Джули Джонсон

Книга: Бриллиантовая империя

Третья книга в Запретной Королевской Трилогия

Перевод группы: https://t.me/savvbook (SAVBBOOK)

БРИЛЛИАНТОВАЯ ИМПЕРИЯ — заключительная часть захватывающей королевской романтической саги ЗАПРЕТНАЯ КОРОЛЕВСКАЯ ТРИЛОГИЯ. Пульсирующее напряжение, смертельно опасные политические схемы и обжигающее сексуальное напряжение делают эту заключительную часть совершенно непередаваемой!

Джули Джонсон

«Да здравствуют стены, сквозь которые мы пробились. Когда огни королевства сияли только для меня и тебя».

L ong L ive, Т ейлор С вифт

СЕРЕБРЯНАЯ КОРОНА

Книга первая

ЗОЛОТОЙ ТРОН

Книга вторая

БРИЛЛИАНТОВАЯ ИМПЕРИЯ

Книга третья 

Для Т.С

Мой дорогой читатель,

Все хорошее когда-нибудь заканчивается.

(Так говорят).

Я бы предпочла верить, что ничто никогда не заканчивается по-настоящему. Не совсем так. Мы можем перевернуть страницу на новую главу, мы можем закрыть книгу, но сама история продолжает жить.

С учетом сказанного... Я надеюсь, что даже после того, как вы закончите читать эту заключительную часть эпического путешествия Эмилии, вы унесете частичку этой истории с собой. Эта серия глубоко проникла в мое сердце. Я всегда буду вспоминать о ее написании с радостью и с огромной благодарностью.

Не секрет, что около года назад эта история всплыла в моем мозгу и никак не могла утонуть, как бы я ни пыталась сосредоточиться на других проектах или написать книги, которые планировала ранее. Некоторое время я боролась с этим, боясь, что эта грязная сказка слишком отличается от моего так называемого бренда; слишком большой шаг за пределы моего обычного жанра, чтобы найти отклик у моих читателей.

После долгих раздумий — публиковаться под псевдонимом? Написать книги, но не публиковать их вообще? Я решила подражать этому новому персонажу, которого полюбила. Быть как Эмилия: смелой перед лицом неопределенности, бесстрашной, когда сталкиваешься с неопределенным будущим.

Я написала эту чертову трилогию.

Теперь, стоя по ту сторону этого страха, я могу искренне сказать, что очень рада, что сделала это. Я очень, очень благодарна, что вы последовали за мной в это неожиданное путешествие в Германию.

Прежде чем мы вернемся к последней части, я хочу сказать вам спасибо. Огромное спасибо за то, что вы поддерживаете мои мечты, позволяете мне зарабатывать на жизнь любимым делом, оставляете прекрасные отзывы и рассказываете своим друзьям о моих книгах.

Этот мир велик, а жизнь коротка, поэтому, возможно, у нас никогда не будет возможности встретиться лично... но я надеюсь, вы знаете, как я благодарна каждому из вас.

Вы изменили мою жизнь.

(Возможно, не так радикально, как жизнь Эмилии, хотя... )

О.

Разве я не упоминала?

Эта новая корона, которую она носит, досталась ей дорогой ценой.

Драма и опасность еще не закончились.

Все только начинается.

Non sibi sed patriae,

Джули

ПЛЕЙЛИСТ:

1. Jumper — Natalie Taylor

2. Still Sane — Lorde

3. Like That — Bea Miller

4. Bridges — Broods

5. Begin Again — Purity Ring

6. Everything I Wanted — Billie Eilish

7. No Such Thing — Sara Bareilles

8. Circles — Post Malone

9. You Should See Me In A Crown — Billie Eilish

10. There’s No Way — LAUV (feat. Julia Michaels)

11. The Archer — Taylor Swift

12. Carry You — Ruelle (feat. Fleurie)

13. All of Your Glory — Broods

14. If Our Love Is Wrong — Calum Scott

15. Naked — James Arthur

16. Love Someone — Lukas Graham

17. Long Live — Taylor Swift

ПРОЛОГ

Я смотрю на самозванку на троне.

Ее лодыжки скрещены с практической уверенностью.

Ее руки сцеплены в непринужденной элегантности.

Под ней скрыто предательское сердце.

Спрятанные глубоко, потускневшие надежды рушатся.

Она не смотрит назад, на разбитое прошлое.

Она непоколебимо смотрит в бескомпромиссное будущее.

Украденная судьба.

Грязная империя.

НА ПОЛОВИНЕ четвертого класса начальной школы мой класс отправился на экскурсию в средневековые руины в Истерли. Там был замок — во всяком случае, то, что от него осталось. Оказалось, что после многих лет упадка то, что осталось, не так уж и много. Моим девятилетним глазам он больше напоминал травянистый курган с поросшими мхом камнями. Только одна стена все еще стояла вертикально, остальные уже давно рухнули, превратившись в грубые кусочки головоломки, в которую играли призраки прошлого Германии.

По меньшей мере, ошеломляюще.

Возможно, если бы я обратила внимание на часовую лекцию нашего учителя истории во время поездки на автобусе до места назначения, я была бы лучше подготовлена к тому, что нас ожидало. Но вместо того, чтобы слушать, как миссис Фиеро занудствует, я провела этот важный час, сговариваясь с Оуэном о наших планах приключений на выходные в его домике на дереве. Крайне важно было разработать секретный стук, который не позволил бы нежелательным лицам проникнуть через дверь-ловушку. (А именно его вредные младшие сестры, которые имели привычку влезать в наш каждый субботний день, независимо от того, хотели мы этого или нет).

Мой класс высыпал из автобуса на гравийную дорогу и медленно пошел вверх по грунтовой тропинке к историческому месту. Но как только я взглянула на открывшийся передо мной вид... мое волнение превратилось в пар и улетучилось с хрустящим горным ветром. В конце концов, миссис Фиеро обещала крепость. Я ожидала величия. Какой-то королевский шик. Настоящий замок, с бальными залами, отделанными золотом, и витражами, сверкающими в лучах ранней весны.

Я ожидала... Ну...

Сказку.

Как досадно проделать весь этот путь, чтобы увидеть вблизи частичку настоящей, честной истории, а в ответ получить лишь груду бессодержательных обломков.

В учебнике это звучало более захватывающе, с горечью подумала я, пиная одуванчики своими блестящими лакированными туфлями. Неужели это действительно все, что осталось?

Когда остальная часть моего класса разошлась обедать в бумажных пакетах за столами для пикника на соседнем поле, я осталась возле руин, странно застыв на месте. Как будто камни могли предложить альтернативу, если только я буду достаточно внимательно их изучать.

— Дай угадаю, — пробормотала миссис Фиеро, подойдя ко мне со знающей улыбкой. — Ты надеялась на что-то более впечатляющее?

Я покраснела, смущенная тем, что меня застали врасплох.

— Я просто подумала... — Ее брови приподнялись. — Я думала, что будет больше. Что больше осталось.

— Почему? Потому что люди, которые жили здесь, были королевскими особами?

Я кивнула.

— Ничто не вечно, Эмилия. Ни каменные замки. Ни крестьяне, которые строили их кирпич за кирпичом. Ни солдаты, которые защищали их стены копьем и стрелами. Ни короли и королевы, жившие в них. Время в конце концов стирает всех нас.

— Это печально.

— Разве? — Губы миссис Фиеро искривились. — Наверное, я думаю, что это даже прекрасно. Не важно, кто ты, не важно, какое наследие останется после тебя, когда ты покинешь эту землю... в конце концов, важно только то, что ты делаешь, пока ты здесь. Ты не можешь изменить это после того, как тебя не станет. Ты не можешь формировать историю, которую расскажут другие в твое отсутствие. История принадлежит живым; мертвым она больше не нужна.

Мои брови нахмурились.

— Значит... вы говорите, что это не имеет значения?

— Что не имеет?

— Что-нибудь из этого. — Я пожала плечами. — Кто мы, что мы делаем. Поскольку все это превращается в кучу камней и мха в любом случае.

— Как раз наоборот, Эмилия. Очень важно, что мы делаем со своей жизнью. Это важнее всего. Потому что, оставишь ли ты большой след в этом мире или исчезнешь без следа, течение времени - великий уравнитель. Он может превратить империи в пепел, может сжать величайшее наследие до сноски на забытой странице в чьей-то книге истории.

Миссис Фиеро слегка рассмеялась — не надо мной, не так, чтобы я почувствовала себя глупой, но так, чтобы сказать мне, что она знает что-то о жизни, чего я еще не узнала сама.

— Когда я беспокоюсь, что делаю недостаточно, что живу маленькой жизнью, что меня не запомнит никто из значимых людей за то, что я достигла чего-то похожего на величие... Я люблю напоминать себе, что не нужно менять весь мир, чтобы оставить в нем свой след. Даже самая маленькая жизнь имеет ценность. Потому что важно то, как ты живешь. Не то, что ты оставишь после себя. Не то, что придет после тебя, когда тебя не станет.

Из всех уроков, которые миссис Фиеро когда-либо преподавала мне о великих войнах и старой вражде, о древних городах и давно исчезнувших империях... этот урок, переданный шепотом дрожащим весенним днем у груды старых камней, оказался самым важным.

К несчастью для меня...

Кажется, ты никогда не осознаешь самых важных уроков в своей жизни, пока не облажаешься по-королевски.

Акцент на «по-королевски», в моем конкретном случае...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО?

Слева от меня осторожно прочищают горло. Я не поворачиваюсь, чтобы обратить внимание на звук. Я смотрю вверх на позолоченный потолок Большого зала, изучая сузившимися глазами нарисованные на фреске фигуры ангелов. Херувимы, кажется, насмехаются надо мной своими безмятежными выражениями, вечно улыбаясь мне, натягивая золотые клавесины корявыми пальцами.

— Ваше Величество... Простите за вторжение, но уже довольно поздно... — Я даже не моргаю.

Он шумно сглатывает.

— Что... Что вы здесь делаете?

Боже, если это не вопрос года...

Какого хрена я, Эмилия Виктория Ланкастер, здесь делаю?

В этом проклятом замке?

В этой проклятой жизни?

Горло снова прочищается, на этот раз громче. Как будто человек, делающий это, каким-то образом сумел убедить себя, что я просто не услышала его, вместо более очевидной альтернативы — что я делаю все возможное, чтобы игнорировать его существование.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь, моя королева?

Я не отвечаю на дрожащий вопрос. Я даже не поднимаю голову с того места, где лежу на холодном полу, мои конечности раскинуты, как морская звезда на мраморе с серебряным отливом. Мой взгляд устремлен вверх, на эти насмешливые нарисованные фигуры. Я прищурилась, пытаясь разглядеть их мелкие детали в слабом свете люстр.

В этот поздний час они были приглушены до самого низкого уровня, а настенные бра полностью погашены. Это не удивительно. Обычно в это время суток здесь никого нет. Черт, большинство людей даже не спят в это время суток.

Я слышу, как слуга нервно переминается с ноги на ногу. Я уверена, что он в растерянности, что делать при таком раскладе. Я не могу его винить. Вероятно, он был шокирован, когда, выполняя какое-то ночное поручение, зашел за угол и обнаружил меня лежащей на полу огромного Большого зала, одетую лишь в пару старых штанов для йоги и толстый кашемировый свитер.

Это не королевское зрелище.

Мои советники пришли бы в ярость от такого неподобающего зрелища, если бы только могли это видеть. Но их здесь больше нет, чтобы упрекать меня, думаю я, когда в голове мелькают лица Леди Моррелл, моей старой наставницы по этикету, и Джеральда Симмса, бывшего пресс-секретаря дворца. Они потеряли это право, когда нанесли мне удар в спину.

— Ваше Величество? Вы... Вы меня слышите? Вы в порядке?

Настойчивый, не так ли?

Я зажмуриваю глаза, как будто это может заставить его исчезнуть. Мне не хватает энергии, чтобы справиться с ним прямо сейчас. Честно говоря, у меня вообще нет сил ни на что. В эти дни я считаю чудом, если мне удается продержаться до захода солнца и не превратиться в клубок отчаяния под тяжестью собственного истощения.

Когда простое существование стало отнимать так много энергии?

Одно только вытаскивание себя из постели каждое утро после очередной бессонной ночи отнимает все силы. А внешний мир — еще большее эмоциональное испытание. Каждый раз, когда я ступаю носком туфли на высоком каблуке за ворота дворца, застывшая улыбка застывает на моих губах, а объективы камер щелкают с неумолимой регулярностью, я чувствую, как исчезает часть меня самой.

Улыбайся, махни, кивни.

Не показывай слабость.

Будь королевой, в которой нуждаются твои подданные.

К тому времени, как я каждую ночь забираюсь обратно под одеяло, я превращаюсь в пустую скорлупу, лишенную всего, что напоминало бы самообладание, слишком слабую, чтобы сдерживать свои воспоминания. Даже сон не дает отсрочки, потому что в моих снах меня преследуют ужасы моего прошлого. Они прячутся в темных уголках моего подсознания, нанося удары острыми как бритва когтями, как только мои глаза закрываются.

И некому успокоить мои кошмары, когда я просыпаюсь от собственных истошных криков. Больше нет.

Этот человек давно ушел.

Он забрал с собой мое утешение.

В груди внезапно стало тесно, дыхание перехватило. Я сильнее прижимаюсь плечами к прохладному каменному полу, надеясь, что это поможет мне вернуться в настоящее. Надеюсь, это прогонит видение лазурно-голубых глаз в самые глубины моей психики.

— Ваше Величество... — Паж приблизился на несколько шагов. — Должен ли я проводить вас обратно в ваши покои? Или, возможно, позвать вашу личную охрану?

Мои глаза распахиваются. Меньше всего мне нужно, чтобы Галиция или Риггс снова ругали меня за мои ночные похождения. Набрав в легкие побольше воздуха, я заставляю себя сесть и сосредоточиться на молодом слуге. Он, должно быть, новенький в штате замка; я никогда не видела его раньше, а его форма так сильно накрахмалена, что, наверное, могла бы стоять сама по себе. Когда наши глаза встречаются, он выглядит так, будто вот-вот описается.

— Нет, — тихо пробормотала я. — Не зови никого.

— Да, Ваше Величество, — прохрипел он, покраснев. — Я прошу прощения, если...

— Не нужно извиняться. Просто уходи. Оставьте меня в покое. — Это действительно мой голос, такой безэмоциональный? Такой пустой? — И, если кто-то спросит... ты никогда не видел меня здесь. Понятно?

— Д-да, Ваше Величество. Я обещаю. Я-я-я никому не скажу.

Он замирает, как олень в свете фар. Я поднимаю брови и дергаю подбородком в направлении дверного проема.

— Иди.

Он отдает неглубокий поклон и практически выбегает из зала. Я слушаю стук его начищенных форменных ботинок по каменному полу, пока они не исчезают из поля зрения. Когда тишина снова оседает на мне, как одеяло, я ложусь на спину и продолжаю изучать потолок замка.

Вот уже третью ночь подряд я нахожусь здесь, глядя вверх на фреску. Я не знаю, что ищу. Не ответы. Возможно, просто кратковременное отвлечение от бесцветного однообразия моей жизни.

На прошлой неделе это была библиотека — я каждый вечер ходила по рядам, проводя пальцами по корешкам книг, которые старше большинства демократий. На позапрошлой неделе это была оружейная. До этого — конюшни. Зал королевских портретов. Пыльная комната для записей.

Ни рифма, ни причина не диктуют мне место назначения. Подойдет любой забытый уголок замка, который никто не удосуживается посетить в темное время суток. Лишь бы это было место, где меня не потревожат теми же надоедливыми вопросами.

Вы что-нибудь ели, Ваше Величество?

Когда вы в последний раз отдыхали, Ваше Величество?

Могу ли я позвать кого-нибудь на помощь, Ваше Величество?

Ваше Величество?

Ваше Величество?

Ваше Величество?

После нападения грузовика на площади Васгаард три месяца назад эти ночные блуждения стали обычным делом. Вместо того чтобы спать, я брожу по пустым залам, в то время как мой постоянный контингент стражников и персонал замка смотрят на меня с растущим замешательством и беспокойством. Никто не знает, что сказать, чтобы вывести меня из этого зомбированного состояния, в которое я впала, потрясенная горем, болью и предательством. Никто не знает, как мне помочь.

Я не уверена, что кто-то может мне помочь.

Я прогнала единственного человека, у которого был хоть какой-то шанс.

Поэтому я хожу. Я шагаю. От комнат для гостей до крытых стеклянных садов. Вниз по величественным лестницам и мимо доспехов. С заката до рассвета мои шаги отдаются эхом в темноте холодного каменного замка. Они не затихают. Они не торопятся. Они ровные. Медлительные.

Зачем мне спешить?

Мне больше некуда идти.

Говорят, что осужденные боятся освобождения больше, чем вечного пребывания в тюрьме; что мир, который существует за их зарешеченными окнами и запертыми дверями, гораздо страшнее, чем перспектива никогда больше не выйти в него. Ведь в уединении есть определенный комфорт. В полной изоляции есть безопасность. В тюрьме нет непредсказуемых переменных, с которыми нужно бороться, нет неожиданных поворотов в самых лучших планах.

Никаких грузовиков, превращающихся в огненные шары в толпе невинных людей.

Никаких друзей и любовников, искусно подстраивающих истину под свои цели.

Союзники не становятся врагами, как только вы поворачиваетесь спиной.

Никаких родителей, навсегда закрывающих глаза от тебя.

Три долгих месяца я провела взаперти в этой позолоченной клетке. Но мое одиночное заключение навязано мне самой собой. Я не желаю освобождения. У меня нет желания быть досрочно освобожденной, мне не нужно, чтобы кто-то смягчил мой приговор. Меня вполне устраивает этот новый образ жизни — хотя, если быть честной, я не уверена, что его можно так назвать.

Жизни.

В конце концов, большую часть дня я чувствую себя лишь полуживой; фантомом девушки, которая когда-то существовала. Я не могу вспомнить, когда я в последний раз улыбалась, смеялась или делала что-либо. Обычно ничего, кроме дыхания. Вдох, выдох. Когда-то автоматический процесс теперь кажется мне рутиной; как будто без постоянного контроля мои легкие могут просто перестать функционировать.

Онемев, я выполняю свои новые обязанности с отстраненным спокойствием, потому что прекрасно понимаю, что другой альтернативы нет. У меня нет другого выбора, кроме как продолжать. Слишком много людей рассчитывают на меня, чтобы поступить иначе.

Королева никогда не должна дрогнуть.

Иногда груз вновь обретенной ответственности на моих плечах кажется единственным, что удерживает меня в этой неузнаваемой жизни. Без нее я могла бы совсем исчезнуть — испариться в эфире, потеряться на ветру.

— Неужели вы настаиваете на том, чтобы пугать парней из подразделения в первую неделю их работы?

Язвительный голос вклинивается в мою задумчивость.

Проклятье.

Она снова нашла меня. Третью ночь подряд.

Я не поворачиваю голову, но знаю, что если бы повернула, то увидела бы высокую блондинку в военном, которая стоит в нескольких футах справа от меня и смотрит вниз с недоумением и неодобрением. Мой личный охранник — и моя личная заноза в заднице — первый лейтенант Б. Галиция, старший офицер гвардии королевы. Я не слышал, как она подкралась ко мне, но это не слишком удивительно. Она прекрасно обучена всем формам уловки и самообороны.

Подойдя ближе, она встает надо мной и смотрит прямо мне в лицо.

— Вы собираетесь лежать здесь всю ночь?

— Может быть.

Протягивая руку, она шевелит пальцами.

— Давай. Поднимайся.

Я вздыхаю, но не сопротивляюсь. Бесполезно бороться с Галицией, когда она неизбежно выследит меня и загонит обратно в мои покои, как провинившегося ребенка, пойманного на улице после комендантского часа. Ее рука теплая и мозолистая, когда она сжимает мою и поднимает меня на ноги.

— Как долго вы собираетесь продолжать в том же духе?

Мои брови поднимаются.

— Я не понимаю, о чем ты.

— При всем уважении, Ваше Величество... прекратите это дерьмо. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Вы не спите. Вы почти не едите. Вы даже не разговариваете, если только вас не заставят выступить на каком-нибудь мероприятии за пределами замка — а это редкость в наши дни.

— Это неправда.

— Это правда. Как давно вы выходили на свежий воздух? Катались на лошади? Прогуливались по территории?

Я упрямо молчу.

— Если вы не можете вспомнить, значит, прошло слишком много времени. — Она качает головой. — Вы не можете вечно сидеть взаперти. Это нездорово. Если вы пропустите еще одно мероприятие, эту новую пиарщицу, которую вы наняли, хватит апоплексический удар.

— Откуда внезапно взялась эта раздутая озабоченность?

— Это не внезапно. Если уж на то пошло, это давно назревало. Я хотела что-то сказать уже несколько недель. Даже месяцы. Мы все хотели. Но мы думали, что если дать вам пространство и время, то этого будет достаточно, чтобы...

Мои брови поднимаются, когда она прерывается.

— Для чего? Чтобы исправить меня? Чтобы я забыла, что произошло в тот день на площади? Чтобы я перестала воспроизводить воспоминания о том, как тридцать девять гробов опускали в землю, один за другим, один за другим, столько дней подряд, что я могла бы ходить по кладбищам Васгаарда задом наперед и с завязанными глазами, настолько хорошо я их знаю?

— Нет. Конечно, нет. Я не пытаюсь преуменьшить то, через что вы прошли, Ваше Величество.

— Тогда дай мне немного пространства, чтобы проработать это, Галиция.

— Прошло уже три месяца. Я беспокоюсь, что, если мы дадим вам еще немного пространства, вы никогда не вернетесь на землю.

— Ты преувеличиваешь.

— Правда? — Ее светло-голубые глаза сужаются. — У вас есть степень по психологии, поэтому я не думаю, что мне нужно объяснять вам, что здесь происходит. Все признаки очевидны даже для моих нетренированных глаз.

— Ты намекаешь на то, что у меня депрессия?

— Я ни на что не намекаю. Я говорю вам прямо, что люди беспокоятся о вас.

— Кто? Ты?

— Да, я, — говорит она, не пропуская ни одного удара. — А также почти все остальные люди, работающие в этом замке. И если вы не начнете лучше заботиться о себе, то скоро и весь остальной мир тоже. Вы знаете, сколько глаз на вас смотрит каждый раз, когда вы выходите за эти стены.

— Тогда я останусь дома. В наши дни отдых в отпуске — самая модная тенденция, разве ты не слышала?

— Как долго, по-вашему, это будет работать? Пресса дала вам свободу действий после нападения... и после того, как вы потеряли отца. Но вы знаете, что у общественности короткая память. Они не позволят вам горевать вечно.

Я крепко сжимаю челюсть, не желая переваривать ее слова. Не желая признавать, что в глубине души я знаю, что она права. Пресса всегда жаждет любых новостей, касающихся королевской семьи, но в эти дни они стали особенно яростными.

Если бы Симмс был здесь, он бы с ними разобрался.

Но его нет.

Задыхаясь, я пытаюсь придать своему голосу убежденность.

— Послушай, Галиция, я действительно ценю это проявление заботы... но я в порядке. Я не замкнутый человек. Я не каталась на Джинджере, потому что снег очень глубокий. Как только он растает, я вернусь к своим ежедневным прогулкам. Вот увидишь.

— Мм-м.

— Я чувствую себя лучше. Честно. — Я едва могу произнести эти слова, не говоря уже об улыбке. — Так что ты можешь отменить любое вмешательство, которое вы с Риггсом замышляете.

— Что? — Ее щеки очаровательно краснеют при упоминании Командующего.

— Мы с Риггсом ничего не замышляем.

— Точно. Кроме вашей счастливой жизни...

— Это абсурд. Ваше Величество, он... — Она покачала головой. — Он мой начальник.

— Мм-м. И твой начальник недавно приглашал тебя на свидание?

— Свидание с ним было бы совершенно неуместным, учитывая наши соответствующие роли в гвардии королевы. Командир никогда не должен встречаться с одним из своих лейтенантов. Это нарушает всевозможные протоколы.

— Это не было строгим «нет», Галиция.

Теперь она еще больше покраснела, насколько это возможно.

— Даже если бы он попросил, я бы никогда не пошла.

— Так он спросил! Не так ли?

Она не отвечает — что само по себе является ответом.

— Ты собираешься пойти? — пристаю я.

— Конечно, нет.

— Почему?

— Мне нужно быть здесь, в замке, следить за происходящим.

— Двадцать четыре на семь? Ты не можешь взять тридцать минут перерыва, чтобы пофлиртовать за кофе?

— Нет.

— О, хорошо. Понятно. Для тебя это нормально – уединяться, но, когда я это делаю, я «замкнутый человек с депрессией». — Я закатываю глаза. — По-моему, Галиция, это двойные стандарты.

Она некоторое время молча смотрит на меня, прежде чем прошептать коротко:

— Ты полна дерьма.

— Разве тебе позволено говорить такое своей королеве?

— Я не знаю. Наверное, нет. Но кто-то должен это сказать, и прямо сейчас... — Вспышка чего-то, что могло бы быть сочувствием, промелькнула на ее лице. — Я – все, что у тебя есть.

В горле резко образуется комок. Она права. У меня больше никого нет. Никого, кого я могла бы считать другом, во всяком случае. Меня постоянно окружают придворные, и все же я так одинока, как никогда в жизни.

— Может, тебе стоит позвонить сестре?

Я напряглась от этого мягкого предложения.

— Я не могу позвонить Хлое.

— Почему?

— Я просто не могу, ясно?

Не после того, что я ей наговорила. Не после того, как я обвинила ее в том, что она хуже, чем ее мать-интриганка Октавия. Не после того, как я выгнала ее из дворца, не сказав ни слова.

Сожаление кипит в моих жилах, смешиваясь со стыдом, виной и горем. Я — беспорядочная смесь эмоций, заключенная в хрупкий лист льда. Одна трещина в моем оцепенелом спокойствии, и все это хлынет наружу.

— Ваше Величество. — Выражение лица Галиции снова разгладилось и превратилось в обычную маску профессионализма. — Пожалуйста, просто вернитесь в свои покои.

— Зачем? Я же не смогу заснуть.

Я тяжело сглатываю и смотрю вниз на свои босые ноги. Они выглядят маленькими и бледными на фоне богато украшенного пола. Я не пытаюсь быть сложной, просто... длительное пребывание в своей комнате вызывает у меня странную клаустрофобию. Как будто стены могут обрушиться вокруг меня в любой момент.

Конечно, если бы я захотела, я могла бы получить любые другие апартаменты в замке. По щелчку пальцев слуги перенесли бы мои вещи туда, куда я попрошу. Формально я должна жить в Южном крыле, где всегда жили короли и королевы Германии во время своего правления. Но я не могу заставить себя переехать в комнаты моего отца. Я не могу заставить себя даже ступить в них.

— Кто говорил о сне? — Странный вопрос Галиции снова притягивает мой взгляд. Она кривит губы, что заставляет меня поднять брови. — У вас посетитель.

Мои глаза расширяются.

— Уже за полночь.

Она просто смотрит на меня, не мигая.

— Ты действительно впустила кого-то ко мне в такой час?

— Это я его вызвала.

— Галиция! — Я нахмурилась. — Ты знаешь, что я не хочу никого видеть.

Она пожимает плечами, не предлагая ни объяснений, ни извинений.

— По крайней мере, скажи мне, кто это.

— Увидите, когда вернетесь в свою комнату, — дипломатично говорит она.

— Серьезно? Я королева. Я могу бросить тебя в подземелье за неподчинение приказу. — Я делаю паузу. — Я думаю.

— Вы думаете? Разве вы не должны сразу это сделать?

— Я новичок в этих королевских делах. Весь аспект все еще ускользает от меня.

— Ну, я не знаю, как остальные ваши враги, но я определенно в ужасе, — промолвила она. — А теперь, пойдемте. Он уже почти час ждет, пока я брожу кругами в поисках вас.

Он?

У меня в горле перехватывает дыхание. Под его ледяной клеткой мое сердце начинает биться сильнее. После стольких месяцев оцепенения странно ощущать, как во мне разгорается любопытство, угли огня, который я считала погасшим навсегда.

Кто ждет меня?

И чего он хочет?

— Все равно, — говорю я, тяжело сглатывая. — Не то, чтобы меня это волновало.

— Ага.

— Кто бы это ни был, я просто прикажу ему убираться.

— Конечно, прикажете.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать очередной неубедительный ответ. Игнорируя ее, не обращая внимания на ее знающий взгляд, я напрягаю плечи, поворачиваюсь и выхожу из тронного зала. Моя стража послушно следует за мной, ее веселье ощутимо, она смотрит, как я изо всех сил стараюсь сохранить безразличие. Сдерживать свой шаг, а не бежать во весь опор к своим покоям.

Каждый шаг — это мука. Слишком медленный, слишком маленький. Ползущий темп натирает мои нервные окончания, как наждачная бумага.

Это он?

Нет.

Это не может быть он.

Если только...

Нет!

Я думала, что больше никогда ничего не почувствую. Ничего, кроме оцепенения. Но это ощущение в груди — это трепетное, незнакомое предвкушение — становится слишком сильным, чтобы его подавить.

Надеясь, что Галиция не заметит, я слегка ускоряю шаг, огибаю углы коридоров слишком быстро, поднимаюсь по лестнице по двое вверх по лестнице, ведущей в мои покои. С каждым шагом по коридору боевой барабан моего избитого сердца выбивает сокрушительную татуировку.

Тук-тук.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Где-то в ноющей пустоте между ударами расцветает надежда — неистребимая, неистребимая.

Будь им.

Будь им.

Пожалуйста, пожалуйста...

Пусть это будет он.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я ПЕРЕСТУПАЮ порог своей комнаты, сердце замирает в горле. Удивление, радость и лишь малая толика разочарования завязываются в моем желудке, когда я вижу мужчину, стоящего у моей террасы, широкие плоскости его спины заполняет армейская зеленая куртка, его длинные ноги обтянуты выцветшими джинсами.

Даже в профиль он красив, как всегда. Знакомый, как всегда. Распущенные светлые волосы, падающие на лицо, которые всегда нуждаются в подравнивании. Эти карие глаза с длинными ресницами смотрят в стекло, погруженные в раздумья.

Услышав, что я вошла, он поворачивается.

— Эмс.

Трещина в его глубоком голосе ломает что-то внутри меня. Может быть, это лед вокруг моего сердца. Может быть, это само мое сердце, неспособное больше держаться вместе, столкнувшись с человеком, который знает меня лучше, чем кто-либо другой в мире. Я не уверена. Все, что я знаю, это то, что в одну минуту я стою у двери, а в следующую — уже на другом конце комнаты, в его объятиях.

Моя щека касается его груди, его объятия смыкаются вокруг меня, как теплая вода после погружения карандаша. Я крепко зажмуриваю глаза, чтобы сдержать слезы, но невозможно отрицать густоту моего голоса — слова выходят со всхлипом.

— Оуэн.

Его руки сжимаются вокруг меня так сильно, что я едва могу дышать. У меня такое чувство, что он сдерживается; что, если бы мои ребра не были под угрозой перелома, он бы сжимал, сжимал и сжимал, пока не убедился бы, что я действительно здесь, в его объятиях.

В молчаливой капитуляции я позволяю ему держать меня, пока мы оба не насытимся, пока мое любопытство не победит его комфорт.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, приглушая слова о ткань его рубашки. — Прошло несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз слышала о тебе. Я была бы чертовски зла, если бы не была так чертовски рада тебя видеть.

— Я знаю. Мне жаль. Поверь мне, Эмс, я тоже хотел тебя увидеть. Я хотел этого так сильно, что чуть не убил себя. — Его руки снова сжались, подчеркивая его заявление. — Ты хоть представляешь, как я скучал по тебе?

В моем голосе лишь проскальзывает звук.

— Я думала...

— Что?

— Я думала, может быть, ты больше не хочешь меня видеть. Что ты...

Что ты тоже меня бросил.

Оуэн ослабляет свою хватку, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Я не бросил тебя на третьем курсе, когда ты перепутала слово Чартрез во время конкурса орфографии. Я не бросил тебя, когда ты врезалась на машине в забор моих родителей после весенних полуофициальных танцев и меня отстранили от занятий на все лето. Неужели ты думаешь, что я брошу тебя сейчас только потому, что ты пошла и получила королевский титул?

— Тогда почему ты не отвечаешь на мои звонки? — Я шлепаю его по руке, лицо искажается в оскале. — Ты хоть представляешь, как я беспокоилась о тебе, Оуэн Хардинг?

— Мне жаль, Эмс. Мне чертовски жаль. Я знаю, что ты прошла через ад за последние несколько месяцев. Я хотел бы быть здесь, рядом с тобой. Но я должен был довести дело до конца. Я не мог вернуться, пока не был абсолютно уверен, что ты вне опасности.

Мои брови поднимаются.

— Значит, то, что ты здесь... означает, что угроза миновала? Что я теперь в безопасности?

— Я уверен, что новый командующий гвардией королевы уже ввел тебя в курс дела. — Ноздри Оуэна слегка раздуваются. — У него весьма своеобразное отношение.

— Кто, Риггс? — Мои губы кривятся, когда в моем сознании мелькает намеренное, угловатое лицо Эммета Риггса. — Он просто защищает меня. Сохранить мне жизнь — это вроде как его смысл существования.

— Какую-то работу, он не делает. Ты – кожа да кости. Когда ты в последний раз ела настоящую еду?

— Я в порядке.

Он выглядит неубежденным.

— Ты слишком бледная. И мешки под глазами у тебя больше, чем когда ты поступала на программу клинической психологии.

— Это было... — Я сглотнула. — Это было тяжело, понимаешь? Трудно беспокоиться о себе, когда...

— Когда ты занята переживаниями за всех остальных?

Я слабо киваю.

— Теперь все изменилось. Меня не волнует, что ты королева. Ты человек прежде всего. Ты должна лучше заботиться о себе.

— Хорошо, пап, — дразню я на автопилоте, а потом затихаю. Эта конкретная рана, дыра в моем сердце в форме отца, все еще настолько свежа и не зажила, что иногда у меня перехватывает дыхание при одной мысли об этом. Произнося слово «папа», даже в шутку, я чувствую себя так, как будто меня ударили прямо в живот.

Оуэн знает меня достаточно хорошо, чтобы быстро сменить тему.

— В общем. Твой новый командир – Риггс, не так ли? – кажется способным. Определенно, он достаточно уверен в своей роли. Он едва согласился пропустить меня через ворота замка сегодня ночью. Думаю, он начал бы пытки, если бы твоя личная охрана не поручилась за меня.

Я сделала мысленную пометку поблагодарить Галицию позже.

— Ты не можешь винить Риггса в том, что он подозревает тебя – ты для него чужой человек. И ты появился в полночь.

Оуэн неодобрительно хмыкнул.

— Как я уже сказал, я уверен, что он уже проинформировал тебя о положении дел в стране. После нападения на площади Васгаард и смерти короля, последовавшей так скоро, по всей Германии произошел всплеск патриотизма. Люди принимают монархию. Черт, они принимают ее так, как не принимали со времен славы империи. — Его рот кривится. — Ты видела флаги перед каждым домом... Голубые ленточки, повязанные на каждом дереве... Размер толпы на похоронах твоего отца. Я слышал, что они были самыми посещаемыми в истории. Мне жаль, что я не смог присутствовать на них, Эмс. Я смотрел это в новостях. Ты была так спокойна. Я чертовски гордился тобой.

Я слегка кашлянула, пытаясь прогнать комок в горле. По правде говоря, большая часть того дня, когда я хоронила отца, осталась в моей памяти как в тумане. Я была так глубоко погружена в свое горе, что еще не видела поверхности мутной глубины, окружавшей меня со всех сторон. Я еще не могла втянуть чистый воздух в легкие или собрать энергию, чтобы качать руками и плыть в поисках хоть малейшего проблеска света. Казалось совершенно невозможным, что может наступить день, когда каждый миг не будет казаться утоплением, а каждый затяжной вдох — смертным приговором.

Оуэн прочистил горло, привлекая мое внимание.

— Если бы ты действительно потрудилась устроить коронацию, а не заперлась в этом замке, я уверен, что на нее собралось бы рекордное количество людей.

Я слегка отшатнулся.

— Я была немного занята, посещая похороны тридцати девяти германцев. Сорок, если включить в это число моего отца. Было не совсем уместно устраивать большую церемонию в честь моего нового правления, пока я хоронила своих соотечественников.

Также было неуместно наслаждаться праздничным сезоном, который наступал и проходил без фанфар. Или праздновать мой двадцать первый день рождения, когда он прошел незаметно. И вообще ничего не делать, кроме как плакать, плакать и плакать, пока не останется слез.

Рождество я провела, свернувшись клубочком в своей постели — не двигаясь, не желая никого видеть. Даже слуг, которые появлялись у моей двери с подносами еды и бутылками воды. Мой день рождения и Новый год прошли примерно так же.

— Это несправедливо, — говорит Оуэн, в его голосе звучит обида. — Я не предлагал устроить по всему королевству раунд из JELL-O в твое имя, Эмс. Я просто говорю, что люди бы сплотились вокруг тебя. Поддержали бы тебя. Утешили бы тебя. — Он вздыхает. — Если и было время, когда Германии нужно было начать все сначала... так это сейчас, когда мы находимся на самом дне.

— Почему ты так уверен, что они поддержат меня? Насколько я знаю, большая часть этой страны была не слишком довольна родом Ланкастеров.

— Не было ни одного протеста с того дня, как грузовик взорвался на площади. Но я уверен, что ты это уже знаешь. Ты должна была проходить инструктаж по безопасности.

Я отворачиваюсь, резко выдыхая воздух. Я не могу его опровергнуть. Это правда — антимонархические протесты, возглавляемые преимущественно группой под названием «Черные банданы», заметно поутихли после террористических атак три месяца назад. Их главари, чьи имена я отказываюсь произносить из уважения к жертвам, были убиты своими собственными руками - сгорели в тумане от самодельной взрывчатки, которой был начинен кузов их грузовика.

Трусы, все четверо.

Я хотела бы, чтобы они жили хотя бы для того, чтобы их заставили страдать, как семьи тех, чьи жизни они украли. Если бы я только могла наказать их должным образом за те злодеяния, которые они совершили во имя национализма.

Но я не могу сказать это на пресс-конференции. Мое чувство украденной мести никого не утешит — ни меня, ни моих подданных, ни тех, кто непосредственно пострадал от нападений.

Другие могут плакать, кричать и гневно взывать к небесам. Они могут трясти кулаками в небо и требовать ответов от бога, в которого они больше не верят, когда слезы ярости и горя текут по их покрасневшим лицам. Они свободны быть сломленными так, как я никогда не буду.

Не королева.

Никогда не королева.

Я одна должна стоять во весь рост, маяк непреходящей силы и непоколебимой германской гордости. Я одна должна нести это бремя на своих плечах, никогда не дрогнув, никогда не колеблясь. И эта тяжесть — непостижимая, мучительная тяжесть — так сильно прижимает мои пятки к земле, что в некоторые дни мне трудно удержать колени от того, чтобы они не подкосились.

Время и пространство дают некоторое утешение. Малейшее ослабление неизмеримого горя, как ослабление корсета после бесконечной ночи — позволяет вашим ребрам вернуться в свои законные места, позволяет жизни вернуться в сжатые легкие. Эти первые несколько вдохов ощущаются так свободно, что это бросается в глаза. Как будто ваши легкие забыли, как выполнять свою единственную функцию после столь долгого заточения.

Ах, вот оно что, думаете вы, втягивая с болью воздух. Воздух.

Вдох, выдох.

Теперь я это помню.

Риггс, которого я повысила до командира, как только началось мое правление сделал своей личной миссией искоренение каждого радикала, даже отдаленно связанного с нападениями, поклявшись, что ничего подобного никогда больше не произойдет на германской земле. Его предшественник, мерзкий человек по имени Рэмси Бейн, был гораздо менее дисциплинированным. Не говоря уже о том, что он был крайне недоволен тем, что его уволили с должности, которую он занимал десятилетиями, не получив за свои заслуги даже корзины с фруктами.

Глаза Оуэна снова поймали мои.

— Если ты не хочешь говорить об этом, я понимаю. Но...

— Я хочу знать. Все. — Я расправляю плечи. — Хуже, чем знать, почему произошли эти нападения, может быть только незнание.

Он серьезно кивает.

— Когда мы разговаривали в последний раз, я сказал тебе, что пытался внедриться в ряды «Черных бандитов». Это заняло некоторое время, но в конце концов мне удалось присоединиться к их группе.

— Я знаю. Я действительно видела тебя с ними однажды, когда протестующие окружили мой кортеж.

— Ты была в том лимузине? — Он покачал головой. — Мне жаль, Эмс. Должно быть, это было страшно.

— Я большая девочка. Я справлюсь с этим.

— Точно. — Он прочистил горло с легкой неловкостью. — В последние несколько лет наблюдается возрождение антимонархического движения. Существует несколько различных групп протеста, все они ставят своей целью установление истинной демократии в Германии. Черные банданы, безусловно, самые активные. Не говоря уже о том, что они самые агрессивные.

Поднеся руку к лицу, я вытираю воображаемую каплю слюны на щеке — прощальный подарок от «Черной Банданы» во время одного из моих публичных выступлений несколько месяцев назад. Я никогда не забуду выражение глаз этого человека, когда мои охранники утаскивали его с глаз долой.

Ланкастерский мусор!

Смерть монархии!

Странно, когда тебя так яростно ненавидят за то, что совершенно от тебя не зависит. За кровь в твоих венах и ДНК, которая связывает твои молекулы воедино.

— Я надеялся, что если подойду достаточно близко, то смогу узнать их планы до того, как случится что-то плохое, — продолжает Оуэн, его лицо – маска раскаяния. — Очевидно, я потерпел неудачу в этом деле. Нападение на грузовик... когда я думаю о том, что случилось со всеми этими людьми... что едва не случилось с тобой... Мне так стыдно за себя, что я не смог предотвратить это.

— Нет, Оуэн...

— Я был так чертовски близок к их операциям! Это было прямо у меня под носом, и все равно я как-то упустил это.

— Это не твоя вина, Оуэн. Ты не мог знать их планы. И даже если бы ты знал, ты не смог бы остановить их, не погибнув при этом сам. Они были полны решимости развязать войну с Ланкастерами, невзирая на сопутствующий ущерб.

— Я должен был сделать больше. Заслужить их доверие, внедриться глубже. Тогда я мог бы принести реальную пользу. Я мог бы быть полезен тебе.

Сердце колотится, я протягиваю руку и переплетаю свои пальцы с его. Я сжимаю их так сильно, как только могу.

— Ты сделал все, что мог. Ты пытался. Большинство людей не сделали бы и половины этого.

Он снова сжимает мои пальцы, его сильная хватка поглощает мою.

— Я хотел вернуться сразу же, как только это случилось. Но мне нужно было убедиться, что они не планируют вторичную атаку. Я должен был убедиться, что ты в безопасности, прежде чем осмелиться показаться здесь. — Он делает паузу. — И я подумал, что, если у меня будут полезные сведения... ты сможешь простить меня за то, что я так жестоко облажался.

— Не за что прощать. Я просто рада, что ты в безопасности. Я беспокоюсь о тебе, ты знаешь.

— Я бы хотел, чтобы ты этого не делала.

— Очень жаль, Хардинг. Мы же друзья. Вторая буква «Р» означает «навсегда», ты же знаешь. Так что ты официально застрял со мной, пока мы оба не состаримся и не поседеем.

Смех, которого я ожидала, не приходит. Вместо этого он делает глубокий вдох, как бы успокаивая себя.

— Я остался с Черными Банданами после взрыва. С тем, что от них осталось. Большинство распустились после того, как узнали о нападении на грузовик. Они могут быть недовольны монархией, но большинство из них не радикалы. Они просто нормальные люди. Они хотят изменений в правительстве, а не резни на улицах. — Он слегка вздрагивает. — То, что произошло в тот день... это вбило клин во все антимонархическое движение. Возможно, это должно было вызвать разочарование в полномасштабном восстании, но, насколько я могу судить, это произвело обратный эффект. Члены движения разбежались по ветру, не желая связываться с такой экстремистской группой. Внезапно несколько налоговых долларов, идущих на финансирование случайных королевских интрижек, кажутся небольшой ценой за безопасность внутри королевства.

— Пока, — пробормотал я. — Они могут на время забыть свой гнев, похороненный под этим национальным ужасом, с которым мы все столкнулись... но, когда дымка горя и шока растает, все те проблемы, которые сделали их радикалами в первую очередь, все равно останутся. Этот всплеск патриотизма – лишь временная остановка. — Я качаю головой, устремив свой взгляд куда-то дальше моего друга, дальше этой комнаты, в будущее, которое еще не определено. — Возможно, я знаю не так много, но я знаю, что мы не можем просто игнорировать антимонархистов и надеяться, что они исчезнут. Мы не можем продолжать относиться к ним как к вредителям, которых нужно уничтожить. Нам нужно устранить первопричину их недовольства. Нам нужно действительно сесть и поговорить с ними, человек с человеком, пока мы не достигнем какого-то согласия. В противном случае... Я боюсь, что мы снова окажемся здесь – через шесть месяцев или шесть лет. С еще большим количеством синих и золотых флагов, развевающихся в полупоклоне, когда душераздирающе маленькие гробы детей нашей страны опускают в землю. И я не хочу рисковать. Не до тех пор, пока на моей голове есть корона и возможность предотвратить новые смерти.

Взгляд Оуэна перемещается по моему лицу, изучая его с почти клинической интенсивностью.

— Что? — спрашиваю я, защищаясь. — Почему ты так смотришь на меня?

— Ты...

Мои брови поднимаются.

— Ты другая, — сообщает он мне. — Ты так сильно изменилась с тех пор, как я видел тебя в последний раз. У меня голова идет кругом.

— Я все та же старая Эмилия, с которой ты вырос.

— Перестань. В этом нет ничего постыдного. На самом деле, это чертовски удивительно. Маленькая девочка с вислыми косичками и в рваном комбинезоне, которая жила по соседству, теперь...

— Уже не такая же маленькая девочка с вислыми косичками и рваными джинсами?

— Я собирался сказать «сострадательный, созерцательный лидер». Но да, это тоже.

Полуулыбка кривится у меня на губах, когда он протягивает руку и поправляет выбившуюся прядь волос.

— Я горжусь тобой, Эмс. Я уже говорил тебе это?

— Не будь слащавым.

Он поднимает руки вверх в знак капитуляции.

— Здесь нет слащавости. Я говорю честно. Я знаю, что у тебя было несколько трудных месяцев. Я знаю, что вступить в эту новую роль было нелегко. Но я был бы довольно дерьмовым человеком, если бы не сказал тебе, что, по-моему, ты справилась с этим лучше, чем кто-либо другой. Ты... Я думаю, тебе всегда было суждено оказаться здесь.

— Кто ты и что ты сделал с Оуэном? — поддразниваю я, пытаясь унять боль, которую его слова вызвали в моей груди. — Ты тот самый человек, который приказал мне уйти из этой жизни и никогда не оглядываться назад? Когда я впервые сказала тебе, что планирую взять на себя роль наследника, ты практически откусил мне голову. Черт, да ты чуть не подрался с... — Я замолчала, прежде чем имя Картер вылетело из моего рта.

Губы Оуэна раздвигаются, чтобы ответить, но он, видимо, подумал о том, что собирается сказать, потому что они снова смыкаются, не произнеся ни единого слога.

— Думаю, я просто удивлена твоей поддержке, — тихо пробормотала я. — Ты с самого начала был категорически против того, что я стану Ланкастер. Стану королевской особой.

— У меня не было особого выбора, не так ли? — Он пожимает плечами, непринужденное движение, которое не может скрыть жесткость его плеч. — Это твоя жизнь. Если я хочу быть ее частью, я думаю, мне просто придется принять некоторые вещи. — Его голос становится грубым. — Девушки, которую я знал, больше нет. Эмилии Леннокс больше нет. И как бы я ни ненавидел это... как бы это ни убивало меня... Вот кто ты теперь.

Я вздрагиваю от безошибочной иглы презрения, проходящей через его слова. Слово «ненависть» разбивается о мою голову, как шар, разрушая фундамент дружбы, который я считала невосприимчивым к структурным повреждениям после всего этого времени.

Вот кто ты теперь.

Оуэн должно быть увидел выражение моего лица и понял, какую боль он только что нечаянно причинил.

— Прости. Это вышло резче, чем я хотел.

— Нет, — шепчу я, тяжело сглатывая. — Я думаю, что получилось именно так, как ты хотел.

— Эмс...

— Все в порядке. Я знаю, как ты относишься к монархии. Я не буду принимать это на свой счет.

Ложь, конечно.

Как я могу не принимать близко к сердцу то, что моему лучшему другу не нравится то, кем я стала? Что он хотел бы, чтобы я по-прежнему была Эмилией Леннокс, а не Эмилией Ланкастер?

Я пытаюсь побороть слезы, но быстро терплю неудачу. Оуэн видит, как они блестят в моих глазах, и выражение его лица меняется.

— Черт, Эмс, я не должен был... — Он проводит рукой по своей копне волос. — Прости. Я мудак. Я беру свои слова обратно. Хорошо?

Я качаю головой, не в силах ответить. Боюсь, что если я открою рот, то вырвется только всхлип.

Девушки, которую я знал, больше нет.

С болезненным вздохом Оуэн протягивает руку и заключает меня в свои объятия. Я не сопротивляюсь. Мое лицо прижимается к его груди, мои руки впиваются в ткань его рубашки. Долгое время он просто прижимает меня к себе, его сердце ровно бьется под моей щекой. Я впитываю его силу, как укрепляющий эликсир, бальзам на такие глубокие раны, что трудно представить себе возможный курс лечения, который мог бы их исцелить. Зарывшись глазами в плечо, я позволяю нескольким слезам вытечь наружу, укоряя себя за то, что рассыпалась перед ним.

— О, Эмс. — Его рука гладит мои волосы. — Прости меня. Я не хотел этого. Прости меня. Хорошо?

— Мм-м.

— Я чувствую себя ужасно.

— Все нормально. — Я фыркнула. — Не волнуйся об этом.

— Так ты прощаешь меня?

— Конечно, прощаю. — Мой голос засорен непролитыми слезами. — Ты мой лучший друг.

Наступает заметная пауза. Я жду, что он сделает ответный залп, чтобы вернуть мои слова но это просто повисает в воздухе — эстафета, переданная двумя бегунами с совершенно разными финишными линиями в голове.

— Оуэн?

Его пробирает дрожь, он резко вдыхает и отступает на шаг — его руки опускаются, а ладони сжимаются в кулаки. Когда я встречаюсь с ним глазами через внезапно возникшую, между нами, пропасть, меня охватывает странное чувство: что это последнее объятие, которое мы когда-либо разделим, последний раз, когда я окажусь прижатой к этой знакомой груди, выплакав глаза так, как можно только перед тем, кому ты полностью доверяешь.

— Эмилия. — Я знаю, что он говорит серьезно, когда использует мое полное имя. — Я твой лучший друг. Я всегда буду твоим лучшим другом. Но, несмотря на это... а может быть, и благодаря этому... я должен сказать тебе правду. — Его карие глаза такие искренние, какими я их никогда не видела, лишенные всякого позерства и притворства. — Я не видел в тебе просто друга уже очень, очень давно.

Я замираю — мое тело, разум и сердце разом прекращают свою работу, словно меня бросили в чан с ледяной водой. Я застываю на месте.

— Я не уверен, когда это началось, — продолжает он с сожалением. — Много лет назад. Возможно, еще до того, как я понял, что это происходит. Я всегда думал, что если буду ждать достаточно долго, то все решится само собой. Что если я буду терпелив, если я не буду нагнетать обстановку, мы когда-нибудь окажемся вместе. Как и должно было быть. Как и было бы, если бы не... все это.

Мой рот распахнулся — зияющая пещера ошеломленного неверия. Я пытаюсь прийти в себя, но слишком поздно. Он уже видел, как шок исказил мои черты.

— Оуэн...

Он обрывает меня прежде, чем я успеваю произнести его имя.

— Не надо. Ты не должна ничего говорить. Ты не должна утешать меня из-за этого. Я знаю, что я идиот.

— Ты не идиот!

— Но я идиот. Потому что у меня было то, чего я хотел больше всего на свете, а я позволил этому ускользнуть от меня. — Он разражается душераздирающим смехом, который застревает у него в горле, одна рука тянется вверх, чтобы провести по густой копне светлых волос – его фирменная нервная привычка. — Я имею в виду, насколько это глупо, черт возьми? Ждать подходящего момента? Полагать, что вселенная выровняется только потому, что я этого хочу?

— Оуэн...

— Не надо. Это не твоя вина, а моя. Мне некого винить, кроме себя. — Его голова качается. — Всю оставшуюся жизнь я буду жалеть о том, что ждал, пока ты станешь моей. Мне просто нужно, чтобы ты знала, что я чувствую. Хотя бы раз. Потому что если бы я мог вернуться назад... если бы я мог сделать все по-другому... Боже, Эмс, я бы сломал все гребаные часы в мире, если бы это означало исправить наше дерьмовое время.

Я делаю все возможное, чтобы держать свои эмоции под контролем, чтобы мое выражение лица оставалось пустым, но это нелегко. Я не знаю, что сказать, чтобы утешить его. Если бы это был любой другой момент, я бы протянула руку и заключила его высокую фигуру в объятия. Пригладила бы его волосы и сказал: «Эй, не кори себя, мы вместе все исправим». Но это не обычный момент. То, что причиняет ему боль, это...

Я.

Мы погружаемся в тягучее молчание, которое длится слишком долго, и никто из нас не знает, как вернуться в более безопасные воды. Это странно — чувствовать себя некомфортно в присутствии Оуэна. Сколько я себя помню, он был моим стандартом. Моей зоной комфорта. Моим безопасным местом приземления. С ним я всегда позволяла своим стенам рухнуть и была самой настоящей собой.

Но это новое напряжение в воздухе между нами говорит мне, что теперь все по-другому. Что не по своей вине мы оказались по разные стороны эмоциональной блокады и не можем прорваться друг к другу, не повредив себя до неузнаваемости. Когда я смотрю в зеркало на карие глаза, такие же знакомые, как мои собственные, я думаю, смогу ли я когда-нибудь преодолеть эту новую стену, между нами.

Или даже захочу ли я этого.

Та девочка, которая вползала в окно его спальни во время грозы, которая карабкалась по лестнице его домика на дереве, которая нуждалась в нем, чтобы успокоить каждый приступ социальной тревоги и публичного унижения от рук популярных ребят в средней школе...

Ее больше не существует. Нигде, кроме как в памяти.

И та женщина, которой я, вероятно, стала бы... Не Эмилией Ланкастер или Эмилией Леннокс, а Эмилией Хардинг, женой, которая шла бы к алтарю в белом платье, матерью, которая воспитывала бы трех головастых мальчиков в точном соответствии с их отцом, психологом, которая бы легко смеялась над слепой удачей, встретив свою половинку в домике на дереве на заднем дворе...

Она тоже ускользнула из-под контроля.

Я не могу вернуть ее. Я не могу вернуться к судьбе, которая мне больше не подходит, к любимой куртке, которая стала не по размеру после неожиданного скачка роста. И я не могу придать своему новому «я» форму, которая хоть немного напоминала бы ту жизнь, которую я могла бы построить с Оуэном.

Он — одновременно одноцветное эхо моего прошлого и сплетенная мечта о будущем, которое могло бы быть. Я не вижу никакого осязаемого места для нас в суровом свете этой новой реальности. Нет конкретного пути, по которому мы могли бы идти вперед, бок о бок, рука об руку. И я знаю, что он держит мой взгляд в зевающей тишине, эти карие глаза полны покорной меланхолии...

Он тоже не может.

— Оуэн, — шепчу я, делая осторожный шаг вперед, стараясь не коснуться его. — Я не знаю, что сказать, чтобы сделать это лучше для тебя. Я не знаю, как это исправить. Я просто... Мне жаль. Тебе больно, и я знаю, что причина этого – я. Я знаю, что ничего из того, что я делаю, не сделает это лучше прямо сейчас. Но мне все равно неприятно видеть, как ты расстраиваешься.

— Тебе не за что извиняться. — Он смотрит на землю, не встречаясь с моим взглядом, несмотря на мои попытки поймать его взгляд. — Я знаю, что ни в чем из этого нет твоей вины. Это было вне твоего контроля с самого начала. И, да, возможно, если бы ты никогда не стала наследницей, если бы твой отец не умер и королевство не упало бы тебе на колени... если бы мы были просто двумя друзьями детства с простой жизнью и простой работой... все было бы иначе. — Его рот болезненно скривился. — Но это не так. Ты – королева. А я никто... Я ничтожество.

— Ты не ничтожество. Ты мой лучший друг. Ты никогда не перестанешь быть частью моей жизни. Что бы ни случилось.

— Но теперь все по-другому. Ты теперь другая. — Его глаза наконец-то поднимаются к моим, и впервые я замечаю блеск слез на их поверхности. Я знаю Оуэна всю свою жизнь и могу по пальцам одной руки пересчитать количество раз, когда я видела, как он плачет.

— Я... — Его голос – это крик. — Я потерял тебя.

Мое сердце разрывается на части, когда он говорит это. Мне требуется мгновение, чтобы собраться с мыслями.

— То, что я королева, не означает, что ты потерял меня.

— Дело не только в твоем титуле. Дело в... — Мои брови поднимаются в ожидании. — Нем.

Я вздрагиваю в ответ.

— Что? В ком?

— Ты знаешь, кого я имею в виду, Эмилия.

— Не знаю.

— Торн! Картер, мать его, Торн. Это очевидно, то, что ты чувствуешь к нему. Я понял это, когда впервые увидел вас вместе. Хотя что ты видишь в этом мудаке, я понятия не имею.

— Ты ошибаешься, — говорю я, сердце колотится так сильно, что я едва слышу насмешки Оуэна из-за пульса, бьющегося между моими ушами. — Между мной и... и... ним ничего нет. Нелепо даже предполагать что-то подобное.

— Эмилия. Ты даже не можешь произнести его имя.

Мой подбородок упрямо вздергивается вверх.

— И что?

— Ну... у нас с тобой нет секретов, — напомнил он мне, его собственный голос рассыпается от грусти. — Мы слишком хорошо знаем друг друга после всего этого времени.

Я втягиваю нижнюю губу в рот и начинаю ее грызть. Конечно, он прав. Нет смысла отрицать правду перед ним. Он видит каждую стену, которую я воздвигаю, каждую уловку, за которой я пытаюсь скрыть свои истинные чувства.

— Ты любишь его?

От этого вопроса мои глаза вылезают из глазниц.

— Оуэн...

— Просто ответь на вопрос.

— Неважно, люблю ли я его, — резко говорю я. — Я не могу быть с ним.

Наступает долгая пауза. Такая долгая, что я думаю, он вообще не собирается отвечать. Когда он наконец отвечает, он говорит последнюю вещь, которую я ни за что на свете не ожидала услышать из его уст.

— Прими это от того, кто позволил любви всей своей жизни ускользнуть сквозь пальцы. Если он тебе нужен, скажи ему. Если ты не можешь представить свою жизнь без него, исправь это. Не важно, будет ли это трудно, не важно, что вы оба сделали друг другу больно... — Оуэн глубоко вздыхает. — Если ты любишь его, ты должна попытаться.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— ...И я действительно думаю, что вы должны присутствовать. Вы согласны? Приглашения поступают постоянно. В ваших интересах запланировать хотя бы одно публичное выступление в течение следующей недели. Чтобы отвлечь прессу от вас, оживить вашу публичную привлекательность...

Безостановочный, высокопарный гул Урсулы Колфилд, временного пресс-секретаря Уотерфордского дворца, напоминает мне осу — непрекращающееся жужжание в ушах, усиливающее головную боль, которая появилась у меня после того, как я попрощалась с Оуэном вчера вечером. Я перевариваю ее яркие взгляды с другого конца стола и всерьез подумываю о том, чтобы покинуть конференц-зал в пользу тихого уголка замка, где меня никто не потревожит.

Возможно, то особенно удобное кресло в задней части библиотеки, где я могу на несколько часов погрузиться в книгу...

— Ваше Величество? Вы все еще слушаете?

Я выдавливаю из себя полусерьезную улыбку.

