, что так и сделаю.

— Потому что это твоя работа или потому что ты этого хочешь? — Спрашивает он.

Я не отвечаю. В этом нет никакого смысла. Я хочу, чтобы она была в безопасности, она хороший человек и больше похожа на меня, чем они когда-либо будут. Я бы даже сказал, что мне не все равно, я хочу для нее самого лучшего, но я бы солгал, если бы сказал, что полностью отдаюсь этому делу. Как я уже сказал, я уже одной ногой за дверью, и в ту секунду, когда путь для меня свободен, я ухожу. А до тех пор я буду делать свою работу, и делать ее хорошо. Он попросил меня охранять ее, когда он не мог, и я это сделал. Я бы сделал для Рей все, что мог, даже если бы он этого не просил, потому что я знаю, каково это, нуждаться и не иметь.

Если бы не Хейз и его преданность мне, мне бы пришлось уйти от своих обязанностей, как придурку, но до этого не дошло. У меня было несколько свободных часов то тут, то там, и я использовал их с умом. Тем не менее, я в долгу перед этим человеком, и в большом долгу перед ним. Я все еще чувствую на себе взгляд Мэддока, поэтому наконец смотрю в его сторону.

— Если у тебя есть ко мне вопросы, сейчас самое время их задать, — говорит он в ту секунду, когда наши взгляды встречаются.

Когда я ни о чем не спрашиваю, он вызывает меня на дуэль.

— Слышал, ты был на гала-концерте Грейсон пару месяцев назад.

Ему не обязательно говорить, что Хлоя рассказала Маку, а тот рассказал ему. Это дерьмо очевидно, но ему-то какое дело? Я медленно киваю, ожидая продолжения.

— Ты ведь знаешь, что Грейсоны союзники в нашем мире, верно?

Мои глаза мгновенно сужаются, и он хихикает, хотя это звучит почти пусто, его мир сейчас слишком тяжел для настоящего.

— Чувак, ты вообще обращаешь внимание на это дерьмо вокруг?

— Я не лезу в твои дела без крайней необходимости.

Он приподнимает темную бровь, и я насмехаюсь над ним.

— Рей другая. Ей нужна была моя помощь. Ты сказал мне отдать это ей.

Он пристально смотрит на меня с минуту.

— Ты видишь в ней свою сестру, не так ли?

Мои глаза твердеют, но выражение лица остается пустым. Это первый раз, когда кто-либо из них упомянул мою сестру. За последние четыре гребаных года о ней ни разу не заговорили. Нет. Однажды. Я не позволяю этой двери открыться так, как он пытается, он кивает. Я бы сказал, что этот чувак в долгу передо мной за то, что последние несколько месяцев я прижимал свою задницу к его семье, но я сомневаюсь, что он так на это смотрит. Тем не менее, я спрашиваю еще:

— Так ты знаешь Райо Ревено?

Его глаза сужаются, но он качает головой.

— Я знаю Кэлвина, это чувак, который заседает в совете Грейсон, но это все. Наш совет состоит из пяти семей, по одному лидеру от каждой, но то, как они функционируют в своих городах, не имеет к нам никакого отношения. Здесь правят Брейшо, но есть много семей, которые подпадают под фамилию Брейшо. — Он пожимает плечами. — Полагаю, там то же самое.

Я киваю, обдумывая все дерьмо, которое я знаю о девушках Грейсон.

Это правда. Роклин и все ее друзья из особняка происходят из разных кровей, но все считают себя Грейсон. Вроде как здесь. Братья Брейшо не являются настоящими братьями, но были усыновлены и воспитывались как родные братья. Три семьи под одним именем, действующие как единое целое. То же самое дерьмо, но миры, это ночь и день, самая большая разница в том, что у Грейсонов есть Грейсон Элит, и это привлекает всевозможных ублюдков.

— Прямо сейчас, — продолжает Мэддок, — наша битва за одно место, и других, у кого оно есть, — это Риверасы, Грейсоны, Гасиенды и Хеншо.

Мои брови опускаются, мой прежний гнев снова вскипает в груди, не то, чтобы он когда-либо уходил. Я бросаю взгляд на свой экран, чтобы убедиться, что Хейз не отправил сообщение, и вылавливаю имя.

— Хеншо… в смысле, Отто Хеншо?

Мэддок внимательно наблюдает за мной.

— Какого хрена ты затеял, Бишоп?

— Очень много. Хеншо, это проблема. Моя, а не твоя. Что ты о них знаешь?

Он пожимает плечами.

— Что он хороший парень, которого можно иметь рядом, когда дела идут наперекосяк и их нужно исправлять. Он был помощником моего отца в течение многих лет, пока мы не взяли все в свои руки и не начали справляться с этим дерьмом самостоятельно.

— Что за дерьмо?

— Из тех, что заставляют людей исчезать.

— Насколько я слышал, эта семья заставляет людей исчезать. Поддельные документы и прочее дерьмо.

Мэддок кивает, задерживая мой взгляд на долгое, многозначительное мгновение, пытаясь прочесть меня.

— Да, но документы и паспорта годятся в обоих случаях, поддельные они или нет. Это одно и то же дерьмо.

Чертовски верно …

— Что-нибудь слышал об Энцо Фикиле? — Испытываю свою удачу я.

— Нет, но мы держимся подальше от этого дерьма. Они не такие, как мы. Может, мы здесь и облажались, но мы делаем это, чтобы поддерживать чистоту в нашем городе. Нам здесь не нужно все это лишнее дерьмо. У нас есть поддержка совета в чрезвычайной ситуации, но мы не смешиваемся.

Нет, они этого не делают. Моя работа здесь детская забава по сравнению с тем, что меня ждет, не то, чтобы у меня пока было время разбираться с этим, но поскольку Рей без сознания на больничной койке, возможно, я смогу ускользнуть еще на несколько минут.

Ройс, один из других братьев, подходит, злой и напряженный. Готов оторвать мне голову, потому что этот чувак всегда ненавидел меня, угрожал вернуть меня обратно за то, что я был у Рэй, пока его брата не было. Я знаю, это происходит из-за беспокойства за нее, но он должен отказаться от этого дерьма. Она в безопасности, и я знаю, что это много значит для него. Его проблемы глубже, чем у меня, и мы оба это знаем. И все же я буду следить за своими словами в его присутствии. Никогда не знаешь, что он выкинет, чтобы позлить меня ради спортивного интереса. Я бы ни за что не пропустил этого парня мимо ушей.

— Нам нужно разобраться с Лео, — говорит он своему брату, но пристально смотрит на меня.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать гримасу, и поднимаюсь на ноги.

— Я уже сделал это.

Обе головы поворачиваются в мою сторону.

— Мы могли бы, черт возьми, разобраться с ним сами, — выплевывает Ройс.

Я только киваю.

— Я знаю, но ты был занят с Рей.

— Чувак, ты, блядь, хромаешь. Он только что врезался в твою машину и разбил ее вдребезги вместе с твоей сучьей задницей внутри. Как ты с ним справился?

— Накопившееся дерьмо, которое я умирал от желания выплеснуть наружу.

Он смотрит на меня.

— Как ты это сделал?

Я вспоминаю Роклин, и легкая ухмылка растягивается на моих губах.

— Я был вдохновлен.

Он усмехается и топает прочь, так что я поворачиваюсь обратно к Мэддоку.

— Этот совет … если они облажаются, их выгонят?

Его взгляд вопрошающий, но он только кивает, и я ухожу.

Когда я заворачиваю за угол, Ройс ударяет меня кулаком в грудь, и я стону, сверкая на него глазами, но затем чувствую прикосновение металла и опускаю взгляд в поисках пары ключей. Он свирепо смотрит на меня.

— Я не собираюсь говорить тебе спасибо, и не скажу от чего они, и я даю тебе их только для того, чтобы ты убрался нахуй.

Я киваю, и он отступает назад, и когда я вхожу в лифт, бросая взгляд на ключи в своей ладони, я не могу удержаться от улыбки. Я точно знаю, для чего они, пару раз я выбирал их на их маленькой секретной стоянке для машин для работы.

Мустанг.

Идеально подходит для охоты.

Или двух …

Глава 29

Роклин

Мы с Домом занимаемся на уроке "Талант к предательству", когда раздается негромкий щелчок динамика. Низкий звон, который следует за этим, требует тишины по всему кампусу. Наш профессор закрывает рот, и мгновение спустя воздух наполняет голос Кэлвина.

— Добрый день, Грейсон Элит. — Дом и я смотрим друг на друга, скрывая выражения наших лиц. — Это говорит ваш канцлер. Мне нужно, чтобы вы собрали свои материалы и прошли в спортзал как можно более плавно и тихо. Через пятнадцать минут у нас будет встреча. Я ожидаю, что каждый студент и сотрудник будет присутствовать.

Динамик отключается, и мой телефон вибрирует у меня на коленях.

— Приготовься ко всему, — шепчет Дом, поворачиваясь, убирая свои вещи в рюкзак и наклоняясь ко мне.

Кивнув, я смотрю на свой экран, где загорается тема нашей группы.

Бронкс: Сука, ты снова уходишь?

Дельта: Местоположение показывает, что она все еще здесь.

Я закатываю глаза.

Я: Нет, дуры. Это не я.

Бронкс: Скучно! Я думала, что это вот-вот станет захватывающим. В последнее время все было слишком мертво. Мне скучно.

Альт: Не сглазь нас, Би. В кои-то веки моя девушка была в моей постели всю неделю.

Андер: Наша девочка. В нашей постели.

Дом: Вы, мальчики, теперь делите постель?

Альт: Отвали.

Я смотрю на Дома с легкой усмешкой.

— Ты осел.

Он ухмыляется, уже собрав для меня сумку, и вешает ее себе на плечо.

— Спасибо.

Он кивает, выражение его лица снова становится непроницаемым, когда мы входим в холл.

— Кэлвин не появлялся на объявлениях с тех пор, как Клэр Уолтер была разоблачена за продажу информации русской мафии три срока назад.

Дом кивает, но не произносит ни слова. Он никогда этого не делает, когда вокруг так много ушей. Когда мы сворачиваем направо, в главный зал, слева появляются Андер и Бронкс, выстраиваясь в очередь рядом с нами, и мы вчетвером направляемся к его концу, где, как раз вовремя, появляются Дельта и Альто.

Высоко подняв головы и с беззаботными лицами, мы с важным видом проходим через комнату, прислушиваясь к шепоту окружающих, когда они пытаются угадать, во что мы вот-вот войдем.

Здесь ты просто никогда не знаешь наверняка.

Мы проходим через тяжелые двойные двери, которые сотрудники держат открытыми, и спускаемся по лестнице. Зрительный зал расположен глубоко внизу, как гигантская прямоугольная чаша. Самый высокий уровень сидения, это первый ряд, мимо которого мы проходим, и мы продолжаем спускаться по ступенькам, пока не доберемся до мест в ложе внизу, зарезервированных специально для нас.

Гуськом мы скользим, Дамиано по одну сторону от меня, Бронкс по другую. По комнате разносится эхо, когда все входят, громкая болтовня, когда люди смеются и шутят, наслаждаясь несколькими минутами, свободными от занятий, что крайне редко. На самом деле, этого почти никогда не происходит. Занятия здесь, в Грейсон Элит, не прерываются ни с того ни с сего.

Ровно через пятнадцать минут Кэлвин входит в комнату через дальневосточную дверь. Он прекрасно держится, его костюм отглажен, и он ходит с высоко поднятым подбородком, на его красивом лице располагающая улыбка. На его левой груди гордо выгравирован элитный герб Грейсон, и он машет нескольким студентам, направляясь к подиуму, расположенному в центре.

В комнате мгновенно воцаряется тишина, поэтому, когда дверь в западной части комнаты открывается с легким скрипом, все взгляды устремляются туда. Мои мышцы напрягаются, когда входит мой отец, его лицо пустое и непроницаемое, но мое сердце не начинает колотиться, пока в поле зрения не появляется отец Бронкс, а прямо за ним сенатор Делеон, дедушка Дельты. Сенатор никогда сюда не приходит. Никогда.

Я знаю, что это не имеет никакого отношения к моей маленькой вылазке и минутной слабости с поджогом четыре ночи назад. Я была взвинчена после всего, что произошло с Оливером, и мыслей о том, чье имя не будет названо, и после того, как я рассказала Саи, что случилось с Оливером, он прикрыл меня, каким-то образом привлек охрану на свою сторону, когда солгал, сказав, что знал, что я борюсь, и мне просто было нужно немного времени подышать, поэтому он отвез меня на усиленной спортивной машине и молча сидел там на пассажирском сиденье, пока я мчалась по склону холма, погруженная в свои собственные мысли. Я действительно помчалась по склону холма, и он действительно лежал там молча, но это потому, что он был без сознания от лошадиного транквилизатора, которым я его уколола. И мой отец так и не узнал о разрушенной заправочной станции.

Чувство вины пронизывает мой желудок, переворачивая его, но оно проходит достаточно быстро. Старик проснулся на следующий день, вероятно, опустошенный и не знающий, что делать только для того, чтобы обнаружить непристойную сумму денег, переведенную на его банковский счет без каких-либо объяснений, но я уверена, что он сложил дважды два. Ему больше не нужно беспокоиться о своих больных коленях или нуждаться в том, чтобы кто-то помогал ему расставлять товары на полках, убирать мусорный контейнер или использовать свой двор в качестве места для захоронения трупов, просто чтобы получить эту небольшую дополнительную помощь.

Ледяные глаза и великолепные татуировки мелькают в моем сознании, принося с собой боль, от которой я не могу избавиться, но я как можно быстрее отбрасываю фотографию и фокусируюсь. Только тогда мы понимаем, что члены нашей семьи не единственные, кто присоединился к нам. Не кто иной, как долбаный Отто Хеншо, следует за ними по пятам.

Дамиано рядом со мной делает долгий, успокаивающий вдох, и когда я бросаю взгляд в его сторону, оставаясь смотреть вперед, я замечаю, как резко сжаты его челюсти. Используя периферийное зрение, я подглядываю за девушками, зная, что они делают то же самое.

Единственный раз, когда наши родители были в этом месте в одно и то же время, был первый день нашего семестра здесь, в Грейсон Элит, и никогда больше после этого, и в тот день даже дерьмовая мамаша Дельты была здесь, чтобы поддержать ее, а не сенатора. Мой отец и Бронкс действительно приезжают, нанося свои случайные визиты, как бы для того, чтобы выразить поддержку и предстать преданными членами нашего профсоюза. Они также показывают свои лица, чтобы напомнить людям о том, кто они такие, возможно, какими большими, сильными и влиятельными их должны видеть другие. Потому что это именно то, чем они являются.

Но мистер Хеншо? Ему не место рядом с ними. Он может быть в совете вместе с Кэлвином, но он не является частью нашего ядра, составляющего Грейсонский союз, а это Грейсон Элит. Итак, опять же, ему не место рядом с ними, в то время как они твердо стоят на ногах перед всеми нашими студентами и сотрудниками. Кэлвин прочищает горло, и я, затаив дыхание, жду, когда он начнет говорить.

— Еще раз, всем добрый день. Спасибо, что добрались сюда так быстро, как я просил. Мы не будем отрывать вас от занятий дольше, чем необходимо, так что приступим прямо к делу. — Он оглядывает комнату, и я наблюдаю, как его грудь поднимается с рассчитанным вдохом. — До нашего сведения дошло, что четыре ночи назад наш студент пропал без вести.

Шепот начинается мгновенно, но в ту секунду, когда Кэлвин поднимает ладонь, снова воцаряется абсолютная тишина.

— Чуть позже шести вечера в четверг вечером Оливера Хеншо видели выходящим из мужской раздевалки со спортивной сумкой, перекинутой через плечо. Он вернулся в общежитие, воспользовавшись подземным туннелем по мере необходимости, и был замечен входящим в душ, прежде чем вернуться в свою комнату. Что произошло после того, как он вошел в отведенное ему общежитие той ночью, мы пока не знаем.

Шепот возвращается, но становится все громче и громче по мере того, как малейший намек на панику проникает в аудиторию. Я перевожу взгляд на отца, и он смотрит прямо на меня, лицо пустое, глаза устремлены куда-то, но не на меня. Дамиано говорит, даже не шевеля губами.

— Он хочет сказать, что никаких видеозаписей найти не удалось.

Я коротко, почти незаметно киваю, и его грудь раздувается. Кто-то подключился к системе безопасности и стер все доказательства того, где он может быть. Пробел в надзоре. С четырехдневной давности, с того дня, когда он прервал мой момент саморазрушения. У меня нет никаких сомнений в том, что отснятый материал за весь день был просмотрен, маленький инцидент в бассейне не пропущен.

Подсознательно моя ладонь обхватывает мою руку, кожа там все еще чувствительна из-за синяка, оставленного Оливером. На этот раз, когда я поднимаю взгляд, глаза моего отца сужаются, а подбородок чуть приподнимается. Так мало, что если бы я не смотрела прямо на него, то не заметила бы, но он не единственный, кто пялится. Как и Отто Хеншо, и он не выглядит счастливым.

Они видели, как он поднял на меня руки?

Наблюдали ли они, как я вселяла панику в его разум, ожидая, пока последний глоток воздуха, оставшийся в его легких, не станет бесполезен для него, прежде чем позволить его голове всплыть на поверхность?

Я не осознаю, что мои губы скривились, пока губы Отто не твердеют.

Да, я думаю, что они могли бы это сделать. Если нет, то после этого он определенно позвонил домой папе. Возможно, чтобы похвастаться, что я согласилась на его маленькое свидание после его намека на шантаж.

Но пропасть без вести?

Это настолько дерзко, насколько это возможно, и я не могу не задаться вопросом, виноват ли мой собственный отец в исчезновении единственного наследника своего друга.

Я ни словом не обмолвилась ему об этом, но, возможно, это одна из тех ситуаций, когда наше с Саем согласие не впутывать моего отца во все это перевешивает его потребность обеспечить мою безопасность. Поднимать руку на дочь Райо Ревено, это самое непозволительное, но если Сай был там и действительно видел, почему мой отец смотрит на меня проницательным взглядом, пытаясь решить, знаю ли я то, чего не знает он? Когда на самом деле я понятия не имею, что он делает или чего не знает, или что, по его предположению, я делаю.

Он, наверное, просто зол, что я ему не сказала, и задается вопросом, что еще я могла бы скрывать, поскольку в последнее время я, кажется, случайно раскрываю все виды скрытого дерьма.

— Некоторые из вас, возможно, задаются вопросом, почему мы уведомляем вас только сейчас, и это потому, что нас самих только что уведомили. Мистер Ларри, сосед Оливера Хеншо по комнате, предположил, что Оливер провел вечер в чужом общежитии, и когда он не вернулся на следующий день, предполагалось, что он отправился домой, но, когда прошли выходные и начались занятия в понедельник, он понял, что, возможно, это было нечто большее. Нас немедленно уведомили, мы позвонили его семье, и теперь мы здесь со всеми вами. Пока мы разговариваем, вашим семьям или опекунам на родине отправляется уведомление, так что будьте готовы к бомбардировке, как только эта встреча завершится, поскольку в ту секунду, когда я вас отпущу, это электронное письмо будет отправлено. — Он оглядывает комнату, прежде чем на долю секунды сфокусироваться на нас шестерых.

— В данный момент мы вас ни о чем не просим. Вы продолжите свои занятия в соответствии с инструкциями, мы уже добавили больше охранников, и я сам буду следить за безопасностью до дальнейшего уведомления. Если вы считаете, что знаете что-то, чего не знаем мы, в связи с исчезновением мистера Хеншо, мы просим вас обратиться непосредственно в офис канцлера. Если вы не хотите, чтобы вас видели за этим занятием, вы можете написать мне по электронной почте, и я договорюсь о других условиях. Это не крыса, не стукач и не любой другой термин, которым вы можете назвать эту ситуацию. Если ты что-то знаешь, то это твой долг. Ваша преданность находится в этих стенах, пока вы здесь, как сказано в контракте, который вы подписали при поступлении, и все ваши семьи знают об этом, поэтому, если мы обнаружим, что вы что-то скрываете, с вами поступят так, как будто вы враг. Враги падают, так что помните об этом, и, если вы думаешь, что вам что-то сойдет с рук, подумайте еще раз.

Кэлвин медленно отходит от трибуны, глядя на представителей нашей семьи, трех кардиналов компаса, составляющих Союз Грейсон, один из которых все еще не готов показать свое лицо, чтобы дополнить основную четверку, и четвертого мужчину рядом с ними, человека, недостойного того места, которое он занимает. Тем не менее, именно он выходит вперед, чтобы взять микрофон. Не совсем шокирующе то, что он делает, его внимание сосредоточено исключительно на мне.

Сначала он молчит, используя этот момент как молчаливое предупреждение, предназначенное для запугивания, слишком плохо для него, этому дерьму мы учим в "Предательстве 101". Наконец, он говорит.

— Я найду своего сына, который, я уверен, невредим, и когда я это сделаю, ответственный человек пожалеет, что не сделал другого выбора.

Легкая улыбка появляется на моих губах, улыбка чистой злобы, в то время как внутри я обдумываю все возможные варианты того, что могло с ним случиться. Наконец, мистер Хеншо оглядывает комнату, оценивающим взглядом обводя студентов и персонал, останавливаясь на своих товарищах по команде по стрельбе из лука, поскольку именно с ними он общается больше всего.

— Я рад, что мои коллеги поддерживают меня в поисках моего сына.

— А что, если он убежал? — Кричит кто-то из Арчери.

Я слышу сдавленный смех Бронкс, потому что, да, чертовски верно. Оливер, личный уборщик задниц своего папочки и, как ни странно, его мальчик для битья, исчезает сам по себе?

— Я уверяю вас, что это не так, и я не допущу, чтобы подобные слухи распространились по всему сообществу. — Отто отходит в сторону, и мой отец делает шаг вперед.

С каждым его шагом в комнате воцаряется все более суровая тишина, слабые намеки на страх заполняют пространство, поскольку реальная сила нашего сообщества готовится выступить.

Он знает свою роль и то, что должно быть сказано.

— Как заметил ваш замечательный канцлер. — Его голос ровен, как всегда, и гордость, которую я испытываю за своего отца, переполняет меня. Встревоженный или разъяренный, это не имеет значения. Он всегда уравновешен и держит себя в руках, его редкие моменты слабости видны только в глазах его дочерей. — Когда ты здесь, твоя преданность зависит от твоих коллег. Мужчины и женщины справа, слева, спереди и сзади от вас. Это те люди, которых вы представляете до того дня, когда закончите это прекрасное учебное заведение. Как сообщество, как единое целое, мы сделаем то, что должны, чтобы найти ответы, которые нам нужны. — Моя улыбка расплывается от его загадочных слов, истинный смысл которых таит в себе бесчисленные возможности, которые позже сведут мистера Хеншо с ума, пытаясь расшифровать их так, как было задумано.

— Прежде чем вы покинете эту комнату, вы прочтете электронное письмо, которое будет отправлено вашей семье, поскольку оно будет отправлено вам, как только я закончу говорить. Ничего, кроме того, что упомянуто в нем, вы не будете обсуждать со своими семьями. Вы можете сколько угодно беседовать с людьми в этой комнате, но это все. Мы ничего не скрываем, но чем больше внешнего влияния, тем меньше у нас шансов найти Оливера Хеншо, и мы не успокоимся, пока он не окажется в безопасности и не вернется на территорию Грейсон.

Всегда верный лидер, его обещания широки и дальновидны, как я и предполагала. Как и предполагали Отто Хеншо, мистер Бандони и мистер Делеон.

Вопрос никогда не заключался в том, были ли мы на его стороне. Вопрос в том, является ли сама причина, по которой мы сегодня здесь собрались, делом рук моего отца, и если да, то прикован ли Оливер цепями в своем подвале, пока мы разговариваем?

Я, например, умираю от желания это выяснить.

Мой отец отходит, и в унисон срабатывают десятки телефонных звонков, мой собственный вибрирует у меня под юбкой. Никто из нас не утруждает себя вытаскиванием телефонов, но мы быстро встаем и выходим первыми. Мы смотрим прямо перед собой, не обращая внимания на множество голов, которые поворачиваются в нашу сторону, когда мы поднимаемся по лестнице в главный зал. Мы не разговариваем, пока идем по коридору, пока не доходим до лифта, ведущего в номер Грейсон.

Когда мы заходим внутрь, мой телефон снова подает звуковой сигнал, и я смотрю на экран, чтобы найти сообщение от моей сестры. Дверь начинает закрываться, и с неохотным вздохом я вытягиваю пятку, чтобы остановить это. Дамиано приподнимает бровь, глядя на меня, но успокаивается, когда Бостон сворачивает за угол, протискиваясь внутрь. Тем не менее, никто не произносит ни слова, и мы делаем это только тогда, когда оказываемся запертыми за звуконепроницаемыми стенами.

Конечно, Бостон первая, кто заговорил.

— Ты думаешь, это Энцо? Как ты думаешь, он узнал о том, что папа натравливал тебя на него, и теперь он здесь, чтобы убедиться, что ты не создашь союз между нами и этой семьей и не передашь ему наше имя, прежде чем Энцо сможет забрать меня себе?

— Энцо никогда не станет главой этой семьи.

Ее губы плотно сжимаются, и она сдержанно кивает, прежде чем сесть в кресло перед окном. Дамиано смотрит на нее, прежде чем переключить свое внимание на меня, и я только качаю головой.

— Я бы не стала полностью исключать озабоченность Бостон, но у меня есть соблазн это сделать, — говорит Бронкс.

Дельта кивает в знак согласия.

— Учитывая время, я тоже. Это как-то связано с тем, что было на днях, тебе не кажется?

Мой позвоночник напрягается, но уже слишком поздно, и она одними губами просит прощения. Вздохнув, я забираюсь на стол и скрещиваю ноги.

— Нет смысла скрывать это, особенно если отснятый материал уже есть и все отцы, включая отца Оливера, посмотрели его.

— О чем ты говоришь? — Спрашивает Альто, бросая обвиняющий взгляд в сторону Дельты, хотя он знает, что так оно и есть.

— Оливер появился в бассейне, когда я была там в четверг.

— Четверг, — невозмутимо отвечает Андер. — В тот день, когда он исчез?

— Да, похоже на то. — Я на мгновение откидываю голову назад, встряхиваю ею и снова смотрю вперед. — Он сделал несколько дерьмовых замечаний, и я вроде как… притворилась, что собираюсь его утопить.

— Как именно можно притвориться, что кого-то топишь? — Андер ухмыляется, скрещивая руки на груди.

Мой взгляд падает на татуировки на его руках. Единственный человек, которого я знаю, у которого есть что-то за пределами моего…

Нет.

— Я толкнула его под воду и держала там до тех пор, пока он не перестал дышать, и я позволила ему подняться только в самую последнюю секунду, прежде чем им овладела паника.

— Значит, ты буквально чуть не утопила его? — Андер приподнимает бровь, его улыбка становится еще шире.

— Не почти. Я знала, что делала.

— Хорошо, можем мы перейти к той части, которая объясняет нам, почему ты это сделала? — Спрашивает Альт.

Я смотрю на Дамиано, удивленная, что он молчит в данный момент, но он просто смотрит в окно, медленно приближаясь к нему, пока его разум работает. Он всегда молчит, когда думает, так что беспокоиться особо не о чем.

Я передаю им то, что он сказал, и все в зале сходятся во мнении, особенно когда мой отец выбирает именно этот момент, чтобы потребовать разрешения войти внутрь. Бостон стреляет со стула, на котором она устроилась, остальные стоят по стойке смирно, но Дамиано не отходит от окна.

Дверь открывается, и мой отец входит, закрывая и запирая ее за собой. Он знает, что мы здесь обсуждаем, и он знает, что между нами нет секретов, поэтому он подходит прямо ко мне, не теряя времени.

— Сними куртку, — требует он.

Укол смущения согревает мою грудь. Возможно, я не упомянула именно эту часть своим друзьям ни по какой другой причине, кроме как потому, что в этом не было необходимости. Итак, когда я расстегиваю три пуговицы своего блейзера и позволяю ему соскользнуть с плеч, Альто подходит сзади, чтобы снять его с моих рук, чтобы он не упал на пол, я стараюсь не напрягаться, не съеживаться и не проявлять никакой другой реакции. Особенно когда мой отец хватает меня за рукав у самого плеча и разрывает его до самого запястья.

Его взгляд останавливается на синяке в форме ладони, и его ноздри раздуваются. Это мимолетно, малейший признак прорыва в его вездесущей броне, а затем его взгляд скользит поверх моей головы. Я могу только предположить, что он смотрит на Дамиано, возможно, возлагая вину на него, но он не мой охранник. Он за меня не отвечает. Мой отец, вероятно, считает это иначе, поскольку этот мужчина был достаточно смел, чтобы попросить моей руки, зная, что ему будет отказано именно так, как он это сделал. Это только укрепляет решение моего отца отклонить его просьбу еще больше.

Я знаю, что Сай немедленно будет наказан за это, но это вина моего отца, он сам не был там, наблюдая за происходящим из-за кулис. Он отвлекал его от того, что сказал Саи. За каждым моим шагом следили, мой отец тот, кто сказал мне об этом. Вот как Отто узнал, куда я направляюсь и когда я ухожу, вовремя, чтобы остановить меня.

Остальные тихо выскальзывают из комнаты, воздух внутри меняется сжимается, и тогда остаются мой отец, моя сестра и я. Наш отец не тратит впустую ни минуты нашего времени.

— Мальчик умрет, — обещает он.

Неуверенность захлестывает меня.

— Папа…

— Мальчик, — гремит он, прерывая меня, все еще прикованный к моей коже. — Умрет.

Я проглатываю слова, застрявшие у меня в горле, потому что предупреждение о том, что это может начаться, ему не нужно. Он прекрасно знает, к чему может привести убийство сына члена совета. Однако, по его мнению, это не было бы убийством.

Это был бы выговор, единственное, на что он способен.

Наконец, его глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими, в них появляется пугающая жесткость, и он едва заметно кивает.

— Закончи сегодняшние занятия, найди свою сестру и вместе дойди до моей машины. Я буду припаркован там, где обычно припаркован Сай, и мы отправимся домой одни.

Я сразу понимаю, что его комментарий с той ночи, когда он заставил нас вернуться в его особняк, теперь, наконец, проходит полный круг. Он сказал, что мы поговорим, и он откладывал то, что должен был сказать, так долго, как только мог.

Он больше не может.

А это значит, что я была права.

У Отто Хеншо есть что-то на моего отца, что-то, о чем его сын был хорошо осведомлен, и теперь, когда он пропал, это обязательно всплывет. Мистер Хеншо, несомненно, считает, что мы ответственны за пропажу его сына.

И я думаю, что, возможно, так оно и есть …

Басс

Мой телефон подает звуковой сигнал в кармане, поэтому я достаю его, ожидая до самой последней секунды, чтобы перевести взгляд на экран и найти там имя третьего брата Брейшо.

Капитан: Рэйвен готова покончить с этим. Иди сюда.

У меня внутри все переворачивается, когда я поднимаю экран, чтобы Хейз мог видеть, и взгляд снова возвращается к высоким стеклянным окнам.

— Итак, это все, да? — Спрашивает он.

Я киваю, прищуриваясь при виде появившейся белокурой головки. В течение последних четырех лет я был верен городу и семье, которые приютили меня, даже если это было больше для их собственной выгоды, чем для моей.

Нет, это неправда. Это пошло мне на пользу, вытащило меня из неприятностей, уберегло от колонии для несовершеннолетних, может быть, даже от тюрьмы строгого режима, основываясь на том, как я маниакально смеялся и всадил вторую пулю в мертвеца прямо там, на глазах у всех копов, пожарных и прочего дерьма. Но опять же, они привели меня, потому что им нужны были рабочие руки, и им нравится использовать грубых уличных крыс в Брейшо. Но в этом месте кусочки головоломки складываются воедино, так что пришло время совершить прыжок, особенно зная, что я делаю сейчас.

Я чертовски долго ждал этого.

Мэддок понятия не имеет о бомбе, которую он сбросил на меня, но, с другой стороны, может быть, он и знает. Может быть, именно поэтому он в первую очередь рассказал мне об этом совете и людях, которые в нем заседают, о том, чем занимается мистер Хеншо. Теперь это имеет смысл. Неожиданно, это уж точно, черт возьми, но круг есть круг, так что я не должен слишком удивляться.

Все еще есть некоторые пробелы, но я их заполню… так или иначе.

Ухмылка растягивается на моих губах, и когда я нажимаю на приборную панель, Хейз выезжает обратно на дорогу, направляясь обратно в Брейшо, возможно, в последний раз в качестве одного из них. Все вот-вот изменится. В ту минуту, когда я расстанусь с семьей, на которую работаю, все будет по-прежнему.

Я перережу гребаный поводок, обмотанный вокруг моей шеи. Не останется никаких ниточек, за которые можно было бы потянуть. Не перед кем отчитываться. Нет такого утеса, на который я не смог бы взобраться. Впервые за долгое гребаное время, может быть, даже вообще когда-либо, я собираюсь пройтись под покровом ночи в качестве Басса, блядь, Бишопа.

Я лучше многих знаю, что и как мне нужно, поэтому я возьму то, что хочу. Я стану вором в этой истории. Фигуры уже на своих местах, просто ждут, когда их сыграют, и я сыграю их. После этого все, что останется, это захватить короля и заявить права на королеву.

Должно быть достаточно легко для тени.

Невидимка. Никчемный панк, которого никто не ожидает увидеть. Это то, кто я есть, но будь я проклят, если останусь таким, так что следи за своим миром, Богатая девочка.

Или, еще лучше… не делай этого.

Глава 30

Роклин

— Я совершил ошибку.

Именно с этого предложения решает начать мой отец, пристально глядя на нас с сестрой со своего места по другую сторону кофейного столика.

— Большую, — говорит он. — Я не думаю, что должен объяснять вам это по буквам, но я расскажу вам все, что смогу. Семья Хеншо была причастна к ошибке, которую я совершил. Отто, если быть точным, но я предполагаю, учитывая недавние события, что он был достаточно глуп, чтобы передать эту информацию своему сыну.

Мой отец ждет от меня подтверждения, поэтому я слегка киваю.

— Я уже рассказывала тебе, как он действовал и что сказал. Намек налицо.

— И ты сопротивлялась этому вместо того, чтобы прислушаться к его предупреждению, — обвиняет он.

— Так вот почему ты его похитил?

Глаза моего отца пристально смотрят на меня, и кажется, что он что-то ищет.

— Тебе не следовало толкать мальчика. Тебе следовало сохранить свое благородство и прийти ко мне, чтобы я мог разобраться с этим.

Это был один и тот же разговор в течение последних тридцати одного дня, и он ни к чему нас не приводил, потому что каждый раз он замолкал или его отзывали. Меня от этого тошнит.

Обстановка в кампусе становится напряженной, и люди начинают смотреть друг на друга так, как будто мы все враги. Если так будет продолжаться и дальше, мы рухнем в наших собственных стенах.

— Не вини меня за то, что сделал ты, не перекладывай все на наши плечи.

Бостон ахает, переводя взгляд с меня на отца, но не произносит ни слова.

— Я никогда не позволю, чтобы на вас, девочки, свалилось что-то, с чем вы не сможете справиться, — выпаливает он в ответ, не подтверждая и не отрицая. — Но это совсем другое дело. Это нечто, способное пошатнуть фундамент, на котором стоит Грейсонский союз. Это может все испортить, особенно для тебя, Роклин, включая общество, которое ты построила. Я не могу сказать, что сожалею об этом, по крайней мере, не так, как следовало бы, и это, возможно, самое худшее.

Его слова ничего не значат без знания того, что он скрывает, поэтому я заставляю себя не зацикливаться на гневе, который они вызывают, и говорить о том, что мы знаем.

— Мистер Хеншо смотрел видеозапись из бассейна в тот день, когда исчез Оливер. Он видел, как Оливер подошел ко мне, видел, что последовало за этим, так что он ни за что не поверит, что ты не замешан после того, как увидел, как он схватил меня таким образом.

Мой отец слишком пристально наблюдает за мной, но я не уверена почему. Он медленно кивает.

— Да, я бы согласился, что Отто считает, что его сын находится во власти моих рук.

— Значит, если только Отто знает, и он ушел, секрет в безопасности, верно? — Удивляется Бостон. — Мы можем перестать беспокоиться о какой-то гигантской буре дерьма, возникшей из ниоткуда?

Мой отец наклоняет голову, слегка прищуривая глаза, прежде чем посмотреть на нее.

— Я полагаю, что на данный момент это может быть так, да, но мы говорим о его наследии. Его единственный наследник. Он придет за мной, если мальчик не появится. Он стал раздражительным. Наша команда уверена, что он вот-вот сломается, и в тот момент, когда это произойдет, он пересечет черту, с которой не сможет вернуться.

— Ты говоришь так, словно это именно то, чего ты хочешь, так что можешь сохранить этот свой секрет в тайне.

Он поднимает руки, как бы говоря, что, если мне так повезет, я не буду жаловаться.

— Должно быть, у Отто много врагов, — предполагает Бостон.

— Он знает, и сейчас он почти пролистал их всех, но безрезультатно. — Мой отец качает головой. — Не сомневайся, он придет за нами.

— Он ни за что не осмелился бы напасть на тебя без помощи, и он не получил бы ее без доказательств, даже если бы и тогда, — продолжает она.

Отец смотрит на меня.

— Его сын поднял руки на мою дочь, а затем исчез.

— Совпадение. — Бостон пожимает плечами.

— Дочь, которую он пытался шантажом заставить меня продать ему.

Моя голова откидывается назад, я слышу это в первый раз.

— Что?

— Да. Ты то, за чем они охотились. — Наконец-то он делится чем-то новым. — Они охотились за одной из вас в течение многих лет. Это был его план с самого начала. Я не осознавал этого до тех пор, пока не воспользовался его услугами. С этого момента я был заперт, сам того не подозревая. В то время он не был глубоко погружен в наш мир. Он был просто человеком с необходимыми мне навыками, ничем иным, как еще одной бандой, которая не представляла угрозы для моей организации, которую я использовал для работы. Он был членом совета Грейсон, так что я знал, что его работа будет эффективной и, что более важно, незаметной.

— Хеншо заседают в совете вместе с Кэлвином, но они не что иное, как название Союза Грейсон, но там, где у нас есть четыре могущественные семьи, объединенные под одним именем, Хеншо этого не делают.

Заинтригованная, я откидываюсь на спинку стула и жду продолжения.

— Власть и жадность повели Отто по другому пути, который уничтожил людей, стоявших под ним, которым он должен был быть предан, как мы предаем Бандони, Делеонов, Хенли. Он решил, что ему больше не нравится идея быть равным с именами, связанными с империей Хеншо, и поэтому он убирал их одного за другим, пока не остались только он и его наследник. Проблема в том, что времена изменились, когда пришло новое поколение и взяло верх, и он понял, что мы перерастаем и превосходим его во всех возможных отношениях. Он знал, что в конце концов кто-нибудь займет его место в совете, и с его семьей будет покончено, поэтому, когда кто-то, связанный со вторым членом этого совета, со мной, пришел, требуя его услуг, он разработал свой собственный план.

— Чтобы позже шантажировать тебя, чтобы ты отдал ему одну из твоих дочерей, чтобы у него была власть и влияние фамилии Ревено, — почти шепчет Бостон.