— Конечно, Колфилд. Продолжайте.

— Как я уже говорила, это критический период для вас, как для лидера. Я не могу не подчеркнуть, насколько важно, чтобы вы были полностью доступны для своих подчиненных. В наше время они привыкли к постоянному потоку контента от знаменитостей, за которыми они следят...

Колфилд снова начинает бубнить, подробно описывая многочисленные достоинства социальных сетей. Предполагаемая сила, которую я могу использовать через прямые трансляции, вопросы и ответы в Instagram. Я смотрю, как ее рот формирует слова, которые, кажется, никогда не достигнут моих ушей, и рассеянно думаю о том, что она во всех отношениях является противоположностью моего бывшего советника Джеральда Симмса.

А именно: молодая, жизнерадостная, полная технологических идей.

Я наняла тридцатилетнюю гуру PR две недели назад, надеясь, что она поможет заполнить дыру в форме Симмса в моих напряженных отношениях с прессой. С тех пор она настолько увлеклась максимизацией моего бренда в кавычках, что можно подумать, что я Instagram-пользователь, ведущий блог о путешествиях, а не королева, управляющая королевством.

Она слегка прочищает горло.

— Я понимаю, что в последнее время вы чувствовали себя не совсем в форме... — Ее лицо искажается в выражении преувеличенной грусти – нижняя губа поджата, глаза выпучены так, что смутно напоминают мне клоуна на центральном ринге цирка, решительно настроенного на то, чтобы склонить к ответу уступающую толпу.

В данном контексте это скорее снисходительно, чем забавно. Я чувствую, как у меня начинают закипать нервы, но мне удается сохранить спокойное выражение лица, пока она продолжает.

— Ваше Величество, несомненно, вы видите преимущества в том, чтобы успокоить свою обожающую публику с помощью некоторого личного времени. Но мы должны работать над тем, чтобы перевернуть этот хмурый взгляд перед камерами, королева Эмилия! Позитивность – это ключ! Никто не любит угрюмых!

Боже, я скучаю по Симмсу.

Я никогда не думала, что подумаю такое — что буду оплакивать напыщенного пресс-секретаря во всей его красе в костюме в полоску — но вот мы здесь. Невыносимая позитивность его молодого сменщика достаточна, чтобы вызвать ностальгию по более традиционным методам работы.

— Это приглашение, в частности, должно вас заинтересовать, — говорит Колфилд, подталкивая ко мне через стол лист плотного картона цвета слоновой кости. В бумагу вложены пружинки прессованных цветов. — Жена премьер-министра Мэллори устраивает закрытый вечер с Обществом благоустройства Васгаарда на следующей неделе. Приближается весна! Нужно многое сделать. Составление цветочных композиций для главных бульваров, организация первомайского праздника...

— Захватывающе.

— Правда? — Она лучится, полностью пропустив мой сарказм. — Шаг в правильное направление, по крайней мере. Я думаю, было бы уместно с вашей стороны выбрать несколько жизненно важных благотворительных организаций, которые вы будете поддерживать во время вашего правления. Бросьте свои усилия на одну-две цели с самого начала, чтобы показать, что вы намерены быть активным правителем. Разве вы не согласны?

Колфилд постоянно говорит это — «Разве вы не согласны?» — таким веселым голосом, как будто поток ее собственного энтузиазма будет поддерживать меня в любом плане, который она придумает. От моего внимания не ускользнуло, что она никогда не ждет подтверждения, продолжая двигаться вперед, прежде чем у меня появляется шанс согласиться.

— Возможно, вы могли бы выступить за сохранение наших городских парков, прудов и клумб, Ваше Величество?

— Вы имеете в виду те, которые сейчас погребены под десятью футами снега?

Ее курносый носик подергивается.

— Точно. Что ж. Как вы относитесь к искусству? В Васгаарде так много музеев, нуждающихся в королевском спонсоре. Вы могли бы взять один из них под свое крыло! Покойная королева Эбигейл особенно любила портретные галереи...

Мой глаз дергается от сдерживаемого раздражения. Колфилд, похоже, считает, что быть королевой — это значит посещать садовые вечеринки, потирать локти с теми, кто живет в самых богатых кругах Германии, и ежедневно выкладывать в сеть фотографии моих нарядов. (#ЕеВеличествоЭВЛ).

Я, например, по глупости считала, что наше королевство может заниматься более важными делами; что моя энергия будет направлена на благо тех, кто живет в его пределах.

Очевидно, я была неправа.

Благосостояние германского народа не имеет никакого значения. Не тогда, когда есть пионы, которые нужно посадить на берегу реки Нелле! Или душные портреты, которыми можно любоваться на стенах музеев, которые никто не удосуживается посетить!

Пощадите меня.

— Ваше Величество? — Колфилд смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Вы слышали, что я только что сказала?

— Простите. Что это было?

— С вашего разрешения, я собираюсь отправить ваш ответ жене премьер-министра Мэллори. Она будет просто в восторге. Все дамы будут в восторге! И освещение в прессе будет самым благоприятным. Уверена, что это получит некоторую популярность в Интернете, с несколькими стратегическими постами. Разве вы не согласны?

Я некоторое время смотрю на нее, затем перевожу взгляд на столешницу, где лежит внушительная стопка писем. Там, должно быть, скопилось сорок приглашений. Все в Германии хотят, чтобы Ланкастеры пользовались уважением на их гала-концертах, аукционах и благотворительных мероприятиях. К сожалению для них — и для меня — «Ланкастеры» в наши дни в дефиците.

По правде говоря, перспектива посещения любого из этих мероприятий так же привлекательна, как корневой канал. Но в глубине души я слышу голос Галиции.

У публики короткая память.

Они не позволят вам горевать вечно.

— Нет ли, случайно, свежей корреспонденции от Олдена Стерлинга? — Колфилд вздрагивает от моего неожиданного вопроса. Ее глаза расширились, ее пальцы сжимают бумагу с цветами, словно ее ударило током.

— Лорд Стерлинг?

Я киваю.

— Он мой знакомый.

— Конечно. Давайте посмотрим. Если я не ошибаюсь... — Она быстро перетасовывает бумаги в стопке, и заметно светлеет, когда натыкается на толстый золотой конверт. — А. Вот он. Хотя, Ваше Величество, я не уверена, что это мероприятие того же социального калибра, что и Общество Благоустройства...

Я выхватываю из ее рук приглашение из блестящей фольги и рассматриваю его. На лицевой стороне шрифтом в стиле арт-деко, крупными черными буквами написаны мое имя и титул. Я обвожу слово «Эмилия» кончиком мизинца, прежде чем вскрыть конверт и вытащить плотный пергамент. Мои глаза пожирают детали вечеринки, перечисленные тем же искусным шрифтом.

— Только одно событие, — пробормотала я. — Это то, что вы сказали, верно? Посетить одно мероприятие, и пресса на некоторое время отстанет от меня... Публика вздохнет с облегчением, увидев меня все еще живой и бодрой...

— О... Да, это идея, но я...

— Пожалуйста, не утруждайте себя приглашением на вечеринку в саду. Вместо этого я приду сюда. — Я возвращаю ей золотое приглашение и поднимаюсь на ноги. — А теперь мне нужно идти. Похоже, мне нужно собрать наряд и у меня очень мало времени на это.

— Н-но... Ваше Величество... при всем уважении, это мероприятие состоится завтра вечером. Согласно этикету, о приеме гостей нужно предупреждать как минимум за неделю...

— Колфилд. — Мой твердый тон останавливает ее болтовню.

— Д-да, Ваше Величество?

— Если мы собираемся работать вместе, я думаю, вы должны знать... Правильный этикет – не совсем мой стиль.

Она все еще таращится, как рыба из воды, когда я поворачиваюсь и выхожу из комнаты.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ЧАСОВ СПУСТЯ я жалею, что так поспешно решилась на этот план. Когда я держала в руках это приглашение из фольги и размышляла о мучительном послеобеденном чаепитии с миссис Мэллори и остальными членами Общества благоустройства, это казалось лучшей идеей. Но сейчас, когда лимузин Роллс-Ройс остановился перед поместьем Вестгейт, впечатляющим загородным домом семьи Стерлингов, мой пульс участился вдвое. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться за мгновение до того, как распахивается задняя дверь.

Просто вечеринка.

Здесь нет угроз.

Никаких злоумышленников, вынашивающих зловещие планы.

Риггс ловит мой взгляд, протягивая сильную руку, чтобы вывести меня. Моя хватка находит его, когда мои ноги на высоких каблуках ступают на выбеленные булыжники, которые уже почти сто лет стоят на этом месте. Серебристый металлический лак моего маникюра непокорно сверкает в бледном зимнем лунном свете. Я слегка ухмыляюсь при виде этого зрелища.

Королева должна носить перчатки длиной до локтя на всех публичных выступлениях, Леди Моррелл говорила мне миллион раз во время наших уроков этикета. Это вопрос приличия.

Когда я спросила ее, почему существует такое архаичное правило, она выглядела потрясенной.

Женщина из рода Ланкастеров — это жемчужина королевской семьи, которая ценится, прежде всего, за чистоту и доброкачественность. Она никогда не должна ассоциироваться с броскими лаками для ногтей, вульгарными красками для волос или безвкусными татуировками. Надлежащий внешний вид имеет первостепенное значение, Ваше Высочество.

Ее слова прозвучали как полезное руководство к действию. Или мягкое напоминание о том, как я выглядела раньше, до того, как стала Эмилией Ланкастер — во времена моего синего маникюра со сколами, мини-юбок и отросших лавандовых волн. Но сегодня, когда я смотрела на коллекцию длинных перчаток, разложенных в моей комнате, готовых и ожидающих меня... все, что я видела, были оковы давно устаревшего дресс-кода. Пережитки патриархального общества, которому так же неприятна женская самостоятельность, как и женская анатомия.

В этих перчатках я видела комнату, полную ярких женщин, которые не могут баллотироваться на выборные должности в парламенте из-за своего пола. Я видела длинную череду советников, которые отводили меня от политических занятий в пользу более деликатных: вечеринок в саду, классических картин и усилий по сохранению природы. Я увидела сторону Германии, которую я не замечала большую часть своей жизни несмотря на то, что она окрашивала мое мировоззрение с момента моего рождения, негласно направляя каждый мой выбор — от того, какую одежду я могу носить, какие темы изучать, какую профессию выбрать и какой матерью стать.

Если бы я натянула эти перчатки, закрыла руки до локтя, как хорошая маленькая девочка, и вышла за дверь... казалось, что я каким-то образом подтвержу эти тихие шепотки на ветру; те, что проникают через окна бледно-розовых детских комнат в каждом городе этого королевства.

Будь красивой, а не умной.

Будь видимой, а не слышимой.

К черту всю эту чепуху.

Я пружинисто шагаю, когда мои голые пальцы расчесывают бока моего шелкового платья. Я представляю, как хмурятся лица всех членов общества голубых кровей, и чувствую, как мои губы растягиваются в искреннюю улыбку. Этот маленький акт бунтарства разжег огонь в моей груди — неудержимую искру, согревающую меня против холода, который сковывает мои конечности всякий раз, когда я выхожу из замка на предметное стекло микроскопа, которым является моя жизнь.

Я не декоративная драгоценность, которую можно измерить по моей мнимой чистоте, говорю я себе, поднимаясь по ступеням поместья. Я - алмаз, выкованный из самых темных минералов в несокрушимую силу, достаточно непробиваемую, чтобы выдержать колебания традиций и виляние языков.

Мерцающие серебряные юбки моего платья струятся вокруг моих ног, как вода, когда я подхожу к величественному входу, дубовые двери которого возвышаются в десяти футах над моей головой. Я не знаю точно, где мои личные покупатели нашли это платье — возможно, в шкафу какого-нибудь давно умершего монарха, — но оно идеально подходит к теме вечеринки. Я наполовину Дейзи Бьюкенен, наполовину принцесса Диана.

Несмотря на толстую белую норку, окутывающую мои плечи, я дрожу в хрустящем февральском воздухе. Здесь, в горах, ледяная хватка зимы по-прежнему неумолима. Хотя, если честно, большая часть моей дрожи, вероятно, от нервов.

Особняк возвышается в темноте, пугая не только своим архитектурным решением, но и собранием, которое, как я знаю, ожидает меня в его стенах. Нервы сжимают мой желудок, когда я поднимаюсь по последним ступеням и смотрю, как двери распахиваются внутрь, в ярко освещенный атриум. Я рада, что не побеспокоилась об ужине; есть большая вероятность, что он оказался бы на всех ступенях Вестгейта.

Я хочу повернуть назад, сбросить каблуки и в стиле Золушки умчаться в ночь. К сожалению, моя крестная фея, похоже, отсутствует. Нет никакой волшебной тыквы, чтобы избавить меня от этой участи; только Риггс и небольшой отряд высококвалифицированных охранников. Они окружают меня плотным строем, когда мы входим внутрь, а затем расходятся по периметру комнаты.

Я смотрю вперед, стараясь не выглядеть настолько потрясенной, насколько я себя чувствую, когда останавливаюсь в центре атриума. Тяжелые двери с грохотом захлопываются за мной. Слуги в униформе расположились с аккуратными интервалами — в моем периферийном зрении это пятно из белых перчаток и сверкающих золотых пуговиц.

Вокруг меня стоит негромкий шум — припевы живой музыки, доносящиеся по коридору со стороны бального зала; журчание разговоров опоздавших, передающих свои пальто ожидающим пажам; слабое потрескивание факелов на стенах; и, что особенно важно, первые вздохи узнавания, когда они, наконец, видят свою королеву, стоящую здесь в старинном великолепии.

Я чувствую, как вокруг меня меняется гравитация — внезапные наклоны голов и изгибы позвоночников, когда все опускаются в неглубокие поклоны и реверансы. Удивление витает в воздухе, осязаемое, как импортные цветы жасмина, которыми наполнены все вазы в прихожей. Я игнорирую удушливый аромат и тихий шепот, усиливающийся за сцепленными ладонями.

Это она.

Это королева.

Я думал, она сошла с ума.

Я слышал, она никогда не покидает замок.

Несколько пажей спотыкаются, пытаясь взять мою норку. Я не отвожу глаз, пока мех соскальзывает с моих плеч в ждущие руки. Благодарность вертится у меня на языке — давно укоренившийся импульс. С усилием я подавляю его, предпочитая спокойный кивок, достаточно легкий, чтобы тонкая диадема на моей голове не расшаталась... не то, чтобы на это была большая вероятность, учитывая количество шпилек в моих волосах.

Команда дворцовых профессионалов, помогавших мне сегодня подготовиться, использовала столько лака для волос, чтобы создать идеальную прическу, что я, наверное, могла бы провести всю ночь, исполняя фокстрот с самим Скоттом Фицджеральдом, и ни одна прядь не распустилась бы.

Выходя из прихожей, я услышала тихий гогот: «Вы ее видели? Не могу поверить, что она здесь. Думал, она в камере с мягкой обивкой, до конца своих дней». — Мои каблуки щелкают по короткому коридору, ведущему в главный бальный зал, где торжества уже в самом разгаре. Когда я была в этом зале в последний раз, он был сервирован для достойного послеобеденного чая, который устраивала леди Стерлинг; сегодня он выглядит как сцена из «Великого Гэтсби». Фонтаны шампанского, джаз-банд и блестящий декор превратили элегантный салон в настоящий Спикизи.

Я слышу томный вздох коллективного удивления, когда двое торжественных слуг объявляют о моем прибытии, их голоса звучат громче музыки.

— Ее Королевское Величество Эмилия Виктория Ланкастер, королева Германии.

Я не нуждаюсь в таком представлении; все в этой комнате прекрасно знают, кто я такая. Но по единодушному выражению недоверия на всех лицах собравшихся ясно, что они не ожидали, что я действительно откликнусь на приглашение, пришедшее в золотой фольге, которое пришло в замок шесть недель назад с просьбой о моем присутствии на праздновании дня рождения в стиле 1920-х годов в честь единственного сына уважаемой семьи Стерлинг.

Это не обычная посиделка с дешевым пивом, какие устраивали мои друзья по колледжу всякий раз, когда кто-то из них становился на год старше. В этой категории празднуют с шампанским и закусками, необычайно дорогими подарками и продуманными дизайнерскими костюмами.

Все в поле моего зрения тщательно подошли к этому событию; я вижу так много платьев с бахромой и шляп, что все они начинают сливаться воедино. Я останавливаюсь на краю сверкающей толпы, улыбка застыла на моем лице, сердце гулко стучит в груди. Все мои усилия уходят на то, чтобы сохранить спокойное выражение лица, не дать глазам пронестись по морю стильных незнакомцев в поисках особенно широких плеч и пары лазурных глаз.

Он здесь? Он где-то в тени, наблюдает за мной?

Я с силой отталкиваю эту мысль. Размышления о Картере Торне только быстрее разрушат мое быстро теряющееся самообладание. То же самое касается его сестры.

Если сегодня вечером на моем пути встретятся члены семьи Торн, я буду относиться к ним как к дальним знакомым, а не как к родственникам, за которых нас когда-то заставили выдавать себя.

План в лучшем случае кажется тонкой бумагой, но я не позволяю себе зацикливаться на этом маленьком факте. Если бы я это сделала, то сошла бы с ума еще больше, чем все присутствующие на этой вечеринке уже, кажется, считают.

На долгое мгновение в комнате воцаряется полная тишина. Все молча смотрят на меня. Даже джазовые музыканты перестали играть в дальнем углу, их певучие саксофоны и струнные инструменты беззвучно повисли в слабых руках.

Ты справишься, говорю я себе, заставляя свой подбородок подняться еще выше. Ты пережила гораздо худшее, чем вечеринка по случаю дня рождения.

И все же, это не обычное собрание. Эта комната — яма с гадюками, в которой собралась молодая элита Германии, одетая во все самое лучшее. Новое поколение усыпанных бриллиантами змей в шикарных платьях и смокингах, их слова так же тщательно сформулированы, как и эмоционально резки. Стены практически скользят, когда они видят меня.

Свежая добыча.

— Королева Эмилия, — теплый голос нарушает всепроникающую тишину. — Вы пришли.

Облегчение захлестывает мою кровь, когда я поворачиваюсь и вижу приближающегося строго одетого мужчину, его ультра-белая улыбка ловит свет, его платиновые волосы идеально расчесаны.

— Меня пригласили. Разве я не должна была прийти?

Олден смеется, очаровательный звук, в котором, по лучшим оценкам, было не менее двух бокалов шампанского. Он отвесил низкий поклон.

— Поверьте, я рад, что вы здесь. Я просто сомневался, что вы действительно примете приглашение.

Когда он выпрямляется, наши взгляды встречаются. В глубине его лесных глаз есть неоспоримое тепло — я вижу, как оно сияет, когда он улыбается мне, и его искреннее счастье подстегивает мое собственное. Не успев опомниться, я улыбаюсь ему в ответ.

— Рад видеть вас, Ваше Величество. Прошло много времени.

Я киваю.

— Много.

— Слишком много.

Я не соглашаюсь с ним — не устно, не с таким количеством людей, слушающих каждое наше слово. Вдалеке я слышу, как оркестр возобновляет игру, но я прекрасно понимаю, что никто не танцует. Они слишком заняты, наблюдая за мной — за нами — с пугающей интенсивностью.

Олден, кажется, понимает, что нас тоже внимательно разглядывают. Слегка ухмыляясь, он с размаху протягивает руку.

— Они хотят шоу. Может, устроим им его? Не окажете ли вы мне честь станцевать с вами, ваше величество?

Мои губы кривятся.

— Это ваш день рождения. Как я могу отказаться?

Он немного наклоняется, так что только я могу слышать его следующие слова.

— Пожалуйста, соглашайся не только потому, что это мой день рождения. Соглашайся, потому что... ты хочешь танцевать со мной. Вот так просто.

Не разрывая с ним зрительного контакта, я тяжело сглатываю, поднимаю руку и опускаю ее в ложбинку его ждущей руки.

— Веди.

Я НЕ В ПЕРВЫЙ раз танцую с Олденом Стерлингом.

Мы танцевали вальс и раньше, в тот вечер, когда меня короновали как наследную принцессу.

Но сегодня все по-другому — темп быстрее, шаги более оживленные, атмосфера более расслабленная. К тому же, бесконечно приятнее танцевать без корсета, стягивающего мои ребра, и двадцати ярдов бального платья, утяжеляющего меня.

В центре извивающейся массы пар Олден кружит меня по полу, как одержимый, его конечности ослабли от последствий алкоголя, его настроение выше, чем я когда-либо видела.

— Вот это я называю вечеринкой! — кричит он мне в ухо, снова кружит меня, а затем притягивает ближе, когда песня подходит к концу. Аплодисменты грохочут вокруг нас, я наклоняюсь вперед, чтобы он мог услышать мои задыхающиеся слова.

— Если ты будешь кружить меня еще быстрее, я упаду и сломаю себе шею, Олден!

— Надеюсь, что нет. Я бы не хотел попасть в тюрьму за случайное убийство королевы. — Он подмигивает. — Но, если это значит, что ты хорошо проведешь время, я рискну.

Я так запыхалась, что смех застрял у меня в горле. Никто не удивляется больше меня, когда я понимаю, что он прав: я хорошо провожу время.

Когда веселье стало таким чуждым понятием?

Когда смех превратился в далекое воспоминание?

Внутри меня что-то дрожит, тает в жаре моего бьющегося сердца. Я стою в объятиях красивого, незамысловатого мужчины, слушаю грохот собственного пульса и впервые за последние месяцы чувствую себя непоколебимо живой.

— Итак, что ты думаешь? — Олден дернул головой в сторону сцены. — Стоила ли группа тех денег, которые я выложил, чтобы доставить их сюда? Один только их райдер вернул мне изрядную часть моего трастового фонда...

Я фыркнула.

— Ты ничего не делаешь частями, Олден?

— С какой стати мне так делать? — Он качает головой, ухмыляясь. — Они должны были играть на свадьбе принца Люксембурга в эти выходные, но я заставил их приехать сюда вместо этого.

— Ты хочешь сказать, что вызвал международный инцидент, чтобы было немного джаза?

— Немного джаза? Ты находишься в присутствии величия и даже не знаешь об этом! — Он делает паузу. — О, и группа довольна приличная.

— Как скромно с твоей стороны.

— Да ладно. Это же мой день рождения! Можно немного похвастаться.

— Я полагаю. Хотя я не уверена, что принц Люксембургский согласится.

— Он мог бы, если бы был здесь. — Глаза Олдена остекленели от ликера и прикованы к моим, пока мы раскачиваемся под медленную песню. — Лично я считаю, что ради этой вечеринки стоило идти на войну.

— Теперь я большой поклонник твоего дня рождения, а ты?

— Большой поклонник этого. — Его руки крепко обхватывают меня, и я чувствую слабый трепет в животе. — Я рад, что ты пришла. Я уже говорил тебе это?

— Только пять или шесть раз.

— Недостаточно. Мне нужно над этим работать.

Я смеюсь — настоящим, честным смехом, моим первым за последнее время. Олден смотрит на звук с завороженным выражением лица.

— Вау.

— Что? — спрашиваю я, поджав губы.

— Просто приятно видеть, как ты улыбаешься. Ты всегда красива, но когда ты улыбаешься... Вы просто сияете, Ваше Величество.

— Как долго ты собираешься меня так называть?

— Что? Твой официальный титул? — Он наклоняет голову. — Всегда, я полагаю. Если только ты не планируешь отречься от престола в ближайшее время?

Я вздыхаю.

— К сожалению, я не думаю, что есть кто-то, перед кем я могу отречься от престола. Если только мой кузен не проснется.

Улыбка исчезает с лица Олдена при упоминании принца Генри. У меня мгновенно возникает желание вставить ногу прямо в рот. Я так увлеклась моментом, что забыла, как близки были Олден и Генри до пожара, из-за которого он попал в больницу прошлой осенью.

— О, Олден – это было необдуманно с моей стороны. Это последнее, о чем ты должен думать в свой день рождения. Прости, я...

— Не стоит. Тебе можно говорить о Генри. — Олден улыбается, но в его голосе чувствуется напряженность, которой раньше не было. — Вообще-то я хотел спросить... Есть ли какие-нибудь изменения в его состоянии? Я по-прежнему регулярно посещаю больницу, но врачи не пускают меня в ожоговое отделение. Они говорят, что риск контакта с внешними микробами и инфекциями слишком велик в его ослабленном состоянии.

— Они говорят мне то же самое, — пробормотала я. — Я получаю еженедельные брифинги о его состоянии. Насколько я знаю... никаких существенных изменений не произошло. Он все еще в коме.

Бровь Олдена слегка разгибается.

— Вы обещаете мне кое-что, Ваше Величество?

— Что?

— Держать меня в курсе его состояния? Мне нравится знать, как он себя чувствует. Странно... Генри был моим лучшим другом столько, сколько я себя помню. Но поскольку технически я не являюсь его семьей, его врачи не могут дать мне никакой реальной информации. Я в полном неведении.

Мое сердце сжимается. Интересно, что бы я чувствовала, если бы Оуэна госпитализировали, а я не могла его навестить... Если бы я не могла получить даже самую элементарную информацию о его прогнозе или поговорить с его врачами о планах лечения...

Ужасно.

Я бы чувствовала себя ужасно.

— Я обещаю, если что-то изменится, ты узнаешь об этом первым. — Я улыбаюсь слабо, надеясь, что это выглядит искренне. — И твоя сестра, конечно. В конце концов, она невеста Генри.

— Очень мило с твоей стороны думать о ней. Я знаю, что Эва может быть... сложной.

Я слегка насмехаюсь. Называть Эву Стерлинг сложной — все равно что называть дракона угрюмым за несколько секунд до того, как он превратит вас в пепел.

Олден наклоняется ближе, его голос понижается.

— Я не защищаю ее действия или выбор. Я просто надеюсь, что в какой-то момент вы двое сможете прийти к какому-то согласию. Для меня важно, чтобы вы поладили. Очень важно.

Мои брови поднимаются от его непреклонности.

— Почему? Почему так важно, чтобы мы с Эвой зарыли топор войны?

Его пристальный лесной взгляд не отрывается от меня. В его следующих словах нет ни малейшего колебания.

— Потому что, если ты ненавидишь мою семью, я осознаю, что у тебя нет ни единого шанса стать ее частью.

Я резко втягиваю воздух.

— Олден...

— Спасибо за танец, Ваше Величество. Это действительно был лучший подарок на день рождения, о котором я только мог просить.

Не дав мне шанса ответить, он отпускает меня из своих объятий и исчезает в клубке тел, толпящихся на танцполе.

НЕОЖИДАННО разгневанная после неожиданного заявления Олдена, я нацелилась на фонтан с шампанским.

Один бокал, потом я оправдаюсь и отправлюсь домой.

К сожалению, несколько человек перехватывают меня на моем пути с танцпола. Я успеваю сделать примерно два шага, прежде чем Вестли Эгертон, барон Френберг, влетает в зал, выражая свои соболезнования по поводу потери моего отца и приглашая на танец на одном дыхании. Оправдание едва успевает вырваться из моих уст, как на меня, словно стервятники, налетает толпа девушек, которых я никогда раньше не встречала, и начинает болтать о своих планах на предстоящий благотворительный показ мод.

— Мы бы очень хотели, чтобы вы приняли в нем участие – вы могли бы стать нашей знаменитой судьей!

Бормоча что-то о нехватке свободного времени, я грациозно уклоняюсь. Я отчаянно пытаюсь сбежать, пока Эдгар Клингертон — тупой как грязь граф из Лунда, с которым я однажды разделила неудачное свидание, организованное моими старыми советниками, — не перебрался через пол на мою сторону. Я лучше буду откровенно груба, чем рискую оказаться втянутой в еще один день с этим человеком, даже если ухаживания делают хорошую прессу.

Ни одна фотосессия в мире не стоит той потери клеток мозга, которую я испытала, проведя один день в его присутствии.

Когда я, наконец, освобождаюсь от толпы, я обхожу фонтан шампанского стороной. Как бы мне ни хотелось выпить бокал укрепляющего напитка, я никак не могу рискнуть остановиться — не при таком количестве немцев, стремящихся загнать меня в угол.

— Тост! — С другого конца комнаты, над звоном бокалов, раздается невнятный мужской голос. — За именинника! Олден, где ты? Тащи свою задницу сюда!

Я использую мгновенное отвлечение в своих интересах; пока внимание толпы отвлечено пьяной речью, я выскальзываю из главного зала через неприметную боковую дверь. Я быстро иду по тускло освещенному коридору, музыка становится все слабее с каждым шагом. На полпути я прохожу мимо парочки, прижавшейся друг к другу в темном углу, их рты слиплись, а руки ощупывают пояса с подвязками и пуловеры. Я отвожу глаза и продолжаю идти, невольно наблюдая за их украденным моментом.

В конце коридора я попадаю в небольшой солярий, полный растений в горшках и неудобной плетеной мебели. Внутри довольно темно — вероятно, чтобы отбить охоту у посетителей вечеринок забредать в эту часть дома, — и моим глазам требуется минута, чтобы привыкнуть.

Лунный свет проникает сквозь стеклянные стены, освещая воздух, выходящий изо рта при каждом вдохе. Здесь прохладно, лампы отопления установлены на самый низкий уровень. Большинство растений не цветут, их стебли бесплодны. Зима никогда не бывает доброй к хрупким вещам; только самые выносливые не завяли от холода.

Закрыв глаза, я делаю вдох и наслаждаюсь минутным одиночеством.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Между огнями, музыкой и ропотом толпы, мои чувства работают в усиленном режиме, на меня со всех сторон сыплются раздражители. После месяцев изоляции это суровая адаптация. Я чувствую себя как астронавт, очнувшийся от гиперсна на своей родной планете; оцепеневший и ошарашенный, работающий на половинной скорости, в то время как весь остальной мир вращается в ускоренном режиме.

Еще несколько минут, говорю я себе, глубоко вдыхая через нос. Затем я вернусь в дом, чтобы встретиться со змеями.

— Ты не должна быть здесь.

Ледяной голос заставляет мой позвоночник выпрямиться, а дыхание перехватывает. Я должна была знать, что этот момент утешения не продлится долго. Настроившись на битву, я медленно поворачиваюсь к ней лицом.

Она раздражающе привлекательна в темноте — какой-то бледный, неземной цветок, который цветет только ночью. Смертоносная магнолия, наверное. Ее платиновые локоны закручены в сложный завиток, ее статные конечности заключены в темно-золотое платье, расшитое бисером. Жаль, что у нее всегда такое стервозное выражение лица; она была бы еще более великолепна, если бы ее вены не были сделаны изо льда.

— Здравствуй, Эва.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ПОЛНЫЙ РОТ АВЫ СТЕРЛИНГ жестоко кривится, когда она приближается на тонких как бритва шпильках. Она всегда была высокой, но в своих Лабутенах она может заболеть высотной болезнью.

— Так, так, так. Разве это не Ее Королевское Величество во плоти! Должна сказать, я потрясена, что ты вообще здесь появилась.

— Как будто я когда-нибудь упущу шанс увидеть тебя, Эва. — Сарказм жарко шипит. — Это всегда такая радость.

— Я польщена. Говорят, ты стала замкнутой. Я слышала, что ты едва можешь прожить день без приступов паники.

— Ты слышала? — Я покачала головой. — Давай не будем притворяться, что ты не являешься источником всех слухов, которые ходят обо мне.

— Наоборот, я делаю все возможное, чтобы игнорировать все, что о тебе говорят.

— Тогда какого черта ты пошла за мной сюда?

— Может быть, я хотела увидеть это безумие вблизи. Посмотреть, действительно ли ты такая сумасшедшая, как говорят слухи. — Ее улыбка расширилась, волчица обнажила клыки. — Если я издам громкий звук, ты бросишься под стол? Если я неожиданно хлопну в ладоши, ты спрячешься в укрытие? Или твои маленькие приступы посттравматического стресса – это просто уловка перед камерами прессы? Какая-то жалкая попытка вызвать сочувствие публики?

Я скрежещу зубами, когда она вспоминает об инциденте со столом. Это случилось почти три месяца назад — одно из моих первых публичных выступлений после взрыва, на панихиде по погибшему сотруднику службы быстрого реагирования.

В одну минуту я стояла в зале для похорон, пожимала руку вдове пожарного, а в другую — лежала под столом с закусками, закрыв глаза руками, и у меня началась гипервентиляция. Ноги были подтянуты к груди в самый маленький клубок, который я только могла осилить, сердце билось так сильно, что причиняло физическую боль.

Я даже не помню, как я туда попала, не говоря уже о тех десяти минутах, которые потребовались моим охранникам, чтобы вывести меня обратно. Позже я узнала, что толчком, вызвавшим приступ паники, был неуклюжий официант, уронивший поднос. В обычных обстоятельствах я бы и глазом не моргнула. Но в свете последних событий даже самого незначительного неожиданного звука было достаточно, чтобы запустить мои инстинкты выживания.

Бежать.

Прятаться.

Быстро.

Одно упоминание об этом ужасном моменте прогоняет всякое веселье, которое мне удалось набрать ранее на танцполе с Олденом.

— Что? — насмехается Эва. — Боишься мне ответить?

— Просто заткнись на хрен, — огрызаюсь я. — Ты не знаешь, ни черта, о чем говоришь. Ты понятия не имеешь, через что я прошла.

— О, я читала об этом в газетах. Все читали – это единственное, что они беспокоились напечатать в течение нескольких недель. — Ее лесные глаза, близнецы глаз ее брата, закатились в свои глазницы. — Принцесса Эмилия осталась, чтобы лично помочь жертвам эвакуироваться во время террористической атаки, отказавшись от приказа своих охранников об эвакуации. Королева-герой, которую превозносят выжившие и их семьи. — Она качает головой в недоумении. — Когда эта страна начала путать идиотизм с героизмом, я понятия не имею. Любой человек с половиной функционирующей клетки мозга поймет, насколько безответственными были твои действия.

— Прости, что?

— О, я думаю, ты меня слышала. — Она подошла на шаг ближе. — Это еще один пример того, почему ты не должна носить эту корону. Очевидно, ты понятия не имеешь, что она значит. Насколько она значима. Потому что, когда дело доходит до дела, жизнь королевы всегда будет иметь большее значение, чем жизнь нескольких обычных людей. Если бы ты действительно заботилась о будущем своей страны или своего королевства, ты бы послушала своих охранников в тот день и эвакуировалась без сопротивления.

Я не могу поверить в то, что слышу. Только кто-то вроде Эвы мог превратить мои действия в тот день — мою попытку спасти жизни — в негатив.

— Люди умирали. Я должна была бы быть чудовищем, чтобы оставить их.

— Не чудовищем, а монархом. — Отвращение искривляет одну из ее губ. — Я сразу поняла, как только увидела тебя – у тебя не хватит духу сделать эту работу. Ты слишком мягкая. Слишком слабая. Это лишь вопрос времени, когда все остальные тоже это увидят.

Моя челюсть сжимается.

— Ты ошибаешься.

— Правда? — От ее усмешки мне хочется встряхнуть ее. — Ты подведешь Германию. Так же, как ты подвела всех тех людей на площади в тот день.

Шлеп!

Я бью ее по лицу. Это происходит так быстро, что я даже не успеваю подумать о том, чтобы сдержаться. Я чувствую внезапное жжение в ладони, резкий звук удара моей руки о ее гладкую щеку, на ее коже расцветает красный отпечаток, когда моя рука падает обратно на бок.

Я ожидаю, что она отпрянет, отреагирует каким-то образом... Но мы говорим об Эве Стерлинг. Держа мой взгляд все это время, она просто улыбается, как будто я сделала что-то очень забавное. Я резко вдыхаю, пытаясь справиться с собственным неконтролируемым сердцебиением.

Так держать, Эмилия.

Молчание затягивается почти на целую минуту. Когда она наконец нарушает его, голос Эвы звучит так ровно, что можно подумать, будто мы обсуждаем планы на послеобеденный чай.

— Я не знаю, зачем ты показалась здесь сегодня вечером, но думаю, тебе пора уходить. Вы здесь никому не нужны, Ваше Величество.

Удивительно — каждый раз, когда она произносит мой титул, он звучит все больше, как оскорбление.

— Напротив, я думаю, что некоторые люди скорее рады меня видеть. — Я скрещиваю руки на груди с расчетливой улыбкой. — Твой брат, например.

— Держись подальше от Олдена. Я серьезно.

— Почему? Боишься, что мы с тобой станем родственниками? — сладко спрашиваю я, просто чтобы позлить ее. — Я подумала, что ты будешь в восторге от более тесной связи с королевской семьей. Разве не это всегда было твоей целью? Жить в замке?

— Ха! Это смешно. Как будто ты действительно собираешься оставаться нашей королевой дольше нескольких месяцев. — Она горько смеется. — Как будто кто-то думает, что ты хоть отдаленно квалифицирована для этой работы. Ты понятия не имеешь, что требуется для того, чтобы быть настоящим правителем.

— А ты представляешь?

— Да. Потому что в отличие от тебя – ходячей семенной случайности, которая выползла из своей белой мусорной жизни в роскошь – я была рождена для этой жизни. Меня воспитывали, чтобы я была королевой с тех пор, как я научилась говорить.

— Это пошло тебе на пользу. — Поджав губы, я укоризненно смотрю на нее. — Все эти тренировки, чтобы править, и, в конце концов, единственное царство, которым ты будешь управлять, – это спальня какого-нибудь отвислого виконта, за которого твои родители сочтут нужным выдать тебя замуж в стратегическом союзе богатства и собственности.

Она резко вдыхает, и я понимаю, что нанесла точный удар.

— Поэтому ты так сильно меня ненавидишь? — спрашиваю я, сузив на нее глаза. — Потому что я живу жизнью, которая предназначена тебе?

— Ты даже не хочешь этого! — практически кричит она, ее ярость наконец-то вырвалась наружу. — У тебя есть все, ради чего я когда-либо работала, все, о чем я когда-либо мечтала, и это просто пропадает впустую.

— У меня нет всего, — тихо говорю я, думая о своих родителях. Думаю о гигантском замке, гулком и пустом. Думаю о многих потерях, которые я пережила на своем пути к трону. — Жизнь не всегда складывается так, как мы планируем, Эва. Я думала, ты это уже знаешь.

Ее палец появляется перед моим лицом — бледно-розовый когтистый палец, наманикюренный до остроты.

— Не учи меня! Ты не представляешь, чем я пожертвовала. Ты не представляешь, с чем я смирилась. Что я терпела все эти годы, наблюдая за Генри и...

Она откусывает остаток слов, тяжело дыша. Ее рука медленно скручивается в кулак, затем опускается на бок. С вихрем золотой ткани, расшитой бисером, она поворачивается на каблуках и покидает солярий, не произнеся больше ни слова.

Я смотрю ей вслед, и мои брови поднимаются до линии волос. Я никогда не видела ее такой взволнованной. Обычно ее так трудно разжалобить, что это граничит с роботизацией.

Возможно, она из плоти и крови, в конце концов.

Некоторое время я стою в тени, ожидая, пока мое дыхание замедлится, а гнев перейдет от кипения к бурлению. Я уверена, что мое отсутствие уже зафиксировали мои охранники; вероятно, мне уже пора вернуться на вечеринку, оправдаться перед Олденом и отправиться домой. Честно говоря, свернуться калачиком с книгой у камина — вот что сейчас звучит идеально. Между братьями и сестрами Стерлинг у меня было достаточно человеческого общения, чтобы хватило до конца месяца.

Года.

Десятилетия.

Жизни.

Я уже почти вернулась в бальный зал, когда Риггс материализовался рядом со мной. Он должно быть, распознал выражение отчаяния на моем лице, потому что все, что он говорит, это:

— Вы почти готовы превратиться в тыкву, Золушка?

— Больше, чем ты думаешь, — благодарно вздыхаю я. — Но было бы невежливо ускользнуть, не попрощавшись с Олденом... – Ужас в моем голосе осязаем. Мысль о том, чтобы пробраться обратно в эту толпу, протиснуться сквозь клубок тел, чтобы найти его...

Я содрогаюсь.

— Вам не придется делать ничего, чего бы вы не хотели, Ваше Величество, — говорит Риггс, в его тоне звучит нотка язвительности. — Просто скажите, и мы вытащим вас отсюда. Я уверен, что Стерлинг поймет. Черт, судя по количеству выпитого шампанского, он может даже не заметить.

Меня охватило облегчение.

— Ну, если так рассуждать...

Он подает сигнал своим людям, ожидающим в тени, и менее чем через мгновение между мной и остальным миром возникает мускулистая стена из четырех вооруженных охранников, окружающих меня со всех сторон. Пятеро, включая Риггса, который возглавляет группу, когда мы начинаем идти.

Я чувствую себя поп-звездой, покидающей концертную площадку. Толпа плавно расступается вокруг нас. Все взгляды устремлены на меня. Я чувствую, как они впиваются в мою кожу с каждым шагом. Их тихие комментарии окружают меня, как туман в воздухе.

Она уезжает?

Возвращается в свой замок, чтобы спрятаться.

Я удивлен, что она продержалась больше пяти минут.

Плечи ровные, лицо спокойное, я иду вперед — через бальный зал, по коридору, в атриум.

Уходи, — усмехается Эва у меня в голове. Ты здесь никому не нужна.

Я слепо принимаю норку и такие же краги, когда Риггс протягивает их мне. Мех укладывается на мои голые плечи, когда мы выходим из парадных дверей в холодный ночной воздух. Я так сосредоточена на своих ногах, стараясь не споткнуться о шелковый шлейф своего платья, что не замечаю, что происходит на подъездной дорожке, пока мы не спустились на половину ступеней поместья.

— Сэр, я не собираюсь просить вас снова, — рявкает холодный голос, приказ раздается как удар хлыста. — Отойдите от машины, или у нас не будет выбора, кроме как физически удалить вас.

Я поднимаю голову. Мои глаза расширились. Дыхание с шумом покидает мои легкие, когда я вижу, как второй контингент королевских гвардейцев вступает в перепалку у подножия ступеней. Их внимание приковано к Роллс-Ройсу, простаивающему во всей своей красе... и к человеку, прислонившемуся к его капоту.

Он — образец непринужденной элегантности в черном на черном костюме из темных джинсов и кожаной куртки, сливающийся с ночью так органично, что на таком расстоянии трудно разглядеть его детали. Четверо моих охранников окружают его, нацелив оружие, на их лицах написана злоба, и они недвусмысленно говорят ему, что ему пора отойти от машины. Их резкие приказы с запозданием доносятся до моих ушей, приглушенные, словно я слушаю их с глубины десяти футов под водой.

Быстро, сэр.

Это ваше последнее предупреждение.

В случае необходимости мы применим силу.

Мой мир так резко накренился вокруг своей оси, что я удивлена, что удержалась от того, чтобы упасть. Я не понимаю, что перестала идти, пока охранник, стоящий у меня за спиной, практически не натыкается на меня. Я не понимаю, что перестала дышать, пока мои легкие не начинают кричать, требуя воздуха.

— Ты что, оглох? — рявкает главный охранник, продвигаясь на шаг вперед. — Отойди. Прочь. От. Транспортного. Средства.

Мужчина зевает, скучая перед лицом надвигающейся опасности.

— Отлично. Тогда мы сделаем это по-плохому. — Охранник достает набор наручников. Пистолет его напарника поднимается чуть выше, пока ствол не упирается прямо в сердце мужчины.

Кажется, у меня дрожат поджилки при виде того, как его палец задерживается на спусковом крючке. От осознания того, что мы находимся на расстоянии одного вздрагивания от необратимого разрушения.

— Стоять!

Слово вырывается у меня изо рта прежде, чем я осознаю, что крикнула. Это безошибочный приказ, достаточно громкий, чтобы остановить все действия.

Никто не пренебрегает приказом своей королевы.

Четверо охранников у Роллс-Ройса в унисон поворачиваются лицом к ступеням, заметно бледнея при виде меня, стоящего там вместе с их командующим. Через секунду они низко кланяются, бормоча объяснения.

Я не обращаю на них внимания. Все мое внимание сосредоточено на человеке позади них, все еще опирающемся на капот моего лимузина. Его поза расслаблена, как всегда, и эта аура дьявольской заботы исходит из каждой его поры. Он — мастер напускной беззаботности.

Но когда его глаза проникают в мои сквозь небольшую армию, окружающую меня, я вижу огонь, тлеющий в их глубине — лихорадочно яркий от интенсивности — и у меня чуть не подгибаются колени.

Христос.

В его взгляде нет ничего бесстрастного. Но в моих отношениях с Картером Торном нет ничего беспечного. Никогда не было и никогда не будет. Пока мы оба не покинем эту землю и не превратимся в прах.

А может быть, даже и не тогда.

Я упиваюсь его видом, словно умираю от жажды. Я пытаюсь не делать этого, но не могу остановиться. Прошло три месяца с тех пор, как я видела его в последний раз. Бесконечное количество дней, часов и секунд, когда я не была достаточно близко, чтобы изучить маленький шрам, рассекающий его бровь, увидеть, как его темные волосы отросли настолько, что завиваются у воротника пиджака, восхититься резкой четкостью его линии челюсти.

Мне в миллионный раз хочется, чтобы он не был таким потрясающим. Возможно, было бы легче удержать мое коварное сердце от того, чтобы оно реагировало так, как реагирует всякий раз, когда он рядом: в два раза быстрее, чем обычно, его имя звучит резким акцентом в каждом ударе.

Тук-тук.

Тук-тук-тук.

Кар-тер.

Кар-тер.

В последний раз, когда он стоял передо мной, я была переполнена обидой и душевной болью, переживая смерть отца и последствия взрыва. Когда я узнала, что Картер скрыл от меня правду... что он был участником попыток моих старых советников манипулировать моими действиями...

Я вычеркнула его. Удалила его из своей жизни, как неизлечимый рак, с точностью скальпеля.

В то время это казалось высшим актом самосохранения: вырезать свое сердце, чтобы спасти свою жизнь. Но в этот момент, когда я смотрю на него... когда я чувствую боль, проходящую через каждую кость и связку моего тела... я знаю, что мои усилия были напрасны.

Я так и не избавилась от него, не совсем. Он слишком глубоко проник в каждую мою молекулу, слишком прочно встроился в замысловатые спирали моей ДНК. Ничто и никогда не избавит меня от него полностью. Это глупое состояние ремиссии, в котором я живу, никогда не должно было длиться долго.

— Ваше Величество, мы приносим извинения за задержку вашего отъезда, — говорит один из стражников, хотя мне трудно сосредоточиться на нем. — Этот человек отказывается двигаться, несмотря на наши неоднократные просьбы.

Картер издал низкий смешок — первый звук, который он издал. Он пробегает по моей коже мурашками, как поцелуй во впадинке под ухом, как кончик пальца по изгибу позвоночника.

— Андерс, — окликает Риггс.

— Да, командир?

— Опустите оружие. Прикажи своему подразделению сделать то же самое.

— Но он представляет угрозу безопасности...

— Андерс.

— Сэр?

— Я разберусь с этим лично, — категорично заявил Риггс. — Вы и ваши люди свободны.

— Но сэр...

— Свободны.

Андерс замолкает. Похоже, он хочет протестовать, но не смеет игнорировать прямой приказ своего командира. Отряд быстро расходится, на ходу убирая оружие в кобуры.

Когда пистолет больше не направлен на сердце Картера, втягивать кислород становится немного легче. По крайней мере, пока его глаза не вернулись к моим, и я не потеряла дыхание снова.

Тук-тук.

Тук-тук-тук.

Темная ухмылка на его лице становится еще более выразительной, когда он смотрит на меня, застывшую на ступеньках в окружении пяти громадных мужчин. Он не говорит ни слова, но я практически слышу его молчаливую насмешку даже на таком расстоянии.

Сколько охранников тебе нужно, чтобы держать себя в руках, маленькая девочка?

Я шумно сглатываю, отгоняя эти мысли.

— Ваше Величество? — пробормотал Риггс с правой стороны от меня. Он смотрит на меня с беспокойством. — Как вы хотите, чтобы мы здесь действовали?

— Я... — Слова пересыхают. — Э-э...

Как я хочу, чтобы они действовали?

Я понятия не имею.

Риггс переместил свой вес, чтобы наклониться ближе.

— Если вы не хотите говорить с ним, скажите только слово. Мы уберем его – без насилия, уверяю вас – и немедленно отвезем вас обратно в замок.

— Она хочет поговорить со мной, — зовет Картер, поднимаясь по ступенькам. — Не так ли, Эмилия?

Каденция его голоса омывает меня одурманивающей волной. Этого глубокого рашпиля, когда он произносит мое имя, почти достаточно, чтобы развязать мне руки. В голове проносятся воспоминания — о том, как он произнес его в последний раз, когда был глубоко во мне, его толчки были приурочены к каждому слогу.

Эмилия, Эмилия, Эмилия.

— Торн, — рычит Риггс. — Обращайся к ней правильно или вообще не обращайся.

— Новый сторожевой пес, да? — Брови Картера превратились в две темные полоски веселья. — Он теперь все говорит за вас, Ваше Величество?

Я напряглась.

Охранники вокруг меня тоже заметно напряглись.

— Торн, следи за языком. — Терпение Риггса официально истекло; он звучит так, будто он в две секунды готов впечатать Картера в булыжники.

Но Картер либо не замечает, либо ему все равно. Он по-прежнему смотрит на меня с этой пьянящей смесью сексуального напряжения и ехидного пренебрежения. Он излучает его, как одеколон, даже если нас разделяет пятнадцать футов.

— Эмилия, — говорит он снова. Мягко. Так мягко, что это убивает меня.

Проклятье.

Все это расстояние, все это время и пространство... и все же, одним прошептанным словом ему удается разбить на части каждую частичку меня, которую я неделями с дотошной тщательностью расставляла по местам.

— Нет, — шепчу я, тряся головой в яростном отказе. Я не уверена, говорю ли я с Риггсом, с Картером или со своей чертовой сущностью. — Я не могу с ним говорить. Я не хочу находиться рядом с ним.

Если я подойду к нему, я упаду в его объятия.

Если я подпущу его ближе, я полностью потеряю себя.

Опять.

Это все, что нужно Риггсу, чтобы вмешаться. Подав сигнал двум ближайшим охранникам следовать за ним, он без колебаний идет на Картера, его длинные ноги преодолевают ступеньки за несколько шагов. Они берут его под стражу так быстро, что у меня голова идет кругом — массивные бицепсы напрягаются на их униформе, когда они утаскивают его высокую фигуру.

— Эмилия, не делай этого, — кричит Картер, когда они начинают тащить его прочь, с трудом освобождаясь с каждым шагом. — Эмилия! Просто послушай меня минутку...

Я закрываю глаза, чтобы не смотреть, не в силах вынести вид того, как он бьется, вырываясь из рук охранников. Я с ужасом чувствую, как слезы собираются под веками, готовые вот-вот хлынуть по моим щекам.

Я никогда не чувствовала себя в такой войне с самой собой. Я хочу сказать им, чтобы они остановились, отпустили его. Я хочу сбежать вниз по ступенькам, в его объятия. Погрузиться в них, впервые за долгое время оказаться в его объятиях.

— Эмилия!

Я вздрагиваю, когда его голос обрывается на моем имени. Он звучит все дальше и дальше. Интересно, сколько еще секунд этой пытки мне придется вытерпеть, прежде чем он полностью отключится. Прежде чем его запихнут в какой-то темный джип и снова вычеркнут из моей жизни.

— Послушай, Эмилия, я знаю, что ты думаешь обо мне. Я знаю, что потерял твое доверие. Я знаю, что ты больше не хочешь со мной разговаривать. Слышишь? Я знаю. — Он задыхается, выбиваясь из сил в борьбе с наседающими охранниками. — Ты действительно веришь, что я пришел бы сюда, если бы у меня не было веской причины? Это чертовски важно!

Первая слеза сбегает, стекает по моей щеке и скапливается в уголке рта.

Это убивает меня.

— Просто послушай меня... ради всего святого... — В его голосе слышны неровные нотки, которых раньше не было. — Это касается Хлои. Ясно? Хлоя в беде.

Мои глаза распахиваются в тот же миг, что и рот.

— Подождите.

ВНУТРИ ЛИМУЗИНА поднята перегородка, но я все еще чувствую тяжесть присутствия охранников по ту сторону — два дюйма и целая вселенная на расстоянии. Я почти жалею, что не попросила их не опускать ее, когда мы забрались на заднее сиденье и отъехали от Вестгейта. Небольшая толика контроля не была бы худшей вещью в мире.

В последний раз, когда ты была одна в лимузине с Картером Торном, ты оказалась у него на коленях.

Но это было целую вечность назад.

С тех пор так много изменилось.

Ты так сильно изменилась с тех пор.

По крайней мере, так я говорю себе.

Шелк моего платья скользит подо мной, когда я беспокойно ерзаю по коже, слабая попытка устроиться поудобнее. Как будто мне может быть удобно, когда он сидит в двух шагах от меня, откинувшись, как король, на сиденье прямо напротив моего.

Я заставляю себя посмотреть на него. Так сказать, посмотреть опасности прямо в лицо. Он наполовину в тени, его тело совершенно неподвижно — никакой нервной суетливости с его стороны. Он не произнес ни слова, и все же я едва могу перевести дыхание.

— Ну... — Я грубо прочищаю горло. — Ты хотел поговорить со мной о Хлое. Вот она я, плененная аудитория.

Он смотрит на меня в течение долгого времени — как забавный тигр, рассматривающий свой ужин.

— Ты нервничаешь?

— Нервничаю? — Мой фальшивый смех до боли прозрачен. — С чего бы мне нервничать?

— У тебя учащенный пульс. — Его взгляд устремлен на мою шею, где под открытой кожей заметно бьется вена. — И ты всегда нахальничаешь, когда до смерти напугана. Что ты обычно и делаешь, когда дело касается нас.

— Нас нет, Картер. И никогда не было.

Его глаза — Боже, почему я не могу избежать этих глаз? — остановились на моих, не меняясь.

— Как я и сказал: напугана до смерти.

— Давай не будем отвлекаться, ладно? — Я тяжело сглатываю. — Что происходит с Хлоей? Она в порядке?

Он выдохнул, потянулся вверх, чтобы потереть слабую линию щетины, появившуюся на его челюсти за несколько часов с тех пор, как он последний раз брился. Он выглядит раздражающе привлекательным с тенью волос на лице.

Не зацикливайся на том, как он выглядит, Эмилия. Сосредоточьтесь на том, почему он здесь.

Я снова сдвигаюсь, чувствуя себя неловко, когда молчание затягивается.

— Да поможет тебе Бог, Картер, если ты солгал о том, что она в беде только для того, чтобы обмануть меня и заставить говорить с тобой...

— Я не лгал. — Он откидывается на спинку кресла, и я вдруг замечаю, каким изможденным он выглядит; как будто на его плечах лежит вес всего мира. — Она сошла с рельсов.

Я моргаю.

— Что?

— Она снова употребляет.

Я наклоняю голову на одну сторону.

— Не хочу показаться бесчувственной, но Хлоя всегда была той, кто довольно открыто употребляет наркотики с того дня, как я ее встретила. Во время нашего первого разговора она вытащила косяк из лифчика и прикурила.

— Я не говорю о ее маленькой привычке к аддеролу или утреннем кальяне. Это... это другое. — В голосе Картера есть жесткость, которая вызывает у меня в голове тревожные звоночки.

— Как по-другому?

— Ты не так давно знаешь Хлою, поэтому никогда не видела, как это происходит. Но это не первый раз, когда я наблюдаю, как моя сестра закручивается. Я узнаю признаки – почти слишком хорошо, на данный момент. Она не приходит домой по несколько дней подряд. Когда ей удается поспать в Хайтауэре, она как зомби. Я пытаюсь поговорить с ней, пытаюсь достучаться до нее, пытаюсь заставить ее что-нибудь съесть... но за ее глазами нет жизни. Она погружается в воду. Это лишь вопрос времени, когда она разобьется. — Его слова падают до грубого шепота. — Если она будет продолжать в том же духе, я боюсь, что у нее снова будет передозировка.

Мой желудок словно превратился в глыбу цемента внутри моего нутра.

— Ты знаешь, какие наркотики она принимает?

Картер качает головой.

— Хлоя всегда была потребителем удобств. В последний раз, когда все стало так плохо, она принимала бензопрепараты вперемешку с кучей другого дерьма. Кокаин, экстази, все, что можно найти в клубах, когда она уходит на ночь. До тех пор, пока это держит ее под кайфом, держит ее в оцепенении... ее не волнует название, написанное на бутылке. И у нее нет запорного клапана. Не тогда, когда она в таком состоянии. Она не остановится, пока не окажется без сознания на полу.

— Господи, — тихо ругаюсь я, мысли крутятся сразу в нескольких направлениях.

Картер резко выдохнул.

— Я не хотел приходить к тебе с этим. Я знаю, что это не твоя проблема. Я знаю, что ты хотела, чтобы мы исчезли из твоей жизни... но я в растерянности. Я не могу связаться с ней. Думаю, ты единственный, кто может это сделать.

— Я?

Он напряженно кивает.

— Я не думаю, что я подходящий человек...

— Ты единственный, блять, человек, Эмилия!

Я вздрагиваю от его внезапной резкости.

Он делает вдох, чтобы успокоиться.

— Прости меня. Я не хотел кричать. Я просто думаю, если она увидит тебя, может... Может быть, ты сможешь образумить ее. Заставить ее нажать на тормоза, пока она не перешла все границы. — Картер проводит рукой по лицу, закрывая глаза от моих. Он молчит в течение долгого момента. Когда он заговорил, его голос был суров. — Она – единственная семья, которая у меня есть. Я не могу потерять ее, Эмилия. Я не потеряю ее.

Ранимость этих слов пронзает меня насквозь. Не думая, я протягиваю руку и кладу свою на его колено. Это просто призвано утешить его – быстрое сжатие, чтобы дать ему понять, что он не один. Мне хочется думать, что я бы сделала это для любого, кто разваливается на глазах.

Но Картер — не просто кто-то.

Он становится совершенно неподвижным, как только моя рука касается его. Я чувствую гнев, свернувшийся в его теле, еще до того, как слышу его рычание.

— Мне не нужна твоя жалость.

Я отдергиваю руку, как будто меня ударили. Несколько слов, которые мне удается вырвать из моих губ, вылетают в нервном беспорядке.

— Это было не... Я не... Я просто...

Он отводит руку от лица, обнажая под ней маску бессердечного гнева. От холода в его глазах у меня перехватывает дыхание.

— Не утруждай себя объяснениями. Вы ясно дали понять, что чувствуете ко мне, Ваше Королевское Величество – ты сделали это, когда вышвырнула меня из замка три месяца назад, не потрудившись выслушать ни одного чертова слова, которое я мог бы сказать в свою защиту.

Мышцы на его челюсти подпрыгивают, и я совершенно ясно вижу, что под его беспокойством и усталостью скрывается глубокая яма ярости. Ярость на меня, за то, что я поставила нас на грань эмоциональной войны.

— Картер...

— Не надо. Не надо. Давай просто вернем Хлою. Это все, о чем я забочусь. Это единственное, что сейчас имеет значение. — Он отводит взгляд от меня, решительно смотрит в окно. — После этого я уйду из твоей жизни без боя. Тебе больше никогда не придется меня видеть, как ты и хотела. Это обещание.

— Я... — Мой рот закрывается, заглушая слова, которые я хотела бы сказать; слова, которые я бы сказала, если бы думала, что они что-то изменят.

Это не то, чего я хочу.

Это противоположность тому, чего я хочу.

Я скучаю по тебе.

Прости меня.

Я облажалась.

Пожалуйста, прости меня.

Но я не настолько наивна, чтобы верить, что произнесение этих слов что-то изменит, между нами. Никакие извинения не исправят эту размолвку. Никакие жалкие слова не исцелят эту брешь в доверии.

Этот человек, сидящий напротив меня, может оказаться незнакомцем, несмотря на всю знакомость его выражения. Он мог бы быть и моим злейшим врагом, несмотря на всю теплоту его жесткого профиля.

Как ты и хотела, Эмилия.

Помнишь?

Это то, чего ты хотела.

Глаза щиплет от слез, которым я не даю упасть, горло забито извинениями.

Я не могу ничего произнести... Я расправляю плечи, делаю вдох и сосредотачиваюсь на главном: вернуть сестру. Целую, невредимую и, желательно, трезвую.