— Не только это, но и Грейсонский союз в целом, — добавляю я. — Но мама никогда бы не согласилась. Она была непреклонна, и из того, что я помню и что мне рассказывали, все знали, что дочери Ревена не будут пешками, которых можно использовать позже. Мы были сильнее всех остальных, поэтому люди знали, что в этом никогда не возникнет необходимости. Нас воспитывали против браков по контракту.

Лицо нашего отца каменеет, и он смотрит в никуда, вена на его челюсти дергается. Он не затрагивает комментарий о нашей матери, но говорит:

— Как я уже упоминал ранее, ничто из этого даже отдаленно не имело бы для меня смысла, но тогда вы, девочки… — Он замолкает, глядя на меня. — Вы, Бронкс и Дельта заняли свои места, и мы основали Грейс Элит, первую школу такого рода, объединив семьи из других районов и преступные организации в одном месте. Если бы я подумал об этом тогда, я бы выступил против присоединения Оливера Хеншо к программе, но я был дураком. Это был его путь в общество, в нашу жизнь. Только после ознакомления, в самый первый день, он снова подошел ко мне, и я понял. Тогда я понял, что в будущем он станет проблемой. Я вспомнил замечание, которое он мимоходом сделал после этого. Он сказал что-то вроде того, что возможности для меня безграничны с двумя наследницами вместо одной. Теперь я понимаю, что это был его способ дать мне знать, что он вернется, и с ожиданиями, которые я должен буду встретить.

Разочарование нарастает, и я хмуро смотрю на отца.

— Почему же ты тогда не предупредил нас? Почему не дал нам знать, чтобы мы следили за ним? Я могла бы держать его подальше от общества, чтобы он был всего лишь студентом, как и другие.

Виноватый, мой отец кивает, наконец-то признавшись в чем-то.

— Часть меня задавалась вопросом, может быть, он был бы хорош для кого-то из вас. Я не видел причин немедленно возражать против его предложения, и в то время он знал, что не стоит выдвигать это как требование, зная, что в тот момент, когда он упомянет об этом, я рассмотрю все стороны, прежде чем приму решение точно так же, как он знал, что решение не будет принято в какой-либо поспешности. Он сделал то, что планировал, пришел ко мне раньше, чем кто-либо другой смог бы, зная, что ты встретишься со многими влиятельными людьми в кампусе. В то время я не знал, что Хеншо был скользким, и Оливер произвел на меня такое же впечатление, как и на тебя. — Я открываю рот, чтобы заговорить, но он слегка качает головой. — Не отрицай этого. Вы никогда бы не приняли его в общество, если бы это было не так, и, как я уже сказал, у меня было две дочери, о которых нужно было думать, так что у него был не один шанс получить то ДА, к которому он стремился.

— Ты собираешься рассказать нам, что Хеншо имеют на тебя?

— Я сделаю это, но я еще не решил когда. Прямо сейчас я испытываю трудности, потому что мне нужно принять решение, а это нелегко.

Беспокойство пробирается в мой желудок.

— Какое решение?

— Преступник жаждет крови. Моей крови. Я не могу этого допустить.

— Мы все в какой-то степени преступники, — констатирует Бостон очевидное. — Мы сильнее, и, как ты сказал, на нашей стороне больше людей, если до этого дойдет.

— Верно, но Хеншо относятся к ядовитому виду. Он предан самому себе, и ему сходит с рук то, что он делает, из-за секретов, которые он может использовать против других, чтобы убедиться, что это произойдет. Вот как он убил окружного прокурора. Так он убивал других без возмездия или наказания. — Челюсть моего отца твердеет. — Мы должны помнить, что в его распоряжении много людей, которых он может шантажировать. Это его сильная сторона. Устранять проблемы за определенную цену, но реальная заплаченная цена, это так и не погашенный долг. Вот почему никогда не доверяете преступнику.

— Какое решение? — Повторяю, немного жестче.

Его взгляд перемещается на Бостон, задерживаясь на долгое мгновение, прежде чем переместиться на меня. Он медленно поднимает свой телефон, нажимает кнопку, прежде чем поднести его к уху. Его глаза не отрываются от моих, пока, предположительно, звонит телефон, хотя я не слышу ни звука.

— Так и есть, — намеренно растягивает он, выражение его лица становится мрачным и решительным.

Я украдкой бросаю взгляд на Бостон, которая поджимает ноги на стуле, отказываясь встречаться со мной взглядом, затем быстро переводит взгляд на моего отца, как раз в тот момент, когда он говорит:

— Она передумала. Теперь это положение вступит в силу.

В следующее мгновение его глаза вспыхивают, и я даже не могу предположить, кто на другом конце провода и что он говорит. А потом он вешает трубку, глядя мне прямо в глаза. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он снова заговаривает.

— Как я уже говорил тебе раньше. За вами следят. За мной тоже следят. Я был осторожен с тех пор, как вернул Бостон обратно.

— Это был Оливер, он…

Подожди, подожди, подожди …

Я облизываю губы, медленно произнося:

— Осторожен… Вернул Бостон? — Моя голова резко поворачивается от нее к нему. — Что значит ты вернул Бостон? — Я мгновение изучаю его, пытаясь разобраться во всем этом. — Ты с самого начала знал, что ему не по пути, но хотел выманить его оттуда. Вот ради чего был устроен ужин на яхте, убить двух зайцев одним выстрелом. Дать Хеншо немного повременить и надеяться, что кто-нибудь побежит обратно к Энцо, приняв меня за нее. Когда это не привело его сюда, ты попробовал еще раз, пригласив Бостон на гала-концерт. Таким образом, нас обоих увидели бы, и не было никаких сомнений, что одна из нас, это она. — Я снова качаю головой. — Папа, какого черта?! Какой во всем этом смысл, если он все равно знал, что она здесь?

— Да, он знал, что она здесь. — Он кивает. — Разрешение было получено от него, как бы неохотно это ни было, и только потому, что у него возникла деловая ситуация, которая вынудила его уехать.

— Деловая ситуация? — Огрызаюсь я, мои глаза сужаются. — Что ты сделал?

— Это не имеет значения.

— Почему не имеет значения?

Мое дыхание прерывается, и все, что я могу сделать, это надеяться, что он продолжит говорить, но в последнее время надежда стала для меня настоящей стервой, поэтому вместо этого я задерживаю дыхание. Он долго молчит, а когда заговаривает снова, в его голосе нет эмоций, выражение лица совершенно пустое.

— Что ты должна понять, Роклин так, это то, что в мои намерения никогда не входило выдавать Бостон замуж за Энцо Фикиле.

Я моргаю, глядя на него.

— Я этого не понимаю.

— Твоя сестра недостаточно сильна, и она не возьмет на себя управление доходными и сделками. — Он говорит так, как будто ее здесь нет.

Она замкнута в себе, не разговаривает, но она здесь. И хотя я сама утверждала обратное, она сильная. Ее сила просто… другая.

Мой взгляд быстро скользит по ней, но я сосредотачиваюсь на нем.

— Почему мы говорим об этом сейчас, когда у нас есть отдельный вопрос, которым нужно заняться? И какое отношение ее отказ от власти, который мы открыто обсуждали много лет назад, имеет к объединению наших семей и расширению нашего влияния, удвоению нашей силы в союзничестве с империей Фикиле?

— Это оставляет лазейку.

— Невеселый смех покидает меня, в этом разговоре очень много информации, но в то же время совсем никакой. — Какую лазейку? Перестань говорить бессмысленными загадками и скажи мне, что происходит! Какую лазейку?!

— Ту, что рядом с тобой.

Я резко втягиваю воздух, страдание пронзает меня, как будто его ввели в мои вены.

— С кем ты говорил по телефону, папа? — Спрашиваю я, но он ведет себя так, словно я ничего не говорила.

Он внимательно наблюдает за мной, а потом говорит:

— Энцо босс в своем мире. Если он женится на Бостон, то станет нашим королем.

Нет, он этого не сделает. Нет, он этого не сделает… Так ли это? Капли пота стекают по моей шее, и я застываю на месте, не в силах пошевелиться. Мой отец наклоняется ко мне, так что мы смотрим друг другу в глаза.

— Королю нужна королева.

Я знала, что она не королева, но я не знала, что я пешка, пока не стало слишком поздно …

Пешка для ферзя … Я не могу оставить тебя в этом мире без защиты … Когда придет время, ты сделаешь то, что должна …

Угроза Хеншо, наблюдение за нашей семьей и эта таинственная тайна, которая нависает над нами. Мой папа чувствует, что его загнали в угол, и думает, что нашел идеальный выход.

— Папа… кто говорил по телефону?

— Когда он придет за ней, ему придется прийти ко мне. Когда он придет ко мне … Вместо этого я отдам ему тебя.

Что? Блядь!

— Это чушь собачья! — Я вскакиваю со стула, резко оборачиваюсь, чтобы свирепо посмотреть на сестру, но она даже не смотрит в мою сторону, вскакивает со своего места и выбегает из комнаты, не оглядываясь.

Я перевожу взгляд на отца, прищуриваясь.

— Зачем посылать ее туда только для того, чтобы сделать это? Я, блядь, этого не понимаю.

— Он заключил с ней сделку, так что это имеет смысл.

Слова Бастиана возвращаются ко мне, и я бросаю их своему отцу.

— Что, если все, чего он хочет, это вернуть ее?

Мой отец наливает маленький глоток ликера в бокал и подносит его к губам.

— Не будь дурой. — Он позволяет золотистому ликеру пропитать его горло, прежде чем снова повернуться ко мне лицом. — С Бостон он получает жену и связь с нашим именем, ничего больше.

— Не говори о ней так, как будто она стоит не больше, чем имя в контракте.

— Да, для кого-то она будет такой, но Энцо не этот кто-то. Он сила, и когда он поймет, чего он может добиться, если ты будешь на его стороне, он не станет ссориться. Он придет, и как только соглашение будет заключено, он сам покончит с Хеншо.

Я вряд ли смогла бы изобразить более суровое выражение лица, чем то, которое на мне сейчас. Мой отец качает головой, вздергивая подбородок.

— Я же говорил тебе. Я не оставлю тебя в этом мире без защиты. Он твой лучший шанс на успех.

— Мне не нужен мужчина, чтобы быть сильной и успешной, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

— Нет, тебе нужен кто-то, кто будет держать тебя в узде, чтобы ты не шныряла повсюду, как влюбленный щенок с промытыми мозгами, который якшается с подонками, которые видят только возможность чего-то добиться.

Я отшатываюсь, как от пощечины, ненависть в его тоне тяжела и безошибочна.

— Ты его даже не знаешь.

— Ты тоже не знаешь, — холодно говорит он. — Скажи мне кое-что, он ввел тебя в свой мир? Познакомит тебя со своим народом? Вы встречались с его самыми близкими друзьями? Или он гонялся только за твоим?

У меня пересыхает в горле, мой разум пытается отвергнуть слова, которые он произносит, но от их правдивости тлеющие угли в моем животе снова разгораются пламенем. Он не приводил меня в свой мир. Он действительно скользнул в мой. И он оставил все как есть, как будто ничего не было, как будто я была никем, в тот момент, когда я отказала ему во входе, которого он молча добивался на гала-концерте.

Несмотря на войну, ведущуюся в моей голове, я заставляю себя сказать:

— Ты ничего не знаешь. Не все жаждут крови и денег.

— Не забывай о власти, — равнодушно говорит он. — И да, дочь моя, в этом мире так оно и есть. Другой мужчина прикоснулся к тебе, и где этот храбрый мальчик, а? Не здесь, так что, как я уже сказал, ты никому не можешь доверять. Может быть, даже не своим самым близким друзьям. Я буду тем, кто покончит с этим. Вы можете доверять только слову своей семьи. Кровь это все.

— Говорит человек, который поклялся, что никогда не отдаст своих дочерей без их согласия.

Он даже не морщится.

— Решения должны быть приняты, и я ни о чем не жалею.

— Если ты думаешь, что я соглашусь с этим, то ты ошибаешься.

— Если ты думаешь, что ты или кто-то другой может остановить это, — говорит он, его тон становится мягче. — Тогда ты, дочь моя, очень, очень ошибаешься. Я говорил это сто раз, поэтому скажу еще раз. — Он подходит ближе, не обращая внимания на воду, грозящую пролиться из моих глаз. — Я не оставлю тебя в этом мире без защиты.

— Мы не беззащитны. У нас есть ты.

Тень падает на его глаза, а затем он шепчет свои последние слова на этот вечер:

— Судя по тому, как все складывается, я недолго буду с тобой.

А потом он уходит, оставляя меня наедине со слишком большим количеством бомб, чтобы их можно было сосчитать, и без понятия, как уберечь их от взрыва у моего гребаного лица.

Глава 31

Роклин

Мои глаза резко распахиваются, фиксируясь на отвратительной розовой сетке над кроватью, мой разум все еще наполовину погружен в состояние кошмара, вчерашний разговор тяжелым грузом лежит у меня в голове. Я даже не уверена, спала я или нет, но, когда снова раздается громкий хлопок, я понимаю, что это не сон и не сотни сценариев, разыгрывающихся в моей голове, пока я лежу здесь, борясь со сном.

Я срываюсь с простыней, не успевают мои босые ноги коснуться плюшевого ковра под ними, как моя дверь распахивается, и на меня смотрят широко раскрытые в панике глаза моего отца. Я быстро хлопаю в ладоши, и включается свет, паника вспыхивает во мне, когда я смотрю на него. На нем все еще вчерашняя одежда, не хватает только пиджака, но белая ткань помята, и пуговица наполовину расстегнута, по ней разбрызганы маленькие красные пятнышки.

— Пойдем. Воспользуйся частным запасным выходом, спустись в гараж и сядь в машину. Сай там внизу готовит машину, мне нужно забрать твою сестру.

Я уже накинула халат на плечи, сунула ноги в тапочки и перекинула сумку через плечо, прежде чем он закончил говорить.

— Что, черт возьми, происходит? — Спрашиваю я, бросаясь обратно к своей кровати, чтобы схватить телефон, когда встречаю его в коридоре.

Он бежит к двери Бостон, двое охранников у меня за спиной и четверо впереди, и я вместо его указаний следую за ним.

— Роклин, уходи. Я все объясню в машине!

Когда из-за угла появляются еще трое охранников, я решаю оставить его, как он приказал, и спускаюсь в гараж. Я бросаюсь через бетонное пространство, мой отец и сестра вбегают в дверь еще до того, как я добегаю до Сая. Я поворачиваюсь к Саю:

— Что случилось? — Требую я, мои глаза скользят по его лицу, пытаясь что-то прочитать, но он не что иное, как каменная стена передо мной.

Даже его глаза пусты, когда он смотрит в мои, и это хладнокровие еще больше выводит меня из себя. Вот каким он становится, когда находится в режиме полноценной миссии.

— В машину. Твой отец все объяснит, но нам нужно идти.

В этот момент рука моего отца касается моей спины, и я быстро ныряю в машину, Бостон шаркает рядом со мной, а затем дверь за нами закрывается. Сай садится за руль, в то время как второй охранник забирается на пассажирское сиденье, и мы выезжаем, две машины ведут нашу, а когда я оглядываюсь назад, еще две позади.

Я выжидающе смотрю на отца, и он медленно пересаживается на противоположное сиденье, чтобы продолжать наблюдать за нами, его глаза бегают по сторонам, но рассвет еще не совсем добрался до нас, так что снаружи нет ничего, кроме темноты.

— Особняк Хеншо подвергся нападению, и по состоянию на час назад никто не смог связаться с Отто Хеншо. Его жена осталась невредимой, но они потеряли нескольких охранников, и, судя по найденным следам крови, она предполагает худшее.

Мгновенно мое внимание переключается на рубашку отца, на пятна крови, которых там не было прошлой ночью, и когда я снова поднимаю глаза, он смотрит на меня.

— Я не понимаю. — Бостон качает головой. — Сначала Оливер, а теперь его отец? Ее тон не совсем сдержанный, обвинение явное, поскольку она тоже смотрит на нашего отца в его смятении. — Единственные два человека, которые случайно знают, какой бы секрет ты ни хранил?

Это требует усилий, но мне удается скрыть свое потрясение. Моя сестра не из тех, кто огрызается или задает вопросы нашему отцу, но, похоже, вчерашний небольшой разговор, или, лучше сказать, обмен секретами, изменил это. Конечно, мой отец не обращает внимания на то, что она говорит.

— Я думал, что дом будет для вас самым безопасным местом, но не прошло и пяти минут после того, как мне позвонили по поводу Отто, как у нас произошло полное отключение электроэнергии. Полная потеря связи с нашей службой безопасности. Наш дом теперь находится под угрозой взлома, так что вы там больше не в безопасности. Я уже связался с Кэлвином, и он сообщит остальным, что мы возвращаемся в поместье.

Я не позволяю чувству легкости, которое вызывают у меня его слова, проявиться. Конечно, у него есть куча охранников, каждый из которых вооружен до зубов и имеет под рукой неограниченные ресурсы, но солдаты всегда подвергаются риску быть обращенными, сейчас больше, чем когда-либо. Деньги решают все, и у любого, кто достаточно смел, чтобы перечить моему отцу, наверняка есть средства.

Это не то, о чем мне нужно беспокоиться в Грейсон-Мэнор. Возможно, на территории жилого комплекса и в школе? Но не в поместье. И не с моими девочками, Домом, бойцами Дельты и Греко, потому что да, я начала им доверять. Кайло и Кеннекс так часто навещали меня с тех пор, как я была вынуждена остаться с отцом. Это почти раздражает, если какая-то одинокая часть меня не находит это в некотором роде милым.

Бастиан мелькает у меня перед глазами, никогда не покидая моих мыслей, и я знаю, что, если бы он был здесь, это чувство безопасности больше не было бы таким простым, как «чувство». Это было бы правдой.

Полная и безоговорочная уверенность.

Не совсем понятно, почему, но это и не обязательно. Более глубокая часть меня знает это, несмотря ни на что, он защитит меня любой ценой. Не то чтобы ему было до этого дело. Я унизила его, и он забыл меня.

В моем животе образуется узел, скручивающийся и затягивающийся все туже, но, когда в поле зрения появляются ворота поместья Грейсон, он немного ослабевает. Они открываются, и первые две машины проскальзывают внутрь.

Сай продолжает идти вперед, чтобы последовать за мной, и я вздыхаю с облегчением, но тут глаза моего отца расширяются. Его внимание приковано к машинам позади нас, но прежде, чем я успеваю резко обернуться, чтобы посмотреть, на что он смотрит, мое собственное тело застывает, когда гигантские железные ворота закрываются быстрее, чем я когда-либо видела, чтобы они двигались, с силой срезая задний бампер второго внедорожника. Они в ловушке внутри, а мы снаружи.

— Черт! — Ругается мой отец, его пистолет уже в руке, когда он наклоняется, приподнимает ковер и открывает сейф в половице.

Я пользуюсь моментом, чтобы оглянуться назад. Ровные струи огня из огнемета освещают ночь. Наши люди визжат и вопят, стреляя вслепую, бросаясь на землю и начиная неистово кататься по ней. Теперь вся внутренность внедорожника охвачена пламенем, бушующий ад и дым валят из открытых дверей.

В тот момент, когда я оборачиваюсь, вся фигура моего отца застывает, его глаза устремляются на нас.

— Это… невозможно, — почти шепчет он, отрицая любую мысль, закравшуюся ему в голову.

Мы смотрим на стальную коробку в полу, и у меня учащается сердцебиение. Там пусто. Там никогда не бывает пусто. Тайник проверяют каждый день, ружья вынимают раз в неделю, временные ставят на их место, пока остальные отстреливаются, чистятся, а затем заменяются.

Он никогда, блядь, не бывает пустым.

— Что за чертовщина? — Бостон ахает, вытаскивая откуда-то маленький сюрикен, японскую метательную звездочку, и зажимает его между пальцами.

Я достаю из сумки серебряный складной нож и открываю его. Взгляд моего отца падает на него, прищуриваясь при виде дешевого оружия, которое стоит десять центов за дюжину, и которое для меня дороже любого другого, что у меня есть.

Когда он поднимает глаза, выражение его лица уверенное и сильное, скрытое, но он не может скрыть намека на страх в своем взгляде. Боится за нас в этот момент.

Меня очень нервирует, видеть, как воплощение силы боится.

— Папа.

— Бегите через боковые ворота, заходите в школу, если понадобится. Любое укрытие, которое вы сможете найти, занимайте до тех пор, пока сюда не прибудут охранники территории и остальные. Они должны быть в нескольких секундах отсюда.

Моя грудь раздувается от тяжелого дыхания.

— Папа…

— Вы оставите меня здесь и не оглядывайтесь назад, — приказывает он, опуская подбородок. — Вы должны, мои дорогие девочки…

Дверь рывком распахивается, и автомобиль наполняется дымом. Бостон переваливается через меня, протягивая руку к противоположной стороне, но я хватаю ее и втаскиваю обратно. Ей действительно нужно вернуться к тренировкам. Они подталкивают нас в одну сторону, что доказано, когда мой отец делает то же самое, но намеренно, так что они сосредоточены именно на нем. Следует его мгновенное резкое ворчание, дающее мне понять, что я права. Они ждут. Не имея другого выбора и ничего, кроме ножа, я вытаскиваю Бостон за дверь, через которую была брошена дымовая шашка, и мы падаем на колени, ползем так быстро, как только можем, по бетону, пока не успеваем спрятаться за каменной балкой.

Я не могу видеть своего отца, но я наблюдаю, как мужчина во всем черном получает пулю в грудь и только дергается от удара. Его рука выбрасывается вперед, обхватывает запястье охранника моего отца и щелкает им до тех пор, пока он не падает. Крики охранника наполняют воздух, а затем он получает удар в шею, падает на ноги, его череп трескается о цемент, и ногти Бостон впиваются мне в предплечье.

Сай выходит за дверь, перекидывая свое тело через капот, и я мгновенно вздыхаю с облегчением. Человек, которому вскоре предстоит умереть, сразу же замечает его, переступает через, возможно, безжизненное тело охранника и бросается на него, как бык, но Сай сам сложен как бык. Ему удается повалить киллера на землю, и, хотя мое сердце учащенно бьется в груди, мой разум знает, что у него все получится. Он гребаный дикарь и не просто так дал мне клятву охранять меня.

Вместе они падают на бетон, перекатываясь несколько раз, инерция меняется между ними, а затем, к моему ужасу, мужчина поворачивается, переворачивая свое тело, пока не оказывается за спиной Сая. Он достает что-то из кармана, насколько я могу судить, пистолет, но в данный момент у меня дерьмовое зрение, воздух вокруг нас все еще густой от дымовой шашки, а темнота раннего утра ничем не помогает. Но пламя разрастается, перекидывается на нашу машину, и внезапно капот вспыхивает с оглушительным грохотом, но никто не вздрагивает и не позволяет себе ни на мгновение отвлечься.

— Где, черт возьми, папа?! — Бостон в панике.

— Шшшш! — Шиплю я, сверкая глазами, стараясь не отводить их.

Мужчина поднимает свое оружие как раз в тот момент, когда Сай поворачивается, и я резко втягиваю воздух, когда он прижимает его к нижней стороне шеи Сая.

Нет!

И тут оба мужчины замирают, Сай и тот дурак, который осмелился подойти к нам.

Это происходит мгновенно, буквально на долю секунды, а затем рука Сая изгибается, его ладонь выбрасывается вперед, хватая мужчину за затылок, и я жду, когда он покончит с ним. Свернет ему гребаную шею и отправить в ад, но он этого не делает. Сай выбрасывает правую руку назад, и мои глаза расширяются, когда она падает в пламя, и я клянусь, что он держит ее там мгновение, прежде чем замахнуться ею обратно на человека в маске.

Они немного отодвигаются назад, и затем, при моем следующем вдохе, лед пробегает по моим венам, холодный и чертовски пугающий. Человек в маске опускает пистолет. Он опускает свой гребаный пистолет, бросается прочь, и Сай… позволяет ему это.

Я слышу, как приближаются остальные, крики, а затем выстрелы, но они осторожны, потому что понятия не имеют, где мы находимся. Огонь перекрывает любую четкую линию обзора, которая у них могла быть, так что, скорее всего, их пули летят прямо в воздух, а не в каком-либо реальном направлении.

Мужчина все еще бежит, и я не вижу, куда он направляется, но задние фары светят в ту сторону, откуда мы приехали, машина для побега была припаркована за вторым внедорожником, скрытая из виду. Ворота громко скрипят, когда их распахивают, и человек за человеком выбегают на улицу, обыскивая каждую из машин, высоко подняв оружие, держа пальцы на спусковых крючках.

— Роклин! — Кричит Дамиано.

— Сейчас безопасно! — Кричит Кайло. — Давай, девочка, выходи!

Мне требуется мгновение, чтобы обрести дар речи, мои конечности слегка дрожат, пока мой разум пытается осмыслить то, что я только что увидела. Если я что-нибудь видела. Когда я смотрю на Бостон и ее глаза медленно встречаются с моими, я знаю, что я не сумасшедшая. В ее глазах светится тот же страх, и когда она собирается открыть рот, я резко качаю головой. Она ловко поджимает губы, выпрямляет спину, и, как нас сотни раз учили, мы с сестрой делаем непроницаемое лицо и выскальзываем из тени. Мгновенно на нас бросаются и окружают, полностью забаррикадировав и спрятав за спинами не менее дюжины охранников.

Греко, Андер и Дамиано ведут нас обратно на территорию, все мы идем легкой трусцой, пока не добираемся до пуленепробиваемого Хаммера в сорока футах впереди. Мы запрыгиваем внутрь, и как раз перед тем, как дверь успевает полностью закрыться, большая рука, обугленная, с кровью под ногтями, ловит ее.

Моя сестра вкладывает свою руку в мою, и я сжимаю ее, когда Сай забирается к нам. Кровь течет по его левому виску, но он как будто не чувствует этого, его лицо маска пустоты, он быстро бросает взгляд в нашу сторону, обводя нас взглядом, словно проверяя, все ли с нами в порядке. Когда они встречаются с моими, я чувствую, как моя сестра вздрагивает, и я знаю, что у нее тоже течет кровь, но она только накрывает наши соединенные руки своей свободной рукой. Он слегка кивает, ожидая.

Это всегда был его способ дать мне понять, что все в порядке, что он разберется с этим, справится со всем, что требует решения, и мне не нужно беспокоиться. Поэтому я даю ему тот ответ, которого он добивается, один-единственный кивок в ответ, и вот так он смотрит вперед. Никто не произносит ни слова, пока мы тащим задницу обратно в поместье, и как только нас посадили во внедорожник, мы оказались в безопасности моего дома, окруженные остальными.

Девушки бросаются на меня в тот момент, когда за баррикадой обнаруживают нас, охрана с полуавтоматическим оружием окружает их, оставшись охранять девушек. Тяжелые двери захлопываются за нами, когда несколько членов команды удваивают шаг. Металлические прутья опускаются оттуда, где они спрятаны в стенах, запираясь, защелкиваясь и скручиваясь.

Кэлвин выбегает из своего кабинета.

— Я только что закончил просмотр отснятого материала. Вы попали в засаду. Они знали, что ты приедешь сюда, и они знали, что твой отец позаботится о том, чтобы ты добралась в целости и сохранности.

— Подожди. — Я бросаюсь вперед, паника пробегает по моему позвоночнику. — Что ты хочешь этим сказать? — Мои глаза бегают по сторонам. — Блядь, где мой отец?

Губы Кэлвина поджимаются.

— Они забрали его.

Мое лицо вытягивается, и мне приходится прикусить щеку, чтобы не трястись, как лист на ветру, потому что, черт возьми, прямо сейчас меня захлестывает цунами. Это грозит сбить меня с ног, прямо на задницу, пока я не утону в океане. Я знаю, что он вышел первым, я знаю, что он упал, но я думала … Я не знаю, было ли у меня время что-либо обдумать.

Я смотрю на свою сестру, надеясь, что она понимает то, что я пытаюсь сказать ей без слов, и когда ее губы остаются сжатыми, глаза пустыми, а лицо ничего не выражает, я знаю, что она понимает. Краем глаза я замечаю Сая. Он двигается быстро, заглядывая за каждый угол, который виден отсюда, его движения резкие и выводят меня из себя еще больше.

Он срывает занавески, раздирая их зубами, и я наблюдаю, как он опускает их к расплавленной коже правой руки, но прежде, чем он успевает обернуть ее шелком, мой взгляд останавливается на его безымянном пальце. Его голом безымянном пальце. Его знак хранителя, тот, который символизирует его предсмертную преданность мне. Он… исчез. Пропал. Кислота, тяжелая и горячая вскипает у меня под кожей, когда я вся покрываюсь потом.

Я отслеживаю каждый его шаг, запечатлевая в памяти места, куда он заглядывает и к которым прикасается, чтобы я могла попросить кого-нибудь еще проверить их, но кого? Кому можно доверять, если не человеку, которому я доверила свою жизнь больше, чем кому-либо, включая моего собственного отца? Ужас и горечь предательства грозят вырваться из моего рта, но я проглатываю рвотные позывы.

— Нам нужно отвести вас, ребята, в укрытие, — бросает он через плечо. — Я возьму тебя и…

— Нет, — обрываю я его, возможно, слишком быстро, но мой голос остается ровным. Но серьезно. Ни за что на свете. Есть один вход и один выход из укрытия. Мы не преподносим себя на блюдечке с голубой каемочкой.

— Мы идем в подвал. — Я не оставляю места для споров. — Тренировочного зала и бункера внизу должно хватить, и там находится самый большой из наших запасов оружия. Дамиано поведет нас вниз, а мальчики останутся с нами.

Пока Сай молчит, в уголках его глаз появляются едва заметные морщинки, это единственный намек на несогласие или удивление, которое он выказывает. Я не совсем уверена, о чем он думает, но я знаю, что он не одобряет мое решение, точно так же как он знает, что точно не может его отменить. Он мог бы последовать за нами туда и потребовать остаться с нами, но я могла бы возразить, что здесь он нужен больше, и это было бы неоспоримо.

К счастью, Кэлвин соглашается, вызывая Сая и нескольких других охранников в апартаменты канцлера для быстрого опроса.

— Мы просмотрим отснятый материал и обойдем территорию, — делится Кэлвин.

Как только они начинают идти, мы делаем то же самое.

Беспокойство отражается в глазах девочек, но я одариваю их самой слабой улыбкой, на какую только способна, и извиняюсь в ту секунду, когда мы достигаем последней ступеньки. Отчаянно желая побыть несколько минут в одиночестве, я запираюсь в туалете, чтобы не сойти с ума. Я делаю глубокие вдохи, выдыхаю воздух, но это не помогает, и когда я смотрю в зеркало, я рассыпаюсь в прах.

Мое лицо искажается, губы дрожат, когда я падаю, мои руки хватаются за прохладный гранит, когда мои колени касаются пола. Моя голова падает вперед, и я беззвучно плачу.

Доверие.

Мой отец всегда говорил, что это одновременно и лучшее, и худшее, что есть в нашем мире. Мне показалось, я поняла, что он имел в виду.

Я была так чертовски неправа.

Глава 32

Басс

Звонит мой телефон, и резкий стук отдается глубоко в моей груди, мои пальцы дергаются, когда я смотрю на него и вижу, что на экране высвечивается надпись

— Моя богатая девочка, — но в то же время что-то внутри меня успокаивается впервые за чертовски долгое время.

Это была горячая минута с тех пор, как она звонила, писала смс, просила и упрашивала, и все из-за того, что отвернулась и унизила меня. Это маленький порочный круг, в который моя девочка загоняет себя каждый раз, когда проигрывает битву за сдержанность, которой она пытается притвориться, но мы оба знаем правду. У нее ничего нет, когда дело касается меня, так же как у меня ничего нет, когда дело касается ее.

Я знал, что сообщения начнут исчезать, приходить все реже и реже, но я бы солгал, если бы сказал, что небольшая часть меня не возненавидела это, может быть, даже забеспокоилась, как только это произошло. Если бы я не присматривал за ней все время с того дня, как уехал, и до сих пор, я, возможно, даже устроил бы истерику по этому поводу, сдался бы и пошел к ней. Возможно, я чувствовал себя обязанным дать ей понять, что все это время, пока она думала, что я ухожу, я просто готовился к нашему финалу, в то же время используя ее неудачный ход в качестве легкой формы наказания.

Я хотел, чтобы она переживала из-за меня, сидела там и гадала, не встал ли я просто так и ушел, и я знаю, что она сидела там много раз, мысленно называя меня ублюдком. Какой чувак не выдержит каких-то дурацких разговоров о своем прошлом в присутствии других людей? Да, бьюсь об заклад, она задавала себе этот вопрос, по крайней мере, пару раз, мужчину, которого она знала, не беспокоили слова, но это послужило определенной цели. Это дерьмо действительно вывело меня из себя, и это одна из причин, почему я решил позволить ей поверить, что полностью отстранился от нее, и это привело к тому, что я стал поступать так, как поступаю сейчас. Но это было еще и потому, что мне нужно было свести концы с концами там, где я жил, прежде чем я смог занять то место, которое хотел.

Так что да, сейчас, когда я вижу ее имя на экране, это что-то значит для меня.

Ты так чертовски близко сейчас, детка.

Телефон перестает звонить, и не проходит и пятнадцати секунд, как появляется уведомление о том, что пришло голосовое сообщение. Моя кожа зудит от нетерпеливого предвкушения, я чертовски отчаянно хочу услышать ее голос, когда ее слова предназначены мне, а не разговору, который я подслушиваю. Я почти догадываюсь, что она хочет сказать, но, когда я включаю громкую связь и нажимаю воспроизведение, я понимаю, что не готов.

— Басти… — она проглатывает собственный шепот и начинает снова, — Басс…

Мое имя, или как меня называют люди, то, которое я никогда не хотел, чтобы она использовала, но потребовал, чтобы она использовала его, когда видела меня в последний раз, это не более чем выдох, слетающий с ее губ, и требуется много усилий, чтобы твердо держать свое дерьмо. Это звучит так чертовски неправильно из ее уст.

Безошибочное отчаяние, перемежающееся с неопределенным страхом, как новые, так и чуждые чувства к этой девушке, словно электрический разряд проходит по моему организму, болезненный шок, от которого у меня учащается сердцебиение. Я совершенно испорчен внутри, зол по слишком многим причинам, чтобы их можно было сосчитать, но при этом стараюсь, чтобы снаружи не было ни единого признака этого. Ей требуется несколько молчаливых секунд, чтобы решить, что она хочет сказать в своей голосовой почте, и я жду, пока ее дрожащий голос снова не высосет воздух из комнаты.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Басс, ты мне нужен. Кто-то забрал моего отца, и я … Я не могу доверять тому, кому, как я думала, могла бы доверять, но я знаю, что могу доверять тебе. Что-то происходит, и я не хочу говорить об этом по телефону, но, пожалуйста, просто… — Теперь ее голос звучит все дальше, как будто она готовится повесить трубку, и ее последние слова, запоздалая мысль, не обязательно предназначенная мне, но я слышу их громко и отчетливо. — Вернись ко мне.

Линия обрывается, тишина тяжелая, плотная и, черт возьми, почти удушающая, но я не обращаю на это внимания, бросаю телефон на маленький стол, закидываю на него ноги и откидываюсь назад так же небрежно, как всегда.

Медленно я поднимаю глаза, встречаясь взглядом со знакомой парой. Это чертовски комично, сходство теперь так чертовски очевидно.

Сейчас будет по-настоящему весело, чертовски весело …

Роклин

Мой разум сходит с ума, мои мысли почти бессвязны, они так разбросаны повсюду. Ничто не имеет смысла, ни одна мысль не приводит к мгновению ясности. Я буквально чувствую себя слепой внутри своего собственного разума и понятия не имею, что мне нужно делать или что я вообще могу сделать, чтобы помочь себе увидеть.

Мой отец пропал, и, возможно, виноват мой опекун. Иначе зачем бы этому человеку щадить кому-то жизнь, если бы они не работали вместе? Он бы этого не сделал. Или, может быть, это неправильный взгляд на это, поскольку сегодня вечером в нашей команде не было реальных жертв, серьезных травм, угрожающих жизни, да, но смертей нет, по крайней мере пока. Врачи, которым мы платим зарплату, информируют нас только по мере изменения их состояния.

Так почему же этот человек оставил Сая совершенно невредимым? К его горлу был приставлен пистолет, и он опустил его и оставил его там. Это могло бы показаться не таким странным, если бы он, по крайней мере, ударил его этим по голове, оставив зияющую рану, как у многих других, но он этого не сделал.

Он буквально оставил его в живых, а Сай позволил ему уйти.

Боже. Я провожу руками по волосам. Я даже не знаю, как донести это до девочек, это кажется таким нереальным даже для моих собственных ушей. Я видела, как этот человек убил в мгновение ока, чтобы обезопасить меня. Он даже не делает паузы, а нажимает на спусковой крючок, иногда еще до того, как я осознаю угрозу. Падало тело, и он использовал это как тренировочный урок, разбирал, что я пропустила, и учил меня, чего не следует делать в следующий раз, потому что следующий раз всегда был. Я была молода, когда в последний раз наблюдала, как он убивает человека. В наши дни мужчины менее склонны нападать на мою семью.

Это человек, который принес клятву на крови, пожертвовав собственной жизнью, семьей или какими бы то ни было отношениями в обмен на честь быть моим охранником. Он тот человек, который водил меня на все мои занятия по дайвингу, соревнования по плаванию и тренировки по аэробике. Единственный человек вокруг, который может стать свидетелем боли и борьбы, которые сопутствуют этой жизни, тех, которые мы вынуждены скрывать, чтобы сохранить лицо. Мужчина, который иногда больше похож на отца, чем мой собственный хотя бы потому, что он постоянно был рядом со мной так, как мой отец не мог быть. По сути, это и есть охранник, фигура, защищающая тебя, от которой ты должны всегда зависеть.

Но в последнее время он пропал, ни рядом со мной, ни за моей спиной, ни в пределах видимости. Он занимался другими делами, в то время как я была оставлена на попечение моего отца, запертая в машине с его водителем, а не со своим собственным. Я роюсь в своих мыслях, пытаясь вспомнить, был ли разговор, в котором мой отец сказал мне, что Сай будет занят другими делами, или это произошло само по себе. Я хочу позвонить ему и спросить, но не могу. Он ушел, и снова… Что, если это Сай подстроил, его похищение?

Одеяло падает мне на плечи, и я закрываю глаза, обхватывая его пальцами, притягивая ближе, уделяя себе еще одно мгновение. Наконец, я заставляю себя слегка улыбнуться, мои глаза открываются и останавливаются на Дамиано.

Его тело обращено вперед, но его глаза на секунду встречаются с моими, когда он коротко кивает в знак моей благодарности. Я могу сказать, что его мысли тоже тяжелы, поскольку он смотрит прямо перед собой на участок за поместьем, и я медленно делаю то же самое.

Мягкое свечение огонька вдалеке привлекает мое внимание, и мои глаза слегка прищуриваются. Я качаю головой, наконец-то впервые вглядываясь в сумерки, вместо того чтобы смотреть или сосредоточиться на своих внутренних мыслях. Словно почувствовав мое удивление, он кивает краем глаза.

— Когда это произошло? — Задаюсь я вопросом вслух.

— Чуть больше месяца назад. Бронкс была первой, кто заметил, когда внезапно включился садовый фонтан.

— Кто-то купил эту собственность? Я думала, что документ пропал. Разве не поэтому никто не мог доказать, что она принадлежит Грейсонам?

Это занимает у него мгновение, но он приподнимает одно плечо, а затем бросает быстрый взгляд поверх него еще до того, как я слышу их шаги. Бронкс и Дельта присоединяются к нам со свежими капучино в руках и предлагают один мне.

Мы подумали, что тебе это нужно. Улыбка Дельты не совсем достигает ее глаз. Я подношу его к губам, обхватываю ладонями теплое стекло и вдыхаю аромат жареного миндаля и древесины. Я делаю второй глоток, а затем издаю долгий вздох.

— Я просмотрела все, что только можно, и не могу найти ничего полезного в записях наблюдения за вашим домом или за воротами, но Дамиано уже сказал, что собирается просмотреть их еще раз на всякий случай, — делится Бронкс.

— Это должен быть Энцо, не так ли? — Говорит Дельта, опускаясь на скамью во внутреннем дворике.

— Это не Энцо. — Мы все смотрим на Бостон, которая прислоняется к открытым дверям, скрестив руки на груди.

Я долго смотрю ей в глаза, наблюдая, как они покрываются прозрачным блеском. Я киваю, соглашаясь.

— Это не Энцо. Если бы это было так, он бы не стал преследовать моего отца.

Он бы взял… черт, я понятия не имею, кого бы он взял, девушку, на которой согласился жениться, или «лучшую», которую, по словам моего отца, он мог бы взять вместо нее.

Гнев угрожает поглотить меня, но я смываю его, потому что моего отца здесь нет, и одному Богу известно, что с ним происходит. Последнее, что мне нужно, это чтобы он испустил свой последний вздох, пока я стою здесь, злясь на то, что он натворил. Или, точнее, пригрозил сделать это до того, как все полетит к чертям во второй раз за двадцать четыре часа.

Следом за Бостон вступают Греко, за ними Андер и Альто. Кенекс и Кайло присоединяются к нам на балконе, глядя сначала на Дамиано, а потом на меня.

— Ты думаешь, они причинят ему вред? — Кайло волнуется, и Кенекс толкает его локтем в бок. — Я имею в виду, твоему отцу?

Я приподнимаю плечо, слегка улыбаясь ему. Очень мило с его стороны проявлять заботу, когда мой отец не проявил к нему ни грамма человечности. Все кивают, глядя на меня, ожидая инструкций, которые я должна дать. Ждут ответа, который, как предполагается, у меня должен быть.

У меня ничего нет. Ну, может быть, самое маленькое озарение.

— Я бы сказала, что это Отто, наконец, пришел за ним в поисках Оливера, но наш отец сказал, что на Отто напали как раз перед тем, как сработала наша охрана. Вот почему мы возвращались домой.

Дом кивает.

— Кэлвин рассказал нам о том, что произошло в особняке Хеншо.

— Что, если Отто и его семья инсценировали нападение, чтобы прикрыть себя, чтобы он мог прийти за папой без последствий? — Спрашивает Бостон.

Мои глаза расширяются.

— Срань господня.

— Должно быть, так оно и есть, — соглашается Дом.

Так и есть.

— Хеншо пришлось…

Гигантская фигура Сая врывается в комнату, и слова замирают у меня на губах, мои мышцы напрягаются, когда он направляется к нам, его костюм все еще на месте, никаких признаков нападения на имя, которое он поклялся защищать. Для всех остальных в комнате его лицо, вероятно, выглядит спокойным и непроницаемым, но, как я уже сказала, я провела рядом с этим человеком больше времени, чем кто-либо из моей семьи или группы друзей. Я вижу напряжение в его глазах, которое он пытается скрыть, но не может. Линии вины?

Его глаза встречаются с моими, и у меня пересыхает в горле.

— Тебе что-нибудь нужно? — Спрашивает он, его взгляд пристальный и испытующий.

Я не могу обрести дар речи, поэтому просто качаю головой, и, хотя ему требуется минута, он, наконец, принимает это за ответ и возвращается в холл. В ту секунду, когда он скрывается из виду, глаза Бостон сужаются, и она тихо бежит к двери, закрывая ее как можно тише и защелкивая замок, прежде чем броситься обратно в мою сторону.

— Что это? — Спрашивает она, и затем все взгляды устремляются на меня.

Я делаю глубокий вдох, рассказывая им все, что я решила пропустить ранее, потому что мне нужно было время, чтобы попытаться осмыслить это для себя. Я признаю тот факт, что мне следовало упомянуть об этом с самого начала, особенно с тех пор, как он был с нами в этих стенах, но никто не винит меня за это.

Бронкс достает свой компьютер, и они с Дамиано склоняются над ним на моей кровати, пока она взламывает телефон Сая. Удивительно, но ей требуется всего три минуты, чтобы ознакомиться с новейшим программным обеспечением своего отца. Она делит содержимое и печатает небольшими порциями, раздавая их всем мальчикам, и они присаживаются на корточки, перечитывая все личные разговоры Сая.

У него нет ни семьи, ни женщины, хотя я уверена, что он находит способ провести с кем-нибудь время, так что там нет ничего, кроме общения с моим отцом и другими членами нашей команды. Некоторые от Кэлвина и членов палаты представителей, включая Джаспера. В каждом сообщении содержалась важная информация, касающаяся нас, девочек, и нашей безопасности. Или больше обо мне и моей безопасности, поскольку он нес за меня ответственность, но ни одно из них не было необычным или вызывало беспокойство.

Проходит еще сорок пять минут, пока что-то начинает всплывать на поверхность, и Сэйлор подает мне третий капучино.

— Здесь ничего нет. Вообще ничего, что могло бы насторожить, — говорит Бронкс, глядя на мальчиков, которые кивают в знак согласия.

— Единственное, на чем я остановился, это на спорах между ним и твоим отцом, он возражал против того, чтобы его держали подальше от тебя, — добавляет Кайло. — Но, может быть, именно так он сбил Райо со следа?

Их слова должны были бы утешать, но это не так ни в малейшей степени. Я не могу избавиться от беспокойства, скручивающегося во мне узлом.

— А как насчет…

Ноутбук Бронкс звенит, и ее голова поворачивается в мою сторону, когда все наши указывают на нее. Как один, мы вскакиваем, бросаемся к ее компьютеру, все мы нависаем над ней, не видя ничего, кроме безумного кода на экране, который мы должны ждать, пока она объяснит.

— Он получил сообщение, но номер не сохранен, — торопит она. — Срань господня, тут написано, «он весь твой». — Ее глаза устремляются в мою сторону, уголки морщатся. — Что бы это могло значить? Кто весь его?

Я открываю рот, чтобы заговорить, но Дамиано опережает меня.

— Подожди! Смотри! — Он приближается.

— Пришло вложение, — понимает Бронкс, ее пальцы быстро бегают по клавиатуре, появляются маленькие окошки, в которых она набирает цифры, прежде чем они исчезают и появляется другое, за которым следует экран загрузки.

— Он открывает его.

И тогда появляется фотография.

Теплая жидкость брызжет мне на ноги, чашка выскальзывает из рук моей сестры, когда я вижу образ моего отца, прикованного цепью к бетонной стене.

Еще один сигнал.

Бронкс творит свое волшебство, и затем ее слова превращаются в тихий, осторожный шепот.

— Ты знаешь, где он…

Мое сердце бьется неровно, мои пальцы обхватывают пальцы Бостон, когда ее пальцы находят дорогу к моим, и мы смотрим друг на друга, оглядывая комнату, и я не уверена, что сказать, как это сказать или что делать дальше. А потом я отпускаю ее и внезапно выскакиваю за дверь, бегу по коридору и спускаюсь по винтовой лестнице, все остальные следуют за мной по пятам, когда мы врываемся в фойе. Глаза Джаспера расширяются, когда он видит, что мы подходим ближе, и он вытягивается по стойке смирно, ожидая указаний, если мы их дадим.

— Кэлвин?

— На заднем дворике, мисс Ревено. — Мы уже направляемся туда, прежде чем он заканчивает говорить, поэтому пропустили поклон, который, я знаю, он отвешивает при нашем выходе.

Дамиано прокладывает путь передо мной, распахивая двойные двери и придерживая их, чтобы остальные могли протиснуться внутрь. Мы бежим через ряд роз, огибая фонтаны, пока не добираемся до главной зоны отдыха, где резко останавливаемся. Взгляды Кэлвина и нескольких других охранников устремляются в нашу сторону, и они медленно поднимаются на ноги, но мое внимание приковано к мужчине, стоящему в десяти футах в стороне, одинокому и затененному темнотой.

Сай стоит там, не отрывая глаз от своего телефона и хмурясь, пока печатает, и я почти испытываю искушение сбежать обратно наверх, просто чтобы посмотреть, что он ответил.

Как один, мы маскируем выражение своего лица, становимся совершенно бесстрастными и используем все наши тренировки, чтобы убедиться, что мы остаемся такими, когда, наконец, его голова поворачивается в нашу сторону.

Я не могу сдержать резкий вдох, который делаю, когда его глаза встречаются с моими, и мне словно в горло вливают кислоту. Боль от предательства почти невыносима, когда беспокойство наполняет его ужасные глаза, и он устремляется ко мне. Его руки обхватывают мои бицепсы так, как они делали это сотни раз раньше, но на этот раз я чувствую удушье.

— Мне нужно кое с чем разобраться, но я вернусь. Я сделаю это быстро и быстро вернусь.

Он сделает это быстро. Он быстро убьет моего отца и помчится обратно ко мне, чтобы притвориться, будто понятия не имеет, что происходит. Прежде чем я осознаю, что делаю, прежде чем я успеваю хотя бы сделать паузу, достаточную для того, чтобы перевести дыхание, выкидной нож вытаскивается, раскрывается и глубоко вонзается ему в живот. Невнятный стон срывается с его губ, и его хватка на мне усиливается на долю секунды, прежде чем он, спотыкаясь, отступает на шаг.

Слезы текут по моим щекам непрерывными потоками, когда я смотрю вниз, туда, где в его животе торчит лезвие, красная полоска медленно превращается в темно-малиновый круг, который становится только шире.

Кэлвин и остальные понимают, что я натворила, кричат и орут, бросаясь туда, где мы находимся, но вместо того, чтобы броситься ему на помощь, они прикрывают нас, не понимая, что происходит, и недоверчиво смотрят на меня и Сая.

Я плачу, мои руки тянутся к нему, как будто я хочу забрать свои слова обратно, утешить его, как бы мало в этом ни было смысла. Я наблюдаю, как его рука обхватывает ручку, на его лице появляется хмурое выражение, когда он вытаскивает ее только для того, чтобы мгновение спустя упасть на колени.

Я не знаю почему, но я падаю вместе с ним, падаю перед ним, мои руки дрожат, мое подсознание говорит мне прикрыть его рану. Надавить на это место и спасти ему жизнь, даже несмотря на то, что именно я только что угрожала отнять ее.

Медленно его глаза поднимаются к моим, и мягкость в них, любовь, целеустремленность и преданность, которые сияют в ответ, потрясают меня до глубины души, и из меня вырывается сдавленный крик. Мое зрение теперь полностью затуманено, когда его окровавленные руки поднимаются вверх, нежно касаясь моих щек самыми нежными прикосновениями.

Он кивает, и я хватаю его за запястья.

— Сай… — задыхаюсь я, но он только качает головой.

— Все в порядке. Все в порядке, — шепчет он, его прикосновения становятся холоднее с каждой секундой. Его слова мольба, умоляющая меня понять, что он понимает. Что он хорошо знает меня и точно знает, что я сделала и почему я это сделала.

Я этого не понимаю.

— Я…

— Все в порядке, — повторяет он еще раз, и его тон каким-то образом становится еще мягче. — Пришло время. Теперь моя работа выполнена. Моя клятва исполнена. Сейф. Все, что он ищет, находится в сейфе, — подчеркивает он, а затем тень улыбки изгибает его губы, когда он говорит: — скажи ему, что я выиграл пари и что у меня не было сомнений.

В моей голове царит смятение, и когда он падает назад, я падаю вместе с ним, распахивая его куртку и осматривая причиненный мной ущерб. В его загадках нет никакого смысла. Его слова ничего не значат для меня в этот момент, и я разрываюсь между желанием ударить его ножом во второй раз и умолять кого-нибудь попытаться спасти его.

— Мне даже не нужно было приводить его к тебе… — Его голос переходит в невнятный шепот, руки опускаются по бокам, и на последнем издыхании он делится: — ты нашла его сама.

А потом он уходит.

Вырывается сдавленный крик, и все сгрудились вокруг, но у меня даже нет времени осознать, что я сделала, что произошло и что он сказал, потому что в следующее мгновение воздух наполняет громкий грохот, и все вскакивают на ноги.

Наши глаза обшаривают каждую поверхность, когда земля сотрясается, пистолеты вытаскиваются из тех мест, где они спрятаны, раздаются негромкие щелчки и звук выстрела, когда пуля попадает в патронник, а затем самый громкий из грохотов.

Мы ахаем, отступая назад, когда столетняя стена рушится за линией собственности, гигантский танк катится прямо по зоне стрельбы из лука, превращая все под собой в ничто под своими гигантскими шинами.

Пистолеты нацелены. Дверь распахивается настежь.

Выходит мужчина.

Я задыхаюсь, а затем слышу первый выстрел, огонь и паника наполняют мои уши, когда я инстинктивно бросаюсь вперед, пуля чиркает по краю моего бедра, прежде чем я слышу требование прекратить огонь. Я тяжело дышу, зажатая между моими людьми и гигантской тенью, которая медленно приближается к нам. Ко мне.

Он высокий, аккуратный и почти невидимый под темным ночным небом. Я прикрываю глаза, когда он встает перед ослепительными огнями танка, мой пульс бешено колотится в груди.

А потом свет со щелчком выключается.

Я моргаю, чтобы сфокусироваться, а затем падаю на колени во второй или, может быть, в третий раз за сегодняшний вечер, но на этот раз от чистого облегчения.

Окончательно …

Глава 33

Басс

Двумя часами ранее

Медленно я поднимаюсь на ноги, пробираясь к мужчине, привязанному ремнями, как жертва, но достаточно свободно, чтобы не причинить никакого вреда, если я не решу, что хочу этого. Но мы здесь не для этого.

Его мышцы сокращаются, вены на шее пульсируют рядом с веной на виске, когда он рычит сквозь кляп, тяжелый лязг цепей разносится по комнате и эхом отражается от высокого потолка. Моя ухмылка становится только шире, и я не останавливаюсь, пока не оказываюсь прямо перед ним и медленно вынимаю кляп у него изо рта.

Как и ожидалось, угрозы начинаются мгновенно.

— Я уничтожу тебя, черт возьми, парень. Ты понятия не имеешь, что натворил. Я разорву тебя на куски и отправлю обратно тому, кто заплатил тебе за то, чтобы ты пришел сюда. Я могу пообещать тебе, что никакая сумма денег никогда не будет стоить того, что я собираюсь с тобой сделать, когда все это закончится.

Я улыбаюсь, поворачивая голову в сторону, когда он сплевывает, как я и предполагал. Делая вид, что осматриваюсь по сторонам, я медленно возвращаю свой взгляд к его глазам.

— Не уверен, что ты видишь, старина, но мне кажется, что я тот, кто управляет шоу.

Он издает неприятный звук, но сжимает зубы в рычании, когда дверь подвала с лязгом открывается, одновременно захлопываясь с громким стуком, предупреждая нас обоих о новом прибытии.

Его глаза настороженные, проницательные и обшаривают каждый дюйм помещения, пока он ждет того, кого, как я предполагаю, он считает боссом, большого плохого человека, который заплатил мне, чтобы я привел его сюда. Итак, когда входит всего лишь мой мальчик Хейз, его глаза сужаются, на лице появляется еще больше замешательства, но он старается держаться как можно более сдержанно. Я бы сказал, что у него все хорошо, но за последние несколько месяцев я познакомился со многими выражениями его лица, поэтому мне легко заметить, когда маска сползает с его лица.

Хейз бросает один взгляд на темноволосого мужчину и тихонько присвистывает.

— Черт возьми, мой мальчик. Ты не играл.

— Это Хейз.

— Вы оба мертвы.

— Говорит человек с цепями, прикрепленными к каждой его конечности. — Ухмыляется Хейз.

Когда Хейз смотрит на меня, я резко поворачиваю голову, и, не спрашивая, он берет маленький столик, придвигает его поближе и ставит рядом со мной, а маленький табурет ставит прямо позади меня.

Я засовываю руку за пояс, не сводя глаз с мужчины передо мной, и достаю маленькую, легкую игрушку, изготовленную на заказ. Обхватив рукоятку тремя последними пальцами, указательный палец лежит вдоль ствола, я поднимаю оружие, между нами, переводя взгляд с него на него.

Ярость заставляет его трястись, цепи дребезжат при движении, когда он сосредотачивается на маленьком золотом гербе, вырезанном на рукояти.

— Вор, — выплевывает он это слово с неприкрытым презрением, настолько уверенный, что я единственный здесь с липкими пальцами.

Кивнув, я поднимаю другую руку, и от меня не ускользает, как напрягаются его мышцы, но я не обращаю на это внимания, когда медленно вынимаю пустую обойму, отвожу курок и вынимаю последнюю пулю, ожидающую в патроннике.

Я кладу пистолет и обойму рядом с собой, прежде чем опуститься на табурет и поднять руки, слегка пошевелив пальцами назло.

Он сохраняет бесстрастное выражение лица, ожидая, когда я заговорю.

— Я уверен, тебе интересно, почему ты здесь…

— Я знаю, почему я здесь.

— О, да? Так что ж давай тогда послушаем это.

— Потому что кто-то нанял тебя, чтобы ты убрал меня, слишком слабый и боязливый, чтобы осмелиться сделать это самому, поэтому они послали мальчика вместо мужчины выполнять их грязную работу. — Он дергает за цепь ради спортивного интереса и в попытке продемонстрировать какую-то форму доминирования, в то время как в его нынешнем состоянии он находится под полным доминированием. — Что ж, позволь мне открыть тебе маленький секрет того, как устроен этот мир. Люди, которые выполняют приказы больших мальчиков? Они не доживают до следующего дня. Я гарантирую, что в ту секунду, когда ты выйдешь из этой комнаты, в следующей тебя кто-нибудь будет ждать, и я буду наслаждаться криками, которые последуют за этим.

Я тихо хихикаю и слегка киваю, проводя языком по кольцу в губе.

— В одном ты прав. На другой стороне этой комнаты меня кое-кто ждет, и не волнуйтесь, у меня есть все намерения показать тебе, кто это, но не раньше, чем мы здесь закончим. Не раньше, чем я получу от тебя то, что хочу.

Он замирает на несколько мгновений, я отдаю ему должное, но затем он задает вопрос, которого я так долго ждал.

— Чего же ты хочешь? — Спросил он.

— Немного, одну единственную вещь. — Склонив голову набок, я ухмыляюсь и говорю: — твою дочь.

Тишина.

Райо Ревено смотрит на меня в мертвой, блядь, тишине, а затем издевательский смех покидает его, быстро перерастая в глубокий маниакальный. Он откидывает голову назад и все такое, так что я жду, когда закончится его маленькое шоу.

— Ты, парень, явно еще больший любитель, чем я подозревал.

Он не задает мне вопроса, так что отвечать нет необходимости, но, когда я поднимаюсь на ноги, его глаза чуть прищуриваются. Так мало, что если бы я не наблюдал, то мог бы и пропустить это. Я отвожу от него взгляд, когда подхожу к гигантской каменной стене справа от него, и мне не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он следит за каждым моим движением. Мне не нужно удерживать наши взгляды вместе, чтобы понять, что по его спине пробегает тень неуверенности, когда один из камней скользит вниз, когда моя ладонь ложится на него, и появляется аккуратная маленькая панель с пин-кодом.

Клянусь, тебе достанутся эти дерьмовые деньги.

Я набираю пароль, и его цепи слегка подрагивают, когда стена исчезает, втягиваясь сама в себя, когда начинает греметь второй комплект цепей, и, что вы думаете… человек часа замолкает.

Тем не менее, я не поворачиваюсь к нему, когда появляется другой мой гость.

Я подмигиваю убийственным глазам, которые находят мои всего за несколько секунд до того, как замечаю Райо позади себя. Его взгляд мечется туда-сюда, вероятно, останавливаясь на мне, когда я продолжаю двигаться к следующей стене. Я снова открываю маленькую подушечку для булавок и готовлюсь к самой смешной части, той, которой я ждал слишком долго. Я должен получить гребаную медаль за проявленную сдержанность.

Словно в замедленной съемке, следующая стена складывается сама в себя, и я стою там, когда в поле зрения появляется третий член нашей группы, у которого дела идут не так хорошо, как у остальных. Его голова пару раз поворачивается, прежде чем ему удается поднять ее. Он пытается сверкнуть глазами, но затем его внимание привлекает что-то слева от него, когда он краем глаза замечает что-то мелькнувшее. Мгновенное облегчение наполняет тело ублюдка, но также быстро накатывает паника, от этого зрелища у меня внутри все переворачивается.

А потом два комплекта цепей сходят с ума, черт возьми.

Клянусь богом, это самая сладкая музыка, которую я слышал за долгое время. Наконец, я поворачиваюсь, оглядываясь на мужчину, который находится дальше всех от того места, где я стою. Всегда уравновешенный и непроницаемый Райо Ревено не может скрыть крайнего потрясения, которое охватывает его, когда его взгляд обводит комнату.

Я стою там, наблюдая за каждой тенью, которая омывает его, шок переходит в замешательство, а затем в неуверенность, когда он задается вопросом, может быть, это игра или уловка, но затем его взгляд снова останавливается на последней клетке. Внезапно чистая и беспредельная ярость наполняет его до глубины души. Я не смог бы сдержать ухмылку, даже если бы попытался, не то, чтобы мне это было нужно. Я чертовски доволен.

Я хозяин этого шоу, доставляющий самое большое лакомство своему самому злобному питомцу. Это блюдо его мечты, по крайней мере, прямо сейчас. Потому что, если и есть кто-то, кто хочет перерезать горло этому ублюдку и смотреть, как он истекает кровью, так это отец девушки, к которой он осмелился прикоснуться.

До синяков.

Оставить свой след, как будто у него есть какие-то права, когда у него их абсолютно нет. Даже если бы она дала ему разрешение, это ничего бы не значило. Не то чтобы это имело значение, потому что она этого не делала. Он схватил ее, угрожал ей, отчего ее идеальная кремовая кожа стала на шесть оттенков темнее и приняла форму его грязных пальцев.

Пальцы… которые лежат у его ног, маленький факт, который его отец только сейчас осознал.

Отто Хеншо дергает за ремни, обхватывая ладонями толстую сталь, и его трясет, он мечется во все стороны, пытаясь закричать сквозь кляп, широко раскрыв глаза и разглядывая каждый окровавленный дюйм своего единственного наследника.

— Расслабься, парень, — подшучивает над ним Хейз. — Это были только чаевые.

Мой взгляд скользит по Оливеру, от кровавых обрубков его обрезанных пальцев на его доминирующей руке, той, что касалась ее, до пяти отметин, начинающихся на его левом плече и заканчивающихся справа, забавный вариант синяка на пяти пальцах, который он ей оставил, и дорожки красной реки, которую они оставили на его теле, груди, из-за чего он выглядит так, будто находится в гораздо худшей форме, чем есть на самом деле. Конечно, он в чертовски плохой форме. Я поил и кормил дворнягу ровно настолько, чтобы он остался жив, и единственным душем, который он принимал, был спирт для растирания, который я вылил ему на грудь, чтобы немного поболело. На самом деле, раны на его сбитых костяшках пальцев покрыты гноем, а цвет его рук не совсем правильный, так что, возможно, в конце концов, он в такой плохой форме, как и выглядит.

Так ему и надо.

Отто снова борется, обращаясь за помощью к Райо, надеясь увидеть в его взгляде искру плана, что-то, что даст ему чувство безопасности или надежду на то, что он придет на помощь и вытащит их из этого.

Как и ожидалось, когда мои глаза возвращаются к Райо, ему удается сдержать свой гнев, поэтому его взгляд ничего не выражает, когда он встречается со взглядом Отто. Он как будто невозмутим, и Отто, кажется, это понимает. Он не то, чтобы расслабляется, но перестает тратить силы на борьбу и возвращается к попыткам убить меня взглядом.

Достаю из кармана нож, новый, так как мой маленький воришка хранит для меня мой любимый, и пару раз ударяю им Оливера по черепу. Не сильно, но достаточно, чтобы привлечь к нему внимание… и это вызывает у него тихий визг, чтобы удовлетворить моего внутреннего гребаного демона.

Это служит своей цели, и внимание Отто снова приковано ко мне. Медленно я направляюсь в его сторону, перекатывая нож между пальцами, пока обхожу его сзади, наслаждаясь тем, как его мышцы сжимаются, как у маленькой сучки. Наконец, я устраиваюсь напротив него.

— Месяцы. Вы потратили месяцы, копаясь и выискивая любую крошечную деталь, которая могла бы привести вас к одному единственному выводу, к которому вы были так уверены, что придете. Значит, ты все спланировал заранее. Спланировал именно то, что ты собирался сделать, чтобы быть уверенным, что вернешь своего мальчика обратно.

Мышцы Отто напрягаются, напряжение и неловкость сочатся из его пор, когда он медленно начинает дрожать в своей шелковой пижаме, в которой я нашел его, когда вытащил из постели сегодня рано утром.

— Да, ты понимаешь, о чем я говорю, не так ли, ты, маленький хитрый засранец? — Я отхожу на несколько шагов, на мгновение оглядываюсь на Райо, прежде чем снова встретиться взглядом с Отто. — Или ты хитрый? — Притворяюсь я удивленным, когда мы все знаем, что я просто издеваюсь над этим человеком. — Я скажу нет… Но держу пари, тебе было бы интересно заключить со мной сделку, чтобы снять тебя с крючка и оставить этого парня в покое, а? До тех пор, пока я не произнесу слова, которые крутятся здесь повсюду. — Я постукиваю себя по виску, на мгновение задерживая на нем взгляд.

Внезапно я бросаюсь вперед, обнажая нож, и он мечется из стороны в сторону, когда я подношу его к его лицу.

— Стой смирно, ублюдок, или у тебя не останется губ, когда я закончу, — предупреждаю я, вдавливая кончик лезвия в то, что, как мне кажется, является промежутком между его губами.

Он кричит, вены на его шее вздуваются, а маленькие красные бусинки скатываются по подбородку. Я провожу лезвием вправо, вращаю его и возвращаюсь влево. Он задыхается, сплевывая кровь, крепко зажмуривая глаза. Все это время Райо остается молчаливым, но бдительным.

— Вот. Теперь ты можешь говорить. — Я смотрю на несколько слоев кожи, которые я снял с его губ, когда он пытается вытолкнуть их изо рта, чтобы не проглотить ни кусочка. — Но прежде, чем ты скажешь хоть слово, я дам тебе два… — Он трясется от гнева в ожидании, поэтому я заставляю его подождать еще немного, прежде чем сказать: — Дихлорид параквата.

Моментально.

Буквально за одну наносекунду с лица Отто Хеншо сходит весь цвет. Он становится призрачно-белым, невольная дрожь пробегает по его спине. Это занимает у него мгновение, но затем его взгляд устремляется на сына, и я готов поспорить, что прямо сейчас он сожалеет о том, что когда-либо поделился тем, что считал простой истиной, никогда не ожидая, что это вернется к нему в подобной ситуации.

Видите ли, Роклин злится, когда ее папа не рассказывает ей каждую мелочь, но, в конце концов, он делает это не просто так, и мы смотрим на самую главную из них. Отто не Райо, и он не продумал эту часть до конца, то, что знает ваш ребенок, причинит ему боль.

Взгляд Отто опускается на бетонный пол под его босыми ногами, и я бросаю быстрый взгляд на Райо, который вопросительно прищуривается, но, когда я подмигиваю ему, его губы изгибаются, и я снова сосредотачиваюсь на Отто, прежде чем у него появляется шанс уловить наше взаимодействие.

Как я и предполагал, Отто готов играть в эту игру. Большинство людей чувствуют себя так, когда их прижимают спиной к стене… или, лучше сказать, когда их конечности закованы в стальные браслеты и прикручены болтами к полу подвала.

— Чего ты хочешь? — Шепчет он, но все ждут, что парень скажет дальше, поэтому ни один звук не заглушает его слов, оставляя их слышимыми для всех.

— Я хочу знать, где вы храните свои записи.

Его брови хмурятся.

— Какие записи?

— Все сомнительные дела, услуги для друзей или знакомых.

Он начинает качать головой, но я медленно качаю своей, и он останавливается.

— Не лги.

— Я не веду учет всего. У меня есть кое-что, но не все…

Он прерывается с резким стоном боли, когда дротик попадает ему прямо в пах.

Бросив быстрый взгляд через плечо, я улыбаюсь Хейзу. Он развалился в кресле с недоеденным бутербродом в руке и улыбается, не отрываясь от него.

— Украл это у кудрявой «мокрой мечты». — Приятно знать, что это работает.

Посмеиваясь, я поворачиваюсь обратно к Отто.

— Извините, что сообщаю вам это, но вашего сына уже сломали, и даже если бы он не сказал нам, что вы ведете учет каждой проделанной работы, я бы знал, что вы это делаете. Человек, способный на то, что ты сделал? — Намек понятен, и то, как он замыкается в себе, комично, как будто, высоко подняв плечи, мужчина слева от него не будет смотреть прямо на него.

— Не может быть, чтобы ты не цеплялся за каждую мелочь просто на случай, если подвернется прекрасная возможность для какого-нибудь старого доброго шантажа, но я пойду дальше и скажу тебе, что меня не интересует, что ты сделал за свою жизнь. Мне наплевать на все то, чего я не знаю. Все, что я ищу, это одна вещь, и только одна. Остальное для меня ничего не значит. Я даже сожгу ее прямо здесь, у тебя на глазах, чтобы доказать это.

— Почему я должен тебе верить? Ты запер меня связанным в камере? — Сердито выплевывает он.

— Верно. — Киваю я. — Но что тебе есть терять, кроме своей жизни, жизни твоего сына и конца твоего рода? Как рассказывает Хейз, ваша правая рука сразу же вмешалась и проделывает действительно хорошую работу, утешая вашу жену прямо сейчас, в ваше отсутствие.

— Его тело еще даже не успело остыть, а на ней лежит еще одно теплое. — Хейз хихикает у меня за спиной, но я не спускаю глаз с Отто.

— Что именно ты хочешь знать? — Спрашивает он, как будто у него есть такая возможность, но, по крайней мере, он говорит.

— Ваш основной бизнес заключается в том, чтобы помогать бедным иммигрантам встать на ноги, хотя мы знаем, что им достается по полной, но что меня интересует, так это ваши внутренние дела. Насколько я слышал, и из того, что подтвердил ваш парень вон там, вы помогаете людям исчезать, тем, у кого есть желание это делать или нет.

— Я убиваю людей не для того, чтобы избавиться от них, — хмурится он.

Левый уголок моего рта приподнимается в ухмылке, и он снова начинает ерзать на месте, подбирая слова, не совсем правдивые, даже если это так, когда речь заходит о его бизнесе. Он знает, о чем я думаю, и ждет, не вызову ли я его на дуэль. Ещё нет. Вместо этого я говорю:

— Тогда хорошо, что человек, которого я ищу, очень даже жив, а?

Я мгновение смотрю на него, провожу языком по губе, теребя колечко в губе.

— Немногим более четырех лет назад кто-то пришел к вам с женщиной. Дерьмовая женщина, которую выгнали из города, в котором она живет, за то, что она такая, какая есть. Я хочу знать, куда она пошла.

— Отпусти меня, и я смогу показать тебе свои записи, и мы сможем во всем разобраться.

— Нет, так это не сработает. — Медленно я отступаю назад, мои глаза перемещаются от одной ячейки к другой, а затем к последней, и я кое-что понимаю.

— Ты знаешь, у меня был целый план того, как все должно было пройти. За то, что я собирался вам сказать, как я собирался это сказать и что я был готов сделать, чтобы получить ответы, которые я хочу. На случай, если тебе интересно, это все, что угодно, но сегодня вечером… кое-что произошло, и это чертовски запутанно, но теперь, когда я действительно думаю об этом, все обретает смысл. — Моя улыбка становится шире, тихий смех покидает меня. — Я не уверен, что ты мне больше нужен, чтобы выяснить, где эта женщина, не тогда, когда я внезапно чертовски уверен, что это знает кто-то другой. — Я хлопаю в ладоши, потирая ладони друг о друга. — Итак, давайте перейдем к самому интересному.

Выдвигая маленький ящичек на крошечном столике, который Хейз поставил недалеко от того места, где висит Райо, я достаю папку, которую засунул внутрь.

— Это прямо здесь, — я поднимаю папку из плотной бумаги, мое лицо ничего не выражает, когда я перевожу взгляд с Райо на Отто, — это досье коронера по делу, закрытому одиннадцать лет назад. Человек, который подписал это, был частью работы… предположительно, конечно. Ходят слухи, что он трахал свою падчерицу, когда она была несовершеннолетней, но, когда однажды ночью упомянутая падчерица исчезла посреди ночи, то же самое произошло и с его делом, но никто об этом не знал, потому что это произошло десять лет назад. — Райо меняет стойку, а Отто делает все возможное, чтобы его внимание было направлено вперед. — Оказалось, что последним местом, где ее видели, был выход из ресторана в Ист-Сайде. Представьте мое удивление, когда Хейз немного покопался и обнаружил, что он принадлежал, но позже был продан не кем иным, как … Отто, блядь, Хеншо.

— И так родился шантаж. — Хейз наслаждается этим дерьмом так же сильно, как и я.

— Ты знаешь, что это такое? — Кожа Отто приобретает неприятный зеленоватый оттенок, его щеки надуваются, как будто он сдерживает рвоту, готовую вырваться изо рта. — Да, ты знаешь, что это такое. — Я бросаю папку на маленький столик и возвращаюсь в камеру Отто, становясь перед ним. Так близко, что он мог бы протянуть руку и попытаться задушить меня, но он слишком большая сука для этого.

Ладно, Райо, давай посмотрим, из чего ты сделан.

— Скажи мне, что у тебя есть на мистера Ревено, что заставило его вести себя хорошо с таким слабым ублюдком, как ты, — требую я от Отто.

Он пытается повернуть голову влево, чтобы встретиться взглядом со своим так называемым другом, но моя рука взлетает вверх, пальцы обхватывают его подбородок в сокрушительном захвате, от которого он взвизгивает. Я сжимаю сильнее, так сильно, что чувствую, как сдвигаются его зубы, вероятно, виниры, и наблюдаю, как в уголках его рта скапливается немного крови.

— Скажи мне, что ты имеешь против этого человека.

— Я убью тебя на хрен! — Кричит Райо, дергая за свои цепи.

Честно говоря, он мог бы разговаривать с любым из нас, но это не имеет значения. Человек передо мной считает, что он мертв в любом случае, так что у него есть только один выход, играть в мою игру, надеясь, что если он выиграет, то в конце его выпустят.

— Я кое-что спрятал для него, — говорит он.

Я делаю паузу, давая Райо шанс, но, когда он ничего не говорит, я продолжаю настаивать.

— Что спрятал?

— Не говори больше ни слова, Хеншо. — Райо, черт возьми, почти рычит на мужчину.

Становлюсь ближе …

Я надавливаю сильнее, на этот раз впиваясь кончиками пальцев в пространство между его зубами, пока кожа не трескается о кончики моих ногтей. Когда он не делает попытки заговорить, я кладу другую руку ему на шею, надавливая на точки давления чуть ниже линии подбородка, и он задыхается.

Оливер начинает трястись в своих кандалах, но я не смотрю в его сторону.

— Говори, — требую я.

— Он убьет меня! — Шипит он.

— Ты думаешь, я этого не сделаю? — Обе мои брови подпрыгивают. — Оглянись вокруг. Кто здесь главный? Я или твой сокамерник, прикованный цепью так же, как и ты? Скажи мне, что ты скрыл.

Он кричит:

— Я спрятал…

— Моего сына, — рявкает Райо, официально заставляя Отто замолчать.

Моя голова поворачивается в его сторону, и острый взгляд Райо встречается с моим.

— Он спрятал моего сына для меня.

И вот оно, черт возьми, прямо из уст лошади.

Он отпускает свою ложь, произнося ее вслух в первый гребаный раз в своей жизни, не желая позволять таракану настучать на него, беря все под контроль единственным доступным ему способом.

Подумать только, я почти потерял надежду.

Райо внимательно наблюдает за мной, слегка наклонив голову.

— Но ты уже знал это.

Моя ухмылка медленная, и я поднимаю руки, словно выражая удивление.

— Осмелюсь сказать, я знаю многое… все то, чего ты хотел бы, чтобы я не знал, и, думаю, я тоже знаю твои причины.

Это имеет полный смысл, когда вы думаете об этом. Чувак сначала проповедует семейный трах. Повсюду кровь. Всегда, несмотря ни на что. Бла-бла-бла. Это самая большая чушь, которую я когда-либо слышал. Моя семья избивала меня до полусмерти, пыталась убить и чуть не убила мою сестру. К черту кровь и тех, с кем ты ее делишь. К черту семью. Это ничего не значит.

Но для близнецов Ревено? Это значило больше, потому что это было вбито в них.

Что бы они почувствовали, если бы узнали, что папа бросил маму, когда она не смогла выполнить свой долг и подарить мужчине наследника, на которого он имел право? Но более того… он бросил своего собственного сына, бросив его на съедение волкам, когда его жена наконец дала ему то, что он хотел. Он отказался от своей крови, так как же он мог проповедовать о важности этого своим близнецам, если они когда-нибудь узнают?

Для него важнее всего мысль о том, что он может потерять своих девочек, или их уважение, или любовь, или что там еще, черт возьми, есть, и только он знает, что именно заставляет его играть в игру Хеншо. Он странный тип эгоистичного, самоотверженного придурка.

Но дело было не только в этом. Ожидалось, что это будет фундамент, на котором будет стоять новое поколение Грейсон. Он уже знал, что остальные ожидают девочек, они будут первыми в своем роде, и внезапно у него появились сразу две. Близнецы. От девочек Грейсон ожидали больших свершений. Оставить наследие, подобного которому никто никогда раньше не видел, предложив совершенно новый образ мышления. Доказательство этого уже давно перевалило за семизначную цифру, благодаря Энтерпрайзу.

Появление мальчика изменило бы все для девочек. Автоматически этот парень взял бы на себя инициативу, потому что у него был член, а у них его не было. Борьба за власть между мужчиной и женщиной не закончилась бы, и, если бы этот мужчина потребовал себе одну из других девочек Грейсон, это привело бы к падению Союза Грейсон, потому что власть больше не была бы равной.

Опять же, какой эгоистичный, бескорыстный придурок.

Качая головой, я засовываю руки в карманы.