Мой собственный надвигающийся эмоциональный срыв придется отложить на второй план до дальнейшего уведомления.

Я слегка прочищаю горло.

— Ты знаешь, где сейчас Хлоя? — Картер произносит название популярного ночного клуба в Лунде. — Отлично. Поехали.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПУЛЬСИРУЮЩИЕ БАСЫ КЛУБА слышны за полквартала от нас, это удары бездушной электроники, столь популярной в подобных заведениях. Мы отказались от Роллс-Ройса в пользу неприметного черного внедорожника — роскошные лимузины не очень-то подходят для того, чтобы оставаться незамеченными. Если меня заметят в подобном месте, я могу только представить, какие заголовки появятся завтра утром.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

КОРОЛЕВСКАЯ БУНТАРКА! ЭМИЛИЯ МЕНЯЕТ ИЗОЛЯЦИЮ НА ОПЬЯНЕНИЕ

ТРАУРНАЯ КОРОЛЕВА БЛИСТАЕТ В СЕРЕБРЯНОМ ПЛАТЬЕ В ГОРЯЧЕЙ ТОЧКЕ ЛУНДА

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Клубы и наркотики не совсем соответствуют моему королевскому «бренду», как сказала бы Колфилд. Я пригибаюсь чуть ниже на своем сиденье, осторожничая, несмотря на темный оттенок окон заднего сиденья, где сидим мы с Картером. Риггс за рулем, второй охранник по имени Вега на пассажирском сиденье.

Я вглядываюсь в стекло, пытаясь рассмотреть клуб. Снаружи он выглядит не более чем кубик цемента. Вереница красивых людей, огибающих его, ожидая своего шанса пройти через бархатные канаты, — единственная подсказка о разврате, разворачивающемся внутри.

Мы въезжаем в переулок, который проходит рядом с клубом, и тут же обнаруживаем, что наш путь преграждают три страшного вида вышибалы в обтягивающих черных футболках «STAFF». Их мускулы напряжены, вены пульсируют с силой, достаточной для того, чтобы с легкостью раздавить любого нарушителя очереди. Выражение их лиц ясно говорит об их намерениях.

Не шутите с нами.

Не шутите, если вам нравится ходить.

Это впечатляющая демонстрация запугивания. Я убеждена, что наш план вот-вот распадется, что нам придется искать альтернативный путь внутрь... пока Риггс не выходит из внедорожника. Дверь плотно закрывается за ним, когда он подходит к троице.

Риггс отнюдь не маленький человек, но стоя перед этой горой мышц, он выглядит пугающе маленьким. Беспокойство накатывает на меня неудержимой волной, когда я вижу, как руки вышибал сжимаются в кулаки, а выражения их лиц темнеют от раздражения до гнева.

Я не могу разобрать, что говорит Риггс, но, учитывая то, как мужчины начинают нервно оглядываться друг на друга, бледнея в тусклом свете переулка, я готова поставить свою королевскую задницу на то, что он использует все свои привилегии национальной безопасности, чтобы угрожать их средствам к существованию. Может быть, даже их жизни, учитывая, как быстро они уходят с пути нашего внедорожника.

Забавно — они выглядят немного меньше, когда Риггс идет обратно к машине. Его покер-фейс ничего не выдает, когда он забирается на водительское сиденье.

— Что ты им сказал? — негромко спрашиваю я, встретившись с его глазами в зеркале заднего вида.

В ответ командир просто пожимает плечами и включает передачу, слегка насвистывая себе под нос, когда мы начинаем двигаться вперед. Наши фары освещают переулок, отчего вышибалы разбегаются с нашего пути, как тараканы. Риггс приветливо машет им рукой, когда мы проезжаем мимо, и усмехается, глядя, как кровь оттекает от их лиц.

Социопат.

Вега ухмыляется, глядя на своего босса, явно впечатленный его выходкой. Даже Картер издает тихое фырканье от удовольствия с сиденья рядом со мной. Я просто закатываю глаза.

Мужчины.

Вышибалы, все еще заметно потрясенные, машут нам рукой и идут дальше, вглубь переулка. Через сто или около того ярдов мы останавливаемся перед неприметной стальной дверью — частным черным входом, ведущим в недра здания. Наши фары освещают очаровательную сцену, состоящую из цемента с мрачным покрытием и ржавых мусорных контейнеров.

— Ваше Величество, эта территория не охраняется, — говорит Риггс, наполовину повернувшись на своем месте, чтобы встретить мой взгляд. — Я бы предпочел, чтобы вы подождали в джипе с Вегой.

— Что? Ни за что! Хлоя там.

— Мы с Торном найдем Хлою, — говорит он, переводя взгляд на Картера. — Вам не нужно участвовать в этой части.

Моя челюсть сжимается для ответа. Я так устала жить в защитном пузыре — быть отодвинутой на второй план снова и снова, как вырезанная из дерева шахматная фигура, которая никогда не двигается больше, чем на одну плитку за раз.

— Она моя сестра, — упрямо шепчу я. — Я нужна ей. Я не буду ждать в машине, когда она может быть...

Лежит от передозировки на полу грязной кабинки туалета.

Нюхает кокаин с поверхности стеклянной столешницы.

Покупает что-то достаточно сильное, чтобы отравить свое тело до неузнаваемости.

— Эмилия.

Я выныриваю из своих мрачных мыслей, когда Картер произносит мое имя. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и наши взгляды встречаются — клубок голубого и зеленого. Мои нервные окончания трещат от внезапного электричества.

— Если люди увидят тебя здесь, они напишут об этом в социальных сетях, — напоминает он мне с удивительной мягкостью. — Пресса нагрянет сюда так быстро, что выбраться отсюда будет кошмаром. И последнее, что сейчас нужно Хлое, это история о ней в таблоидах.

— Но... — Я прервалась, борьба ушла из меня в покорном порыве. Как бы мне ни хотелось проложить себе путь через каждый квадратный дюйм этого клуба, пока Хлоя не окажется в моих объятиях, в глубине души я знаю, что Картер прав. Пытаясь помочь, я могу в итоге принести больше вреда, чем пользы.

История моей чертовой жизни.

Прочитав выражение отставки на моем лице, Риггс потирает переносицу, словно спасаясь от сильной головной боли.

— По словам вышибал, эта дверь ведет в складское помещение. Полагаю, не повредит, если ты подождешь там с Вегой, пока мы прочесываем клуб.

Мои брови удивленно поднимаются.

— Серьезно?

— Только не заставляй меня жалеть об этом, сбежав и сделав какую-нибудь глупость.

— Я не буду. Обещаю.

Он ворчит, не до конца убежденный моим ответом, но не отказывается от предложения. Когда Вега открывает мою дверь и помогает мне спуститься в переулок, меня охватывает легкое волнение. Мы вчетвером направляемся к входу в тишине, наши шаги заглушаются все нарастающим грохотом музыки.

Я смотрю себе под ноги, стараясь избегать самой страшной грязи. Я не могу не поморщиться, когда подол моего красивого платья волочится по лужам, усыпанным мусором — содержимое которых я с радостью позволю себе оставить в тайне — и проскакивает над окурками.

Стальная дверь замирает в своей раме, поддаваясь только тогда, когда Риггс сильно толкает ее. Она с металлическим стоном проваливается внутрь. Мы входим в небольшую заброшенную комнату — склад для откупоренных бочонков, пол завален стопками картонных коробок из-под спиртного и пустыми бутылками. Воздух влажный от плесени, помещение, выцветшее от неиспользования. Голая флуоресцентная лампочка освещает помещение, периодически мерцая, как стробоскоп.

Теперь, когда мы внутри, басовый ритм электроники становится сокрушительным. Стены, покрытые краской, действительно вибрируют, пол под нашими ногами, кажется, смещается с каждым вращением вертушки диджея.

— Торн. — Риггс бросает взгляд на Картера. — Ты готов?

Картер кивает, челюсть сжата как кулак.

Командир переводит свой суровый взгляд на меня.

— Вы не сдвинетесь с места этого коридора. — Это не просьба. — Это понятно?

— Понятно.

Риггс смотрит на Вегу.

— Мы пробудем там не более пяти минут. Если задержимся дольше, считайте, что что-то пошло не так, и возвращайте королеву в замок. Ее безопасность – ваш приоритет номер один.

— Да, сэр.

Мы с Картером в последний раз встречаемся взглядами, прежде чем он следует за Риггсом по коридору, вглубь клуба, где одному богу известно, что их ждет. Я с удивлением вижу, что все следы его прежнего гнева испарились. Вместо этого на его лице в равной степени застыли страх и надежда.

— Иди и приведи нашу девочку, — шепчу я, едва слышно под грохот басов. Его губы кривятся – не совсем улыбка. А затем, в мгновение ока, он исчезает.

ДЕВУШКА, которую Картер и Риггс втащили в дверь три минуты шестнадцать секунд спустя, может показаться незнакомкой. Ее рыжие волосы вьются, свисая вокруг исхудалого лица вьющимися клочьями. Ее кожа бледная, лишенная былого блеска слоновой кости. На блузке пятно от красного вина, а бретельки сползают с худых плеч. Она так похудела с тех пор, как я видела ее в последний раз, что могла бы сойти за скелет.

— Отпустите меня! — кричит она во всю мощь своих легких, когда они тащат ее в задний коридор, вцепившись в руки Риггса, как дикая кошка. Она еще не заметила меня, стоящую в тени с Вегой, но я знаю, что это лишь вопрос времени.

— Что, блять, ты себе позволяешь? Это просто смешно! Это нападение! Я вызову на ваши задницы гребаных копов!

— Хлоя, прекрати это дерьмо, — шипит Картер, обхватывая одну из ее рук кулаком, прежде чем ей удается выцарапать глаз. — Ты под кайфом.

— Я не под кайфом! — кричит она, ее глаза дикие. — Я просто развлекаюсь! То, о чем ты ничего не знаешь, поскольку все, что ты делаешь в эти дни, это сидишь и хандришь из-за девчонки, которой на нас наплевать!

Я вздрагиваю. Под этими словами скрывается боль. Боль, которую я причинила, оттолкнув ее. Волна вины, обрушившаяся на меня в этот момент, настолько сильна, что я едва не опрокинулась навзничь.

— Хлоя, просто прекрати... — начинает Картер, но она еще не закончила кричать.

— Это не мне нужно вмешательство. А тебе. Ты наркоман, старший брат. Ты просто не видишь этого, потому что твой наркотик не в таблетке или бутылке. Это девушка, с которой ты не можешь быть, и это, блять, убивает тебя. Не так ли?

— Хватит.

— Я согласна! Достаточно! — Она безумно смеется, запрокидывая голову назад и закрывая глаза, истощенные плечи вздымаются. Резкий переход от гнева к веселью настораживает. — Хватит шоу с Эмилией. Хватит твоей нелепой безответной любви. Просто... хватит.

Челюсть Картера напрягается, зубы сжимаются, чтобы сдержать слова, которые, я уверена, он хочет выкрикнуть ей. Но в этом нет смысла — она сейчас не в себе. Возможно, она даже не вспомнит об этом разговоре, когда придет в себя после того, что с ней случилось.

Они тащат ее все глубже в заднюю комнату, она брыкается и кричит всю дорогу, чтобы ее отпустили. Ее сапог на каблуке соприкасается с пустым бочонком и отправляет его вращаться, как серебряную верхушку. Раздается звонкий металлический стук, когда он ударяется о дальнюю стену. Этот звук вызывает еще один раунд ее смеха.

— Хлоя, ты можешь просто сотрудничать в течение пяти гребаных минут? — Картер ворчит, пытаясь удержать ее в вертикальном положении. Она обмякла в его руках. — Снаружи нас ждет машина.

Она откидывает голову в сторону, как будто даже не слышала его.

— Знаешь, что, Картер? Разбитое сердце – это пустая трата времени. Любовь вообще не настоящая. Чем быстрее ты это поймешь, тем счастливее будешь. — Слезы начали стекать по ее щекам, оставляя густые полосы черной туши. — Я никого не люблю, и никто не любит меня. И я счастлива. — Она произносит это слово со всхлипом – изломанный, искаженный звук. — Разве ты не хочешь быть счастливым, как я, Картер?

Господи.

Очевидная агония Хлои выжимает все нутро. Каждая слеза, которую она проливает, бьет меня как копье прямо в сердце. Не в силах больше наблюдать со стороны, я выхожу из тени.

Мои каблуки щелкают по склизкому полу, когда я иду к ней. Риггс бросает на меня предупреждающий взгляд, но я не обращаю на него внимания. Мое внимание приковано к девушке в объятиях Картера.

Ее руки небрежно свисают по бокам. Ее ключицы могли бы разрезать стекло. Под закрытыми ресницами непрерывно текут черные слезы. При виде их мне тоже хочется плакать, но я сдерживаю свои эмоции. Разваливание ничем не поможет.

Я останавливаюсь менее чем в футе от нее. Достаточно близко, чтобы, если бы она захотела, она могла бы вцепиться мне в лицо своим обломанным желтым маникюром.

Я очень надеюсь, что она этого не сделает.

Мое горло сжалось; трудно говорить из-за комка эмоций, застрявшего в нем.

— По-моему, ты не выглядишь очень счастливой, Хлоя.

Ее глаза открываются при звуке моего голоса. Ее зрачки настолько широкие, что почти проглотили светло-голубую радужку. Ей требуется минута, чтобы сфокусироваться на моем лице; ее одурманенные наркотиками клетки мозга пытаются осознать человека, стоящего в шести дюймах от нее. Когда она наконец узнает меня, ее слезы превращаются из медленной струйки в проливной поток.

— Э?

Я смаргиваю собственные слезы, слыша, как сокрушенно она произносит мое прозвище.

— Да. Это я. Это Э.

— Что ты здесь делаешь? — Она медленно моргает, сканируя меня с ног до головы остекленевшим взглядом. — Почему ты одета, как сексотка 1920-х годов?

Немного смеясь, я поднимаю руку и кончиками пальцев вытираю слезы с ее лица, делая все возможное, чтобы стереть самые сильные разводы туши.

— Я здесь, чтобы вернуть тебя домой, глупышка.

— Домой?

Я киваю.

— Я не хочу идти домой. Я ненавижу Хайтауэр. — Она говорит как потерянная маленькая девочка.

— Я не имею в виду Хайтауэр.

Она смотрит на меня, не понимая.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной домой. В замок, — мягко объясняю я. — Там твое место.

Она энергично трясет головой, отчего пряди волос хлещут по глазам.

— Я тебе там не нужна. Ты отослала меня.

— Я совершила ошибку. Я была обижена и зла и набросилась на тебя. Это неправильно, и это не оправдание... но иногда мы причиняем боль людям, которых любим больше всего, просто потому что можем. Просто потому, что нам нужен выход для нашей собственной боли. — Я держу ее лицо в своих руках, наклоняясь так, что наши лбы оказываются прижатыми друг к другу. — Видишь, ты была не права, когда говорила, что тебя никто не любит. Я люблю тебя. Ты слышишь меня, Хлоя Торн? Ты моя сестра. Ты моя семья. И я люблю тебя.

Она не отвечает. Не словесно. Но ее тело подается вперед к моему, и ее руки — такие опасно хрупкие, что мне хочется плакать — обвиваются вокруг моего тела. Она значительно выше меня даже на моих трехдюймовых каблуках, но она наклоняется, пока ее голова не ложится на мое плечо, и икает, всхлипывая, на моей шее.

— Ты пойдешь со мной домой? — спрашиваю я, убирая с ее лица прядь грязных волос. — Пожалуйста, Хлоя?

Наступает долгая тишина. Я думаю, что она может вообще не ответить. Но потом, своим потерянным голосом маленькой девочки, она просто пробормотала:

— Дом – это хорошо.

— Отлично, — выдохнула я, быстро моргая. — Тогда мы все пойдем домой. Вместе.

Я проигрываю битву с собственными слезами, когда мои глаза встречаются с глазами Картера над головой Хлои. Он и Риггс стоят в нескольких футах от нее, готовые вмешаться, если она снова начнет буянить. Но я почему-то знаю, что она этого не сделает. Даже выше, чем воздушный змей, даже эмоционально разбитая, даже в своем худшем состоянии... Хлоя не способна причинить реальный вред никому, кроме себя.

Спасибо, говорит мне Картер, и на его лице отчетливо проступают черты облегчения, когда он смотрит, как я ритмичными движениями глажу грязные волосы Хлои.

Все еще чувствуя себя неустойчиво балансирующей на грани приступа рыданий, я пытаюсь натянуто улыбнуться. Мгновение спустя его рот приподнимается, с одной стороны, чтобы вернуть ее.

К МОМЕНТУ, КОГДА я успела принять душ, переодеть Хлою в пижаму и уложить в постель, уже почти рассвело. Я закрываю дверь в ее комнату с тихим щелчком и прислоняюсь спиной к деревянным панелям, усталая до мозга костей.

— Она спит?

Я открываю глаза. Я потрясена, увидев Картера, прислонившегося к противоположной стене и наблюдающего за мной. Он выглядит таким же измученным, как и я. Я решила, что он отключился несколько часов назад.

— Без задних ног.

Он кивает.

— Она, вероятно, будет мертва для мира по крайней мере восемнадцать часов. Всякий раз, когда она уходит в запой, ей нужен целый день, чтобы прийти в себя. Иногда два.

— Если она проснется трезвой, мне все равно, сколько она проспит.

— Она проснется трезвой. — Он делает паузу. — Меня беспокоит, как долго она будет оставаться такой.

— Ну, мы просто должны убедиться, что она это сделает.

— Мы?

— Мы, — соглашаюсь я, глядя на него. — Мы оба нужны ей сейчас.

Картер не отрицает мои слова, но и не соглашается с ними.

Он просто откидывает голову назад к каменной стене и испускает глубокий, грохочущий вздох.

— Черт, я устал. Не думаю, что я когда-либо так уставал.

— Аналогично.

Мой висок пульсирует от приступа мигрени. Я тянусь вверх и вытаскиваю волосы из беспорядочного пучка, в который я их засунула ранее. Длинные волны свободно рассыпаются по плечам, немного облегчая боль в голове, и я удовлетворенно вздыхаю от этого ощущения.

— Ты выглядишь как дерьмо.

Я поднимаю брови и смотрю на прямолинейную оценку Картера.

— Ну, спасибо. Я и не знала, что должна выглядеть гламурно, вымывая шампунем засохшую рвоту и несвежее пиво из волос Хлои.

— Я не говорю о твоем наряде, — говорит он, осматривая меня с ног до головы, от выцветшей майки до простых черных леггинсов и серебристого металлического лака на ногтях. — Я имею в виду в целом. Когда ты в последний раз нормально ела? Ты кожа да кости, Эмилия. И я могу сказать по этим мешкам под глазами, что ты не спала. — Он колеблется, сузив взгляд. — Насколько плохи кошмары?

Плохи.

Так плохи, что я боюсь закрывать глаза по ночам.

Так плохи, что ты нужен мне здесь, чтобы отгонять самую страшную тьму, клубящуюся внутри меня.

Я отворачиваюсь.

— Это больше не твоя забота.

— Верно. — Его насмешка горькая. — Потому что я исчез из твоей жизни. Я чуть не забыл на секунду.

— Нет! Я не это имела в виду. Я просто...

— Ну и фиг с ним, с вопросом. Не волнуйся, я позабочусь о том, чтобы этого больше не повторилось.

Я впилась зубами в губы, желая, чтобы я не была такой уставшей. Хотелось бы, чтобы мои мысли и слова было легче выстроить и сформулировать. Хотелось бы, чтобы слезы не наполняли мои глаза в миллионный раз за сегодняшний вечер.

— Картер... — Мой голос пустой. — Я только хотела сказать... тебе больше не нужно беспокоиться обо мне. Не потому, что у тебя нет на это права, а... потому что я этого не заслуживаю. — Я не могу смотреть на него, когда произношу эти слова, поэтому вместо этого я смотрю вниз на свои босые ноги. — Это моя вина, что Хлоя сейчас такая. Что она так сильно страдает. Если бы я как следует разобралась со своим горем, уделила бы минуту времени, прежде чем так бурно реагировать... Может быть, она бы не была... не была...

Мои слова переходят в захлебывающиеся рыдания. Я не знаю, когда именно я начала рыдать. Я просто знаю, что теперь, когда я начала, я не уверена, что когда-либо смогу остановиться. Ворота открыты и не собираются закрываться. Три месяца накопившихся страданий, потерь, вины и сожаления льются из моих глаз.

Я прижимаю бесполезные кулаки к глазницам, надеясь остановить поток, пытаясь скрыть свой срыв от Картера. Какая глупая надежда — даже когда я не заливаюсь слезами, он видит меня насквозь. Так было с самого начала.

Я угрюмо фыркаю.

— Прости, я...

Сильные руки смыкаются вокруг меня без предупреждения. Мои извинения испаряются, когда я резко оказываюсь прижатой к широкой груди, а знакомый запах дыма и специй одурманивает мои чувства. Я резко вдыхаю воздух, который не помогает мне успокоиться.

Меня так давно не держали в объятиях, что это ощущение почти болезненно. Мое сердце бешено колотится в грудную клетку. Мои слезы стекают по ткани его рубашки, непрерывным потоком.

Я говорю себе, что нужно отстраниться, что нечестно использовать его как безопасную зону для моей эмоциональной детонации... но я не могу послушаться собственных приказов. Мои конечности физически отказываются отсоединяться от его тела.

— Мне очень жаль. — Я яростно икаю. — Это не... Я не хотела...

— Шш-ш. — Рот Картера находится возле моего уха, зарывшись в мои волосы. — Просто... отпусти это. Все то дерьмо, которое ты носила в себе? Всю эту боль, которая поглощает тебя? Отпусти это, Эмилия.

Довольно долгое время я так и делаю. Я плачу и плачу, пока мои опухшие глаза не высыхают, пока больше не остается слез. Я плачу до тех пор, пока не могу вспомнить, что именно меня так взволновало. Пока я не почувствую пустоту во всем, кроме ощущения сильных рук на спине, теплых губ у виска, ровного биения сердца под щекой, голоса, уверяющего меня, что мы здесь. Мы живы. Мы все еще дышим.

— Думаю, теперь я в порядке, — шепчу я ему в ключицу.

Я не отстраняюсь – я не могу заставить себя это сделать, сейчас, когда я в его объятиях. Теперь, когда я снова прикасаюсь к нему после столь долгой разлуки. Если нам придется расстаться, это будет не моя вина.

Но...

Картер тоже не отстраняется.

За окном разгорается рассвет, постепенно освещая зал, и окрашивая нас в оттенки бледно-розового цвета; реквием по всему, что мы пережили. И все же мы не двигаемся. Мы не отпускаем друг друга. Мы стоим там, наши конечности переплетены, как одно существо. Одно тело, одна душа. И я думаю, что если бы я могла выбрать одно место, чтобы провести последние мгновения своей жизни, то это могло бы быть именно оно.

Прямо здесь.

В теплых объятиях на рассвете холодного зимнего дня.

— Я... — Картер прочистил горло, его тон был нерешительным. — Я был чертовски зол на тебя последние несколько месяцев.

Это так странно говорить, учитывая, что мы все еще сплетены в объятиях. Я не могу сдержать короткий поток воздуха, который вырывается у меня изо рта – наполовину смех, наполовину всхлип.

— Да, ну, если тебе станет легче, я тоже чертовски злилась на себя.

Его подбородок сдвигается и упирается в макушку моей головы. Мне отчаянно хочется отстраниться, чтобы посмотреть ему в глаза, но я отказываюсь создавать даже малейшую дистанцию, между нами.

— Мне от этого не легче, — негромко бормочет он. — Я не хочу, чтобы ты наказывала себя. Не ела, не спала... мысли об этом сводят меня с ума. Я не хочу, чтобы ты винила себя за все, что случилось. Особенно с Хлоей. Она уже большая девочка. И даже если ты запустила этот полнейший ураган... она боролась с зависимостью долгое, долгое время. Это не проблема, которую ты создала.

Я качаю головой, отвергая эти слова.

— Но я усугубила ее. Если бы я только...

— Стоп. Ты можешь размышлять обо всех «но», «что если» и «если бы» в мире; это ничего не изменит. Что сделано, то сделано. Ты не можешь вечно терзать себя прошлым. Нет, если ты хочешь двигаться вперед.

Вопрос находится там, балансируя на кончике моего языка.

Но сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему двигаться вперед?

Я слишком боюсь ответа, чтобы спросить. Вместо этого я говорю единственное, что могу, — то, что я хотела сказать ему весь день, с тех пор как он вернулся в мою жизнь.

— Картер, мне... мне жаль. Мне так жаль. За все это.

Он делает глубокий вдох, который сотрясает всю его грудь.

— Я знаю. Мне тоже жаль.

Наступает долгая пауза, никто из нас ничего не говорит. Я думаю, мы оба знаем, что пришло время отпустить; вопрос только в том, кто окажется достаточно сильным, чтобы сделать этот роковой шаг.

Я чувствую напряжение, излучаемое Картером за секунду до того, как он, наконец, отпускает меня — руки падают по бокам, ноги отступают назад, чтобы создать немного пространства для дыхания. Его глаза избегают моих, вместо этого они устремлены на дубовые панели двери Хлои, прямо над моим плечом.

— Спасибо, что помогла вернуть ее. Я не думаю, что она была бы в безопасности, в тепле и крепко спала, если бы ты не вмешалась сегодня вечером. Она бы, наверное, вырубилась на полу в том клубе или кричала на меня на углу улицы за то, что я убил ее кайф.

— Тебе не нужно благодарить меня. Я имела в виду то, что сказал раньше. Она моя семья. Я люблю ее.

Он смотрит на меня, и тоска в его взгляде заставляет мое сердце сильно сжаться, как будто кто-то сжал его в кулак.

— Я знаю, что любишь, — осторожно говорит он. — И она тоже тебя любит.

— Наверное, для нее было бы безопаснее, если бы она этого не делала, — говорю я так же осторожно. Я говорю себе, что мы все еще обсуждаем нашу общую сестру... но я думаю, что мы оба знаем, что ходим по канату, шатко балансируя между строк совершенно другого разговора.

— Почему ты так говоришь? — спрашивает Картер. — Что это небезопасно?

Я снова смотрю на свои пальцы ног.

— Люди, которые любят меня, имеют тенденцию заканчивать жизнь самоубийством. Пока она рядом со мной, она всегда будет мишенью. Потому что я всегда буду мишенью.

— Ты не можешь защитить людей от всего, Эмилия. Жизнь полна опасностей, будь ты главой королевства или гребаный разносчик почты.

Он делает паузу, и я снова смотрю в его глаза. Они такие голубые – мое любимое море, в котором можно утонуть. Пока я смотрю, в их глубине разгорается гнев.

— Мы все умрем в какой-то момент. Даже если пребывание рядом с тобой немного сокращает продолжительность жизни человека... это не тебе решать. Не тебе решать, кто тебя любит, Эмилия. И ты точно не можешь отталкивать тех, кто любит только потому, что боишься их потерять.

— Это не какой-то беспочвенный, иррациональный страх, Картер. Люди вокруг меня находятся в реальной опасности. Посмотри, что случилось со всеми на площади Васгаард – они погибли, потому что имели несчастье присутствовать на моей речи! Их кровь на моих руках.

— Нет. Это. Блять. Не так. — Его брови нахмурились от ярости и разочарования. — Их кровь на руках четырех террористов, которые совершили ужасный грех во имя каких-то дерьмовых целей и использовали тебя как предлог для их достижения.

— Семантика, — бормочу я. — Конечный результат один и тот же. Люди вокруг меня не в безопасности. Точка.

— Ты, как обычно, все слишком упрощаешь. Видишь все в черно-белых тонах, хотя на самом деле это все оттенки серого. — Теперь он смотрит на меня, его гнев бурлит прямо под поверхностью. — Ты всегда так делаешь – ты забегаешь так далеко вперед, беспокоясь обо всех возможных вариантах того, что может пойти не так. А потом ты взрываешь их, прежде чем они успевают развалиться сами по себе. Господи, Эмилия, иногда мне хочется тебя встряхнуть!

Я отворачиваюсь от него, не в силах встретиться с ним взглядом. Мне никогда не нравилось, когда меня подвергают психоанализу, но особенно раздражает, когда этот анализ так болезненно точен.

— Прости, но я так устроена, Картер. Мне нравится подготовка. Мне нравится знать, как все будет происходить.

— Нет, тебе нравится контролировать то, как все будет происходить. В этом есть разница.

— В отличие от тебя, который просто позволяет жизни случаться с ним? — Я огрызаюсь. — Может быть, я слишком много забочусь о вещах, может быть, я слишком много анализирую, пока не сведу себя с ума... но я бы предпочла быть такой, а не такой, как ты. Ты настолько равнодушен ко всему, что происходит в твоей жизни, что с таким же успехом ты мог бы спать за рулем. Когда в последний раз ты позволял себе беспокоиться о чем-либо, Картер?

Его челюсть сжимается так сильно, что я думаю, его зубы могут треснуть.

— Ты действительно хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос, Эмилия? Потому что у меня такое чувство, что ты уже знаешь точную картину того, когда я в последний раз позволил себе наплевать на что-то. Ради кого-то.

Я втягиваю глоток воздуха, который не успокаивает меня. В голове мелькают образы ночи не так давно, на вершине башни замка. Я помню выражение глаз Картера, когда он без обиняков заявил мне, что готов сражаться за нас. Страсть на его лице, когда он сказал, что готов на все, чтобы найти будущее, в котором мы сможем быть вместе. Но больше всего я помню боль, которая промелькнула в его лице, когда я повернулась и ушла от него.

Может быть, он прав. Может быть, я саботирую вещи, пока у них нет шанса распасться самостоятельно. В конце концов, разве не лучше сложить карты на своих условиях, чем играть на проигрыш?

Я избегаю его взгляда так же ловко, как и его вопроса.

— Послушай, если ты беспокоишься о Хлое... Я не собираюсь причинять ей боль. Я помогу ей встать на ноги, прослежу, чтобы она оставалась чистой и трезвой. Я обещаю.

— А после? — Картер давит, неумолимо. — Как только она станет чистой? Что будет потом? Что будет, когда ты решишь снова вычеркнуть ее из своей жизни, и все это во имя ее безопасности?

Разочарование вспыхивает во мне, внезапно, как лесной пожар.

— Ты ведешь себя так, будто мое желание защитить людей, которых я люблю, является каким-то ужасным преступлением! Неужели ты не понимаешь, что ей было бы лучше без меня в ее жизни? Что ее существование было бы намного проще, если бы она жила вдали от всего токсичного дерьма, которое приходит вместе с ролью Ланкастера? — Я качаю головой, возмущенная тем, что меня изображают злодеем, в то время как все, что я пытаюсь сделать, это обеспечить безопасность моей сестры. — Лайнус мертв. Октавия официально лишилась власти. Хлою больше ничто не связывает с этой жизнью.

— Ничто, кроме тебя, — пробормотал он со знанием дела. — Это объясняет, почему ты так чертовски решительно настроена оттолкнуть ее.

Я не встречаюсь с ним взглядом. Я не могу. Я боюсь печали, которую он увидит в них; невыносимого одиночества, которое одолевает меня всякий раз, когда я смотрю в будущее и вижу, что меня ждет.

Пустой замок.

Пустая кровать.

Пустая жизнь.

— Так... что? Ты так и будешь вечно одна? Жить здесь, в этом огромном гребаном замке, в полном одиночестве, наблюдая, как проносятся годы? Смотреть, как жизнь и любовь проходят мимо тебя, потому что ты слишком напугана, чтобы рисковать тем, что кто-то из твоих близких может пострадать? — Картер презрительно усмехается. — Ты хоть представляешь, как глупо это звучит?

— Может, и глупо! Может быть, я глупая. Но я также девушка, которая потеряла обоих своих родителей. Я девушка, которая видела, как сорок человек были убиты прямо у нее на глазах. И я девушка, в руках которой находится чертова уйма человеческих жизней. Каждое решение, которое я принимаю с этого момента, имеет далеко идущие последствия – для меня, для них, для близких мне людей. Для целого богом забытого королевства, Картер!

— Господи Иисусе, Эмилия! Даже если ты будешь держать всех на расстоянии вытянутой руки, даже если ты окружишь их пластиковой пузырчатой пленкой и будешь всю жизнь держать их подальше от опасности... они все равно когда-нибудь умрут. Мы все умрем. Это неизбежно.

— Я знаю это.

— Правда? Да неужели?

Мои глаза сузились.

— Тебе не нужно говорить со мной о смерти. Я близко знакома с ней. Больше, чем большинство людей.

— Тогда, как и большинство людей, ты должна быть настроена на жизнь. — Его глаза пылают огнем. — Разве ты не хотела бы принять свой последний занавес, зная, что прожила свою жизнь на полную катушку? Разве ты не хочешь отправиться на тот свет, когда любила, и... — Его голос ломается. — И была любима в ответ?

Мне кажется, я уже даже не дышу.

— Я имею в виду, ради всего святого... — Он проводит двумя руками по своим волосам, мгновенно взъерошивая их. Его разочарование выплескивается волнами. — Я не могу придумать смерти лучше, чем рядом с человеком, которого ты любишь больше всего. А ты?

Я долго смотрю на него. Я более чем ошеломлена, услышав эти слова из его уст.

— Что? — Он нахмурил лоб. — Почему ты так смотришь на меня?

— Я просто удивлена.

— Чем?

— Отстраненный, неприкасаемый лорд Картер Торн... является скрытым романтиком. — Мои брови так высоко поднялись, что почти скрылись в волосах. — Кто бы мог подумать?

— Может быть, тебе стоило это сделать. — Он делает шаг ближе, не совсем касаясь меня... но так близко, что я могу видеть темно-темные кольца вокруг его радужки с идеальной четкостью. — И, может быть, тебе стоит спросить себя, почему мысль о том, что ты упустишь свой шанс на любовь, не пугает тебя так же сильно, как потеря любимого человека в результате несчастного случая.

— Мне не нужно спрашивать. Я уже знаю ответ на этот вопрос, Картер. Потому что если выбирать между тем, чтобы навредить себе и кому-то другому... Я брошусь на гранату каждый раз, черт возьми. Я с радостью приму боль, если это значит пощадить кого-то другого.

— Ну вот, опять ты считаешь, что любовь односторонняя. — Его слова – практически рычание. — Это не членство в гребаном клубе, в который ты можешь входить и выходить, не затрагивая никого другого. Она не принадлежит исключительно тебе. Любовь – это нечто общее между двумя людьми. Закрывая себя от нее... ты не только принимаешь эту боль на себя. Ты не защищаешь человека, с которым вам суждено провести всю жизнь. Ты просто лишаешь его шанса, на счастье, вместе со своим собственным. Это не бескорыстно, Эмилия. Это совсем наоборот.

Внезапно я замечаю, как близко мы находимся — в пылу нашего спора наши тела наклонились внутрь, два магнита, отталкивающиеся и притягивающиеся с одинаковой силой. На таком расстоянии я могу видеть каждую полоску лазури в его невероятных океанских глазах, каждую волну цвета на их поверхности, разбивающуюся, как неудержимый прилив.

Мы оба дышим слишком тяжело, наши лица в дюймах друг от друга, напряжение между нами ощутимо, электрическое мерцание в воздухе. Я не уверена, хочу ли я встряхнуть его плечи или обхватить их руками и крепко обнять; хочу ли я кричать на него, пока он не выслушает меня, или позволить моим собственным убеждениям сломаться под тяжестью правды, заложенной в его словах.

Картер Торн, пресловутый мужчина-альфонс, читает мне лекцию о любви и обязательствах.

Это так шокирует, что я бы рассмеялась, если бы могла вызвать хоть какое-то веселье. Я стараюсь говорить ровным тоном, но голос выходит таким дрожащим, что я с трудом узнаю в нем себя.

— Я не хочу ссориться с тобой, Картер. Я не могу. Не сегодня.

Его челюсть опасно напрягается.

— И когда именно вам будет удобно это обсудить, Ваше Величество? Дайте угадаю – никогда?

— Нет, я просто...

— Ты просто хочешь продолжать откладывать этот разговор – и любое другое обсуждение, – которое заставляет тебя задаться вопросом, какого черта ты здесь делаешь.

— Это нечестно! Я никогда не утверждала, что принимаю все правильные решения. Я никогда не утверждала, что я идеальна. — Я нервно сглатываю, желая дышать нормально, но зная, что на это нет ни единого шанса. Не тогда, когда он смотрит на меня так – яростно, разочарованно и так чертовски великолепно, что у меня болит душа.

— Мне не нужно, чтобы ты была идеальной, Эмилия. Мне нужно, чтобы ты была честной. Не только со мной или с Хлоей – с самой собой.

— Я пытаюсь!

— Правда? Потому что мне кажется, что ты прячешься. Прячешься в этом замке, избегая всего, что не имеет однозначного решения. Избегаешь...

Он прикусывает слово, но я все равно слышу, как оно эхом отражается от каждой стены в коридоре, рикошетит, как пуля от каждого камня, прежде чем впиться глубоко в плоть моей грудной клетки.

Нас.

Избегаешь нас.

— Я не специально причиняю боль, — говорю я, слезы снова наполняют мои глаза. Мой голос – это тонкая уступка, колеблющийся белый флаг на залитом кровью поле битвы. — Наверное, я думала, что отстраняться от эмоциональных связей безопаснее. Я никогда не думала, что отстранение может принести не меньший вред в долгосрочной перспективе. Я не считала это... эгоистичным, обидным или жестоким.

— Да, это чертовски очевидно, — огрызнулся он.

— Картер, я... — начинаю я, но он уже отворачивается от меня.

— Знаешь что? Я устал. Я собираюсь переночевать в своей старой комнате, если ты не против. Если нет, я вызову машину и вернусь в Хайтауэр.

— Нет, — мгновенно говорю я. — Оставайся. Конечно, ты должен остаться.

— Только на сегодня. Я просто хочу быть здесь, когда Хлоя проснется. Но не волнуйся – я не собираюсь превращать это в привычку. — Его плечи напряжены. — Спокойной ночи, Ваше Величество.

Я молча смотрю, как он идет к своей двери. Мое сердце замирает в горле, блокируя все слова, которые я хочу сказать ему. К тому времени, как мне удается его прочистить, он уже захлопывает свою дверь и окончательно щелкает замком.

— Доброе утро, Картер, — бормочу я про себя, идя в свою спальню; мягкие лучи бледно-розового рассвета резко контрастируют с мраком в моем сердце и разуме.

Мне жаль.

Мне очень, очень жаль.

Жаль, что ты не позволил мне сказать тебе об этом.

И больше всего...

Я бы хотела, чтобы то, что я тебе скажу, ни черта не изменило.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВПЕРВЫЕ ЗА НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ я сплю без снов. Я говорю себе, что это никак не связано с мужчиной, запутавшимся в простынях по ту сторону стены моей спальни. Одного знания, что он там, в этой одной комнате, конечно, недостаточно, чтобы отменить мои кошмары. Это было бы абсурдно.

Не так ли?

Слабое солнце, пробивающееся сквозь стеклянные двери террасы, говорит мне, что уже поздний вечер; я проспала почти весь день. После быстрого душа я натягиваю старые рваные джинсы и тонкий свитер цвета зеленого шалфея, сую ноги в тапочки из овчины, чтобы не замерзнуть на каменном полу. Даже при включенном на полную мощность отоплении во дворце холоднее, чем в холодильнике.

Я не крашусь и не сушу волосы феном — мне не терпится проведать Хлою. По пути в ее апартаменты я прохожу мимо двери Картера на цыпочках, гадая, спит ли он еще внутри. Если бы, в наших отношениях все было более нормально, я бы заглянула и посмотрела. Но то состояние, в котором они сейчас находятся — где-то между сложностью и катастрофой — я не смею его беспокоить.

С Хлоей у меня нет таких сомнений по поводу вторжения в личное пространство. Я медленно поворачиваю ручку, стараясь не производить лишнего шума, открываю ее дверь и заглядываю внутрь. Конечно, она все еще без сознания; пучок рыжих волос торчит между двумя подушками, тело в форме комочка разбросано по диагонали матраса. Я слышу ритмичный звук ее легкого храпа, уверяющий меня, что она все еще жива и здорова.

С облегчением я закрываю за собой дверь и направляюсь по коридору в сторону замковых кухонь. В животе у меня урчит от голода — такое непривычное ощущение, что я с трудом его осознаю. Я не могу вспомнить, когда в последний раз у меня был настоящий аппетит; когда в последний раз еда казалась мне радостным кулинарным опытом, а не рутинной работой, которую нужно проделать ради пропитания.

Патриция, дворцовый повар, будет в восторге от такого развития событий. За последние несколько месяцев ее талант пропал даром.

Я пробираюсь через тронный зал, в голове крутятся мысли о блинчиках с черникой и теплых малиновых булочках, когда мой взгляд останавливается на коридоре слева от меня. По нему я не решалась идти уже довольно давно. Мои ноги двигаются сами собой, сворачивая с пути, который приведет меня на кухню, в сторону того, что ведет в Южное крыло.

Королевское крыло, как любят называть его слуги.

Это единственная часть замка, которую я не посетила за долгие месяцы бессонницы. Когда Лайнус умер так внезапно, что-то в том, чтобы прийти сюда, казалось неправильным. Как будто я вторгалась в его личное пространство, хотя его уже не было в живых, и ему не было до этого дела.

Я не позволяю себе задаваться вопросом, почему сегодня это кажется меньшим нарушением; я просто поворачиваюсь и начинаю идти. Я не спешу — мои ноги неторопливо ступают по древним камням, мои глаза сканируют от узких оконных щелей в средневековом стиле до богато украшенных настенных светильников.

На повороте я останавливаюсь, когда взору предстает внушительный набор деревянных дверей: кабинет моего отца. Один только вид тяжелого латунного стука достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание. Мой желудок скручивается вместе с рукой, когда я берусь за ручку двери со львиной головой и толкаю ее внутрь.

Она выглядит точно так же, как я ее помню. Это не должно удивлять — здесь никого не было. Я отдала строгий приказ, чтобы горничным даже не разрешали убираться, чтобы не потревожить то, что оставил мой отец.

Все покрылось тонким слоем пыли. Я провожу пальцем по ближайшей книжной полке, по столешнице его кресла, по краю письменного стола из красного дерева, оставляя за собой заметный след, пока я пробираюсь вглубь святилища. Признаки жизни медленно материализуются: полупустой стакан виски стоит рядом с бухгалтерской книгой; коробка сигар ждет своего часа на низком столике у камина. Я замечаю на полу ручку, которую в спешке уронили и оставили.

Странно видеть эти затянувшиеся следы Лайнуса. Мой отец не был человеком, которого я хорошо знала, не говоря уже о том, чтобы понимать его с какой-либо степенью уверенности. Мы только начали чувствовать себя комфортно рядом друг с другом, когда он ускользнул от меня навсегда, забрав с собой любой реальный шанс на полноценные отношения между отцом и дочерью.

Врачи сказали, что это был инсульт — настолько сильный, что он, скорее всего, вообще не почувствовал боли, когда это произошло. Неизбежный конец, вызванный произвольным внешним стрессовым фактором: в случае Лайнуса — нападением на площади Васгаард.

Это могло произойти в любой момент, заверил меня судмедэксперт. Если не сегодня, то завтра или послезавтра. Он ходил с бомбой замедленного действия в голове. Вопрос был только в том, когда она взорвется.

Я опускаюсь в кресло отца с неуверенным плюханьем, которое поднимает в воздух шлейф пыли. Вытряхивая частицы из носа, я протягиваю руку и провожу пальцами по странице бухгалтерской книги, лежащей передо мной. Она все еще открыта на наполовину исписанной странице. Я замечаю пятно чернил в левом нижнем углу — место, где перьевая ручка задержалась на мгновение, затекая в бумагу. Интересно, над чем он работал в момент катастрофы?

Неужели я смотрю на последние строки, которые он написал?

Наклонившись вперед, я сканирую лист в поисках чего-нибудь значимого, но это всего лишь таблица с именами и цифрами — бюджетная разбивка зарплат сотрудников замка, судя по всему.

Довольно сухой итоговый вклад в общество.

Разочарование бурлит в моем желудке, кислое, как испорченное молоко. Не знаю, что я надеялась найти, придя сюда. Какой-то окончательный ключ к разгадке характера моего отца? Эпилог к оборванной истории? Что даст мне ясность, которую я так явно ищу?

Возможно, рукописное письмо с подробным описанием всех ошибок, которые он когда-либо совершил как мужчина — главная из них, пренебрежение своим единственным ребенком.

Я слегка фыркнула.

В каком иллюзорном мире вы живете, Эмилия?

Это не голливудский фильм и не сказка. Это реальная жизнь. И чем больше я ее переживаю, тем больше понимаю, что жизнь редко идет по какому-то сценарию. Концовки не всегда бывают окончательными, не говоря уже о счастливых. Возможно, я никогда не получу того завершения, которого жажду, когда дело касается моего отца. Чем быстрее я с этим смирюсь, тем больше удовлетворения получу.

Я провожу еще несколько минут, копаясь в столе Лайнуса, изо всех сил стараясь ничего сильно не нарушить — как археолог, обнаруживающий улики, не нарушая целостности объекта. Уходя, я беру с собой только два небольших сувенира: журнал в кожаном переплете, который я пока не могу заставить себя открыть, и старинную серебряную зажигалку для сигар, на которой выгравирован двуглавый лев. Герб Ланкастеров. Я не курю, но дело не в этом.

Несмотря на свои лучшие намерения, я понадеялась на то, что могу обнаружить, когда наконец набралась смелости и вошла сюда. Чувствуя странную антиклимактеричность, я прижимаю свои сокровища к груди и задвигаю стул обратно точно так же, как я его нашла. В этом месте для меня ничего нет. Никаких новых связей, которые можно было бы завязать. Никаких посмертных проблесков ясности или комфорта.

Будь благодарна за те немногие воспоминания, которые у тебя есть с ним, Эмилия.

Немногие — это гораздо лучше, чем никакие.

Мои тапочки такие толстые, что сначала я едва чувствую хруст; малейший хруст бумаги под подошвой, когда я обхожу богато украшенный торцевой столик на пути к двери. Взглянув вниз, я вижу уголок чего-то, торчащий из-под моей ноги. Когда мои пальцы сомкнулись на бумаге, ее глянцевая поверхность разгладилась под моим захватом, я поняла, что это фотография — содержание которой заставляет мое сердце заколотиться в груди. Потому что...

Это моя фотография.

Снятая издалека в ночь моей коронации в качестве наследной принцессы Германии, судя по золотому бальному платью на мне, это откровенный ракурс, которого я никогда раньше не видела — и уж точно не одна из официальных фотографий для прессы, где я выгляжу настолько напыщенной и постановочной, что могла бы сойти за манекен.

На этой фотографии я не смотрю в объектив. Мой взгляд устремлен в другое место, за пределы камеры. На моем лице — отстраненный взгляд, на губах — ленивая полуулыбка. Интересно, на что я смотрела, когда фотограф щелкал затвором; кто вдохновил меня на это ошеломленное, почти мечтательное выражение, навсегда запечатленное на пленке?

Дрожащими пальцами я переворачиваю фотографию и рассматриваю обратную сторону. Там есть четыре слова, написанные неровным мужским почерком. Когда я читаю их, мои глаза начинает щипать, и все мои прежние мысли о том, что этот заход сюда — пустая трата времени, вылетают у меня из головы.

«Моя необыкновенная дочь, Эмилия».

Слово «необыкновенная» подчеркнуто.

Дважды.

Чувствуя внезапную слабость в коленях, я опускаюсь в ближайшее кресло — то самое, которое все еще слабо пахнет лосьоном после бритья, сигарным дымом и тонкой тушью, и прижимаю фотографию к груди. Прямо над сердцем, как бы впитывая слова в кожу.

И там, в пыльном кабинете, впервые с тех пор, как три месяца назад я услышал слова «Король мертв» ... я позволяю себе немного погоревать. Не как подданный, оплакивающий своего монарха. Не как наследник, оплакивающий своего предшественника. А как дочь, оплакивающая потерю своего отца.

Я скорблю о человеке, которого я почти знала. О тех отношениях, которые у нас почти были. О будущем, которое почти было.

В другой жизни...

Она могла бы быть необыкновенной.

— ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО! ПОСТОЙТЕ!

Веселый голос гонится за мной по коридору. Я вздрагиваю, ускоряя шаг, но это бесполезно — она уже почти догнала меня.

— Ваше Величество! — Она огибает угол так близко к моим пяткам, что у меня нет другого выбора, кроме как остановиться. — Я звала вас почти три коридора – вы меня не слышали?

— Я, наверное, задумалась, — лгу я, на губах нарисована фальшивая улыбка. — Тебе что-то нужно, Колфилд?

— Если у вас есть свободная минутка, я хотела обсудить ваш визит на вечеринку в Вестгейт вчера вечером.

— О?

Ее белокурый асимметричный боб колышется от силы ее восторженного кивка. За прозрачными линзами своих хипстерских очков она выглядит намного моложе своих тридцати двух лет.

— Из моего мониторинга социальных сетей, упоминания вашего имени и всех соответствующих хэштегов...

— У меня есть хэштеги?

Она вздрагивает, как будто вопрос ее шокирует.

— Конечно, у вас есть хэштеги, Ваше Величество. — Она достает свой смартфон, включает знакомое приложение и показывает мне поток контента. — Видите? Некоторые из них все еще в тренде внутри страны, но вчера вечером мы также получили большое распространение по всему миру. Довольно интересно, согласитесь? Давайте посмотрим... У нас есть #КоролеваЭмилия, #ЕеКоролевскоеВысочество, #КоролеваГермании, a, и мой личный фаворит, #КоролеваЭ. Я думаю, что знакомость этого конкретного тега делает вас более доступной для ваших фанатов.

— Фанаты?

— Фанаты. — Она снова выразительно кивает. — И, позвольте мне сказать, что ваше решение отказаться от привычных перчаток длиной до локтя прошлой ночью? Удар. Гениальный. Люди просто не могут перестать говорить об этом! Такого скандала в королевской семье не было с тех пор, как сводная племянница королевы Эбигейл забеременела вне брака, в восьмидесятых годах. И она даже не была кровной родственницей Ланкастеров! Но эта ваша кампания «Свобода предплечью» просто радикальна. Вы в одночасье стали сенсацией! Нет. Не сенсацией. Иконой. —Она начинает агрессивно постукивать по экрану своего телефона, делая заметки для последующего использования. — Икона – это хорошо звучит. Разве вы не согласны? Это дает понять, что вы революционер, но все еще царственный.

Я медленно моргаю, пытаясь осмыслить все услышанное. Тот факт, что сегодня я еще даже не пила кофе, вдруг стал очевидным.

— Колфилд.

— Мм-м?

— Ты только что сказала... «Свобода предплечью»?

— М-мм. А что? Не по-фанатски? Не волнуйтесь, мы все еще работаем над официальным брендингом. Как вы относитесь к «Бросить перчатку» – слишком агрессивно, не согласны? Не бойтесь, я попрошу своих стажеров разработать свежие идеи...

— У вас есть стажеры?

— Двое.

Я пытаюсь составить слова, но ничего не выходит. Колфилд, кажется, не замечает; она слишком занята тем, что поет дифирамбы стажерам, которых она наняла, не потрудившись спросить разрешения.

— У них обоих дипломы по маркетингу университета Васгаарда. Отличные рекомендации. Большое присутствие в Интернете. Звездная рабочая этика. О, и они, конечно же, подписали железное соглашение о неразглашении.

— Конечно, — соглашаюсь я, как будто я не совсем озадачена тем, что за женщина стоит передо мной. — Но чем именно занимаются эти стажеры?

Она лучится.

— В основном, следят за вашим присутствием в Facebook, Twitter и Instagram. Даже я должна иногда спать, Ваше Величество – но интернет никогда не спит!

— Мы можем притормозить на секунду? Я просто все еще не уверена, что понимаю.

— Что не понимаете, моя королева?

— Почему, собственно, люди пишут в Твиттере обо мне и моих перчатках – или их отсутствии? — Честно говоря, после всего, что произошло за последние двадцать четыре часа, тот факт, что я не надела формальные перчатки на вечеринку Олдена, кажется несущественным.

Колфилд облегченно смеется.

— Вы – нечто вроде мирового феномена, Ваше Величество. Ваша история невероятна. Я не собиралась говорить вам об этом, пока не получу больше конкретики, но... О, какого черта! — Она наклоняется, шепча, как школьница. — Несколько голливудских продюсеров уже связывались со мной по поводу возможности экранизации вашей истории. Я лично думаю, что нам стоит подождать, пока Netflix сделает предложение. Вы смотрели сериал «Корона»? Королева Елизавета будет выглядеть как старый мешок с тряпьем рядом с вами...

Мой рот открывается.

Она серьезно это сказала?!

— Ой, послушайте, я забегаю вперед. — Она отмахивается от своих собственных слов. — Главное, что ваше появление прошлой ночью вызвало большой резонанс, как я и предсказывала. Несколько миллионов человек активно пишут о вас в Твиттере. Конечно, некоторые из них содержат негативные комментарии – в наши дни каждый является критиком! – но мой анализ контента в целом кажется в подавляющем большинстве случаев благоприятным. Миллениалы просто в восторге от того, что вы нарушили конвенцию, отказавшись от королевского дресс-кода. Власть народу, и все такое! — Она подмигивает. — Что касается других возрастных групп... по правде говоря, я удивлена, что кто-то старше пятидесяти лет вообще понимает, как создать аккаунт в Twitter, но... очевидно, некоторые из них поняли это. Ваше винтажное серебряное платье было особенно популярно среди старшего поколения. Возвращение к старым временам – если они вообще могут помнить о том, что было до деменции. Поддержка пожилых людей – это все равно поддержка! Мы возьмем все, что сможем получить.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам — в основном для того, чтобы не протянуть их и не задушить идиотку, щебечущую передо мной.

Колфилд остается в неведении относительно моего растущего раздражения, старательно набирая текст на своем телефоне.

— В общем, я бы назвала это победой с обеих сторон, Ваше Величество! Разве я не говорила вам – люди просто рады видеть вас на публике после столь долгого перерыва! Продолжайте в том же духе, и число ваших подписчиков в Instagram в скором времени превзойдет принца Гарри и ту безвкусную американку, на которой он женился!

Я настолько ошеломлена, что не знаю, на что обратить внимание в первую очередь — на то, что эта женщина считает уместным продавать трагедию моей жизни жаждущим денег телестудиям? Создание множества несанкционированных аккаунтов в социальных сетях? Наем сотрудников, с которыми я даже никогда не встречалась? То, что она обратилась к самому долгоправящему в мире британскому монарху как к старому мешку с тряпьем?

Я решаю начать просто, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Как они вообще получили мои фотографии прошлой ночью? Я точно ничего не публиковала, Колфилд.

— Ну, конечно, нет, глупенькая. Органический, вирусный контент никогда не может исходить непосредственно от вас – он должен быть создан другими, чтобы казаться подлинным. — Она поднимает голову от экрана достаточно, чтобы ухмыльнуться мне. Впервые я замечаю в ней странный маньячный изгиб. — Вот почему я предупредила папарацци. Они расположились в кустах в Вестгейте, делая снимки вашего прибытия.

Я застываю от напряжения.

Она, кажется, не замечает.

— Остальное было легко и просто – вы хоть представляете, сколько людей на той вечеринке выложили фотографии и видео с вами на свои страницы в социальных сетях? Я должна взять их на гонорар, они делают мою работу намного проще!

Странное чувство шевелится в моей груди — холодный фронт неверия сталкивается с теплым фронтом ярости, сгущаясь, чтобы сформировать то, что можно описать только как бурю абсолютной ярости.

— Колфилд, — говорю я медленно, стиснув зубы.

— Мм-м? — Она улыбается, глядя на экран своего телефона, где в пятнадцатисекундном цикле воспроизводится видеофрагмент за видеофрагментом моего танца с Олденом. Она выглядит вполне довольной собой, совершенно не подозревая о моем надвигающемся гневе. — В чем дело, моя королева?

— Ты уволена.

Ее телефон, который, как я думала, навсегда закрепился в ее пальцах, грохается на пол коридора.

— Что?

— Ты. Уволена.

— Но, Ваше Величество... Должно быть, это какое-то недоразумение...

— Нет, я все прекрасно понимаю, Колфилд. Я понимаю, что ты нарушила соглашение, которое мы заключили, когда я наняла тебя для управления моим общественным имиджем. Я понимаю, что вместо того, чтобы защищать мою частную жизнь, ты рассматриваешь ее как товар, который можно продать тому, кто больше заплатит.

— Моя королева...

— Я еще не закончила, — жестко оборвала я ее, наклонившись, чтобы сохранить зрительный контакт. Она выглядит так, будто хочет погрузиться в камни и исчезнуть. — Но ты закончила. Пожалуйста, забирай своих стажеров, свои кампании в социальных сетях и свои планы по созданию телефильма о моей жизни и уходи. Пароли от всех созданных вами профилей ты можешь передать моему личному охраннику, когда будешь уходить.

Колфилд заметно сдувается передо мной, как воздушный шар на дне рождения, из которого вытекает гелий через пять дней после окончания вечеринки.

— Я прошу прощения, если я перегнула палку. Я лишь пыталась помочь создать волну поддержки для вас, Ваше Величество. Я знаю, что в последнее время все было непросто; я хотела свести это к минимуму любыми возможными способами. — Она слегка приподнимает очки на переносице. — Если вы дадите мне еще один шанс, я покажу вам, что могу выполнять эту работу так, чтобы она лучше соответствовала вашим потребностям.

Я колеблюсь.

Не слишком ли я сурова?

— Я имею в виду, что мы не обязаны делать фильм сразу же, — говорит она мне дипломатичным тоном, который, я уверена, она считает дипломатичным. — Мы можем сдвинуть сроки на шесть месяцев или около того. Продюсеры, с которыми я разговаривала, надеялись на рождественский релиз, чтобы получить максимальный доход во время праздников... но лето – самое подходящее время для похода в кинотеатр. — Ее голос резко понижается, подражая голосу за кадром кинотрейлера. — Скрытый лев: Нерассказанная история тайной королевы. – Это пока только рабочее название, но я думаю, что оно действительно шипит. Разве вы не согласны?

Я делаю глубокий вдох, призывая спокойствие. Затем еще один – вдыхаю через нос, выдыхаю через рот. Еще раз. И еще раз после этого. К сожалению, это упражнение мало помогает усмирить мой нрав.

— Колфилд?

— Д-да? — заикается она, ее глаза расширились за толстыми рамами, когда она услышала ярость, явную, как день, в моем голосе.

— Уходи. Немедленно.

Я поворачиваюсь и ухожу, прежде чем успеваю сделать что-то необдуманное, например, со всей силы ударить каблуком по экрану ее смартфона.

Королевская бродяга: Королева без совета

Как вам такое чертово рабочее название?

— ПРИВЕТ.

— И тебе привет. — Улыбка Хлои шатается, но, по крайней мере, она улыбается. Я воспринимаю это как хороший знак, приближаясь к ее кровати с подносом еды в руках. Моя хватка на удивление устойчива, учитывая, что час назад я была полна гнева на своего бывшего советника.

Удивительно, как может повлиять на настроение полный желудок свежеиспеченных булочек.

— Я принесла тебе поесть. Я подумала, что ты, возможно, голодна. — Я сделала паузу. — Не волнуйся, я не пыталась готовить. Это дело рук Патриции.

— Спасибо, Э.

Я ставлю поднос на прикроватную тумбочку и устраиваюсь на краю ее кровати. Она не делает никакого движения, чтобы взять сэндвич или суп, который я ей принесла. Она такая худая, что мне хочется сунуть ей это в руки и смотреть, как она поглощает каждый кусочек, просто чтобы убедиться, что она действительно ест. Я сжимаю костяшки пальцев, чтобы сдержать этот порыв, и поднимаю глаза на нее.

— Как ты себя чувствуешь?

— Честно? — Она смеется без юмора. — Как на помойке.

Я вздрогнула.

— Мне жаль.

— Почему тебе жаль? Ты не заставляла меня нюхать тонну кокса, а затем, как мне кажется, таблетку «Молли» и запивать это по меньшей мере четырьмя стаканами водки с содовой. Это все я.

— Как много из прошлой ночи ты помнишь?