— Ты позволил этому дураку думать, что он у тебя в кармане, заставил свою дочь пройти через какое-то дерьмо, на самом деле их обоих, просто чтобы сохранить Кайло Греко, или, лучше сказать, Ревена, в маленьком темном секрете. — Смешок покидает меня. — Говорю тебе, как только я это понял, стало чертовски понятно, почему ты не хотел, чтобы они были на территории Грейсон, потому что ты знал, кто он такой, в ту минуту, когда они появились. Как ты мог этого не знать? Парень чертовски похож на тебя, чувак. Жаль, что теперь он поклялся мне в верности, а?

Губы Райо изгибаются, и я снова смеюсь.

— Парень чертовски умен. Быстр и жесток.

Я подхожу к Райо, становясь прямо перед ним, достаточно близко, чтобы он мог ударить меня головой, если бы захотел, может быть, даже сделать немного хуже, в зависимости от того, насколько он гибок. Его цепи не так туго натянуты, но он не вздрагивает, не двигается, и дышит ровно, в то время как у меня перехватывает дыхание.

Мы долго смотрим друг на друга, и ничто, кроме нервного переминания с ноги на ногу и звона цепей, доносящихся с другого конца комнаты, не заполняет пространство.

Наконец, я говорю, понизив голос и только для него.

— Очевидно, у тебя есть дар раздавать вещи, но на этот раз? Ты пытаешься отдать то, что тебе не принадлежит, — говорю я ему, качая головой взад-вперед. — У меня это не сработает.

— Ты бредишь.

— И у тебя вот-вот пойдет пена изо рта, когда я расскажу тебе то, что, как я знаю, ты не знал. Этот человек, с которым ты ешь на яхтах, делишься смехом и притворяешься, что стоишь, чтобы сохранить лицо… он не только планировал отнять у тебя все, уничтожить тебя, — я наклоняюсь ближе, — он уже это сделал. Он убил женщину, которая подарила девочкам жизнь, прямо у тебя под носом, и у меня есть доказательство, которое ты не смог найти. У меня. Панка, у которого нет имени солдата.

Райо становится чертовски диким, в его груди урчит, прежде чем из него вырывается глубокий, продолжительный рык, и он рвет свои гребаные цепи. Я отступаю назад, готовый заговорить с ними троими, когда на столе звонит мой телефон, поэтому я закрываю рот и поворачиваюсь, чтобы схватить его.

Имя Ройса Брейшо, одного из моих теперь уже бывших боссов, мелькает на экране. Он единственный брат, который разозлился на меня, потому что я помог девушке его брата, когда она в этом нуждалась, по просьбе его брата. Знает ли он хотя бы эту часть, я не знаю. Он последний ублюдок, от которого я ожидал звонка, особенно с тех пор, как в тот день, когда я вышел оттуда, они знали, что я не вернусь, и что мне это было ни к чему, поскольку чек, с которым их новая королева отправила меня, был больше денег, чем, как я знал, может быть у человека.

Я подношу телефон к уху, и он не ждет, пока я скажу хоть слово.

— Эй, ублюдок, — невнятно произносит он, явно приняв большую дозу спиртного. — Никогда не хотел, чтобы ты возвращался в этот город, но я думаю, ты, возможно, захочешь вернуться.

— Подумал неправильно. Чего ты хочешь? — Я смотрю туда, где Оливер ползет на четвереньках, пытаясь подобраться поближе к своему отцу, но его конечности все еще слишком слабы. — Я немного занят.

— Да, я тоже был занят. Занят милой крошкой с мягкими короткими волосами и идеальной круглой попкой.

Напряжение ползет вниз по моей спине, и я крепче сжимаю телефон.

— Да, эта девушка? — Он хихикает мне в ухо, и этот звук запускает тревожный сигнал в моей голове, потому что, хотя его следующие слова шокируют меня до чертиков, они именно те, которых я ожидал. — У нее есть брат.

Связь обрывается, и, клянусь гребаным Богом, ему конец, если он прикоснется хоть пальцем к ее голове. Засовывая телефон в карман, я достаю ключи из другого и подхожу к Райо.

— Я делаю тебе подарок. Три, если быть точным. — Я говорю так тихо, что только он может услышать, когда я прижимаюсь своей грудью к его груди, и он поднимает подбородок, держась за свою гордость, даже несмотря на то, что он прикован к моему гребаному полу в подвале. — А теперь я собираюсь получить свою награду. Если ты думаешь, что я не знаю, каким именно будет твой следующий шаг, ты ошибаешься, поэтому я предупреждаю один раз. Не делай этого, черт возьми. Ты пожалеешь об этом.

Бросив быстрый взгляд на двух других, я вставляю ключ в замок на правом запястье Райо, освобождая его, прежде чем опустить в карман его рубашки, предоставив ему делать остальное. Отто и Оливер кричат, их голоса эхом отражаются от стен, пока мы с Хейзом пробираемся к двери, поднимаемся по лестнице и входим в особняк.

Мой особняк.

Мы закрываем за собой дверь, чтобы их крики не доносились изнутри.

— Босс?

— Моя сестра у Ройса Брейшо.

— О черт.

О, черт, это верно. Я больше не их сучий сын. Я не человек у них на побегушках.

Я бы зашел так далеко, что сказал бы, что теперь мы друг для друга никто, маленький факт, который, я надеюсь, он помнит, потому что я иду за ним. Предполагается, что моя сестра должна держаться подальше от всего, что связано с моей жизнью, а он просто втянул ее прямо в это, как будто она какой-то инструмент, который можно использовать против меня за его собственную чушь. Это не так. Она добрая и добродетельная и заслуживает лучшего.

Она заслуживает большего.

Я собираюсь надрать ему гребаную задницу.

— Ты сейчас уходишь? — Спрашивает Хейз.

— Почти. — Вместо того чтобы направиться к парадному входу, где припаркована моя машина, он следует за мной через заднюю дверь через сад. — Просто сначала нужно кое-что забрать. 

Глава 34

Басс

Настоящее время…

Хаос. Полный и беспредельный хаос, это то, к чему я проложил себе путь бульдозером, не то, чтобы я ожидал чего-то другого. Прямо сейчас на меня нацелено не менее десяти пушек, но между ними стоит их королева, и, если кто-нибудь посмеет причинить ей вред, к моему новому танку прикреплена отличная маленькая пушка, которую Хейз без колебаний выпустит на свободу.

Если ей будет больно, мне будет больно, и они, черт возьми, умрут. Ясно и чертовски просто. Мы планировали такую ужасающую возможность, но я рассчитывал на то, что ее команда будет достаточно умна, чтобы знать, когда нужно сдержаться. Чего я не планировал и не предвидел, так это бури эмоций и мыслей, которые вызовет ее вид.

Будь я проклят, если не хочу подбежать к ней, взять ее на руки и обнять, покачать ее, блядь, взад-вперед какое-то время. Я хочу сказать ей, что все будет хорошо, и объяснить, где мы находимся и что происходит. Затем есть другая часть, которая хочет смотреть на нее свысока, повернуться к ней спиной и заставить ее просить, умолять и рыдать у моих ног за то, что она отвергла меня так, как она это сделала, перед такой маленькой сучкой, как Оливер, когда все, что ей нужно было сделать, это взять меня за руку, это часть меня еще больший засранец. Но мне нужно кое-что сделать, и у меня мало времени, поэтому, когда Дамиано выходит вперед, держа одну руку за спиной, чтобы еще больше задержать расстрельную команду, а другую выставив перед собой, как бы успокаивая меня, я продолжаю двигаться, но мои глаза не отрываются от его.

— Басс… — он успокаивается. — Ты, блядь, не можешь просто так врываться сюда. Есть способ все уладить.

— Просто пришел забрать кое-что из своих вещей, красавчик.

И тогда я вижу это, знакомый серебристый блеск, отражающийся в лунном свете прямо там, в траве, а рядом с ним… тело. Мои глаза сужаются, пульс бьется сильнее с каждым приближающимся шагом.

Это он. Мертвый.

Убитый моим ножом, единственное, что пришло со мной из моей прошлой жизни в новую.

Чертова ирония …

Я был так чертовски близок. Мои ноги тяжелеют, я знаю, что если сейчас поверну назад, то смогу вернуться в подвал до того, как Райо разберется с Отто за то, что он сделал, но затем мой взгляд скользит немного влево. За мою девочку, лежащую на мокрой траве посреди этого месива с окровавленными руками и в ночной рубашке. Она упала на землю в тот момент, когда увидела меня, позволив поражению, которое грозило поглотить ее, взять верх, веря, что дальше я справлюсь. Доверилась мне.

Гордость поднимается по моему позвоночнику, вонзая в него свои когти и заставляя меня гореть, потому что, черт возьми, я кое-что сделал правильно. Где-то по пути я сделал шаг, который привел нас сюда. За то, что эта чертова девчонка сдалась и отдала себя мне, потому что она знает, что я заполучил ее. Она не получала от меня вестей несколько месяцев, и все это время я стоял к ней спиной, и все же … она понимает.

Она моя, и я всегда буду поддерживать ее, когда она упадет.

Я сокращаю расстояние, между нами, наклоняюсь и заключаю Роклин в объятия. В тот момент, когда мои руки прикасаются к ней, все сходят с ума: угрозы, вопли и ругань. Позади меня раздается топот ног, но я не оглядываюсь. Я не слушаю. Я не останавливаюсь.

Они это делают. В ту же секунду скрытое оружие на гигантском танке выскакивает из боков, вращаясь кругами. Каждый отдельный звук замирает, если не считать хруста разбитого бетона под моими ногами.

Я перешагиваю через все это, перелезая через рассыпавшийся хаос, стараясь не уронить ее. Она не сопротивляется мне, не пытается сдвинуться с места или перестроиться. Она безмолвна и лежит мертвым грузом, пока я несу ее через завалы, мимо садов, сначала в дом и прямо через парадную дверь…

Я опускаю ее на переднее сиденье своей новой машины, пристегиваю перед тем, как закрыть дверь, а затем направляюсь к водительскому месту. Я сажусь за руль, и мы отправляемся бить Брейшо за то, что он прикоснулся к моей сестре.

Роклин

Задыхаясь, мое тело дергается вверх, паника охватывает мои легкие, в то время как мои глаза отчаянно ищут хоть какой-то признак чего-то в темноте. Мои руки опускаются по бокам, и когда мои ладони натыкаются на толстый плюшевый хлопок, я смотрю вниз, понимая, что лежу в кровати, которая мне не принадлежит.

Наконец, мои глаза привыкают к полоске света, пробивающейся сквозь приоткрытую дверь. Я снова обвожу взглядом каждый уголок помещения, понимая, что нахожусь в отеле, в который не помню, как добралась. На мгновение мое беспокойство удваивается, но затем в моем сознании вспыхивает обсидианово-синяя вспышка, и, хотя в одну секунду мои мышцы замирают, в следующую они расслабляются.

Бастиан …

Мой взгляд прикован к маленькому отверстию в двери, и мое сердце бьется немного быстрее.

Он просто за пределами нее. Я знаю это.

Он пришел ко мне.

Нет… он пришел за мной.

Ждал. Он проломил стены поместья Грейсон гребаным танком.

О боже, папа!

Мои руки шарят по кровати в поисках телефона. Я ползаю вокруг, запутываясь ногами в одеяле и чуть не спотыкаясь, когда слезаю. Поморщившись, я опускаю глаза на свое бедро. Белая повязка смотрит в ответ, и я дотрагиваюсь до шершавой ткани. Верно. Меня задела пуля. Меня так и подмывает отодрать марлю и посмотреть на нее, но по краю написано жирными черными буквами.

— Даже не думай об этом, — читают я, и грустная улыбка растягивается на моих губах.

Черт, пап!

Я резко оборачиваюсь, но моих вещей нигде не видно. На прикроватной тумбочке нет ничего, кроме черной кожаной сумки, которую я никогда не видела. Мне нужно позвонить девочкам и Бостон. Мне нужно поговорить с Саем…

Я дергаюсь, замирая на месте.

Сай.

Я убила Сая. Своего опекуна. Моего заклятого защитника.

Я убила предателя.

Я поступила с ним так, как он учил меня поступать с другими, если до этого дойдет. Мои руки начинают дрожать, и я нерешительно смотрю на них. Я хмурюсь при виде чистой кожи, крови, которая покрывала их, нигде не видно, а затем мой взгляд перемещается на мягкий шелковый рукав вдоль запястья. На мне пижамный комплект, который мне не принадлежит, но он идеально сидит. Мягкий и того же оттенка розового, что и форма Грейсон.

Я знала, что однажды мне придется убивать точно так же, как я знала, что это, скорее всего, произойдет раньше, чем позже. Смерть и убийство, это просто часть нашего мира. Быть Грейсон, значит признавать, что ценность жизни, это не то, что все понимают под ней. Вы должны ценить жизнь, но свою превыше других, за исключением немногих, если вам посчастливится иметь кого-то, ради кого вы готовы броситься под нож.

В мире организованной преступности главное, убить или быть убитым, и я родилась в нем. Там, где нормальные люди встречали своих отцов дома с грязью на джинсах или жирной рубашкой, я бросалась в распростертые объятия моего отца, совершенно не обращая внимания на кровь, к которой я прижималась щекой, когда сжимала его в ответ. К его чести, он пытался навести порядок до того, как мы с сестрой поняли, что он вернулся, но это редко удавалось ему. Как только мы слышали, что он спускается по подъездной дорожке, мы обычно выбегали поприветствовать его.

Сай всегда первым выходил за дверь и последним возвращался обратно. Прерывистый вздох вырывается у меня, и я на мгновение закрываю глаза, подпрыгивая, когда снаружи комнаты раздается тихий глухой стук.

Мои ноги двигаются быстро, тяжелое чувство предвкушения и тоски разливается по моему позвоночнику, а затем мои пальцы обхватывают раму, но в тот момент, когда они это делают, мои ноги замирают. Все эти ощущения начинают переплетаться воедино, странным образом смешиваясь с равным количеством колебаний и неуверенности. Я понятия не имею, от чего я собираюсь уйти, но я знаю, что не испытываю страха. Любая другая эмоция, о которой я могу думать, да, но только не страх.

Все в моем мире испорчено, но знание того, что он прямо за дверью, каким-то образом делает его немного лучше. Медленно я открываю ее, заглядывая одним глазом в жилую зону того, что, как я теперь вижу, является апартаментами. Я не могу его видеть, но я знаю, что он где-то там, поэтому я делаю один единственный шаг в дверь.

Мое сердце падает к ногам от облегчения и многого другого.

Вот и он.

Почему-то выше, чем я помню, и от него так же захватывает дух, когда он расхаживает по комнате взад-вперед, взад-вперед, его длинные татуированные пальцы погружаются в его темные локоны и дергают, пока он сам не опускает голову, тыльные стороны ладоней прижимаются к глазам, когда он качает головой. Что-то не так, я мгновенно замечаю, но вместо того, чтобы перебивать, я пользуюсь моментом, чтобы просто… посмотреть на него, одно его присутствие снимает часть напряжения с моих мышц.

Обувь на его ногах новая, как и джинсы, идеально обтягивающие бедра, но мне нравится, что на нем все та же поношенная кожаная куртка. Прерывистый выдох срывается с моих губ, и мне приходится ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть.

Мгновенно его голова поворачивается в мою сторону.

В ту секунду, когда его глаза встречаются с моими, у меня перехватывает дыхание, ноги умоляют отнести меня к нему, но я медлю в дверях. Челюсть Бастиана сжимается, мощные мышцы там пульсируют, когда он скрежещет зубами взад-вперед, великолепные глаза покраснели от недосыпания, левый почернел от чего-то еще, и сфокусированы, как лазер, когда они скользят по моим чертам, изучая меня так же, как я его.

Я не знаю, что он видит. Я не имею ни малейшего понятия, что я раздаю. Все, что я знаю, это то, что у меня нет сил скрывать все, что происходит внутри меня. Я в полном беспорядке, и я уверена, что это заметно. Даже если бы это было не так, он бы знал.

Медленно его глаза сужаются, превращаясь в суровые, обвиняющие и сердитые точки, но его тело выдает его внутреннюю борьбу, полное облегчение, которое оно показывает, является полным контрастом с мрачными тенями в его взгляде. Скованность в его плечах исчезает, его пальцы больше не сжимаются, а разжимаются и свободно свисают по бокам, когда он подсознательно смещается, его тело теперь обращено ко мне.

В моем горле образуется узел, и он, кажется, прокладывает себе путь вниз, вниз, пока не обвивается вокруг моих органов, сдавливая, дергая и оттягивая. Я точно знаю, куда это пытается меня завести, но я жду. Я жду, потому что он меня не подведет.

Он удерживает мой взгляд, пока секунды текут, как в замедленной съемке, но я вижу момент, когда он теряет контроль. Его подбородок чуть опускается.

— Иди сюда. — Его грудь сотрясается от отдаваемого приказа.

Словно околдованная единственным словом, слетевшим с его губ, я шаркаю босыми ногами по полу. В ту секунду, когда я оказываюсь в пределах досягаемости, его длинная рука выбрасывается вперед, его кулак запутывается в моем топе и притягивает меня к себе.

Я ахаю, но не от испуга, мои глаза сужаются и впиваются в его.

Его губы сжимаются в жесткую линию, тяжелый выдох вырывается из его ноздрей, заставляя их раздуваться, а затем его руки обхватывают меня, мои ноги отрываются от пола, а его лицо зарывается мне в шею.

Он глубоко вдыхает, и дрожь пробегает по мне, когда мои руки обвиваются вокруг его шеи, притягивая его ближе, сжимая крепче.

Я не знаю, как долго мы остаемся в таком положении, наши конечности обвиты вокруг друг друга, наши сердца прижаты друг к другу, но, когда он отстраняется, мне все равно кажется, что это слишком рано. Мой лоб прижимается к его груди, и я не осознаю, что плачу, пока слезы не стекают по моему запястью, мои ладони прижимаются к его грудным мышцам. Если бы это случилось несколько месяцев назад, я бы поспешно стерла свидетельства внутреннего смятения, но это в прошлом, и мне все равно. Часть меня думает, что это единственная причина, по которой появились слезы. Потому что он здесь, напротив меня. Он держится за меня, даже если его прикосновения теперь более легкие и даже если напряжение возвращается в его мышцы с каждой секундой. Он все еще здесь.

Это напомнило мне …

— Где мы находимся? — Шепчу я.

Бастиан отступает на два шага назад, пока не оказывается почти вровень со стеной окон позади себя. Его брови сходятся, и он отводит взгляд, так что я оглядываю помещение, понимая, что номер, в котором мы находимся, не обычный.

Он роскошен и изобилует высококлассным дизайном и хрустальными графинами.

— Брейшо, — делится он резким тоном, и, наконец, его взгляд возвращается. Намека на мягкость, который проскользнул сквозь них, нигде не найти, цвет тускнеет, почти вытесненный черной яростью.

— Что случилось?

Издевательский смех покидает его, и он качает головой, часть этого гнева теперь направлена на меня.

— О чем мы здесь говорим, Богатая девочка? Что произошло в ту ночь, когда ты выгнала меня с гала-концерта, хотя тебе следовало сказать к черту весь мир? Что произошло на следующую ночь после этого? Неделю спустя после этого? Мы говорим о последних нескольких месяцах? Или ты хочешь поговорить о вчерашнем дне, когда я схватил тебя, или о том, почему я привел тебя сюда? Будь немного поконкретнее для меня, ладно?

— Я хочу знать все эти вещи и все, что между ними. Это достаточно конкретно? — Если он хочет драться, мы можем драться. Я заберу у него гнев. Я возьму все, что он даст, и попрошу еще.

Его глаза сужаются, и он во второй раз качает головой, поворачиваясь и глядя в окно на маленький внутренний дворик, украшенный розами и виноградными лозами.

— Я могу сказать тебе прямо сейчас, что тебе не понравится половина ответов на эти вопросы.

— Я все равно хочу их. — Они мне нужны. Отчаянно.

Впервые в жизни я чувствую себя чужаком в своем мире, не имеющим представления о том, что происходит, и не уверенной, кому доверять и что делать. Мне нужно вернуться домой, найти своего отца, защитить свою сестру и… разобраться с тем, что случилось с Саем, с тем, что я сделала с Саем.

Я не могу сделать ничего из этого в данный момент, так что да, я хочу получить его ответы хотя бы для того, чтобы не упасть на колени. Я не могу сделать это прямо сейчас, не тогда, когда ясно, что Бастиану может понадобиться кто-то, кто поддержит его.

— Да? — Он бросает на меня взгляд через плечо. — Каково это, хотеть и не получать?

Я отказываюсь смущаться, поэтому даю ему честный ответ, потому что это единственное, что его интересует.

— Как дерьмо. Как проигрыш. Как будто чего-то не хватает в каждом аспекте всего сущего. Это похоже на дыхание одним легким в комнате, пропахшей хлором и кислотой, на ходьбу со сломанными лодыжками и сон на шипах. Вот, что я чувствовала, — говорю я ему. — Вот что значит скучать по тебе.

Я не совсем уверена, чего он ожидал от меня услышать, но я знаю, что это было так. Он знал, что я скучала по нему, он знал, что я схожу с ума и ничего не могу с этим поделать, потому что я сказала ему об этом меньшим количеством слов. В нашей ветке сообщений не менее двадцати сообщений, подтверждающих это, и мы оба это знаем. Он знал, и я почти уверена, что именно этого он и хотел.

Я делаю шаг к нему, его глаза сужаются и мечутся между моими.

— Быть отвергнутой или забытой тобой? — Мои брови приподнимаются. — Это похоже на клеймо на моей коже, на каждом ее дюйме. Это как горящая плоть, болезненная, сырая и не поддающаяся лечению. Это было похоже на жизнь со спицами электрошокера, вонзившимися в мою кожу, с кнопкой, застывшей во включенном положении, и вечной батареей. Вот на что похоже быть нежеланной тобой. Буквальная пытка, настоящая физическая боль, которая не проходит, и я даже не отрицала этого, потому что знала, что заслужила это. Я не хочу оправдываться перед собой, потому что, поверь мне, я хорошо осознаю, что я могла бы сделать, даже если я все еще верю, что результат был бы действительно хреновым, но я предупреждала тебя. Я говорила тебе, что это произойдет. Я говорила тебе, что мой мир неумолимый и неприветливый, но я все равно хотела тебя. Мне было достаточно обладать тобой, и часть меня считает, что я должна ненавидеть тебя, потому что тебе было недостаточно обладать мной.

Затем он резко подается вперед, хватает меня за подбородок и приподнимает его так, что мне приходится смотреть на него снизу вверх, пока он говорит сквозь стиснутые зубы.

— В одном ты права. Недостаточно. Никогда не будет, потому что быть моей означает, что каждый должен знать, чего он не может иметь, к чему не может прикасаться, а большинству даже смотреть запрещено. Это означает, что каждый знает, чем рискует, если осмелится. Это означает, что каждый, кто это делает, извлекает урок, чтобы их ошибка не повторилась. Другого выхода нет. Не тогда, когда это касается тебя. Они могут забрать все, что принадлежит мне, и сжечь это дотла, и я не моргну глазом, но ты? — Его глаза вспыхивают яростью. — Я предупреждал тебя о том, что произойдет. Вот и результат.

То, как он произносит эти слова, вызывает у меня чувство страха, в его глазах вспыхивает более глубокий смысл, который я не могу расшифровать. Когда я говорю, я действую осторожно.

— Мне нужно, чтобы ты понял, что у меня ничего не было для себя, не совсем. Ты был единственным, что у меня было, и принадлежало только мне. Мой отец. — У меня щемит в груди при упоминании о нем. — Он… он так или иначе приложил свои руки ко всем аспектам моей жизни.

Он усмехается.

— Это прямо-таки преуменьшение этого гребаного года.

Я хмурюсь, качая головой.

— Это правда. Ты, единственное, что я выбрала эгоистично.

— Ты сделала это? — Выпаливает он в ответ, занимая мое место и поддерживая меня до тех пор, пока задняя часть моих икр не касается края дивана. — Ты выбрала меня? Ты выбрала меня так же, как я выбрал тебя? По-настоящему и полностью. — Он прижимается ближе. Его тело крепко прижимается к моему. Его рука скользит вниз по нижней части моего горла. Его глаза прожигают дорожку вдоль ее пути, когда он шепчет: — Абсолютно, блядь, безрассудно?

В его тоне слышится сумасшествие, нотка предупреждения, от которой меня бросает в дрожь. Мой язык высовывается, чтобы облизать губы, и его глаза устремляются навстречу контакту, его зубы впиваются в его собственные губы, когда с него срывается низкий стон.

— Я предупреждал тебя, Богатая девочка. Я сказал тебе, что ты моя и это значит, все должны были знать. Все должны были понять.

Мои брови приподнимаются, беспокойство пробирается по моей спине.

— Понять что?

— Что происходит с людьми, которые трогают или осмеливаются посягать на то, что принадлежит мне.

Мы смотрим друг на друга долгую минуту, и, хотя его слова понятны, смысл, стоящий за ними, теряется для меня, но затем я слышу, как где-то в комнате звонит мой телефон, и реальность возвращается ко мне.

— О боже мой. — Я убегаю, шаря глазами по сторонам в поисках источника звука, паника комом встает у меня в горле.

Пожалуйста, будь хорошей новостью, пожалуйста, будь хорошей новостью.

Я замираю, когда он звонит снова, и смотрю на Басса, который достает его из кармана и протягивает с пронзительным взглядом. Имя моей сестры мелькает на экране, и у меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю звонок, который поступил в тот день, когда умерла моя мать.

Моя близняшка, с которой я впервые в жизни была разлучена, позвонила мне, чтобы сказать, что наша мать умерла и что она была совсем одна, когда обнаружила тело. Мои глаза горят, затуманиваясь, но Басс все равно держит мой сотовый в заложниках.

— Бастиан, мне нужно ответить. Это может быть связано с тем, что произошло…

— Это не так, — обрывает он меня.

Мой рот открывается, но быстро закрывается.

— Откуда ты знаешь, что я собиралась сказать?

— Удачная догадка.

Мои глаза сужаются, и его слова, сказанные несколько мгновений назад, возвращаются ко мне. Он сказал, что они должны были знать, что они должны были понять, а не то, что им это нужно или они захотят.

Прошедшее время.

Нет, нет.

Он бы этого не сделал … Я имею в виду, он не мог… не так ли?

Мой взгляд падает на новые туфли и джинсы, на сверкающие часы, инкрустированные бриллиантами, на его запястье, и мой пульс бешено колотится в ушах. Я смотрю на него в ужасе, но выражение его лица остается таким же непроницаемым, как и всегда.

— Бастиан… что ты сделал?

Его взгляд становится жестче, но я могу заглянуть за пределы гнева, глубже, в разбитую душу внутри, ту, что говорит с моей. Он ничего не говорит, но, когда мой телефон звонит снова, на этот раз он отвечает, держа устройство между нами и включив его на громкую связь. Я не могу обрести дар речи, но мне это и не нужно. Человек на линии говорит за меня.

— Милая, — растягивает осторожный тон моего отца.

Мои колени дрожат, и я судорожно втягиваю воздух. Глаза Бастиана напрягаются еще больше, не отрываясь от моих, его пальцы на телефоне белеют, потому что он так сильно сжимает его.

— Папа? — Пытаюсь дышать.

— Ты в порядке? — Выпаливает он, но в его тоне слышатся мягкие нотки.

Я киваю, хотя он меня не видит, быстро сглатываю и отвечаю хрипло:

— Да, я в порядке. А ты? — Вопрос вызывает у меня тихий шепот, и на мгновение я задаюсь вопросом, слышит ли он вообще. Я хочу сказать, что не уверена, почему я боюсь этого ответа, но, глядя в глаза Бастиану, я не уверена, что это правда.

— Роклин, мне нужно, чтобы ты сказала мне, где ты находишься, — говорит он вместо этого.

Губы Бастиана сжимаются в твердую линию, но он ничего не говорит, ничего не требует и не вешает трубку, даже когда мой отец добавляет:

— Ты в опасности. Скажи мне, где ты находишься.

Мой рот открывается, затем закрывается, а затем он снова делает то же самое, потому что, с одной стороны, я хочу сказать ему, где я нахожусь, хотя бы для душевного спокойствия, и потому что он мой отец, и он спросил. Я всегда делаю то, что мне говорят. Мне приходилось.

С другой …

— Роклин. — На этот раз мое имя звучит как требование, и губы Бастиана слегка изгибаются.

Я не знаю, что происходит, но я знаю, что с моим папой все в порядке, потому что я слышу это из его уст. Он позвонил со своей линии на мою, и слова, которые он произносит, это не те слова, к которым был бы принужден заключенный, чтобы выманить меня, и мы говорим о моем отце. Он получил бы тысячу порезов на коже и умолял бы о большем, прежде чем даже подумал бы о том, чтобы променять меня на кого-то другого из нашей семьи. Повсюду кровь. Семья это все.

Но я выросла, и я уже давно это знаю, поэтому, когда мой отец в очередной раз требует ответа, я даю ему единственный необходимый.

— Я с Бастианом.

— Где? — Огрызается он, уже зная это.

— Не имеет значения, где.

— Ты понятия не имеешь, что натворил этот мальчик. Не будь дурой.

Бастиан внимательно наблюдает за мной, когда я подхожу к нему, поэтому мне не нужно говорить громко, чтобы отец отчетливо расслышал мои слова. Я смотрю в свои любимые серо-голубые глаза и говорю:

— Я была дурой, когда отказала ему, и с тех пор я пыталась добраться до него, но ты это знаешь. Ты держал меня на расстоянии.

— Твоя безопасность была под угрозой. Я защищал тебя от врага, который, как я теперь знаю, был им с самого начала. Роклин…

— Он нам не враг.

— Он преследовал тебя несколько месяцев!

Он так делал?

На моем лбу появляется небольшая морщинка, когда слова отца оседают во мне, мягко натягивая ослабевшие нити за моей грудной клеткой. Конечно, так оно и было.

Конечно, он не ушел.

Он повторял это снова и снова.

Я принадлежу ему.

Жалкая маленькая ссора с выплевыванием слов и осуждением других этого не изменит. Все это сваливается прямо с моих плеч. Я разозлила его, и его предполагаемое отсутствие было моим наказанием, но он ведь не отсутствовал, не так ли?

Он не ушел. Он бы никогда не ушел …

— Нет, — шепчу я, и еще одна волна слез застилает мои глаза, но они вызваны другими эмоциями. — Нет, он не преследовал меня. Он присматривал за мной. — Челюсть Бастиана сжимается, мускулы подергиваются. — Он защищал меня. — На всякий случай.

Основываясь на этом разговоре, в игру вступил принцип "на всякий случай", и внезапно мелочи начинают обретать смысл. Все эти изображения, видео, они были от него. Он делал все, что мог, чтобы помочь мне быть в безопасности, заставить моего отца сделать то, что, по мнению Бастиана, необходимо было сделать, чтобы убедиться, что я в безопасности, пока он не будет готов вернуться ко мне по-настоящему.

— Роклин…

Я слегка качаю головой, и Бастиан заканчивает разговор, но никто из нас не двигается с места. Он все еще держит мой телефон, между нами, наши взгляды все еще прикованы друг к другу, и когда моя дрожащая рука протягивается, моя ладонь прижимается к его груди, она поднимается с глубоким вдохом.

Его свободная рука вырывается, запутывается в волосах у основания моей шеи и тянет. Он стискивает зубы, его глаза сужаются, но затем его губы сжимаются вместе, его хватка ослабевает, когда он сокращает дистанцию. Его лоб встречается с моим, и он перекидывает мои волосы через плечо.

Мои глаза закрываются, когда я вдыхаю его запах, кончики пальцев впиваются в его рубашку, и медленно я начинаю дрожать. Месяцы. Я ждала и скучала по нему несколько месяцев.

Одна из его рук исчезает, затем мягкое, бархатистое прикосновение скользит по моей ключице и изгибу шеи, посылая дрожь по моему позвоночнику. Затем грубая кожа его пальцев соприкасается с моей кожей, и я сглатываю, снова вздрагивая, когда его губы находят мое ухо. Его дыхание теплое, по моему телу пробегают мурашки, когда он берет меня за волосы одной рукой. И как только раздается тихий щелчок, он шепчет, грубо и окончательно:

— Моя.

А потом он стремительно уходит, но бархатистая мягкость остается. Моя рука взлетает к горлу, и я резко поворачиваюсь лицом к зеркалу на стене. Есть миллион тем для обсуждения, тысяча вопросов вертится у меня на кончике языка. Называйте меня сумасшедшей, но мне даже все равно, каковы будут ответы. По крайней мере, не прямо сейчас.

Прямо сейчас все мое внимание сосредоточено на одной единственной вещи. И это черная полоса. Изящное кольцо толщиной почти в полдюйма обхватывало мое горло, посередине сидел маленький бриллиант из розового золота, а из его центра свисала такая же буква В. Это колье.

Ошейник.

Это его заявление.

Глава 35

Роклин

— Вопросы что и как, и все остальное, что мы оставили в Грейсон, отодвинуто на задний план, Бастиан сосредоточен исключительно на ситуации, с которой он сталкивается сейчас.

Милая и идеальная младшая сестренка, о которой он говорил, в городе, и он в ярости. Я помню, как он говорил мне, что она жила с членом семьи далеко отсюда, и, по-видимому, именно там она должна была оставаться, пока его властная задница не решит иначе, но, похоже, у младшей сестры были другие идеи.

Очевидно, в ту ночь, когда мы приехали, я была в состоянии шока. Бастиан умылся, оделся и уложил меня в гостиничную кровать, а потом ушел, ничего из этого я не помню. Он нашел свою сестру, спорящую с одним из своих бывших боссов на складах, которыми он раньше управлял, что, по-видимому, он больше не управляет… еще одна вещь, о которой нам нужно поговорить, поскольку, похоже, многое изменилось в его мире.

Я даже не знала, что он ушел из семьи Брейшо, но, с другой стороны, как я могла знать? Он фактически игнорировал меня… или, по крайней мере, хотел, чтобы я поверила в это.

Весь вчерашний день мы провели почти в тишине, я тихо переписывалась с девочками и моей сестрой, в то время как он продолжал расхаживать по маленькому помещению, звоня своей сестре каждые пять минут. Когда это не сработало, мы загрузились в его машину, кстати, новую, сделанную по индивидуальному заказу, противоположность той, в которой я видела его в последний раз, так что я пока не утруждаю себя расспросами. Мы направились к какому-то древнему на вид дому, групповому приюту, как он пробормотал, я предполагаю, в котором она сейчас живет.

Басс постучал в дверь не меньше нескольких раз, и каждая попытка заканчивалась неудачей, вызывая раздражение доброй, но строгой женщины, которая открыла в процессе. В какой-то момент я потеряла сознание, а когда проснулась на рассвете, место рядом со мной все еще было пустым, Бастиан работал сверхурочно, стирая подошвы своих новых ботинок.

Второй день, казалось, ничем не отличался, мне следовало бы догадаться об этом по исходящему от него сердитому беспокойству. Ему не потребовалось много времени, чтобы объявить, что мы снова отправляемся в путь, и я поняла, без его подтверждения, на этот раз мы не отправимся к сестре. Нет, Бастиану нужен человек, ответственный за то, что он привез ее сюда.

И то, чего хочет Бастиан, Бастиан получает.

Моя рука поднимается, мое прикосновение скользит по шелковистому бархату, туго обтягивающему мое горло, моему новейшему аксессуару, и я осторожно сжимаю подвеску, болтающуюся в самом центре, кончиками пальцев обводя жирную букву "Б".

Боковым зрением я вижу, как он поворачивает голову в мою сторону, его руки сжимают черную кожу рулевого колеса, и я точно знаю, где бы эти руки хотели оказаться. Я позволяю своим губам изогнуться в ухмылке, но не оборачиваюсь, и его внимание возвращается к дороге.

Зол он на меня или нет, но я то, чего он хочет. Осмелюсь сказать… он нуждается во мне. Ему еще не довелось поиграть со своей новой игрушкой, а ему не терпится это сделать. На долю секунды мне кажется, что я неправильно читаю ярость в его идеальных голубых глазах, когда мы въезжаем на территорию, где находится тот самый групповой дом, но затем он проносится мимо него, поднимая пыль и грязь, пролетая через узкий проход между большими фруктовыми садами.

Мы продолжаем спускаться по тропинке, слегка изгибающейся в конце, и вот оно. Особняк Брейшо, дом его бывших боссов. Скромный по сравнению с Грейсон-Мэнор, как и все остальное, но великолепный особняк, построенный на заказ, простирается во все стороны, увы нет времени любоваться гигантским цветочным садом, который соперничает с моим собственным, поскольку в ту секунду, когда мы спускаемся по подъездной дорожке, появляется высокий парень с темно-каштановыми волосами и татуировкой, протянутой по его шее, он направляется прямо к нам, не обращая внимания на то, что Бастиан несется на него на полной скорости.

Мой пульс начинает учащаться, когда я думаю, не собираемся ли мы начать войну с Кэлвином и советом, потому что я не уверена, что Бастиан полностью не настроен на приготовление кровавых блинчиков Брейшо. Это Брейшо. В этом нет никаких сомнений. Возможно, я и не видела его во плоти, но в воздухе витает заряд, и только восемьдесят пять процентов его исходит от человека, сидящего рядом со мной. В последнюю секунду, самую последнюю абсолютную секунду, Бастиан нажимает на тормоза, вполне возможно, врезаясь парню в голень.

— Оставайся на своем месте. — Его голос глубокий и смертоносный, и в нем нет ни паузы, ни секундного колебания. Бастиан выскакивает за дверь еще до того, как машина полностью припарковалась.

— У тебя есть для меня сообщение, Брейшо? — Выплевывает он в того, кто, должно быть, Ройс, поскольку тот несколько раз бормотал о том, что убьет его во время короткой поездки. — Я здесь. Подавай это на стол.

Его кулаки сжимаются и разжимаются по бокам, плечи напряжены и готовы к бою, и когда Брейшо предлагает ему сделать первый выстрел, Бастиан принимает его.

Он бьет его прямо в челюсть, и я с улыбкой забираюсь с ногами на сиденье. Ройс сплевывает в сторону, возвращаясь с улыбкой.

— Басс, блядь, Бишоп. — Он подходит ближе. — С возвращением, ублюдок.

Тогда все начинается.

В тот же миг Бастиана отбрасывает к капоту, и я смотрю, как он быстро выпрямляется, выставляя ногу, чтобы ударить мужчину по заднице. Хорошо. Если бы он помял эту малышку, я, возможно, присоединилась бы к этому. Она слишком красива, чтобы к ней можно было прикоснуться.

Может быть, я попрошу прокатиться на ней домой.

Глубокое ворчание требует моего внимания, и я слежу за каждым движением Бастиана. То, как напрягаются его мышцы, и сила, которую он вкладывает в каждый удар. Я сразу понимаю, что он действует не в полную силу. Я видела, как он дрался до боли с Кенексом и Кайло. Он сражается не для того, чтобы разрушать. Он борется за то, чтобы выпустить пар. Чтобы умерить свой гнев. Интересно, это из-за невысказанного уважения к человеку, против которого он идет, или ради своей сестры, на всякий случай?

В любом случае, наблюдение за его работой может стать моим новым любимым занятием. Я хочу спарринговать с этим человеком, вспотеть и бороться с его сильной хваткой, кататься по матам, пока мы не будем задыхаться от усталости, а потом и от чего-то еще.

Теперь я могу себе это представить.

Громкий стук проясняет мою голову. Ройс держит Бастиана в захвате, и они оба падают, Ройс ожидал, что Бастиан навалится на него всем своим весом и будет крепко держать.

К черту этого парня.

Опуская стекло, я вонзаю ногти в его шелковистые волосы и дергаю.

Он вскидывает голову, удивленно прищуривая на меня глаза.

— Какого хрена?! — Кричит он, ударяясь головой о дверь, чтобы высвободиться.

Я вонзаю ногти поглубже.

Плохой мальчик.

— Я сказал, оставайся на своем гребаном месте! — Кричит Бастиан.

— Я на своем гребаном сиденье. — Ухмыляюсь я, глядя на его покрытое красными пятнами лицо. — Ты ничего не говорил об окне. — Бастиан предупреждающе рычит, сверкая глазами и обещая наказание, но я даже не успеваю насладиться его горячим взглядом. Ройс снова открывает рот.

— Эй, отродье Памелы Андерсон, убери от меня свои гребаные руки, или у тебя будут проблемы, — выплевывает он.

Я чуть не рассмеялась. Серьезно.

— Ой. — Я выпячиваю нижнюю губу. — У меня их предостаточно. Что значит еще одна?

— Как насчет той, которая закончиться ножом в твоем боку?

Женский голос достигает моих ушей, и внезапно мы втроем поворачиваемся в ее сторону. Там, на красивом крыльце, стоит великолепная, полная противоположность мне во всех отношениях, темноволосая девушка с вечеринки. Та, с кем Бастиан смеялся, шутил и проводил время, а потом отказал мне даже в секунде своего внимания в момент моего отчаяния. Рейвен. Ее зовут Рэйвен.

Да, я немного покопалась.

Я так сосредоточена на ней, что едва замечаю девочку рядом с ней или тот факт, что другие братья Брейшо присоединились к нашей маленькой игре на подъездной дорожке к их дому.

Я не отрываю глаз от темноволосых девушек, дергая еще сильнее, но на этот раз Ройс предпочитает не показывать этого. Я задаюсь вопросом, почему это так, но затем Рэйвен раскрывает нож, проводит им по своему пальцу, ее взгляд возвращается к моему.

— Давненько мне не приходилось пользоваться этим малышом. Дай мне повод для этого.

Шокированный смех вырывается из меня, а затем снова вырывается на свободу.

Она серьезно? Она хочет поиграть?

Моя свободная рука скользит в передний карман юбки, обхватывая собственный клинок, но затем я чувствую острый, как лазер, взгляд Бастиана. Неохотно я встречаюсь с ним взглядом, и все что есть, написано в его мраморно-голубых глазах.

Он знает.

Он знает, что я готова принять вызов и буду играть на победу. Остальные, возможно, не видят, скорее всего, не улавливают этого, но он слегка вздергивает подбородок. Давая мне понять, что он прекрасно понимает, каким противником я была бы, почти как будто он пытается погладить меня, как котенка, одними глазами, чтобы заставить меня замурлыкать от его молчаливого признания, что я лучше в его глазах, но все же он говорит:

— Хватит, Богатая девочка. Отпусти эту суку.

Мои глаза сужаются.

Беспокоится ли он о ней или о том, что другие предпримут после этого?

Его глаза сужаются в ответ, явный признак того, что он знает, о чем я думаю, и он демонстративно опускает их к моей шее. К ошейнику, который он застегнул на ней.

Я та, на кого он претендовал. Что-то шевелится у меня в груди, и я смягчаюсь, отпуская мужчину.

Они, не колеблясь, продолжают свою драку, и я вздыхаю, наблюдая, как они катаются по полу, прекрасно зная, что Бастиан обладает звериной выносливостью. Он может драться весь день.

Я наблюдаю, как он берет Брейшо за горло, сжимая до тех пор, пока его лицо не приобретает тревожный пурпурный оттенок, учитывая, что мы в меньшинстве, если дело зайдет еще дальше на юг. Но как раз перед тем, как потерять сознание, он отбрасывает Ройса в сторону.

Они вскакивают на ноги, и тут раздается более мягкий голос.

— Ребята, вы уже закончили? — Мы все смотрим, и мои брови подпрыгивают при виде этого зрелища.

Ладно, она не такая, как я ожидала, но по тому, как Бастиан каменеет, становится ясно, что на самом деле она и правда Бриэль Бишоп.

Она на фут ниже его, если не больше, и волосы у нее блестящие, шелковисто-белые, полная противоположность его росту в шесть с лишним футов и чернильно-черным волосам. В ней есть какая-то нежная мягкость, что так странно, учитывая мир, в котором она выросла. Но это есть. Она выглядит такой же ангельской, какой он ее и описывал.

Однако мой мир научил меня, что внешность может быть обманчивой, даже если на этот раз я не уверена, что это так.

— Ты в его доме… — Голос Бастиана низкий и меняющийся, благоговение и ужас переплетаются вместе, когда он подходит ближе. — Я знаю, что это место значит для них, для него. Если ты находишься в этом доме, значит, ты…

— В его сердце? — Бриэль отвечает мягким и любящим тоном, даже в гневе.

Хорошо. Он заслуживает этого.

Отсюда я не вижу лица Бастиана, но его плечи начинают напрягаться, отказываясь принимать то, на что она намекает.

— Бриэль.

Басс проскальзывает между ней и Ройсом, хватает сестру за руку, и тянет ее за собой.

Но затем все, кроме Бриэль и Бастиана, одновременно сдвигаются, блокируя ее.

Дерьмо.

Как я и ожидала, он выходит из себя, начинает кричать им в лицо.

— Ты, блядь, серьезно?! Ты хочешь защитить ее от меня? Это моя гребаная сестра! — У меня болит в груди от того, чего он не говорит, от того, чего они не понимают.

Он любит ее всеми фибрами души, на какие только способен. Она его семья. Его единственная семья, и он сейчас здесь, сражается, потому что волнуется. Боится. Он хочет, чтобы она была подальше от опасности, и, основываясь на том, что он знает об этом городе, он не чувствует, что у нее здесь есть это. Это пытка для него, и я хочу это исправить. Накачать всех транквилизатором и отвези ее туда, куда он хочет, чтобы она пошла. Но затем Бриэль проскальзывает сквозь скрывающую ее стену мышц, медленно продвигаясь к своему брату, и я вздыхаю с облегчением. Она понимает. Она это понимает. Знает его и то, что он чувствует внутри. Или я думала, что она понимает, но потом она говорит:

— Басс, пожалуйста. Не делай этого.

— Серьезно?! — Вылетает у меня изо рта прежде, чем я успеваю это остановить, и они оборачиваются, чтобы увидеть меня сидящей на краю оконной рамы. — Мы ехали десять гребаных часов всю ночь, чтобы добраться до тебя, а потом ты игнорируешь его несколько дней, и это первое дерьмо, которое ты говоришь, когда он выкрикивает твое имя?!

Я имею в виду, да ладно… серьезно?!

— Заткнись! — Кричит Басс, не впечатленный моей ложью или высказыванием вслух. Таким образом, поездка заняла не более нескольких часов, и все это время я даже не была в сознании. Дело не в этом. У нас был гребаный день, и мы здесь.

— Что ты скажешь на это?

Затем он резко оборачивается, в его взгляде предупреждение, дающее мне понять, что я ничем не могу здесь помочь.

— Я сказал…

— Да, да, — останавливаю я его, прежде чем он начинает снова, откидываюсь на сиденье и поднимаю стекло.

Но я наблюдаю и напрягаю слух еще несколько мгновений, потому что подозреваю, что привлекла внимание сестры.

— Кто это? — Недоумевает она.

— Не надо. — Он быстро отстраняет ее. — Садись в машину, Бриэль. Сейчас же.

Но она не двигается с места, и от слов, которые он произносит дальше, мои мышцы напрягаются.

— Тебе здесь не место, Бриэль. Пошли.

В тот момент, когда он произносит эти слова, его тон меняется, и, клянусь, я точно знаю, о чем он думает и что чувствует в этот момент. Это слова, которые он слышал снова и снова, слова, которые, как он знал, были правдой, но никогда не думал, что они его волнуют, потому что «к черту весь мир». Потом я выплюнула их в него в комнате, полной людей, которые думали, что они больше и лучше, потому что их имя утверждало, что они были рождены для этого.

Они не были… и не являются таковыми. Как я и предполагала, его взгляд, каким бы коротким он ни был, скользит по моему взгляду.

Я была неправа, любимый. Ты должен был быть моим.

Брови Бастиана сходятся, и он смотрит вперед, борясь со своим собственным внутренним смятением, поскольку его совесть заставляет его задуматься, а не ошибается ли он тоже… Бриэль действительно здесь, и принадлежит месту, где она явно нашла свой дом.

Мой телефон звонит, предупреждая меня о пропущенном звонке от сестры во время веселья, поэтому я отключаюсь от них, отправляя ей ответное сообщение.

Я: Я в порядке. Он разбирается с семейным дерьмом, а потом мы вернемся, чтобы разобраться со своим. Папа в порядке?

Она реагирует мгновенно.

Бостон: Мне нужно с тобой поговорить.

Какого черта?

Я: О чем? Что случилось?

Бостон: Ты одна?

Моя голова рефлекторно вскидывается, потому что нет, я не одна, и в тот момент, когда я смотрю в сторону остальных, глаза Бриэль перемещаются в мою сторону, впервые встречаясь со мной взглядом. Я просто подмигиваю.

Я здесь не плохой парень, девочка.

Она что-то говорит, хотя я не совсем уверена, что именно, и затем Рейвен подходит ближе к тому месту, где стоит Бастиан. Ее глаза сужаются, когда она говорит, и моя рука протягивается, чтобы обхватить ручку, когда мой телефон начинает вибрировать в другой руке. Затем что-то смягчается в ее взгляде, и мне это не нравится. Не тогда, когда он направлен на него. Как будто она знает, или понимает, или в какой-то степени любит его. Я дергаю за ручку, дверь со щелчком открывается, но я замираю, когда в следующую секунду она разворачивается, направляясь обратно внутрь.

Как только она скрывается из виду, я тихо закрываю дверь и возвращаюсь к своему телефону.

Нахуй. Я перезваниваю Бостон, но после половины гудка переключаюсь на голосовую почту. Нахмурившись, я пробую еще раз, но тут раздается рев двигателя, и я резко оборачиваюсь, чтобы увидеть машину, подлетающую к нам сзади.

Я бросаюсь за своим оружием, переводя взгляд с машины на Бастиана, чтобы оценить его беспокойство, посмотреть, не нужно ли мне запрыгнуть на водительское сиденье, чтобы мы могли быстро смыться, но затем его взгляд встречается с моим. Он слегка качает головой, и я делаю глубокий вдох.

Сай всегда делал так…

Жгучее чувство предательства вскипает у меня внутри, и я на мгновение закрываю глаза, но, вдруг дверь выдергивают из рамы, остальные распихиваются по машинам, и я вижу Бастиана, скользящего на переднее сиденье, с жестким и расчетливым лицом. Он бросает на меня один взгляд, и его глаза сужаются. Что не так? Что-то сжимается у меня в груди, и я смотрю вниз, другие машины проносятся мимо нас, оставляя нас в облаке пыли, но Бастиан держится твердо.

Его пальцы скользят под моим подбородком, приподнимая его, его хмурый взгляд становится глубже, когда он приглядывается.

— Скажи мне, — шепчет он, и в его словах звучит мягкое требование.

Боже, я скучала по нему, но сейчас не время и не место для того, чтобы снова выходить из себя, поэтому я слегка улыбаюсь и убираю его руку.

— Что-то не так, — напоминаю я ему, даже если не знаю, что именно. — Сосредоточься.

Он хочет поспорить, я вижу это по твердо сжатой челюсти, но, как и я, он знает, что для этого будет время позже, поэтому разворачивает нас и сворачивает направо с подъездной дорожки.

— Так что же произошло? Они снова наняли тебя или что-то в этом роде?

Он насмехается над этим, сворачивая направо, когда мы добираемся до улицы. Через мгновение он добавляет:

— Они больше не могли бы позволить себе меня, даже если бы захотели, Богатая девочка.

Я поворачиваюсь к нему лицом, и когда он украдкой бросает на меня быстрый взгляд, я приподнимаю бровь. Намек на усмешку подергивает его губы, но злое разочарование быстро возвращается на место, когда в поле зрения появляется гигантский кирпичный знак с надписью «Добро пожаловать в школу Брейшо», остальные уже въезжают на парковку.

Он заводит двигатель, сильнее нажимая на газ, чтобы сократить дистанцию в полмили, и сжигает резину своим резким поворотом. Дым поднимается в воздух рядом с открытым полем, и мне не нужно спрашивать.

— Кто-то, кого я наказала от имени Брейшо, появился там, где жила моя сестра. Я не знаю, как он узнал, где она, но как только он добрался туда, ее уже не было, — делится он, останавливаясь. — Они думают, что он сейчас здесь, убивает двух зайцев одним гребаным выстрелом, так что мы расследуем пожар, который был устроен. — Он отстегивает ремень безопасности и тянется к ручке.

— Если он причинит ей боль, мы сможем очень легко избавиться от него.

Бастиан переводит взгляд на меня, задерживая, и, хотя это длится всего долю секунды, здесь так много всего, на что можно посмотреть. Он зол на меня. По-настоящему зол. И он ненавидит то, что ему приходится постоянно напоминать себе об этом, потому что, в конце концов, он тоже скучает по мне.

Все парни, и я бы сейчас так сильно закатила глаза от этого, выскакивают из машины за считанные секунды, выглядя как банда, ну, гангстеров. Брейшо на самом деле живут не так, как Грейсоны.

Они похожи на Бастиана, грубоваты по краям, и они не позволят тебе забыть об этом.

— Оставайся в машине, — приказывает Ройс Бриэль, как марионетке.

Легкая ухмылка растягивается на моих губах, но затем Бастиан пронзает меня предупреждающим взглядом, который означает то же самое, я должна держать свою задницу там, где она есть.

И я делаю это… до той секунды, пока они не исчезнут, и, как оказывается, я не единственная.

Младшая сестра выскакивает так же быстро, как и я, и мы вдвоем смотрим на темный дым, поднимающийся высоко в небо. Я подхожу к ней, слегка скривив губы, неуверенная в том, какую роль мне здесь играть, но довольно быстро перенимаю ее, стереотип всегда самый простой.

— Бриэль Бишоп, во плоти. — Я оглядываю ее миниатюрную фигурку. — Ты не похожа на беспомощного маленького ягненка, каким он тебя изобразил.

Ее брови хмурятся, а грудь вздымается при глубоком вдохе.

— Не хочу показаться грубой, но я не хочу сейчас с тобой разговаривать. Я даже не знаю, кто ты такая.

— Действительно? — Я притворяюсь удивленной, хотя на самом деле это не так. Ни одна часть меня не ожидала, что она знает, кто я такая. Бастиан оградил ее почти от всех аспектов своей жизни. Я не уверена, что ей это было нужно, но что я знаю? Хотя мне нравится, что она не выуживает информацию о старшем брате. Это достойно восхищения, и я более чем счастлива подарить ей тишину, к которой она стремится. — Угу. — Я киваю, возвращаюсь к машине Бастиана и проскальзываю внутрь. Я знаю, что она наблюдает за мной, поэтому я делаю все, что в моих силах, чтобы убедиться, что она не догадывается, что я делаю то же самое, когда нахожу пару наушников на центральной консоли и вставляю их в уши, опуская веки, чтобы она была уверена, что я не обращаю на нее внимания.

Это работает, и она подходит, чтобы встать рядом с грузовиком, который появился у особняка и привел нас сюда. Она нервничает, но я не могу догадаться почему. Я полагаю, что на данный момент это очень много значит. Честно говоря, у девушки хреново получается скрывать свои эмоции. Ее же брат почти убежище, каким он и должен быть для нее, если в этом месте действительно есть опасности, которые прячутся в тени, как это происходит в нашем мире.

Одним глазом следя за Бриэль, а другим за своим телефоном, я еще раз набираю Бостон, но она не берет трубку. Я пробую Дельту, а потом Бронкс, и там то же самое.

— Какого хрена, люди?

Я отправляю сообщение Дому.

Я: кому-нибудь лучше позвонить мне, и побыстрее.

В боковом зеркале мелькают фары, и я смотрю и вижу, что рядом с грузовиком, возле которого стоит Бриэль, подъезжает машина. Тихо, я быстро выхожу из машины, раскрываю нож сбоку и провожу лезвием по бедру, но затем Бриэль улыбается парню, который высовывает голову.

Значит, он не сумасшедший убийца, который нашел еду под фонарями на парковке. Легкая ухмылка растягивается на моих губах, и я качаю головой, фотографируя, как Бриэль забирается на пассажирское сиденье. Так, так. Может быть, в конце концов, будет не так уж трудно убедить Бриэль вернуться с нами. Это то, чего он хочет, верно? Чтобы забрать ее в Грейсон?

В моей груди образуется скрученный узел, и я прижимаюсь к нему. Что, если он вообще не планирует возвращаться в Грейсон? Что будет потом?

Я медленно опускаюсь на сиденье и пытаюсь отогнать эти мысли прочь, но это не срабатывает. Я набираю его номер, чтобы сказать, что его сестра собирается сбежать, но на соседнем сиденье раздается звонок. Паника не прекращается, и тогда мои легкие сжимаются, борясь с влажным ночным воздухом.

О боже мой, что, если я неправильно это понимаю? Он был так быстр, что прибежал сюда, чтобы снова уйти… Но какое это имеет значение? Я даже не знала, что он вернулся, пока не увидела его. Разрушаем стену за поместьем Грейсон …

Чем, черт возьми, он занимался последние несколько месяцев?

Они не смогли бы позволить себе меня, даже если бы захотели …

Они так-то могли бы. Брейшо происходят из денег. Больших денег.

Но Бастиана никогда не интересовали деньги.

Мой взгляд падает на интерьер машины, свежий голубой салон, почти такого же яркого оттенка, как краска на моей машине.

Или? С тех пор как я познакомилась с ним, единственное, чего он когда-либо хотел, это чтобы у его сестры была хорошая жизнь. И я.

Мы здесь, так что это означает, что одна из этих двух вещей все еще звучит правдоподобно, но другая … Я в этом не так уверена. Он этого не говорил. Он не прикасался ко мне. Гнев в его глазах ярко светится, за ним скрывается тяжелая обида, но он все-таки поднял меня. Он пришел ко мне после того, как я оставила ему голосовое сообщение и умоляла его об этом. Что, если все, что он пытается сделать, это разозлить моего отца, потому что он почувствовал неуважение? Что, если это игра, а я шахматная фигура, над которой нужно доминировать, чтобы поставить шах королю?

Я моргаю, поднимая глаза и обнаруживая Бастиана и Ройса. Он поворачивается ко мне, его лицо напряжено. Я медленно выхожу.

— Где она? — Спрашивает он.

Мои непрошеные, извращенные мысли берут надо мной верх, и я ухмыляюсь.

— Где кто?

— К черту все это. Давай вернемся, заберем ее по дороге, — говорит Ройс, уже направляясь к грузовику, в котором он ехал.

— Да, но это не сработает. — Я наклоняю голову. — Она не пошла пешком.

Бастиан крадется ко мне, впитывая в себя весь воздух и заставляя меня вдыхать только его.

— О чем ты говоришь?

— Я просматривала Instagram и потеряла доступ к сети, — вру я. — Итак, я выпрыгнула и немного походила вокруг, в пределах пяти футов, так что аневризмы у меня нет.

Его глаза обвиняюще прищуриваются, читая мои слова глубже, чем на поверхности. Всегда глубже, и требуется настоящая работа, чтобы не расколоться. Он не окликает меня, но в его тоне ясно слышится неодобрение.

— Продолжай говорить.

— Представь мое удивление, когда я заметила, как девушка часа ускользает в ночь с другим рыцарем. — Я смотрю на небо, чтобы прервать зрительный контакт. — Ах, ирония судьбы, верно?

Брейшо не оценил мой черствый, насмешливый тон.

— Переходи к сути, черт возьми, девочка.

— О, милый, сердитый мальчик.

— Прекрати, — огрызается Бастиан. — Куда она делась?

— Запрыгнула в машину.

— Какую, к черту, машину?

Я выдавливаю из себя еще одну ухмылку.

— Я могла бы показать тебе.

Ройс резко подается вперед, и я вздергиваю подбородок, призывая его подойти ближе. Я без колебаний удалю ему левое легкое, но в этом нет необходимости, поскольку Бастиан мгновенно переходит в защитный режим, блокируя его резким взглядом, прежде чем сфокусироваться на мне.

В моей груди становится тепло, но я отталкиваю это, выдавливая из себя отрывистый смех и дерьмовое отношение.

— Мальчик… — Я смотрю ему в глаза, мой фасад начинает рушиться, когда он удерживает мой взгляд в плену. Мне нужен ответ, подтверждение… чего-то. Он знает, чувствует это, и я клянусь, на какую-то долю секунды черты его лица смягчаются.

— Во-первых, мне нужно твое слово, что ты…

Внезапно его губы плотно прижимаются к моим, злые, наказывающие, страстные и чертовски быстрые. Я хочу прижаться к нему, но он отстраняется прежде, чем я успеваю. Он все еще здесь, так близко, когда шепчет нежным, многообещающим тоном:

— Тихо, богатая девочка.

Мои глаза на мгновение закрываются, впитывая звук, и он осторожно забирает телефон у меня из рук.

Издевательский смех исходит от придурка рядом с нами, и мое внимание переключается в его сторону.

— Черт возьми, Бишоп, у девчонки от тебя стояк размером с Брейшо, — говорит он.

Расстроенная, я надеваю маску обратно, игнорируя все, что исходит из уст Бастиана, пока не слышу, как он произносит:

— Пароль?

Ооо.

Дерьмо.

Он видит это, мою панику. Я быстро отвожу взгляд, когда его глаза сужаются, но он сокращает расстояние, между нами.

— У нас нет времени на это дерьмо, — снова выпаливает Ройс.

Мои губы кривятся, но Бастиан хочет привлечь все мое внимание, ему так же не терпится узнать то, чем я не хочу делиться, как и залезть в мой телефон.

— Я уже давно ничего не меняла… — своего рода ложь. Я действительно изменила его. Когда я была зла на него.

Это было мелочно и по-детски, и мне было хорошо в этот мелочный, ребяческий момент. Сейчас? Не так уж и сильно.

— Пароль, — рявкает он.

Нахуй. Он заставил меня думать, что я ему не нужна. Может быть, он заслуживает того, чтобы немного разозлиться.

Я выпрямляю спину и готовлюсь к ярости, которую он почувствует, но не покажет.

— Д-О…

— М? — рычит он.

Я прочищаю внезапно пересохшее горло и киваю.

— И добавь букву М.

— Кто такой Дом? — Мы игнорируем Брейшо.

Басс сверкает глазами, и я не могу этого вынести. Учитывая обстоятельства, это удар ниже пояса. Я знаю это, и поэтому медленно отхожу, оставляя ему свой телефон, но проходит не больше минуты, и затем он открывает мою дверь.

Он садится на корточки рядом со мной, в его глазах застыло затравленное выражение, когда он кладет мой телефон мне на колени.

— Чувак, о котором я тебе говорил, что наказал? Она у него.

Вина тяжким грузом ложится на мои плечи.

— Я пыталась дозвониться тебе и сказать, что она уезжает.

Он кивает, придвигается ближе и сжимает мои бедра, выражение его лица становится серьезным, когда он говорит так, чтобы слышала только я.

— Эту маленькая роль, которую ты здесь играешь? Прекрати.

— Я… — я почти вру, но обрываю себя.

— Здесь нет никакого плана. Никаких ролей, фальшивых улыбок или кокетливой ерунды. — Он хмурится, в его взгляде сквозит обида, хотя она спрятана глубоко внутри. — Когда ты со мной, ты это ты и никто другой.

В его тоне нет злобы или осуждения, просто четкое выражение его ожиданий. Произнесено сильно и ясно, но …

— Ты не понимаешь. — Я не хочу шептать, но именно так мой голос покидает меня, а затем его кончики пальцев скользят вниз по моей челюсти. Мои глаза на мгновение закрываются, но я качаю головой. — Вот как это должно быть. Вот почему я должна была сделать то, что сделала на гала-концерте.

Потому что любовь убивает. Если внешний мир узнает, что он значит для меня, могут случиться плохие вещи. Я не смогу этого пережить. Не теперь, когда я знаю, на что похожа жизнь без него. Я знаю, что он хочет поспорить, точно так же, как я знаю, что сейчас не время.

— Если ты никогда не слушаешь меня, богатая девочка, послушай меня прямо сейчас. — Его подбородок опускается, пристальный взгляд прикован к моему. — Ты для меня здесь приоритет номер один. — Он постукивает себя по виску. — И здесь. — Он похлопывает себя по левой груди прямо над сердцем. — Ты была им с тех пор, как я встретил тебя, и это не меняется. Нравится тебе это или нет, сражайся со мной или нет, это не имеет значения. Ты моя. Сегодня, завтра, всегда. Даже когда я нахожусь на глубине шести футов. Никогда не подвергай это сомнению. Никогда в этом не сомневайся, но прямо сейчас мне нужно выяснить, что происходит с моей сестрой, и это выглядит не очень хорошо, поэтому я собираюсь сказать тебе это еще раз, если ты никогда меня не слушала, послушай сейчас. — Затем на его глаза набегает тень, более темная, Бастиан Бишоп теперь стоит на коленях рядом со мной.

Его тон понижается до густого, рокочущего скрежета, от которого у меня по спине пробегают мурашки.

— Я знаю, что ты гребаная задира, и я не сомневаюсь, что ты могла бы справиться с кем угодно, на кого бы ни решилась, но сегодня этого не произойдет. Сегодня ты будешь моей милой маленькой покорной женщиной, и ты останешься в этой гребаной машине, что бы тебе ни показалось, что ты слышишь или видишь. Поняла?

Неуверенность скребет по моему позвоночнику, и я крепче сжимаю свой телефон. Его взгляд скользит по Ройсу и обратно.

— Скажи, что ты поняла.

Сглотнув, я заставляю себя кивнуть.

Его большой палец поднимается, скользя по моей нижней губе, и я запечатлеваю на ней нежный поцелуй, не осознавая, что закрываю глаза, пока комфорт от его грубых прикосновений не исчезает. Мои веки открываются, но он уже ушел.

Я отслеживаю каждое его движение, возвращаясь к тому месту, где стоит Ройс, и они вдвоем начинают оживленно беседовать, пытаясь решить, что делать и куда смотреть, как вдруг спина Бастиана выпрямляется. Его голова поворачивается к плечу, и он встречается со мной взглядом, на его лице отражается ужас, но это длится всего одну секунду.

Бастиан срывается с места на полной скорости, проносится мимо машины и мчится по длинной цементной дорожке, пока не исчезает за зданием, Ройс прямо за ним. Мои колени начинают подпрыгивать, голова мотается справа налево, снова и снова, прежде чем остановиться на том месте, где он исчез. Я прищуриваю глаза, пытаясь разглядеть что-нибудь вдалеке, но не вижу ничего, кроме темноты.

Минуты тянутся медленно, меня снова охватывает паника, поэтому я откидываю сиденье до упора назад и смотрю только на крышу машины. Я надеваю наушники Бастиана, на этот раз большие и громоздкие, и нажимаю кнопку сбоку. Его телефон все еще рядом со мной, поэтому его плейлист включается мгновенно, и я делаю все возможное, чтобы затеряться в музыке, надеясь, что каждая песня длится не менее трех-пяти минут.

После того, как сыграли четверо, я больше не могу этого выносить. Я не могу. Я не могу слушать. Я не могу сидеть сложа руки и ждать. Мне пришлось…

Я отключаю его, ерзая на сиденье, когда в очередной раз свет фар отражается в зеркалах. Один из больших черных внедорожников из особняка Брейшо мчится вниз по улице, и мое сердце уходит в пятки, пока я жду, убеждая себя, что он проедет мимо, что на самом деле здесь ничего не происходит, но затем он сворачивает на ту же парковку, на которой находимся мы, направляясь прямо за туда, где я припаркована.

Я выскакиваю из машины быстрее, чем она добирается до бордюра, и бросаюсь в том направлении, в котором скрылись остальные. Я бегу, и бегу, и бегу, пока, наконец, что-то не появляется в поле зрения. Я задыхаюсь, мои ноги застывают на месте, когда раздается громкий хлопок пистолета, и я наблюдаю, как кто-то падает на землю.

Нет …

Я пригибаюсь, бросаясь вперед на дрожащих ногах, пока не добираюсь до больших железных ворот школьного бассейна. Мои глаза широко распахиваются, когда я замечаю неподвижное тело Бриэль в воде, и я начинаю перелезать через ограждение, но затем она вздрагивает, и я останавливаюсь, разглядев Бастиана, перелетающего через ограждение, с другой стороны, парня с пистолетом, медленно приближающегося к краю бассейна.

Черт!

Я быстро отбегаю на несколько футов влево, вскрываю электрическую коробку и включаю освещение в бассейне, наблюдая за происходящим. Стрелок ослеплен, и на долю секунды Бриэль ловит мой взгляд, но ее внимание снова переключается на придурка. Затем врываются Брейшо, пока Бриэль разговаривает с парнем, который наверняка умрет сегодня.

Я не слушаю, бегаю по помещению, пока не оказываюсь рядом с дверью. Как раз перед тем, как я добираюсь до другой стороны, воздух наполняют громкие крики, и мое сердце бьется в два раза быстрее, а затем раздается леденящий кровь крик, и мое сердце замирает в груди.

Сначала я замечаю тело на земле, цемент под ним темнеет от крови, и мои ноги угрожают подкоситься, когда я замечаю темную одежду, но затем слева от него Бастиан вскакивает на ноги, и все во мне успокаивается, неожиданный всхлип срывается с моих губ. Затем, словно в замедленной съемке, я наблюдаю, как от откровенной паники его лицо белеет, и он бросается бежать к воде.

Нахмурившись, я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы заметить тело Бриэль, погружающееся под воду. Нет никакой мысли. Я не останавливаюсь, чтобы подумать о химических веществах в воде, тех самых, которые украли мои идеально работающие легкие и разрушили мои наполненные водой мечты.

Я опередила его, ныряя в воду, быстро работая руками и ногами, чтобы добраться до нее. Ее тело уже мертвым грузом тянет ее на дно бассейна глубиной, должно быть, в двенадцать футов. Используя нижнюю поверхность для придания импульса, я отталкиваюсь, обхватывая ее рукой за грудь, когда стремлюсь к вершине. Не успевает ее голова высунуться из воды, как к ней тянутся руки, хватая и вытаскивая ее наружу. Я начинаю кашлять, хватаясь за край бассейна, когда мои легкие сводит спазмом, и я прижимаюсь предплечьями к бетону, борясь за полный вдох, а затем две сильные руки поднимают меня.

Бастиан вытаскивает меня из бассейна, его тело спотыкается и падает на ограждение, когда он тянет меня на себя, но я отползаю, трясущимися руками укладываю Бриэль, слегка наклоняя ее голову и задирая подбородок к небу. Мое дыхание поверхностное, мои легкие сопротивляются, и скоро они победят, но, если мне придется предложить ей последние приличные вдохи, которые у меня есть, я это сделаю.

Для Бастиана.

— Отвали от нее на хрен! — Кричит кто-то.

— Отойди, мать твою! — Бастиан рычит в ответ, а потом начинается какая-то потасовка, но я не смотрю.

Кто-то хватает меня за руку, дергая, но, когда я вырываюсь, раздается громкий треск.

— Прикоснись к ней еще раз, и я убью тебя на хрен прямо здесь, — кипит Бастиан. — Не испытывай меня.

Я игнорирую все, погружаясь в искусственное дыхание, которое не работает. Я не знаю, не слишком ли слабое у меня дыхание. Удвоившееся давление на мою грудь предупреждает меня, что может быть и хуже, но затем ее тело дергается. Все ахают, и Басс падает на колени рядом со мной.

— Давай, давай… — Я хриплю, пытаясь сглотнуть, но начинается хрип, и я хватаюсь за горло, мои глаза поднимаются, чтобы встретиться со взглядом Бастиана.

Его глаза вспыхивают от второй волны паники, затем звучат сирены, до нас долетают огни, и через несколько секунд к нам спешат врачи скорой помощи. С трясущимися конечностями я снова начинаю сдавливать грудную клетку, и Бриэль булькает, вода стекает с ее посиневших губ, и в этот момент мое тело сдается, мои глаза устремляются туда, где светловолосый брат прижимает рану своего потерявшего сознание брата.

Врываются врачи скорой помощи, и снова вспыхивает паника, когда все начинают выкрикивать приказы. Басс одним махом сажает меня к себе на колени. Я хриплю, прижимаясь к нему, его руки обхватывают меня так крепко, что почти невозможно вдохнуть хоть немного воздуха, но мне все равно, и когда он утыкается мне в шею, его конечности дрожат так же, как и мои, я прижимаю свою голову ближе.

Спасатели начинают грузить его сестру и Ройса на каталки, его тело такое же неподвижное, как и ее, и откуда-то идет кровь, но Бастиан не смотрит. Я не думаю, что он сможет вынести вид безжизненного тела своей сестры, то, чего он, вероятно, боялся, приходя домой ребенком, теперь стало реальностью. Он сжимает меня крепче, и даже после того, как крики остальных стихают, он не отпускает меня.

Я тоже не отпускаю.

Глава 36

Басс

Я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз я плакал в своей жизни, и сегодня, глядя на прекрасное личико моей младшей сестры, это четвертый раз. Когда я вспоминаю нашу жизнь, боль, которую мы пережили, тьму, которую мы видели, конечный результат, как ни больно это признавать, был неизбежен, но о пути к нему я бы, блядь, никогда не догадался.

Всю свою жизнь все, чего я когда-либо хотел, это защитить свою сестру, убедиться, что она понимает, насколько она важна для меня, как это сделал бы хороший брат, но каким-то образом, с этими мыслями, постоянно сидящими в глубине моего сознания, я опустил мяч. И вот куда меня это привело. Я подвел ее больше раз, чем могу сосчитать, подвел себя, и я никогда этого не забуду. Никогда себе этого не прощу. Но мне от этого станет лучше. Из-за этого. Память о том, что здесь произошло, никогда не покинет меня, и кошмары будут только усиливаться, но я найду утешение в том, что моя младшая сестра не одинока. Что ее будут любить, где бы она ни была. Что она будет в безопасности и ничего не будет бояться. Что никто и никогда больше не сможет причинить ей боль. И если бы они попытались, им пришлось бы преодолеть чертову стену, чтобы сделать это. Потому что моя младшая сестра… она не Бишоп. Она Брейшо. Насквозь, блядь, насквозь.

Она была создана для этого места так же, как и я — нет.

Да, я начал здесь свою карьеру, многому научился, но меня сдерживали, постоянно хотелось большего. Вечно ждущий ответа на вопрос, почему жизнь ударила меня по лицу. Я был под каблуком у кого-то другого, и, как сказала мне моя подружка Рей в тот день, когда вручила мне чек со слишком большим количеством цифр, чтобы их можно было сосчитать, я ни за кем не стою.

Теперь я знаю свое место. Все, что потребовалось, это почувствовать, на что похожа другая, более темная сторона, и я, без сомнения, понял, где я хочу быть. И это в городке недалеко отсюда, рядом с девушкой, которая забрала мою никчемную жизнь и перевернула все это дерьмо. Соблазнительная маленькая воришка, которая выскользнула из самой ослепительной машины, которую я когда-либо видел, и ухмыльнулась мне с другого конца парковки. Которая украла мое дерьмо без малейшего страха, когда у моих ног на земле лежало тело мужчины. Девушка, которая вытащила умирающее тело моей сестры из воды, рискуя своей жизнью.

Я знал, что с ней и водой что-то не так. Иначе зачем бы олимпийскому чемпиону бросать нырять в мгновение ока? Теперь я знаю почему.

Больница, в которой мы находимся, управляется и принадлежит семье этого города, верхний этаж предназначен только для тех, у кого есть кровь, и только для избранных, но я сделал здесь много хорошего. Моя сестра теперь их семья, поэтому, когда я требую, чтобы Роклин находилась в одной палате, чтобы мне не приходилось находиться вдали от двух самых важных людей в моей жизни, никакой борьбы не происходит.

Моя сестра лежит в постели без сознания, а напротив нее моя девочка. Она сидит в кресле, подключенная к маскам и аппаратам, которые делают дыхание за нее, потому что химические вещества в бассейне ослабили и сжали ее легкие, лишив ее способности дышать легко и самостоятельно.

Она подвергла себя риску ради меня.

Задыхаясь в течение трех дней, будучи все это время накачанной стероидами, она ни разу не пожаловалась. Она не просила о своем личном пространстве, хотя в этой комнате полно других, кровать Ройса стоит прямо рядом с кроватью моей сестры.

Однако она начинает нервничать, из-за всего того дерьма, что произошло дома, а она до сих пор не знает и половины из этого. Понятия не имеет, что я натворил и что собираюсь сделать, как только мы вернемся. Это не тот обходной путь, которого я ожидал, когда забирал Оливера прямо из школы и запирал его в подвале, который, как ни странно, уже существовал на участке, на который я потратил кучу денег. Или, когда я схватил его отца, а потом и ее. Спасибо, блядь, за это Хейзу.

Мои брови хмурятся при мысли о нем. Черт, я не разговаривал с ним уже несколько дней. Я был так поглощен ожиданием пробуждения моей сестры и тем, чтобы убедиться, что Роклин не уйдет и не умрет у меня на глазах, что не нашел времени дотянуться до своего телефона.

Где, черт возьми, мой телефон?

Роклин вздыхает рядом со мной, и я смотрю на нее. Схватив ее руку, я подношу ее к своим губам, проводя костяшками ее пальцев по кольцу в моей губе. Она поднимает на меня глаза, ее голова опускается к стене позади нас, и на минуту в этой комнате остаемся только мы.

Я знал, что она была тем, чего я хотел, уже несколько месяцев, но это сформировалось и зацементировалось глубже. Сейчас, более чем когда-либо, чертовски ясно, что Роклин Ревено должна была стать моей.

Моя сестра чуть не погибла в воде, потому что не умела плавать.

Я не умею плавать.

Но моя девочка? Она золотая олимпийская медалистка.

Вода ее второй дом.

Я буду ее первым.

С того дня, как я приехал в этот город, и до того момента, как я встретил ее на окраине ее дома, и до этой секунды прямо здесь, для нас все было предрешено. Это должно было привести нас прямо сюда, черт возьми, привязать ее ко мне еще крепче, через единственного человека, которого я люблю, прежде чем мы вернемся к ней домой и сделаем то же самое. Ей предстоит узнать много дерьма, но она справится с этим.

Она, блядь, Роклин Ревено, королева в своем собственном праве.

А я?

Я стану ее королем.

Даже если мне придется убрать текущего …

Роклин

Когда я толкаю тяжелую дверь больничной палаты, до меня доносится голос Бриэль. Он севший и тяжелый, с рашпилем, так как давно не практиковался в использовании. Сегодня утром четвертый день. Она то приходила в сознание, то выходила из него. Теперь она окончательно проснулась, и что-то успокаивается у меня в груди, когда я обнаруживаю, что Бастиан тот, с кем она разговаривает. Он стоит на краю ее кровати и смотрит на нее сверху вниз.