— Кусочки. — Она наклоняет голову. — Я помню, как ты стояла и обнимала меня. Говорила, что хочешь, чтобы я вернулась домой. — Она резко сглатывает. — Но я не помню, как мы сюда попали, и как я оказалась в этой ужасной пижаме.

— Эй! — протестую я, глядя на ее безразмерную футболку. Спереди на ней красуется фраза «NAMASTE IN BED». — Это моя любимая футболка для сна! Только потому, что это не дизайнерское белье, которое ты обычно носишь...

— Обычно я ничего не ношу. — Она подмигивает с тенью прежнего юмора. — Голый сон – лучший сон.

— Поверь мне, я видела столько голой Хлои прошлой ночью, что мне хватит на всю жизнь.

Ее брови поднимаются.

— Что?

— Как ты думаешь, кто помог тебе принять душ и уложил тебя в постель?

Она застонала.

— Боже, прости меня. Я такая чертовка. Ты не должна иметь дело с этим дерьмом, Э. У тебя и так много забот.

— Сейчас самое важное на моей тарелке – это ты, — говорю я ей. — Я имела в виду то, что сказала тебе прошлой ночью — ты моя семья. Нет ничего, чего бы я не сделала, чтобы помочь тебе. Это включает в себя смывание сомнительных веществ с твоих волос.

Она морщится.

— Мерзость.

— Абсолютно.

— Полагаю, теперь я в большом долгу перед тобой, да?

— Ты мне ничего не должна, Хлоя. Но я обязана выяснить, почему ты употребляешь до потери сознания на отвратительном полу бара. — Я действую осторожно, не желая давить на нее слишком сильно. — Ты никогда не была противницей тусовок, но, насколько я могу судить... все вышло на новый уровень. Не самого здорового уровня, если хочешь знать мое мнение.

Она свернулась в клубок, подтянув колени к груди. Она так пристально смотрит на покрывало, что можно подумать, что это картина Моне.

— Я не пытаюсь читать тебе нотации, Хлоя. Видит Бог, я последний человек в мире, который должен читать кому-то нотации по любому поводу. У меня тоже чертова неразбериха. — Я слегка покачала головой. — Но я беспокоюсь о тебе. Как и твой брат.

— Мой брат.

— Да.

Ее глаза поднимаются к моим, слегка сузившись.

— Знаешь, я всегда находила это немного забавным.

— Что?

— Ты называешь меня своей сестрой. Но я ни разу не слышала, чтобы ты называла Картера своим братом. Он всегда был моим братом... но никак не твоим.

Я нервно сглотнула.

— Это ты к чему?

— Никакого смысла. Я просто нахожу это интересным.

Я внезапно рада, что она помнит только фрагменты прошлой ночи. Она была бы глубоко убита, если бы знала половину того, что она сказала Картеру обо мне.

Это не мне нужно вмешательство, а тебе.

Ты наркоман, старший брат.

Ты просто не видишь этого, потому что твой наркотик не в таблетке или бутылке. Это девушка, с которой ты не можешь быть, и это, блять, убивает тебя. Не так ли?

Я прочищаю горло.

— Я рада, что ты здесь. Я уже говорила это?

— Возможно, да. Моя память немного туманна.

— Тогда, еще раз для официальной книги рекордов: Я счастлива, что ты вернулась домой, где тебе самое место. — Я протягиваю руку и неуверенно беру ее в свою. Ее кожа ледяная и слишком липкая. — Мне жаль, что я сказала тебе уехать. За то, что заставила тебя почувствовать, что я не хочу, чтобы ты была в моей жизни. Это была ошибка. Я была так ослеплена горем, что не могла этого видеть. И когда я выбралась из этого круговорота... тебя уже давно не было.

Хлоя кивает.

— Я понимаю. Поверь мне. В моей жизни было много беспорядка – связанного с наркотиками и прочим. Тебе не нужно извиняться передо мной, Э. У нас все хорошо.

— Хорошо. Но могу я сделать еще одну вещь?

— Зависит от того, что это будет.

— Можно мне побыть кашицей на секундочку?

— Что ты... ой! — Ее вопрос резко обрывается, когда я тащу ее в свои объятия. Ни один из нас не является тем, кого можно назвать «ласковым»; мы обнимались всего несколько раз. Но сейчас меня это не волнует. Я просто крепче прижимаю ее к себе, сжимая до тех пор, пока она не начинает жаловаться на трещины в ребрах. Но в ее голосе слышится смех, поэтому я не обращаю внимания на ее протесты.

Мы все еще в объятиях, когда дверь ее спальни распахивается. Мы оба оборачиваемся, чтобы посмотреть, как Картер переступает порог. Он без рубашки, его волосы еще влажные после душа, пара темно-серых тренировочных штанов низко надвинута на бедра. Мне требуется все мое самообладание, чтобы не ахнуть при виде его рельефных мышц живота.

Господи.

У меня есть отчетливое воспоминание о том, как я видела их в последний раз — в частности, как мой рот прослеживал каждую вмятину, вниз, вниз, медленный путь от его грудины к пупку и к...

— Старший брат! — восклицает Хлоя, прерывая мои мыслительные процессы. — Ты тоже здесь?

Картер мрачно хмурится.

— Конечно, я тоже здесь. Как ты думаешь, кто, блять, вытащил тебя из клуба?

— Эмилия?

— И кто, по-твоему, сказал Эмилии, что ты была в том клубе?

— Ах. — Она скупо улыбается. — Что ж. Спасибо, что сделали мое унижение семейным делом. В следующий раз, может быть, мы сможем просто пойти в поход или еще куда-нибудь.

Скрестив руки на груди, он бросает на нее патентованный взгляд старшего брата и сестры.

— Не будь милой. В этой ситуации нет ничего милого, и ты это знаешь, Хлоя.

— Прости, я не знала, что веду себя мило. Я буду работать над тем, чтобы быть менее милой, начиная с сегодняшнего дня.

— Я серьезно. Тебе уже не шестнадцать. Ты уже взрослая. Тебе нужно начать лучше заботиться о себе. — Сурово говорит он. — Больше никаких загулов. Не надо больше срываться с катушек. Больше никаких полутрезвых с горяча поступков, которые ты совершаешь.

— Больше никаких? — Она смеется. — Иначе... что? Ты собираешься отобрать у меня кальян? Введешь комендантский час? Я под домашним арестом, папа?

Челюсть Картера сжимается от ее легкомыслия.

— Я не твой отец, Хлоя, но вполне могу им быть. Я единственный человек, который прикрывал тебя с того дня, как ты сделала свой первый вдох в этом мире.

— Разве это не твоя обязанность как моего старшего брата? — Она сморщила нос. — Разве по закону ты не обязан быть абсолютной занозой в моей заднице?

Картер даже не улыбается.

— То, что я был там в прошлом, чтобы убирать за тобой, не означает, что я всегда буду там. Сколько раз ты ожидаешь, что я буду стоять в стороне и ждать, чтобы вмешаться, когда ты неизбежно решишь уничтожить себя?

Она вздрагивает.

— Если я такая обуза, просто уходи уже. Ты мне не нужен.

— Это смешно, учитывая, сколько раз я возвращал тебя с края пропасти. — Его смех такой горький, что я чуть не вздрогнула. — Знаешь, если ты собираешься продолжать в том же духе, ты могла бы хотя бы иметь приличие сообщить мне об этом заранее, чтобы я знал, куда послать скорую помощь. Эй, Картер, я планирую сделать так много ударов, что мое сердце остановится сегодня ночью. Дефибрилляцию можно будет сделать около полуночи. Скажи парамедикам, что я буду лежать на полу в покрытой рвотой кабинке в женском туалете в клубе «Корианд».

— Ты такой засранец, — огрызнулась она.

— А ты наркоманка. Нам всем нужно нести свой крест, сестренка. Я работаю над своими проблемами, а что ты делаешь со своими?

Они смотрят друг на друга, зайдя в тупик. На комнату опустилась каменная тишина. С облегчением вздохнув, я вхожу в нее.

— Думаю, мы установили, что никто в этой комнате не идеален, — пробормотала я. — Каждый по-своему беспорядочен. Всем иногда нужна помощь. Нет ничего постыдного в том, чтобы признать это. — Я тяжело сглатываю. — Хлоя... Я хочу быть рядом с тобой. Мы... — Я быстро взглянула на Картера, и он слегка кивнул. — Мы оба хотим быть рядом с тобой. Но дело в том, что как бы кто ни хотел помочь... это ничего не изменит. Пока ты не будешь готова принять это. Пока ты не будешь готова помочь себе сама.

Ее голова поворачивается ко мне, глаза сузились до щелей.

— Ты думаешь, я не пыталась очиститься? Думаешь, я не пыталась оставаться трезвой? Ты говоришь, что это так чертовски легко.

— Я никогда не говорила, что это легко. Это будет трудно. В некоторые дни это будет казаться почти невозможным.

— Восхитительно, — пробормотала она.

— Хлоя.

Я жду, пока она посмотрит на меня, и когда она смотрит, я вижу страх в ее глазах. Он там, кипит прямо под дерзкими репликами и язвительными ответами.

Она боится.

Боится того, что мы говорим. Боится трудного пути, который ждет ее впереди. Боится, что не сможет удержаться на ногах без костыля в виде таблеток счастья и джина.

— Может быть, я знаю тебя не так долго, но мне кажется, я знаю тебя довольно хорошо, Хлоя Торн, — тихо шепчу я. — Поэтому я знаю, что ты не хочешь продолжать жить так. Если ты честна с собой.

Ее пальцы сгибаются на ткани покрывала, отбивая нервные ритмы. Единственным ответом ей является хмыканье сквозь сжатые губы.

Я наклоняюсь, пытаясь снова поймать ее взгляд.

— Если я права – если ты действительно хочешь измениться – ты должна полностью посвятить себя этому. Это значит больше не нюхать кокаин в дерьмовых клубах. Это также означает, что больше никаких удобных пакетиков с таблетками в карманах, никаких заначек с жевательными мишками, никаких кальянов перед завтраком. Ты не можешь оставить дверь в зависимость приоткрытой; на этот раз ты должна закрыть ее полностью. Все или ничего.

— Послушай, я знаю, что в последнее время все было плохо. Мне было плохо. — говорит она тоненьким голосом, — Но все это раздуто до предела. Немного травки не повредит мне. Я стану лучше. Буду стараться больше. Я обещаю. Умеренность. Это главное.

Скептическая насмешка Картера рассекает воздух, как удар топора.

— То же самое ты говорила в прошлый раз, прямо перед тем, как у тебя случилась передозировка и тебя отправили в реабилитационный центр. А в прошлый раз, когда я нашел для тебя того халтурщика, тренера по трезвости...

— Трэвис не был халтурщиком!

— Трахать тебя на стороне не входило в контракт, который он подписал, — огрызнулась Картер. — Если только его член не обладает какими-то мистическими целебными свойствами, о которых я не знаю.

Хлоя выдохнула воздух.

— Ладно. Может, он и был немного халтурщиком. Но мне не нужен еще один тренер по трезвости, и мне точно не нужно возвращаться в реабилитационный центр. Я собираюсь взять себя в руки. Вот увидите. Я возьму это под контроль. Я стану лучше.

— Надолго? — Картер качает головой. — Неделя? Месяц? Шесть месяцев? Может быть, если нам очень повезет, целый год?

— Это несправедливо, — возражает она.

Он делает три шага вперед, сжимая кулаки.

— Не говори со мной о справедливости. Черт! Я так устал от этого, Хлоя. Я устал вести с тобой один и тот же разговор, бесконечную чертову петлю обещаний и лжи. Я устал смотреть, как ты выбрасываешь на ветер весь свой талант и ум, гоняясь за кайфом, который никогда не принесет тебе удовлетворения. Но больше всего я устал от... — Его голос надломился, и, клянусь, в нем прозвучало такое сокрушение, такое полное поражение, что у меня на глаза навернулись слезы. — Я устал ждать звонка от какого-то врача из морга, который скажет мне, что моя младшая сестра мертва.

По щеке Хлои скатилась слеза. Она пытается смахнуть ее, пока мы не увидели, но ей не хватает скорости.

Картер грубо продолжает.

— У меня не было отца. Наверное, мне было бы лучше без жалкого оправдания матери, которая нас растила. Я могу пересчитать всю свою семью по пальцам. Это ты, — шепчет он резко. — Если ты умрешь – если ты убьешь себя этим ядом – у меня никого не останется.

Она прячет лицо, но невозможно не заметить текущие слезы — или угрюмое сопение, сопровождающее их.

— Как твой единственный брат, я прошу тебя об одолжении. — Картер кладет руку на ее хрупкое плечо и слегка сжимает, как будто она может рассыпаться под его хваткой. — Выбери себя. Выбери себя, а не наркотики. Вместо дерьмового детства. Вместо всего того дерьма, которое с тобой произошло. Вместо всех голосов, которые заставляют тебя задаваться вопросом, почему ты все еще здесь. Выбери свое будущее вместо своего прошлого... и измени свое настоящее.

Она смотрит на него — глаза красные и полные слез. Тишина между ними становится осязаемой, такой густой, что трудно дышать.

— Что, если я снова сорвусь? — шепчет она едва слышно. — Что, если я попытаюсь очиститься и у меня не получится? Что если... Что, если я снова подведу тебя? Я уже столько раз разочаровывала тебя...

Я протягиваю руку через покрывало и кладу свою руку на ее хромую руку, сжимая так крепко, как только могу.

— У тебя есть два человека, которые верят, что ты сможешь это сделать, Хлоя. Но мы не можем быть единственными. Ты тоже должна верить в себя. Ты должна попытаться. Действительно пытаться. Будь то разговорная терапия, направленная медитация или полная десятишаговая программа. На этот раз ты должна быть полностью готова. — Я делаю паузу, стараясь не смотреть на Картера, когда произношу следующую часть. Я не могу встретиться с ним глазами, повторяя слова, которые он однажды сказал мне, когда я сама была на самом дне. — Кто-то очень мудрый однажды сказал мне... самое трудное в мире – это понять, кто ты есть, и перестать извиняться за это. Быть самим собой перед лицом огромной оппозиции.

Я слышу резкий вдох со стороны Картера, но продолжаю.

— Перед тобой большое препятствие. Нелегко начинать подъем в гору, когда ты еще на дне; возможно, сейчас это кажется непреодолимым. Но если ты даже не попробуешь... ты позволишь перспективе неудачи определить тебя задолго до того, как ты действительно потерпела неудачу. А это просто дерьмо. — Я крепче сжимаю ее руку. — Хлоя Торн, которую я знаю, не позволяет никому и ничему определять ее.

Ее рука костлявая и холодная, но в ее хватке чувствуется неожиданная сила, когда она сжимает мою руку снова — достаточно сильно, чтобы мои пальцы болели. Я говорю себе, что слезы в моих глазах — от этой боли, а не от ее следующих слов.

— Хорошо. Хорошо. Я попробую. Возможно, у меня не получится, возможно, я снова тебя подведу... Но я действительно постараюсь. Я обещаю.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В ТЕЧЕНИЕ ДВУХ НЕДЕЛЬ мы выработали новые хрупкие схемы совместного проживания в замке. Странно, что Хлоя и Картер снова живут со мной. Мы и раньше жили под одной крышей, но в этот раз все по-другому. В этот раз они другие.

Во-первых, Хлоя трезвая. Прошли времена ее ночных выходок — она возвращалась домой на рассвете в платье с блестками, макияж размазался под расширенными глазами. Теперь, когда худшие симптомы абстиненции прошли, в большинстве случаев она просыпается раньше, чем я поднимаюсь с постели: занимается йогой в учебном центре Gatehouse с Галицией, медитирует на полу своего номера в окружении ароматических свечей и звуков окружающей среды, попивает чай в библиотеке с доктором Хессом, новым психологом, которого она начала посещать каждый день после обеда.

Она уже больше улыбается. Больше ест. Даже снова смеется. Круги под глазами исчезают день ото дня. На ее коже появилось здоровое сияние, которое всего несколько дней назад было изможденным. Ее прогресс поражает своей внезапностью.

Я знаю, что еще слишком рано быть полностью уверенной в том, что эти изменения в образе жизни приживутся, но я ловлю себя на том, что чувствую осторожный оптимизм. А может быть, мне просто спокойнее, когда она здесь. Дома. Эти мрачные коридоры замка не кажутся такими огромными, когда по ним эхом разносится смех Хлои.

Возвращение сестры в мою жизнь наполняет меня удивительным чувством правильности — как будто я полностью проснулась после нескольких месяцев лунатизма. За несколько дней после ее возвращения я почувствовала себя более живой, чем за все время ее отсутствия. Может быть, это я должна была помочь ей обрести равновесие, но на самом деле она делает то же самое для меня.

Ее брат — это другая история.

Когда Картер Торн снова стал преследовать залы Уотерфордского дворца, я провожу свои дни, балансируя на краю опасной линии разлома — служа опорой для Хлои, в то время как мой собственный фундамент рушится, кирпичик за кирпичиком, под моими ногами.

Я никогда не знала, что можно быть одновременно притянутой и оттолкнутой кем-то; чтобы каждое нервное окончание притягивалось к тебе, словно в их кровеносной системе есть магниты, специально откалиброванные для того, чтобы либо притягивать тебя, либо отталкивать, в зависимости от их настроения.

В последнее время это настроение определенно мрачное — по крайней мере, вокруг меня. Для Хлои он надевает маску вежливости и братской заботы. Но не для меня.

Я получаю зверя.

Лишенный всякого обязательства вести себя вежливо, Картер больше хмурится, чем говорит, когда речь идет обо мне. Всякий раз, когда мы оказываемся одни в одном помещении — будь то кухня для позднего перекуса, библиотека, чтобы взять с полок новую книгу, или коридор возле наших смежных апартаментов, — он бросает на меня самый злобный взгляд, а затем поворачивается на пятках и уходит в противоположном направлении. Как будто он не может уйти от меня достаточно быстро. Как будто моей близости следует избегать любой ценой.

Я смотрю, как он уходит в безмолвном страдании, парализованная отчаянным желанием погнаться за ним и пониманием того, что это приведет к катастрофе.

Он не твой зверь, чтобы приручать его, Эмилия. И никогда им не был.

Арктический холод Картера едва ли теплее, когда рядом есть другие люди, чтобы наблюдать за ним. Он может физически не отстраняться от моего присутствия, пока Хлоя в комнате, но волны ярости, исходящие от него, ощутимы — неутихающий прилив молчаливого гнева. Я безропотно позволяю им омывать меня, желая, чтобы его гнева было достаточно, чтобы мое влечение стало недействительным. Если бы презрение могло отменить желание, я бы уже давно излечилась от этого злосчастного увлечения.

Я не уверена, сколько еще смогу выдержать странное перемирие, которое мы заключили, — оно кажется тонкой скорлупой, способной расколоться в любой момент. Мы находимся на расстоянии одного разговора от краха, и с каждым днем мне все труднее и труднее выдавливать из себя слова. Я задыхаюсь от всех мыслей, которые две недели проглатывала в его присутствии. Я боюсь, что скоро мое дыхательное горло будет настолько забито, что я вообще не смогу дышать.

Я почти жалею, что он не вернулся обратно в Хайтауэр; что Хлоя не стала делать свои щенячьи глазки, пока он не согласился остаться. Почти, но не совсем. Потому что хуже, чем если бы он был здесь и ненавидел меня, было бы только то, что его вообще здесь не было.

Если это единственная его версия, которую я могу получить... Я приму ее. Я приму зверя.

Я никогда не ждала прекрасного принца, в любом случае.

— Алло? — Подушка с грохотом врезается в мою голову, возвращая меня к реальности. — Я что, разговариваю сама с собой?

— Извини. — Я бросаю извиняющийся взгляд на Хлою со своего стула у окна. Она сидит на своей кровати и красит ногти на ногах в яркий оттенок аквамарина. — О чем ты говорила?

— Я спросила, что ты планируешь надеть завтра.

— Завтра? На открытие парламентской сессии? — Мой нос морщится от отвращения. — Наверное, уродливый брючный костюм или что-то другое, достойное...

— Боже, нет. — Она фыркает. — Завтра вечером. На благотворительный аукцион во Френбурге – в пользу жертв взрыва на площади Васгаард. Там будет все германское общество. — Она наклоняет голову. — Ты идешь, не так ли?

— Я не планировала.

По правде говоря, без Колфилд, которая давит на меня, чтобы я чаще появлялась на публике, я даже не думала о том, чтобы покинуть замок. Я была слишком сосредоточена на выздоровлении Хлои, чтобы думать о чем-то еще. Завтрашний утренний визит в Парламент — единственное запланированное исключение из моей изоляции.

Каждый месяц правящий монарх открывает заседание правительства церемониальной присягой, слушает, как министры предлагают и голосуют по различным законопроектам, и подписывает те из них, которые становятся официальным законом. Эта практика известна как королевское согласие, согласно историческим текстам, которые я изучала, и, насколько я могу судить, это в основном формальность. Уже более ста лет ни один суверен не отказывался от своей печати одобрения какого-либо закона.

Возможно, антимонархисты в чем-то правы: похоже, в конце концов, я всего лишь фигура. Министры в парламенте, похоже, единственные, кто обладает настоящей властью в этом королевстве.

Одна мысль о том, что завтра мне предстоит провести день в величественных залах Национального собрания, в окружении душных стариков в напудренных белых париках, пытаясь держать глаза открытыми, пока они бубнят о поправках и дополнениях, достаточно мучительна, чтобы заставить меня подумать об отречении от короны.

— Я думаю, мы должны пойти на аукцион, — решительно заявляет Хлоя. — Я уже попросила персонал принести несколько вариантов платьев к вечеру. Мы можем примерить их все, сделать полный модный монтаж, как будто мы в пошлой романтической комедии. Может быть, включим девчачью музыку и будем петь поп-баллады в наши расчески, для полного эффекта... Разве это не звучит весело? В отстойном, трезвом, подростковом стиле, соглашусь. Но все равно весело, правда?

Мое сердце замирает.

— Хлоя.

— Мм-м?

— Не слишком ли рано для тебя...

— Что? — Ее красные брови скептически изогнулись. — Выйти из заточения в замке? В окружении искушения в виде открытого бара в бальном зале, полном таких же одетых, перекормленных лекарствами представителей элиты?

— Твои слова, не мои.

Она глубоко вздыхает.

— Твое беспокойство замечено и оценено, Э. Но изоляция – не мой стиль. Я не думаю, что провести несколько часов вне этих стен, общаясь с другими людьми, кроме тебя, моего властного старшего брата и моего психиатра, будет худшей вещью на свете. Возможно, это пошло бы мне на пользу.

— Говоря о твоем психиатре, что доктор Хесс думает о предложенной экскурсии?

— Она на удивление согласна. Она считает, что это будет хороший способ – цитирую – испытать мои новообретенные трезвые силы в привычной среде искушений.

Я колеблюсь, обеспокоенно пожевывая нижнюю губу. С одной стороны, в словах Хлои есть смысл. У нее здесь все так хорошо. Я хочу верить, что она готова продолжить этот прогресс в новых условиях. Но я также боюсь, что стоит ей выйти за ворота дворца, как она сорвется с катушек... прямо на пол какого-нибудь клуба в наркотическом ступоре.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — пробормотала она, завинчивая крышку флакона с лаком. — Ты не думаешь, что я достаточно сильна, чтобы справиться с этим. Ты сомневаешься, что я всерьез намерена оставаться трезвой. Но в этот раз... Боже, я не знаю, как это объяснить, просто все по-другому. Может быть, потому что я действительно хочу, чтобы все было по-другому. Я действительно хочу измениться.

— Не то, чтобы я сомневалась в тебе или твоих возможностях, Хлоя. Я просто думаю, что еще немного рано. У тебя все было так хорошо. Зачем раскачивать лодку?

— Держать себя в руках здесь, в окружении нянек? Это не сложно, Э. Мне нужно показать, что я могу оставаться трезвой без постоянного контроля, за пределами этого защитного пузыря. — В ее голос вкрадывается нотка мольбы. — Мне нужно доказать себе, что я сильнее своей зависимости. Доказать, что зависимость не определяет мою сущность наркоманки.

Я втягиваю воздух. Наркоманка. Я никогда раньше не слышала, чтобы она называла себя в таких выражениях. Она всегда преуменьшала свои проблемы, смеялась над нашими опасениями по поводу ее частого употребления наркотиков с помощью язвительного комментария или взмаха руки. Тот факт, что она признает свои демоны, — это такой скачок по сравнению с тем, что было всего несколько недель назад, что мне трудно это осознать.

— Пожалуйста, Э, — пробормотала она. — Дай мне шанс.

Я вижу, насколько она искренна. Намерение на ее лице, хрупкая надежда, которую ей не удается полностью скрыть. Это важный шаг для нее. Возможно, не совсем удобный для меня... но он необходим ей, чтобы двигаться дальше.

Расправив плечи, я делаю глубокий вдох и бросаю на нее строгий взгляд.

— Все время, пока мы будем на аукционе, ты будешь держаться рядом со мной или Галицией.

— Считай меня Элмерсом, детка – я буду как клей.

— И я хочу поговорить с доктором, прежде чем мы уйдем.

— Поболтай.

— И мы не останемся допоздна.

— Комендантский час принят.

Мои губы кривятся. Я никогда не слышала, чтобы Хлоя была так согласна на что-либо, не говоря уже о добровольном посещении германских общественных мероприятий.

— Ты действительно серьезно к этому относишься, да?

— Правда.

— Тогда брось мне этот лак для ногтей.

— Зачем? Планируешь поднять очередную бурю в социальных сетях с несанкционированным королевским маникюром? — Хлоя ухмыляется, соскальзывая с кровати и протягивая мне маленький флакончик. — Ты маленькая бунтарка.

— Я не бунтарка. — Я закатываю глаза. — И дело не в том, чтобы создавать хаос в Твиттере. Я просто...

— Не хочешь, чтобы тебя контролировали какие-то архаичные, произвольные правила, на которые ты не имеешь права голоса? — Ее голос язвителен. — Поверь мне, я понимаю. Я только за. На самом деле, если бы я была на твоем месте, я бы пошла еще дальше.

Мои брови поднимаются.

— В смысле?

Сузив глаза, она протягивает руку и берет свободный локон моих волос между двумя пальцами. Глянцевые пряди цвета красного дерева ловят свет, когда она слегка крутит их.

— Насколько ты мне доверяешь?

ДВА ЧАСА СПУСТЯ я задыхаюсь, глядя на себя в зеркало. Потянувшись вверх, я коснулась своих волос, чтобы убедиться, что у меня нет галлюцинаций.

— Видишь? Я же говорила тебе, что это будет круто, — радостно говорит Хлоя, ее лицо появляется рядом с моим в отражении. — Тебе нравится, да?

Я поворачиваю голову, чтобы лучше разглядеть результаты ее работы. Большая часть моих волос осталась нетронутой; они того же глубокого коричневого оттенка, что и утром. Но теперь, обрамляя левую сторону моего лица, от корней до кончиков идет одна длинная полоса глубокого фиолетового цвета — яркая вспышка цвета среди моих блестящих локонов. Увидев ее, я неудержимо улыбаюсь.

— Мне нравится, — говорю я ей, подразумевая это. — Это абсолютно идеально.

— Ты ведь понимаешь, что полмира сойдет с ума от этого?

Я пожимаю плечами.

— Тогда, наверное, им повезло, что они не встретили меня шесть месяцев назад, когда вся моя голова была лавандового цвета.

— О, я помню.

— Если моя внешность для них важнее, чем мои действия в качестве их королевы, думаю, у нас есть проблемы посерьезнее.

— Чертовски, верно. Обычно я бы выпила немного шампанского, чтобы отпраздновать твою вновь обретенную независимость, но поскольку мне нельзя пить... — Она поднимает воображаемый бокал в мою сторону. — Выпьем за то, чтобы не позволять им определять тебя, Э.

Я поднимаю свою пустую руку в ответ и бормочу:

— За возвращение кусочков. — Она сморщила нос.

— Что? Что это значит? Какие кусочки?

Я слегка пожимаю плечами, не в силах объяснить, не открыв очень грязную банку червей. Но в своей голове я слышу его голос так ясно – он шепчет слова, которые помогли мне пережить больше темных ночей, чем я когда-либо хотела бы сосчитать.

Тебе не нравится, когда люди отрывают от тебя куски, заменяя их чертами собственного дизайна? Тогда забери свои части обратно. Переделай себя. И когда ты это сделаешь, убедись, что ты используешь не только скрепки и клей. Используй железо, кровь и камень. Используй что-то настолько сильное, что они больше никогда не смогут разорвать тебя на части.

Смахнув внезапные слезы, я наклеиваю улыбку и полностью поворачиваюсь к Хлое.

— Спасибо. Действительно, прическа идеальна.

— С удовольствием. Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как скандал с чопорными представителями германской аристократии. Я рада, что могу продолжать эту практику даже в трезвом состоянии.

— Кстати, о чванливых аристократах...

Ее брови приподнялись.

— Я почти боюсь спросить, но... ты слышала что-нибудь о своей матери, в последнее время? Я знаю, что она уехала за границу после смерти Лайнуса. Но с тех пор я не слышала ни слова. Как-то подозрительно тихо.

Хлоя поморщилась.

— Фу, Э! Наша политика «не спрашивай и не говори» в отношении Октавии шла так хорошо...

— Поверь мне, я тоже не хочу говорить об этой женщине. Она не совсем мой любимый человек на планете. На самом деле, она может быть моим наименее любимым человеком на планете. Но она все равно твоя мать.

— Это ты к чему?

— Я к тому, что... Думаешь, она захочет узнать, как у тебя дела... где ты живешь... о твоей трезвости...

— Разве кошке, которая пытается задушить своих котят, есть дело до того, когда их реанимируют?

Я глубоко вздыхаю.

— Ты обсуждала это с доктором Хесс?

— Мои проблемы с мамочкой? Да. Подробно.

— И?

— И доктор Хесс считает, что я должна попробовать написать ей письмо. Она говорит, что я не обязана отправлять его. Но сам акт записи всего того дерьма, которое я хотела бы сказать Октавии после стольких лет манипуляций и эмоционального шантажа, очевидно, поможет мне отпустить часть моего гнева по отношению к ней.

— Звучит как продуктивная идея.

— Звучит как психологическая чушь.

— Как человек с психологическим образованием, я обижаюсь на термин психологическая чушь.

— Принято к сведению. — Хлоя сузила глаза на меня. — Я все еще не понимаю, почему ты побуждаешь меня связаться с моей матерью. Ты, как никто другой, должна ненавидеть ее. Она была просто ужасна по отношению к тебе с того момента, как ты появилась в нашей жизни.

— Это правда. Но я также знаю, что отношения между родителями и их детьми никогда не бывают черно-белыми. Они все серые. Просто посмотри на нас с Лайнусом. У нас никогда не было возможности узнать друг друга по-настоящему. И теперь уже никогда не узнаем. Когда он был жив, у меня было столько злости и обиды на него за то, что он не был идеальным отцом... за то, что он вообще не был отцом... Но теперь его нет – и моего гнева тоже. Я чувствую только сожаление.

— Но мы говорим об Октавии. Октавии. Ты действительно думаешь, что она может быть прощенной? Или что она вдруг перестанет быть чудовищной сукой после двадцати двух лет плохого обращения просто потому, что я послала ей убогое письмо?

— Конечно, нет. — Я фыркнула на эту абсурдную идею. — Я просто говорю, что ярость может быть ослепляющей – она может подавлять более тонкие чувства, до такой степени, что ты никогда не сможешь их переработать. Злость на кого-то не означает, что вы не можете испытывать к нему никаких других чувств. Ты можешь ненавидеть свою мать и при этом грустить о состоянии ваших с ней отношений. Ты можешь ненавидеть ее и все равно тосковать по другим отношениям. Ты имеешь право оплакивать дыру, которую кто-то оставил в твоей жизни, даже если этот человек не достоин ее заполнить.

Она пристально смотрит на меня.

— Знаешь, для человека с таким высоким коэффициентом эмоционального интеллекта ты удивительно глупа, когда дело касается твоих собственных отношений.

— Я только что сказала тебе, что хотела бы лучше справиться со своим гневом на Лайнуса...

— Я не говорю о Лайнусе.

Я медленно моргаю, чувствуя, как учащается мой пульс. Если она не говорит о моем отце, тогда... о ком? Хлоя не знает о моих отношениях с Картером. Во всяком случае, не официально. Она может подозревать определенный уровень влечения — о безответной любви, как она обвинила Картера в ту ночь, когда мы вытащили ее из клуба. Если ее догадки простираются дальше этого... Мы, конечно, никогда не обсуждали это.

Да и как мы могли?

Это не типичная школьная влюбленность двух сестер, над которой они хихикают во время ночевки. Моя история любви не соответствует типичным шаблонам ухаживания.

Девушка встречает парня.

Девушка влюбляется в парня.

Девушка живет долго и счастливо.

Даже если этот парень не был ее ближайшим кровным родственником... Пылкая встреча со сводным братом — это не тот секрет, которым принято делиться. Даже с теми, кому вы больше всего доверяете. Если вы не хотите, чтобы это оставалось тайной долгое время.

Я прекрасно знаю, что, если бы о нас с Картером когда-нибудь узнали, это был бы скандал, достаточно грандиозный, чтобы потрясти королевскую семью. Последствия — от прессы, от общественности — были бы невообразимыми. Я уже вижу заголовки, один длинный парад унижений, выделенный жирным шрифтом.

СВОДНЫЙ БРАТ-РОДСТВЕННИК! ВНУТРИ КРОВОСМЕСИТЕЛЬНОЙ ЛЮБОВНОЙ СВЯЗИ КОРОЛЕВЫ ЭМИЛИИ

ТОРН НА ЕЕ СТОРОНЕ: КОРОЛЕВСКИЕ ПРОСТУПКИ ЭМИЛИИ РАСКРЫТЫ!

О, БРАТ! ЧИТАЙТЕ СЕНСАЦИЮ ОТ ИСТОЧНИКА ИЗНУТРИ НА СТРАНИЦЕ 4

Я тяжело сглатываю, пытаясь прогнать эти мысли.

— Хлоя...

— Ты можешь поговорить со мной, ты это знаешь. О чем угодно. — Ее голос мягкий, непритязательный. Ее глаза светятся искренностью. — Я никогда не буду осуждать тебя, Эмилия.

Мой рот открывается. Закрывается. Открывается снова.

Знает ли она?

Прежде чем я успеваю спросить, раздается вежливый стук в дверь ее комнаты, и три швеи вваливаются с вешалкой дизайнерских платьев. Момент упущен, ускользает сквозь наши пальцы, как шелк.

Но пока мы смеемся и шутим над различными вариантами нарядов для завтрашнего вечера, я не могу забыть то понимание, которое я увидела в глазах Хлои. И я не могу перестать задаваться вопросом, не является ли мой секрет, который я тщательно охраняла... уже не таким уж и секретом.

ПОСЛЕ ТОГО, КАК МЫ ОПРЕДЕЛИЛИСЬ С НАРЯДАМИ — лавандовое платье-накидка для меня, черное платье без бретелек для Хлои — мы приготовили большую миску попкорна и поставили страшный фильм, откинувшись к изголовью ее кровати.

К третьему акту мы оба прижимаем подушки к лицу, полуприкрывая глаза, когда музыка начинает нагнитать.

Напряжение только достигает своего апогея — деформированный человек с бензопилой находится примерно в трех секундах от расправы над героиней — когда дверь в номер Хлои неожиданно распахивается.

Бам!

Она ударяется о стену с ужасающим грохотом, который отнимает у меня несколько лет жизни. Мы с Хлоей оба испускаем леденящие кровь крики. Чаша с попкорном разлетается, рассыпая зерна по покрывалу. Когда включается свет, мы практически зажмуриваемся от страха — головы обхватывают руки, приготовившись к появлению маньяка с бензопилой, который, без сомнения, собирается разрубить нас на куски.

— Неудачное время?

Мужской голос забавен.

Выглядывая из щелей между пальцами, мое лицо искажается в гримасе, и хмурится, когда я вижу, что на самом деле это не убийца-психопат здесь, чтобы нанести ущерб моему телу.

Это просто убийца женщин, пришедший, чтобы нанести урон моему сердцу.

— Придурок, — бормочет Хлоя, нащупывая кнопку паузы на пульте. Экран телевизора замирает на особенно кровавой сцене. — Ты точно сделал это нарочно.

Картер входит в комнату с нехарактерно официальным видом. На нем костюм, волосы уложены назад так, что подчеркивают острые углы его лица.

— Вообще-то, я только что вернулся со встречи. Заскочил пожелать спокойной ночи. Напугать вас до смерти было не более чем приятным побочным эффектом.

— Мы не были так уж напуганы, — ворчу я, зачерпывая горстями попкорн обратно в миску.

Он насмехается.

— Конечно. Ладно. Давай так и сделаем.

— Еще одна встреча? — Хлоя бросает на брата любопытный взгляд. — Это уже третья встреча на этой неделе.

— Четвертая.

Мои брови поднимаются вверх. Я хочу засыпать его вопросами о том, чем он занимается в свободное время, что требует так много встреч... но у меня такое чувство, что любое мое любопытство будет встречено мгновенным сопротивлением. Лучше позволить Хлое вытягивать из него информацию.

— Ты когда-нибудь расскажешь нам, что на самом деле представляет собой твое новое деловое предприятие? — спрашивает она. — Или я должна начать гадать о сделках?

— Не думаю, что это самое продуктивное использование твоего времени, но, если ты хочешь начать гадать... дерзай, сестра.

Она посмотрела на него.

— Свиноголовый ублюдок.

— Нахальное отродье, — отвечает он.

— Урод!

— Ханжа.

— Плейбой.

— Пилюля.

— Недавно исправилась! — Она показывает на него строгим пальцем. — Не заставляй меня вытягивать из тебя информацию, брат. Я знаю все твое грязное белье. Каждый скелет, который ты хранишь в своих набитых Прадой шкафах.

— Шантаж? Правда, Хлоя? — Он ухмыляется. — И это благодарность, которую я получаю, после всего, что я для тебя сделал...

— Не волнуйся. Я не планирую больше нуждаться в твоей помощи.

— Хорошо. Я не всегда могу быть рядом, чтобы выручить тебя из беды.

— Что, ты куда-то собираешься? — Хлоя закатила на него глаза. — Переезжаешь далеко-далеко, недопустимо далеко от мобильной связи, когда твоей единственной сестре на всей планете нужно связаться с тобой?

Челюсть Картера сжимается, и он быстро отводит взгляд.

— О Боже! — Хлоя отталкивается от кровати и поднимается на ноги. — Ты не думаешь всерьез о том, чтобы покинуть Васгаард?

Он подозрительно молчит.

— Покинуть Германию? — Хлоя задыхается, когда читает утверждение на его лице. — Какого черта, Картер? Почему ты это делаешь?

— У меня есть свои причины, — негромко пробормотал он. — Возможность начать настоящую карьеру, например.

Шанс уехать подальше от Германии — и ее королевы — к тому же.

Он не говорит об этом вслух, но эта возможность все равно вертится у меня в голове. Мой кулак непроизвольно скручивается вокруг горсти попкорна, которую я держу в руках, мгновенно превращая ее в крошки. Я чувствую, как мой мир переходит в режим замедленного движения, как будто кто-то уменьшил шкалу, управляющую центростремительной силой Земли.

Он уезжает.

На самом деле уезжает.

— Встречи, на которые я ходил всю неделю... — Картер перекладывает свой вес с ноги на ногу. — На самом деле это вторая фаза проекта, над которым я работаю уже некоторое время. Если инвесторы придут и все пойдет по плану... я перееду в Швейцарию.

— Швейцария?! — взорвалась Хлоя. — Как ты мог не рассказать мне об этом раньше?

Картер избегает взгляда своей сестры. И моего.

— Еще ничего не решено.

— Окончательно или нет – ты должен был мне сказать!

— Последние три месяца... ты была не слишком разговорчивой, Хлоя, — говорит он, указывая на это. — И с тех пор, как ты стала чистой, у тебя все так хорошо... Я не решался срывать твой прогресс новостями, которые могут тебя расстроить.

— Но зачем тебе уходить? Это наш дом.

— У меня больше нет дома, Хлоя. Думаю, у меня его никогда и не было. — Он смеется, но в его голосе нет веселья. — Лайнус был герцогом. Он был нашим связующим звеном с Хайтауэром. А теперь он мертв. Мы оставались там с королевской щедростью... — Его глаза на мгновение переместились на мои. — Но мы не можем продолжать рассчитывать на это.

Мой рот открывается.

— Но...

Он прерывает меня.

— У меня нет титула. У меня нет ничего, кроме моих собственных рук, чтобы сделать себе имя. С наследством, которое Лайнус оставил мне по завещанию... впервые у меня есть шанс проложить свой собственный путь. Сделать так, чтобы имя Торн что-то значило.

— Оно уже что-то значит! — протестует Хлоя.

— Правильно – королевские прихлебатели. Семья нахлебников, которая привязалась к короне, как присоски к брюху акулы. — Картер говорит язвительно. — Я не стану продолжать традицию нашей матери – всю жизнь питаться за счет Ланкастеров, Хлоя. Я не могу.

— Ладно! Как скажешь! — Ее руки поднимаются в знак капитуляции. — Но для этого тебе не нужно уезжать из страны.

Он выгибает шею и смотрит в потолок, пытаясь сохранить спокойствие.

— Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я уезжал. Но разве ты не можешь понять? Ты выходишь из тени того, кем ты была раньше. Пора и мне это сделать. Прошло много времени.

Она замолкает.

— Ты можешь остаться в Хайтауэре, — вмешиваюсь я, изо всех сил стараясь, чтобы в моем голосе не было мольбы. — Столько, сколько захочешь. Насколько я понимаю, это твой дом...

— Нет.

— Тогда здесь, — предлагаю я безрассудно, не в силах сдерживаться.

Челюсть Картера напрягается.

— Ни в коем случае.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы удержать остатки своей мольбы внутри. Мое тело натянуто, как тетива, каждый мускул напряжен от осознания того, что никакие мои слова не заставят его остаться.

Он действительно уезжает.

— Не упрямься, старший брат. — Хлоя дуется на него. — Останься.

— Хлоя, я рад, что ты вернулась в замок. Правда. Я рад, что ты нашла место для себя. — Он вздыхает. — Но теперь... Мне нужно, чтобы ты позволила мне найти свое.

— Я просто не могу поверить, что ты действительно уйдешь, — шепчет она.

Внезапно Картер смотрит прямо на меня. Я не готова к эмоциям, которые выплескиваются на меня из его глаз; они поражают меня, как удар исподтишка.

— Все меняется, Хлоя. Люди меняются. Приоритеты меняются. Я не собираюсь оставаться там, где для меня нет будущего. Больше не собираюсь.

Мой желудок опускается к моим ногам, тяжелый, как пушечное ядро.

— Для тебя нет будущего? Я считаю это чушью, — бормочет Хлоя. — Я хочу знать, какая возможность работы стоит того, чтобы бросить меня и уехать в Швейцарию. Боже, разве тебе мало досталось в годы учебы в интернате? Сколько молочниц ты сможешь прибить, прежде чем манящая сила иссякнет?

Картер игнорирует вопрос, в отчаянии проводя рукой по волосам.

— Ты ведешь себя так, будто я устроил заговор против тебя, Хлоя. Это не личное. Это...

— Бизнес? — мрачно пробормотала я, не в силах остановиться.

Его глаза переходят на мои, он нахмуривает брови. Он не говорит ни слова.

Я сканирую его лицо, отчаянно пытаясь прочесть его мысли, но они неразборчивы для меня. О чем бы он ни думал, что бы он ни чувствовал сейчас... действительно ли он серьезно относится к этому новому делу, которое уведет его из замка, из Германии, из моей жизни...

Это полная загадка.

— Когда ты собираешься уехать? — Голос Хлои нитевидный. — Как скоро?

Он выдохнул.

— Я никуда не собираюсь. Пока...

— Пока ты не будешь уверен, что на этот раз я окончательно сяду на поезд трезвости? — Она фыркнула. — Не меняй свои планы из-за меня. Если ты хочешь уйти, то, конечно... уходи. Я не стану причиной, по которой ты упустишь свой шанс получить счет в швейцарском банке, полный франков. Даже если я думаю, что ты будешь скучать по мне. И что уезжать – это идиотизм. И что тебе станет скучно через три секунды, если ты найдешь настоящую работу, как взрослый ответственный человек.

— Он уже ответственный взрослый, — пробурчала я, не подумав. — Наличие работы не делает тебя ответственным. Забота о людях, когда они нуждаются в тебе, приходить к ним, когда они разваливаются на части – вот что важно. Это и есть ответственность. А не часы или квитанция об оплате.

Воздух замирает. Все застигнуты врасплох тем, что только что прозвучало из моих уст — я больше всех. Мои щеки подозрительно краснеют, пока слова остаются там, невостребованными и неоспоримыми. Я не знаю, что сказать и куда смотреть.

Скажи что-нибудь.

Скажи хоть что-нибудь.

Но я не могу найти больше слов. Мысль о том, что Картер уедет, что он полностью исчезнет из моей жизни, странно парализует. Этого не должно быть. В конце концов, последние три месяца я провела без него.

Но если быть честной с собой, то в глубине души я всегда знала, что наши пути снова пересекутся. Что когда-нибудь мы снова окажемся здесь — наши орбиты снова пересекутся. Я никогда не думала, что он может вычеркнуть себя из моей жизни навсегда. Что...

Я действительно могу потерять его.

На этот раз навсегда.

— Верно. — Хлоя немного неловко прочищает горло, наконец, нарушая тишину. Она опускается на кровать рядом со мной. — Видишь, Картер? Эмилия тоже не считает, что ты должен бросать нас ради Швейцарии.

— Разве нет? — спрашивает он, тихо, как молитва. — Я не знал, что ей есть до этого дело.

— Конечно, мне не все равно, — шепчу я, едва слышно.

Он насмехается.

— Для меня это новость.

Мой пульс бьется в висках, как бешеная татуировка. Мое сердце застряло в моем горле. Я бесполезно сглатываю и надеюсь, что мои слова прозвучат ровно.

— Как человек, имеющий очень мало права голоса в своем собственном будущем, я последняя, кто мог бы предложить кому-то оставаться на пути, который он больше не хочет проходить.

— Так ты думаешь, что мне стоит уйти?

Когда он задает этот вопрос, я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его глазами, и обнаруживаю, что они прикованы к моему лицу, изучая мое выражение с дребезжащей интенсивностью.

— Я думаю... — Я сбиваюсь. Мои мысли находятся в состоянии войны, мое сердце – это запутанный клубок противоречивых эмоций. Я знаю, что должна сказать ему, чтобы он уходил; в конечном счете, так будет лучше для нас обоих. Между нами, должно быть здоровое расстояние. Государственная граница, не меньше.

Уезжай, должна сказать я. Прочь от этой сумасшедшей жизни. Создай что-то новое для себя, с девушкой, которая способна любить тебя в ответ так, как ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Нормальной девушкой, которая может ходить с тобой на людях, держать тебя за руку, целовать в губы, ходить на свидания.

Но слова, которые он сказал две недели назад, все еще преследуют меня. Заставляют меня колебаться.

Может быть, тебе стоит спросить себя, почему мысль о том, что ты можешь упустить свой шанс на любовь, не пугает тебя так же сильно, как потеря любимого человека.

Если я продолжу держать его на расстоянии... если я снова оттолкну его... На этот раз он уйдет. Навсегда. И этого знания достаточно, чтобы каждый атом в моем теле болел так, словно меня сбросили с лестницы.

— Эмилия? — подсказывает Хлоя.

Я забыла, что она вообще здесь, настолько я была захвачена лучом взгляда Картера. Момент затягивается, чреватый напряжением. Каждый вдох кажется мне зазубренным. Каждая секунда проходит как год.

— Я думаю, ты должен поехать, — наконец говорю я дрогнувшим голосом. — Но я очень надеюсь, что ты этого не сделаешь.

Он выдерживает мой взгляд — одну, две, три бесконечные секунды — прежде чем его голова поворачивается к стене. Я изучаю резкую линию его челюсти, где ритмично тикает мышца. Через мгновение его кадык вздрагивает от неровного глотания.

— У меня еще одна встреча рано утром. — Его слова такие же жесткие, как и его шаги, когда он поворачивает в коридор. — Сейчас я пожелаю вам спокойной ночи.

— Не забудь о завтрашнем благотворительном аукционе! — Хлоя зовет его за собой, когда он решительно закрывает дверь. В наступившей тишине я впервые за несколько минут делаю чистый вдох.

— Он мог бы хотя бы остаться до конца фильма, — ворчит Хлоя. — Особенно если он уезжает из страны. — Она резко толкает меня локтем в бок. — Эй, ты же не думаешь, что он всерьез собирается уехать?

— Он говорил серьезно.

— Мы должны убедить его остаться. Я обращусь к его эмоциональной стороне – разыграю карту «я-все-еще-в-восстановлении-и-ты-нужен-мне-со-мной». Ты тоже можешь использовать какую-нибудь логику. Может быть, указать на...

— Нет. — Я сглотнула. — Я не думаю, что я подходящий человек, чтобы убедить твоего брата в чем-либо, Хлоя.

Она делает долгую паузу.

— Или... может быть, ты единственный человек, который может это сделать. Может быть, он останется не ради моей любви. А может быть, ради твоей.

Я вдыхаю.

Вот оно.

Она знает.

Она определенно знает.

Слезы наполняют мои глаза, когда я протягиваю руку и беру пульт. Прежде чем она успевает сказать еще одно слово, я прижимаю палец к кнопке воспроизведения. Я лучше посмотрю кровавую резню бензопилой, чем буду обсуждать множество способов, которыми мое сердце разрывается прямо сейчас.

— Давай просто посмотрим фильм. Хорошо?

Если она и слышит, как задыхается мой голос, она никак это не комментирует. Но через секунду ее голова опускается мне на плечо, и она прижимается к моему боку.

— Хорошо, Э. Хорошо.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО я проснулась с огромными кругами под глазами. Я плохо спала. Да и как я могла, когда в голове крутились мысли о Хлое и Картере?

Приходит горничная с завтраком на подносе — свежие малиновые булочки с джемом и сгущенкой, капучино двойной крепости на гарнир. Я потягиваю его на террасе, кружка греет руки от прохладного воздуха.

Территория замка все еще покрыта тонким слоем льда. В свете раннего утра они кажутся ослепительными, иней превратился в бриллианты. Не слышно ни звука, кроме редкого стука тяжелого снега, падающего с развесистых сучьев деревьев, да треска сосулек, падающих с богато украшенных каменных навесов на твердую землю далеко внизу.

Я не жду предстоящего дня. Шесть часов в Национальной Ассамблее, а затем вечер в качестве няньки с Хлоей на благотворительном аукционе, на который я не собиралась идти. Я никогда в жизни не была на аукционе. Обычно Леди Моррелл помогает мне подготовиться, рассказывает обо всех правилах и запретах, описывает этикет торгов, консультирует по королевскому протоколу...

Я должна пожертвовать какую-то древнюю реликвию из дворцовых хранилищ, чтобы выставить ее на аукцион? Коллекционный экспонат, который тот, кто предложит наибольшую цену, сможет разглашать на коктейльных вечеринках, чтобы произвести впечатление на своих богатых друзей?

Эта бронзовая коробка для сигар принадлежала королю Ксавьеру II, около 1630 года! Если вдохнуть поглубже, то можно почувствовать призраки всех крестьян, умерших от голода во время его правления, пока он сидел в своем замке и курил прекрасный табак! Разве это не просто божественно?!

Я выдыхаю, наблюдая, как он туманит воздух перед моим лицом. Я уже выдохлась и даже не допила свой капучино. Опять же, сомневаюсь, что моя предстоящая программа будет звучать привлекательно даже после крепкого восьмичасового сна. Сомневаюсь, что это будет звучать привлекательно после полной лоботомии.

Я дрожу, когда ветер усиливается, взбивая снежинки в маленькие вихри, которые осыпают мои щеки. Мои плечи ссутулились, чтобы защититься от холода. Я знаю, что должна вернуться в дом, но мне не хочется менять свою любимую пижаму на брючный костюм, который швеи сшили для меня вчера вечером: белый, с двубортными золотыми пуговицами и острыми плечами. В нем я похожа на военного офицера из старого голливудского фильма.

Скрип открывающейся двери так напугал меня, что я чуть не пролила остатки своего капучино. Я оборачиваюсь и вижу Картера, выходящего из своей комнаты на соседний балкон. Он одет в темные брюки и охотничий зеленый пиджак — несомненно, он направляется на очередную встречу по поводу своего загадочного нового проекта в Швейцарии.

Его руки сжимают в кулак что-то похожее на одеяло, но я не обращаю на это внимания — меня слишком отвлекает суровое выражение его лица. Я чувствую, как дыхание перехватывает в горле от интенсивности его хмурого взгляда, когда он шагает в мою сторону.

Черт.

У кого-то серьезные проблемы — и этот кто-то, похоже, я.

Я нервно сглатываю, когда он доходит до перегородки высотой до пояса, разделяющей наши балконы. Прежде чем я успеваю составить связное предложение и спросить, какого черта он делает, Картер перекидывает свои длинные ноги через каменные перила и плавно перепрыгивает на мою сторону. Под его туфлями мягко хрустит снег, когда он приземляется, а затем быстро сокращает расстояние, между нами. Мои глаза расширились, когда он остановился передо мной, все еще сверкая глазами, как будто я только что оскорбила его любимую марку виски. Мои пальцы так крепко сжимают кружку, что, кажется, я потеряла кровообращение.

— Ч-что...

— Ты пытаешься замерзнуть до смерти? — Картер огрызается, грубо набрасывая одеяло на мои плечи. — Здесь холодно.

— Я... я...

Его темные брови поднимаются, на лбу появляются две сердитые полосы.

— Что? Стоишь здесь в своей гребаной пижаме и надеешься подхватить чуму?

— Может быть, — бормочу я, уязвленная его бранью.

— Господи, Эмилия.

— Не кричи на меня!

— Тогда не принимай опасных решений.

— Я стою на балконе и пью кофе, а не лезу на Эверест босиком. Я бы не назвала это жизнью на грани. Но спасибо большое за проявление снисходительности.

Он поднимает руки вверх в знак капитуляции.

— Ладно. Неважно. Я все равно опаздываю на встречу.

— Никто не держит тебя здесь в заложниках! Во что бы то ни стало, дорабатывай свои планы по бегству из страны!

Его глаза сузились на мои.

— Осторожно. Я могу начать думать, что тебе не все равно, что я уезжаю.

— Конечно, мне не все равно, — огрызаюсь я в отчаянии. — Боже, ты когда-нибудь закончишь наказывать меня за то, что я оттолкнула тебя после смерти Лайнуса? Я извинилась, Картер. Довольно обильно.

Его ноздри раздуваются от гнева, но слова он держит под контролем.

— Дело не в этом. Речь идет о чем-то гораздо большем, и ты это знаешь.

Застыв, я отворачиваюсь, чтобы с грохотом поставить чашку с кофе на карниз террасы. Мои пальцы вцепились в ледяной камень, как в спасательный круг.

— Я ничего не знаю.

Он насмехается.

— Чушь.

— Это не чушь. — Я усиленно моргаю, надеясь, что это заставит мои глаза перестать слезиться.

— И даже если это так, я не уверена, почему я должна обсуждать аспекты своей жизни с человеком, который через несколько дней покинет ее. Что хорошего в том, чтобы пересказывать давнюю историю?

— Так вот кто мы такие, Эмилия? Давняя история?

Я резко вдыхаю, стараясь, черт возьми, сохранить ровный голос. Чтобы скрыть тот факт, что с каждым его словом, грубая нить, которой я сшила свое сердце три месяца назад, разрывается внутри моей груди.

— Прошлое – это прошлое. В конечном итоге нам обоим будет легче, если мы позволим ему остаться в прошлом.

— Легче, — с горечью повторяет он.

Я прикусываю губу и смотрю на территорию замка, не в силах встретить его взгляд. Не могу даже ответить.

Что я могу сказать?

Он уезжает... а я не могу дать ему ни одной причины, чтобы остаться. Как бы мне этого ни хотелось. Мы загнали себя в невозможный угол, и я не вижу выхода. Без того, чтобы не нанести непоправимый ущерб нам обоим.

Наступает долгое молчание — настолько долгое, что я думаю, что Картер, должно быть, вернулся в дом. Я уже собираюсь повернуться и проверить, когда он наконец нарушает его. Его голос такой низкий, такой намеренный, что по моему позвоночнику пробегают мурашки, не имеющие ничего общего с холодом.

— Как долго ты собираешься притворяться, что мы можем продолжать существовать таким образом? Ты не хочешь, чтобы я уехал в Швейцарию и строил свое будущее, и ты точно не хочешь, чтобы я нашел место здесь, в твоем. Так, где же это оставляет меня, Эмилия? Какая у меня может быть причина оставаться здесь?

Терраса — это почти единственное, что удерживает меня в вертикальном положении. Я бесполезно качаю головой. У меня нет ни единого слова, чтобы сказать что-то в свою защиту. У меня нет ответа для него. Во всяком случае, не тот, который он хочет услышать.

— Ты самая влиятельная женщина в этой стране, — тихо говорит Картер у меня за спиной. — Но ты все еще в такой же ловушке этой жизни, как и прошлой осенью, когда мы впервые встретились. Ты – королева. Так перестань вести себя как пешка.

Мои веки смыкаются, когда его слова обрушиваются на меня как тонна кирпичей.

Я пытаюсь, — патетически думаю я, ненавидя себя за собственные промахи. Разве ты не видишь, я пытаюсь?

— Ты думаешь, что покраска ногтей, фиолетовая полоска в волосах означает, что ты вернула себе самостоятельность, Эмилия? — Его голос становится опасно мягким. — Почему бы тебе не попробовать для разнообразия взять что-то, что действительно имеет значение? То, чего ты действительно хочешь?

Слезы наполняют мои глаза, когда его слова пронзают меня насквозь. Я чувствую, как еще несколько стежков разрываются в моем сердце. Застыв, я делаю глубокий вдох.

Еще один.

Еще один.

Собираю свою храбрость.

Собираю силы.

— Что, если то, чего я хочу больше всего...

Слова обрываются, когда я поворачиваюсь и обнаруживаю, что он уже вернулся в дом. Я остаюсь одна на террасе, мое дыхание клубится, как дым в пустом воздухе.

Мои руки вцепились в толстую ткань одеяла, которое он накинул мне на плечи. Если я закрою глаза, то смогу представить, что это сильные руки, притягивающие меня к себе. Оберегающие меня, когда мир кажется безмерно испорченным.

Что, если то, чего я хочу больше всего, — это ты?

— ВСЕМ ВСТАТЬ для Ее Королевского Величества Эмилии Виктории Ланкастер, королевы Германии!

Сто пятьдесят мужчин среднего возраста поднимаются на ноги, глядя на меня со странной смесью опасения и безразличия, пока я пробираюсь сквозь их ряды. Проход проходит прямо по центру дюжины рядов деревянных скамеек, завершаясь возвышенной кафедрой в передней части величественного зала. Я не свожу с нее глаз, надеясь, что мое лицо не выдает нервной энергии, бурлящей в моем организме.

Я делаю глубокий вдох. Здесь, в Национальном собрании, воздух пахнет кожей, мебельной полировкой, сигарным дымом и тем уникальным ароматом, который рождается из старых книг. С высокими потолками, приглушенным освещением и стенами, увешанными портретами, он больше похож на затхлую библиотеку, чем на почитаемую Палату лордов.

Министры глубокомысленно кивают, когда я прохожу мимо, их нелепые белые пудреные парики покачиваются. Они похожи на людей из эпохи Возрождения. Старики играют в переодевания.

Я крепко сжимаю губы, чтобы они не дергались, пока поднимаюсь по трем сверкающим ступеням из красного дерева и занимаю место на небольшом помосте во главе зала.

Два кресла ждут меня — одно пустое предназначено для меня, другое — для человека, которого я встречала всего дважды, мимоходом на государственных мероприятиях. Премьер-министр Эдмунд Мэллори. Мы обменялись не более чем несколькими словами с тех пор, как прошлой осенью я заявила о своем происхождении из рода Ланкастеров. Он поднимается на ноги, когда я подхожу к нему, туловище склоняется в неглубоком поклоне.

— Ваше Величество. Добро пожаловать в Парламент.

— Благодарю вас, премьер-министр.

Мэллори — торжественный человек, но его глаза не недоброжелательны, когда встречаются с моими, и язык его тела не агрессивен, когда он жестом приглашает меня занять свое место. В свои шестьдесят с лишним лет он все еще имеет довольно внушительную фигуру. Время еще не полностью изгладило то, что когда-то, должно быть, было очень красивым лицом.

По правде говоря, я мало что о нем знаю, кроме того, что он занимает свой пост уже почти двадцать пять лет — дольше, чем я живу на этом свете. За время своего рекордного пребывания на посту премьер-министра Германии он имел дело исключительно с мужчинами-ланкастерами среднего возраста: покойным королем Леопольдом, его отцом королем Леонардом до него.

Что он может думать обо мне — этом дерзком ребенке-королеве, осмелившемся вторгнуться в его королевство, — остается загадкой. Его пустое выражение лица почти ничего не говорит.

— Пожалуйста, присаживайтесь, Ваше Величество.

Мы опускаемся в богато украшенные деревянные кресла на помосте. Весь зал немедленно следует его примеру; сто пятьдесят министров оседают на скамьи, их черные мантии развеваются, как корабельные паруса. На мгновение в зале становится тихо, как на кладбище, когда я смотрю на них сверху вниз. Они неподвижно смотрят в ответ, море тепловатого приветствия. Кажется, что все меня оценивают. Я чувствую себя как ребенок, которого оценивают в первый день в школе.

Будет ли она плакать и звать маму?

Я стараюсь не струсить под тяжестью стольких холодных взглядов. Просто находиться среди них странно тревожно. Я не только самая молодая из присутствующих на несколько десятилетий, но и единственная, у кого нет пениса. Моя собственная анатомия никогда не была для меня столь очевидной.

Очевидно, это поражает и их. Как и Мэллори, никто из них не сталкивался с женщиной-германским монархом за все время службы в нашем правительстве.

До сегодняшнего дня.

Глубоко дыша, я говорю себе не паниковать. Скоро все закончится. В конце концов, мое присутствие здесь, по большому счету, носит церемониальный характер.

— Добро пожаловать. — глубокий голос Мэллори раздается слева от меня. — Я объявляю официальное заседание Парламента в первый день марта две тысячи двадцатого года, в присутствии Ее Королевского Величества Королевы. Сейчас она приведет нас к присяге, чтобы мы могли своевременно приступить к рассмотрению наиболее важных законопроектов месяца. — Его глаза переходят на мои, и он слегка прочищает горло. Я принимаю это как свою очередь.

Поднявшись на ноги, я иду к центру помоста, где стоит узкая кафедра. С каждым шагом я все яснее осознаю, что на моей голове красуется богато украшенная корона; она гораздо тяжелее маленьких диадем, которые я привыкла надевать на светские приемы в последние месяцы. Я чувствую себя в ней довольно нелепо — но, опять же, полагаю, это предпочтительнее, чем напудренный парик.

На кафедре лежит книга, ее страницы с золотым обрезом уже открыты на нужном фрагменте диалога. Я читаю выгравированные там слова — слова, которые читали почти все короли и королевы этого королевства за последние сто лет, каждый раз, когда парламент собирался для голосования.

— Милорды и члены германской палаты парламента, с королевской властью, завещанной мне по праву божества, я повелеваю этому собранию начать работу.

Члены палаты лордов:

Перед вами смета на государственную службу.

Члены палаты лордов:

Задачи промышленности будут представлены вашему вниманию.

Члены палаты лордов:

Бремя национальной безопасности лежит на вас.

Пусть вы руководствуетесь здравыми суждениями, соблюдая все кодексы морального поведения, к которым стремится это королевство. Пусть ваше влияние будет направлено на благо ваших соотечественников, оставив все личные интересы. И пусть благословение нашего Всемогущего Бога вечно покоится на ваших советах.

Non sibi sed patriae.

— Non sibi sed patriae, — вторят мне сто пятьдесят голосов, громогласный хор баритонов. Кажется, что пол подо мной вибрирует от этого.

Не ради себя, а ради страны.

Закрыв тяжелый фолиант, я возвращаюсь на свое место. Мэллори кивает мне в знак одобрения. Я едва успеваю устроиться на своей подушке, как он поднимается со своего места и обращается к залу.

— Мы официально приступили к работе. Лорд Хендерсон, я полагаю, вы ходатайствовали о первом голосовании по поводу вашего референдума о лесном хозяйстве в лесах за пределами Яарлсбурга...

В ТЕЧЕНИЕ следующих нескольких часов у меня будет достаточно возможностей потренировать свой покерфейс. Мне требуется огромная выдержка, чтобы не выдать своего раздражения, когда лорды три раунда обсуждают законопроект об увеличении финансирования дорожной инфраструктуры.

Мои глаза начинают стекленеть, когда обсуждение переходит к сезонным правилам добычи полезных ископаемых в самых высокогорных районах у швейцарской границы. Я почти полностью засыпаю, когда один из министров начинает бубнить о несправедливости предлагаемых ограничений для угольной промышленности в соответствии с новыми мировыми стандартами выбросов.

Возможно, я была бы более склонна принимать участие в этих вопросах, если бы у меня действительно было право голоса в том, как все это будет происходить. Но я просто член аудитории; пассивный сторонний наблюдатель за созданием законов моего королевства. Поэтому сидеть здесь — все равно что смотреть очень длинное, очень невдохновенное представление на сцене: акт за актом политических маневров и осторожной игры слов, игроки компании произносят свои реплики без особой страсти и драматизма.

Каждый раз, когда они заканчивают обсуждение темы, премьер-министр Мэллори призывает к голосованию. Лорды голосуют устно, произнося «за» и «против», после чего законопроект считается официальным. Моя единственная роль во всем этом — серьезно сидеть в своем кресле и кричать «Корона согласна!» самым убедительным голосом, присягая на закон с помощью моего так называемого божественного права.

Всякий раз, когда я это делаю, Мэллори кивает мне в довольной, хотя и несколько покровительственной манере.

Какая хорошая девочка! Ты так хорошо запомнила свою единственную строчку!

Я беззастенчиво улыбаюсь и стараюсь, чтобы мои глаза не закатились в глазницы. По правде говоря, я просто благодарна, что мне не приходится участвовать в этом балагане чаще, чем раз в месяц. Думаю, что это может превратить меня в полноценного нарколептика, если сегодняшние темы хоть немного указывают на то, о чем обычно голосует правительство Германии.

После шести часов подряд без перерыва на обед, даже министры, кажется, начинают с нетерпением ждать окончания заседания. Когда на обсуждение выносится последний законопроект, большинство из них выглядят довольно увядшими в своих черных мантиях, беспокойно переминаются на своих скамьях и с нескрываемой тоской смотрят на двери выхода.

— Сегодняшний заключительный вопрос предлагает нашему вниманию лорд Хитклифф Клингертон, наш представитель из Лунда.

Мои глаза расширяются от узнавания знакомой фамилии. Высокий мужчина, который только что поднялся на ноги, — вылитый его сын Эдгар. Когда я слышу законопроект, который он представляет, я бесконечно благодарна, что он никогда не станет моим свекром.

— Я вынужден предложить избирателям моего округа пересмотреть нашу нынешнюю парламентскую структуру, в частности, некоторые требования к кандидатам, желающим занять пост министра или премьер-министра. — Его губы кривятся от тонко завуалированной напыщенности. — Похоже, есть процент германцев, которые недовольны тем, что они называют исключающей гендерной практикой в нашем руководящем органе.

По залу прокатывается едва подавляемый смех. Я наблюдаю за их весельем, отражающимся в зале, и чувствую, как мой позвоночник напрягается.

— Поскольку этот вопрос уже второй раз поступает ко мне на рассмотрение, по закону я склонен вынести его на официальное обсуждение. — Лорд Клингертон делает паузу. — Хотя я не думаю, что в этом конкретном вопросе есть что обсуждать. Парламент этого королевства успешно работает уже сотни лет. Я лично не вижу необходимости в необоснованных изменениях, которые могут угрожать самой основе нашей конституционной монархии.

— Вот, вот! — вступает другой министр, поднимаясь на ноги. — Я полностью поддерживаю сохранение существующей структуры нашей Палаты лордов.

— Лорды – это главное слово, — уныло добавляет человек с крючковатым носом из первого ряда. — Это не дамский дом.

На этот раз смех разражается в полную силу. Пока я слушаю, как он отскакивает от стен, мои руки медленно скручиваются в кулаки на коленях.

— Тишина! — рявкает Мэллори рядом со мной. — Тишина в зале!

Снова наступает тишина, но в воздухе витает самодовольство, которого раньше не было. Я чувствую его вкус на языке с каждым вдохом, кислый и невкусный, а мои глаза сужаются на фоне напудренных париков и черных мантий.

Как они смеют?

Эти люди, которым было доверено принимать решения от имени каждого мужчины, женщины и ребенка в этой стране, настолько напуганы перспективой отказа от хоть малой толики своей власти, что отказываются обсуждать возможность перемен. Самонадеянность такого шага просто поражает. Я с трудом могу поверить в то, что слышу. Или, точнее, в то, что я не слышу.

Неужели никто из них не выступит в защиту избирателей, которых они обязаны представлять? Ради женщин этой страны, которым так долго отказывали в праве голоса представительства в этих освященных залах?

Я все еще сижу там, ошеломленно молча, когда Мэллори поднимается на ноги на помосте.

— Господа, я понимаю, что это был долгий день обсуждений. Поэтому, если нет других министров, желающих выдвинуть контраргументы по этому вопросу, мы можем провести последнее голосование на сегодняшней сессии, прежде чем объявить перерыв. — Он делает паузу на мгновение, давая тишине затянуться, ожидая возражений от мужчин, смотрящих на него.

Возражений не последовало.

— Ну что ж, хорошо. — Мэллори кивает. — В отсутствие возражений я объявляю голосование. «За» — за официальное расследование исключений из списка кандидатов в члены парламента - а именно, положений о возрасте и поле министров; «против» — за сохранение существующей структуры на следующий срок без повторного рассмотрения...

Сцена разыгрывается передо мной в замедленной съемке, как будто я наблюдаю за происходящим из-за плексигласовой стены. Звуки кажутся приглушенными, слова приглушенными. Даже цвета кажутся приглушенными, когда мои глаза обводят комнату, изучая каждое лицо в толпе, наблюдая, как сжатые рты произносят одно и то же слово. Одна за другой марионетки произносят один и тот же слог снова и снова, снова и снова.

Против.

Против.

Против.

Против.

Против.

Каждое возражение бьет меня как удар в живот. К тому времени, когда последний министр подал свой голос, его «против» прозвучало в зале, я едва могу дышать. Мои руки так крепко сжаты в кулаки, что костяшки побелели.

— Против, — объявляет Мэллори, его слова так же точны, как удар мечом по сердцу. — Единогласным голосованием мы завершаем нашу мартовскую сессию.

Его торжественный рот слегка вздернут в уголках, когда он поворачивается ко мне лицом. И дерзость этой почти улыбки... Что-то внутри меня щелкнуло — что-то открылось. Белая горячая ярость выплескивается из колодца в моей груди, о существовании которого я и не подозревала, наполняя меня, пока я не сгораю от него. Пока каждый волосок на моей голове не встает дыбом, заряженный электричеством неугасимой несправедливости к премьер-министру за его бездеятельное участие в этом политическом фарсе. На людей в этом зале за их самозабвенное безразличие.

Я — инферно.

Я — воплощение гнева.

Я — сожженная королева.

— Ваше Величество? — зовет Мэллори.

Но мои глаза оставили его позади. Мое внимание теперь сосредоточено на министрах, смеющихся и болтающих на своих скамьях, пока они собирают свои вещи и поднимаются на ноги, готовясь уйти. Их внимание уже приковано далеко за стенами этого зала, к их домам — тем самым домам, где жены, повара и горничные, которые никогда не получат права голоса в этом зале, вероятно, заняты приготовлением ужина для них.

— Ваше Величество, — снова подсказывает Мэллори, сузив на меня глаза. Между его словами вьется игла разочарования. — Вы должны дать свое согласие, чтобы я мог объявить перерыв. Для официальных записей.

Мой взгляд возвращается к нему. Мои брови изгибаются в недоверии. Я была настолько выбита из колеи этим шовинистическим переворотом власти, что почти забыла о своей роли во всем этом.

Я соглашаюсь.

Мой пульс начинает биться, как боевой барабан на передовой линии войны, о которой я даже не подозревал. Я говорю себе сформировать слова - эти безобидные два слова, которые, как я знаю, он ожидает услышать. Те же самые, что произносили все лидеры Ланкастера на протяжении более чем столетия, вереница благовоспитанных фигур, выполняющих свои конституционные обязанности.

Я соглашусь.

Только... когда мои губы расходятся, ничего не выходит. Я не произношу слов. Я не могу. Вместо этого меня атакуют все последствия моего собственного согласия.

Если я соглашусь... стану ли я соучастницей продолжающейся дискриминации своего пола?

Я слышу голос Картера, шепчущий в глубине моего сознания.

Ты - королева.

Так перестань вести себя как пешка.

— Ваше Величество, — снова повторяет премьер-министр, звучащий теперь явно раздраженным. — Время пришло. Дайте свое согласие, чтобы мы могли распуститься на сегодня.

— Но я не даю согласия, — просто говорю я.

Он единственный, кто находится достаточно близко, чтобы услышать меня. Он застывает, глаза расширяются от шока. Остальная часть зала все еще собирается за ним, не обращая внимания на противостояние, происходящее на платформе.

— Что ты сказала? — шепчет Мэллори, глядя на меня. Он выглядит совершенно потрясенным.

Медленно я поднимаюсь на ноги. Я расправляю плечи, внезапно испытывая благодарность за четкие линии моей строгой куртки в военном стиле. Это придает мне уверенности, когда я снова произношу слова голосом, который звенит в каждом уголке палаты.

— Я не согласна.

На этот раз меня слышат все. Зал словно замирает, каждый министр застывает на месте, а затем поворачивается лицом к платформе, на которой стою я. В мгновение ока я вижу зал как бы с высоты птичьего полета: пожилые мужчины в черных одеждах сталкиваются с молодой женщиной в белом. Вот-вот развернется неожиданная борьба за власть.

На долгое мгновение воцаряется полная тишина. Если бы кто-то в последнем ряду даже чихнул, это прозвучало бы как выстрел из пушки. Недоумение на их лицах настолько искренне, что мне почти хочется смеяться.

— Премьер-министр, — наконец заикается лорд Клингертон, нарушая тишину после того, что кажется вечностью. — Может ли она действительно отказаться от согласия?

Мэллори странно молчит слева от меня.

— Конечно, не может! — Другой министр издает натянутый смешок. — У нее нет ни права, ни надлежащей причины применять право вето в данном случае!

— Ее одобрение – простая формальность, — гневно добавляет третий министр. — Ее присутствие здесь – всего лишь архаичный пережиток времен монархии.

Мой подбородок раздраженно вздергивается вверх.

— Если бы королевское согласие было формальностью, я бы не была обязана давать его по закону. В данном случае я его не даю. И я никогда не дам его снова, пока вы не исправите дискриминационную практику, свидетельницей которой я была сегодня здесь воочию.

Раздается вздох — полное неверие сталкивается с мужскими привилегиями, вызывая катаклизм медленно затухающего возмущения. Я наблюдаю, как лицо за лицом меняется от озадаченного до разъяренного, готовясь к тому, что сейчас произойдет.

— Королева Эмилия, — вмешивается Мэллори слева от меня. В его тоне есть доля умиротворения – как будто он успокаивает непокорного ребенка, – что только еще больше меня злит. — Я думаю, вы, должно быть, не совсем понимаете свою роль в Палате лордов.

— О? — Мои брови поднимаются. — Разве это не моя роль – говорить от имени короны? Отдавать свой голос в пользу любых законопроектов, заслуживающих королевского одобрения?

— Нет! — шипит он, и это непоколебимое приличие наконец-то расшатывается. — Ваша роль – поддерживать законопроекты, которые мы, ваши избранные представители, считаем нужным принять. Ни больше, ни меньше.

— Даже если вы, мои избранные представители, злоупотребляете своей властью ради собственной политической выгоды? — сладко спрашиваю я, вызывая очередной коллективный вздох. Я наклоняю голову. — Или вы так легко забыли слова клятвы, которая связывает вашу должность? Non sibi sed patriae. Не ради себя, а ради страны. Страна, о которой я склонна напомнить вам, премьер-министр, на пятьдесят процентов состоит из женщин.

Мэллори скрежещет зубами.

— Моя королева, я не нуждаюсь в повторном курсе по руководящим принципам должности, которую я занимаю дольше, чем вы живете.

Я слегка наклоняюсь, не сводя с него глаз.

— Тогда, возможно, вы занимаете эту должность слишком долго. Возможно, все вы здесь, в вашей святой Палате Лордов... — Мой взгляд устремлен наружу, через весь зал, касаясь каждого лица, которое я могу увидеть. — занимали свои посты слишком долго. Возможно, пришло время для нового руководства; руководства, более представительного для королевства, за которое вы должны честно и справедливо выступать. Лидерство, которое включает германцев любой расы... любой религии... и любого пола. — Я делаю паузу, делая глубокий вдох, прежде чем бросить последнюю гранату. — Возможно, короне следует созвать официальный референдум. Спросить народ напрямую, путем всеобщего голосования, что он думает о своем парламенте в его нынешнем виде.

Накал гнева, который нарастал в течение последних нескольких минут, наконец, достигает своего пика, обрушиваясь на зал огромной волной возмущения. Министры начинают кричать все разом, бросаясь мнениями со своих скамеек, их лица становятся красновато-красными, а их пальцы устремляются ко мне.

— Нелепость!

— Она не может быть серьезной!

— Это возмутительно!

Спокойная улыбка, застывшая на моем лице, когда я смотрю на толпу разъяренных, только еще больше разжигает их. В этой какофонии трудно различить отдельные голоса, так как крики обрушиваются на меня со всех сторон, но несколько голосов проникают в грохот.

— Премьер-министр, я не могу поверить, что вы согласились на этот фарс! — кричит Клингертон, практически пенится. — История этого не потерпит!

— Вышвырните ее! — злобно рычит человек спереди. — Как я уже говорил, ребенку не место в конституционных делах!

Мои глаза фиксируются на нем. Я едва не вздрагиваю, узнав лорда Стерлинга — отца Олдена и Авы. Ярости в его голосе почти достаточно, чтобы я вздрогнула.

Почти.

— Тишина! Тишина, министры! Тишина в зале!

Рокочущий голос премьер-министра в конце концов помогает взять зал под контроль, но кипящая ярость остается даже в новообретенной тишине. В воздухе витает жестокость, которой не было раньше, направленная на меня в виде ста пятидесяти мужских взглядов. Я стараюсь, чтобы это не поколебало мою решимость, но я бы солгала, если бы сказала, что не чувствую себя очень маленькой и очень одинокой, стоя здесь.

Мэллори подходит ко мне ближе. Его лицо искажено в мрачной маске. Его глаза сузились до булавочных уколов.

— Ваше Королевское Величество, — говорит он, практически подавившись титулом. — Вы, кажется, неправильно истолковали наше нежелание принимать этот конкретный законопроект. Дело не в том, что мы стремимся исключить какую-либо конкретную группу из числа кандидатов в парламент...

Я изо всех сил стараюсь не фыркнуть.

— ...Но в Германии есть высокоэффективное правительство, — продолжает он. — Система, которая без проблем работала сотни лет. Поспешное изменение ее было бы серьезной ошибкой.

— Я не предлагаю ничего поспешного. На самом деле, я считаю, что назначение женщин-министров – давно назревший шаг, если уж на то пошло. — Я обвела глазами зал, ища среди разгневанных лиц хоть крупицу понимания. — Вы – отцы дочерей. Мужья жен. Сыновья матерей. Неужели среди вас нет никого, кто бы вступился за женщин в своей жизни? Кто может увидеть, что нынешней системе в корне не хватает баланса?

— Она явно слишком эмоциональна, чтобы видеть хоть како-то разум, премьер-министр, — прорычал лорд Стерлинг, его холодные глаза переместились на мои. — Подобные абсурдные проявления – именно то, почему мы не поощряем здесь таких, как вы.

— Таких, как я?

Напыщенный нос Стерлинга поднимается выше в воздух, выражение, которое сразу же напоминает мне о его дочери.

— Хорошо задокументировано, что женщинам нельзя доверять, чтобы они сохраняли хоть какое-то подобие логики или здравомыслия, когда сталкиваются со сложными сценариями, которые мы, как министры, с которыми приходится сталкиваться. Гормоны – это неоправданная ответственность, когда речь идет о законодательстве.

Яростная ярость вспыхивает глубоко внутри меня. Мои пальцы чешутся от желания обхватить его шею и сжать; вместо этого я скручиваю их в тугой узел.

— Оставь псевдонауку, которую ты собираешься изречь, для тех, кто слушает, Стерлинг. Мужчины вроде тебя – именно та причина, по которой нам нужно объявить всенародное голосование. Может быть, если бы ты вытаскивал голову из задницы чуть быстрей, чтобы увидеть дневной свет, ты бы понял, что сейчас новое тысячелетие, а не средневековье. — Я повышаю голос, пока он не заполняет палату, новообретенная решимость вложена в каждый слог. — Несмотря на ваше сопротивление, вы все должны знать... Я планирую использовать все свои королевские полномочия для поддержки мер, которые позволят женщинам этого королевства противостоять фанатикам и сексистам. Вы можете либо поддержать меня в этом начинании, либо... Ну... Я бы готовилась искать новый источник дохода, джентльмены.

Из толпы снова раздаются крики.

— Она не может этого сделать!

— У королевы нет здесь власти!

— Этого не потерпят!

— Уберите ее немедленно!

— Мы не можем допустить референдума!

— Ваше Величество, может быть, вам стоит пройти в мой кабинет, чтобы обсудить это наедине... — Мэллори вклинивается, придвигаясь ближе ко мне с угрожающим выражением лица. Он тянется к моей руке, и я боюсь, что он собирается физически стащить меня со сцены.

— Королева Эмилия никуда с тобой не пойдет, — спокойно говорит Риггс, делая шаг ко мне, прежде чем Мэллори успевает вступить в контакт. Я даже не видела, как он покинул свой пост у выходных дверей; в мгновение ока он просто тут, мой живой щит.

Я испытываю такое облегчение, что хочу обнять его.

Мэллори еще что-то лопочет о надлежащей процедуре, но я не обращаю на это внимания, пока Риггс оглядывается через плечо и смотрит на меня.

— Вы готовы идти?

Я киваю.

Не говоря больше ни слова, Риггс подает сигнал остальным членам своего подразделения. Они появляются как призраки, обступая меня со всех сторон, пока я иду прочь от премьер-министра, с платформы, вниз по небольшой лестнице. Насмешки и протесты обрушиваются на меня со всех сторон, это неослабевающий шквал, но я сохраняю улыбку на лице на протяжении всего пути.

Когда я выхожу из парадных дверей в хрустящий горный воздух, оставляя позади Палату лордов во всей их затхлой самодостаточности, я с улыбкой приветствую ожидающую меня прессу.

— Королева Эмилия, как прошел ваш первый день в парламенте? — спрашивает первый репортер.

Моя улыбка расширяется.

— Забавно, что вы спросили...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ АУКЦИОН проводится в Германском музее, который может похвастаться самой лучшей коллекцией произведений искусства, исторических артефактов и интерактивных экспонатов во всем королевстве. Величественное здание с колоннами стоит на берегу реки Нелле, окруженное сетью разросшихся садов. Сегодня вечером, когда мы остановились у входа, фасад здания освещают тридцать девять бледно-голубых прожекторов — дань памяти жертвам взрыва на площади Васгаард, для которых мы собрали средства.

Во время мероприятия музей закрыт для публики, но ожидается, что его посетят не менее сотни самых обеспеченных членов общества Германии. Почти столько же членов королевской гвардии также будут здесь, судя по парку внедорожников, которые я видела ранее, выезжая из ворот замка; Риггс не собирается рисковать моей безопасностью, особенно после безумной реакции репортеров на мою речь на ступенях парламента сегодня днем. Я нахожусь в сети невидимой, но непроницаемой безопасности.

Каменные ступени выложены красной ковровой дорожкой, добавляющей атмосфере гламура. Уже несколько десятков гостей поднимаются ко входу. Они останавливаются и позируют через определенные промежутки времени, с их сшитых на заказ костюмов и дизайнерских платьев практически капают деньги. Даже мои глаза, которые больше привыкли к The Gap и Zara, чем к Emilio Pucci и Ted Baker, не могут не заметить очевидную демонстрацию богатства.

— О, Боже, — бормочет Хлоя, прижавшись лицом к окну. — Я думаю, это Саймон Халдорф. У него была миссия разрушить мою жизнь, начиная с лагеря для стрельбы из лука в четырнадцать лет.

— Почему?

— Он мог... возможно... поймать меня на том, что я переспала с кем-то другим, пока мы встречались.

Я качаю головой.

— Бедный парень.

— И этот кто-то другой мог быть его сестрой-близнецом.

— Хлоя!

— Я знаю, знаю. Я ужасна. Но в мою защиту... ты не видела, насколько сексуальна его сестра. — Она злобно ухмыляется. — Эй, может, она тоже здесь!

— Это будет долгая ночь, не так ли?

Она просто смеется.

— Не волнуйся, я буду избегать его. Я должна предупредить тебя, хотя: вероятность того, что Халдорф будет здесь моим единственным бывшим, очень мала.

— Просто помни, что мы стараемся свести ссоры к минимуму, если это возможно.

— Я? А как насчет тебя, мисс тысячелетняя икона феминизма? После переполоха, который ты вызвала в Парламенте, ты снова в тренде в Твиттере, — напомнила она мне. — Я сомневаюсь, что что-то, что я сделаю сегодня вечером, сможет превзойти это.

— Почему ты так говоришь, как будто это вызов?

Она ухмыляется.

— Хлоя!

— О, остынь. — Она закатывает на меня глаза. — Хэштег жуткое убийство.

Я вздыхаю. Несмотря на надвигающуюся драму, я благодарна, что она рядом со мной, когда мы выходим из Роллс-Ройса. Сегодня здесь будут присутствовать не только несколько министров, с которыми я спорила ранее, но и большое количество прессы, которая фотографирует присутствующих, пока они прибывают и поднимаются по каменным ступеням.

Когда Галиция открывает мою дверь и я выхожу на мостовую, на меня обрушивается сокрушительная волна звука. Шесть месяцев назад это заставило бы меня вздрогнуть. Теперь это так же привычно, как дыхание.

— Королева Эмилия! Сюда!

— Посмотрите сюда!

— Мне нравится ваша новая прическа, Эмилия!

— Есть ли какое-нибудь значение у этой фиолетовой полоски?

— Вы планируете сегодня сделать ставку на что-нибудь, Ваше Величество?

— Какой дизайнер на тебе?

— Улыбнитесь для нас, Королева Э!

— Можете ли вы прокомментировать ваши планы по проведению референдума?"

Я сохраняю на лице скромную улыбку — ту, которую я довела до совершенства после бесчисленных дней перед камерой. Хлоя идет рядом со мной, время от времени останавливаясь, чтобы принять позу и поприветствовать папарацци, словно мы знаменитости на Каннском кинофестивале. Так приятно видеть ее в хорошем настроении, что я улыбаюсь от искренней радости, когда она резко вскидывает свои длинные рыжие волосы.

— Вот так! Хлоя Торн во плоти! — Она кладет руку на одно бедро своего черного платья без бретелек. — Не забудьте снять меня с хорошей стороны, мальчики!

После дюжины или около того позирований мы, наконец, поднимаемся по лестнице и проходим через ряд массивных колонн, Галиция внимательно следит за нами. Вдали от прессы в музее царит блаженная тишина. Наши высокие каблуки звонко стучат по блестящему полу, когда мы входим в помещение, потолки которого так высоки, что могут сравниться с Большим залом.

Я не была здесь около двух лет — с того самого случайного дня, когда мы с Оуэном забежали внутрь, чтобы избежать ливня, и отправились бродить по галереям. В нерабочее время в музее царит совершенно другая атмосфера. Исчезли шумные группы школьников на экскурсиях; исчезли очереди нетерпеливых посетителей, ожидающих покупки билетов; ошеломленные матери, борющиеся с колясками в комнате для проверки верхней одежды.

Верхний свет приглушен. В воздухе звучит классическая песня Фрэнка Синатры. Стойка обслуживания клиентов превратилась в бар с полным набором услуг, где сержанты в униформе смешивают коктейли и разливают стодолларовые бутылки шампанского в стеклянные фужеры. В дальнем конце зала ровные ряды стульев стоят перед небольшой платформой с подиумом аукциониста.

До начала аукциона еще больше часа, поэтому никто еще не занял свои места и не взял в руки весла. Блестящие люди Германской империи ведут светские беседы и сплетничают, их глаза постоянно перемещаются в своих глазницах, рассматривая новые поступления и оценивая выбор модной одежды.

Низкочастотный аккорд любопытства проносится в воздухе, как только мы входим внутрь.

Она здесь.

Королева.

Это она.

Каждая голова поворачивается в нашу сторону. Было время, когда интенсивности их внимания, то, как они, казалось, выбирают каждую мою деталь — от приталенного лавандового платья-накидки до подходящей пряди в волосах и замшевых ботильонов на каблуке на моих ногах — было бы достаточно, чтобы сбить меня с толку.

Это время прошло.

Мои плечи квадратные. Мой взгляд ровный. Я встречаю их взгляды с расчетливой уверенностью, ожидая, пока их головы склонятся одна за другой — обычное проявление уважения к прибытию правящего монарха.

— Не знаю, почему я беспокоилась, что кто-то будет сплетничать о моей недавней драме сегодня вечером, — пробормотала Хлоя себе под нос. — Я могла бы быть невидимой, стоя рядом с тобой.

— Воспринимай это как благословение.

— О, поверь мне. Верю.

Не успеваем мы сделать и шага, как перед нами материализуется женщина средних лет в бордовом костюме, ее голова глубоко склонена в знак почтения.

— Ваше Величество, спасибо, что пришли. Для меня большая честь видеть вас здесь. Я Мелинда Сирс, исполнительный директор Германского музея и организатор этого небольшого мероприятия.

— Мне очень приятно присутствовать. Я ценю ваши усилия по поддержке семей жертв.

— Я надеюсь, что вы уделите немного времени, чтобы насладиться экспонатами до начала аукциона. У нас есть захватывающая новая коллекция картин эпохи раннего Возрождения, а также редкий Пикассо, одолженный из Лувра... Если вы заинтересованы, я с удовольствием проведу для вас персональную экскурсию. У нас такие захватывающие планы на будущее расширение, включая новое крыло традиционного германского искусства... С вашим королевским покровительством мы могли бы воплотить эти планы в жизнь.

Я улыбаюсь ее тонко завуалированному захвату денег.

— О, мы не могли бы монополизировать вас – я уверена, что вы очень заняты сегодня вечером. Мы найдем свой собственный путь.

— Но Ваше Величество...

— Еще раз благодарю вас за приглашение, директор.

— Д-да, конечно... — слабо произносит она, когда я ловко обхожу ее и и начинаю идти.

— У тебя это стало получаться лучше, — замечает Хлоя, припадая на шаг.

— В чем?

— Плавать с акулами.

— У меня не было особого выбора в этом вопросе. Мне оставалось либо быть, той кого съедят, либо вырастить собственные зубы. — Я благодарно киваю, когда Галиция протягивает мне бокал столь необходимого шампанского, которое, несомненно, уже просканировали и проверили на наличие всевозможных нейротоксинов.

Странно думать, что я больше никогда ничего не буду пить вслепую. Отравление ни разу не приходило мне в голову за те два десятилетия, которые я прожила до того, как стала Ланкастером. Ни когда я пила текилу из колодца в Хеннесси, ни когда засовывала в рот бесплатный образец, бродя по проходам продуктового магазина, ни когда покупала тако в моем любимом фудтраке в кампусе после позднего послеобеденного занятия по психологии.

Но с ночи моей коронации, когда неизвестный убийца подмешал в королевское шампанское кураре, каждый кусочек, который попадает мне в рот, находится под таким же пристальным контролем, как и все остальное мое существование.

Хлоя принимает сельтерскую воду, подмигивая.

— Спасибо, Галиция.

— Без проблем, Леди Торн.

— Правда? — Хлоя морщит нос. — Все еще называешь меня леди Торн? Я ранена! Я думала, ты мой друг.

— Если под другом ты подразумеваешь профессионального телохранителя, обязанного защищать королеву и всех членов ее свиты, то да. Мы друзья.

Хлоя смотрит на меня.

— Она когда-нибудь расслабляется?

— Только когда Риггс с ней флиртует.

Галиция выглядит убитой.

— Ваше Величество...

— О, прибереги возмущение для тех, кто на него купится. Вы двое обмениваетесь таким количеством сексуально заряженных взглядов, что я удивляюсь, как мои волосы не встают дыбом от статического электричества каждый раз, когда я посещаю Гейтхаус. — Я наклоняю голову к ней. — Я просто не понимаю, почему ты так сопротивляешься идее быть с ним, Галиция.

— Согласна, — говорит Хлоя. — Он горячий. Но не в наглом смысле. В той непринужденной уверенной манере, которая дает тебе понять, что он серьезно заряжен теплом, и не только. Если ты уловила мою мысль.

— Глухонемой уловил бы твою мысль, — говорю я ей, закатывая глаза.

— Тонкость сильно переоценена, Э.

— Знаешь, что еще переоценивают? — Я оглядываюсь на Галицию. — Постоянное отшивание мужчины, который без ума от тебя, без всякой на то причины.

— Мужчина с ЭБЧ, причем, не маленькой, — добавляет Хлоя.

— ЭБЧ?

— Энергия большого члена.

Зубы Галиции скрипят в страшной улыбке.

— Леди Торн. Королева Эмилия. Я настоятельно прошу вас помнить, что командир Риггс может слышать каждое ваше слово через коммуникатор в моем ухе.

Хлоя фыркает.

— Упс.

Я поморщилась.

— По крайней мере, мы были комплиментарны...?

Моя охранница продолжает смотреть на меня.

Я поворачиваюсь к Хлое.

— Быстро, пойдем посмотрим на произведения искусства, пока она нас не убила.

— Или пока еще какие-нибудь стервятники не набросились на твое королевское покровительство.

Она делает паузу.

— Это прозвучало как намек, но на этот раз я была совершенно серьезна.

У нас приподнятое настроение, пока мы пробираемся по галерее, специально созданной для этого события, проходя мимо бесценных масляных и акварельных картин, созданных сотни лет назад. Несколько знакомых останавливают нас по пути, чтобы поболтать о пустяках.

Рад вас видеть.

Рад знакомству.

И так продолжается, продолжается и продолжается, пока мои глаза не стекленеют. Я благодарю свои счастливые звезды, что рядом со мной Хлоя, потому что следить за именами и титулами всех аристократов королевства так же просто, как вдевать нитку в иголку в кромешной тьме... в варежках. Ее жизнь, проведенная в общении с этими людьми, очень пригодилась.

— Входит, слева, — шепчет она, когда мы останавливаемся перед статуей в стиле барокко. — Баронесса Най из Яарлсбурга. Она – старые деньги. Как... германский войн. И любит, чтобы все об этом знали. Просто подожди – позже она выставит на торги самый дорогой товар, даже если он ее не интересует. Гарантирую.

— Я ее встречала?

— Возможно. Она посещает все светские мероприятия. Несколько месяцев назад она была на послеобеденном чае у Леди Стерлинг.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как ястребиная, надменная женщина скользит к остановке рядом с нами. Ее подбородок так высоко поднят в воздух, что, когда она кивает, я все еще могу видеть ее ноздри.

— Ваше Величество.

— Баронесса Най.

— Очень рада видеть вас снова. Прошло много времени. Мы уже начали сомневаться, все ли в порядке в Уотерфордском дворце. — Она нахмурила брови, на ее ботоксированном лбу появилась слабая линия недовольства. — Жаль, что вы не посетили наш гала-вечер в Яарлсбурге в прошлом месяце. У нас было много гостей.

Улыбка на моих губах становится натянутой.

— К сожалению, я не могу посещать все мероприятия, на которые получаю приглашения.

— Я понимаю, Ваше Величество. Я лишь надеюсь, что в следующий раз вы рассмотрите возможность включить нас в свой плотный график. Я хотела бы представить вам моего сына, Чарльстона Ная – возможно, вы слышали это имя?

Я покачала головой.

— Не могу сказать, что слышала.

— А. Ну, полагаю, вы не так давно здесь.

Я вскинула бровь.

— Эм?

— Разумеется, без обид. Я просто имела в виду, что вы не были членом более... элитных... кругов Германии до недавнего времени. Понятно, что вы не знаете имени Чарльстона, несмотря на его статус. — Она улыбается без зубов. — Он недавно вернулся из Австралии, где несколько лет управлял нашими конгломератами в Южном полушарии. Конечно, он провел здесь годы своего становления, среди верхушки общества.

Я делаю медленный глоток шампанского.

— Как мило для него.

— Может быть, это бесцеремонно с моей стороны, но... Я считаю, что вы оба были бы замечательной парой, Ваше Величество. Если бы я знала, что вы придете сегодня вечером, я бы привела его с собой, чтобы познакомить.

Я делаю еще один глоток, внезапно желая, чтобы мой бокал был наполнен чем-то гораздо более крепким, чем шампанское.

Баронесса неловко вздрагивает, возможно, понимая, что перестаралась.

— О, я действительно жалею, что не взяла его с собой. Он просто чудо с веслом для торгов, сын мой!

Хлоя фыркает, шагая рядом со мной.

— Я и не думала, что для того, чтобы тратить неприличные суммы денег, требуется настоящее мастерство. Дайте угадаю – все дело в запястье?

Глаза баронессы сужаются, переходя на мою сестру.

— А. Леди Торн. Естественно, вы должны быть здесь. Там, куда едут королевские особы, ваша семья, похоже, никогда не отстает. Я всегда восхищалась вашей матерью – как мало она считалась с правилами вежливого общества в своем стремлении к власти. Похоже, вы унаследовали это довольно... неприличное качество.

— Я не знала, что в моей матери вообще есть что-то, чем можно восхищаться. — Улыбка Хлои больше похожа на гримасу, чем на усмешку. — Если вдруг мы когда-нибудь снова заговорим, я постараюсь не говорить ей об этом. Я бы не хотела, чтобы ее эго стало таким же большим, как твое, Корнелия. Мы, Торны, может быть, и оппортунисты, но вы, Найи, снисходительные, самодовольные болваны, все вы. И больше всех ваш драгоценный Чарльстон, если мне не изменяет память. Скажите мне, он уже умеет сам завязывать галстуки, или горничные все еще делают это за него каждое утро?

Баронесса, чье лицо стало совершенно белым, положила руку на сердце и задыхалась.

— За всю мою жизнь меня никогда так не оскорбляли. Как вы смеете намекать...

— Прошу нас извинить, — вмешалась я. — Пожалуйста, наслаждайтесь аукционом, баронесса. — Слабо улыбаясь, я хватаю Хлою за руку и утаскиваю ее, пока она не успела еще больше оскандалить женщину.

— Я думала, ты будешь вести себя хорошо, — шиплю я себе под нос.

— Это я вела себя хорошо.

— Хлоя.

— Эта карга пытается купить себе дорогу в семью Ланкастеров! Ты слышала, как она говорила о своем сыне?

— Ты имеешь в виду моего будущего жениха, Чарльстона – чудо света?

Хлоя с досадой выдохнула воздух.

— Она, наверное, сошла с ума.

— Я не знаю, она звучит как настоящая находка. И кто бы не хотел иметь такую прекрасную женщину в качестве свекрови...

Хихикая, мы завернули за угол и оказались на открытой террасе, увешанной огнями. Здесь малолюдно — лишь несколько человек, отважившихся на холод, курят сигареты и потягивают горячий тодди под звездами. Постоянного тепла ламп недостаточно, чтобы полностью избавиться от холода, но мы все равно отправляемся туда, желая на мгновение отдохнуть от толпы. Если я поймаю еще хоть одного недовольного министра парламента, смотрящего на меня из тени, я закричу.

Прислонившись к каменным перилам, мы смотрим на раскинувшиеся сады музея. Они прекрасны летом, когда все цветет; сейчас, в темноте, они похожи на лабиринт из живой изгороди в сказке с привидениями. Только слабый свет полумесяца и несколько кованых газовых фонарей освещают извилистые дорожки и тщательно подстриженные топиарии.

Хлоя смотрит на меня.

— Шутки в сторону, И... Не ходи на свидание с Чарльстоном Найем. Он тупой, как каменная коробка, а его глаза расположены на небольшом расстоянии друг от друга. Как у форели.

Я задыхаюсь, фальшиво возмущаясь.

— Он – вершина вежливого общества, Хлоя. Разве ты не понимаешь, насколько богата его семья? Разве ты не знаешь, что деньги – это второе по важности качество, которое я ищу в партнере?!

— Что первое?

— Властные матери. Очевидно.

— Если бы это было правдой, ты бы уже давно вышла замуж за Олдена. Стерлинги – самое богатое семейство в королевстве, а леди Стерлинг – просто кошмар.

— Похоже, это семейная черта. Его отец ненамного более приятен, судя по нашему общению в Национальном собрании сегодня днем. И не начинай мне рассказывать об Эве...

— Мм-м. Честно говоря, удивительно, что кто-то такой добрый, как Олден, разделяет их генофонд.

— Согласна.

— Ты разговаривала с ним в последнее время?

— Нет, после его дня рождения.

— Ты хочешь поговорить с ним сейчас?

— Сейчас? Что ты имеешь в виду...

— ЙОУ! СТЕРЛИНГ! СЮДА!

Я задыхаюсь, когда голос Хлои гремит как гром в тихой ночи. Моя голова поворачивается к знакомому светловолосому мужчине в безупречном костюме на противоположной стороне террасы. Он уже идет к нам, держа в одной руке бокал с виски. Его платиновые волосы кажутся чисто белыми в лунном свете. На его пальце сверкает кольцо из оникса. Обычно я считаю украшения на мужчинах довольно женоподобными, но он достаточно привлекателен, чтобы с этим справиться.

— Вы звали, миледи? — язвительно говорит он, подмигивая Хлое.

— Олден Стерлинг, как я живу и дышу! — Она улыбается ему. — Прошла целая вечность.

— Это потому, что кое-кто никогда не отвечает на мои просьбы посетить замок. — Он бросает на меня острый взгляд. — Вы как всегда прекрасно выглядите, королева Эмилия.

— Рада видеть тебя, Олден.

— Правда? — спрашивает он, потягивая свой скотч.

— Конечно.

— Тогда почему ты не отвечаешь на мои звонки?

Я сглотнула.

— Я была немного занята...

— Но она удивительно свободна в данный момент, — вмешивается Хлоя. Она поднимает свой пустой стакан из-под сельтерской и встряхивает его. — Не, ну ты посмотри на это? Я ухожу. Я собираюсь сбегать за добавкой...

— Хлоя. Хлоя! — зову я, но она уже ушла – перебежала через террасу и исчезает внутри музея. Я могу только надеяться, что Галиция присматривает за ней, как я и просила ранее. Открытые бары и наркоманы без присмотра — не лучшее сочетание.

Олден негромко хихикает над выражением моего лица.

— Это так ужасно?

— Что?

— Быть наедине со мной.

— О! Конечно, нет. Я просто думаю, что мне стоит пойти с Хлоей, чтобы она не была одна...

Его лесные глаза остановились на моих.

— Кажется, ты всегда убегаешь, когда мне удается застать тебя одну.

— Это не из-за тебя, честно, — слабо заверила я его. — Мне просто...

— Некомфортно на такого рода мероприятиях.

— Это так очевидно?

— Нет, вообще-то. Ни для кого другого. Ты вполне естественна. Но... я знаю тебя.

Я молчу.

— Тебя это удивляет? — мягко спрашивает он. — То, что я думаю, что могу знать тебя?

— Немного, — признаю я.

— Прости. Наверное, правильнее было бы сказать... то, что я знаю о тебе, мне нравится. И я хотел бы знать больше.

— Я...

— Сходи со мной на свидание.

Я втягиваю глоток воздуха.

— Что?

— Свидание. Ты. Я. Еда. При свечах. — Он улыбается своей мегаваттной улыбкой кинозвезды. — Я обещаю, что это будет приятно. А если нет... что ж, тогда мы узнаем.

Мои брови поднимаются.

— Что узнаем?

— Может ли это сработать, — пробормотал он, все еще внимательно наблюдая за мной. — Ты и я. Вместе. Как пара.

— Олден, я... Я не знаю, что сказать.

— Скажи «да». Пожалуйста, пока не испарилось то немногое, что осталось от моей гордости.

— Я не хочу сейчас ни с кем встречаться, — мягко говорю я ему. — Это не имеет ничего общего с тобой лично. Я просто не могу справиться с отношениями в дополнение ко всему остальному, чем я жонглирую. Еще один шар в воздух, и я уроню их все.

— И все же, если монархия будет продолжаться, тебе придется встречаться – чтобы выйти замуж – в конце концов, королева Эмилия. Твое положение требует этого.

Мое сердце замирает в груди.

— Я знаю это.

— Правда? Правда? В королевстве много людей, которые считают, что ты должна выйти замуж в течение года, чтобы как можно скорее начать производить наследников. Род Ланкастеров находится в опасном положении.

— Верно. — Я мрачно усмехаюсь. — И кого волнует поимка террористов или скорбь о потере близких? Кого волнует отстаивание равных прав или призывы к референдумам? В конце концов, я всего лишь племенная кобыла...

Медленно двигаясь, Олден ставит свой бокал на перила, затем тянется через камень, пока его рука не оказывается рядом с моей. Не касаясь, но опасно близко. Я слишком удивлена, чтобы отстраниться; слишком зациклена на его лице, когда он наклоняется ближе.

— Ты гораздо больше, чем это, королева Эмилия. Я знаю, что ты прошла через мучительное испытание. Я знаю, что первые несколько месяцев твоего правления были отмечены страданиями. Но если бы ты позволила мне идти рядом с тобой... я сделаю все, что в моих силах, чтобы твой путь с этого момента был легче.

— Олден...

— И, если бы мы с тобой однажды поженились, — продолжает он. — Тебе больше не придется быть одной.

— Я не одна. — Мои слова звучат жалко даже для моих собственных ушей.

— Конечно. Хлоя рядом с тобой. Но разве этого достаточно? Одна сводная сестра? Разве ты не хочешь иметь свою собственную семью? Разве тебе не нужна любовь? Система поддержки? Дети? — Его рука внезапно сжимает мою, да так сильно, что кости хрустят вместе. На его лице появилось выражение, которого я никогда раньше не видела – оно настолько отличается от его всегда отполированного спокойствия, что трудно представить, что это тот же самый человек, которого я узнала. — Я могу дать тебе это, Эмилия. Все это и даже больше. Ты просто должна дать мне шанс.

Я молчу, пытаясь найти подходящий ответ на это неожиданное заявление. Пока он ждет, что я скажу, пальцы Олдена сжимаются вокруг моих почти до боли. Я тихонько вскрикиваю и высвобождаю руку.

Этот звук выводит его из оцепенения. Он вдруг словно вспоминает о своих манерах; из его глаз исчезает намеренный блеск, челюсть отвисает, горло судорожно сжимается в глотке.

— Прости меня...

Сжимая пальцы, чтобы восстановить кровообращение, я заставляю себя рассмеяться, чтобы разрядить внезапно возникшее, между нами, напряжение.

— Я думала, ты приглашаешь меня на свидание. Такое ощущение, что ты просишь меня о чем-то более значительном, Олден.

— Если я забежал вперед, я прошу прощения. Нам так редко выпадает возможность поговорить вот так – только вдвоем. Я не хотел упустить возможность выразить тебе, насколько серьезно я отношусь к нашим отношениям.

Его виноватая улыбка должна быть успокаивающей, но я все еще чувствую странную тревогу, когда рассматриваю знакомые плоскости его лица, которые теперь превратились в маску раскаяния. Его переход от непреклонности к извинениям поражает своей внезапностью.

Я прочищаю горло.

— Я очень ценю твою откровенность, Олден.

— Но?

— Откуда ты знаешь, что есть «но»?

Он делает длинный глоток виски.

— Назовем это интуицией.

— Я не могу дать тебе ответ, который ты ищешь, — говорю я прямо. — Я не готова выйти замуж. Ни за тебя, ни за кого-либо еще. И, честно говоря, мне все равно, если это взъерошит перья общества. Мне все равно, если аристократия этого не одобрит. Стать женой – стать матерью – это не то, что я когда-либо сделаю по политическим причинам. Если бы ты действительно знал меня, ты бы это понял.

— Королева Эмилия...

— Не мог бы ты принести мне стакан воды? — Я прерываю его, прежде чем он успевает сказать что-то еще, и пользуюсь первым пришедшим в голову предлогом. — Я чувствую легкое головокружение.

Он напрягается из-за стены формальности, которую я воздвигла, между нами, но не пытается разрушить ее снова.

— Конечно, Ваше Величество. Я сейчас вернусь.

С жесткой улыбкой он кланяется и уходит. Я затаила дыхание, прислушиваясь к звуку его удаляющихся шагов. Только после того, как он скрылся в музее, я снова могу нормально дышать; мои легкие как будто расслабляются в моей груди, необъяснимое напряжение спадает в сильном порыве.

Я оглядываю террасу и вижу, что за время нашего разговора она полностью опустела. Интересно, означает ли это, что аукцион начинается? Наверное, мне стоит зайти внутрь, чтобы выяснить это, но я не могу заставить себя — пока не могу.

Делая глоток шампанского, я наслаждаюсь минутным одиночеством. В наши дни я так редко бываю одна, особенно на таких мероприятиях, как это. А после небольшой речи Олдена мне нужно время, чтобы собраться с мыслями.

Предложение руки и сердца.

Он был серьезен?

Неужели он действительно думал, что я могу сказать «да»?

Я не настолько наивна, чтобы отрицать правду в его словах; есть много германцев, которые чувствовали бы себя гораздо спокойнее, видя, что их королева остепенилась, рядом с ней муж, на подходе новый наследник. И все же, я не могу заставить себя думать о такой реальности. Не сейчас. Не в течение долгого, долгого времени.

Пока мое сердце все еще бьется для мужчины, которого я никогда не смогу назвать своим.

Звук приближающихся голосов выводит меня из задумчивости. Кто-то выходит на террасу. Несколько человек, судя по высокому женскому гоготу, доносящемуся из-за дверей музея, когда они выходят наружу, щелкая каблуками по камню. К своему ужасу, я сразу же узнаю один из голосов.

— Ты видела эту ужасную полосу в ее волосах? Насколько она может быть безвкусной? Клянусь, это достаточно дерьмово, что мы называем королевой низкосортную водосточную трубу... она могла бы хотя бы приложить минимум усилий, чтобы выглядеть соответствующе...

Эва.

Она и ее банда — последние люди, которых я хочу видеть сейчас — одна, без поддержки, чтобы отбиться от их мерзких слов. Еще несколько шагов, и они заметят меня, стоящую у перил, совершенно беззащитную.

Я должна уйти.

Мой взгляд метался вокруг, ища, где бы спрятаться. Ничего не видно. Ни запасных дверей, ни аварийных люков. Терраса украшена скудно; ничего, кроме открытого воздуха, за исключением нескольких вечнозеленых деревьев в больших декоративных вазах, разбросанных вокруг. В моем ярко-фиолетовом платье я не смогу долго оставаться незамеченной, притаившись за одной из них.

Я с отчаянием смотрю на перила террасы.

Смогу ли я перепрыгнуть их?

Сколько там падать?

Пятнадцать футов?

Двадцать?

В какое-то безумное мгновение я действительно думаю о том, чтобы задрать юбку и перепрыгнуть через каменные перила, рискнуть и резко упасть в замерзшие сады... с большой долей вероятности, приземлиться в какой-нибудь колючий куст...

Я так не подходяще одета для этого.

— Эва, это немного жестоко... Дай ей передохнуть. — Подруга Эвы делает самодовольную паузу. — В конце концов, вкус не купишь. Даже королевских драгоценностей недостаточно, чтобы замаскировать мусор.

Они снова смеются, на этот раз еще ближе. В любую секунду они увидят меня. Время застыло, а вместе с ним и мое тело. Я парализована на месте. Я не могу бежать. Я не могу спрятаться. Я не могу сделать ничего, кроме как приготовиться к их неизбежному появлению.

— Это правда. Правильное воспитание не поддается...

Я практически уже слышу злорадную усмешку в голосе Эвы... почти вижу ликующую злобу в ее глазах, когда она натыкается на меня...

— Пойдем.

Я вздрагиваю от звука низкого мужского голоса из тени. Прежде чем я успеваю повернуться, чтобы посмотреть на него, большая рука сжимает мое предплечье и резко дергает меня влево. Я задыхаюсь, когда мое тело грубо оттаскивают от перил к стене, увитой плющом, но я не сопротивляюсь своему похитителю.

Потому что он вовсе не похититель.

Он — спаситель.

Я узнаю его, не видя его лица. Неудивительно; это то самое, которое преследует меня каждый раз, когда я закрываю глаза. Слишком голубые глаза и челюсть острее клинка. Человек, созданный из дикарского изящества. К сожалению, он ведет меня к спасению или к гибели, еще предстоит выяснить.

И почему я не прыгнула, когда у меня был шанс?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— КАРТЕР, — шиплю я между стиснутыми зубами. — Что ты...

— Тихо.

Мои зубы впиваются в губы, проглатывая остаток слов. Без малейшей нежности он подталкивает меня к одной из массивных мраморных колонн, поддерживающих крышу музея. Только когда мы оказываемся в нескольких сантиметрах друг от друга, я понимаю причину его грубости — за колонной есть узкое пространство, уголок, скрытый от глаз, даже если смотреть на него в упор.

Идеальное место, чтобы спрятаться у всех на виду.

Там тесновато для одного человека, не говоря уже о двоих, но Картер следует за мной, его большое тело теснит мое, пока мы практически не сливаемся воедино. Я чувствую каждый мускулистый изгиб его груди, прижатой к лопаткам моих плеч. Каждый выдох — это особая пытка, заставляющая нас сближаться, пока наши грудные клетки расширяются.

— Что, по-твоему, ты делаешь, Картер? — Мой шепот задыхается – я говорю себе, что только из-за тесноты. А не потому, что от близости с ним у меня кружится голова.

— Разве это не очевидно? — спрашивает он, слова согревают мой затылок в почти поцелуе. — Спасаю тебя от ссоры с Эвой.

— Я не помню, чтобы просила тебя спасать меня.

— Тебе и не нужно было просить. Паника была написана на твоем лице. — Он делает паузу. — Но если я ошибся... Если ты хочешь увидеть ее... Во что бы то ни стало, давай вернемся туда.

Я напрягаюсь, когда он начинает отходить. Слепо потянувшись назад в темноте, я обхватываю кулаком гладкую ткань — рукав его костюма — и останавливаю его на месте. Это безмолвная мольба.

Не надо.

Он перестает двигаться. Его негромкий смешок заставляет меня вздрогнуть.

— Я так и думал.

Я тяжело сглатываю, чтобы успокоиться.

— Как ты узнал, про это место здесь?

— Когда ты вынужден посещать столько благотворительных мероприятий, сколько я посещал за эти годы, ты довольно рано узнаешь, где есть хорошие укромные места. Это навык выживания.

— Ах. — Я заставляю себя отпустить его рукав. Мои пальцы покалывает, как будто я засунула их внутрь печатной платы, когда я прижимаю их к своему боку. — Я не знала, что ты придешь сегодня вечером.

— Я и не планировал. Но...

— Хлоя может быть убедительной?

Он фыркнул.

— Она может.

Мы оба замираем, когда голоса внезапно становятся ближе; Эва и ее подруга сейчас снаружи, стоят у перил прямо за нашей колонной. Они стоят почти на том же месте, где стояла я меньше минуты назад.

Инстинктивно я сворачиваю плечи, пытаясь стать меньше. Картер плотнее прижимается ко мне. Я резко вдыхаю, чувствуя, как его тело обнимает мое — его подбородок упирается мне в плечо, моя задница прижимается к мощным бедрам.

Блять.

Желание разгорается, вспыхивая, как спичка, зажженная в темноте.

— Я не знаю, что твой брат в ней нашел, — хнычет подруга Эвы. Я уже встречала ее однажды – Харриет Что-то-или-Другое Уэзерби, Третья. Претенциозное имя для претенциозной девушки. — Кроме очевидного, я думаю. Он хочет быть королем. Даже если его королеве скорее место в мусорном баке, чем на троне.

— Олден будет великим лидером, независимо от того, какую должность он займет. — Эва звучит самодовольно. — Я предупреждала его, чтобы он не прицеплял свою повозку к лошади, которой суждено проиграть гонку. У нее нет выносливости, чтобы преуспеть в чем-либо. Это лишь вопрос времени, когда она перегорит... и они будут искать кого-то более квалифицированного, чтобы занять ее место.

— Один из дальних родственников Ланкастеров, ты имеешь в виду? Кто-то из рода фон Штраусов?

Даже в смехе Эвы чувствуется расчет.

— Возможно.

— Они довольно далеко в линии наследования, не так ли? Пять или шесть поколений отстранены от власти... Достаточно ли сильны их притязания на трон для того, чтобы вести настоящую игру за трон?

— С семьей Стерлингов, финансирующей их, это возможно.

— Достаточно сильны, чтобы побить притязания Эмилии?

— Ты слышала о том фарсе феминистской программы, который она развязала в парламенте сегодня днем? Мой отец говорит, что министры хотят, чтобы она ушла. Убрать из власти, пока она не разрушила наше королевство. Многие представители аристократии уже боятся, что она не разделяет наши ценности. При правильном подходе их можно убедить полностью отвернуться от нее.

В голосе Эвы столько уверенности, что я почти поверила ей.

— На самом деле..., — продолжает она. — Единственные, кому, похоже, действительно нравится королевское навязывание Эмилии Ланкастер, это простые люди – и все знают, что их мнение не имеет значения. Ни в малейшей степени. У них нет реальной власти.

Я закрываю глаза, пытаясь справиться с внезапно вспыхнувшей во мне яростью, но это не помогает.

Так вот каков их план. Заменить меня каким-то дальним родственником, у которого нет даже толики опыта руководства. Посадить на трон марионетку, чьими ниточками будут легко манипулировать стерлинговые банковские счета и коррумпированные аристократы.

— Они ведь теперь живут за границей? — спрашивает Харриет. — Дальние кузены Ланкастеры?

— Так и есть. — Эва делает паузу. — Но есть планы по исправлению этой ситуации. На самом деле, пока мы говорим, наши союзники закладывают основу за границей. Поверь мне... Скоро нам больше не придется называть это исчадье природы королевой.

— Выпьем за это!

Звон двух бокалов шампанского сопровождается праздничным хором хихиканья. Звук раздражает. Мои зубы впиваются в нижнюю губу, сдерживая поток гневных слов, которые я хотела бы выплеснуть на Эву.

Но ведь именно этого она и хотела бы, не так ли? У нее будет много поводов для публичных нападок на меня.

Королева Эмилия напала на коллегу на благотворительном вечере! Читайте слезное свидетельство жертвы на странице 12!

Еще одно осуждающее доказательство в поддержку их кампании по узурпации меня.

Проходит еще несколько минут, и они поднимают тост за мое падение. Они разбирают все, начиная с моей неинтересной прически, моего совершенно безвкусного платья и заканчивая маленьким бугорком на переносице, которого я всегда немного стеснялась. Я изо всех сил стараюсь не шевелиться и дышать ровно, но мне все труднее притворяться, что их слова не оказывают на меня никакого влияния. Если бы не присутствие Картера у меня за спиной, который держит меня в узде, мое самообладание было бы уже полностью нарушено.

— Это так несправедливо, — пробурчала Харриет, гнусавя, как реклама ткани. — Ты была бы лучшей королевой. Эва. Законодательница моды. Если бы только принц Генри не...

— Не стал овощем? — Эва холодно смеется. — Да, это было довольно неудобно. Я бы хотела, чтобы он уже умер. Но мама говорит, что я не могу разорвать помолвку, пока он лежит в коме. Это плохо для репутации семьи.

— Жаль, — пробормотала Харриет. — Особенно когда ты уже положила глаз на кого-то другого...