— Ты сидишь рядом со мной уже четыре дня, — говорит она. — Я не могу представить, что новый мир, который ты нашел, может спокойно существовать без тебя.

Мои губы дергаются, когда Бастиан отвечает:

— Ты даже не представляешь.

— Я возражаю против этого заявления. — Все взгляды устремлены на меня, и он вздыхает, слегка прищуривая глаза, и я замираю на месте.

Что-то в этом моменте кажется слишком интимным, я не совсем уверена, что мне стоит задерживаться, поэтому разворачиваюсь на каблуках, чтобы уйти, но как только я подхожу к двери, она открывается.

Входит глава семьи Брейшо, и тогда я вижу мужчину, стоящего за ним. Мои глаза широко распахиваются, когда я смотрю в глубоко посаженные, полные ярости глаза моего отца.

— О черт, — бормочу я, дыхание застревает у меня в горле.

Его взгляд скользит мимо моего, и я точно знаю, на чем он сосредоточен, на татуированном черноволосом парне позади меня. Я не смотрю, поэтому понятия не имею, смотрит ли Бастиан так же или какое у него выражение лица, но, когда он говорит, это не просьба.

— Выйди на улицу, — приказывает Бастиан моему отцу, главному боссу там, откуда мы родом. Человек, который убил больше людей, чем я когда-либо могла предположить. Который заставляет солдат картеля рыдать у его ног. Тот, кто шепчет за каждым моим движением, и истинный контролер, стоящий за моей ролью Грейсон. — Сейчас.

И святое. Дерьмо. Мой отец поворачивается на каблуках и выходит из комнаты. Возможно, это потому, что мы, так сказать, находимся вне нашей юрисдикции, наше слово ничего не значит в этом городе, как их слово ничего не значит в нашем, но я не могу быть уверена. Это занимает у меня мгновение, но потом я беру себя в руки и быстро выхожу за ним в коридор, но он уже сворачивает в зал ожидания, так что мне приходится ускорить шаг, чтобы встретить его там.

Я ожидаю, что вокруг него будет стоять банда охранников, но это всего лишь он, его гнев, свежевыглаженный костюм и два синяка под глазами? Он знает, что я иду за ним, и как только мы оказываемся вне пределов слышимости и видимости, он поворачивается с распростертыми объятиями, и я с готовностью бросаюсь в них, обнимая его в ответ, как и он меня, его подбородок прижимается к моей макушке.

— Ты в порядке? — Тут же шепчет он.

Я киваю, отстраняясь.

— Ты сам в порядке? — Я волнуюсь, осматривая его, но, если не считать нескольких красных отметин на шее и темных кругов под глазами, он выглядит невредимым, что не совсем то, чего я ожидала от человека, которого похитили прямо у меня на глазах.

Он не отвечает, и подозрение медленно растет во мне, когда я отпускаю его, делая шаг назад.

— Папа, что случилось?

Не успевает последнее слово слететь с моих губ, как он хватает меня за запястье и тащит по коридору к лифту, но мы не проходим и трех футов, как сзади раздается отрывистый голос Бастиана.

— Плохой, блядь, ход.

Я поворачиваюсь, смотрю на него, и тут грудь моего отца прижимается к моей спине, его рука обнимает меня, когда он медленно уходит. Мои глаза сужаются, но Бастиан не смотрит на меня. Его подбородок опущен, почти касаясь груди, когда он смотрит на моего отца из-под густых темных ресниц.

Он стоит беспечный и спокойный, хотя выражение его лица совсем не такое. Я вырываюсь из отцовской хватки, мое тело само по себе тянется в противоположном направлении, и хватка отца перелетает на мою руку, усиливаясь.

Я вижу, как в ту же секунду что-то проскальзывает в сознание Бастиана. У меня нет времени паниковать, прежде чем он полетит в нашу сторону. Он отпускает меня, разворачивает и прячет за спину, хватает моего отца за горло и прижимает к стене прежде, чем я успеваю даже вздохнуть.

Губы моего отца кривятся, его собственная рука все равно тянется, чтобы обхватить Бастиана за шею, но Бастиан не сопротивляется ему. Он приподнимает подбородок точно так же, как делал это на гала-концерте, говоря, несмотря на мощную хватку, угрожающую перекрыть ему дыхательные пути.

— С этого момента твои руки не прикасаются к ней без разрешения. Продолжай в том же духе, ты не увидишь ее без разрешения. Поспорь со мной в этом, и ты ее вообще не увидишь, — говорит он моему отцу.

Мое сердце сильно бьется, когда я перевожу взгляд с одного на другого, потрясенная и сбитая с толку очевидной сменой власти. Мой папа не отвечает, но, похоже, от него этого и не ожидали, поскольку Бастиан отпускает его и отступает назад, протягивая руку, чтобы обнять меня за талию. Он притягивает меня к себе.

Лицо моего отца каменно-холодное и непроницаемое, когда он молча стоит перед нами. Бастиан протягивает руку, но мой отец не вздрагивает, когда его длинная рука проходит мимо него, чтобы нажать кнопку на двери лифта, и когда она почти мгновенно звенит, никто из нас не спорит, поскольку все мы знаем, что любой разговор, который должен состояться, здесь невозможен. Бастиан может доверять этим людям, и у Кэлвина может быть часть этого доверия, а также часть совета, но наше дело, это наше личное, и ничто этого не меняет.

Молча мы заходим в лифт, и всю поездку двое мужчин оценивающе смотрят друг на друга. Только когда мы оказываемся на парковке, все мы тайно осматриваем местность, не показывая этого открыто. Наблюдая за угрозами, которые могут скрываться, оба они, вероятно, предполагают, что другой организовал какую-то атаку против другого.

Там никого нет, ни один охранник не ждет моего отца, только его машина припаркована в красной зоне, прямо перед отдельным входом, предназначенным только для избранных. Почему он путешествовал без охраны, учитывая все, что произошло, я не знаю. С другой стороны, он должен знать, что сделал с нами наш самый надежный охранник. Мой отец идет к своей машине, и мы следуем за ним, останавливаясь, когда он поворачивается, его внимание сосредоточено на мне.

— Мы возвращаемся домой, — объявляет он.

— Согласен, — говорит Бастиан следующим.

В тот момент, когда мой отец тянется назад, открывая пассажирскую дверь, я понимаю, что возникнет проблема.

— Пойдем, — требует он, отступая в сторону и выжидательно протягивая руку. — Нам многое нужно обсудить.

— Вот это еще мягко сказано. — Бастиан почти смеется, обнимая меня одной рукой. — Мы будем в особняке в восемь утра, готовые… поговорить.

Мой отец выдерживает мой взгляд.

— Ты сейчас же вернешься.

На моем лбу появляется небольшая морщинка, и я поднимаю взгляд на Бастиана, когда он наклоняет голову к моему отцу и говорит:

— Тогда в девять.

Мой отец делает все, что в его силах, чтобы сдержать свой гнев, все внутри него борется против того, что здесь происходит. Честно говоря, я удивлена, что он до сих пор не вытащил пистолет и не приставил его к виску мужчины, стоящего рядом со мной. Мои мышцы напряжены и ждут этого.

Его глаза возвращаются к моим, и он долго молча изучает меня, как будто пытается решить, не оставят ли меня еще несколько часов вдали от его объятий в худшем состоянии, чем он думал. Его ноздри раздуваются, грудь поднимается при полном вдохе. Медленно его внимание переключается на Бастиана, и он делает к нему уверенные шаги, не останавливаясь, пока они не оказываются почти грудь к груди.

— Если моя дочь не войдет в дверь Грейсон-Мэнор ровно в девять утра… — Он оставляет угрозу без ответа, и когда единственным ответом, который он получает, является кивок, он делает движение, чтобы забраться на водительское сиденье, но не уходит.

Он подъезжает, паркуется прямо перед машиной Бастиана и ждет. Со сдавленным смешком Бастиан слегка сжимает мое плечо, прежде чем взять меня за руку и повести к машине. Мы забираемся внутрь, а потом оказываемся на дороге, ведущей домой.

Я понятия не имею, что мы найдем, когда доберемся туда, но это не может быть хуже любого другого дерьма, через которое мы прошли.

Я имею в виду… верно же?

— Я чувствую, как ты думаешь, — наконец говорит Бастиан, его плечи тяжелеют, а голос менее резкий, чем обычно.

Последние несколько дней проделали над ним большую работу, которую я, вероятно, и представить себе не могу.

— Мой отец сердится. — Сказав это, я смотрю на Бастиана. — Ты злишься.

Бастиан кивает.

— Куда мы направляемся домой, Бастиан?

Его глаза отрываются от дороги на долю секунды, чтобы встретиться с моими, его слова не те, которые я хочу услышать.

— Целая куча дерьма, детка. Твой мир меняется, и многое из этого тебе не понравится. Единственное, что я могу тебе пообещать, это то, что ты моя, и ничто этого не изменит. — Он протягивает руку, притягивая мою руку к своим губам, нежно целуя костяшки пальцев, прежде чем нежно прикусить кончики. — Ничто и ничего.

Его последняя сказанная фраза, дерзкая и такая смелая.

Глава 37

Басс

Ни разу за время поездки она не спросила, куда мы едем, просто откинулась на спинку сиденья, веря, что, куда бы это ни было, там безопасно, но, когда мы огибаем гигантскую стену, которая защищает поместье Грейсон от внешнего мира, она выпрямляется на своем сиденье, и к ней возвращаются воспоминания о последних нескольких днях.

Дни пролетели незаметно.

Медленно ее голова поворачивается в мою сторону, но я не смотрю и просто продолжаю петлять еще около мили, пока мы не добираемся до задней части, где находится второе поместье.

Особняк такой же нелепый, как и тот, который она называет домом, но менее ухоженный. Насколько мне сказали, к этому месту не прикасались десятилетиями, и мне это нравится. В этом месте есть что-то извращенное, притягательное для призраков, и оно идеально мне подходит. Оно темное и мрачноватое и чертовски подходит для того дерьма, для которого я его использовал до сих пор.

Хотя Хейз действительно попросил кого-то прийти, и починить кое-какое дерьмо. Я не мог допустить, чтобы мы спали на изъеденных молью матрасах. Вся эта гребаная квартира была обставлена, толстые простыни и всякое дерьмо лежали поверх какой-то навороченной мебели, как какое-то дерьмо из «темных времен». Стулья, окружающие гигантский стол, который я никогда не позволю заполнить достаточному количеству людей в этом доме, представляют собой настоящие троны.

Однако мы заставили их вынести все из спален, и я остался лежать на пыльном диване внизу, пока не пришла команда и не обставила комнату так, как я хотел. Все, что я им сказал, это то, что мне не нравится цвет и я люблю уединение, и они принялись за работу.

Когда мы сворачиваем на подъездную дорожку, у нее отвисает челюсть, и она больше не может сдерживаться.

— Как, черт возьми… — она замолкает, сверля меня взглядом. — Что, черт возьми, я пропустила?

Мои губы изгибаются в легкой ухмылке, но я не отрываю головы от сиденья, усталость накатывает быстро.

— Ты же понимаешь, что мы пытались найти документацию на эту собственность дольше, чем я живу на свете? Серьезно. Нас всегда заставляли верить, что это часть поместья Грейсон.

— Это не так, — говорю я ей, ставя машину на стоянку. Протянув руку, я перекидываю ее волосы через плечо. — Нет, но может быть. — Я оставляю линию, висящую, между нами, и выбираюсь наружу, моя девочка быстро следует за мной по пятам.

Она практически взбежала по ступенькам, проводя пальцами по гигантским каменным столбам, вырезанным в форме бога, со змеями, обвивающимися вокруг его груди и шеи.

— Восхитительно, — шепчет она, бросаясь к двери, но прежде, чем она успевает ее открыть, она открывается сама по себе.

Она отшатывается, прищурив глаза, когда Сэйлор, ее камеристка из поместья, стоит там с улыбкой. Ее голова мотается взад-вперед, между нами, двумя.

— Я хотел убедиться, что у меня все устроено для тебя так, как тебе нравится. Сэйлор знает все это лучше, чем кто-либо другой.

На нее нисходит мягкость, и Сэйлор опускает голову, ее щеки порозовели.

— Туалетные принадлежности и ваши предпочтения в большинстве вещей находятся там, где вы и ожидали их найти, в северном крыле, — говорит мне Сэйлор, поднимая на меня глаза.

Я слегка киваю.

— Теперь ты можешь возвращаться.

Она на мгновение замирает, глядя на Роклин, а затем бросается вперед, обхватывает ее руками, прежде чем умчаться в противоположном направлении. Роклин смотрит ей вслед и смотрит на меня только тогда, когда я беру ее за руку и веду в дом.

— Она возвращается в поместье?

— Так и есть.

— Стена, которую ты снес?

— Она была перестроена с воротами. Единственный способ открыть их, с этой стороны, если только у тебя нет доступа с другой.

Несмотря на то, что ее лоб хмурый, она кивает, и мы направляемся в помещение. Ее глаза бегают по каждому дюйму, и я могу сказать, что она хочет все исследовать. Черт возьми, я тоже так думаю. В этом месте чертова уйма мест, в которые я даже не заглядывал. Я даже ногой не переступил внутрь, прежде чем положить деньги, потому что все, что мне было нужно, это его расположение, единственным обязательным условием было находиться рядом с ней.

Позже будет время для осмотра, и она, кажется, понимает это, поэтому, когда я веду ее вверх по винтовой лестнице на этаж выше, она не произносит ни слова, просто следует за мной по пятам, сжимая свою руку в моей.

Я достаю свой телефон из кармана, отправляю сообщение Хейзу, чтобы сообщить ему, что мы вернулись, но устали, и я догоню его утром, прежде чем мы отправимся в поместье. Когда мы подходим к двери моей спальни, она не ждет, пока я открою ее, а толкает сама, и легкая улыбка появляется на ее губах.

Это черное на черном. Черные полы, черные стены и шторы. Черная кровать, стеганое одеяло и все остальное, что между ними. Ванная та же самая, и именно туда я веду ее, прямиком к гигантской каменной душевой кабине, с потолка которой, словно дождь, льется на каждый дюйм пространства. Я отпускаю ее, и мы молча раздеваемся, превращаясь в ничто.

Когда она пытается снять ошейник со своей шеи, моя рука вырывается, останавливая ее движения, и она медленно опускает их на бок. Она и не подозревает, что не может его снять. Теперь ее шея его постоянное пристанище. Водонепроницаемый, устойчивый к пятнам, выцветанию и оснащенный небольшим скрытым трекером, сразу за розовым бриллиантом в золоте в центре.

Теперь она навсегда останется в моем заднем кармане, крошечной точкой в приложении, которое следит за ней и только за ней.

Роклин одаривает меня мягкой, кокетливой улыбкой, прижимается губами к моему плечу и проскальзывает в отдельную ванную, так что я сбрасываю остальную одежду, глядя на обожженную плоть у себя за плечом. Я не хочу, чтобы она провела ночь, коря себя, и последние несколько дней мне удавалось скрывать это под толстовкой, не говоря уже о том, что мы держали свои руки при себе.

Итак, я смазываю ее вазелином и быстро накладываю повязку, прежде чем встать под душ. Я позволяю горячей воде окатить меня и делаю гребаный глубокий вдох, кажется, впервые за долгое время. Моя сестра в безопасности, и у нее есть дом. Возможно, это не то, что я представлял для нее, но теперь я понимаю, что это моя вина. Только не она. Она слишком чертовски сильна, чтобы вести послушную жизнь. Слишком хороша, чтобы не пролить немного света на немного плохое. Там они будут добры к ней, и она, черт возьми, расцветет рядом с ними.

Это безумие, выбирать время. Как я всегда хотел только двух вещей в своей жизни, пока внезапно не захотела трех, и вот я на пороге того, чтобы получить все три сразу.

Я провожу руками по волосам, мои плечи опускаются немного ниже, когда я быстро умываюсь, прежде чем она войдет сюда. Завтрашний день будет тяжелым для моей малышки, так что сегодня вечером мне нужно быть с ней хорошим и нежным.

Стеклянная дверь открывается, и я улыбаюсь, когда ее мягкие руки обхватывают меня сзади, ее ладони прижимаются к моей груди, а ее груди встречаются с моей спиной. Она обнимает меня, прижимаясь щекой к моей спине с долгим выдохом, последние несколько недель сказываются на нас обоих.

Она была здесь одна, но не одинока, ненавидела жизнь и скучала по мне, а я был там, сражаясь с ублюдками за своих старых боссов, тайно приходя к ней, когда она этого не знала. Я смотрел, как она спит, а потом возвращался к делам в Брейшо.

Это было самое тяжелое дерьмо, которое я когда-либо делал, оставлять ее каждый раз. Я никогда раньше ни в ком не нуждался, но мне нужно было быть рядом с ней. Я должен был следить за ней, иначе я, черт возьми, не мог думать. Дерьмо… звучит слабо, но это то, что есть. Она мой наркотик, а я чертовски зависим. Единственное, что помогало мне быть чем-то занятым, и это было не зря.

Это окупилось.

Буквально, я никогда ничего не ожидал, но я не буду лгать и говорить, что это не изменило некоторые вещи для меня, потому что это изменило.

Медленно я обхватываю ее вокруг своего тела, и она улыбается мне, когда я нежно беру ее за волосы и тяну так, что вода падает на нее. Ее глаза закрываются, и она тихонько мяукает, когда я массирую ей кожу головы. Я начинаю мыть ее, начиная с волос, и продвигаюсь вниз, не оставляя ни одной ее части немытой. Когда я протягиваю руку между ее ног, она слегка сжимает бедра вместе, кладя руку мне на бицепс.

Я поднимаю взгляд с того места, где сейчас стою перед ней на коленях, и она приподнимает плечо, ее губы прижимаются к одной стороне.

— Я вроде как…

— Я знаю, и мне все равно.

Она слегка хмурится, и я поднимаюсь на ноги, ополаскиваю руки под струей воды позади нее и наклоняюсь, чтобы коснуться губами ее губ.

— Мне сказала медсестра в больнице.

Она прикусывает губу, ее глаза закрываются, она так же чертовски хочет снова обладать мной, как и я ею.

— Это вторжение в частную жизнь, — шепчет она, проводя языком по моему кольцу в губе.

Я ловлю его зубами, обхватываю ртом и слегка посасываю. Отстраняясь, я качаю головой.

— Между нами нет стены, детка. Я буду знать все. Видеть все. Говорить обо всех, и я ожидаю, что ты сделаешь то же самое. И сегодня вечером… — я прижимаю ее к стене, — я полностью ожидаю, что ты покроешь мой член. Твои месячные ничего для меня не значат, малышка. Это просто немного дополнительной смазки, вот и все.

Грудь Роклин вздымается, ее глаза опущены и полны желания… и ожидания, как у хорошей чертовой девчонки.

— Поцелуй меня, Роклин Ревено. Прямо, блядь, сейчас, — шепчу я.

Она делает глубокий вдох и прижимается своими губами к моим. Это не жесткий удар, а неторопливый трах ее языка. Это терапия для более глубоких частей нас самих, и это именно то, чего я хочу, чтобы она принимала меня таким, каким она хочет меня видеть, оставаясь при этом тем, кем я должен быть для нее, мужчиной, отдающим приказы. Это маленький нежный танец, который мы исполним сегодня вечером.

— Мне так тяжело из-за тебя, детка. — Я целую ее в подбородок, а затем в шею, сжимая и разминая ее попку. — Ты чувствуешь, что ты делаешь со мной? Я прижимаюсь к ее животу, и она кивает, проводя пальцами по моим волосам. — Ты готова сделать так, чтобы мне было хорошо?

— Умираю от желания.

Я стону, снова находя ее губы, и она сжимает мои плечи.

— Мне нравится этот ответ, Богатая девочка. А теперь шевели своей задницей, пока мы не заварили еще больший бардак, чем планировали.

Я отпускаю ее, разворачиваюсь и выхожу, а она прямо за мной, срывает свое полотенце с вешалки рядом с моим, и мы вытираемся, входя в комнату. Я бросаю свое полотенце на пол, а она аккуратно складывает свое на изножье кровати, где мы стоим лицом друг к другу.

С ее волос по телу стекают мокрые капли, но ей все равно, ее глаза прикованы к моим. Ее соски заостряются, и я провожу по ним костяшками пальцев, наблюдая, как по ее коже пробегают мурашки. Мой член дергается при виде этого зрелища.

— Идеальное тело для идеальной девушки, — бормочу я, двигая костяшками пальцев выше, пока они не скользят по ее шее. Я продеваю мизинец в маленькую петельку буквы "Б", свисающую с ее шеи, и поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом.

Ее зрачки расширяются, и когда я легонько дергаю, ее губы приоткрываются. Медленно я притягиваю ее к себе, мои губы встречаются с ее губами, когда мы смотрим друг другу в глаза, и она уже тяжело дышит, ее резкое дыхание овевает мой рот, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу.

Медленно я опускаю руку, держа палец на том месте, где он находится, и она понимает, опускаясь, пока не оказывается передо мной на коленях. Одобрительно кивнув, я отпускаю ее ошейник, и она начинает дрожать.

Она, блядь, трясется, а я даже не прикасаюсь к ней.

Обхватив ладонями ее подбородок, я провожу маленькими кругами по ее коже, просто глядя на прекрасное создание передо мной.

— Так чертовски идеально. — Я наклоняюсь, запечатлевая легкий поцелуй на ее щеке, мой рот движется к ее уху. — Ты знаешь, чего я хочу, так заставь меня гордиться тобой, детка.

Она резко втягивает воздух, когда я отпускаю ее, медленно отступая назад и не останавливаясь, опускаюсь на маленький диванчик у стены. Взяв свой член в руку, я хорошенько сжимаю его, и ее глаза останавливаются на кончике, уже источающем доказательство того, как сильно я, черт возьми, нуждаюсь в ней.

Медленно ее глаза находят мои, и я откидываю голову на подушку, не сводя с нее пристального взгляда. Я лениво поглаживаю себя, мой язык пробегает по нижней губе, и моя рука движется немного быстрее, когда она делает именно то, что я от нее хотел.

Она опускается на четвереньки и ползет.

Грудь вздымается, рот открыт и полон нетерпения, она направляется прямо ко мне.

Мой взгляд падает на мои инициалы, сомкнутые вокруг ее идеально стройной гребаной шеи, которые находится в самом центре и чертовски блестят, ведя ее прямо, блядь, ко мне. Когда она подходит ко мне, ее руки сначала находят мою кожу, и мое тело вздрагивает, вызывая легкое подергивание ее губ.

Она наклоняется, разглядывая мой член так, словно это ее любимый гребаный вкус мороженого, и эти влажные глаза охотницы смотрят на меня, спрашивая разрешения.

— Мой, — хрипит она.

— Твой.

Она опускается вниз, ее язык скользит по моим пальцам и головке моего члена, где она покручивает его, прежде чем втянуть головку в свои пухлые губки для лучшего вкуса. Ее глаза закрываются, и она стонет рядом со мной, но ей нужно больше, и когда ее безумные глаза встречаются с моими, я киваю.

Она заползает на меня, упираясь коленями в подушку, накрывая своей прелестной киской мою головку.

— Скользи по моему члену, маленькая воровка. Возьми то, что принадлежит тебе, и отдай мне то, что принадлежит мне.

Она делает именно это, засасывая меня в себя одним медленным движением. Мы стонем в унисон, и наши губы мгновенно встречаются, целуя и покусывая, ее руки держат мое лицо, мои ее задницу, пока она медленно раскачивается на мне.

Это именно то, что нам нужно, неторопливая поездка, чертовски медленная и болезненная.

Схватив ее за бедра, я поднимаю одну ногу и отклоняюсь назад еще больше, так что мы наполовину сидим, наполовину лежим, и ее руки взлетают к спинке дивана.

— Вот так глубоко, — выдыхает она и в следующую секунду стонет.

— Тебе хорошо, детка? — Я подгоняю ее, мои глаза, блядь, прикованы к ее виду надо мной, волосы, блядь, насквозь мокрые и прилипают к ее лицу. Ее глаза закрыты, и она то прикусывает губу, то облизывает ее, слегка хмуря брови, чувствуя себя чертовски хорошо.

Я гребаный стержень внутри нее, это слишком трудно понять, эти последние несколько месяцев без ощущения, что она обнимает меня… я никогда не пройду через это снова, и все же я не беру верх.

Ей это нужно, и я близок к тому, чтобы кончить, просто наблюдая и чувствуя, как она изгоняет свои тревоги из своего тела, используя мое так, как она хочет, выбирая ракурс, который лучше всего подходит ей прямо сейчас, и каждое ее маленькое движение чертовски хорошо.

— Бастиан. — Она стонет, слепо ища мои губы, поэтому я отдаю их ей, целуя ее долго и крепко, и она кричит мне в рот, ее тело дрожит, когда по ней прокатывается оргазм. Медленно ее зеленые глаза открываются, и она проводит руками по моим волосам, прижимаясь лбом к моему. — Еще.

— Хорошо, детка, — бормочу я ей в губы, зажимая их между своими, когда поднимаю нас на ноги, оставаясь запертым внутри нее.

Она хнычет, и после еще двух поглаживаний моего члена, мой большой палец все еще играет с ней, она сжимается, ее тело содрогается, и я изливаюсь в нее, захватывая ее рот, пока она впивается ногтями мне в спину. Ее киска бьется в конвульсиях вокруг меня, и мы остаемся так до тех пор, пока от нас не остается ничего, кроме мертвого груза.

Медленно я скатываюсь с нее и беру ее с собой в ванную, чтобы привести себя в порядок, и она проскальзывает в примыкающий к ней отдельный туалет, выходя так же быстро, и так же обнаженная. Я поднимаю ее на ноги и несу обратно в постель.

Мы забираемся в центр, зарываемся в одеяло, и она, зевая, обнимает меня.

— Я думала, ты хочешь посмотреть, как я вся истекаю.

Хриплый смешок вырывается у меня, и я закрываю глаза, крепко прижимая ее к себе.

— Да, но я передумал, не думаю, что тебе было бы так уж удобно истекать кровью по всей нашей кровати.

Она напевает, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Ты правильно подумал. Ты… ты останешься в постели сегодня на всю ночь?

Я беру ее за подбородок, приподнимая его, чтобы она могла посмотреть на меня, ее зеленые глаза измучены и довольны.

— Я никуда не собираюсь уходить.

Она мгновение выдерживает мой пристальный взгляд, прежде чем кивнуть и снова спрятать голову.

Мы долго лежим в тишине, так долго, что я уверен, она спит, но потом ее тихий, печальный голосок шепчет в темноту.

— Я кое-кого убила.

— Все хорошо, детка, — шепчу я в ответ. — Я тоже так сделал.

Глава 38

Роклин

В миллионный раз подряд я просыпаюсь от мертвого сна. Мои глаза распахиваются, и я замираю совершенно неподвижно, неуверенная в том, что я услышала, если вообще что-то слышала. Я тянусь к Бастиану, готовясь встряхнуть его, чтобы разбудить, но моя рука зависает над пустым местом, место, где он был, когда я заснула, теперь пустует. Снова раздается глубокий стон и приглушенный крик, и я напрягаюсь, рывком приподнимаясь на кровати.

Бастиан …

Я сбрасываю одеяло и спрыгиваю с кровати, на цыпочках пробираясь по толстому плюшевому ковру, пока не добираюсь до черного пола, прислушиваясь к булькающим звукам, в то время как мое сердце бьется в два раза быстрее.

Раздается третье бормотание, и моя голова резко поворачивается влево, и я бросаюсь к шкафу, тихонько приоткрываю его и заглядываю внутрь темного пространства. Сначала в поле зрения появляются его босые ноги, и я приоткрываю дверь чуть шире, слегка хмурясь, когда замечаю, что он лежит на полу, прикрытый только подушкой, его грудь поднимается и опускается от частых вдохов.

Задержавшись там на мгновение, я наблюдаю за ним.

Его тело сильно дергается во сне, лицо искажается и мечется из стороны в сторону, губы кривятся, а руки сжимаются в кулаки на груди, прежде чем распластаться на полу рядом с ним. Его губы шевелятся, с них слетают слова, но они настолько неразборчивы, что я не могу даже предположить, что именно он говорит.

Я подхожу к нему, опускаюсь на колени рядом с ним и нежно провожу кончиками пальцев по его лицу, он сначала вздрагивает, а затем его черты успокаиваются, когда он прижимается щекой к моей ладони. Медленно его дыхание выравнивается, руки разжимаются, но это длится всего мгновение. Внезапно его веки подергиваются, а затем он покачивается. Меня переворачивают на спину, и через секунду пистолет вонзается мне между ребер.

Я стискиваю зубы, чтобы скрыть гримасу, когда смотрю на него снизу вверх, а он смотрит на меня сверху вниз, скривив губы в усмешке. Затем он моргает, потом еще раз моргает и откидывается назад, ползая на ладонях, переводя взгляд с пистолета на полу на меня. Его рот открывается, но он ничего не говорит, а потом свирепо смотрит на меня. Мгновение мы пристально смотрим друг на друга, и внезапно становится понятно, почему он никогда не оказывался в моей постели по утрам после того, как оставался на ночь. Почему он не хотел делить постель в отеле.

Бастиану снятся кошмары. Конечно, он знает об этом.

Всю свою жизнь он подвергался избиениям со стороны своего отца, вместе со своей сестрой, в то время как его мать наблюдала за этим, ничего не предпринимая. Единственного человека на планете, которому он должен был доверять, того, кто должен был любить его безоговорочно, кого он должен был любить в ответ, он вместо этого убил.

Тогда ему едва исполнилось пятнадцать, и его проблемы не были решены пулей, или двумя, которые он всадил ему в голову, потому что тогда он был вынужден сделать выбор, оторвавшись от единственного человека, который когда-либо любил его.

Медленно я наклоняюсь вперед, упираясь ладонями в пол и прокладывая себе путь к нему. Я сжимаю его руку в своей и встаю. Неохотно он поднимается вместе со мной, позволяя мне дотащить его обратно до кровати, в которую он уложил меня прошлой ночью, и мы вместе забираемся под одеяло. Я обнимаю его, и он делает то же самое, зарываясь носом в мои волосы.

Проходит несколько мгновений, и он делает тяжелый вдох. Вскоре после этого его грудь поднимается и опускается от полных, глубоких вдохов, и я знаю, что он снова заснул, но я этого не делаю. Я продолжаю поглаживать его голый живот. Каждые несколько минут или около того он дергается, но я просто продолжаю прикасаться к нему в том же устойчивом темпе, и в конце концов, как только солнце начинает всходить за приоткрытыми шторами, его тело полностью расслабляется.

Я лежу там, прокручивая в голове последние несколько месяцев в попытке избежать последних нескольких дней, но я не могу. Я почти испытываю искушение выползти из этой кровати и вернуться в Грейсон-Мэнор раньше, чем это сделает он, чтобы я могла поговорить с отцом и остальными наедине. Единственное, что меня останавливает, это полнейший хаос, который последовал бы, если бы Бастиан взорвался и вбежал туда с полувзводом. Или полным взводом, если это вообще возможно, потому что я не уверена, что он делает что-то наполовину. Мое исчезновение, определенно не будет той ситуацией, за которой бы это последовало.

Звук открывающейся двери привлекает мое внимание, и когда Бастиан не шевелится ни на йоту, я соскальзываю с кровати и выхожу в коридор. С обзорной площадки наверху лестницы я замечаю друга Бастиана Хейза, выходящего из большой стальной двери с одним из этих гигантских замков в виде колеса посередине. Он не закрывает ее, скорее оставляет полуоткрытой и уходит в противоположном направлении.

Я спускаюсь вниз, глядя туда, где он исчез, прежде чем проскользнуть в дверь. Не более чем через пять ступенек вниз она выходит на узкую дорожку, вдоль которой мерцает жутковатое желтоватое освещение, как будто это было задумано для того, чтобы усилить атмосферу серийного убийцы, которую излучает это место.

Здесь холодно, и мне нужно только одно предположение относительно того, что там. Рабочий подвал моего отца такой же.

Я спрыгиваю с последней ступеньки и преодолеваю следующие несколько футов. Отсюда я вижу в общей сложности четыре двери, поэтому, когда я приоткрываю первую из них, я ожидаю увидеть узкое пространство, но вместо этого обнаруживаю широко открытое, но это не самое шокирующее. И дело не в гигантских цепях, свисающих со стальных колец на потолке, всего три комплекта, все на идеальном расстоянии друг от друга. Дело даже не в густых пятнах крови на том, что дальше всего от меня, а в неудачной попытке скрыть то, что здесь произошло, показывая, что это не застарелая кровь, а пролитая с более свежей стороны.

Нет… это длинная деревянная коробка с краю и снятой крышкой. Внутри, скомканные, торчат испачканные красным простыни, которые привлекают все мое внимание. Внезапно я жалею, что на мне нет обуви, когда я медленно подхожу ближе, скрещивая руки на груди, поскольку холод в новых стенах становится все сильнее. Я бросаю взгляд на маленькие брызги крови, тянущиеся от первого комплекта цепей ко второму, замечаю пятно размером с мяч для софтбола под вторым комплектом, но продолжаю двигаться к концу, к самодельному гробу, внутри которого может быть только одна вещь.

Я в трех футах от него, когда мой взгляд привлекает золотистый отблеск, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, что это такое. Я бы узнала этот необычный оттенок золота где угодно. Повернувшись, я наклоняюсь, поднимая маленький предмет с маленького выступа, на котором он лежит.

Я смотрю на него на своей раскрытой ладони, провожу большим пальцем по букве Грейсон «G», но это не просто «G», это золотая буква G с двойными стенками Общества Грейсон, изготовленная только для того, чтобы ее можно было подарить. Та самая «G» который укрепляет твое положение в обществе Грейсон.

Я хмурюсь, усиливаясь по мере того, как обдумываю это, но это не занимает много времени.

— Я предупреждал его, — раздается хриплый голос Бастиана у меня за спиной.

Я оглядываюсь через плечо и замечаю, что он прислонился к двери, ноги и грудь все еще обнажены, черные волосы восхитительно торчат во все стороны. Какая глупость замечать это в такой момент, но я не могу отвести взгляд, и он наклоняет голову, изучая меня с отсутствующим выражением лица. Я думаю о том дне в отеле, когда я впервые увидела его и заметила его новые украшения, инкрустированные бриллиантами, если быть точной.

— Часы… — Вспоминаю я.

— Нет причин, чтобы это пропадало даром.

Медленно я поднимаюсь на ноги, мотая головой в сторону гроба. Глаза Бастиана слегка прищуриваются, но затем он медленно кивает.

— Ему повезло, что заражение крови унесло его, пока нас не было. Когда бы я вернулся, было бы еще хуже. — Он делает паузу, размышляя, прежде чем решиться добавить: — если твой отец не опередил бы меня в этом.

Мои брови подпрыгивают.

— Мой папа, — невозмутимо ответила я.

Еще один кивок, и когда он смотрит на первый комплект цепей, на которых нет ничего, кроме красных пятен размером со слезинку, усеивающих землю под ними, я понимаю.

— Это был ты … ты напал на нас той ночью. Ты забрал моего отца.

Непримиримо его кристальные глаза смотрят в мои.

— Я так и сделал.

— Я… — У меня кружится голова, и я качаю головой. — Как?

— Помогли. Предупреждение от… человека, представляющего взаимный интерес.

Я даже не знаю, что на это сказать. Я не знаю, что думать, о чем спрашивать или что чувствовать. С моим отцом все в порядке, это очевидно. Он не причинил ему вреда и не убил его. Кровь на полу не его. Я знаю это. Я сама видела его, так что …

— Почему?

Он медленно отталкивается от стены, и я встаю, поворачиваясь к нему лицом, когда он приближается. Когда он подходит ко мне, то протягивает руку, и я кладу золотую булавку ему на ладонь. Он подносит ее поближе для осмотра, обдувает теплым дыханием, а затем трет о материал моей пижамы, крутя и поворачивая ее до тех пор, пока чистое золото не поймает свет и не засияет во всем великолепии.

— Я уже один раз здесь прибрался. Сохранил это для тебя, но не по причинам, о которых ты могла бы подумать. — Его глаза поднимаются на мои. — Я сохранил это, чтобы служить напоминанием о том, что случится с любым, кто причинит тебе боль. Теперь это мой значок обещания. Он прикасался к тебе. Причинил тебе боль.

— Я могла бы легко утопить его.

Ухмылка Бастиана растягивается на его губах, и он убирает волосы с моего лица.

— Я знаю, детка. В тот день я был вдохновлен. — Тень пробегает по его взгляду, он слегка хмурится, и все сходится воедино.

— Парень, который похитил Бриэль… — Я собрала это воедино. — Ты был там в тот день в Грейсон Элит? Ты видел, как я сбросила Оливера в воду? — Он сказал, что был вдохновлен, так что это означает, что он использовал воду против этого парня.

Он кивает.

— Привязал его к инвалидному креслу в том же бассейне. Оставил его тонуть там. Надо было приковать к его заднице несколько кирпичей.

— Бастиан.

Пока я говорю, он моргает, фокусируясь.

— Почему ты забрал моего папу той ночью?

— Потому что ты моя, и он бы этого не понял, если бы я этого не сделал. Я ждал и планировал месяцами, выполняя свои обязанности в Брейшо, и все это время ты была у меня на виду. Я хотел заставить тебя попотеть, страдать, сожалеть и скучать по мне, и ты это сделала, Богатая девочка. Ты сделала именно то, что я хотел, пока я готовился к встрече с тобой. — Он наступает на меня, поддерживая и напирая до тех пор, пока мои лопатки не упираются в прохладную каменную стену. Костяшки его пальцев оказываются у меня под подбородком, и он приподнимает его, его язык скользит по кольцу в губе, когда он сосредотачивается на моих губах.

— Я был мальчиком, который понятия не имел, чего он хочет, но знал, что это не то, что у меня было, пока я не нашел тебя. Все щелкнуло. Я не знал, как я смогу стать тем, кого ты заслуживаешь, но я знал, что так и будет. Единственное, в чем я не был уверен, что смогу дать тебе то, в чем ты больше всего нуждаешься, это любовь, но я научился дарить и ее. Это может быть нетрадиционно, это может быть даже неправильно, но это реально, моя любовь к тебе реальна. — Мои легкие расширяются от резкого вдоха, и его глаза встречаются с моими, темнея. — Мне не нужно согласие твоего старика. Ты моя, несмотря ни на что… но я хочу этого для тебя, потому что я знаю, что ты этого хочешь. Ты любишь его.

— Я люблю тебя.

Глаза Бастиана вспыхивают, его грудь быстро поднимается и опускается, но в его взгляде нет шока. Никакого удивления или облегчения.

Он знал. Он знает.

Мой лоб наклоняется вперед, и он встречает его своим, наши глаза закрываются.

— К черту весь мир…

Я чувствую его ухмылку, не видя ее, когда он шепчет в ответ:

— И всех, кто в нем обитает.

Вероятно, мне следовало бы обеспокоиться тем, насколько легко выйти из подвала Бастиана и оставить холодное, мертвое тело Оливера позади, но нет времени сосредотачиваться на этом. Не тогда, когда ровно восемь пятьдесят восемь и мы идем через сады, которые ведут к новым гигантским воротам, соединяющим поместье Бастиана с Грейсон.