— Мм-м, — хмыкает Эва. — Сегодня, похоже, мои усилия пошли прахом, в этом отношении.

— Эта официантка была полным дерьмом. Мы должны уволить ее за то, что она нам солгала. «Да, мисс Уэзерби, я видела лорда Торна, выходящего на террасу несколько минут назад». Какая лживая маленькая сучка!

Картер затаил дыхание при звуке своего имени.

— Куда он мог пойти? — продолжает Харриет. — Здесь его нет, и мы проверили все места.

— В последнее время он был... более неуловимым, чем обычно. Я не видела его ни на одном из последних мероприятий. Даже Олден говорит, что не смог с ним связаться.

— Я слышала, что он живет в замке. С... ней.

Наступила заметная пауза.

— Я не понимаю, на что ты намекаешь. Его сестра тоже живет там, Харриет.

— Ты не думаешь, что есть какая-то другая причина, по которой он может оставаться в Уотерфордском дворце?

— Например...?

— Королева.

— Не говори ерунды.

— Разве ты не видела, как они танцевали вместе на ее коронации? И... как он всегда смотрит на нее через весь зал, когда они на одном мероприятии... Я не знаю, как будто он влюблен в нее или что-то в этом роде.

Я прикусываю губу, достаточно сильно, чтобы пустить кровь. Картер стоит статуей позади меня. Клянусь, никто из нас больше не дышит.

— Как ты смеешь намекать на такое! — Эва практически кричит, ее гнев вырывается наружу, как молния. — Картер Торн никогда бы даже не взглянул дважды на такую жалкую девчонку, как Эмилия Ланкастер. Он мог бы заполучить любую в королевстве. Какую угодно! Зачем ему тратить свои усилия на какую-то уродливую особу без стиля, с фиолетовыми волосами и манерами грязной крестьянки? — Она недоверчиво вздохнула.

— Конечно, Эва. И-извини, — волнуясь, заикается Харриет.

Тишина каменеет. Когда Эва снова заговорила, ей удалось взять свой гнев под контроль; ее голос ровный, как поверхность замерзшего озера.

— Как только Генри официально уйдет, мы с Картером встанем на свои места. Мы должны быть вместе. Мы всегда были вместе. Я поняла это с первого взгляда на него, когда мы были еще детьми.

Мои глаза закрываются, как бы отгоняя яд ее слов. Я хочу повернуться и посмотреть на Картера, чтобы прочитать правду на его лице. Трясти его до тех пор, пока он не пообещает, что никогда не свяжет свою жизнь с жизнью Эвы Стерлинг. Потому что, даже если он никогда не будет моим... Я не могу смириться с мыслью, что он может быть ее. Это слишком ужасно.

— Вы двое – как... судьба. — Харриет говорит мечтательно. — Ваша свадьба станет событием года.

— Года? Попробуй столетие. — насмехается Эва. — Наши матери уже в контакте, делают предварительные приготовления. Мы с Картером поженимся – в течение года, если говорить о сроках. Никакая дрянная девчонка, выдающая себя за королевскую особу, не сможет помешать соединению наших семей.

Я почти слышу, как зубы Картера скрежещут позади меня. От него исходят волны гнева — ровный пульс в темноте. Он находится примерно в двух секундах от того, чтобы выскочить из нашего укрытия и высказать Эве все, что он думает, я в этом уверена.

Боясь разоблачения, я тянусь назад в темноте, снова ища его рукав, чтобы удержать его на месте. Вместо этого я натыкаюсь на голую кожу. Его рука. Сильная и слегка мозолистая. Я бы узнала ее среди тысяч других; я запомнила каждую ее линию, поцеловала каждую, проследила каждый крошечный шрам, испещривший сильные костяшки.

Ветер с шумом покидает мои легкие.

Руки Картера.

Мне снятся его руки. Прикасающиеся ко мне. Прижимающие меня к себе. Вытирающие мои слезы. Поджигающие мою кожу. Снова и снова они находят меня в темноте и... я полностью теряю себя.

Этот случай не исключение.

Эффект от его прикосновения ошеломляет. Сильнодействующий наркотик, открывающий дорогу к неоспоримым опасностям. Сердце гулко стучит в груди, я пытаюсь отстраниться, чтобы найти его рукав, но его пальцы захватывают мои прежде, чем я успеваю это сделать. В промежутке между двумя ударами сердца мы крепко сжимаем друг друга в объятиях, которые я не смогла бы разорвать, даже если бы попыталась.

От ощущения его ладони напротив моей, сердце болезненно сжимается в груди.

Почему одного целомудренного прикосновения достаточно, чтобы разбудить меня?

— Я бы не волновалась об этом, Эва. Даже если Картер влюблен в королеву, этого не случится. Она технически его сводная сестра, ради всего святого! Представляешь, какой будет скандал? — У Харриет аж пена изо рта пошла от такой перспективы. — К тому же, я слышала, что ее собираются выдать замуж за графа Лунда, Эдгара Клингертона, совсем скоро. Несколько месяцев назад их видели прогуливающимися.

— Картер не влюблен в нее! — огрызнулась Эва, не обращая внимания на заверения подруги. — Прекрати так говорить, Харриет! Это смешно. Он никогда не прикоснется к ней. Он никогда бы даже не подумал об этом.

Нос Картера касается точки пульса на моей шее, что прямо противоречит ее ядовитым словам. Это было бы почти смешно, если бы я могла почувствовать хоть что-то похожее на юмор в данный момент. Картер прижимается ко мне, доминирует надо мной в темноте, в нескольких футах от обнаружения моим смертельным врагом...

Последнее, что я чувствую, это веселье.

— Не надо, — выдыхаю я, едва слышно произнося это слово за громовым биением сердца.

Он не говорит ни слова, но его нос исчезает с моей шеи. На какое-то глупое мгновение я думаю, что я в безопасности... пока не чувствую, как кончик его языка прослеживает мою яремную вену, пробуя мое очевидное желание, как закуску к еще не пришедшему блюду.

Черт.

Его рот всасывает чувствительную впадинку под моим ухом, и я едва не разрываюсь по швам — спина непроизвольно выгибается, губы сжимаются, чтобы сдержать вздох. Все мои чувства поют, перенасыщенные внезапным, неутолимым голодом. Тело хочет чтобы к нему прикасались. Быть разрушенной — им, для него, под ним. Прижаться к этой каменной колонне, под звездами, не заботясь о том, что кто-то может наткнуться на нас.

Малейшего его прикосновения достаточно, чтобы я стала безрассудной. Как будто я нахожусь под воздействием наркотика, перед которым невозможно устоять. Каждый вдох, который я втягиваю носом, отчетливо пахнет Картером — хрустящим и мужским, дымом и пряностями. Его собственные неровные выдохи эхом отдаются в моих ушах, как барабанная дробь, обозначающая его собственное разгорающееся желание. По одному этому звуку я понимаю, что он так же захвачен этим украденным моментом, как и я. Стальная длина его эрекции, вдавливающаяся в мою спину, превращая мои кости в воду, служит лишь дополнительным подтверждением.

Двойной черт.

Я не пытаюсь отстраниться от него. Мне некуда бежать, даже если бы я захотела. А правда в том, что я не хочу. Быть так близко к Картеру — это то, в чем я отказывала себе слишком долго. Боль, бьющаяся в такт моему замирающему пульсу, распространяется по мне, от вершины бедер до каждой конечности.

В другом мире Эва все еще говорит. Рассказывает своей подруге, как нелепо даже предполагать, что Картер Торн может жаждать кого-то вроде меня в своих объятиях, в своей постели. Я уже почти не слышу ее. В моем сознании произошло короткое замыкание.

Потому что рука Картера, все еще переплетенная с моей, движется — от моей спины, вдоль бока, по животу. Он движется вниз, к пупку, к бедрам, оставляя огненную дорожку даже сквозь тонкую ткань моего платья.

— Я слышала, что Вестли Эгертон, барон Френберг, тоже ухаживал за ней, — говорит Харриет, ее голос заглушается грохотом крови в моих ушах. — По словам девушки, с которой я играю в теннис в клубе, он полный зануда в постели...

Картер медленно задирает мою юбку — дюйм за дюймом, вдох за вдохом, пока я не зашаталась на ногах. Моя свободная рука нащупывает каменную колонну — жалкая попытка вернуть себя в реальность. Мои колени, кажется, ослабли. Это не имеет значения; он держит меня, прижимая к себе так сильно, что между нашими телами нет ни молекулы пространства. Одна рука на моей, другая зажата под ребрами так крепко, что трудно сделать полноценный вдох.

Завтра у меня будут синяки, но мне все равно. Мне слишком нравится ощущение его рук, чтобы протестовать. Этот намек на боль, смешанный со страстью, зарождающейся во мне, перерастает в опасный шторм. Он грозит сровнять с землей все на своем пути.

— Уэстли – зануда. Я переспала с ним три лета назад, — категорично заявляет Эва.

Харриет хихикает.

— Может быть, она встретит скандинавского принца. Тот, который вообще не может возбудиться, если верить слухам с севера...

Наши соединенные руки проникают под задравшийся подол моего платья и находят тонкое кружево нижнего белья. Я должна быть убита тем, что происходит; я должна скандалить с собой за то, что позволила ему прикасаться ко мне вот так, на людях. Но ужас и скандал — это разумные эмоции. А я так далеко ушла от разумных чувств, что едва помню, что означает это слово.

Все, что я чувствую в этот момент, — это потребность. Болты чистой, необузданной похоти проносятся сквозь меня, пока я задыхаюсь на краю пропасти, ожидая, пока Картер отодвинет этот тонкий кружевной барьер и прикоснется ко мне.

Пожалуйста, ради всего святого, прикоснись ко мне.

Но он не делает этого; вместо этого он манипулирует моей рукой, чтобы я гладила себя, направляя меня, не способствуя этому. Ощущение собственных пальцев у моей сердцевины, вместо тех, которых я действительно хочу, прикасающихся ко мне, ошеломляющих меня, посылающих меня за край...

Это бледная имитация того, чего я жажду. Тень того, чего я так сильно жажду. Это ничего не делает, чтобы утолить ураган потребности, бурлящий в моих венах. Если что и происходит, то это усиливает боль внутри меня до боли.

Мне нужно больше.

Мне нужен он.

И все же он сдерживается — зажигает огонь, но не разжигает его до конца. Он — искусный кукловод, мучающий бумажную куклу по своей милости, дергающий меня за ниточки именно тем способом, который, как он знает, распутает все мои самоограничения. По мере того, как тянутся минуты, мои пальцы двигаются под его ласками, пока они не становятся блестящими.

Я прижимаюсь попкой к его эрекции, желая, чтобы этого было достаточно, чтобы удовлетворить пустое чувство внутри меня. Это неудержимое желание стать целой. Полноценной. Страсть накатывает на меня беспокойным приливом, поднимаясь к краю, но отступая от берега прежде, чем она сможет достичь вершины; кульминация танцует просто вне досягаемости.

Это самая изысканная пытка.

Глотая собственные стоны, я в считанные секунды готова потерять всякое достоинство и умолять его освободиться от этого пронзительного безумия. Мои ногти впиваются в каменную стену, костяшки пальцев белеют в темноте. Мое лицо поворачивается через плечо, ища его. Мне нужен его рот на моем, иначе я закричу.

Я чувствую жар его дыхания на своих губах, в нескольких дюймах от него, и поворачиваю шею, чтобы сократить это расстояние. Я в отчаянии... но он безжалостен. Он держит свои губы подальше от моих, не желая дать мне поцелуй, который я желаю.

— Держу пари, что невинная малышка Эмилия не узнает хорошего секса. — Эва презрительно смеется. — Навыки Картера Торна были бы для нее совершенно напрасны.

Мужчина, о котором идет речь, хихикает с мрачным весельем.

— Картер, — сокрушенно шепчу я.

Мольба.

Его рука замирает под моим платьем, снова удерживая мой оргазм.

Мучение.

Он не позволит мне кончить. Это очевидно. Я вижу вспышку белых зубов в тени — оскал большого плохого волка, готового сожрать меня целиком, — и понимаю, что он наслаждается этим. Безмерно. Вид меня, превращенной в фарш в его бескомпромиссных руках, — это именно то, чего он хотел.

Он получает удовольствие от того, что лишает меня моего. Наслаждается каждым почти криком, который он вызывает во мне. Играет со мной, пока я не стану полуразбитой от неисполненного желания.

Мстительный ублюдок.

Злобным толчком я отталкиваю его руку от себя и стягиваю платье вниз, гнев так быстро побеждает страсть, что мне трудно сориентироваться. Моя голова кружится. Я не могу перевести дыхание, разрываясь между желанием повернуться и поцеловать его или ударить его ногой в промежность. Я пытаюсь вырваться из его хватки, но его рука все еще обхватывает меня за талию, прижимая к себе. Я стискиваю зубы от разочарования, когда чувствую, что он все еще твердый; его восхитительная длина прижимается ко мне, как осязаемое напоминание обо всем том, чего у меня нет.

Дыши, Эмилия.

Просто дыши.

Я пытаюсь сосредоточиться на двух женщинах, разрывающих меня на части на террасе.

Честно говоря, это предпочтительнее, чем острое страдание от того, что я нахожусь в объятиях Картера Торна.

— Полагаю, это правильная карма, если королева в конце концов выйдет замуж за твоего брата! — Харриет хихикает, ее язык развязался от шампанского. — Никакого секса для нее!

Голос Эвы внезапно стал ледяным.

— Почему ты так говоришь?

— О. Ну. Он... — Харриет, кажется, подбирает слова. — Олден не совсем дамский угодник, вот и все, что я имела в виду. Он никогда не был озабочен погоней за женщинами. Хотя мог бы! Он просто великолепен. Мне просто всегда было интересно, если...

— Харриет. — Эва говорит так, будто собирается совершить убийство одной из своих шпилек. — Почему бы тебе не попробовать держать рот на замке для разнообразия?

— Эва, мне жаль, если я что-то сказала...

— Этот разговор окончен.

— Эва...

— Я предлагаю тебе исчезнуть. Сейчас же. Пока я не решила разрушить твою жизнь.

Звук высоких каблуков, быстро щелкающих по каменной террасе, исчезает из слуха, когда Харриет возвращается в дом.

Приятно знать, что я не единственная, с кем она обращается как с грязью. Даже ее так называемые друзья не свободны от ее яда.

Оставшись одна, я слышу, как Эва глубоко вздыхает. Надеюсь, она последует за Харриет раньше, чем позже; я не уверена, как долго еще смогу продержаться, прячась за этой проклятой колонной, прижавшись к мужчине, который сводит меня с ума.

Он все еще крепко держит меня. Наше дыхание синхронизировано в одном ритме — в два раза быстрее, чем должно быть. Мы задыхаемся, словно только что пересекли финишную черту марафона. От осознания этого мои щеки вспыхивают еще краснее. Я очень благодарна за маскировочные тени.

Стараясь замедлить дыхание, я закрываю глаза и делаю вид, что Картера нет рядом. По крайней мере, пытаюсь. Это тщетно. Игнорировать его присутствие — все равно что пытаться не замечать солнечный свет; даже если вы не смотрите прямо на небо над головой, вы не можете избежать его лучей.

Эва снова вздыхает. Очевидно, она не спешит возвращаться в дом. Интересно, что она сделает, если я выйду из этого укрытия? Если бы она поняла, что я слышала каждое ее злое слово за последние десять минут.

Устроит скандал?

Проклянет меня?

Сделать вид, что вообще меня не замечает?

Я наполовину хочу это выяснить; эта близость более болезненна, чем любая ссора с семьей Стерлингов.

Черт! Я открываю глаза. Олден.

Меня пронзает чувство вины. Я совсем забыла о нем. Я послала его за стакан воды давным-давно. Скорее всего, он бродит здесь и ищет меня. Бедный парень. Сначала я отклонила его предложение, а потом совсем исчезла.

Очень мило с твоей стороны, Эмилия.

Словно в ответ на эту мысль, мои глаза расширяются, когда я слышу голос Олдена. Его подошвы мерно щелкают, когда он пересекает террасу, направляясь к сестре.

— Эва? Это ты? Что ты здесь делаешь?

— Подышала воздухом перед аукционом – хотя я не уверена, почему это имеет для тебя значение. — Она делает паузу. — Два стакана воды? А второй для кого? Может быть, нашей любимой королеве?

— Не лезь в мои дела, Эва.

— О, брат. — Она смеется, но в этом звуке нет радости. — Я думаю, мы оба знаем, что мы уже давно прошли тот этап, когда это было возможно. Или ты уже забыл о нашей маленькой договоренности всего за несколько коротких месяцев?

— Прекрати.

— Какая грубость! Неужели после всего, что я сделала, чтобы сохранить твои секреты в тайне, я получу такую благодарность? После всех моих лет соучастия в твоей шараде?

Шарада?

В какой шараде?

— Я серьезно, Эва. Достаточно.

В голосе Олдена звучит лед – такой, какого я никогда не слышала от него раньше. Мои брови поднимаются, любопытно, что могло его так разозлить. Позади себя я чувствую, как Картер переминается с ноги на ногу, обеспокоенный тем, какой оборот принял этот разговор. Мы оба странно напряжены, подслушивая разговор, который мы никогда не должны были слышать.

— Или что? — спрашивает Эва.

Олден молчит.

— Я так и думала. — Она насмехается, фригидный звук. — Ты принадлежишь мне, старший брат. Никогда не забывай об этом.

Щелчок каблуков Эвы возвещает о ее уходе с террасы. В наступившей тяжелой тишине я думаю, что Олден, должно быть, тоже ушел. Я открываю рот, чтобы спросить Картера, все ли ясно, но слова так и не слетают с моих губ. Болезненный рев раскалывает небо, раздаваясь, как звон колокола. Этот звук так полон страдания, что разрывает мою душу.

Олден.

Я вздрагиваю, как от удара, и едва не падаю. Картер мгновенно поддерживает меня, его рука напрягается, как стальной трос. Мои мысли разбегаются в разные стороны. Полусформировавшиеся теории воюют с запутавшимися фактами, кружась по кругу, пока у меня не закружилась голова от усилий удержать их в узде. Никогда еще я так сильно не хотела получить ответы на вопросы.

Что могло так расстроить Олдена?

Какой страшный секрет хранит для него Эва?

Крик Олдена стихает до опустошенного всхлипа, который заставляет мои глаза слезиться от сочувствия. Я уже наполовину готова выйти из-за колонны, чтобы утешить его — к черту последствия, — когда ночь сотрясает другой звук.

Треск!

Стакан с водой разлетается на множество осколков, которые с грубой силой ударяются о ближайшую стену. Картер автоматически притягивает меня крепче, его руки поднимаются, чтобы защитить мое лицо, его плечи расширяются, чтобы защитить мое тело. К счастью, мраморная колонна отражает самый сильный удар.

Мы прижимаемся друг к другу, едва дыша, слушая звук удаляющихся дизайнерских туфель Олдена, хруст стекла под его подошвами — единственный остаток его внезапного насилия.

На мгновение никто из нас не двигается. Мы — две переплетенные статуи, настолько неподвижные, что могли бы быть высечены из того же мрамора, что и колонна, защищающая нас от посторонних глаз. Я делаю глубокий глоток воздуха, позволяя его аромату в последний раз наполнить мои легкие, затем отстраняюсь. На этот раз он отпускает меня без сопротивления.

Мы выходим на пустую террасу, и тишина окружает нас, как туман. Никто из нас не знает, что сказать друг другу. Мой гнев на него — за то, что он играет с моими эмоциями и моим телом, за то, что он запутал меня в путах желания, чтобы в последний момент отпустить меня — странно отсутствует в свете всего того, что мы только что подслушали.

Планы по перевороту власти.

Свадьба Стерлингов и Торнов.

Секреты и ложь братьев и сестер.

— Ты знаешь, о чем они говорили? — спрашиваю я, не в силах встретиться с глаза Картера. Вместо этого я смотрю на сложную сеть садов музея и думаю, растет ли что-нибудь в это время года, когда мир кажется полностью скованным льдом. — Олден и Эва?

Картер вздыхает.

— Нет. Но это обычное дело для семьи Стерлинг. Они всегда держали свои карты довольно близко к жилету. Особенно когда дело доходит до игры в политику.

— Однако это не похоже на политическую стратегию. — Я качаю головой. — Это казалось... личным.

Он подходит ко мне и с обманчивой непринужденностью прислоняется спиной к перилам. Мы не касаемся друг друга, но его близость все равно заставляет меня нервничать. Я не доверяю ему. Более того, я не доверяю себе.

Каждый раз, когда его руки касаются меня, все мои чувства отказывают.

— Что случилось, Эмилия? — Его полуухмылка больше похожа на ухмылку, чем на улыбку. — Беспокоишься, что у твоего будущего мужа есть секреты, которые нужно скрывать?

Я напряглась.

— Он не мой будущий муж.

— Это не то, что я слышал. — Голос Картера старательно пуст. — На самом деле, я слышал, что свадьба уже не за горами. Олден практически сделал тебе предложение.

Он что, подслушивал нас?

Я поворачиваю голову в его сторону. Мои слова кусаются.

— Тогда, возможно, мы станем родственниками, раз уж ты якобы женишься на Эве.

Он насмехается.

— Смешно.

— Правда? На самом деле, от этой мысли мне становится не по себе.

Глаза Картера сузились.

— Почему? Боишься того, что может случиться, если мы с тобой проведем всю жизнь, связанные семейными узами, не имея возможности по-настоящему оторваться друг от друга?

Я стиснул зубы.

— Конечно, нет.

— Ты лжешь. Я думаю, это пугает тебя. Мысль о том, чтобы десятилетиями проводить время в душных бальных залах и закрытых танцплощадках, стоять рядом с мужем, которого ты не хочешь... Сидеть напротив меня за обеденным столом, полным людей, которых ты терпеть не можешь... И все это время мечтать, чтобы мы спрятались вместе в каком-нибудь темном углу...

Я отдергиваю подбородок, чтобы он не видел моего лица, отказываясь дать ему ответ.

Его голос опускается ниже.

— Знаешь, раз уж ты об этом заговорила... Я думаю, мне бы понравилось всю жизнь мучить тебя всем тем, чего у тебя не может быть. Наблюдать за тем, как ты зеваешь в браке со Стерлингом, будет вечным развлечением. Возможно, мне стоит принять предложение Эвы о нашей предстоящей свадьбе, просто чтобы быть уверенным, что я буду сидеть в первом ряду.

— Ты такой засранец! — огрызнулась я, глаза внезапно увлажнились. — Надеюсь, ты все-таки поедешь в Швейцарию! Надеюсь, мне больше никогда не придется тебя видеть! Я лучше не буду иметь тебя в моей жизни вообще, чем иметь тебя таким... таким! Какую-то гребанную, блять, оболочку человека, в которого я влю...

Я сглотнула, дрожа с головы до ног. Не могу поверить, что я почти сказала это вслух. Должно быть, я потеряла рассудок; мгновенный припадок, лишивший меня всякого разума. Глаза Картера приковывают меня к месту, полные темных мыслей, которые я не решаюсь расшифровать. Мысли, которые, если их высказать, без сомнения, уничтожат нас обоих.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, что поставит под угрозу наше будущее, я отворачиваюсь от него и начинаю идти. Мне нужно пространство. Мне нужно расстояние. Мне нужно очистить голову и вспомнить, почему оставаться наедине с Картером Торном — такая разрушительно плохая идея.

Я успеваю сделать около трех шагов, прежде чем он хватает меня и прижимает к своей груди. Я сопротивляюсь, но бесполезно — его хватка несокрушима, его руки держат меня с силой, намного превосходящей мою собственную.

— Люди увидят, — огрызаюсь я, испытывая паранойю, несмотря на пустую террасу. На аукционе все уже заняли свои места, оставив нас в полном одиночестве.

— Мне плевать, увидят они или нет. — Рот Картера касается голой кожи в том месте, где моя шея соприкасается с плечом. Он тяжело дышит. Его руки злобно сжаты. У меня такое чувство, что он балансирует на грани самоконтроля, на расстоянии шепота от того, чтобы полностью потерять его. — Эмилия. Боже, Эмилия. Ты, блять, убиваешь меня.

— Поэтому ты так хочешь причинить мне боль? Ты хочешь, чтобы я тоже страдала?

— Я не хочу причинять тебе боль! — Его руки сжимаются еще сильнее, противоречие, похожее на тиски. — Черт, это последнее, чего я хочу. Я никогда не причиню тебе боль.

— Значит, ты хочешь наказать меня. Отомстить. Чтобы постоянно напоминать мне обо всем, чего я не могу иметь. — Мой голос ломается, когда первая слеза вытекает из уголка глаза. — Поздравляю, Картер. Я страдаю. Это то, что тебе нужно услышать? Что ты ломаешь меня? Что то, что я не могу быть с тобой, разрывает меня на части?

— Ты не ломаешься! Ты никогда не ломаешься. Ты Эмилия Ланкастер. Ты чертова королева. Ты, блять, несокрушима. Я – идиот, который снова и снова выставляет себя идиотом, умоляя тебя признать то, что, между нами. И снова, и снова ты уходишь. Ты отгораживаешься от меня. Ты отрицаешь меня. Если кто и причиняет боль в этом сценарии, так это ты.

Мой голос дрожит.

— Ты думаешь, я несокрушима? Думаешь, я не могу сломаться? Я ломаюсь прямо сейчас, в этот самый момент. Я настолько сломлена, что не могу вспомнить, что когда-либо была целой. Я разбита на долбаные куски, Картер. Я едва могу держать себя в руках. И каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе, каждый раз, когда я просто смотрю на тебя, эта маска самообладания, которую я ношу для всего остального мира, грозит разбиться вдребезги.

Влажная капля попадает мне на ключицу — слеза. Слеза Картера. Когда я чувствую ее, что-то внутри меня увядает и умирает, цветок виноградной лозы, у которого не было ни единого шанса противостоять холодной реальности своего климата. Прежде чем я успеваю остановить себя, прежде чем я успеваю отговорить себя от этого, я поворачиваюсь в его объятиях. Его глаза, такие бесконечно голубые, сияют от эмоций, которые он изо всех сил пытается сдержать. Его взгляд —это нож прямо в ткань моей души.

Мои руки дрожат, когда я протягиваю руку к его красивому, несчастному лицу. Мои большие тонкие пальцы проводят по острым линиям его скул, стирая следы слез.

— Не надо. Пожалуйста, не надо. Мне невыносимо видеть тебя таким, — отчаянно шепчу я. — Боже, Картер, неужели ты не видишь, что мы только и делаем, что ломаем друг друга? Неужели ты не видишь, что это уничтожит нас обоих? Если мы будем продолжать в том же духе... я не выживу. И ты тоже. Это слишком больно. И становится только тяжелее.

— Я знаю, — прохрипел он, его голос стал хриплым.

— Мы обманывали себя, думая, что можем как-то сосуществовать в этом мире. Правда в том, что я не могу быть рядом с тобой и не быть поглощенной тобой. Я бы хотела быть сильнее. Я бы хотела держаться на расстоянии. Но я не могу. Я пытаюсь и терплю неудачу, снова и снова, снова и снова. Я попала в этот замкнутый круг желания обладать тобой, когда я прекрасно знаю, что не могу обладать тобой. — Моя голова качается. — Это... это должно закончиться. Мы должны положить этому конец. На этот раз навсегда.

— Как, блять, мы должны это сделать, Эмилия? Как, блять, я должен держаться от тебя подальше? Последние три месяца были адом. Каждый день я гадал, где ты, как ты, дышишь ли ты еще, мать твою. Мельком видел тебя на обложках журналов, в новостях. Слышал твое имя в очереди в кассу, на оживленных улицах. — Картер нахмурила брови от гнева и муки. — Неужели это все, на что я должен выжить? Это все, что я теперь получу от тебя? Фрагменты незнакомца на экране телевизора? Кусочки девушки, которую я когда-то знал?

Мой шепот глух.

— Я бы хотела видеть другой путь.

Он долго молчит, кадык неровно покачивается.

— Так это все, значит? А? Я уезжаю в Швейцарию, а ты выходишь замуж за другого, и мы забываем, что когда-то были важны друг для друга?

— Нет. — Из уголка моего глаза вытекает слеза. — Я никогда не забуду. Я не могу. Ты выгравирован на моем сердце, Картер Торн. Слишком глубоко, чтобы тебя можно было удалить. Ты уже должен это знать. Неважно, здесь ты или в другом мире... Будь это последнее мгновение, которое мы проводим вместе... Я никогда не перестану думать о тебе. Я никогда не перестану желать, чтобы все было по-другому.

Его челюсть сжимается так сильно, что я понимаю, он не верит, что может говорить. Его глаза горят в моих, полные неконтролируемых эмоций. Тоска, вожделение, желание, отчаяние.

Я хочу отвести взгляд.

Я хочу смотреть вечно.

Но у нас нет вечности.

У нас есть только этот момент.

Потянувшись вверх, он медленно отводит мои руки от своего лица. Я позволяю своим рукам упасть по бокам, чувствуя себя полностью побежденной.

Не о чем говорить.

Но здесь есть, что сказать.

— Думаю, тогда это прощание, — резко говорит он, отворачиваясь от меня. — Я сдвину свои временные рамки. Я... — Он сглатывает. — Я уеду к утру.

— Картер. — Я выдохнула его имя со всхлипом, дрожа с головы до ног. Он замирает, когда мои слова разливаются по пространству, между нами, душераздирающим потоком. — Может быть, уже слишком поздно говорить это. Может быть, мне вообще не стоит этого говорить, потому что это эгоистично, потому что это ничего не изменит, потому что ты уходишь. Но ты должен знать, что я... — Я замялась на секунду, затем сжала плечи и заставила себя продолжать. Сказать слова, которые я боялась сказать так долго. — Я люблю тебя.

Мир затихает, затаив дыхание. Сами облака над головой, кажется дрожат, находясь в подвешенном состоянии. Картер медленно поворачивается ко мне, его лицо призрачно в лунном свете. Его рот открывается, но слова не вырываются.

— Ты слышишь меня? — шепчу я, делая шаг к нему. Сокращая расстояние. — Я люблю тебя, Картер.

Его глаза расширяются, и что-то похожее на шок отражается от всего его тела. Мышцы на его челюсти подпрыгивают, что является признаком того, что он борется за контроль над собой.

— Я... — Теперь я плачу в полную силу. Я откидываю голову назад, пытаясь остановить поток, но это бесполезно. Я плачу, когда слова вырываются наружу. — Я любила тебя с первого момента нашей встречи, на заднем сиденье того дурацкого внедорожника, в тот день, когда моя вселенная перевернулась с ног на голову. Я любила тебя под проливным дождем на каменной скамейке в саду. Я любила тебя на танцполе в позолоченном бальном зале. Я любила тебя темной ночью в залитой лунным светом оранжерее. Я любила тебя под звездами на башне замка. Я любила тебя, когда отворачивался, уходил, делал вид, что тебе все равно. Я любила тебя за все это. Каждый момент, каждый вздох, каждый бой, каждое биение сердца.

Он выглядит так, будто его ударили.

— Мне жаль, что я не сказала тебе раньше. Прости, что я не была смелее. — Мой голос ломается вместе с избитым органом внутри моей груди. — Я люблю тебя так сильно, что это заставляет меня ненавидеть тебя. Это заставляет меня ненавидеть себя. Потому что я не могу иметь тебя. Я не могу быть с тобой. Если бы все было иначе, если бы мы были другими, я бы кричала об этом с гребаных крыш, Картер. Я бы рассказала всему миру о своих чувствах.

— Эмилия... — Его глаза снова слезятся, покрасневшие от страдания. Это зрелище ломает меня.

— Единственная причина, по которой я не сказала этого раньше, в том, что я думала, что это сделает все еще труднее. Но это и так самое тяжелое на свете – мысль о том, что я могу остаться вдали от тебя. Никогда больше не увидеть тебя.

Его щеки мокрые от слез.

— Я... — Я задыхаюсь от собственных эмоций. — Я должна была сказать тебе сейчас, пока ты не ушел... пока это не закончилось... — Мои слезы льются потоком, таким густым, что я уже почти не вижу его лица. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю...

Его рот накрывает мой, прерывая мою речь. Его руки забираются в мои волосы, рассыпая шпильки по террасе. Я этого даже не замечаю. Мои руки обвиваются вокруг его талии, впиваясь в ткань его костюма. Мои губы расходятся под его губами.

Его поцелуй — это первый день весны после глубокого мороза, пробуждающий все мои нервные окончания. Я — цветок, оживший под его солнечным светом. И здесь, на балконе, под звездным небом, мы расцветаем вместе с безрассудством. Прекрасная, недолговечная вещь — мимолетная, как апрельское утро, хрупкая, как лепесток цветка.

Мы никогда не были созданы для долгой жизни.

На его губах я чувствую соль двух слез. Я чувствую биение двух сердец, разбитых разрушительным финалом.

Я чувствую вкус прощания.

Наши рты запоминают друг друга. Я пытаюсь запечатлеть в памяти каждую грань этого момента. Твердость его губ, легкую щетину на его челюсти. Мы прижимаемся друг к другу, оба испытываем невыносимую боль, продлевая момент расставания как можно дольше.

Самый сладкий поцелуй; самое печальное прощание.

В глубине души я знаю, что это последний раз, когда я прикасаюсь к нему вот так. Целую его вот так. Чувствую его жар и тепло. Чувствую запах пряностей его кожи. Прослеживаю темные линии его бровей, сильную переносицу.

Никогда больше мы не позволим себе поддаться неумолимому притяжению, которое тянет нас друг к другу. Стоит нам отступить, и все кончено. Как только мы отдалимся друг от друга, все кончено.

Конец нам.

На этот раз навсегда.

Мне до невозможности грустно. Моя печаль не знает границ. Она необъятна, слишком большая, чтобы поместиться в моем сердце. Возможно, именно поэтому я чувствую себя так — как будто моя грудь раскалывается на две части, трещины появляются между каждым ребром, хрупкие осколки костей пронзают мои легкие, и я едва могу дышать.

Прощай, Картер.

Прощай, моя любовь.

Прощай, моя жизнь.

— Какого черта вы двое делаете? — прерывает меня голос.

Знакомый.

Женский.

Мы расходимся в стороны, как два противоположных магнита, рты разрываются, руки падают на бока. Но уже слишком поздно. В ужасе я поворачиваюсь лицом к рыжей девушке, стоящей на террасе.

Ее руки лежат на бедрах. Ее широко раскрытые голубые глаза смотрят на нас, переводя взгляд с брата на сестру и обратно с выражением, которое я могу описать только как ужасающее неверие.

Блять.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— КАКОГО ЧЕРТА?

— Хлоя, — умоляю я. — Это не то, на что это похоже...

— Правда? — Ее брови сошлись у линии роста волос. — Потому что это, черт возьми, выглядит так, как будто вы двое целуетесь, как влюбленные подростки на выпускном вечере.

Я слышу, как Картер вздыхает, но не поворачиваюсь посмотреть на него. Я не могу. Ни одна из моих конечностей не помогает.

Глаза Хлои сужаются.

— Знаешь, я уже давно подозревала, что между вами что-то происходит. Все эти тоскующие взгляды, эти жаркие обмены... Я думала, что это просто влечение. Какой-то запретный флирт. Может быть, немного нереализованной сексуальной неудовлетворенности. Господи, я никогда не думала, что ты окажешься настолько глупа, чтобы действовать в соответствии с этим. Я думала, что ты достаточно умна, чтобы остановиться, прежде чем перейти эту черту. Но сам факт, где ты решила перейти её? Здесь! Не в любом другом месте. А прямо тут! На виду, чтобы все видели!

Ужас накатывает волной, мои глаза устремляются мимо нее. Галиция и Риггс стоят у дверей на террасу, не позволяя никому выйти наружу. Это должно быть облегчением, но сейчас я чувствую только стыд за то, что нас поймали. Что мы были так невероятно безрассудны. Что мы позволили всему зайти так далеко.

Как мы могли быть такими глупыми?

— Не волнуйтесь. Все остальные на аукционе. Никто вас не видел. Вам повезло... на этот раз, по крайней мере. — Она тряхнула головой, как бы прочищая ее. — Боже, о чем, черт возьми, вы двое думаете? Вообще-то, я беру вопрос обратно, потому что совершенно ясно, что вы не думаете. Совсем нет. Иначе вы бы этого не делали.

— Хлоя... — начала я, но Картер прервала меня.

— Мы ничего не делаем. Больше нет. — Он делает шаг вперед, мимо меня, так что я не вижу его лица. Какое бы выражение он ни принимал, Хлоя бледнеет. Ее губы раздвигаются, на них появляется вопрос, но он опережает ее.

— Это – то, что ты только что видела – уже в прошлом. Это больше не повторится. Это было... прощание.

— Прощание? — повторяет она, быстро моргая.

Он кивает.

— Я не понимаю. Что это значит, Картер?

Его голос лишен всяких эмоций, когда он отвечает.

— Я уезжаю. Завтра утром. Первым рейсом. И... я не вернусь.

Хлоя побледнела еще больше.

— Что? Завтра? Но...

— Ты можешь навестить меня в Швейцарии, когда захочешь. — Он делает несколько шагов вперед, проводит рукой по ее шее и притягивает ее к себе, чтобы поцеловать в лоб. Его тон становится мягким. — Я люблю тебя, сестренка. И где бы я ни был, я всегда прикрою тебя. Даже если иногда ты будешь занозой в моей чертовой заднице. Скажи слово, и я доберусь до тебя. Я обещаю.

— Н-но... Я не хочу, чтобы ты уходил, — говорит Хлоя, каждое слово захлебывается слезами. — Я не знаю, как это делать без тебя.

— Что делать?

— Существовать.

— Я всего лишь на расстоянии телефонного звонка.

— Но ты сказал, что останешься, — тоскливо шепчет она. — Пока мне не станет лучше.

— Тебе лучше.

— Я в полном беспорядке!

— Ты справишься без меня. Ты сильная. Сильнее, чем ты думаешь.

— Я не такая, — настаивает она. — И я не понимаю этого! Я не понимаю, почему ты уходишь так внезапно.

— Хлоя. Это... это просто то, что должно быть, прямо сейчас. Так будет лучше для всех.

Мое сердце превратилось в цемент в моей груди. Оно кажется тяжелее наковальни. Наверняка в любую минуту она прорвет мою хрупкую грудную клетку и упадет на холодную террасу.

Так и должно быть.

Хлоя мрачно смотрит на брата, но слезы, текущие по ее лицу, подрывают ее взгляд.

— Не уходи, — умоляет она в последней попытке.

Он делает взволнованный вдох, мышцы плеч напрягаются под тканью пиджака, и заставляет себя отстраниться от нее.

— Я позвоню тебе, когда приеду.

— Картер, подожди... Картер!

Она зовет его за собой, но он не останавливается. Он уже направляется к дверному проему, каждый шаг отдаляет его от меня. Я смотрю, как он медленно уходит, сердце разрывается на две части в моей груди. Я говорю себе, что должна бежать за ним. Но прекрасно понимаю, что не могу.

Мой желудок превращается в свинец.

Мои легкие становятся неподвижными, как камень.

Мои глаза наполняются непролитыми слезами.

Я жду, когда он повернется. Чтобы оглянуться в последний раз. Последний взгляд. Последний образ, который останется в моем мозгу — голубые-голубые глаза и эта ухмылка, крадущая душу. Последний взгляд на любовь всей моей жизни, прежде чем он ускользнет навсегда.

Но он не делает этого.

Не делает паузу.

Не поворачивается.

Не оглядывается.

Решительными шагами он обходит Риггса и исчезает внутри музея. Забирая с собой мое сердце и все мои надежды.

Хлоя смотрит на меня, отчаяние и растерянность борются за контроль, но у меня нет слов, чтобы успокоить ее. Ни ответов, ни объяснений, которые бы заверили ее, что все будет хорошо.

Потому что это не так.

Потому что не будет.

Не без него.

Никогда больше.

ЗВУК распахивающейся двери моей спальни заставляет мое разбитое сердце болезненно сжиматься. Я не открываю глаза, чтобы посмотреть: они слишком хотят увидеть конкретную широкоплечую фигуру, переступающую порог. Я не могу вынести разочарования, увидев того, кто пришел вместо него.

Хотя, наверное, лучше привыкнуть к этому.

Он больше никогда не появится у моей двери.

От одной мысли об этих словах становится трудно дышать. Я продолжаю надеяться, что со временем станет легче. Что со временем боль внутри моих костей уменьшится и превратится из пронзительной боли в приятный звон. Что я смогу подняться с этой кровати, встать на ноги, встретиться с миром.

Но мои надежды так же пусты, как и мечты о другом будущем. Которое закончится тем, что я буду лежать здесь одна, а Картер начнет новую жизнь в другой стране, за тысячу миль отсюда.

С моей стороны было идеалистично желать иной развязки. Мы всегда должны были сломаться. Теперь я это знаю. Я вижу, с помощью заднего числа, что пути, по которым нам суждено было идти, так сильно разошлись, что нет никаких обстоятельств, при которых мы могли бы найти дорогу друг к другу. Не в этой жизни.

Его больше нет.

И моего сердца вместе с ним.

Теплое тело приземляется рядом с моим на кровать. Я узнаю ее, не открывая глаз, клубничный аромат ее шампуня успокаивает и напоминает о знакомстве.

Хлоя.

Переползая через матрас, она обхватывает меня своими конечностями, прижимаясь ко мне через толстую ткань моего одеяла. Ее руки сжимают меня, как тиски. Как будто она знает, как сильно мне сегодня нужен кто-то еще, чтобы держать меня вместе.

— Я бы спросила, как у тебя дела, но поскольку сейчас четыре часа дня, а ты еще не встала с постели, думаю, я уже знаю ответ. — Ее голос язвителен, но между ее словами скрывается грусть. Я не единственная, кто потерял кого-то сегодня. На самом деле, у нее, наверное, больше прав на разрыв, чем у меня. Она потеряла брата.

Я потеряла...

У меня нет слов чтобы объяснить, чем Картер является для меня.

Чем был для меня.

Прошедшее время, Эмилия.

Привыкай помещать его туда.

Часть твоего прошлого.

Я знаю, что Хлоя тоже скучает по нему, но у меня не осталось сил, чтобы утешить ее.

У меня уходит каждая унция, чтобы не сдаться и не рухнуть под тяжестью собственных эмоциональных обломков.

— Просто подергайся или что-то вроде того, если ты там жива, — дразнит она, бормоча. — Пожалуйста?

С глубоким вздохом я переворачиваюсь так, что оказываюсь лицом к лицу с ней. Она медленно откидывает одеяла с моего лица, и, когда наши глаза встречаются, я вижу свою собственную печаль, отраженную в моем лице.

— Мне жаль, — шепчу я.

— За что?

— За беспорядок. — Я тяжело сглатываю. — И за, то, что...

— Скрывала свою тайную любовную связь с моим старшим братом?

Я киваю.

Ее губы подтягиваются в полуулыбке.

— Я была в бешенстве вчера вечером, когда вышла на улицу и увидела вас вместе. Но на самом деле, я думаю, что в основном я была взбешена тем, что никто из вас мне не сказал – что я должна была наткнуться на это, как какая-то незнакомка. — Ее губы расплющиваются, улыбка исчезает. — Я открываю тебе все свои секреты, Эмилия. Даже то, чего я стыжусь. Самые худшие части себя. Мне больно осознавать, что ты не делаешь того же. Что ты не доверяешь мне настолько, чтобы делиться со мной некоторыми частями своей жизни.

— Хлоя, нет. Дело не в этом. — Я вылезла из-под одеяла и взяла ее руку в свою. — Я доверяю тебе. Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Но этот секрет... он показался мне слишком большим, чтобы им делиться. Не потому, что я думала, что ты меня осудишь. Потому что даже признать это вслух означало...

— Признать, что это происходит?

— Да. — Я сглатываю комок в горле. — И долгое время я отрицала это. Я не хотела признавать тот факт, что я...

— Любишь его, — тихо заканчивает она, немного удивляясь. — Ты любишь его. Не знаю, как я раньше этого не замечала.

— Я не особо это афишировала.

Она долго молчит.

— Это, наверное, не поможет, сегодня как никогда, но... Он тоже любит тебя, ты знаешь.

Мои глаза закрываются.

— Пожалуйста. Не надо.

— Не надо чего?

— Не говори так.

— Почему?

— Это только усложняет ситуацию.

Она вздыхает.

— Э... Слушай, я знаю, что я не совсем эксперт по отношениям, но ты уверена, что все продумала? Ты абсолютно уверена, что вы двое не сможете найти способ быть вместе...

— Нет. — Я жестко оборвала ее. — Мы не можем.

— Почему? Из-за того, что могут сказать люди? Из-за реакции СМИ? Я думала, тебе все равно, что о тебе подумают.

— Дело не в этом.

— И что дальше? Я признаю, что вся эта история со сводным братом немного затруднительна. И я полагаю, есть небольшой факт, что у Картера технически нет земель или титулов, которые можно предложить в стратегическом союзе с короной. И, конечно, все эти душные, традиционалистские аристократы, вероятно, потребуют, чтобы мы положили голову в корзину... — Она пожимает плечами. — Не хочу быть прямолинейной, но не похоже, чтобы у них было столько других вариантов. Ты – это ты, Э. У них нет запасной королевы, которую они могли бы подменить, если ты облажаешься. Это, вроде как, единственное преимущество быть последним Ланкастером, верно?

— Насчет этого... — Я быстро рассказываю ей обо всем, что подслушала вчера вечером у Эвы на аукционе – о плане семьи Стерлингов захватить мой трон, внедрив туда какого-нибудь бесхребетного, далекого родственника Ланкастеров. По мере того, как я говорю, ее глаза становятся все шире и шире, пока не становятся круглыми от ужаса.

— Господи. Я не должна удивляться. Я имею в виду, мы говорим об Эве. Конечно, у нее есть какой-то гнусный план, чтобы узурпировать тебя. Но... черт. Переворот? Это хладнокровно, даже для нее.

— Если я облажаюсь достаточно сильно, если меня заставят уйти с поста королевы... Стерлинги посадят на трон марионетку. Все королевство будет под их контролем. — Я медленно качаю головой взад и вперед, вспоминая ненависть, горящую в глазах лорда Стерлинга, когда они столкнулись с моими в Палате Лордов. — Этой семье никогда нельзя позволить управлять моим королевством.

— Твоим королевством, — пробормотала Хлоя, мягко улыбаясь. — Говоришь как настоящая королева.

— Я не имела в виду...

— Не смей извиняться за то, что наконец-то приняла свою судьбу. За то, что наконец-то претендуешь на то, что принадлежит тебе.

Я вдыхаю, пораженная как жестокостью ее слов, так и чувством, которое они пробуждают в моем сердце. По правде говоря, я не знаю, когда эта роль стала для меня такой важной. Я не могу точно определить момент, когда эта корона на моей голове перестала казаться мне бременем и стала казаться... чем-то, что я действительно могу делать хорошо. Что-то, от чего я могу получать удовольствие.

Но это так.

Как бы это ни казалось невозможным... Мне нравится быть лидером. Мне нравится отстаивать интересы тех, чьи голоса слишком долго заглушались статус-кво устаревшей аристократии. Мне нравится смотреть в глаза людям, когда они понимают, что сильно недооценили меня. Что я не просто фигура, которую можно отодвинуть в сторону; не маленькая девочка, которую можно отодвинуть на второй план.

Мое сердце внезапно забилось.

— У меня никогда не было фамилии Ланкастер. Меня не воспитывали для того, чтобы я приняла это наследие. Шесть месяцев назад я была обычной девушкой, которая не хотела иметь ничего общего с этой жизнью. С этим будущим. Казалось, что пара золотых кандалов на моих запястьях удерживает меня от всего, чего я хотела достичь. Но теперь... все изменилось. Я не знаю почему.

— Потому что ты увидела, как много изменений ты можешь произвести в качестве королевы. Ты затронула жизни людей. Ты изменила ход истории за такой короткий промежуток времени. Представь, что ты могла бы сделать с полным правлением. Сорок или пятьдесят лет на этом троне.

— Изменить историю? Это кажется преувеличением...

— Но это не так. — Она покачала головой. — То, что ты сделала вчера в парламенте? Призывала к референдуму? Выступая за равное представительство для женщин? Это очень важно. Это грандиозно. Это чертовски исторично.

— Это даже не было запланировано. Я не думала об этом заранее. Я просто... Я была так зла, что сказала то, что пришло мне в голову. Без фильтров.

— Потому что у тебя хорошие инстинкты. Ты руководствуешься своим сердцем. И ты не боишься противостоять хулиганам, которые слишком, слишком долго держали всю власть в этой стране. — Она фыркнула. — Как ты думаешь, почему они все так хотят выгнать тебя из этого замка? Они боятся, что ты выведешь Германию из темных веков, прольешь столь необходимый свет на их коррумпированный маленький режим.

Мои губы кривятся.

— Ты бы видела их лица, Хлоя. Жаль, что тебя там не было.

— Мне тоже. Я бы заплатила деньги, чтобы увидеть, как эти великие седовласые пердуны работают. — Она смеется, потом быстро трезвеет. Ее глаза пристально смотрят на меня. — Возможно, ты не была создана для этой жизни, Эмилия Ланкастер... но ты была рождена для этого. Тебе суждено стать королевой.

Я резко вдыхаю. Слова Хлои крутятся у меня в голове, наталкиваясь на все мои сомнения в себе и чувство неполноценности. Я думаю о том, что говорила моя мама в редких случаях, когда в моем детстве заходила речь о королевской семье.

Те, кто активно стремится к власти, меньше всего заслуживают того, чтобы ею обладать.

Конечно, в то время я и понятия не имела о своей связи с Ланкастерами. Я никогда не могла предположить, что однажды эти слова будут так метко применены к моей собственной жизни.

Интересно, какой совет она дала бы мне, если бы была сейчас здесь. В эти дни я скучаю по ней так сильно, что это больно, как физическая рана — та, которая никогда не заживет как следует. И никогда не затянется. Ее потеря эхом отдается во мне, вечной болью между ребрами. Но я рада этой боли. Потому что эта боль — все, что у меня осталось от нее. Я лучше справлюсь с этой раной, чем буду жить так, как будто ее никогда не было.

Самые глубокие шрамы на наших сердцах — это следы людей, которые их оставили. Чем сильнее любовь, тем более жестокий след она оставляет внутри вас.

После всего, что я потеряла, орган внутри моей груди, должно быть, представляет собой искореженное месиво из рубцовой ткани и травм. И все же оно бьется.

Я все еще здесь.

Я еще не закончила.

Мои глаза внезапно заслезились, но мой голос далек от слабого, когда я шепчу то, что никогда раньше не произносила вслух. То, что, откровенно говоря, пугает меня до смерти.

— Я хочу, чтобы моя мать гордилась мной. Я хочу исполнить наследие, оставленное моим отцом. Я хочу убедиться, что все, чем я пожертвовала, чтобы попасть сюда, было не напрасно. Я... Я хочу быть королевой. Я хочу этого больше, чем когда-либо думала.

Глаза Хлои немного покраснели, но она улыбается, протягивая руку и беря мою руку в свою.

— Чертовски вовремя, Ваше Величество.

Я слишком эмоциональна, чтобы что-то сказать, поэтому я просто крепко сжимаю ее пальцы в ответ. Какое-то время мы сидим молча, обе изо всех сил стараясь не заплакать. Это трудно.

Наконец, Хлоя грубо прочищает горло и меняет тему.

— Я уже говорила, что ты сейчас просто взорвала социальные сети? Я говорю об атомном – нет, ядерном уровне.

Я вздыхаю.

— Я боялась, что это может случиться.

— Господи, Э, я думала, что Твиттер сошел с ума после того, как ты отказалась от королевского дресс-кода. А теперь, когда у тебя фиолетовые волосы и ты призываешь к референдуму в парламенте... это просто безумие. Честное слово, люди сходят с ума.

— Они успокоятся через несколько дней.

— Я не уверена в этом. Ты – тема номер один на всех сайтах и в новостях, которые я сегодня просмотрела. А это о чем-то говорит, ведь Тейлор Свифт вчера выпустила новый альбом.

Мои глаза открываются.

— Я обогнала Тейлор Свифт?

— Да.

— Не может быть.

— Клянусь богом.

Она достает свой телефон и показывает мне экран, чтобы доказать, что не лжет. Мои глаза становятся еще шире, когда, конечно же, в верхней части трендовых тем поиска я вижу свое собственное имя, а также несколько знакомых хэштегов.

#КоролевскаяБунтарка

#КоролеваЭ

#БунтаркаКоролева

Рядом с ними в тренде новый хэштег, которого я никогда раньше не видела. Я задыхаюсь, когда читаю слова после знака фунта — те же самые вызывающие слова, которые я произнесла вчера в зале мужчин, запустив непреднамеренную политическую и социальную лавину.

#ЯНеСогласна

— Круто, да? — Хлоя ухмыляется.

— Думаю, да, — слабо говорю я, немного ошеломленная тем, как каждые несколько секунд на экране появляются новые результаты. Их количество исчисляется десятками миллионов. Мысль о том, что столько людей обсуждают меня, откровенно говоря, трудно уложить в голове.

— Женщины используют тег #ЯНеСогласна, чтобы привлечь внимание к несправедливости в самых разных отраслях, от здравоохранения до технологий, от издательского дела до инженерии и развлечений. Это чертовски удивительно, на самом деле. Это гораздо больше, чем Германия. Ты вышла на мировой уровень.

Я сажусь в кровати, наклоняюсь, чтобы лучше видеть экран. Мои глаза расширяются по мере того, как они переваривают длинную нить сообщений — отрывки от женщин со всего мира.

Женщины зарабатывают восемьдесят центов на каждый доллар, который зарабатывают наши мужчины.

#ЯНеСогласна

В первый день занятий по информатике профессор спросил, не заблудилась ли я.

#ЯНеСогласна

Мой новый босс называет меня «милая» и «тыковка» вместо моего имени.

#ЯНеСогласна

Политики прекратили финансирование женской консультации в моем городе, оставив миллионы людей без доступа к противозачаточным средствам и обследованиям на рак.

#ЯНеСогласна

За последнее десятилетие меня трижды отклоняли от повышения менее квалифицированные сотрудники-мужчины, несмотря на более высокие результаты моей работы.

#ЯНеСогласна

Моя отвергнутая рукопись была опубликована только после того, как я подала ее под мужским псевдонимом.

#ЯНеСогласна

Неважно, во что я была одета, я не напрашивалась на сексуальное нападение.

#ЯНеСогласна

Они продолжаются и продолжаются, бесконечным потоком, заставляя мое дыхание сбиваться, а сердце биться в два раза быстрее обычного. По меньшей мере пятнадцать минут мы с Хлоей сидим плечом к плечу на моей кровати и читаем в тишине. Это потрясающе — видеть, как столько женщин объединяются благодаря моим словам. У них появилась возможность говорить свою правду, как я говорила свою.

— Ты должна гордиться этим, — говорит Хлоя, улыбаясь мне. — Я абсолютно горжусь тобой, Э, если это еще не очевидно.

— Правда?

— Конечно. Это великолепно. — Ее локоть ударяется о мой. — Хотя, честно говоря, я немного беспокоюсь, что ты уволила своего менеджера по социальным сетям именно в тот момент, когда решил стать мега-инфлюенсером.

— Мне напомнить тебе, что Колфилд хотела продать историю моей жизни Netflix?

— Она была заблуждающейся и слегка маниакальной, если быть точной, но она знала толк в Твиттере. Я боюсь, что без человека, который будет управлять твоим присутствием в сети, твое сообщение затеряется в потоке информации. Или еще хуже – перекрутят то, чего ты никогда не хотела. Я уже видела, как это происходит. Если его не трогать, интернет может в мгновение ока превратиться из благожелательного в дерьмовое шоу.

— Это немного ошеломляет, — признаю я. — По правде говоря, я никогда не любила социальные сети в целом. На моем прежнем аккаунте в Instagram были фотографии собак, которых я заметила во время прогулки по кампусу. Думаю, за всю свою жизнь я отправила около двух твитов, и они были в знак протеста против того, что моя любимая марка печенья прекратила выпуск сорта с орехом макадамия.

Хлоя фыркнула.

— Как ты вообще можешь называть себя миллениалом?

— Я никогда не говорила, что это хорошо! Но ты права – игнорирование моей внезапной онлайн... популярности... не заставит ее исчезнуть. — Я сильнее прижимаюсь позвоночником к изголовью кровати, глубоко вздыхая. — Может, мне это и не нравится, но, полагаю, я должна хотя бы держать руку на пульсе того, что люди говорят обо мне.

— Не только это – ты можешь использовать это как инструмент. Ты можешь стать первой в истории королевской особой, которая напрямую взаимодействует со своими подданными на цифровой платформе. Подумай о том, сколько людей ты можешь охватить одним сообщением. Один хэштег. Одно сообщение в твиттере. — Ее голубые глаза пляшут от возбуждения. — Ты хочешь получить поддержку своего референдума, верно? Тебе нужна прямая связь с людьми до того, как они войдут в кабинки для голосования и определят судьбу этого королевства? Ты хочешь достучаться до молодых людей этой страны, прежде чем их мнение смогут поколебать старики с глубокими карманами, отчаянно желающие остаться у власти? Вот здесь, прямо здесь, ты сможешь это сделать. Это твои ворота к людям.

Мои глаза расширились. Я никогда раньше не слышала, чтобы Хлоя говорила с таким энтузиазмом о чем-либо, не говоря уже о том, чтобы проявлять активный интерес к такой скучной вещи, как политика.

— Я просто думаю, что игнорирование этой возможности было бы ошибкой, — тихо продолжает она, все еще прокручивая поток сообщений. — Колфилд – не единственный менеджер социальных сетей на планете, знаете ли. Кто-то другой мог бы помочь создать твою личность, не изменяя твоим интересам. Тебе стоит по крайней мере, рассмотреть возможность нанять кого-то, кто поможет тебе научиться ориентироваться в онлайн-мире.

— Мне не нужно об этом думать.

Она вздохнула.

— Ну, это просто упрямство...

— Мне не нужно об этом думать, потому что у меня уже есть идеальный человек для этой работы.

Ее брови поднимаются.

— Кто?

— Ты.

— Я?!

Я киваю.

— Да, ты.

— Ты, наверное, шутишь.

— С чего бы мне шутить?

— Хм, наверное, потому что я никогда раньше не делала ничего подобного! Я не ничего не знаю о связях с общественностью.

— Ты что, издеваешься? Ты провела всю свою жизнь как дочь герцога, общаясь с королевскими особами и обычными людьми одновременно. Ты умеешь читать скрытые намерения, благодаря годам коктейльных вечеринок с сомнительными аристократами. Ты разбираешься в поп-культуре. Ты знаешь все мемы под солнцем. Ты свободно владеешь этим уникальным языком Интернета, который часто, для такого постороннего человека, как я, кажется состоящим исключительно из внутренних шуток и непостижимых отсылок. — Я слегка подталкиваю ее локтем. — Я думаю, что все это делает тебя уникально квалифицированной для того, чтобы помочь сформировать мой голос в Интернете.

— Но...

— Что?

— Ты действительно доверишь мне что-то настолько важное?

— Хлоя. Нет никого, кому бы я доверяла больше.

Когда я вижу блеск слез в ее глазах, я борюсь с наплывом своих собственных эмоциями. Впервые за весь день мое сердце наполняется чем-то, кроме сокрушительной печали.

Надежда.

На будущее. На девушку, сидящую рядом со мной. На борьбу, которая еще впереди.

Возможно, это именно то, что мне нужно сделать — броситься в работу. Полностью посвятить себя роли королевы. Переступить через боль, вместо того чтобы погрязнуть в ней.

Я откидываю пододеяльник, под которым пряталась весь день, и медленно опускаю ноги на пол. Мой позвоночник скрипит, когда я вытягиваю руки над головой, расправляя все узлы напряжения. Повернувшись к Хлое, я вижу, что она наблюдает за мной с выражением осторожного волнения. Как будто она пытается удержаться от чрезмерного увлечения на случай, если мое предложение — это какой-то тщательно продуманный розыгрыш.

— Итак? — спрашиваю я, приподняв брови. — Что ты скажешь? Ты хочешь получить эту работу? Или мне придется разместить объявление в газете объявлений?

— Официальный менеджер социальных сетей Дворца Хлоя Торн, — пробормотала она, и на ее лице, как восход солнца, появилась ухмылка. — Неплохо звучит.

— Это точно.

— Ты не пожалеешь об этом, Э. Я обещаю. Я собираюсь использовать эту возможность и бежать с ней.

— Я знаю, что так и будет.

— У меня столько идей! Мне нужно начать мозговой штурм... — Дрожа от возбуждения, она спрыгивает с кровати и начинает идти к двери, бормоча себе под нос. — Во-первых, мне нужно получить более полную картину того, что люди публикуют... Не только в связи с движением ##ЯНеСогласна, но и о тебе в целом. Мне нужно понять твой образ, прежде чем мы сможем его улучшить. Затем нам понадобится стратегия, чтобы заставить их говорить конкретно о референдуме, а не только о твоих нарядах и эпических прическах...

— Знаешь, когда я предложила тебе начать эту работу, я не имела в виду, что ты должна начать прямо сейчас.

— Почему бы и нет? Сейчас не время для колебаний. Мы должны мобилизоваться! Если это голосование действительно состоится, нам нужен план действий. На самом деле, мы, вероятно, уже отстаем от того, где должны быть. Когда будет голосование?

— На самом деле я не уверена, — признаюсь я со смущением. — Это неизведанная территория. Не только для меня – для всей Германии. В последний раз королевская власть созывала официальный референдум во время Второй мировой войны. Я не совсем понимаю, с чего начать.

Хлоя оглядывается на меня, между ее глазами появляется трещина беспокойства.

— Тебе нужен кто-то, кто знает все тонкости политики королевства. Кто-то с огромным опытом, кто готов работать с тобой, чтобы привести голосование в движение, и кто может предвидеть любую оппозицию. Потому что, Э... если ты думаешь, что аристократия падет без боя, ты ошибаешься. Особенно если учесть, что семья Стерлинг ведет активную закулисную кампанию против тебя.

— Я знаю. Мне нужна помощь. Возможно, я переоценила свои способности.

— Это не так. Тебе просто нужна помощь, вот и все.

— Ну, у меня есть ты, не так ли?

— У тебя всегда буду я. — Она подмигивает. — Я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе в социальных сетях. Я уверена, что смогу помочь тебе привлечь молодых избирателей, создать шумиху, получить поддержку в Интернете... Но я не думаю, что этого будет достаточно. Тебе понадобится поддержка старших поколений, если ты действительно хочешь получить большинство голосов на выборах.

Я медленно киваю, в голове крутятся разные варианты. В глубине моего сознания формируется идея. Я обдумывала ее несколько недель, с тех пор как уволила Колфилд. Я не раз отговаривала себя от ее реализации, не в силах преодолеть уязвленную гордость, чтобы загладить свою вину.

Но все изменилось. Хлоя права; в этом сценарии нет времени для гордости. Если референдум пройдет, мне понадобится совет. Мне нужны союзники. Я могу быть упрямой, но это слишком важно, чтобы облажаться. Даже если это означает признание ошибок моего прошлого.

— У тебя лицо заговорщика-мироправителя. — Хлоя наклоняет голову, глядя на меня. — Это немного пугает. Неудивительно, что эти ископаемые в парламенте боятся тебя.

Я фыркнула.

— Хорошо. Возможно, здоровая доза страха – это то, что им нужно, чтобы подстегнуть некоторые перемены.

– Я надеюсь на это. Но нам все равно понадобится помощь.

— Я думаю, у меня есть идея. Что-то, что поможет направить меня в нужное русло, чтобы установить контакт с более традиционными избирателями...

— Секретное оружие в рукаве, да? — Ее брови поднимаются вверх. — И что же это может быть?

Я делаю глубокий вдох.

— Не что. Кто.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

К ВЕЧЕРУ СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ, у ворот собралась толпа.

Они не пришли все сразу. Это медленное накопление — песчинки, скапливающиеся на дне часового стекла, их количество увеличивается с каждым часом в постоянном потоке.

Когда Риггс вызывает меня из моих покоев и ведет к окнам, выходящим на территорию замка, мое сердце наполняется трепетом. Сотни людей у ворот? С табличками? Скандирующих в унисон?

Это может означать только одно.

Протест.

В конце концов, не так давно этот же дворец осаждали черные банданы, размахивая транспарантами «К ЧЕРТУ МОНАРХИЮ!»

Я готовлюсь к их возвращению, задаваясь вопросом, как я смогу справиться с антимонархистами в дополнение ко всему остальному... но, когда я вижу толпу, собравшуюся в угасающем полуденном свете, дыхание замирает в моем горле, и паника уходит из моей груди.

Это не протест.

На их табличках нет ни оскорблений, ни угроз смерти. Они не требуют моей головы гневными криками, не стучат сжатыми кулаками по решетке, не бросают горящие бутылки с зажигательной смесью в охранников, которым поручена моя защита.

Они...

поют.

Сотни из них. Сотни женщин, понимаю я, когда мой взгляд перемещается по толпе, молодых, старых дам и вообще всех возрастов. Школьницы рука об руку с бабушками. Сестры за руку с подругами.

Каждое поколение.

Каждая раса и национальность.

Каждый тип фигуры и цвет волос.

Их голоса сплетаются в ткань, которая поднимается в воздух, разносится по территории и оседает вокруг моих плеч, как теплое одеяло.

Когда они поют, я произношу слова вместе с ними, припев нашего национального гимна так же знаком мне, как мое собственное имя.

———————————————————————————————————————————————

О славная Германия

Честь мы воздаем тебе

От первого вздоха до вечного покоя

Мы клянемся в нашей верности.

О славная Германия

Наши голоса пронесутся

От горных хребтов до речных фьордов

За нашу корону и страну.

О славная Германия

Ты царствуешь в истории

Ни зимний лед, ни летний шторм

Не омрачат твое наследие.

—————————————————————————————————————————

НЕСМОТРЯ НА СЛЕЗЯЩИЕСЯ ГЛАЗА, теперь я вижу, что их футболки не черные, как я сначала думала, а глубокого пурпурного цвета. Моя непреднамеренная эмблема, какой она, похоже, стала. Сомневаюсь, что все они надели ее по совпадению.

— Они там уже около четырех часов, — говорит Риггс. — Но пение – это новая разработка. Я подумал, что вы захотите увидеть это своими глазами, Ваше Величество.

— Спасибо, Риггс.

Он тихонько хихикает.

— Отсюда не видно, но на их футболках написано что-то вроде Я СТОЮ С КОРОЛЕВОЙ Э, и РАВЕНСТВО – ЭТО НОВЫЙ ЧЕРНЫЙ ЦВЕТ и ПОЦЕЛУЙ МОЕ СОГЛАСИЕ.

Я улыбаюсь.

— Броско. Интересно, где они их взяли?

— Вы шутите? На каждом углу продавец футболок продает товары с вашим лицом.

Мои глаза расширяются.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Это безумие.

— Не могу не согласиться. — Он вздыхает. — Моя младшая сестра написала мне ранее – она хочет футболку ПОЦЕЛУЙ МОЕ СОГЛАСИЕ на свой день рождения на следующей неделе.

— Я не знала, что у тебя есть сестра. Сколько ей лет?

— Пятнадцать.

— Это довольно большая разница в возрасте.

Он пожимает плечами.

— Мой отец снова женился, когда я был подростком. Его новая жена родила ребенка, прежде чем навсегда покинуть город. Мы с отцом сделали все возможное, чтобы вырастить Мэйси самостоятельно.

Я никогда не слышала, чтобы Риггс так много говорил; я очарована редкой возможностью заглянуть в его личную жизнь.

— Вы трое, должно быть, близки.

— Да. — Его выражение лица темнеет. — Хотя, если говорить откровенно, мне больше нравились годы, когда она не встречалась с парнями.

Я смеюсь.

— Не волнуйся. Я уверена, что ты вполне способен отпугнуть любого плохого парня. Один взгляд на тебя, и они побегут к холмам.

— Благодарю за вотум доверия, моя королева. — Его ровные серые глаза переходят на мои, нехарактерно мрачные. — Хотя я с гордостью могу сказать, что она может позаботиться о себе сама.

— Ты научил ее самообороне, не так ли?

— Конечно. Но я вообще-то говорил не о ее физических навыках.

Мои брови поднимаются.

— Она знает себе цену, — объясняет он. — Она говорит, что думает – даже больше, в последние несколько месяцев. Вероятно, потому, что у нее есть сильный женский образец для подражания.

У меня перехватывает дыхание.

— О, Риггс, я не думаю, что это...

— Раньше я беспокоился за нее, когда рядом не было матери. Мой отец сейчас на пенсии, но всю свою карьеру он провел в королевской гвардии. Много любви, мало привязанности – это его путь. Я подумал: «На кого будет равняться Мэйси, проведя всю жизнь в доме с двумя суровыми солдатами?». — Его глаза никогда не отрываются от моих. — Я больше не беспокоюсь о ней. Я рад, что у нее есть такая королева, как ты, чтобы показать пример женской силы. Какой должна быть женщина. Храброй. Смелой. Сильной.

Мои глаза неуверенно блестят, а голос немного дрожит.

— Конечно, есть лучшие примеры для подражания, чем я...

— Это вопрос мнения. — Он пожимает плечами. — Как я это вижу? Вы каждый день проходите через пламя, но не позволяете ему сжигать вас. Вы позволяете им разжечь вас. Нет никого другого, кому бы я хотел, чтобы подражала моя младшая сестра. И нет лучше монарха, которому бы я хотел служить. Для меня большая честь называть себя вашим командующим гвардией.

Эти слова ударили по мне как тонна кирпичей. Они выбивают из меня дух, вместе с любой отдаленно подходящей реакцией. Я даже не могу произнести простое «спасибо». Я просто смотрю на него, глаза слезятся, как у идиотки.

По правде говоря, после аукциона я чувствовала себя довольно нервно, когда увидела Галицию и Риггса. Они были прямо за Хлоей, когда она наткнулась на Картера и меня... Они, должно быть, видели нас. И хотя я знала, что они никому не выдадут моих секретов, я не была так уверена, повлияет ли моя неосторожность на их отношение к службе мне. Паранойя, что, возможно, моя способность принимать здравые, логичные решения окажется под вопросом.

Что за королева, которую застали целующейся со своим сводным братом во время благотворительного аукциона?

Услышав от Риггса, что он видит во мне пример для подражания для своей сестры-подростка, мои сомнения исчезают. Я так тронута, что мне хочется обнять его и выжать дыхание из его легких, чтобы показать, как много значат для меня его слова.

К счастью, голос прорезается прежде, чем я успеваю выставить себя абсолютной идиоткой.

— Прошу прощения за вторжение, Ваше Величество. — Пауза. — Командир.

Мы оба поворачиваемся к Галиции. Она стоит на месте — ноги широко расставлены, руки сцеплены за спиной, взгляд устремлен на дальнюю стену. Только через минуту я понимаю, что она делает это не ради меня, а ради человека, стоящего рядом со мной.

Риггс прочищает горло.

— Галиция. Тебе что-то нужно?

— Если я не вовремя, я могу вернуться позже, сэр.

— Вовсе нет. Мы как раз заканчиваем. — Риггс подмигнул мне, затем перевел свой напряженный взгляд на статную блондинку у двери. — Вы уже должны знать – если вам нужно срочно меня увидеть, я всегда в распоряжении моего любимого лейтенанта. Днем или ночью.

Щеки Галиции восхитительно покраснели.

— При всем уважении, командир, мне нужно видеть не вас.

— Чертовски жаль. — Он делает несколько шагов к ней, пока не оказывается менее чем в футе от нее. Она остается на месте, не встречаясь с ним взглядом. — Вольно, солдат.

Галиция не разжимает ни одного мускула.

Риггс ухмыляется и наклоняется к ней, так что их лица оказываются еще ближе.

— Знаете, лейтенант, нехорошо быть все время в напряжении. Может быть, вам нужен факультатив. Что-то, что поможет вам раскрепоститься. Я буду рад провести с вами спарринг после работы. Только назовите время. Я освобожу свое расписание.

Ее слова прозвучали сквозь стиснутые зубы.

— Я не напрягаюсь.

— Ах, да. Моя ошибка. Вы – образец расслабленности.

Я не могу удержаться от фырканья.

Галиция бросает на меня предательский взгляд.

— Я так рада, что этот фарс забавляет вас, Ваше Величество.

Ухмылка Риггса не ослабевает.

— Просто для ясности, это было категоричное «нет» на прижатие меня к матам сегодня вечером...?

Щеки Галиции, если это возможно, становятся еще краснее.

— Командир. Есть ли проблемы с выполнением моей работы? В противном случае, я не вижу необходимости обсуждать с вами этот вопрос дальше. Сэр.

— Как хотите. — Риггс качает головой, явно забавляясь ее так называемым безразличием. Повернувшись ко мне, он отдает полусерьезный прощальный салют. — Ваше Величество.

— Пока, Риггс. — Я машу ему рукой, пока он идет по коридору, покачивая головой от удовольствия. Когда он скрывается из виду, мои глаза находят глаза Галиции. Она все еще краснеет, но ее поза наконец-то расслабилась, и челюсть больше не зажата в замок от напряжения. Выражение ее лица недвусмысленно говорит мне, что я не должна дразнить ее по поводу бесстыдного флирта, свидетелем которого я только что стала.

— Это было... — Она встряхивает головой, как бы проясняя ситуацию. — Я еще раз прошу прощения за то, что прервала вашу встречу, моя королева.

— Не беспокойся об этом. — Понизив голос до грубой имитации мужских тонов Риггса, я прорычала: — Я всегда в распоряжении моего любимого лейтенанта.

Ее рот плотно сжимается, а глаза зажмуриваются.

— Да ладно. — Я беспомощно хихикаю над ее страдальческим выражением лица. — Ты ведь не думала, что я оставлю это без комментариев?

— Девушка может помечтать.

— Прости, прости. Я обещаю, что больше не буду дразнить тебя за это... сегодня.

— Как благосклонна Ее Королевское Величество. — Галиция вздыхает устало. — Можем ли мы перейти к более важным делам, пожалуйста? Ваш гость прибыл. Он ждет в своем старом кабинете, в Западном крыле.

— Чувствует себя как дома, не так ли?

— Похоже на то.

— Он пришел рано.

Она пожимает плечами.

— Это не должно удивлять. Этот человек всегда был фанатом пунктуальности.

— Полагаю, если я буду избегать его еще час, этот процесс не станет более приятным.

— Наверное, нет.

— Тогда, во что бы то ни стало, веди меня.

Мы идем некоторое время в тишине, наши шаги синхронизированы с тем естественным ритмом, который обретаешь после многих часов, проведенных бок о бок.

В моей голове прокручивается сцена с Риггсом. Она может отрицать это сколько угодно, но каждый, кто смотрит на них вместе, видит их химию. Это неоспоримо. То, как его глаза, кажется, отслеживают каждое ее малейшее движение, то, как она смотрит куда угодно, только не на него, когда он находится рядом с ней...

Интересно, что видят люди, когда мы с Картером вращаемся в одном пространстве?

Два сердца бьющихся синхронно?

Две души в унисон?

Не то чтобы это имело значение.

Мы уже почти добрались до Западного крыла, когда я наконец позволяю своему взгляду переместиться на нее.

— Галиция.

— Моя королева?

— Могу я спросить тебя кое о чем?

— Вы можете спросить. Отвечу ли я...

— Я знаю, что обещала больше не дразнить тебя по этому поводу. Но сейчас я не дразню – мне искренне любопытно.

— Мне не нравится, как это звучит. — Она покорно выдохнула. — Но продолжайте.

— Напомни мне еще раз, почему ты не с Риггсом, когда вы оба явно так увлечены друг другом?

Взгляд, который она бросает на меня, особенно острый.

— Если ты хочешь сорвать с кого-то одежду, это не значит, что ты должен это делать. Иногда на пути возникают препятствия. Конфликты интересов, которые делают пересечение этой линии... нецелесообразным. — Она делает паузу. — Я думаю, что вы, как никто другой, понимаете кое-что об этом.

Мой рот открывается, но я быстро прихожу в себя.

— Может, я и понимаю. Может быть, я понимаю слишком хорошо. Может быть, именно поэтому меня убивает то, что ты отказываешь себе в шансе на любовь.

— Вы думаете, раз вы королева, это дает вам монополию на запретные отношения? На сердечную боль? На моей голове может не быть короны, на кону не стоят королевства... но это не значит, что я готова поступиться своей профессиональной целостностью ради мужчины.

— Мне жаль. Я никогда не хотела сказать, что это так. — Я тяжело сглотнула. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива. Эта работа делает меня счастливой. Это все для меня.

— Но достаточно ли этого?

Она немного напряглась от моего вопроса.

— Если что-то пойдет не так, как это обычно бывает, когда речь идет о служебных романах, я могу потерять все, над чем так упорно работала.

— Но, если все пойдет правильно, ты можешь получить больше, чем когда-либо могла себе представить.

— Даже в этом случае невозможно предугадать, как все сложится.

— А разве в жизни бывает так?

— Может быть, и нет. Но есть разница между просчитанным риском и слепой верой в то, что все сложится к лучшему.

Я не могу не согласиться. Я не могу. Я знаю, что она права.

— Как я уже говорила... есть некоторые границы, которые никогда не следует переступать. Некоторые отношения, которые никогда не должны развиваться дальше флирта, — продолжает она. — Они должны оставаться «может быть». Потому что «может быть» безопаснее, чем «к сожалению». И я бы предпочла практиковать сдержанность, чем жить в сожалениях, Ваше Величество.

— Справедливо, — бормочу я, хотя не могу отделаться от мысли, что в этом нет ничего даже отдаленно справедливого.

Когда ты маленькая девочка, читающая сказки и мечтающая о собственной эпической романтике, никто не говорит тебе, что в реальной жизни не всегда все получается. Никто не говорит тебе, что настоящей любви недостаточно, чтобы обрести счастье на всю жизнь.

В этом нет определенности.

Нет уверенности.

Нет контроля.

Любовь — это прыжок в неизвестность на неисправных крыльях. У тебя есть равные шансы взмыть в закат или упасть прямо на скалы внизу. И в те секунды, которые следуют за этим ужасающим прыжком, пока не включилась гравитация и ваши крылья не начали качаться от порывов ветра... почти невозможно понять, падаете вы или летите. Направляетесь ли вы в свободное падение или отправляетесь в полет.

Я все еще теряюсь в мыслях, когда оставляю Галицию у входа в кабинет. Вид человека, ожидающего меня внутри уютной, заваленной книгами комнаты, возвращает меня на землю. Он стоит у окна и смотрит на покрытую инеем территорию. Пурпурный костюм в полоску, в который он нарядился, привлекает внимание, как всегда.

— Мне всегда нравился замок зимой, — тихо говорит Джеральд Симмс, поворачиваясь ко мне лицом. Его поклон неожиданно плавный для такого грузного человека – продукт миллиона часов практики в годы его работы пресс-секретарем дворца. — Здравствуйте, Ваше Величество.

— Симмс. Прошло много времени.

— Надеюсь, у вас все хорошо.

Я киваю.

— А у тебя?

— Вполне.

Пунктуальные любезности позади, и мы погружаемся в неловкое молчание. Никто из нас, кажется, не знает, что сказать, с чего начать. Он — человек, вся жизнь которого была определена правильными протоколами и правильными процедурами. Но для этого разговора нет никакого протокола. Нет процедуры для взаимодействия после того, как мы расстались.

Он, пытающийся манипулировать мной после смерти моего отца.

Я — выгнавшая его из замка после двадцати четырех лет верной службы.

Наши соответствующие ошибки в суждениях витают в воздухе вокруг нас, как духи.

— Присядем?

Мой бывший советник жестом указывает на два кресла у камина. Спокойно кивнув, я опускаюсь в ближайшее ко мне кресло, а он устраивает свою внушительную фигуру в другом. В течение долгого момента не было ничего, кроме тишины и редкого потрескивания очага, когда пламя поглощало стопку тлеющих поленьев.

— Я могу принести чай... — предлагаю я полусерьезно, но Симмс качает головой.

— Нет. В этом нет необходимости. — Он едва смотрит мне в глаза. — Я не останусь здесь надолго, чтобы выпить его.

Я вздыхаю. Он действительно не собирается облегчать мне задачу. Не то чтобы я ожидала этого; в этом человеке больше гордости, чем в стае львов.

— Спасибо, что пришел. Я не была уверена, что ты придешь.

— Я бы не посмел ослушаться прямого приказа моего государя. — Он надменно фыркает, задирая нос. — Это может быть расценено как измена, в конце концов.

— Джеральд.

Его глаза расширяются, когда я произношу его имя. Это первый раз, когда я так делаю, и он соответствующим образом шокирован.

— Д-да, Ваше Величество?

— У тебя есть аккаунт в Твиттере?

Он моргает на меня, как будто я только что спросила, наслаждается ли он легким БДСМ по выходным.

— Простите?

— Аккаунт в Твиттере. Есть ли он у тебя? Ты, как говорится, твитите?

— Я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к...

— Просто ответьте на вопрос, Симмс.

Он сидит в своем кресле немного прямее.

— Я лично не подписываюсь на социальные сети, нет. Но это не значит, что я совсем наивен. Я знаю, что такое хэштег. — Он делает паузу. — Например, недавнее движение #ЯНеСогласна, которое я видел повсюду в сети в последние дни.

Я слегка фыркаю.

— Кто бы мог подумать, что один маленький комментарий в парламенте может вызвать такую шумиху?

— Любой, кто хоть отдаленно знаком с наследием Ланкастеров, для начала. — Он насмехается. — Но вы никогда не заботились о наследии. Не так ли, Ваше Величество?

Мои брови поднимаются от его тона.

— Нет. Я полагаю, что ты должен были сделать это за меня.

— Верно. Что ж. Похоже, теперь у вас есть кто-то другой. — Его двойной подбородок вздымается, когда он тяжело сглатывает. Я вижу, что он напрягается, чтобы сохранить безразличие в голосе. — Возможно, ваш новый пресс-секретарь подходит вам больше, учитывая вашу вирусную популярность в интернете. Методы Урсулы Колфилд, возможно, не в моем стиле, однако они эффективны в... определенных кругах.

— Определенные круги – это код для крестьянского класса?

— Я уверен, что мисс Колфилд может описать демографические характеристики ваших последователей в сети с большей ясностью. Я предлагаю вам обратиться к ней, если вы нуждаетесь в дальнейшей информации.

— Это может быть сложно, — пробормотала я, наклонив голову. — Учитывая, что я уволила ее несколько недель назад.

Симмс замирает.

— Ч-что?

— Мм-м. Несмотря на мои плебейские наклонности, в конце концов, она мне не очень-то подходила. — Я делаю паузу. — Похоже, вопреки тому, что ты мог бы подумать, я испытываю немного больше уважения к славным традициям нашего Ланкастерского наследия, чем кто-либо мог бы предположить.

Он смотрит на меня расширенными глазами.

— Ну... Я... Это...

— Я потрясла тебя. — Мои губы кривятся. — Я уже не думала, что такое возможно.

— Вы никогда не перестаете держать меня в напряжении, Ваше Величество. Это, безусловно, делает эту работу... интересной, если не сказать больше. — Он поймал себя на слове. — Делало. Делало работу интересной.

Наши глаза задерживаются на долгий миг.

— И как бы вы отнеслись к возвращению этого времени? Возврат к более традиционной тактике, так сказать.

— Я не уверен, что понимаю.

— Что бы ты сказал, если бы... — Я сжимаю пальцы и прижимаю их к губам. — Я предложила бы тебе снова стать моим пресс-секретарем?

Симмс резко вдыхает.

— Я... Ваше Величество, это...

— На этот раз все должно быть по-другому, — говорю я категорично. — Я не ищу кого-то, кто будет контролировать меня, манипулировать мной или скрывать от меня что-то. Если ты вернешься, ты сделаешь это с полной прозрачностью.

Между нами повисает тишина, моя оливковая ветвь висит в воздухе, ожидая, когда ее возьмут или отбросят в сторону. После того, что кажется вечностью, Симмс прочищает горло.

— Не то, чтобы я не был благодарен за предложение. Я просто не понимаю, почему оно было сделано. После нашей последней беседы... вы ясно дали понять, что больше не доверяете моему совету, ваше величество.

— Я могу не доверять тебе личные дела – я никогда не доверю тебе личные дела – но мне нужна твоя помощь, — прямо говорю я. — Я уверена, ты видел новости. Ты знаешь, что я призываю к референдуму, чтобы общественность могла высказать свое мнение о парламенте. Но чтобы сделать это... Мне нужно будет обойти противников, которые предпочли бы, чтобы мои усилия провалились. Мне придется изучить хореографию танца, шаги которого я только начинаю понимать. Было бы полезно иметь рядом с собой того, кто давно освоил их.

Он долго смотрит на меня.

— У меня есть определенный опыт, когда дело касается этих вопросов. Но я боюсь, что, если я буду постоянно сомневаться в своих мотивах, это не принесет пользы – ни для кого из нас.

— Я никогда не ставила под сомнение ваши мотивы, Симмс. Только ваши методы. — Я глубоко вздыхаю. — И за последние несколько месяцев я поняла, что выполнять эту работу, быть хорошей королевой... Это не совсем про меня, не так ли? Дело не в том, чтобы окружить себя подхалимами и людьми, которые согласятся со всем, что я скажу, без вопросов. Речь идет о том, чтобы делать то, что лучше для всего королевства. — Я наклоняю к нему голову. — Оставив на секунду в стороне мои собственные претензии... даже я должна признать, что ты всегда действовал в интересах короны. Потому что твоя верность – не мне, не моей фамилии, и даже не знаменитому наследию, о котором ты так любишь говорить. А Германии. Это... Это неизмеримо ценно.

Он двигается в своем кресле, выглядя неловко, но я замечаю, что его глаза немного покраснели. Когда он говорит, в его голосе слышится несомненный улов.

— Мне очень приятно слышать это от вас, Ваше Величество.

— Non sibi sed patriae, — шепчу я. — Ты, как никто другой из тех, кого я знаю, живешь по этому стандарту, Симмс.

— Спасибо, моя королева. Это значит для меня больше, чем вы можете предположить. — Он не может сохранить зрительный контакт, когда продолжает. — После смерти вашего отца... Я признаю, что был поспешен в принятии решений. Последние несколько месяцев были периодом беспрецедентных потрясений. Никогда еще за двадцать пять лет моего пребывания в должности мне не приходилось так быстро справляться с таким количеством потерь. Если я был плохо подготовленным или слишком энергичным... если я оступился в своей роли вашего советника... Я сожалею об этом. Я глубоко сожалею об этом, Ваше Королевское Величество.

Это, вероятно, так близко к «извините, я облажался», которое я когда-либо получу от кого-то вроде Симмса. Но несовершенное извинение лучше, чем полное отсутствие извинений.

— Если ты хочешь этого, должность теперь твоя. Вступает в силу немедленно. — Я счищаю воображаемые ворсинки со своих штанов. — До тех пор, пока мы не проясним одну вещь.

— Что именно?

— Ни при каких обстоятельствах ты не продашь Netflix права на фильм о моей жизни.

Он выглядит потрясенным перспективой.

— Это не будет проблемой, уверяю вас.

— Отлично. — Я улыбаюсь. — Поскольку ты работаешь здесь дольше, чем я живу, я думаю, мы можем пропустить экскурсию по замку.

— Очень мудро, Ваше Величество. Полагаю, я оставлю это помещение в качестве своего кабинета?

— Конечно. Я верю, что здесь все так, как вы оставили. Колфилд не любила садиться за работу. Она говорила, что ее мобильный телефон – единственный офис, который ей нужен.

— Как... современно.

— Я не знаю, где она хранила своих стажеров. Я никогда не видела их здесь, в замке.

— Стажеров?

— Очевидно, она наняла нескольких. — Мои брови поднимаются. — Вы считаете, что вам нужны стажеры, чтобы помогать вам, Симмс?

— Последние два десятилетия – не нужны. Если что-то изменится, я буду держать вас в курсе.

Мои губы дергаются.

— Отлично.

— Кстати – с запоздалым днем рождения, Ваше Величество. Полагаю, вам исполнился двадцать один год, во время моего...

— Неоплачиваемого перерыва?

— Давайте назовем это академическим отпуском, ладно?

Я смеюсь.

— Что ж, спасибо. Я не особо праздновала, учитывая все, что произошло.

— Король Лайнус... — Выражение лица Симса немного искажается при упоминании моего отца. — Он планировал устроить бал в честь вашего дня рождения, вы, наверное, знаете.

— Вообще-то, я не знала.

— Полкоролевства должно было быть приглашено. Возможно, я перегибаю палку, говоря об этом, но король... Он был... Ваш отец безмерно гордился вами, Ваше Величество.

Мои глаза нестерпимо жжет. Я быстро отворачиваю голову, чтобы Симмс не видел, и несколько раз сглатываю, чтобы убрать комок в горле.

— Верно. В любом случае, рада, что ты вернулся, Симмс. Завтра, после того как ты устроешся, мы проведем встречу, чтобы обсудить наши первые шаги по проведению референдума и ввести тебя в курс дела, если ты что-то пропустил.

— Хорошо.

— Около одиннадцати часов?

— Давайте вместо этого сделаем десять. Если вы действительно хотите заручиться поддержкой аристократов-избирателей, вам нужно будет посетить высокий чай в Солярии завтра ровно в полдень, Ваше Величество.

Я фыркнула.

— Уже разбираешься с моим расписанием, да? Ты вернулся на работу всего три минуты назад.

— Кажется, не слишком рано. — Его торжественное лицо хранит намек на теплоту, которую я не привыкла видеть. — Я склонен заметить, что, если бы Леди Моррелл была здесь, она бы настоятельно попросила вас помнить, что королева наиболее царственна, когда надевает обычные королевские цвета. Особенно когда пытается заручиться благосклонностью подданных для проведения референдума.

Мой голос понижается до гнусавого, напоминающего ругательный Леди Моррелл.

— Тигр без полос – это просто большая кошка.

Симмс на самом деле смеется.

— Я уверена, что она уже на полпути к апоплексии из-за фиаско с перчатками. Не говоря уже о фиолетовых волосах, — бормочу я. — Я бы не хотела вывести ее из себя, надев неоновую одежду, чтобы поприветствовать светскую тусовку.

— Она просто хочет, чтобы вы были на высоте, Ваше Величество. Мы все этого хотим. Неважно, какую одежду вы носите и какие обычаи соблюдаете... Мы возлагаем на ваше правление только самые большие надежды.

Мое веселье быстро угасает.

— Ну, тогда я уверена, что ты был разочарован, наблюдая за мной последние несколько месяцев, Симмс. Я не отличалась ни апломбом, ни уверенностью. Мне кажется, что я постоянно на грани того, чтобы потерять опору.

— По моему опыту, дело не в том, спотыкаетесь ли вы, моя королева. Дело в том, как вы продолжаете жить после этого.

Некоторое время я молчу, прислушиваясь к потрескиванию камина. Возможно, это потому, что Симмс был со мной с самого первого дня, когда меня потянуло в эту жизнь... Возможно, это потому, что я отчаянно нуждаюсь в совете отца после потери Лайнуса... Возможно, это потому, что мое сердце было так сильно избито за последние несколько дней, что оно едва бьется нормально. Как бы то ни было, я чувствую себя странно уязвимой, когда говорю.

— Если бы мой отец мог видеть меня сейчас, он бы пожалел, что когда-либо считал меня способной стать его наследником. Уверена, он бы сказал, что я все испортила. — На мгновение Симмс молча обдумывает мои слова, прежде чем прочистить горло.

— При всем уважении, моя королева, я думаю, что вы ошибаетесь. После нападения на площади Васгаард... Ваше самообладание на похоронах, ваша грация во время разговора с семьями жертв... Это было замечательно. Королю Лайнусу, упокой его душу, никогда не приходилось решать подобные вопросы во время своего короткого правления. А если бы и пришлось, я сомневаюсь, что он справился бы с ними лучше. Вы проявили внутреннюю силу, которой никогда не обладал ваш отец. Почему, по-вашему, вся страна так пристально следит за каждым вашим шагом? Почему вы думаете, что мир так внимательно следит за вами в социальных сетях, в прессе, лично?

— Потому что они ждут, чтобы посмотреть, как сильно я все испорчу...?

Симмс качает головой.

— Они ждут, что вы превзойдете все ожидания. Подняться выше всех норм, которые были установлены для вас, и вместо этого стать чем-то... неожиданно великим. Как вы и делали с того момента, когда эта мантия была накинута на ваши плечи одним дождливым вечером в октябре прошлого года.

Я втягиваю глоток воздуха.

— Но...

— Королева Эмилия. Если я могу быть настолько смелым... За двадцать пять лет работы советником престола я никогда не видел того, что увидел сегодня днем, когда проезжал по территории замка: люди, собравшиеся у ворот, рука об руку, поют гимн Германии. Никогда. Ни разу.

Мои щеки пылают.

— Но...

— Никаких, но. Они поклялись вам в верности, Ваше Величество. Гордо и публично. Так что, возможно, пришло время перестать сомневаться в своих действиях и начать доверять себе так же, как своим подданным.

Теперь у меня действительно слезятся глаза. Я встаю на ноги и направляюсь к двери, не в силах оглянуться на него. Если я это сделаю, я уверена, что начну рыдать всерьез.

Положив руку на ручку, я прочищаю горло.

— Спасибо, что согласился вернуться.

— С удовольствием. Правда.

— Увидимся завтра, Симмс.

— Конечно, Ваше Величество.

Я уже наполовину переступил порог, когда мне пришло в голову что-то еще. Остановившись, я обернулась через плечо.

— О, и Симмс?

— Да, моя королева?

— Верни сюда Леди Моррелл, хорошо? Я бы не отказалась от случайного совета по этикету. Но скажи ей, что я больше не буду ходить на свидания. Фиолетовая прядь волос не обсуждается. А перчатки длиной до локтя? Их не будет. Совсем.

Его приглушенная усмешка прогоняет меня за дверь.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

СЛЕДУЮЩИЕ НЕДЕЛИ проходят в череде стратегических совещаний и политических маневров. По мере того, как дни неуклонно катятся к апрелю, смертельная хватка зимы начинает ослабевать. Вокруг меня мир словно зевает, вытягивая окоченевшие конечности и стряхивая ледяные оковы. Снежные завалы медленно уменьшаются, а затем исчезают полностью, кажется, за одну ночь. В воздухе витает обещание новой жизни, бледно-зеленые побеги крокусов пробуждаются на своих клумбах после долгого сна.

Весна наконец-то наступила.

К последней неделе марта, за несколько дней до референдума, я сменила свои тяжелые плащи на легкие пальто в горошек, сапоги с меховой подкладкой на стильные туфли — и все это под чутким руководством Леди Моррелл, которая вернула себе должность моего советника по стилю и этикету.

Несмотря на несколько отчаянных замечаний по поводу фиолетовой полоски в моих волосах, она была удивительно снисходительна к моему дресс-коду после возвращения во дворец. Я думаю, она так счастлива вернуться к своей роли, что позволила бы мне попробовать ирокез, если бы я попросила.

(К счастью для нее, у меня нет такой структуры костей, чтобы сделать образ панк-рокера).

Уже почти достаточно тепло, чтобы возобновить мои ежедневные прогулки верхом с Джинджер по территории — то, по чему я очень скучала. Ганс, хозяин конюшни, уверяет, что всю зиму она была в надежных руках его конюхов, регулярно упражняясь в больших загонах... но у меня такое чувство, что мне понадобится большой запас сахарных кубиков, чтобы вернуть ее привязанность после столь долгой разлуки. Не то чтобы у меня было много свободного времени для верховой езды в эти дни.

Мои обязанности за пределами дворца увеличились в десять раз с тех пор, как было объявлено о голосовании. Я выезжаю за ворота еще до восхода солнца и возвращаюсь уже после заката — что меня вполне устраивает, если быть честной. Я приветствую отвлечение внимания, которое принес этот референдум. В конце концов, это гораздо предпочтительнее, чем сидеть в замке и думать о своем разбитом сердце. Видеть голубые глаза за каждым углом коридора. В окружении призраков, которые запятнали все мои воспоминания.

Как инициатор этого реформаторского движения, я чувствую определенную обязанность быть везде и сразу, лицом кампании, приветствуя каждого потенциального избирателя в шумных городах и маленьких поселках. За последний месяц я проехала от границы до границы, пробираясь вдоль реки Нелле, останавливаясь в местах, о которых я даже никогда не слышала, не говоря уже о том, чтобы посетить их. Я пожала больше рук и подержала больше младенцев, чем когда-либо думала, что это возможно; разделила больше смеха и поприветствовала больше моих соотечественников, чем когда-либо могла себе представить.

Это было ошеломляюще. Совершенно изнурительно. Я устала до мозга костей. Я могла бы проспать целый год и все равно не наверстать упущенное. И все же... это также неоспоримо прекрасно — увидеть так много потаенных уголков моего королевства вблизи и лично, а не прячась за каменными стенами моего замка, царствуя с трона, совершенно недоступного для людей, которых я должна защищать.

Каждый раз, когда мой лимузин останавливается на площади нового города, каждый раз, когда я смотрю на море незнакомых людей — размахивающих знаками, выкрикивающих мое имя, демонстрирующих свои свежевыкрашенные фиолетовые волосы — мне приходится ущипнуть себя, чтобы убедиться, что я не сплю.

Это моя жизнь.

Я - их королева.

Это моя страна.

Личная агитация, несомненно, помогла распространить информацию о референдуме. Большинство жителей деревни, с которыми я встречаюсь, не смотрят вечерние новости и не следят за политикой. Если не объяснить им, почему я так сильно чувствую необходимость установления равенства в парламенте, они, скорее всего, не найдут времени, чтобы прийти на избирательные участки.

По словам Симмса, мое турне по стране стало чем-то вроде сюжета на вечерних новостных каналах. Каждая программа пестрит кадрами — вот я учусь взбивать масло у древних женщин в Сквелте. И снова стригу овец с фермерами в Хварде. И снова играю в шахматы со старожилами на городской площади Парди. Прыжки через скакалку с детьми на улицах Увендона. Катание камней на озере с местными жителями в Саалке. Снимаю обувь, чтобы пробежаться по пшеничным полям в Хантоне.

Мятежная королева Эмилия снова в деле!

Как только я выхожу за ворота замка, гарантированно появляется телесюжет, посвященный предстоящему голосованию. Это очень эффективная форма маркетинга — тем более, что мне не нужно делать практически ничего, кроме как быть самой собой.

Надо сказать, что, вернувшись в замок, Хлоя проделала невероятную работу по распространению информации в социальных сетях. Шумиха, которую она создала — особенно среди миллениалов — должна обеспечить нам большую явку в день выборов.

Риггс и остальная гвардия королевы уже координируют свои действия с местными правоохранительными органами во всех городах и поселках Германии, готовясь к рекордному голосованию. По прогнозам экспертов, это будет самое крупное политическое решение за более чем столетие, с тех пор как был создан Парламент. Самый большой вопрос, который когда-либо ставился на голосование относительно нашей политической структуры.

Будет ли Германия, наконец, допускать женщин в святую палату лордов?

Правда в том, что этот референдум гораздо важнее, чем просто я. Возможно, я чиркнула спичкой, от которой вспыхнул огонь, но он перерос в то, чего я и представить себе не могла, зажег все королевство в пламени перемен. Теперь он настолько велик, что я даже не могу разглядеть внешние границы инферно.

Я нахожу утешение в коллективном тепле, которое мы генерируем. Я больше не одна на передовой, не одинокий уголек, сияющий против наступающей тьмы; я лишь одна из многих, светящихся вместе, чтобы пролить свет на тени, которые задерживались слишком долго.

Сотни волонтеров помогают в проведении кампании — звонят избирателям, находящимся за оградой, рисуют таблички с кричащими заглавными буквами «ГОЛОСУЙ ЗА РЕФОРМУ». Я стараюсь заходить в штаб каждую неделю, чтобы лично поблагодарить каждого члена команды. Большинство из них носят ярко-фиолетовые волосы и любят надевать футболки с надписями БУДУЩЕЕ ЗА ЖЕНЩИНАМИ, или АНАТОМИЯ НЕ АВТОРИТЕТ или другой столь же язвительной фразой.

Их офис в центре города Васгаард — это улей активности, энергии и надежды на будущее. Я чувствую подъем духа каждый раз, когда переступаю порог офиса, в чем я очень нуждаюсь в эти дни. Другая часть моей кампании направлена на гораздо менее приятную демографическую группу германцев.

Дворянство.

Мои попытки заручиться поддержкой тех, кто менее всего склонен ее оказывать, так же утомительны, как и сами аристократы. Последнее, что мне хочется делать после целого дня путешествий по стране, — это посещать скучные приемы в черном галстуке — еще один из бесконечного потока элитных мероприятий, которые Симмс каким-то образом умудряется устраивать для меня каждый вечер. Он говорит мне, что это необходимое зло, если я хочу, чтобы народное голосование было успешным.

Ни одна победа не была одержана без жертв, Ваше Величество.

И вот, я иду. На гала-вечер за гала-вечером, званый ужин за званым ужином. Вечерние балы, поздние обеды и хваленые представления из королевской ложи в опере.

Лорды парламента полностью игнорируют мое присутствие, их хмурые взгляды и усмешки непоколебимы; их жены делают все возможное, чтобы я чувствовала себя навозным жуком, независимо от того, попиваем ли мы чай в солярии или делаем пожертвования на спасение местных видов сов за блюдами из засохшей курицы.

Я скриплю зубами в надежде, что улыбка будет искренней, и продолжаю светскую беседу, молясь, чтобы кто-нибудь из их рядов начал действовать. Время от времени я ловлю чей-то взгляд и думаю, что на мгновение мне кажется, что за накрашенными ресницами или парой помутневших очков таится огонек одобрения. В зеркале дамской уборной на балете. Над канделябром на званом обеде. От партнера по вальсу на танцполе.

Но эти вспышки так быстро гаснут, что, возможно, это просто желание. Честно говоря, я сомневаюсь, что мне удастся добиться хоть какого-то успеха в элитном классе — не с семьей Стерлингов, которая так активно выступает против меня, — но Симмс уверяет, что пытаться все равно нужно.

Женщина может усмехаться над вами, пока ее муж смотрит, но неизвестно, что она сделает, когда войдет в кабину для голосования.

Я надеюсь, что он прав.

Надеюсь, референдум пройдет.

Я надеюсь, что мое королевство примет перемены.

Я надеюсь, что все эти усилия не пропали даром.

Хотя ночью, когда я наконец заползаю в кровать, смертельно уставшая после целого дня разговоров, улыбок и общения, это ноющее чувство сомнения заползает прямо ко мне, устраиваясь поудобнее в контурах моего сознания.

Что, если мы потерпим неудачу? Что, если мой первый великий поступок в качестве королевы окажется полным, абсолютным провалом?

Легко быть уверенной в своем выборе в комнате, полной сторонников. Но придворные, с их улыбками Чеширского кота и закрытыми мнениями, гораздо менее утешительны.

Победа может быть в пределах досягаемости, но она еще не в нашей власти. И если голосование за более инклюзивный парламент провалится на следующей неделе, когда мои соотечественники наконец-то придут на избирательные участки...

Я разожгу этот костер без всякой причины. Пироманьяк с высокими идеалами. Поджигатель с завышенной самооценкой.

И что самое страшное?

Теперь, когда искры летят... теперь, когда пламя ползет все быстрее по земле моей души... Его уже не затушить. Я боюсь, что пламя несправедливости в моем сердце никогда не погаснет.

Я буду гореть за своих соотечественников до тех пор, пока мои враги не вырвут пепел этой короны из моих обгоревших рук.

— Вы весьма рассеянны сегодня вечером, Ваше Величество, — шепчет мне на ухо мужской голос.

Я выныриваю из мрачного круговорота мыслей, пораженная прикосновением губ Олдена к раковине моего уха и прижатием теплого бедра к моему под столом. Переведя взгляд, я обнаружила, что он смотрит на меня со смесью веселья и озабоченности.

— Я не верю, что ты слышала хоть одно мое слово за последние пять минут.

— Извини, — пролепетала я, щеки покраснели. — Это была долгая неделя.

— Не извиняйся. Эти ужасные функции могут вызвать нарколепсию у бессонницы.

Я хихикаю, не соглашаясь с ним. Я перевела взгляд на человека на трибуне; он уже почти час рассказывает о планах по запуску проекта городской росписи в бедных районах Васгаарда. Очевидно, он считает, что немного искусства будет достаточно, чтобы заглушить боль от социально-экономического неравенства среди беднейших граждан нашей страны.

А я-то думала, что речь идет о прожиточном минимуме заработной платы и доступе к всеобщему здравоохранению. Глупая я.

— Признаюсь, я уже несколько часов назад была готова лечь спать, — сдержанно признаюсь я. — Но вы выглядите достаточно бодрым для нас обоих, Лорд Стерлинг.

Олден наклоняется еще ближе, его голос падает до шепота, который не могут подслушать остальные за нашим столом.

— Это потому, что я сижу рядом с самой красивой женщиной в комнате. — Он делает паузу. — А возможно, и в мире.

У меня неловко щемит сердце. Я все еще не привыкла получать от него комплименты, хотя в последние несколько недель он осыпает меня ими все чаще и чаще. Было бы мелочно просить его отступить после всего, что он сделал, чтобы поддержать меня.

В то время как остальные члены клана Стерлингов поддерживали оппозицию, Олден занял прочную позицию на моей стороне. Он был постоянным спутником — сопровождал меня почти на каждом мероприятии, был буфером, когда его собратья-аристократы набрасывались на меня, как волки, жаждущие разорвать меня на части. Сначала я полагала, что он может быть двойным агентом, посланным его семьей, чтобы проникнуть в мои ряды и разрушить мою кампанию изнутри. Но за несколько часов, дней и недель, проведенных в его компании... своей подлинностью, честностью и непоколебимой поддержкой... он заслужил мое доверие.

Крупица за крупицей.

Щепка за щепкой.

Так методично, так непринужденно, что я даже не успела опомниться, как обнаружила, что я завишу от Олдена почти так же сильно, как от Хлои, Галиции, Симмса и Риггса. Его теплый нрав и легкая дружба были желанным присутствием в хаотичный период моей жизни. Не говоря уже о том, что он отвлекал меня от постоянной боли в груди, где раньше находилось мое сердце. Иногда в его компании мне почти удается искренне улыбнуться.

Почти.

Я уверена, что верность Олдена вызвала напряжение в рядах его семьи — по словам Хлои, они с сестрой больше не разговаривают, и в настоящее время он не живет в поместье Вестгейт. Тем не менее, он никогда не изменял мне в своей преданности. Ни разу.

— Я пропустила что-то важное? — спрашиваю я, дергая подбородком в сторону сцены.

— Ни в коем случае. Половина зала остекленела двадцать минут назад.

— Не могу соврать, я чувствую облегчение от того, что голосование уже почти вот-вот. Я не уверена, сколько еще таких мероприятий я смогу посетить.

Бледные светлые брови Олдена приподнялись.

— Мне не хочется тебя огорчать, моя королева, но подобные события будут происходить с тобой всю жизнь. Возможно, их будет не так много за такой короткий промежуток времени, но полностью избежать их невозможно.

Мои губы кривятся в гримасе.

— Не напоминай мне. Боюсь, мое правление продлится недолго; к двадцати пяти годам я наскучу до смерти. Оппозиция будет ликовать.

— Говоря как человек, который провел всю свою жизнь на подобных мероприятиях, я могу авторитетно заявить – фокус в том, чтобы выжить на них, заключается в том, чтобы найти подходящего человека, рядом с которым можно сидеть. Выбирай партнера по ужину с умом, и даже самые скучные светские мероприятия станут управляемыми.

Я улыбаюсь ему.

— Полагаю, сегодня я выбрала довольно удачно.

Он подмигивает мне.

— Как и я. Хотя сегодняшний вечер был не таким болезненным, как другие мероприятия, которые мы посещали в последнее время.

— Это правда. Никто не был откровенно груб. По крайней мере, не в лицо. — Я гримасничаю. — Не то, что на том ужасном дне открытых дверей в Национальной астрономической инициативе на прошлой неделе. Кто бы мог подумать, что ученые могут быть такими снобами?

— Ты забываешь – бюджеты этих ученых находятся во власти наших нынешних парламентских лидеров. Они не могут рисковать своим финансированием, поддерживая политическое дело, которое может быть успешным, а может и нет.

— Чертовы трусы.

Олден покачал головой.

— Не бойся, моя королева. После того, как на следующей неделе пройдет голосование, у них не останется другого выбора, кроме как уважать твою власть. Ты показала себя грозным политическим противником – и, пусть и нехотя, заслужили уважение даже самых ярых недоброжелателей.

— Надеюсь, ты прав, — пробормотала я, думая о гнусном заговоре, который я подслушала, когда его сестра обсуждала в прошлом месяце – о том, чтобы установить на троне марионетку, ниточки которой управлялись бы расчетливыми пальцами.

Есть планы... Наши союзники закладывают основу за рубежом... Скоро нам больше не придется называть это исчадье природы королевой.

За прошедшие недели я не упускала ни одной новости о том, что кто-то из дальних родственников Ланкастеров претендует на мой трон. Ничего не было. Ни слова. Даже Симмс, с его обширной сетью социальных связей, не слышал ни малейших признаков несогласия.

Однако я не настолько глупа, чтобы счесть угрозы Эвы пустыми. Я слишком хорошо ее знаю. Рано или поздно семья Стерлингов сделает свое заявление, чтобы узурпировать меня. Вопрос только в том, когда.

Мой взгляд скользнул к человеку, сидящему рядом со мной. На одного из членов этой ужасной семьи, который, вопреки всему, заслужил место рядом со мной. Несмотря на мое доверие к нему, я не уверена, насколько мне следует делиться с ним планами его семьи. Он и так находится в опасном положении, разрываясь между своей родословной и связью со мной. Я не решаюсь усугублять это бремя.

Человек на трибуне, наконец, заканчивает свою речь. Когда он начинает свои заключительные слова, Олден встает и деликатно предлагает мне руку.

— Пойдем – давай побыстрее уйдем, пока вас не захлестнула волна, Ваше Величество. Мы не хотим повторения как в оперном театре.

Я скривилась при воспоминании о прошлом вторнике, когда в фойе театра с золотым куполом во время антракта меня обступила огромная толпа сторонников. Потребовалось почти тридцать минут, чтобы извлечь себя из толпы ликующих, фиолетововолосых немцев — даже с помощью моей охраны. Вся вторая половина оперы была отложена, к моему ужасу.

Тащи свою задницу домой в замок, пока ты не устроила еще одну сцену, Эмилия.

Поднявшись со своего места, я соединила свою руку с рукой Олдена и опустилась на ступеньку рядом с ним, моя плиссированная изумрудная юбка развевается вокруг коленей.

— Всегда заботишься обо мне. Спасибо, Олден.

— В любое время, Королева Эмилия.

— Не знаю, чем я заслужила такую преданность, но, для справки, я благодарна за нее.

Я чувствую на себе тяжесть многих взглядов, пока мы идем к выходным дверям, но это не беспокоит меня так сильно, как раньше. Я привыкла жить как экзотическая аквариумная рыбка, постоянно выставленная напоказ со всех сторон.

Олден слегка наклоняет голову к моей, когда мы идем к выходу, платиновые волосы, как всегда, идеально разделены.

— Ты, должно быть, уже знаешь, что я нигде не хотел бы оказаться. Пока я буду рядом с вами, Ваше Величество, я с радостью останусь здесь.

Мое сердцебиение учащается, пока мы идем по пустому атриуму, не сводя глаз с входных дверей. Риггс и Вега молча следуют за нами, тени, обеспечивающие мою безопасность на приличном расстоянии.

— Увидимся ли мы завтра? — спрашивает Олден, когда мы подходим к вращающимся дверям. — На обеде в Вестгейте?

— Я не уверена. Вообще-то я не думала, что ты придешь. Я знаю, что в последнее время отношения с твоей семьей были... напряженными. — Я тяжело сглотнула. — Я сожалею об этом.

— Не стоит. Я добровольно выбрал свою сторону в этом бою. Я выбрал тебя. И я пойду в ад – или в загородный дом моей семьи – если это будет означать помощь тебе, моя королева. Я никогда не брошу тебя в погоне за собственными интересами, как это сделали другие. — Он делает паузу, голос понижается до презрительного шепота. — Я не понимаю, как Торн мог уйти в такое время. Неужели он не понимает, что тебе нужна поддержка? Картер умеет общаться с аристократами лучше, чем кто-либо другой. По крайней мере, с женщинами. Он мог бы сыграть решающую роль в переходе голосов на твою сторону. И все же... Его нигде нет в эти дни. Почему?

Его слова — как удар копьем в сердце. Когда мне удается заговорить, я молюсь, чтобы мой голос звучал ровно.

— У него есть обязательства в Швейцарии.

— Да, я слышал, он открывает горнолыжный курорт по системе «все включено» вместе со своими товарищами по интернату. Как это жизненно важно.

Я застываю, ничего не говоря.

— Прости – не слушай меня, я разглагольствую без причины. — Олден разражается смехом. — Я просто расстраиваюсь, когда чувствую, что ты не получаешь того уважения, которого заслуживаешь, королева Эмилия.

Я заставляю свои плечи расслабиться.

— Твоя поддержка очень ценится, Олден.

— Правда? — Он подмигивает. — Я понятия не имел.

— Правда – надеюсь, ты знаешь, как я дорожу нашей дружбой. Когда мы впервые встретились, я не была уверена, что мы когда-нибудь будем говорить свободно, не говоря уже о том, чтобы стать настолько близкими. — Я позволяю язвительной нотке закрасться в мой голос. — После знакомства с твоей сестрой и твоими родителями... скажем так, ты стал для меня приятным сюрпризом.

В его шаге есть заминка, достаточно заметная, чтобы я взглянула на него. Когда я это делаю, я вижу, что его лесные глаза сузились.

— И... это все, что мы есть? Друзья?

— О. Ну, я...

— Я подумал, что за последний месяц... возможно, между нами, что-то изменилось.

У меня перекосило рот.

— Я...

Он качает головой, резко смеясь. Его лицо темнеет с выражением, которого я никогда раньше не видела — оно пылкое, почти ненависть к себе.

— Какой же я дурак.

— Ты не дурак, Олден! Пожалуйста, не говори так.

— Я дурак! Да. Потому что я принял твою доброту, нашу дружбу за нечто совсем другое, Ваше Величество. Я позволил своему воображению разгуляться в мыслях о будущем, в котором мы могли бы быть больше, чем просто знакомые на званом обеде.

— Мы – нечто большее, — настаиваю я. — Мы друзья.

— Друзья. — Он практически проглотил это слово. — Понимаю.

— Пожалуйста, не расстраивайся из-за меня.

— Я не расстраиваюсь из-за тебя. Я злюсь на себя, за то, что позволил своим наивным надеждам превзойти реальность.

Я жую нижнюю губу, не зная, что ответить. Этот разговор неожиданно свернул на тропу, по которой я не знаю, как двигаться.

В тягостном молчании мы доходим до вращающихся дверей. За стеклом я вижу свой Роллс-Ройс, который ждет у обочины, его фары освещают темноту. Я собираюсь выйти, но Олден останавливает меня, крепко сжимая мою руку. Я издаю тихий звук удивления, но не отстраняюсь, не желая устраивать сцену.

С минуты на минуту посетители благотворительного мероприятия выйдут за нами из бального зала и достигнут вестибюля. Я пытаюсь оглянуться, боясь, что наша близость покажется незнакомым людям, но его взгляд ловит меня прежде, чем я успеваю отвернуться. Его выражение лица пылает неожиданной страстью.

— Эмилия.

Он никогда не называл меня так раньше. Никогда не отказывался от моего формального титула и не отступал от формальности наших должностей. До этого момента.

Я тяжело сглатываю.

— Да?

— Скажи мне, что я должен делать. Скажи мне, как еще я могу доказать, что достоин твоей любви.

Мои глаза расширяются от шока.

— Олден, сейчас не время и не место...

— Если не сейчас, то когда? — Он прижимается ближе, на его лице написано отчаяние. — Мне что, ждать вечно? Я бы ждал, ты знаешь. Если бы ты просто дала мне хоть каплю надежды. Если бы ты дала хоть малейшее подтверждение моей привязанности... Я бы ждал тебя вечно.

— Олден, я не могу...

— Нет. Не отвергай меня сразу. Не говори мне преждевременно, что у нас нет шансов стать чем-то большим, чем мы есть. Больше, чем просто друзья. — Его хватка крепнет. — Даже если сейчас ты не чувствуешь того же... Со временем, я уверен, ты придешь к тому же выводу, что и я, за эти дни, недели и месяцы. С тех пор, как нас впервые представили друг другу. Истина, которую я знал с самого начала нашего знакомства.

Мои брови поднимаются.

— Что именно?

— Мы хорошо подходим друг другу. Идеальная пара. — Его язык проводит по верхней губе, нервно шевеля ее. — Наш брак обеспечит Германии стабильность, в которой она так отчаянно нуждается. Наши дети обеспечат родословную Ланкастеров на многие поколения. И ты – ты больше не будешь одинока. Я был бы с тобой. Рядом с тобой. Всегда.

Я моргаю, совершенно не находя слов. Я не хочу ранить его чувства или причинить ему ненужную боль. Не после всего, что он сделал для меня. И особенно не в таком публичном месте. С каждой секундой я чувствую, как на нас смотрит все больше людей, приближающихся к дверям выхода.

— Эмилия. — Его голос дрожит. — Пожалуйста. Обещай мне, что ты подумаешь об этом.

— Я не могу думать о отношениях прямо сейчас, Олден – не сейчас, когда референдум так близко, — хеджирую я, сердце слишком быстро бьется в груди. — Возможно, после голосования будет время подумать и о других вещах, но сейчас...

— Хорошо. Все в порядке. После голосования мы обсудим это дальше. — Его глаза пылают жаром, и я знаю, намеренно или нет, но я дала ему ту капельку надежды, которую он искал.

— Но, Олден...

— Пойдем. — Не говоря больше ни слова, он тянет меня через вращающиеся двери. — Лимузин ждет, и еще через минуту этот вестибюль будет кишеть людьми.

Я следую за ним в ночь, чувствуя странную тревогу от этого обмена.

Я не давала ему никаких обещаний. Не соглашалась ни на какие условия. И все же, каким-то образом, я чувствую, что мое будущее только что вырвали из моих рук и перестроили без моего сознательного согласия.

Просто пройди через это голосование, говорю я себе, когда Олден открывает дверь моего лимузина, его улыбка ярко сияет в лунном свете. Когда референдум останется позади, ты сможешь разобраться с остальной частью своей жизни.

УТРО рассветает ясным и свежим. Это такое апрельское утро, когда каждая поверхность, кажется, сверкает от капель росы, а лучи раннего солнца окрашивают все в желтые оттенки.

Тяжелые мешки под глазами — мрачный контрапункт.

— Вот. — Хлоя достает из сумочки-клатча консилер и компактное зеркальце и передает их мне на заднее сиденье лимузина. — Тебе это нужно больше, чем мне.

Я гримасничаю, глядя на свое отражение. Я почти не спала. Нервы царапали меня всю ночь, раздирая мою неуверенность, заставляя меня сомневаться в каждом решении, которое я приняла и которое привело меня к этому моменту.

Не слишком ли я опрометчива?

Не поторопилась ли я с этим референдумом?

Готово ли мое королевство к переменам?

Было уже далеко за полночь, когда я оставила попытки отдохнуть. Оттолкнув одеяла, я вылезла из своих апартаментов, мои босые ноги бесшумно ступали по каменному полу. Я подумала, что могла бы немного побродить по коридорам — возобновить свои поздние ночные блуждания, как это было после нападения на площади Васгаард, когда кривые когти бессонницы все еще крепко держали меня в своих лапах.

Но вместо того, чтобы направиться в Большой зал или библиотеку, как я делала много раз в прошлом, я оказалась в тупике перед знакомой дубовой дверью. Комната, в которую я не ступала ногой — не позволяла себе ступить ногой — в течение нескольких месяцев.

Не с тех пор, как она снова стала пустой.

Не с тех пор, как Картер Торн оставил ее пустой.

Оставил меня пустой.

Дверь скрипнула, когда я толкнула ее внутрь, открывая просторную комнату за дверью. Едва осознавая собственные действия, я переступила порог, не потрудившись включить свет.