Когда мы подходим к совершенно новому чудовищу, Бастиан слегка кивает мне, поэтому я делаю шаг вперед, прижимаю ладонь к квадратному считывателю, точной копии того, которым мы пользуемся на Энтерпрайзе, и, как вы поняли, доступ предоставлен.

Первое, что я замечаю, когда мы проходим через поляну, это то, что не осталось и следа от всех тех обломков, которые мы оставили позади, кто-то работал в два раза больше, чтобы стереть события той ночи, но, когда мы приближаемся к зоне отдыха в наших садах, мой взгляд мгновенно прикован….

Мягкая, угасающая улыбка Сая вспыхивает в моем сознании, и мои глаза щиплет от угрозы слез, то, что я сделала и почему мне было слишком больно, чтобы обдумывать это прямо сейчас, и Бастиан знает это, его крепкая хватка усиливается в знак поддержки. Я даю себе еще секунду, затем высоко поднимаю голову, очищая свое выражение от всех мыслей.

Движение привлекает мое внимание, и я вскидываю голову.

Облегчение разливается по мне, когда я смотрю на балкон и вижу, что там стоят мои девочки, а мальчики стоят за их спинами. Они едва заметно кивают, а затем исчезают, и я знаю, что они прикроют меня, нашу спину, на случай если нам это понадобится. Нам это определенно понадобится.

Мой папа. Он сдерживает себя, но, без сомнения, кипит от ярости, просто ожидая, когда выпустит ее на свободу. Мои ноги колеблются, мое тело изгибается, чтобы оказаться лицом к нему.

— Бастиан…

Как только его имя слетает с моих губ, я сгибаюсь, подтягиваюсь и перекатываюсь у него за спиной, его левая рука обхватывает меня, прижимая вплотную к его спине, правая свисает вдоль тела, а подбородок низко опускается.

Человек за человеком появляются вокруг нас, выползая из-за каждого куста и угла, с поднятыми винтовками, направленными в нашу сторону лазерами, и мне не обязательно стоять перед ними, чтобы знать, что каждый из них нацелен точно в цель. Команда Ревено стреляет не для того, чтобы ранить. Они стреляют, чтобы убить.

Двойные двери впереди распахиваются, и выходит мой отец, на ходу поправляя пиджак, с невозмутимым выражением лица он направляется в нашу сторону. Хватка Бастиана на мне усиливается, но его руки не дрожат. По его телу не пробегает ни единой дрожи или намека на напряжение.

Мой папа останавливается в пяти футах от меня, свободно складывая руки перед собой и слегка наклоняя голову, его темные волосы, как всегда, зачесаны назад, острый подбородок идеально гладко выбрит. Медленно на губах моего отца появляется улыбка, за ней следует тихий смешок, и мой пульс подскакивает от его насмешек.

— Итак, ты ожидал, что все пойдет именно так?

— Другой вопрос. Так ты хочешь все разыграть? Потому что то, что ты здесь делаешь, уже не исправить, старик.

— Я не тот, на чей череп нацелено бесчисленное множество мишеней, так что да, я бы сказал, что это так.

— Если один из этих призраков выстрелит и в нее попадут, каждый ублюдок на этом поле умрет. Включая тебя. — Бастиан на мгновение замолкает. — Последний шанс, другого у тебя не будет.

Я прижимаю ладони к его спине в молчаливой поддержке, и его грудь вздымается от полного ровного дыхания, но затем рука Бастиана, обхватывающая мое тело, дергается, и я оглядываюсь через плечо, чтобы заметить дротик с транквилизатором глубоко в его предплечье, жидкость внутри исчезает в его крови. Он резко разворачивается, мягко отбрасывая меня с дороги, и бросается на мужчину за нашими спинами. Ему второй раз стреляют в грудь, и его тело начинает раскачиваться, но не раньше, чем он успевает схватить пистолет в руках мужчины, вырвать его у него из рук и ударить им по голове.

Он падает на колени, борясь с токсинами, готовыми взять над ним верх, и я бросаюсь к нему, ужас охватывает меня, когда меня обхватывают сзади и отрывают от земли, а горстка мужчин набрасывается на Бастиана.

Они пинают и избивают его, пробивая каждый дюйм его тела, до которого могут дотянуться. Его кожа трескается, из ран течет кровь, голова и тело болтаются, когда с ним обращаются как с тряпичной куклой, оставляя совершенно беззащитным. Я сопротивляюсь и кричу, а затем вонзаю зубы в руку, обхватившую меня, разрывая кожу мужчины заставляя его выть, пока я не падаю к его ногам. Мои колени ударяются о землю, но я быстро вскакиваю, подбираю с травы винтовку, но не направляю ее на кучу людей, избивающих моего мальчика.

Я направляю ее на своего отца, наблюдая, как его глаза сужаются, а затем расширяются, когда я кладу палец на спусковой крючок.

— Не заставляй меня делать это.

Его брови низко опускаются, глаза изучают, оценивают, и я знаю, в какой момент он это видит. В тот момент, когда он поймет, что я нажму на курок, если потребуется. Губы моего отца плотно сжимаются, печаль залегает в уголках его глаз как раз перед тем, как они становятся решительными, и он слегка кивает, но я слишком поздно понимаю, что это не уступка моей угрозе. Это согласие с тем, что он запланировал, и молчаливый приказ мужчине, который подкрадывается ко мне сзади, тому, кто усыпляет меня, стоит мне моргнуть в следующий раз.

Глава 39

Роклин

Моя голова ударяется о теплую кожу заднего сиденья, и я взлетаю вверх, бросаясь к двери, но она захлопывается у меня перед носом. Я кричу, колотя по стеклу, но затем резко оборачиваюсь, когда дверь напротив распахивается и четверо охранников гуськом забираются на заднее сиденье, на головах маски, очки скрывают глаза.

Откидываясь на спинку сиденья, я стараюсь не прикасаться к тому месту, где спрятано мое оружие, чтобы не привлекать к нему внимания. Мой отец никогда бы не разоружил меня, независимо от того, что именно из-за него я сейчас сижу на заднем сиденье своего собственного городского автомобиля, так что я знаю, что оно все еще на месте, на всякий случай.

Инстинктивно мой взгляд устремляется к передней части таунк-кара, где должен был сидеть Сай, где в этот самый момент его глаза встретились бы с моими, зная, что я смотрю, ожидая или наблюдаю за его короткой секундой ободрения. Но за рулем сидит Уоррен, и мое сердце сжимается при виде этого зрелища, а к горлу подступает горькое чувство предательства. Я сглатываю подступающую кислоту, переводя взгляд с одного мертвеца на другого.

— Куда, черт возьми, мы направляемся? Что он собирается делать с Бастианом? — Не ожидая, что кто-нибудь ответит, и они этого не делают, но во мне нарастает ярость при мысли о том, что он вернулся в поместье один, на милость моего отца, который не знает такого слова.

Бастиан похитил моего отца против его воли, напал на него и его людей и заставил его выглядеть слабым, заковал его в цепи в подвале, и мой отец даже не избежал этой ситуации. Это еще один удар по его самолюбию, и он захочет отомстить.

Он захочет сохранить свою жизнь.

В отчаянии я бросаюсь плечом на мужчину слева от меня, ударяю головой того, что справа, и выбрасываю ногу, вгоняя пятку в горло мужчине, сидящему напротив меня. Человек рядом с ним пытается схватить меня, его рука обхватывает мое горло, но затем человек, истекающий кровью из-за шипа моего каблука, отступает назад и ударяет прикладом своего пистолета мужчину в подбородок.

Двое по бокам от меня застывают, поднимая оружие, но прежде, чем они успевают положить пальцы на спусковой крючок, истекающий кровью мужчина посылает пулю им обоим в грудь.

Я откидываюсь назад с широко раскрытыми глазами, когда дверь распахивается, водитель понимает это секундой позже и начинает сворачивать, когда истекающий кровью мужчина в маске выталкивает охранника справа от меня, глядя на меня снизу вверх, как бы говоря, ты собираешься мне помочь, или, по крайней мере, это то, что я представляю, что он говорит, хотя я не вижу ни его глаз, ни лица. Я быстро подскакиваю к сиденью, на котором лежит охранник без сознания, предоставляя ему пространство, необходимое для того, чтобы выбросить охранника слева, как раз в тот момент, когда машина с визгом останавливается.

Окровавленный охранник выпрыгивает из машины, а затем раздается еще один хлопок выстрела, сопровождаемый глухим стуком, когда он снимает мертвое тело водителя с переднего сиденья. Визг шин приближающегося автомобиля, облака грязи окружают нас, когда они затормозили, останавливаясь позади нас.

Я хватаю пистолет с пола и направляю его на дверь. Мой палец касается спускового крючка как раз в тот момент, когда в поле зрения появляется Дамиано. Его глаза широко распахиваются, и он отшатывается, но я в последнюю секунду наклоняю ствол, и пуля пробивает только край его куртки.

— О боже мой! — Кричу я, пододвигаясь к краю, но отшатываюсь назад, когда он начинает заползать внутрь, Бронкс и Дельта сразу за ним, занимая места передо мной, все трое с головы до ног одеты в черное тактическое снаряжение.

Все головы поворачиваются к противоположной двери, когда она рывком открывается, но затем человек в маске просто оттаскивает лежащего без сознания человека от меня и отбрасывает его на обочину дороги, прежде чем закрыть дверь и запрыгнуть на водительское сиденье.

Кенекс и Кайло подъезжают на своей машине, слегка кивают, а затем я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с мужчиной на водительском сиденье, наблюдая, как он сдергивает маску с головы и очки с глаз.

Хейз подмигивает мне, а затем жмет на газ, заставляя нас мчаться по дороге, но мы продолжаем двигаться в том направлении, в котором изначально ехала машина. Я бросаюсь вперед, хватаясь за экран приватности, сузив глаза.

— Что ты делаешь? Мы должны вернуться.

— Приказ босса, детка.

— Прямо сейчас я гребаный босс. Разворачивай машину, Хейз!

— Не могу этого сделать.

Раздается щелчок взводимого курка пистолета, а затем к нижней части его шеи прижимается стальное дуло. Бронкс наклоняется вперед и шепчет ему на ухо.

— Разворачивайся, пока я не покрасила лобовое стекло в самый красивый оттенок красного.

— Говори мне непристойности, мамочка. — Маниакальный мужчина смеется, но он только ускоряет движение, наклоняя голову набок, чтобы обеспечить ей еще лучший доступ. — Умираю от желания увидеть эти руки за работой.

Бронкс хмурится, а потом пожимает плечами и откидывается на спинку сиденья, проверяя свою кроваво-красную помаду в отражающем стекле.

— Я бы пристрелила его, если бы он так не нравился твоему мужчине.

— Может быть, я даже нравлюсь кому-то еще, — язвит он.

— Может, и нет. Бронкс смотрит в никуда, уставившись на меня. Ты в порядке?

— Они выбили из него все дерьмо. — Мышцы вокруг моего сердца сжимаются, мои легкие работают сверхурочно, все еще требуя немного дополнительного времени для заживления. — Он был без сознания, Би, и они продолжали избивать его. — Как обычно делал его отец.

Гнев, ненависть и чистое гребаное горе угрожают поглотить меня целиком, но я не буду прятаться от этого чувства. Это несправедливо по отношению к нему.

Он никогда не прячется ни от чего из этого.

Руки Дельты находят мои, и она сжимает их, наши глаза встречаются.

— Он знал, что нечто подобное может произойти. Ты ничего не смогла бы сделать.

Мой рот открывается, но прежде, чем я успеваю заговорить, машина замедляет ход и останавливается.

— Вот так, — бормочет Хейз.

Дамиано подлетает вперед, выглядывает в окно, и его лицо мгновенно бледнеет.

— Черт. Он действительно здесь, черт возьми.

— Кто?

Дамиано качает головой, ругаясь себе под нос.

— Дамиано, кто?!

— Энцо. — Его брови сходятся, напряженный взгляд встречается с моим. — Энцо здесь.

Святое. Чертово. Дерьмо.

Басс

Туман в моей голове начинает проясняться, мои конечности весят в десять раз больше, чем должны, пока я пытаюсь стряхнуть остатки лошадиного транквилизатора, которым они накачали мою задницу. Это дерьмо, похоже, является здесь излюбленным оружием, благодаря моей девушке и ее изобретательным способам ускользать из-под ее небольшого тюремного заключения.

Я знаю без помощи щелчка, клацанья, лязга, что я найду, как только открою глаза, и я не разочарован. Толстые плетеные цепи, прикрепленные к серебряным наручникам толщиной в три дюйма, охватывают мои запястья и лодыжки, но он оказался немного изобретательнее меня и пристегнул одну из них и к моей шее. Мы все еще в поместье Грейсон, на этот раз внизу, в тренировочном зале, поэтому он внес эти коррективы в ожидании этого момента, момента, когда он сможет сесть напротив крестьянина, который захватил короля только для того, чтобы в конце концов отпустить его.

Райо Ревено смотрит на меня сверху вниз со стула, в котором он сидит, в его стакане плещется какая-то янтарная жидкость, когда он качает головой из стороны в сторону в типичном для богатого придурка стиле дерьма.

— Если ты не собираешься это пить, вылей. — Мой голос звучит хрипло, рассеченная кожа прилипает от одной губы к другой. Я уверен, что это должно быть больно, но в моей жизни было больше разбитых губ, чем ужинов со стейками, так что, если не считать капли теплой жидкости, стекающей по подбородку, я не показываю никаких признаков того, что меня хорошо отделали.

Но меня избили хорошо. Мои ребра ноют, я почти уверен, что мое левое плечо не на месте, и завтра к этому времени я буду выглядеть как долбанутый далматинец, но нет ничего такого, с чем я не смог бы справиться. Ничего такого, с чем бы я раньше не сталкивался.

Глаза Райо сужаются, и он качает головой, испытывая отвращение к бедному панку, пойманному в ловушку у его ног. Потому что он знает это так же хорошо, как и я … Я тот же самый панк, с которым он познакомился несколько месяцев назад, просто добавьте пригоршню нулей в конце, и мало что изменится. Он все еще ненавидит меня, и я все еще трахаю его дочь. Чего он не знает, так это того, что приковывание меня цепями к земле ничего не изменит, но, бьюсь об заклад, ему самому приятно видеть перед собой окровавленного парня, который одержал верх над неприкасаемым.

Он пристально наблюдает за мной, делая все, что в его силах, чтобы разобрать меня на части, проникнуть в мой мозг одними глазами в надежде выведать какой-нибудь волшебный секрет, который оправдывает то, что он достался такому парню, как я. От подонка, с которым ему не по себе, который недостаточно хорош, чтобы взять за руку его дочь на танцполе, как его сын был недостаточно хорош, чтобы занять место рядом с его сестрой.

Я получу свой танец.

Наконец, просидев там, уставившись, черт знает сколько времени, мужчина снова качает головой.

— Скажи мне кое-что, — начинает он.

— Что я получу взамен?

Он приподнимает бровь, как будто ответ должен быть очевиден, но, когда я жду, пока он озвучит его, он фыркает, берет маленький черный пульт дистанционного управления, которого я не заметил, лежащий у него на коленях, и зажимает его между пальцами, положив локоть на край стула, как обычный человек.

— Ты ублюдок в заднице.

Он смотрит мне в глаза, нажимает кнопку, и моя шея загорается, мышцы там сокращаются и растягиваются, прижимаясь к холодному металлу, в то время как мои зубы вибрируют друг о друга. Я прикусываю язык, вкус меди наполняет мой рот. Я не издаю ни единого гребаного звука, приученный терпеть боль, как гребаный мазохист.

Он нажимает другую кнопку, и это дерьмо удваивается, электричество проходит сквозь меня и сотрясает каждую мою конечность, вены на моих руках пульсируют и выступают на моей плоти. В моей груди урчит, низко и протяжно, и затем он смягчается.

Мое тело падает вперед, грудь вздымается, с висков капает пот, просачиваясь туда, где, должно быть, открытая рана, второй соленый укол дает мне понять, что у меня на лбу еще один порез. Капли продолжают скатываться вниз, смешиваясь с засохшей кровью, пока не попадают мне в глаза, и я вынужден быстро моргать, чтобы рассеять туман.

Делая долгий, медленный вдох, я откидываюсь на пятки, плечи опущены, руки повисли, но каким-то чудом левый уголок моего рта приподнимается, когда я этого хочу. Он пытается бороться с этим, но на его лбу появляется странная морщинка. Он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, чтобы скрыть это.

— Почему человек, которого я знаю всю свою жизнь, который по собственной воле поклялся защищать мою дочь и служить ей до последнего вздоха, отвернулся от нас из-за какого-то ничтожества, желающего смерти?

— Я не знаю, старик, — замолкаю я, склонив голову набок. — С какой стати, черт возьми, ему это делать?

На этот раз его глаза действительно сужаются. Я знаю, он слышит обвинение в моем тоне, я нарочно добавил туда это дерьмо.

— Ты сам себе не помогаешь, мальчик. Самоуверенное отношение не принесет тебе ничего хорошего. — Он откидывается на спинку стула, снова поднося свой напиток к губам, чтобы сделать небольшой глоток. — Ты уже проиграл, так что мог бы с таким же успехом сказать мне то, что я хочу знать.

От улыбки, которой он меня одаривает, у меня учащается пульс, и я выбираю «открытку», которую он тоже хочет от меня получить.

— Где она? — Спрашиваю я.

Теперь он показывает свои гребаные зубы, довольный.

— Ушла. Туда, куда ты не можешь дотянуться, каким бы ловким ты себя ни считал. Ты все еще просто мальчик, которому еще многому предстоит научиться. Не то чтобы у тебя будет такой шанс, так что говори.

Ушла. Куда-то, куда я не смогу дотянуться.

Я, черт возьми, предупредил его, дал ему шанс продержаться, даже если это было бы с более слабой хваткой, чем он привык. Он провалил мой последний гребаный тест, и он провалил его с треском.

Кивнув, я провожу языком по зубам, пробуя на вкус кровь. Я сплевываю в сторону, медленно возвращая свой взгляд к его глазам.

— Кто-то причинил боль твоей дочери.

Его челюсть дергается от правды.

— И с ним уже разобрались.

— Я, — огрызаюсь я, и его губы кривятся. — Не забывай об этом, черт возьми.

— Ты хочешь гребаный трофей?

— Достался мне один.

Он вскакивает на ноги, рывком поворачиваясь ко мне, теряя самообладание.

— У тебя ничего нет! — Гремит он. — И ты никогда не получишь ее. Тебе повезло, что ты все еще дышишь. Ты думаешь, что можешь вторгнуться на мою гребаную территорию, вытворять то дерьмо, что ты натворил, без последствий?! — Он бьет меня тыльной стороной ладони, как сука, ухмыляясь, когда я держу голову прямо.

Моя челюсть сделана из гребаного камня, и я смотрю ему прямо в глаза. В нем закипает гнев, и он сжимает мою шею в маленьком пространстве над кандалами, делая все, что в его силах, чтобы раздавить мне трахею, ни хрена не подозревая, что прикасается к ответу, который ищет.

Его убивает то, что он не убивает меня, но в его голове звучит тихий шепот его маленькой девочки, которая говорит ему не делать этого, и ему требуется все его силы, чтобы не слушать.

— Ты выбрал не тот круг, в который хотел проникнуть. Скажи мне, что заставило Сая предать единственную семью, которую он когда-либо знал! — Требует он, отпуская меня толчком.

Хриплый смех покидает меня, и я качаю головой, поднимаясь на ноги, игнорируя боль в конечностях и скрежет металла, сомкнувшегося вокруг меня, оцепенев от того, как две более короткие цепи медленно врезаются в мою кожу. Я напрягаюсь сильнее, приветствуя прикосновение металла к своей коже, позволяя ему кромсать и разрывать меня на части, оставляя свежие следы крови на полу вокруг меня.

В уголках его глаз появляются маленькие морщинки, но он ничего не говорит, ожидая.

— Я наблюдал за твоей дочерью с того момента, как встретил ее, — говорю я ему. — Следовал и отслеживал почти каждый ее гребаный шаг. Даже когда она думала, что я ушел, я был рядом. Я был тенью в темноте, к которой ты не мог прикоснуться или найти. Не мог купить или шантажировать, потому что ты прав, папаша, я гребаный дурак без ранга. Но ты знаешь, что это значит? — Я дергаю за цепи. — Это значит, что мои глаза были свежими, а разум ясным. Я видел то, чего не видел ты, и когда этот кусок дерьма осмелел и поднял на нее руки, я вошел в общежитие через несколько секунд после того, как он вошел, и вонзил нож ему в плечо, вытащил ублюдка за рукоятку лезвия так, чтобы его никто не увидел и не поймал. Я прокрался по твоему дому, пока ты спал, и сфотографировал ее спящей, чтобы ты знал, куда бы ты ее ни спрятал, а ты спрятал ее именно туда, куда я хотел, когда ты был мне нужен, кстати, ты не смог скрыть ее от меня. Я последовал угрозе в ее адрес, которая привела меня к папаше Хеншо, и я сделал то, чего не смог ты. Он планировал нападение. Он собирался зайти к ней в комнату сначала с газовыми бомбами, а потом с настоящими, и только после того, как ты услышишь их взрыв, услышишь ее крики, если у нее вообще будет такая возможность, он собирался прийти за тобой. Я остановил его. Я разгадал головоломку, которую ты не смог разгадать, а потом забрал тебя. Не забывай, что ты стоишь там, где стоишь только потому, что я, черт возьми, позволил тебе. Я. Никчемный панк, мальчик, который…

Он сильно бьет меня по челюсти, и когда он выпрямляется, я сплевываю кровь, которую он оставил у меня на лице, на этот раз обнажая зубы.

— Я сказал тебе, чего хочу в обмен на подарки, которые я тебе подарил.

— Ее судьба решена! — Кричит он. — Все сделано.

— Ты прав. Это так. — Я поднимаю подбородок, прядь сползает ниже, когда я бросаю бомбу, которую он никак не ожидал увидеть. — Ее опекун позаботился об этом.

Я прокручивал это дерьмо в своей голове миллион раз, но мне нужно было сделать это только один раз, потому что, в конце концов, самая очевидная причина была той же самой, и когда я столкнулся лицом к лицу с этим человеком, внезапно все щелкнуло. Как сказал ее папа, этот человек пообещал защищать ее ценой своей жизни от всех врагов и угроз, и это именно то, что он сделал.

Глаза Райо сужаются, и я наклоняю шею влево, чтобы ему было лучше видно. Его внимание переключается на открывшуюся область, едва видимую за замком. Там свежая рана, знакомая метка его собственного дизайна, и он отшатывается, спотыкаясь о собственные гребаные ноги.

Потому что он это видит.

Он знает.

Сай Демонте не предавал девушку, которую поклялся защищать.

Он спас ее от самой большой угрозы, с которой она когда-либо сталкивалась.

Он спас ее от отца.

Глава 40

Басс

Четыре года назад

Когда чувак сказал где-то недалеко отсюда, я подумал, что он имел в виду пару часов езды, но не прошло и тридцати минут, как мы подъезжаем к обочине перед старым обшарпанным домом, который выглядит так, словно в нем хранится то, из чего сделаны ночные кошмары.

Но что я знаю?

Мой дом был свежевыкрашен и на крыльце висела деревянная табличка «Добро пожаловать», но внутри него жил дьявол. Может быть, хорошее скрыто в уродливом, поэтому его нельзя испортить, изломать или погубить.

Мои глаза сужаются, не замечая ничего.

— Когда я смогу увидеть свою сестру? — Спрашиваю я снова.

Мужчина вылезает с водительского сиденья и проскальзывает на заднее, снова усаживаясь напротив меня.

— Женщина, которая управляет домом напротив, приедет за тобой, как только позвонят врачи и скажут, что операция закончилась.

Хирургия. Врачи. Она испугается, когда проснется одна, но что я могу сделать?

— Копы не будут ждать меня там?

— В ту секунду, когда я оставлю тебя здесь, все, что было до сегодняшнего дня, исчезнет.

Наконец, я возвращаю свой пристальный взгляд к нему, сомневаясь в каждом его слове.

— Как?

— Я работаю с влиятельными людьми.

Такой уклончивый ответ. Но опять же, может быть, он и знает. Кольцо на его правой руке из такого блестящего золота, какого я никогда не видел.

— А моя мама? — У меня сводит челюсть при мысли о ней.

Он хмурится, и когда заговаривает снова, его глаза не отрываются от моих, каждое слово произносится медленнее предыдущего.

— Есть один человек, которого я знаю. Он заставляет людей исчезать.

— Это то, что сейчас произойдет со мной? — Я собираюсь войти туда и исчезнуть?

— Нет. — Он опускает подбородок, почти как будто опускается, чтобы мы были равны, хотя это не может быть дальше от истины. — Что произойдет, так это то, что ты заляжешь здесь на дно. Ты собираешься делать то, о чем тебя просят, и ты собираешься проявить себя. Ты заслужишь доверие и научишься ценить его. Ты будешь процветать и станешь сильнее. Еще сильнее.

Усмехаясь, я качаю головой, наблюдая, как несколько ребят моего возраста выбегают из-за деревьев на заднем дворе с баскетбольным мячом под мышкой. Их трое, и они пробегают мимо, останавливаясь на короткую секунду, чтобы бросить взгляд на машину, в которой я сижу, прежде чем снова тронуться с места.

— Ты меня не знаешь, чувак, — говорю я костюму. — Может быть, я пойду туда и убью всех, пока они спят.

— Может быть.

Моя голова поворачивается в его сторону, и я свирепо смотрю на него.

— Я сделаю это, если понадобится, и даже глазом не моргну. Я ничего не почувствую. — Если они нападут на меня, будут угрожать мне, я, черт возьми, это сделаю.

Я больше не потерплю того, что было. Не сейчас. Никогда.

Этот мужчина шокирует меня, когда ухмыляется. Это странно, но у меня такое чувство, что именно это он и хотел от меня услышать.

— Я верю тебе, малыш, но если этого не произойдет, тогда я с нетерпением жду встречи с тобой снова.

Мои брови хмурятся.

— Я думал, ты сказал, что я не увижу тебя после сегодняшнего?

Мужчина выходит, и я следую за ним, на мне нет ничего, кроме пары забрызганных кровью джинсов.

— Я сказал, что ты, возможно, и нет, но я хорош в своей работе. — Он смотрит на какого-то чувака, который выходит на крыльцо и кивает подбородком в нашу сторону, прежде чем обогнуть машину и встретиться со мной взглядом поверх капота. — Так что, когда придет время и я докажу свою правоту, ты это сделаешь.

Я сглатываю, не испытывая отвращения к этой идее.

— А если ты ошибаешься? Если я не преуспею и не стану сильнее?

Мужчина улыбается так, словно может читать мои мысли, но знает что-то, чего не знаю я.

— Тогда это последний раз, когда ты меня видишь, и я буду вынужден найти для нее кого-нибудь другого. — Мужчина поднимает руку, дотрагиваясь до большого ожога на правой стороне шеи. — Но я ставлю на тебя, Басс Бишоп. В тебе есть все, чего нет у людей в моем мире, и это делает тебя идеальным для нее.

Мои глаза сужаются, но, когда он, наконец, оглядывается, он больше ничего не говорит, ни черта не объясняет. Мужчина просто наклоняется к машине, бросая мне белую футболку и черную кожаную куртку. Я прижимаю вещи к груди, и он выжидающе смотрит на меня, поэтому я натягиваю футболку, а затем и куртку. Никто никогда раньше не заботился обо мне, так что я не уверен, что сказать или подумать, тем более что мне это нравится. Это то, что, я думаю, я бы выбрал сам, если бы у меня была такая возможность, хотя я никогда не смог бы позволить себе даже дюйм такой натуральной кожи, как эта.

Когда я снова поднимаю взгляд, мужчина опускает подбородок, опускается на сиденье и отъезжает.

Я стою там, глядя вслед машине, пока фары не исчезают, а потом, когда мне больше нечего не остается делать, я вынужден довериться мужчине, которого я никогда не встречал, в которого не верю и которого не могу себе позволить подвести. Мужчину, которого, я знаю, я больше никогда не увижу.

И я вхожу в этот гребаный дом.

Глава 41

Роклин

Настоящее время

— Блядь!

Я стискиваю зубы, падая на пол, в то время как остальные начинают доставать то минимальное оружие, которое у них есть, хотя они и не так паникуют, помня о необходимости сохранять спокойствие, как их учили. Ну и к черту это. Меня так тошнит от этого дерьма!

Я быстро подбираю коврик с пола, прижимаю ладонь к сенсору, и замок щелкает. Я распахиваю его, роюсь внутри в поисках аварийного пистолета, и, в отличие от машины моего отца, моя не пуста. Я поднимаю пистолет, и к нему прилагается папка из плотной бумаги, буквально привязанная к рукоятке, и внезапно мои мысли возвращаются на несколько дней назад.

Появляется печальный, но ободряющий взгляд Сая, и я опускаюсь на пятки, когда его скрипучий голос звучит в моей голове.

— Все в порядке, — повторяет он еще раз, и его тон каким-то образом становится еще мягче. — Пришло время. Теперь моя работа выполнена. Моя клятва исполнена. Сейф. Все, что он ищет, находится в сейфе. — А затем тень улыбки изгибает его губы, когда он говорит: — скажи ему, что я выиграл пари и что у меня не было сомнений.

Разорвав конверт, я уронила пистолет. Я открываю папку и высыпаю содержимое, позволяя ему рассыпаться по моим бедрам. Мгновенно мои глаза останавливаются на паре кристально-серо-голубых, только они моложе, более затравленные. Пустые.

Его щеки усеяны синяками, его тело еще не покрыто рисунками, но покрыто шрамами и сердитыми красными рубцами.

Бастиан …

Почему у Сая было это? Он что, наводил на него справки?

Трясущимися пальцами я поднимаю фото, провожу пальцами по выцветшему изображению, отмечая, что отметка времени датирована четырьмя годами ранее, а затем поднимаю следующее, и еще одно. Это похоже на один из тех школьных коллажей, на каждом изображении представлена немного повзрослевшая версия мужчины, которого я люблю, его челюсть становится острее от одного к другому, на каждом добавляется новая татуировка или десять, более полные, рельефные мышцы. Более яркие, менее измученные глаза.

Хейз находится на заднем плане многих из них, но Бастиан находится в центре внимания. Это не файл, который кто-то откопал. Это файл, который кто-то создавал годами, и вверху каждого изображения напечатан почерк Сая. На каждом из них написаны дата, время и место.

Сай… он следил за Бастианом… в течение многих лет.

Почему?

Я роюсь в куче, и у меня перехватывает дыхание, когда я нахожу фотографию, о существовании которой и не подозревала. Это… мы. Бастиан и я, стоящие рядом, смотрим друг другу в глаза в центре гала-концерта. Бастиан выглядит совершенно не так, как надо, но совершенно неотразим в своем позаимствованном черном костюме, а я в своем вечернем платье. Мои пальцы переплетены с его пальцами, моя голова слегка наклонена. Я смотрю на него так, словно он это все, что существует, и он смотрит на меня точно так же.

В углу этой фотографии нацарапанная Саем записка гласит: «Вмешалась судьба. Он нашел ее сам».

Он… что?

Мое сердце бешено колотится в груди, когда я перечитываю эти слова, мое дыхание прерывается короткими вздохами. Я вспоминаю ту ночь, как Сай исчез, и появился Бастиан. Как, тогда Бастиан подошел ко мне, а Сая не было рядом, чтобы держаться на заднем плане, как это было всю мою жизнь, когда кто-то, кого он не знал или кому не доверял, подходил слишком близко, чтобы успокоить.

Нет, Сай ускользнул.

Спрятался?

Чтобы он мог незаметно сделать этот снимок?

Смятение затуманивает мой разум, стирая все остальное и оставляя только мою потребность знать, понимать и обретать покой, которого мне так не хватало. Мне нужно возвращаться. Мне нужно идти домой. Мой отец, который знает, что он натворил. Возможно, он уже убил его.

О боже мой, а что, если он это сделал?! Я…

Меня начинает трясти.

Листок бумаги немного сдвигается вправо, и мое внимание привлекает прикрепленная к нему фотография. Мои глаза сужаются, брови сходятся вместе, когда я приглядываюсь повнимательнее.

Это не Бастиан. Это женщина. Бледная женщина с темными волосами и светлыми глазами, и я сразу узнаю ее. Это она. Мерзкое существо, которое он так долго искал. Это его мать.

На этой фотографии тоже есть отметка времени, она сделана всего три недели назад, но тот факт, что она все еще жива и это актуально, это не то, что шокирует меня больше всего. Это сама женщина. Она… знакома мне. Я видела ее, но где? А потом раздается щелчок… или, может быть, щелчок исходит от твердой, холодной стали, прижатой сейчас к моему виску.

— Вылезай из машины, малышка Ревено.

Фотография выпадает из моих пальцев, когда я смотрю прямо в темные, смертоносные глаза некого иного, как Энцо Фикиле.

Блядь.

Я связана и, черт возьми, с кляпом во рту, свирепо смотрю через сиденье на Энцо Фикиле с каменным лицом. Человек, которому мой отец продал мою сестру в обмен на союз, а потом отказался от своего слова и предложил ему меня взамен.

Похоже, он приехал забрать свой приз, но вместо того, чтобы увезти меня в свой личный ангар, машина разворачивается и направляется обратно в Грейсон-Мэнор. Паника, какой я никогда раньше не испытывала, охватывает меня, и мне требуется каждая унция энергии, чтобы просто не сжать легкие. Я не хочу смотреть, как умирает мой отец, хотя я могла бы убить его сама, если бы он забрал у меня Бастиана навсегда. Эта мысль буквально пронзает мое тело болью, и мои мышцы напрягаются от боли.

Я смотрю на своих девочек. Руки Бронкс и Дельты связаны за спиной, у парней то же самое, а у Дамиано из уха капает кровь с того места, где один из людей Энцо выстрелил в него из пистолета. У нас не было ни единого шанса выстоять против них. Они пришли гораздо более подготовленными, чем мы, забаррикадировав нас не менее чем семью машинами. Я понятия не имела, что происходит, как упорно они с ними борются. Я застыла, ничего не подозревая, и отключилась, просматривая «секрет Сая».

Секрет, который я не уверена, что понимаю, но нет времени углубляться, потому что следующее, что я помню, мы подъезжаем к Грейсон-Мэнор, и меня поднимает, перебрасывает через плечо мужчина, который пришел, чтобы забрать меня домой.

В доме странно тихо, без признаков жизни, пока люди Энцо бегут впереди нас, держа оружие наготове, заряженное и направленное из-за каждого угла, пока он несет меня, как будто я ничего не вешу, в фойе, через холл и вниз в подвал… как будто он знает точное расположение дома поместья и где в нем будет находиться мой отец.

Я слышу его прежде, чем вижу.

Раздается его глубокое, сердитое рычание, за которым следует лязг цепей, и когда меня швыряют на пол, его грудь грохочет громче. Я вскидываю голову, мои глаза встречаются с его дикими, полными ярости глазами.

— Что за хрень? — И Бастиан, и мой отец взрываются в один и тот же момент.

Мой отец в одно мгновение выхватывает пистолет и целится Энцо в голову. Внезапно люди моего отца выскакивают из окружающего пространства, окружают нас, но на каждого, кто указывает на людей, захвативших нас в плен, двое указывают в ответ на них. Люди кричат и выкрикивают свои требования, и когда несколько пуль рикошетом разлетаются по помещению, я падаю на пол, ища глазами Бастиана.

Резкое шипение вырывается у него, когда я встречаюсь с ним взглядом. Он ранен и окровавлен, но он жив. Он опускает подбородок, как бы говоря мне, что все в порядке, но острый, оценивающий блеск в его взгляде выдает его… он не уверен на сто процентов.

С другой стороны, каким он может быть?

Он прикован цепью к гребаному полу, и это мой отец посадил его туда. Теперь перед нами стоит совершенно новая угроза.

— Не стреляйте, черт возьми! — Кричит Дамиано, каким-то образом освободившись от кляпа. — Будущий лидер нашего народа находится в этой гребаной комнате! — Удивительно, но все мужчины немного расслабляются, пальцы все еще прижаты к спусковым крючкам, хотя все в комнате, кажется, делают два шага назад.

— Я даю тебе самый большой гребаный приз, который может предложить этот мир, и вот как ты с ней обращаешься?! — Бросает вызов мой отец, взводя курок своего пистолета и подходя ближе.

Люди Энцо дергаются, но не делают ни шагу без его команды.

— Развяжи мою дочь. Сейчас, — в его груди урчит от ярости.

— Теперь она моя, не так ли? — Говорит Энцо ровным голосом. — Если я захочу, чтобы она была связана, она будет связана.

Бастиан хихикает, но вокруг темно и смертельно опасно, когда он натягивает свои цепи, поднимаясь на ноги, кровь сочится из тех мест, где металл впивается в его плоть на всех конечностях.

Теперь я внимательно смотрю на него, и мое сердце падает к ногам. Он в тяжелом состоянии. Весь в порезах и ссадинах, но он, кажется, этого не замечает. А если и замечает, то ему все равно. Я бросаю взгляд на своего отца, который свирепо смотрит на Бастиана, прежде чем его глаза встречаются с моими. Они сужаются от того, что может быть только сожалением, его губы поджимаются, когда он смиряется с собой.

— Нет, — говорит он, отводя от меня взгляд, его голос дрожит, и от этого странного звука у меня на глаза наворачиваются слезы. — Нет, Энцо. Она тебе не принадлежит.

Я задерживаю дыхание, чертовски сбитая с толку.

Мой отец вздергивает подбородок, продолжая целиться из пистолета в Энцо, а затем охранник моего отца, Хью, опускается на колени, и я смотрю, обводя взглядом комнату и обратно, пока он одним осторожным щелчком освобождает Бастиана от наручников.

Бастиан мгновенно вскакивает на ноги, весь измазанный кровью, когда он отводит локоть назад, вырубая Хью одним ударом, наклоняясь и подхватывая пистолет, который он выронил одним быстрым движением. Он похож на ходячего мертвеца, медлительный и методичный, весь красный, как будто этот оттенок, просто часть его кожи, как искусство, украшающее ее. Кожа свисает с его лба, плечо отведено назад, а темные волосы спутанными прядями свисают на безумные глаза.

Он подходит ближе, и мое сердце бьется в два раза чаще, когда не менее пяти стволов направлены в его сторону, но он даже не вздрагивает. Несмотря на рану на запястье и беспорядок, который она создает, он крепко держит свое оружие, направляя его на Энцо и протягивая мне другую руку. Я нетерпеливо беру его своими связанными руками, и он поднимает меня на ноги, развязывая, не глядя и не используя две руки.

Как только мои запястья освобождаются, он прижимается ко мне, пока я быстро развязываю веревку на ногах. В ту секунду, когда моя спина выпрямляется, он взводит курок своего пистолета, делая медленные шаги вперед, пока дуло не упирается прямо в лоб Энцо. Ни один мужчина не делает ни единого движения, в комнате оглушительно тихо, а затем, не отрывая взгляда от Энцо, его рука дергается в сторону, направляя оружие в противоположном направлении.

Он нажимает на спусковой крючок, и мой отец с хриплым стоном падает на колени. Все происходит как в замедленной съемке, мои глаза широко распахиваются, у меня вырывается резкий вздох, когда я дергаюсь в его направлении. Каждый охранник Ревено в комнате теперь нацелил свое оружие на Бастиана, который стоит прямо передо мной, его рука обвита вокруг моей талии, не давая мне пошевелиться.

— Бастиан! — Кричу я, пытаясь заглянуть за его плечи, но он крепко прижимает меня к себе, и я бью его кулаком в грудь.

Приподнимаясь на цыпочки, заглядывая ему через плечо, я смотрю за его спину, наблюдая, как рука моего отца исчезает под пиджаком и возвращается в красных пятнах. Я рву на нем одежду, но его хватка не ослабевает, и, наконец, наши глаза встречаются.

— Это мой папа! — Кричу я.

Глаза Бастиана превращаются в ледяные глыбы, когда они опускаются на мои.

— И он проявил неуважение к моей девочке. — Он смотрит мне в лицо с угрожающим видом, когда моя нижняя губа дрожит, его пальцы поднимаются, чтобы провести по ней. — Никто не смеет неуважительно относиться к моей девочке, — бормочет он убийственно божественным тоном. — Когда-нибудь, детка. Это должно было случиться.

Я проглатываю свое отрицание, моя голова готова взорваться от всего дерьма, происходящего вокруг меня.

— Все в порядке, милая, — хрипит мой отец. — Я не собираюсь умирать сегодня.

— Видишь, — шепчет Бастиан, его лоб встречается с моим. — Он не умрет сегодня.

Я должна смеяться, но из меня все равно вырываются рыдания, потому что какого хрена на самом деле? Он подстрелил моего отца… Но разве я не планировала застрелить его сама?

Может быть, он действительно заслуживает этого… до тех пор, пока он не умрет.

— Он может умереть сегодня.

Это произносит более глубокий, взрослый голос, и я резко поворачиваю голову в сторону Энцо, хмурясь, когда понимаю, что его люди освобождают моих друзей, мой разум улавливает время, отмечая, что никто не пытался убрать Бастиана, когда он приставил пистолет к голове их босса.

Бастиан крепко обнимает меня за талию, поворачиваясь всем телом, оставляя мне достаточно места, чтобы я могла повернуться в его объятиях так, чтобы моя спина была прижата к его груди, пока мы следим глазами за движениями Энцо.

Он придвигается ближе к моему отцу, который скрежещет зубами, поднимаясь на ноги, не желая, чтобы на него смотрели сверху вниз.

— Ты нарушил свое слово, Ревено. Мне следовало бы свернуть тебе шею.

Я напрягаюсь, но губы Бастиана находят мое ухо, целуя меня туда, как будто желая заверить, что все в порядке. Что я не собираюсь смотреть, как убивают моего отца, как я боюсь.

Мой отец высоко держит голову, маленькие капельки пота теперь выступают у него на лбу, хотя он и не обращает на это внимания.

— Я делал то, что нужно было сделать, чтобы защитить свою семью.

— Трахаясь с моей? — Огрызается Энцо, прижимаясь ближе. — Ты позвал меня сюда, чтобы забрать дочь, которая тебе нравится, но я выбрал ту, которую хочу, и когда я уйду отсюда, я уйду с ней на буксире. Если ты снова вмешаешься, то умрешь прежде, чем успеешь моргнуть. Это понятно?

Святое. Дерьмо.

Никогда в жизни я не слышала, чтобы мужчина так разговаривал с моим отцом. Энцо должен был лежать на земле, его тело уже остывало бы из-за того, что он просто ступил на территорию без разрешения, и все же мы здесь, а мой отец даже не тянется за пистолетом.

Глаза моего отца напрягаются, и он смотрит на меня с извинением во взгляде, когда снова поворачивается к Энцо.

— Я не знаю, где находится Бостон. Она узнала, что ты уже в пути, и сбежала.

Энцо рычит, бросаясь вперед и хватая моего отца за горло, прежде чем ударить его о стену с такой силой, что она сотрясается. Я вздрагиваю, впиваясь ногтями в руку Бастиана. Мы не можем бороться с Энцо. Не тогда, когда его преступная организация соперничает с организацией моего отца, и не тогда, когда его методы темнее, чем новые подходы, которые мы с девочками пытаемся найти.

— Ты лжешь, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

— Я клянусь жизнями обеих моих девочек. Она ушла.

Грудь Энцо вздымается, а мышцы Бастиана напрягаются, прижимаясь ко мне. Как он, должно быть, и подозревал, Энцо разворачивается, бросаясь к нам, но у Дельты стрела, нацеленная ему в сердце, у Бронкс кинжал на кончиках пальцев, а затем появляется Хейз, привлекающий всеобщее внимание своим смехом. Наши взгляды устремляются к потолку, и там он сидит, высоко на стропилах, свесив ноги, в его руке крутится гребаный топор.

Он ухмыляется, зажимая самый острый край в ладони и направляя его обратной стороной на Энцо.

— Подойди ближе к моему парню, я раскрою твою гребаную башку, пока остальные будут уничтожать твою команду. В зале нас больше, мы просто ждем, когда ты сделаешь неверный шаг. Будь хорошим мальчиком, и я отведу тебя к твоей даме.

— Ты знаешь, где она? — Спросила я. Энцо сплевывает.

— Я знаю. Увидел милую маленькую беглянку. Поймал ее, загоняя в ловушку.

Энцо ворчит:

— Я скормлю тебя своей тигрице, конечность за конечностью, если ты прикоснулся к какой-либо ее части.

— Коснулся только хороших частей.

Энцо выхватывает из кармана пистолет и стреляет. Бастиан разворачивается, толкая меня себе за спину, и они оба двигаются одновременно, направляя пистолеты друг другу в лоб.

— Мы заключили сделку, Бишоп. — Энцо задыхается от ярости. — У тебя есть твоя женщина. Я хочу свою.

О, ему нравится моя сестра?

Я прихожу в себя, когда Бастиан нажимает на спусковой крючок, его челюсть сжимается.

— Если у него пойдет кровь, ты умрешь.

— Если ты убьешь меня, тысячи людей постучатся в дверь.

— Многие постучатся в дверь, как только узнают, что Райо Ревено больше не лидер этого заведения, несмотря ни на что.

Моя голова поворачивается к Бастиану, шок и ужас угрожают вырваться из моего горла, как рвота, но затем он говорит:

— Хейз скажет тебе, где твоя девушка, и когда ты уйдешь отсюда, ты расскажешь об этом всем. Пусть мир узнает, что король ушел в отставку, и Роклин теперь их королева. Чтобы добраться до нее, они проходят через меня. Чтобы добраться до меня, они проходят через Хейза.

— Если Бостон не захочет ехать, никто ее не заставит, — добавляет мой отец.

Рука Энцо опускается, и он смотрит на моего отца, пристально глядя ему в глаза, пока тот поправляет свой пиджак.

— Если бы ты заставил ее почувствовать, что она стоит хотя бы половины того, что чувствует твоя другая дочь, она бы не так отчаянно стремилась уйти с самого начала.

Лицо моего отца вытягивается, и, не сказав больше ни слова, Энцо выходит, многозначительно взглянув на Хейза, чтобы убедиться, что он следует за ним.

Я смотрю на своих друзей, на своего отца и, наконец, на Бастиана.

— Кому-нибудь лучше объяснить, что, черт возьми, происходит, и побыстрее.

Бастиан кивает, хватает мои костяшки пальцев и подносит их ко рту, но прежде, чем он успевает заговорить, мой отец потрясает комнату, когда в спешке говорит,

— Отто Хеншо мертв.

Все взгляды устремляются на него, но он смотрит на меня.

— Он убил твою мать.

Мои мышцы сжимаются.

— Самый молодой Греко, это не Греко. Он, твоя кровь. Моя… кровь.

Я хмурюсь еще больше, воздух в моих легких застревает. Его кровь? Что …

— И, милая… — Руки Бастиана крепче обхватывают меня, его губы находят мой висок. — Сай не предавал тебя.

У меня перехватывает горло, волна тошноты накатывает на меня, но Бастиан знал, что это произойдет, поэтому его объятия поддерживают меня. Это… много. Так много. Слишком.

Я даже не могу сразу осмыслить то, что он сказал, но когда мой папа произносит свои следующие слова, я забываю обо всех остальных, с пристальным вниманием слушая то, что он, должно быть, только что узнал сегодня вечером.

— Почти шесть лет назад Сай отправился на поиски и нашел кое-кого, в кого он верил. Кого-то, в ком он что-то увидел, что-то сильное и жизнерадостное. Кого-то, не связанное с нашим миром, кто рос бы без коррупции или жадности. Который пришел из тьмы, но у которого все еще было сердце и ясный ум со свежими глазами.

Отец поднимает глаза, и я следую за ним, обнаруживая пристальный взгляд Бастиана, сфокусированный на мне, как лазер. На заднем плане мой отец продолжает, но я пленница глаз этого человека и не смею отвести взгляд.

— Я где-то заблудился, и однажды ты и твоя сестра пострадаете за это. Сай видел это, поэтому он сделал то, что поклялся сделать, абсолютно все, чтобы обезопасить тебя. Он искал за пределами своей досягаемости, там, где никто не узнал бы, пока он не нашел то, что искал, в мальчике, в которого верил. Басс, теперь носит метку стража, — говорит он, и Бастиан приподнимает подбородок, обнажая шею, и мои глаза устремляются к этому месту, мои внутренности горят при виде моей метки, выжженной на его коже. — Теперь ты принадлежишь ему, чтобы защищать тебя, любить, если ты выберешь, и я никогда не встану у тебя на пути.

— Я бы не позволила тебе, даже если бы ты попытался, — невольно шепчу я. — Он был бы моим в любом случае. Он мой. С печатью или нет. Он мой.

Глаза Бастиана вспыхивают передо мной, я заявляю на него права, чего он когда-либо хотел, и не потому, что другие смотрят, а потому, что это означает, что у нас больше нет украденного времени. Между нами не будет моста, не останется невысказанных секретов, не будет жизни друг без друга.

Он подходит ко мне, нежно перебрасывая мои волосы через плечо.

— И ты, Роклин Ревено, моя богатая девочка, моя маленькая воришка, вся, блядь, моя.

Позади нас кто-то прочищает горло, и мы оглядываемся, чтобы увидеть Кэлвина наверху лестницы, его руки скользят в карманы, когда он спускается, его лицо острое и непроницаемое, когда он переводит взгляд с нас двоих на моего отца и обратно.

— Я понимаю, что сейчас, возможно, не время, но мистер Бишоп прав в том, что он сказал ранее. Райо больше не может представлять имя Ревено в качестве главного места в Грейсон Юнион. Бандони, Делеоны и Хенли, — говорит он, впервые добавляя четвертое, скрытое имя семьи, и я встречаюсь взглядом с девочками, — не допустят этого. Мы не отказываемся от своего слова и не подвергаем опасности своих собственных. Он сделал и то, и другое. Кроме того, позже я должен встретиться с внешним советом, чтобы раскрыть предательство семьи Хеншо и посмотреть, как они хотят продолжать. Они захотят получить уверенность в том, что наш мир находится под контролем. Я должен быть в состоянии дать им это.

Кэлвин удерживает мой взгляд, и я знаю, что он говорит, точно знаю, что он имеет в виду. Голос Сая всплывает в моей голове, и я на мгновение закрываю глаза, вспоминая.

— Могу я тебя кое о чем спросить?

— С каких это пор ты просишь разрешения спрашивать меня о чем-то? — Оцениваю я его.

— Это личное.

Заинтригованная, я откидываюсь на спинку стула, слегка кивая.

— Если бы у тебя был выбор, и он сводился к тому, чтобы возглавить свою семью или занять место главного канцлера в Грейсон-Мэнор, что бы ты выбрала?

У меня мгновенно слюнки текут, по рукам пробегает покалывание, по коже бегут мурашки. Я отвожу взгляд от его любопытных глаз, не в силах произнести ни слова, но моей нерешительности, моей задержки с ответом достаточно. Итак, когда я произношу одно из них, мы оба знаем, что, хотя слова покидают меня, я слышу голос моего отца.

— Я бы сделала то, что должна, несмотря ни на что. — Я поднимаю глаза и задерживаю их на нем. — Как поступила бы хорошая дочь … Сай, скажи мне, о чем ты думаешь.

— Я не могу этого сделать, но я могу сказать тебе вот что. — Он поворачивается ко мне лицом. — Ты делаешь именно то, на что я надеялся, и без того руководства, которое я планировал предложить.

Я моргаю, глядя на девочек.

Я знаю, чего они хотят. Мы говорили об этом много раз, так что я могу сказать все, что пожелаю, прямо сейчас, не разговаривая предварительно с ними.

Кэлвин не предназначен для того, чтобы быть главой поместья Грейсон. Один из нас всегда здесь, и всякий раз, когда он отсутствует, я заступаю на его место, а девочки рядом со мной. Если бы мне пришлось выбирать между тем, чтобы быть главой моей семьи или главой общества, которое мы создали, семьи, которую мы создали в поместье, школе и во всем Грейсоне, что бы я выбрала? Я?

Я смотрю на своего отца. Вся его жизнь посвящена построению империи, которая у него есть. Он стольким пожертвовал, потерял еще больше, включая свою жену. Если я не возьму на себя имя Ревено, все будет напрасно. Неизбежный конец эпохи, когда Грейсон станет моей целью в жизни. Но когда я смотрю в серьезные глаза моего отца, он очень медленно опускает подбородок, а затем делает то, чего я никак не ожидаю. Он сдвигает их, глядя на мужчину передо мной, того, кто все еще держится и стоит во весь рост… того, кто все еще пристально смотрит на меня.

Я долго смотрю в его прекрасные серо-голубые глаза, а затем отхожу от него, его рука убирается с моей кожи только тогда, когда это вынужденно, когда я оказываюсь лицом к лицу с Кэлвином.

— Грейсон обязан закончить школу в Элитной академии Грейсон. Я еще не закончила и не выберу легкий выход. Когда придет время, я займу твое место.

Я поворачиваю голову и снова смотрю в глаза Бастиану. Он видит это и медленно качает головой.

— Я сделал все это не для себя, Богатая девочка. Я получил то, что хотел. Мне больше ничего не нужно.

Я киваю, потому что верю ему.

Его слова правдивы.

Он никогда не стремился завладеть моим миром, он просто хотел меня, но попутно он заработал гораздо больше… включая уважение моего отца, каким бы извращенным оно ни было.

Он крал ради меня, убивал ради меня, рисковал всем и ничего не утаивал… ради меня. Заставил моего отца действовать, потребовал, чтобы он стал тем человеком, о котором я говорила, и взял на себя ответственность за свои поступки, дал ему шанс вернуться на правильный путь. Мой отец прошел тест, который дал ему Бастиан, пусть и с трудом, но это единственная причина, по которой он вообще прошел тестирование … это было для меня.

Выше всего, не кровь.

Любовь превыше всего.

Поэтому я беру его окровавленную руку и оглядываюсь на Кэлвина.

— Позвоните в профсоюз, сообщите им, что есть новый глава империи Ревено, и, если они хотят встретиться с ним, они могут прийти к нему.

Кэлвин коротко кивает и делает шаг вперед, протягивая Бастиану руку.

— Добро пожаловать. Я надеюсь, что твой желудок сделан из камня.

— Поверь мне, — ухмыляется он. — Так и есть.

— Вам нужно будет выбрать свою команду. По крайней мере, два охранника для начала, и я полагаю, один из них будет тем психом, который ушел с Энцо?

Бастиан кивает.

— А второй?

Он смотрит на Дома, который коротко кивает, как будто они понимают друг друга, и меня охватывает небольшой приступ страха при мысли о том, что мы можем потерять Дома в наших повседневных операциях.

— Неужели кому-то действительно нужно спрашивать? — Говорит он.

Но когда Дом даже не моргает, а стоит прямо и гордо, я хмурюсь, бросая взгляд на Бастиана, который смотрит направо и опускает подбородок. Я слежу за его взглядом, направленным на Кайло, и замечаю, что он напряженно смотрит на своего брата, но Кенекс только улыбается, подталкивая его вперед, и упущение моего отца возвращается.

Его кровь. Его сын.

Мой брат …

Мои эмоции усиливаются, когда я наблюдаю, как он подходит, встает рядом с нами и…

Ждет.

Я перевожу взгляд на Бастиана.

— Где находится Бостон? — Спросила я.

Улыбка Бастиана становится шире, и я прищуриваю глаза.

Блядь. И снова мы …

Эпилог

Роклин

Месяц спустя

Когда я вхожу, он впивается взглядом в манжеты своего пиджака, поэтому я прислоняюсь к раме, чтобы немного полюбоваться им. Его кожаная куртка из штапеля висит на краю кровати, она ушла на покой на целый день… и он не слишком переживал по этому поводу. Вероятно, потому, что на этот раз костюм, который он носит, один из многих, которыми он сейчас владеет. И, черт возьми, мой мужчина хорошо выглядит, завернутый в гладкую темную ткань, его руки и шея украшены рисунками… и часы, которые он твердо решил оставить себе, хорошее напоминание всем, как говорит он, которое только дополняет всю его затею «посмотри на меня неправильно и умри».

Он прямо-таки аппетитный.

— Продолжай так на меня смотреть, и мы не доберемся до машины.

Улыбаясь, я скрещиваю руки на груди.

— Это должно вызвать у меня желание добраться до машины… потому что теперь я не уверена, что мне не все равно, поедем мы или нет?

— Лгунья. — Он поворачивается, его похожие на мрамор глаза находят мои. Он ждет, молча требуя, чтобы я подошла к нему.

Стремясь угодить, я отталкиваюсь от арки, стуча каблуками по полу и не останавливаюсь, пока не оказываюсь прямо перед ним. Мои глаза мгновенно отыскивают мою метку на его коже, и он знает это, его голова наклоняется, чтобы я могла разглядеть ее еще лучше.

Буква "G" с двойными стенками слегка приподнята на его коже, и, хотя это уже было заметным знаком на его плоти, ему этого было недостаточно. Он пошел и добавил свой собственный маленький штрих, усилив его чернилами и вплетя в него надпись:

Ее, даже после смерти.

Одни эти слова пробуждают что-то глубоко внутри меня, и когда грубые подушечки его пальцев касаются моего подбородка, а другая его рука скользит по обнаженной коже моих бедер, я понимаю, что мои глаза закрыты.

Открывая их, я ловлю на себе его пристальный взгляд, когда он задирает мою юбку к бедрам, обхватывает ладонями мою задницу, прежде чем слегка наклониться, чтобы лучше рассмотреть. Я тоже оглядываюсь, меня обдает жаром, когда мой взгляд останавливается на том месте, где он проводит шлепком по середине моей левой ягодицы. Затем он сдвигается, опускаясь на одно колено рядом со мной. Его губы касаются все еще чувствительной плоти, и я провожу ногтями по его густым черным волосам.

— Рана почти зажила, — бормочет он, касаясь моей кожи, поднимая глаза, чтобы встретиться с моими. — Все еще больно, детка?

Тепло разливается по мне, когда я смотрю на него сверху вниз, на мужчину, которого я никогда не ожидала встретить, который все это время прокладывал себе путь ко мне без нашего ведома.

Я медленно качаю головой, и мы снова смотрим на то место. К его клейму, свежему и гордому на моей коже. Буква "Б" с двойными стенками, идентичная по дизайну маркировке на его шее, внутри которой его собственным рукописным почерком были вытканы слова:

Его, даже после смерти.

Бастиан вскакивает на ноги, его рука очень легко обхватывает мое горло, чтобы прижать мои губы к своим. Он ждет, и я даю ему то, чего он хочет, слегка прикусываю его колечко в губе. Затем его рот накрывает мой, пальцы рассеянно проводят по воротнику вдоль моей шеи, потому что, давайте будем честны, это не колье, по крайней мере, в его глазах.

— Я собираюсь трахнуть тебя в этой юбке, когда мы вернемся, — обещает он. — Наклоню тебя прямо над балконом, выходящим на поместье, чтобы все могли видеть, как хорошо ты меня принимаешь.

Мое естество сжимается от его слов, и я растворяюсь в нем, не осознавая, что моя рука тянется к его ремню, пока его кулак не сжимается вокруг моего запястья.

— Прикоснись ко мне, и все кончено. Я сниму с тебя одежду, и пятнадцать гребаных минут, которые у меня ушли на то, чтобы надеть этот костюм, будут потрачены впустую, потому что он снимется и больше не наденется. — Его колено прижимается там, где я хочу, и я резко втягиваю воздух, когда его зубы царапают вдоль нижней части моей челюсти. — Меня более чем устраивает этот вариант, так что делай свой ход, маленькая воришка. Вытаскивай мой член или отойди назад.

Мурашки пробегают по моей коже, и я глубоко выдыхаю, ненавидя себя за то, что вынуждена идти против своих желаний, когда с тех пор, как Бастиан занял место моего отца, он поощрял, осмелюсь сказать, требовал, чтобы я поступала наоборот.

Быть его освобождает, а я принадлежу ему во всех смыслах этого слова.

Переход от моего отца к Бастиану прошел настолько гладко, насколько можно было ожидать, и, хотя я была уверена, что потребуется время, чтобы заставить людей, которые работают на моего отца и с ним вместе, смириться с переходом власти от главного к гораздо, гораздо более молодому человеку, это было далеко… чище, чем я ожидала.

Бастиану удалось за три месяца сделать то, что моему отцу не удалось за шесть лет, подружиться с Энцо Фикиле, моей сестрой… Ну, это гребаный бардак, в котором мне еще предстоит разобраться.

— Итак, вы двое трахаетесь или мы уходим? — Зовет Хейз с порога. — Потому что я голосую за перегни ее через перила, и дайте мне пять минут, чтобы добраться туда и выбить дверь одной злой женщины, пока она не впустит меня посмотреть.

— Она не впустит тебя, если ты продолжишь посылать беспилотники через ее балконные двери по ночам, — говорю я ему, разглаживая свою форму и поворачиваясь к нему лицом.

Хейз ухмыляется, протягивая руки, как бы говоря:

— Скажи ей, что я симпатичный, — и он в некотором роде такой и есть, в грубоватом, возмутительном смысле. Например, если бы Барби сделала куклу из бойз-бэнда и немного подправила ее, это был бы Хейз. Он не так уж плох, даже если его новое любимое развлечение, кажется, сводит Бронкс с ума. Будет забавно понаблюдать, как он на собственном горьком опыте узнает, что она терпеть не может, когда ее преследуют. Она охотница, моя великолепная подруга. Легкая добыча не представляет для нее никакой ценности.

К тому же, она не приблизится ни к кому, кому она действительно могла бы понравиться такой, какая она есть, она эмоционально испорчена.

— Если бы она вернулась к рисованию обнаженной, мне бы не пришлось этого делать, но это проблема другого дня. Теперь кто-нибудь скажет мне, что я выгляжу в этом как засранец? — Он ухмыляется, проводя руками по своему добротному темно-синему костюму с черной застежкой на пуговицы под ним.

Бастиан хихикает.

— Ты хорошо выглядишь, дружище.

— Спасибо, ты выглядишь почти так же хорошо, как и я. А теперь пошли. — С этими словами Хейз разворачивается и выходит.

Бастиан подходит ко мне, хватает за руку и выводит из комнаты. Мы спускаемся по лестнице, выходим через заднюю дверь и огибаем фонтан, пока не проходим через ворота, ведущие в поместье Грейсон.

Когда мы подходим к остальным в фойе, я с удивлением обнаруживаю Кайло в костюме, а не в форме Грейсон.

Выражение моего лица, должно быть, выдает меня, когда он кивает подбородком.

— Он переезжает ко мне, — делится Бастиан.

Я смотрю на Кенекса, ожидая гнева или, я не знаю, печали, но все, что я вижу, это гордость, написанную на его лице, как будто все, чего он хотел для своего младшего брата, это чтобы тот чувствовал себя принадлежащим миру, который его избегал. Даже я избегала его, позволяя словам моего отца изменить мое мнение, вместо того чтобы сформировать свое собственное. Что я поняла, так это то, что он мне очень нравится, Кенекс тоже. Они развлекали нас, когда мир вокруг нас казался обыденным, что-то среднее между интригами и еще чем-то.

— Ты хорошо выглядишь в костюме, — признаю я, и это все равно что смотреть в глаза своему отцу, сходство поразительное. — Почти такой же «милый» как наш отец.

Глаза Кайло слегка расширяются, но я вытаскиваю Бастиана за дверь, прежде чем он успевает сказать что-либо еще. Сказать, что я так же сильно хочу вернуться в кампус сегодня, было бы преуменьшением. Этим утром прибыли новые ученики, среди них младшая сестра Энцо, но дело не только в этом.

В тот день, когда Бастиан принес свою клятву перед другими семьями Грейсон, поклявшись защищать меня ценой своей жизни, хотя страж никогда раньше не был боссом, мы поклялись не хранить, между нами, секретов. Мы оба знаем, что от этого могут зависеть наши жизни, но я приберегла кое-что для себя. Только на сегодня, потому что это скорее подарок, чем ложь. Это приз, который он хочет получить.

Дар из всех даров.

И я не могу дождаться того момента, когда его глаза соединят последние точки.

Бастиан

Я никогда не думал, что мне понравится костюм обезьянки, но эта малышка сплошной гребаный плюс. Дом с каждым днем доказывает, что он становится все более полезным. Его единственный недостаток, это тот, который он не может контролировать, и именно поэтому каждый раз, когда я смотрю на него, я думаю о том, откуда он знает, что чувствует моя девочка внутри, и что он хотел увидеть ее в потрясающем белом платье, обещающую ему себя на всеобщее обозрение. Почти уверен, что я собираюсь затаить эту обиду до тех пор, пока он не найдет себе новую навязчивую идею, и, если моя интуиция так же верна, как и всегда, у меня есть подлое гребаное предчувствие, что он, возможно, нашел ее. Не то чтобы он что-то с этим делал. Нет, она… ниже его стандартов, по крайней мере, так мог бы сказать богатый мальчик. Возможно, придется помочь девушке, немного расшевелить его и посмотреть, что из этого выйдет.

— Нервничаешь?

Я смотрю на Бронкс, приподнимая бровь.

— Я выгляжу нервным? — Спросил я.

Она наклоняется вперед в гигантском Хаммере, на который они пересели, вместо того чтобы ездить на отдельных городских автомобилях.

— Ты выглядишь восхитительно.

Ухмылка растягивается на моих губах, и я откидываюсь назад, потирая кольцо Грейсон на пальце.

— Я в порядке, девочка. Готов покончить с этим дерьмом, чтобы я мог вернуться к работе.

— Кстати, как продвигается допрос? — Спрашивает Дельта.

Я смотрю на Андера, и он улыбается своей женщине, покачивая разбитыми костяшками пальцев перед ее лицом.

— Все идет чертовски хорошо. — Я смеюсь. — Твой мальчик… убедителен.

Альто усмехается, и ухмылка Андерса становится злобной, но я не притрагиваюсь к этому дерьму. Это их личное дело, но, признаюсь, мне бы хотелось услышать историю о том, как сложились их маленькие отношения.

Я смотрю на свою женщину, чертовски хорошо зная, что не смог бы разделить ее с кем-то еще. Мне даже не нравится, когда она трогает себя, потому что я хочу быть тем, кто это делает.

Почувствовав мой взгляд на себе, она смотрит в мою сторону, и мой взгляд падает на ее горло, когда оно вздрагивает от мягкого глотка, который она пытается скрыть. Она что-то замышляет, и это не имеет никакого отношения к маленькой коробочке, которую она стащила из моего кармана, когда пришла ко мне в комнату… именно поэтому я положил ее в свой левый карман, для начала.

Наверное, она прожигает дыру в своем кармане, гадая, что там внутри. Я знаю, она знает, что это не кольцо. Мое клеймо на ее гребаной заднице и шее, ее на моей шее и правой руке. Мир никогда не задастся вопросом, похищена она или моя. Они узнают сразу. В конце концов, я привяжу ее к себе способами, которые другие люди считают наиболее важными, и изменю ее фамилию на Бишоп, но мне не нужен листок бумаги или вечеринка, чтобы показать, что она принадлежит мне.

Она просто, блядь, моя, и это никогда не изменится.

Но я думаю, что ей понравятся украшения внутри этого черного бархатного кубика почти так же сильно, как мне понравится чувствовать, как она надевает их на меня.

Кто знал, что они делают пирсинг с инициалами на кончиках?

Сегодня вечером мой член будет сиять от ее имени, а затем ее губы от моей спермы.

Когда мы подъезжаем к кампусу, снаружи все выглядит как гребаный город-призрак. Все студенты уже внутри, сидят в спортзале, просто ожидая, когда их королевы и будущий канцлер войдут, и я изменил меры безопасности в поместье.

Вокруг постоянно разбросано не менее двух дюжин мужчин, но вы никогда не должны их видеть, если только они не стоят у въездных ворот. В остальном они должны быть тенями, всегда рядом, но никогда не найденными. Если они не справляются, их отпускают на свободу.

Роклин не в курсе, но я также заменил нескольких сотрудников людьми, за которых поручился Энцо. Этот человек оказался более полезным, чем я ожидал.

Мы выбираемся наружу всей группой, и я не оглядываюсь назад. Я никогда не привыкну к банде костюмеров, которые следуют по моим стопам, но это приходит с тем, чтобы быть боссом.

И я здесь гребаный босс.

Вожак.

Выражение «ходячий босс» приобрело другое значение, и я не сержусь из-за этого. Роклин сжимает мою руку, и я наблюдаю, как она и девочки гуськом заходят внутрь, идя впереди нас, чтобы войти. Застегивая последнюю пуговицу на своем пиджаке, я провожу руками по волосам и смотрю налево. Хейз кивает подбородком. Я смотрю направо, и Кайло кивает в ответ. Я поднимаю взгляд туда, где Дом и другие ребята стоят на краю первой ступеньки, делая то же самое. Они расступаются передо мной, и я вздергиваю подбородок, пробираясь по коридорам Элитной академии Грейсон, на этот раз в совсем другой роли. В прошлый раз я был аутсайдером, который проскользнул внутрь. На этот раз я, блядь, почетный гость. Человек, с которым они до смерти хотят встретиться, потому что все они слышали, что Райо Ревено ушел в отставку, и его преемник оказался не тем, кого они ожидали.

Я вхожу внутрь, следуя по тропинке, по которой только что прошла моя девушка, к двойным дверям, ведущим в спортзал. Двери открыты, пол уходит вглубь на добрых пятьдесят ступенек или больше, трибуны выстроились вдоль стены, где я стою, но они меня не видят. Они этого не сделают, пока я не войду внутрь. Кайло и Хейз встают рядом со мной, а остальные ребята проскальзывают мимо, направляясь вниз по ступенькам, привлекая внимание нескольких студентов. Они поднимаются на подиум в центре зала, располагаясь в нескольких футах от девушек, и по очереди включают микрофон, кратко рассказывая новоприбывшим об ожиданиях и многом другом.

Затем Роклин убирает микрофон, обходя деревянный ящик, пока не оказывается перед школой.

— Как все вы и ваши семьи были проинформированы, появилось новое лицо, представляющее имя Ревено, но я хочу, чтобы вы все знали, что у него есть и свое собственное. — Она замолкает, ее глаза встречаются с несколькими людьми в первом ряду. — Бастиан Бишоп. Это его имя. Он грубый, неотесанный и совершенно непредсказуемый. Он не осторожен и не созерцателен. Он вулкан. В одну секунду тишина и спокойствие, а в следующую гребаный кошмар…

Вся комната замолкает, и мне требуется усилие, чтобы не рассмеяться. Насколько я могу судить, она смотрит на Бронкс, затем быстро оглядывается назад, прежде чем снова выпрямиться во весь рост. Это очаровательно, ее маленькая предостерегающая речь, и, честно говоря, действительно чертовски эффективно, когда ее глаза встречаются с моими, и она высоко поднимает подбородок … никто не осмеливается обернуться.

Я начинаю спускаться по ступенькам, мои мальчики следуют за мной по пятам. Головы по-прежнему направлены вперед, но взгляд за взглядом устремляются на меня, и только когда я оказываюсь в четырех шагах от пола, она поворачивается.

Я не говорю о каком-то тонком повороте. Нет, моя девочка, блядь, кружится, как в тот первый день, юбка развевается вокруг нее и высвечивает каждого гребаного человека в этой комнате, который смотрит на ее голую задницу. Она показывает мое клеймо на своей заднице, а мне, блядь, даже все равно. Ее мальчики посмеялись себе под нос от души, ее брат немного поворчал из-за того, что его не предупредили отвернуться, но они это видели, и в этом, черт возьми, был смысл, ее маленький трюк с пип-шоу, ее способ показать мне, что она готова к тому, чтобы мир узнал, кто она, кто мы, что мы принадлежим друг другу, хотя большинство уже в курсе.

Теперь нет никаких сомнений.

Ступая на танцпол, я поворачиваюсь лицом к толпе, но ничего не говорю. Им нужно было придать имени лицо, и теперь оно у них есть. Страх приходит от неизвестности, поэтому, если они когда-нибудь услышат звук моего голоса, это произойдет не в переполненном зале на глазах у многих. Это будет предупреждением, нашептанным им на ухо, если они вообще заслуживают второго шанса.

Роклин говорит что-то еще, но я занят тем, что встречаюсь взглядом с некоторыми и изучаю лицо каждого человека в этом месте сверху донизу. Только когда я добираюсь до последнего ряда, я слышу, как она говорит:

— И я бы хотела познакомить вас кое с кем еще. С ним следует обращаться так же, как с любым человеком, обладающим властью, если не лучше.

Она подходит ближе.

— Большинство из вас знают Кайло Греко.

Кайло напрягается рядом со мной.

— Чего вы не знаете, так это того, что он мой брат, сын Райо Ревено.

Глаза расширяются, но, когда моя голова поворачивается к единственному человеку, который издает звук, вся комната проглатывает его слова. Мне не нужно смотреть на Роклин, чтобы знать, что она ухмыляется.

Идеальной принцессы больше нет. Черт бы меня побрал, если гордость не бьет меня по ребрам не только от ее слов, но и от того, как они произнесены.

— Теперь вы можете идти, — говорит Бронкс в микрофон, висящий над плечом Роклин, и медленно, ряд за рядом, ученики направляются на свои первые занятия.

Требуется целых пятнадцать минут, чтобы место очистилось, наша небольшая группа разговаривает между собой, пока мы ждем, потому что, по-видимому, мы должны быть здесь последними. Это чертовски глупый шаг службы безопасности, который я мысленно добавляю к своему списку дерьма, которое нужно исправить, но как только уходит последний человек и двери захлопываются, я внезапно перестаю быть в этом уверен …

Альто и Хейз выкатывают пианино из ниоткуда, и Бронкс запрыгивает на трибуны. Дом достает из кармана пульт дистанционного управления, и свет наверху тускнеет, когда он выходит, Кайло и Хейз следуют за ним.

Дельта опускается на сиденье пианино, Андер рядом с ней, и они оба начинают нажимать на клавиши одновременно. Я не очень разбираюсь в этом типе музыки, но я знаю достаточно, чтобы понять, что они чертовски хороши, и это звучит еще лучше, когда Бронкс начинает петь с того места, где она сидит.

Я перевожу хмурый взгляд с одного на другого, чертовски смущенный, когда пальцы моей девочки переплетаются с моими. Я поворачиваюсь и вижу, что она улыбается мне, увлекая меня в центр комнаты.

Я приподнимаю бровь, но она только смеется, качая головой.

Роклин кладет руку мне на бицепс, перемещая мою к себе на талию, а затем разводит наши соединенные руки в стороны. Мои губы дергаются, когда я улавливаю суть, грубо притягивая ее к себе. Она слегка хихикает, прижимаясь своим лбом к моему, когда я наклоняюсь.

— Детка, ты подаришь мне мой танец? — Шепчу я, проводя пальцами по ее пояснице.

— Я должна была отдать его тебе в ту ночь, когда ты попросил.

Я киваю.

— Да, тебе следовало это сделать.

Мы раскачиваемся в такт музыке, слегка кружимся, и я поворачиваю ее, откидывая назад, и она улыбается мне. Я скольжу своими губами по ее губам, шепча:

— Я люблю тебя, маленькая воришка.

— Я знаю, — выдыхает она со скрытой улыбкой. — И, кстати, о воровстве… — Она ведет нас, когда мы выпрямляемся, и достает маленькую коробочку, которую она спрятала под юбкой. Она ухмыляется мне снизу вверх. — Не хочешь поделиться тем, что здесь?

— Нет. — Я накрываю ее губы своими, и она мгновенно откликается, обвивая руками мою шею.

Голос Бронкс затихает, и мгновение спустя затихает последняя нота пианино, тихие шаги уносят другого, и затем здесь остаемся только я и моя девочка.

Роклин закрывает глаза и вздыхает, прижимаясь ко мне. Когда ее глаза открываются, она отступает назад со странным, мягким, но в то же время тревожным блеском в глазах.

— Детка?

— Встретимся в женском туалете на Грейсонском этаже.

— Что ты задумала, богатая девочка?

— Я дам тебе все, чего ты когда-либо хотел, завершая то, что начал он. — Она сжимает мою руку, а затем поворачивается и идет в противоположном направлении.

Слишком любопытный, чтобы спорить с ней из-за нескольких лишних минут, я делаю то, что она просит, и поднимаюсь на этаж Грейсон, оставляя Хейза и Кайло, которые ждут меня в коридоре за пределами спортзала.

Я медленно открываю дверь в туалет для девочек, слышен только слабый звук льющейся из раковины воды, и я ухмыляюсь про себя.

Как она меня сюда затащила, я не знаю.

Я заворачиваю за угол, засунув руки в карманы, но замедляюсь, когда мне навстречу не попадается школьная форма в розовую клетку. Вместо этого передо мной кремовый комбинезон и спутанная копна черных волос.

Черные как смоль волосы.

Женщина водит полотенцем по зеркалу маленькими бесполезными кругами, наклоняя при этом голову, и шок разливается по моим венам. Внезапно слова Роклин дают о себе знать.

Она дает мне все, чего я когда-либо хотел, завершая то, что он, то есть Сай начал.

Человек, который посвятил свою жизнь ее защите.

Человек, который нашел меня в тот день, когда я убил своего папашу, и дал мне пропуск. Который знал человека, из-за которого исчезают люди. Человека, которого он хотел, чтобы я нашел и остановил.

Мужчину … кто помог ему заставить это жалкое подобие женщины исчезнуть в том месте, где, как он знал, я ее найду. Место, куда он планировал привести меня, но я наткнулся на него раньше, чем он смог.

Я смотрю на мерзкое существо перед собой, на ученицу дьявола, женщину, которая помогала и держала за руку мужчину, который использовал свою руку, чтобы избивать тех, кто слабее.

Просто так, последний пункт в моем списке официально, блядь, отмечен.

Мой смешок мрачен, когда я провожу рукой по подбородку, обводя небольшое пространство, пока она не вынуждена поднять глаза, чтобы посмотреть на меня. Я наблюдаю, наслаждаясь тем, как она бледнеет передо мной.

Ее глаза широко распахиваются, и она дрожит, ее голос, всего лишь хриплый шепот.

— Бастиан…

— Ну здравствуй … Мама.

Конец