Мои глаза, уже привыкшие к темноте, легко различали детали — вот на стуле лежит знакомый зеленый свитер. Там, у дальней стены, запасной сноуборд. А там, в центре комнаты, кровать с балдахином и толстым пуховым одеялом.

Я двинулась к ней, как магнит, притянутый каким-то неуловимым зарядом в воздухе. Без огня в очаге, в комнате Картера было достаточно холодно, чтобы увидеть мое дыхание. По крайней мере, именно такое оправдание я дала себе, чтобы заползти под его одеяло, как маленькая девочка, прячущаяся от кошмара.

Прижимая его подушку к своей груди, я вдыхала единственный след его присутствия в моей жизни. Слезы мгновенно наполнили мои глаза, проливаясь на шелковые простыни, когда слабый запах дыма и специй заполнил мои чувства.

Скоро и это исчезнет.

Я скучаю по тебе.

Каждую минуту, каждый час, каждый день.

Я скучаю по тебе так сильно, что мне больно.

Завернувшись в пустую кровать моей почти вечности, я закрыла свои плачущие глаза и притворилась, хотя бы на несколько часов, что он все еще здесь. Что в любой момент его сильные руки обхватят меня и притянут к себе. Что ровное биение его сердца под моей щекой будет сопровождать меня во сне, успокаивающий метроном, созданный специально для меня.

Я ушла еще до рассвета, прочно обосновавшись в собственных апартаментах, прежде чем кто-либо из слуг или охранников смог засвидетельствовать мою слабость. Покрывало на кровати было безупречно выглажено. Все было точно таким, каким я его нашла. За исключением, пожалуй, если присмотреться... слабых пятен слез на простынях из тысячи нитей.

— Лучше? — спрашиваю я, закончив наносить густой макияж под глазами.

Хлоя берет мой подбородок и наклоняется, чтобы рассмотреть мои поры крупным планом.

— Небольшое улучшение. Честно говоря, Э, ты вообще спала? Ты ведь понимаешь, что сегодня на тебя будут направлены все камеры в стране, не так ли? Вообще-то, учитывая международный интерес к этому референдуму, я бы сказала, что каждая камера на континенте. Может быть, даже в мире.

— Спасибо. Это так успокаивает.

Она пожимает плечами.

— Как говорит Лиззо – правда ранит, детка.

— Что такое Лиззо?

— Боже, тебе действительно нужно больше гулять.

Вздохнув, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в тонированное окно. Улицы столицы проносятся мимо в разноцветном пятне. Кажется, что на каждом доме висит политический знак — фиолетовый для наших сторонников, красный для нашей оппозиции. Я стараюсь не считать их, чтобы взвесить, действительно ли шансы в нашу пользу... но я не могу не заметить тревожное количество красного цвета, когда мы медленно приближаемся к Национальному собранию.

Знак, который кто-то ставит на лужайке перед домом, не всегда соотносится с урной для голосования, которую он проверяет, — ежедневно напоминает мне Симмс. Будьте терпеливы и доверяйте процессу.

— Нервничаешь?

Я оглядываюсь на Хлою.

— Конечно, нервничаю.

— Не стоит. Сегодня утром у нас с Джеральдом была последняя встреча по стратегии. Мы оба уверены, что референдум пройдет.

— Джеральд? — Я насмехаюсь. — Я не знала, что вы с Симмсом стали так близки. Первое имя – это большой шаг для двух людей, которые раньше ненавидели друг друга.

— Война рождает удивительные союзы, так говорят. — Ее губы искривились. — Никогда не думала, что признаюсь в этом, но... старик на самом деле довольно забавный. В сухом, как пыль, жестком, как губа, смысле.

— Ну, если все остальное провалится с этим голосованием, по крайней мере, у тебя появился друг, кроме меня.

— Голосование не провалится! Не говори так. Даже не думай об этом, — ругает она, шлепая меня по руке. — Ты вложила всю душу в эту кампанию, Э. Ты побывала в каждой деревне в этой богом забытой стране. Если бы существовал мировой рекорд «Количество селфи, сделанных с возбужденными немецкими крестьянами», ты была бы бесспорным чемпионом.

— Не называй моих людей крестьянами.

— О, неважно. Я просто говорю... Ты сделала все, что могла. В этот момент тебе нужно просто отпустить ситуацию. Верь в работу, которую ты проделала. Верь в эту революцию, которую ты запустила. И верь в своих людей, как ты их называешь. Они поддержат тебя.

Она говорит так самоуверенно, что мои брови поднимаются к линии волос. Я смотрю на свою сестру, несколько потрясенная тем, как далеко она продвинулась за такое короткое время.

Неужели всего несколько месяцев назад мы вырывали из ее рук бутылочки с таблетками, отдирали ее обдолбанную раму от пола в грязных ночных клубах? Неужели совсем недавно она переживала, что никогда не сможет вернуться к трезвости?

Сейчас по ней этого не скажешь. Девушка, сидящая рядом со мной, излучает уверенность. Ее рыжие волосы блестят, ее фарфоровая кожа безупречна. Она выглядит здоровой. Счастливой. Полной цели.

— Почему ты так смотришь на меня, неудачница?

Быстро моргнув, чтобы убрать слезы с глаз, я наклоняюсь вперед и быстро целую ее в щеку.

— Потому что ты красивая.

Она нахмуривает брови.

— Ладно... Как скажешь, чудачка...

Я смеюсь и отворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно. Когда я вижу здание, нависшее надо мной сквозь стекло — огромную куполообразную крышу Национальной Ассамблеи, закрывающую утреннее солнце — все веселье исчезает, быстро сменяясь грызущим чувством ужаса, заполняющим мой желудок.

Мы здесь.

НА СТУПЕНЬКАХ парламента стоят сотни представителей прессы, а также две толпы граждан Германии — одна в пурпурной, другая в красной одежде. Изнутри моего лимузина их крики были оглушительными; теперь, когда я вышла и стою на виду у всех на ступеньках, они достигли децибел, которые грозят разбить даже самые крепкие барабанные перепонки.

Мое появление — это громоотвод в электрической буре, которая уже вышла из-под контроля. Стычки протестующих, разгоряченные после нескольких недель борьбы в Интернете, стали еще более неистовыми, когда их противостояние переместилось за пределы безопасного разделения компьютерного экрана. Впервые оказавшись лицом к лицу, они бросаются оскорблениями и лозунгами с такой яростью, что у меня поджилки трясутся.

На возгласы «МЫ НЕ СОГЛАСНЫ!» раздаются залпы «ПУСТЬ ГЕРМАНИЯ ИДЕТ СВОИМ ЧЕРЕДОМ!». На улицах так шумно, что, когда я подхожу к трибуне, чтобы выступить, мой голос едва слышен, несмотря на скопление микрофонов, усиливающих его.

— Мои соотечественники-германцы – я стою здесь сегодня не только как ваша королева, но и как ваша соотечественница. За последние несколько месяцев у меня был шанс узнать многих из вас. Я путешествовала от границы до границы, слушая ваши рассказы, делясь историей и создавая новые воспоминания. В каждом городе и поселке меня встречали с распростертыми объятиями – в ваших домах, в ваших сердца. Вы позволили мне заявить о себе так, как не было раньше.

Я делаю паузу, вдыхая ровное дыхание и оглядывая толпу. Они застыли в полной тишине, следя за каждым моим словом. Я пытаюсь вычленить в толпе знакомые лица, но их слишком много, чтобы сосредоточиться на них — волнистое море черт, некоторые нахмурены, но многие — очень, очень, очень многие — полны надежды.

— Booo! — внезапно кричит пронзительный голос со стороны оппозиции. — Вернись в сточную канаву, где тебе и место!

По толпе проносится вздох. Хотя многие нападают на меня в вечерних новостных программах и в печатных интервью, лишь немногие достаточно наглы, чтобы делать это в моем непосредственном присутствии.

Мой взгляд устремляется на источник нападок — высокую блондинку в безупречно сшитом красном брючном костюме. Несомненно, это ее версия боевых доспехов. Она до предела украшена рубиновыми драгоценностями, туфлями на шпильках и черной сумочкой с шипами.

Эва.

Я должна была догадаться. Она стоит с родителями в передней части толпы, ее выражение лица полно ледяного самодовольства, которое ей так хорошо удается.

Сука.

Держа ее взгляд, я скриплю зубами в том, что, как я надеюсь, напоминает улыбку, и продолжаю свою речь.

— В нашем государстве есть те, кто утверждает, что я превысила свои полномочия как ваша королева. Что, выражая политическое мнение, я хватаюсь за власть, которую еще не заслужила. — Я заставляю себя смотреть на остальную толпу, прямо в объективы сотен камер, направленных на меня со всех сторон. — Сегодня я стою здесь, чтобы заверить вас: Я не заинтересована в том, чтобы быть диктатором. И в то же время я не заинтересована в том, чтобы быть просто фигурой, сидящей на большом золотом стуле и не обращающей внимания на тех, над кем она правит.

Из глубины толпы раздается одобрительный возглас, и я, улыбаясь, поднимаю руку, чтобы заглушить его.

— Так что, возможно, те, кто осуждает меня на каждом шагу, правы, по крайней мере, в одном – я не типичная королева. Я говорю это не с сожалением, а с гордостью. — Мои губы кривятся. — Мое так называемое «простонародное» прошлое может быть легким снарядом для тех, кто целится в меня. Но я не чувствую стыда за свое воспитание. Задолго до того, как я стала вашей королевой, я была просто одной из вас. Обычным немцем. Боролась за то, чтобы оплачивать счета, вовремя ходить на занятия, начать карьеру, не забывать выносить мусорные баки... — По аудитории прокатился одобрительный смех. — и, возможно, получив половину шанса... оставить какой-то след в этом мире, который мы все разделяем.

Я снова оглядываюсь по сторонам, прочесывая собравшихся. На этот раз мой взгляд останавливается на первом ряду, где стоят Олден, Хлоя, Симмс и Леди Моррелл. Я тщетно ищу другое лицо — лицо, которое я знаю, что лучше не искать, но все равно не могу остановить себя.

Его там нет.

С чего бы ему быть?

Я отвожу взгляд и продолжаю.

— Моя мать воспитала меня в убеждении, что, если тебе дана привилегия громкого голоса, ты обязан использовать его для распространения правды и добра, а не злобы или ненависти. Я не буду безучастно наблюдать, как несправедливость и неравенство находят поддержку в нашем парламенте. Я не могу, по совести, говоря, оставаться нейтральной в вопросах, которые мои предшественники игнорировали слишком долго.

Снова раздаются аплодисменты. На этот раз, чтобы погасить его, требуется вдвое больше времени.

— Мои сограждане, сейчас я обращаюсь непосредственно к вам. Через несколько минут по всей нашей стране откроются избирательные участки, и у вас будет шанс заявить о себе. Вы войдете в эти двери и отдадите свои голоса на выборах, которые, я уверена, станут историческими. Я не знаю, каковы будут результаты. Я не знаю, готова ли наша нация сбросить оковы традиций, чтобы принять новый век равенства и процветания. Но я знаю одно. Независимо от сегодняшнего результата... Я стою здесь перед вами с надеждой на наше будущее. Будущее, в котором нас будут определять не те вещи, которые нас разделяют, а те, которые нас объединяют. Я благодарна за то, что сыграла хотя бы малую роль в этой волне перемен. И, прежде всего, я стою здесь, вечно гордая тем, что могу называть себя вашей королевой.

Аплодисменты не смолкают.

Не в этот раз.

Они наполняют воздух великим крещендо, отражаясь от зданий, уносясь поднимаясь к облакам, заглушая возможные освистывания со стороны оппозиции.

Они звучат как надежда.

Они звучат как прогресс.

Они звучат как будущее.

И оно светлое.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Я НА ПОЛПУТИ вниз по ступеням Национальной Ассамблеи, так близко к ожидающему меня Роллс-Ройсу, что практически чувствую запах старинной кожи, когда это происходит.

Бах!

Я знаю этот звук. Я слышала его раньше — один раз в реальной жизни и тысячу раз после этого в своих кошмарах.

Взрыв.

Бомба.

Грузовик, вспыхнувший огнем и сравнявший с землей квартал города, тела моих соотечественников. Катаклизм резни и отчаяния. Миллион бессонных ночей и сотня сверкающих гробов...

Грохот застает меня врасплох, пронзая барабанные перепонки, как лезвие ножа. Нет предупреждения. Нет возможности защититься от него. И уж точно нет времени, чтобы использовать рациональное мышление или логику, чтобы противостоять реакции, которую он вызывает во мне.

В промежутке между двумя морганиями меня захлестывает чувство паники, настолько сильное, что я едва могу дышать.

Бежать.

Прятаться.

Это происходит снова.

В следующее мгновение я оказываюсь на земле рядом с лимузином, пригнувшись, чтобы укрыться между колесами и грязным бордюром. Что-то прижимается к моей груди.

Наковальня, медленно выталкивающая воздух из моих легких.

Нет — это только мои ноги. Они свернуты так близко к моей груди, что каблуки моих туфель резко упираются в заднюю часть бедер. Мои руки обхватывают голени, обнимая их, как ребенок обнимает плюшевого мишку ночью, когда монстры выползают из шкафов, а тени движутся без предупреждения. Мой лоб прижимается к коленям, а веки смыкаются, закрывая все вокруг.

Слепой ужас.

В буквальном смысле.

Я пытаюсь дышать, но не могу втянуть ни одной молекулы кислорода в мое горло. Мое дыхательное горло фактически заблокировано. Вдалеке раздается унылый звук множества людей, выкрикивающих мое имя; хор «Эмилия! Эмилия! Эмилия!» От этого мне хочется уменьшиться до полного исчезновения. Пылинка на тротуаре, невидимая для любой опасности, которая вот-вот возникнет.

— Эмилия, все в порядке! — уверяет меня сверху отрешенный голос. — Все в порядке. Это не то, что ты думаешь.

Нет, нет, нет.

Только не это.

— Э, вставай. Ты должна встать.

Оставь меня здесь.

Позволь мне исчезнуть.

Но тут меня обхватывают руки — большие руки скользят под коленные чашечки, вокруг плеч. Меня поднимают вверх, вверх, вверх, пока я не прижимаюсь к чему-то очень широкому и очень теплому, даже сквозь пиджак костюма. Грудь.

Картер.

Он пришел за мной.

— Ты здесь, — пробормотала я, прижавшись глазами к ткани его костюма. — Ты пришел. — Слеза вытекает. — Я знала, что ты придешь за мной.

— Конечно, я здесь, моя королева.

Голос — все не так. Ни хрипотцы, ни слабой язвительной нотки, ни даже проблеска язвительного юмора.

Это не он.

Я открываю глаза и понимаю, что нахожусь вовсе не в объятиях Картера, а в объятиях Олдена. Он немного тяжело дышит, напряжение от того, что он держит меня на руках, очевидно, но его глаза полны утешительного тепла, когда он смотрит в мои.

— Это просто один из двигателей пресс-фургона дал сбой, Эмилия. Мы не подвергаемся нападению.

— О, — говорю я, чувствуя, как моя паника рассеивается. Вслед за этим меня захлестывает смущение, когда я понимаю, что мой посттравматический синдром только что был выставлен на всеобщее обозрение не только толпы, но и всего мира. На нас направлены десятки камер, фиксирующих сцену, которая, несомненно, станет трендом в Твиттере в течение нескольких секунд.

Я открываю рот, чтобы сказать Олдену, чтобы он опустил меня на землю, но прежде, чем я успеваю это сделать, он поворачивается лицом к камерам, крепче прижимая меня к своему телу.

— Королева Эмилия, вы в порядке? — кричит одна из репортеров из леса телеобъективов, ее микрофон протянут в нашу сторону. — Что случилось?

— Вы в порядке, Ваше Величество?

— Лорд Стерлинг! — кричит другой. — Посмотрите сюда!

Поток других вопросов сыплется на нас, шквал любопытства и беспокойства, обрушивающийся на нас со всех сторон. Когда Олден прочищает горло, чтобы обратиться к ним, репортеры замолкают.

— Наша королева чувствует себя неважно. Мы немедленно возвращаемся в замок. — Он крепче прижимает меня к себе, притягивая ближе. — Уверяю вас, за ней будут ухаживать с максимальной заботой и осторожностью. В мире нет задачи важнее, чем защита моей Эмилии.

Толпа издала звучный вздох из-за его случайной неформальности. Я практически слышу, как камеры приближаются, чтобы навсегда запечатлеть меня в объятиях Олдена Стерлинга.

Какое зрелище мы должны произвести.

— Королевы Эмилии, то есть, — пролепетал Олден, практически заикаясь, и его щеки окрасились в красный цвет.

Но это слабое восстановление для монументального промаха. Марлевая повязка на кровоточащей ране. Пресса снова взорвалась — на этот раз выкрикивая новый набор вопросов, от которых моя голова кружится гораздо сильнее, чем от воображаемого террористического инцидента.

Вы обручены?

Можем ли мы ожидать королевской свадьбы?

Когда начался ваш роман?

Сделаете ли вы официальное заявление?

Они были на взводе, видя мое падение; теперь они практически спотыкаются друг о друга в своем нетерпении выудить из меня информацию. Репортеры наступают, как строй наступающих войск на поле боя, микрофоны держат как копья, камеры движутся вперед, как тараны. Гвардейцы королевы выстраиваются в линию, чтобы держать их на расстоянии, их руки вытянуты в блокаду, когда Олден поворачивается и ведет меня к Роллс-Ройсу.

Мы проходим мимо Хлои, Симмса и Леди Моррелл — у всех троих одинаково обеспокоенные выражения лиц, когда они видят меня в объятиях Олдена. В голове у меня такой клубок паники и усталости, что я едва могу заставить себя держать глаза открытыми и легкие налитыми воздухом, не говоря уже о том, чтобы беспокоиться о скандале, который мы только что устроили на городском тротуаре.

Такова жизнь Ланкастер, я полагаю.

Еще один день, еще один международный инцидент.

Никто из моего окружения, кажется, не знает, что сказать. Мы сидим в задней части лимузина в густом молчании, не глядя в глаза и не обращаясь к слону в комнате — тому, что сидит на моем безымянном пальце левой руки.

Мы уже на полпути к замку, когда я, наконец, делаю глубокий вдох и пытаюсь немного расслабиться.

— Итак. Это могло бы пройти лучше.

— Ты думаешь? — Хлоя фыркнула, пролистывая свой телефон. — Мне придется серьезно контролировать ущерб, чтобы #ПсихЛанкастер не стал трендом.

Я застонала.

— Все было так плохо? Паническая атака?

— Нет, — настаивает Олден.

— Да, — говорит Хлоя в то же время.

— Честно говоря, до этого момента ты была довольно властной, — сухо замечает Симмс. — Однако, ваша речь может быть омрачена вашим довольно... нетрадиционным выходом.

— Вы меня вдохновили, Ваше Величество, — вступает Леди Моррелл, стараясь звучать бодро. — И, позвольте заметить, ваш наряд был просто идеален сегодня – по крайней мере, пока вы не испачкали его грязью и жиром.

— Сбитая с ног выхлопом заднего двигателя, — пробормотала я, сухо рассмеявшись. — Звучит примерно так.

— Ох, неважно. — Хлоя отмахивается от моих слов. — Если повезет, они будут помнить только то, что случилось после твоего маленького срыва. — Ее взгляд переходит с меня на Олдена и обратно. — Ты ведь понимаешь, что весь мир думает, что вы двое теперь помолвлены?

Мой желудок сжимается.

— Конечно, нет.

— Увеличьте изображение нашей королевы, которую подхватывает на руки лихой светловолосый герой во время великой беды! И уносится в ожидающий ее лимузин! — Хлоя фыркнула. — Это практически сказочный корм. Пресса возьмет это на вооружение. Я не удивлюсь, если они уже обследуют замок и обсуждают возможные места проведения свадьбы.

— Это смешно, — огрызнулась я. — Мы опубликуем пресс-релиз позже сегодня, чтобы уточнить, что мы с Олденом не более чем друзья.

Олден пристально смотрит в окно, челюсть крепко сжата. Я стараюсь не придавать этому слишком большого значения, но мой желудок снова перевернулся.

Он злится, что я хочу исправить общественное мнение? Неужели он действительно верит, что я соглашусь на фальшивую помолвку, просто чтобы отвлечь внимание прессы?

— Как я уже говорила раньше, королевская свадьба сделала бы чудеса, чтобы стабилизировать ваше положение... — Леди Моррелл прервалась, когда я издала сердитое ворчание.

— Просто бросьте это, пожалуйста. Никто не собирается жениться. И не в ближайшее время. И прессе лучше знать, чем предполагать, что я помолвлена только потому, что друг вмешался, чтобы помочь мне во время приступа паники.

Я позволила своим глазам блуждать по Олдену. Он смотрит в окно с любопытной решимостью. Я не могу расшифровать напряжение в его профиле так же, как не могу расшифровать тревожное чувство, зарождающееся в моей груди.

— Верно, Олден? — спрашиваю я, мой голос дрожит сильнее, чем предполагалось.

Но он ничего не говорит. Он просто смотрит в окно на мир, проплывающий за окном.

Никто не произносит ни слова до конца поездки в замок. Но в тишине лимузина беспокойство в моем сердце, кажется, рокочет все громче и громче.

— КОГДА ГЕРМАНЦЫ по всей стране приходят на избирательные участки, вопрос о парламентской реформе занимает всех. И все же, после сегодняшнего утра, есть еще один вопрос, на который мы все хотим получить ответ: будет ли в ближайшем будущем королевская свадьба?

Ярко-красная губная помада диктора составляет аляповатый контраст с ее персиковым блейзером. Я бросаю взгляд на телевизор в конференц-зале, где я провела последние несколько часов, желая дотянуться до экрана и вбить в нее хоть немного здравого смысла.

— По словам очевидцев, это была настоящая сказка, — продолжает ведущая, улыбаясь. — Наш репортер сейчас находится с двумя женщинами, которые стали свидетелями этого инцидента. Дамы, не могли бы вы пролить свет на то, что вы видели сегодня утром?

Трансляция обрывается на паре женщин на углу улицы, их лица представляют собой мощную смесь возбуждения и нервной энергии.

— Мы проходили мимо Национальной ассамблеи, рассматривали протестующих, когда услышали шум. Я думаю, что это был один из фургонов, — задыхаясь, говорит первая женщина, прижав одну руку к груди. Можно подумать, что она описывает последние пять секунд олимпийских соревнований. — Все как бы испугались... Наверное, королева Эмилия споткнулась на ступеньках, потому что она упала.

— Это было трудно увидеть, — вторит ей вторая женщина. — Все кричали, чтобы она поднялась. Ее охрана быстро приблизилась и закрыла нам часть обзора...

— И что же произошло? — спрашивает ведущая.

— Это было похоже на настоящую, честную сказку! Этот сексуальный блондин...

— Лорд Олден Стерлинг?

— Точно, он. Он вмешался, чтобы спасти ее. Схватил ее прямо в свои объятия!

— Он был так великолепен! — хихикает ее подруга. — Особенно когда он повернулся к камерам и сказал: «Я буду защищать мою Эмилию, чего бы мне это ни стоило».

Другая женщина подталкивает ее локтем.

— Это не совсем то, что он сказал...

— Неважно. Достаточно близко. Суть в том, что они влюблены друг в друга. Это было видно по тому, как он обнимал и защищал ее...

— Итак, дамы, как вы думаете, будет ли у нас королевская свадьба этим летом?

— О, мы надеемся на это!

Экран возвращается к телеведущей, сидящей за своим столом в студии. Она ухмыляется от уха до уха.

— Вот и все, друзья. Королевский роман, расцветающий прямо у нас под носом! Я, со своей стороны, рада поделиться лакомым кусочком хороших новостей из Уотерфордского дворца после последних нескольких месяцев печальных вестей. Я уверена, что все вы, домашние зрители, также взволнованы перспективой того, что наша молодая королева счастлива и влюблена!

Я хмуро смотрю на экран с новым гневом.

Ах да.

Это я.

Счастливая и влюбленная.

Я смотрю еще несколько минут, периодически насмехаясь над деталями моего предполагаемого романа на экране. Новости о референдуме были фактически похоронены под горой спекуляций относительно моей личной жизни.

Кого вообще волнует равенство?

Интересно, смотрит ли Олден это дома? Возможно, он все еще слишком расстроен. Он не сказал ни слова, когда мы расставались, только попрощался со мной жестко, пообещав связаться после подведения итогов голосования сегодня вечером.

Словно услышав мои мысли, ведущая на экране моего телевизора снова произносит его имя.

— Мы провели утро, рассказывая вам о возможном романе между Олденом Стерлингом, наследником Вестгейта, и Ее Королевским Величеством королевой Эмилией. Теперь мы узнали, что эта новая пара, может быть, тепло принята не всеми в Германии... в частности, остальными членами семьи Стерлингов. — Она наклоняется к камере, ее волнение ощутимо. — Источник, близкий к Стерлингам, сообщил, что Олден больше не проживает в Вестгейте. Кроме того, лорд и леди Стерлинг, родители мужчины, о котором идет речь, уже несколько недель активно выступают против сегодняшнего референдума, что ставит их в прямое противоречие с Ее Королевским Величеством. Если намечается помолвка, похоже, наша королева может столкнуться с недовольными родственниками.

Христос.

Я подумываю выйти из комнаты и найти крепкий напиток, но не могу заставить себя отвести взгляд от разворачивающейся передо мной неразберихи.

— И не только это, — радостно продолжает ведущая. — Похоже, что в рядах самого Ее Величества тоже могут быть разногласия. Мы предлагаем вам эксклюзивное интервью с человеком, хорошо знакомым с внутренними делами Уотерфордского дворца. Бывшая жена покойного короля Лайнуса. Бывшая мачеха королевы. — Она делает многозначительную паузу. — Леди Октавия Торн, герцогиня Хайтауэр, вдовствующая королева-консорт.

Весь воздух покидает мои легкие, когда телевизор переключается на хорошо знакомое мне лицо — красивую, ледяную маску самообладания и снисходительности. Ее русые волосы уложены в идеальную прическу. Макияж минимален, но нанесен безупречно, подчеркивая ее лучшие черты. Ее винтажный пиджак от Chanel кричит об унаследованном богатстве. И даже через экран телевизора ее холодные голубые глаза кажутся мне острее лезвия.

— Для меня большая честь видеть вас сегодня с нами, вдовствующая королева, — говорит ведущая новостей.

— Очень приятно. — Октавия сурово хмурит губы. — Хотя должна сказать, что обстоятельства моего визита действительно ужасны.

— Вы можете рассказать об этом подробнее?

Ее подбородок вздергивается вверх — надменное движение, которое я хорошо помню.

— Возможно, если бы вы были менее поглощены романтическими последствиями героизма Олдена Стерлинга, вы бы больше зациклились на том, почему это было необходимо в первую очередь.

У телеведущей опускается рот.

— Ну, мы, конечно, не хотели создать впечатление...

— Правда или нет, что королева упала в обморок на ступенях Национального собрания? — спросила Октавия, сузив глаза. — Из первых уст мы знаем, что причиной обморока стал гул автомобиля.

— Ну, да. — Ведущая нервно перетасовывает стопку бумаг на своем столе. — Мы слышали сообщения о том, что королева Эмилия была напугана...

— Напугана – это более доброе слово, чем я бы использовала. Парализована – более подходящее слово, не так ли?

— Я полагаю, что это не совсем точно...

— Тогда я спрашиваю вас прямо: такой правитель может править нашей страной? Та, которая трусит при первых признаках опасности? Такая хрупкая, что рассыпается на куски при малейшем давлении?

Брови ведущей втягиваются внутрь.

— Ее Королевское Величество никогда прежде не обвиняли в робости, Леди Торн. Она инициировала референдум, прямо бросив вызов установленному порядку. Она смело выступает на публике. Она нарушила вековой дресс-код и ввела нашу монархию в современную эпоху. Она даже осталась помогать пострадавшим во время взрыва на площади Васгаард, спасая бесчисленные жизни.

Октавия недовольно скривила губы.

— И все же, та же атака, похоже, превратила ее в эмоциональную развалину. О ее посттравматическом стрессе долгое время шептались за закрытыми дверями, но теперь у нас есть неопровержимое подтверждение этому. Видеодоказательства срыва. Это просто нельзя игнорировать.

— Но, вдовствующая, я не уверена...

— Это позор, правда. Как бы мне не хотелось сомневаться в компетентности девушки, столь близкой моему сердцу... — Фыркнув, Октавия прижала руку к сердцу в притворном беспокойстве. — Правда, я всегда воспринимала ее как собственную дочь... — Она вытирает несуществующую слезу из уголка одного глаза шелковым платком, который так удачно оказался под рукой. — Я слишком беспокоюсь о будущем нашей страны, чтобы не задаваться этим вопросом.

Как будто эта женщина способна хоть на малейшую толику сострадания. Как будто она вообще способна на что-то, кроме манипуляций и злорадства в своих корыстных целях.

Ведущая, явно взволнованная, кажется, потеряла контроль над интервью. Ее рот постоянно открывается и закрывается, как у рыбы в воде, пока она ищет подходящий вопрос или контраргумент.

Пока она барахтается, Октавия продолжает свою хорошо отрепетированную диатрибу — прямо на весь мир.

— Неужели народ Германии не заслуживает лидера, который действительно способен вести нас в будущее? Девушка, слишком хрупкая, чтобы выдержать шум автомобильного двигателя, несомненно, не способна вести нас через гораздо большие ужасы: войны, торговые переговоры и политические союзы. Стало очевидным, что Эмилия слишком уязвлена травмами своего прошлого, чтобы продолжать быть нашей королевой.

— Леди Торн, эти высказывания граничат с изменой...

— Мне все равно, — рычит Октавия, немного яда просачивается сквозь фасад материнской заботы. — Не тогда, когда вся монархия висит на волоске, в одном громком ударе от полного распада.

Ведущая собирает остатки самообладания, прочищая горло.

— Вдовствующая, справедливость ваших замечаний не подлежит сомнению... вы говорите так, как будто у нас есть другой доступный вариант. Ее Королевское Величество – последний оставшийся Ланкастер. Поскольку наследный принц Генрих все еще в коме и, похоже, вряд ли поправится, у нас нет никаких жизнеспособных наследников, пока королева не выйдет замуж и не произведет их на свет. Если только вы не выступаете за полную отмену монархии...

Глаза Октавии сверкнули. Телеведущая идеально расположила ее к тому, чтобы представить свои планы. Силовой переворот, облеченный в форму ложного милосердия.

— Я не предлагаю топить корабль, который сотни лет неуклонно нес нас вперед. Я лишь предлагаю изменить паруса, чтобы курс не разбился о скалы... В том числе, сменив капитана у руля.

— Сменить капитана – вы имеете в виду королеву? — Брови ведущей выгнулись дугой на лбу. — Как именно это может произойти?

Я слушаю, сердце колотится как барабан в моей груди, пока Октавия забивает последние колья в мой политический гроб.

— Это правда, что мой покойный муж король Лайнус не произвел на свет никаких наследников, кроме Эмилии, как и его старший брат король Леопольд, не считая Генриха. Но у их дяди, почтенного герцога Лайонела – младшего брата короля Леонарда – действительно была дочь... и внук после нее.

— Вы имеете в виду родословную фон Штраусов, не так ли? — Интервьюер с любопытством наклоняет голову. — Если мне не изменяют мои уроки германской истории, дочь Лайонела Хельга Ланкастер вышла замуж не за Ланкастера – отказавшись от претензий на трон, она вышла замуж за норвежского бизнесмена по имени Карл фон Штраус. — Ведущая делает паузу. — Их сын, Людвиг фон Штраус, никогда не жил в Германии. Он никогда не был связан с королевской семьей.

— Как и наш нынешний монарх, до недавнего времени. Разве она не была воспитана как простолюдинка? Как девушка, родившаяся под именем Эмилия Леннокс, может быть более квалифицирована для правления, чем Людвиг фон Штраус – молодой человек с исключительным потенциалом и несомненной эмоциональной стабильностью?

— Вы... — Ведущая тяжело сглотнула. — Вдовствующая, вы предполагаете...

Октавия смотрит прямо в объектив камеры, каждое ее слово намеренно.

— Я ничего не предлагаю. Я призываю, с каждой унцией серьезности, которой я обладаю, чтобы мы не отбрасывали жизнеспособные альтернативы, когда они появляются. Мы, как нация, обязаны изучить возможность нового руководства на троне. — Октавия улыбается так холодно, что меня пробирает до костей. — Возможно, эта незаконнорожденная девочка, которую нам навязали в результате целой серии трагедий, не должна стать нашей гибелью. Возможно, Германии больше всего нужна не королева... а король. Король Людвиг фон Штраус. Прямой потомок наследного принца Лайонела... и законный наследник престола.

СЛЕДУЮЩИЕ несколько часов прошли как в тумане.

Я сижу в конференц-зале в оцепенении, чувствуя себя оторванной от собственной жизни. Безэмоциональной. Без связи. Как будто события последних нескольких часов происходят с кем-то другим.

Телевизор выключен. Или, возможно, я просто перестала его слышать, не в состоянии больше обрабатывать чужие комментарии о моей личной жизни.

Моего психического состояния.

Моей пригодности к власти.

Моей квалификации.

Моего будущего.

Моего трона.

Я смотрю, как они препарируют мои сильные и слабые стороны, словно вымышленного персонажа на уроке литературы в колледже.

Какие качества делают Эмилию пригодной для руководства страной больше, чем любого другого кандидата? Кто она – героиня или злодейка истории нашей страны? Следует ли нам изменить место действия или точку зрения?

Я слышу стук в дверь — обеспокоенные друзья пришли проведать меня. И все же я не могу заставить себя открыть ее. У меня нет сил на то, чтобы сделать храброе лицо. Притвориться, что я не распускаюсь по швам.

— Эмилия? — Глубокий мужской голос зовет через тяжелую дубовую панель. — Это Олден. Впусти меня. Мы должны поговорить об этом. О... нашем следующем шаге.

Я закрываю глаза и отгораживаюсь от его слов.

Я не могу думать о нашем следующем шаге.

Пока не могу.

Мне нужно больше времени.

— Ваше Величество? Это Леди Моррелл, дорогая. Попросить Патрицию прислать обед? Пожалуйста, отоприте дверь...

— Э! — Хлоя звонит, звучит раздраженно. — Не заставляй меня заставлять Риггса ломать эту дверь!

Мой телефон звонит и звонит, снова и снова, на экране мелькают разные имена — Симмс,Леди Моррелл, Олден, Хлоя — пока я не вынуждена полностью отключить его, ради своего рассудка.

Я не хочу ни с кем разговаривать. Не сейчас. Я чувствую странную смесь стыда и предчувствия. Мое некогда светлое будущее ускользнуло из моей хватки. Вместо этого я цепляюсь за нити. Они быстро рвутся под моими пальцами, их невозможно сшить в единую нить, на которой можно было бы закрепить хоть малейшие надежды.

В тишине конференц-зала, когда на экране появляются результаты опросов, а королевские «эксперты» обсуждают мою ценность, я позволяю себе взглянуть в лицо возможности, которая до недавнего времени казалась невозможной: вернуть себе автономию, которую монархия отняла у меня. Вернуть... свою жизнь.

Я могу уйти.

От этого замка, от этого трона, от этой ответственности.

Я могу отказаться от всего этого.

Дать Людвигу возможность править.

Я могла бы жить той жизнью, которую всегда планировала.

Снова стать простой старой Эмилией Леннокс.

Я могла бы быть с мужчиной, ради которого бьется мое сердце.

Вдали от посторонних глаз, с Картером рядом, в моих объятиях, под моими простынями.

Я смакую восхитительный нектар этой альтернативной сюжетной линии, мои вкусовые рецепторы поют от его сладости. Эта жизнь... она была бы чудесной. И я... я буду счастлива. Так пылко, безмерно счастлива, что, кажется, мои ребра могут взорваться.

Этот конец — тот, который я сама себе придумала — и есть настоящая сказка.

И она жила долго и счастливо...

Но если я чему-то и научилась за последние несколько месяцев, так это тому, что королевская жизнь редко похожа на сказочную фантазию. Настоящие короли и королевы не могут себе позволить писать свои собственные концовки. Ибо они не ставят собственное счастье выше счастья своего народа.

У меня есть выбор.

И все же выбора нет.

Это величайшая из ироний — наконец-то найти лазейку, которую я искала неделями, молилась о ней, когда меня против моей воли затащили в этот мир... и теперь она мне не нужна. Найти лазейку для побега именно тогда, когда ты уже полюбил свою тюрьму.

Человеческая природа — непостоянная штука. Вы не цените то, чем обладаете, пока это не вырвут из ваших рук. Вы принимаете как должное мнимую уверенность в своем существовании. То, что вы считаете неприкосновенным.

Пока я не узнала, что могу потерять эту корону на своей голове, я не боялась ее отсутствия. Я не понимала, что под ее сверкающим весом я изменилась безвозвратно. Без нее я больше не узнаю ту женщину, которая смотрит на меня в зеркало.

Ибо я не могу вернуться к той девушке, которой была раньше, да и не хочу. То, что раньше казалось мне бременем, теперь я считаю бесценным даром.

Судьба.

Мое предназначение.

Я — Ее Королевское Величество Эмилия Виктория Ланкастер, дочь Короля Лайнуса, внучка короля Леонарда, правнучка короля Льюиса. Я — королева Германии.

Я — лев на гербе Ланкастеров.

И мне жаль любого врага, настолько глупого, чтобы не убояться моего могучего рыка.

— ТЫ ЗНАЕШЬ, ты настоящая заноза в заднице.

Я вздрагиваю от звука голоса Хлои, отворачиваясь от экрана телевизора, где бесконечным потоком льются цифры опросов и политические комментарии. Она прислонилась к дверному косяку, крутит серебряный ключ и смотрит на меня с раздражением.

— Как ты сюда попала?

— Домработницы наконец-то нашли запасной ключ. На это ушло целых три часа.

Я закатила глаза.

— Неужели запертая дверь и радиомолчание не подсказали тебе о моем желании уединиться?

— К черту. Ты не должна быть одна сейчас. И уж точно не запираться здесь, так пристально глядя в телевизор. Ты поджаришь сетчатку глаза, если будешь продолжать в том же духе.

Я закатываю глаза.

— Я рискну.

— Я серьезно. — Она заходит в комнату, берет пульт с журнального столика и выключает телевизор.

— Эй! Я смотрела это.

— Хватит уже. Референдум пройдет. Или не пройдет. Ты либо выйдешь замуж за Олдена. Или не выйдешь. Ужасный Людвиг либо возьмет твою корону. Или не возьмет. — Она пожимает плечами. — На данный момент ты ничего не можешь с этим поделать.

— Значит, я должна просто сидеть здесь и ждать? Игнорировать тот факт, что каждый телеканал в этот самый момент транслирует на всеобщее обозрение все стороны моей жизни? Что твоя мать устроила политический переворот, чтобы силой забрать мою корону? Что мой друг, пока мы разговариваем, выбирает кольца с бриллиантами, чтобы увековечить этот фарс помолвки?

— Я сомневаюсь, что он выбирает кольцо. — Она делает паузу. — Конечно, ты наденешь что-нибудь из королевского хранилища. Вон тот потрясающий сапфир, который носила королева Елена... подарок твоего прадеда, короля Льюиса, я полагаю... Он такой большой, что на его фоне бриллиант «Надежда» выглядит как кусок никчемного камня.

— Хлоя. Пожалуйста, сосредоточься.

— Прости.

— Меня не волнует это чертово кольцо, ясно? Меня больше волнует, что Олден, кажется, намерен сделать мне предложение при первой же возможности. Он уже стоял у двери, шептал о наших дальнейших действиях. Он звонил мне три раза. Писал смс. Что мне делать?

— Ты можешь избегать его вечно.

— Спасибо, это так успокаивает.

— Ты можешь изгнать его из королевства.

— Предложи реальное решение, пожалуйста.

— Ты можешь... выйти за него замуж.

— Хлоя! Я серьезно.

— Я тоже. — Она пригвоздила меня взглядом. — Я лучше всех знаю, что у тебя есть свои причины не хотеть романтических отношений. Но дело не в романтике. Принятие предложения от Олдена – это политическая стабильность. Это может быть единственным способом сохранить твой трон.

— Я не верю в это. Я не могу в это поверить.

— Если ты выйдешь замуж за самую богатую семью в стране, ты успокоишь дворянство. Это полностью перечеркнет планы моей матери узурпировать тебя. Ее система поддержки – которая, давайте посмотрим правде в глаза, похоже, финансируется из кошельков Стерлингов – испарится. Стерлинги могут быть наглыми, но они не стали бы агитировать против собственного сына, если бы он был королем. Это социальное самоубийство.

Я уставилась на нее.

— Ты на самом деле серьезно.

Она садится на стул рядом с моим, выражение ее лица серьезное.

— Я просто думаю... если у тебя нет свободы выйти замуж по любви, ты можешь выйти за друга. За того, кто не причинит тебе боли. За того, чье общество тебе приятно. Кто-то добрый, стабильный и, как всегда, богатый. — Она делает паузу. — Если посмотреть на это с другой стороны... Я не могу представить мужчину, который бы подходил тебе больше, чем Олден Стерлинг.

Меня пронзает дрожь.

Потому что она права. Нет более идеального мужчины для меня, чем Олден. Даже не тот, кого бы я выбрала для себя.

Картер Торн мне не подходит.

Он не обладает ни одним из тех качеств, которые только что перечислила Хлоя.

Он не излучает ни доброты, ни стабильности.

Он нажимает на мои кнопки. Он проверяет мои границы. Он заставляет меня сомневаться в каждой точке зрения, которой я когда-либо придерживалась.

Он вовлекает мой разум вместе с сердцем, мою душу вместе с телом.

Он самый сложный, упрямый, непокорный мужчина, с которым я когда-либо сталкивалась.

Жизнь с ним не будет легкой.

Не простой и не незамысловатой.

Так почему же я так отчаянно хочу этого?

Почему я не могу его отпустить?

Словно услышав мои мысли, Хлоя прошептала:

— Ты должна двигаться от этого дальше, Э. По мне, так лучше раньше, чем позже. — Я резко смотрю на нее.

— Двигаться дальше от чего?

— От Картера.

Я вздрогнула.

— Я знаю... — Ее тон смягчается. — Я знаю, что он тебе небезразличен. Я знаю, что между вами все... сложно. Но я также знаю, как и ты, что вы двое никак не можете быть вместе. Особенно сейчас, когда Людвиг почти стал заместителем короля. — Она печально покачала головой. — Роман с твоим сводным братом был бы именно тем, что нужно вашим врагам, чтобы оправдать свои призывы к твоему отречению от престола.

Мои губы сжимаются, сдерживая гневные слова, которые я не смею произнести. Я знаю, что она права, но это не отменяет остроты ее слов. Правда обрушивается на мою спину, как удар плетью, взывая к крови.

— Я говорю это не как твоя сестра, а как твой официальный советник по социальным сетям, — мягко продолжает Хлоя. — Я говорю это, потому что вижу, как бы ты ни притворялась, что все хорошо, ты все еще опустошена его уходом.

— Это всего лишь оттого, что... Я не успела попрощаться, — шепчу я, мой голос срывается. — Он просто ушел. Это было так резко. Не было никакого завершения. И теперь он стал этой... этой... этой раной, которая никак не заживет. И я ненавижу себя за то, что я такая слабая, но иногда я едва могу дышать, я так сильно по нему скучаю.

Я насмехаюсь над собой.

— Насколько это жалко?

— Не будь так строга к себе. Может быть, тебе просто нужно больше времени, Э...

— Может быть. — Я прижимаю руку к сердцу, как будто это может остановить его боль. — Или, может быть, это будет моей жизнью. Навсегда. Возможно, мучения станут моей новой константой.

— Как ты думаешь, если бы у тебя был шанс попрощаться с ним как следует... Рассказать ему все то, что ты не успела сказать раньше... Тебе было бы легче? Смогла бы ты жить дальше по-настоящему?

— Я не знаю, Хлоя. И я не могу об этом думать, потому что этого никогда не произойдет. Он в Швейцарии, живет дальше. А я здесь. Сохраняю спокойствие и продолжаю жить, чего бы это ни стоило. Это просто... так и должно быть.

Мы оба молчим долгое время. Мой разум крутится в миллионе разных направлений одновременно. Я мечусь туда-сюда между двумя чрезвычайно разными будущими, которые разыгрываются в моем сознании в диаметральном дневном сне.

Олден, Картер, Олден, Картер.

Говорят, что любовь — это поле битвы. Если это так, то мое сердце стало самой кровавой из зон боевых действий, где двое совершенно разных мужчин без передышки сражаются за победу.

Тот, кого я должна хотеть.

И тот, на кого я не могу претендовать.

Олден.

Картер.

Олден.

Картер.

У Хлои нет причин лгать мне. Она, как никто другой, преследует мои интересы.

Так что, возможно, она права.

В конце концов, я должна двигаться дальше. Зачем откладывать неизбежное? Зачем ждать, чтобы принять предложение Олдена, если конечный результат будет тем же самым?

Все в этом мире, что стоит иметь, имеет свою цену. Брак с Олденом Стерлингом вполне может стать той ценой, которую мне придется заплатить, чтобы сохранить свое королевство.

Глубокий вздох Хлои выводит меня из задумчивости.

— Мальчишеская драма в стороне... Если я знаю свою мать, а я думаю, что знаю, то интервью, которое она дала сегодня, это только начало ее блицкрига. Она будет участвовать в каждой ночной передаче и утреннем ток-шоу, распространяя евангелие Людвига.

— И иллюстрировать достоинства моего вынужденного отречения, — ворчу я. — Сучка просто горюет, что я отняла у нее корону.

— Но ты в ней выглядишь намного лучше.

— Я не знаю. Может быть, все это знак.

— Знак чего?

— Что мне не суждено стать королевой. Что я должна отойти от этой роли. Что я вообще никогда не должна была быть королевой.

— Ладно, во-первых, это чушь. Ты классная королева – и я говорю это не только потому, что люблю тебя. Во-вторых, единственный знак, который я здесь вижу, это тот, который говорит, что моя мать – ужасный человек, которого нужно остановить.

— Я была немного занята организацией референдума. У меня не было времени замышлять уничтожение твоей матери в последнее время.

— Разве у тебя нет целой гвардии королевы в твоем распоряжении для подобных задач? — Она изогнула брови. — Делегат.

— Полагаю, я могла бы попросить Риггса проверить недавние сделки Октавии...

Хлоя кивает.

— Если ты найдешь достаточно компромата на нее, ты сможешь заставить ее отступить. Эта женщина не понимает, что такое компромисс. Взаимное уничтожение – единственный язык, на котором она говорит.

Я мрачновато усмехаюсь.

— А я-то думала, что после голосования все замедлится.

— Все никогда не замедляется. Жизнь похожа на игру в музыкальные стулья – чем старше ты становишься, тем быстрее играет музыка.

— Утешительно.

Она просто пожимает плечами.

Я прижимаю пальцы к вискам, где запульсировала мигрень.

— Боже, моя голова как будто сейчас взорвется.

Хлоя протягивает ко мне руку и шевелит пальцами.

— У меня есть средство от этого.

В прошлом она бы вытащила из кармана упаковку таблеток и попыталась бы запихнуть одну из них мне в горло. Но ее вновь обретенная трезвость означает отсутствие самолечения.

Я сужаю на нее любопытные глаза.

— Что за средство?

— Для начала оторвись от экрана телевизора. Эта дрянь сгниет в твоем мозгу.

— Знаешь ли ты, что один канал распространяет составное изображение моего лица, совмещенного с лицом Олдена, чтобы показать, как могут выглядеть наши потенциальные дети?

— Они были милыми?

— Не совсем в этом дело, Хлоя.

— Я не знаю... его светлые волосы и твои зеленые глаза... Может быть убийственная комбинация...

— Ты действительно собираешься дразнить меня? Сегодня? Из всех дней? Когда вся моя чертова жизнь рушится вокруг меня?

— Я вообще-то пришла помочь, веришь или нет. — Она подмигивает и поднимается на ноги. — Пойдем со мной.

— Куда?

— Куда угодно. Только... подальше отсюда. Подальше от замка, от этого города.

— Мы не можем просто уйти! Результаты голосования будут объявлены через несколько часов!

— Именно. Несколько часов. Это дает нам достаточно времени для быстрой диверсии.

— Хлоя... Я не могу.

— Назови мне хоть одну вескую причину, почему нет.

Я открываю рот, чтобы сделать именно это, но... По правде говоря, у меня нет ни одной веской причины, почему мы не можем покинуть замок. У меня нет никаких оправданий для того, чтобы сидеть здесь и думать обо всем, что сегодня может пойти не так, и слушать, как говорящие головы на экране телевизора издалека препарируют мою жизнь.

Заметив мою нерешительность, Хлоя берет меня за руку и неохотно поднимает с места.

— Ты так много работала последние несколько недель. Изнуряла себя. А теперь, как будто голосования было недостаточно, Октавия делает свой ход. Олден делает свой. Это слишком много для одного человека, чтобы справиться со всем сразу.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Ты измотана, перегружена и нуждаешься в серьезном отдыхе. — Она неодобрительно покачала головой. — Ты думаешь, я не заметила, как ты истощена? Думаешь, не видно, что ты едва держишься на ногах?

— Но...

— Никаких «но». — Она тянет меня к двери, ее тон не допускает никаких возражений. — Теперь мы уходим. Я уже сказала Галиции, чтобы она подогнала машину.

Я достаточно умна, чтобы понять, что это битва, которую я не выиграю... и достаточно самосознательна, чтобы признать правду в словах Хлои.

Прошла целая вечность с тех пор, как я занималась чем-то, кроме агитации за это голосование. Я почти забыла, каково это — провести день, не обхаживая вельмож на сборе средств, не устраивая трогательных фотосессий для вечерних новостей и не прорабатывая тезисы для пресс-конференции.

Мученически вздохнув, я оставляю телеэкран позади — а вместе с ним и все свои заботы о результатах референдума, далеких наследниках и коварных мачехах.

Хлоя права.

На данный момент будущее не в моей власти.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

К МОЕМУ УДИВЛЕНИЮ, это не один из лимузинов, ожидающих нас у бокового входа. Вместо этого мы оказываемся на заднем сиденье элегантного черного седана с обманчивым количеством лошадиных сил под капотом — Майбах.

С Галицией (и ее обширной тактической подготовкой по мобильности) за рулем мы быстро выезжаем за черту города на залитый солнцем участок грунтовой дороги, ведущий к подножию горного хребта, протянувшегося по восточной границе Германии.

Здесь нет ничего, кроме фермерских угодий и свежего воздуха. Ни одного здания в поле зрения, не говоря уже о другой машине. Не на кого произвести впечатление. Черт, даже поговорить не с кем.

Осознание этого освобождает.

Я не понимала, как сильно мне нужно пространство, пока у меня его не появилось. Насколько клаустрофобной стала моя собственная жизнь за последние несколько месяцев, окруженная камерами прессы и напыщенными представителями знати.

Впервые за долгое время я позволила своему тщательному фасаду единства отступить и просто... дышать.

Вдох и выдох.

Глаза широко открыты.

Впитывая ощущения, как пациент, только что очнувшийся от комы, мои чувства почти притупились от неупотребления.

Хлоя включает музыку, а я опускаю окна, впуская вихрь ветра. Пахнет свежескошенным сеном и распускающимися цветами — опьяняюще цветочное попурри, зарождающиеся нотки весны плывут в моей голове, как наркотик.

— Дай газу, Галиция! — Хлоя командует рядом со мной, ее голова свешивается из окна, как у собаки. Она смеется, когда рыжие волосы хлещут ее по лицу, звук уносится порывом воздуха задолго до того, как достигает моих ушей.

Галиция проверяет, пристегнуты ли мы оба ремнями безопасности, прежде чем нехотя выполняет наши повторные просьбы.

Больше скорости.

Больше.

Больше.

Больше.

Мы выезжаем на грунтовую прямую и начинаем лететь. Двигатель Майбаха с наддувом без усилий несет нас по дороге так быстро, что окружающий мир превращается в размытое пятно. И когда вокруг нет никого, кто мог бы осудить меня — ни съемочных групп, ни микрофонных стоек наготове, ни ястребиных глаз пользователей социальных сетей, документирующих каждый мой шаг, — я запрокидываю голову назад и кричу на ветер, пока все напряжение последних нескольких недель не покидает мое тело в огромном порыве. Пока беспокойство о результатах референдума, политических последствиях, подковерных врагах и грядущих предложениях не исчезнет из моего сознания, и единственное, что останется — это...

Свобода.

Абсолютная свобода.

— Спасибо, — кричу я Хлое сквозь рев ветра и рычание Майбаха. — Мне это было нужно!

Хихикая, как сумасшедшая, она протягивает руку через заднее сиденье и хватает меня за руку, сжимая так сильно, что хрустят кости пальцев. Я не слышу ее слов, но я ясно читаю их на ее губах, когда она произносит их мне.

Люблю тебя, сестренка.

ПОСЛЕ ПОСЛЕДНЕГО ДНЯ АДРЕНАЛИНА я засыпаю в машине на обратном пути в замок и просыпаюсь от толчка, когда мы останавливаемся на подъездной дорожке. Моргая мутными глазами, я оглядываюсь вокруг в замешательстве, когда понимаю, что мы не в Уотерфордском дворце. Майбах простаивает на незнакомой круговой дороге перед возвышающимся поместьем, которого я никогда раньше не видела.

Зрелище, впечатляющее — внушительные каменные ступени, богато украшенные мраморные карнизы, готические башни, устремленные в угрюмое послеполуденное небо. Я замечаю несколько горгулий, стоящих на страже на черных двускатных крышах, их клыкастые лица искажены в усмешке.

— Где мы находимся?

— Хайтауэр, — лаконично отвечает Хлоя.

— Что?

— Хай-тау-эр.

Я закатываю глаза.

— Да, спасибо, я слышала. Мне просто интересно, почему, именно ты привезла меня в дом своего детства, а не обратно в замок?

— Считай, что это вторая фаза операции «Отвлечение».

— Меня не нужно больше отвлекать. Я обещаю, что не буду смотреть новости, пока не закроются избирательные участки и не будут объявлены результаты. И я не буду даже гуглить имя фон Штрауса.

— Никто тебе не верит.

— Галиция мне верит! Правда, Галиция?

Мой личный охранник ничего не говорит с водительского места.

Хлоя фыркает.

— Видишь? Даже она не верит, что тебе можно доверять наедине с поисковой системой, сегодня. Тебе нужна здоровая дистанция от всего того, что тебя напрягает, Э. Технологический детокс.

— Хорошо. Как скажешь. — Я скрещиваю руки на груди и бросаю на нее свой лучший язвительный взгляд. — Эта фаза твоего плана хотя бы включает в себя еду? Потому что я умираю с голоду.

— Я уверена, что в кладовой есть все необходимое. Хотя я не была здесь уже довольно давно.

Мне приходит в голову тревожная мысль.

— Не может быть, чтобы Октавия была внутри, не так ли?

— Нет, Ваше Величество, — предлагает Галиция, встретившись с моими глазами на заднем плане. — Как вы и просили, мы начали отслеживать ее местонахождение. В настоящее время она проживает в поместье Бейнов.

— В смысле Рэмси Бейна? — Мой нос морщится от отвращения при упоминании бывшего командира королевской гвардии – одного из самых неприятных людей, с которыми я когда-либо имела несчастье встречаться. — Эти двое составляют подходящую пару...

— Мусор притягивает мусор. — Хлоя пожимает плечами. — Это наука.

Я фыркнула.

— Я просто рада возможности наконец-то увидеть Хайтауэр без членов твоей семьи, чтобы все усложнить. Я давно хотела его посетить. После всех тех историй, которые ты мне рассказывала, будет приятно лично увидеть, где ты выросла.

Где вырос Картер.

Хлоя долго смотрит на меня, не отвечая, на ее лице застыло непонятное выражение.

— Что? — спрашиваю я, моргая на нее. — У меня слюни на щеке или что?

— Нет, ты в порядке.

— Тогда почему ты так на меня смотришь?

— Просто так. — Она помахала мне своим телефоном. — Я собираюсь провериться у доктора Хесс. Ты сначала зайди внутрь, я тебя догоню.

— Я подожду тебя.

— Нет!

Мои брови приподнимаются от ее резкого тона.

— Извини, — бормочет она. — Просто... Мне нужно немного побыть одной, хорошо?

— Конечно. Извини. — Положив руку на ручку двери машины, я сужаю глаза на нее. — Ты уверена, что с тобой все в порядке? Ты ведешь себя как-то... не так.

— Просто заходи, ладно?

Я смотрю на Галицию, сидящую на водительском сиденье, но она просто пожимает плечами и вылезает из Майбаха. Я открываю свою собственную дверь и следую за ней к впечатляющему переднему фасаду особняка, насвистывая, когда в поле зрения появляются новые детали. Архитектура действительно изумительна.

— Нам разрешено здесь находиться?

Галиция смотрит на меня, забавляясь.

— Поскольку это ваше королевство, я полагаю, что вам разрешено идти куда угодно, Ваше Величество.

— Я имела в виду, безопасно ли здесь находиться. Обычно Риггс не разрешает мне выйти в этот чертов туалет без полного контингента стражников наготове.

— Мы регулярно проверяем все королевские владения. Кроме того, по периметру стоит отряд стражников. Уверяю вас, мы в полной безопасности.

— Тем не менее, я удивлена, что ты позволила Хлое уговорить тебя привезти меня сюда.

Губы Галиции искривились.

— Она привела хороший довод.

— Что ты имеешь в виду?

— Увидишь.

Я сужаю на нее глаза, но она не предлагает никаких дальнейших объяснений. И как только мы проходим через двери в фойе, все мое любопытство быстро сменяется благоговением.

— Ух ты, — пробормотала я, вращаясь по медленному кругу, задрав голову к высокому потолку. В другой жизни, если бы Лайнус взял меня в качестве своей дочери, это мог бы быть мой дом. Это практически дворцовый дом – совсем не похоже на полуразрушенный дом в Хоторне, где я провела свою юность.

Я прохожу по первому этажу, заглядываю в разные комнаты, провожу пальцами по старинной мебели. Поместье намного меньше, чем Уотерфордский дворец, но его внутреннее убранство не менее прекрасно. Возможно, даже больше. Произведения искусства на стенах могут посрамить Лувр.

Странно представить, как Картер и Хлоя в детстве бегали по этим позолоченным залам, скользили по толстым перилам лестницы, били ладонями по клавишам рояля в гостиной. Это не тот дом, где детей поощряют быть детьми. Интересно, оставляла ли Октавия им хоть немного пространства для радости?

Скорее всего, нет.

Эта карга не знает значения этого слова.

Я пробираюсь вглубь дома, настолько поглощенная картинами, написанными маслом на стенах, что даже не замечаю, когда Галиция отстает. Я также не замечаю, что Хлоя не догоняет меня, как она обещала, — то, что обычно вызывает тревогу в моей голове.

Я слишком увлечена, чтобы что-то заподозрить.

В конце концов, я оказываюсь в великолепной библиотеке. Я задыхаюсь, когда вхожу внутрь, потрясенная ее красотой. С обнесенными балконами, книжными полками от пола до потолка, перекатывающимися лестницами и множеством уголков для чтения, она напоминает мне ту, которую Чудовище подарило Белль в моем любимом диснеевском фильме детства.

День за окном стал пасмурным, не позволяя солнечным лучам проникать сквозь толстые оконные стекла. Бра приглушены до самого низкого уровня, что мало помогает осветить многочисленные ряды книг. Несмотря на темноту, мои глаза улавливают слабый мерцающий свет камина, идущий откуда-то из глубины библиотеки.

Заинтригованная, я направляюсь к источнику, влекомая им, как мотылек пламенем. Пробираясь между двумя высокими стеллажами, я провожу кончиками пальцев по десяткам пыльных корешков. Стук моих высоких каблуков заглушает плюшевый ковер, пока я пробираюсь все ближе к огню. Мое сердце, без всякой причины, начинает колотиться — барабанный бой необъяснимого напряжения.

Тук-тук.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Когда я дохожу до конца ряда, в поле зрения появляется камин... и я резко останавливаюсь. Мои руки падают с книг, мертвым грузом лежа на боках. Мое сердце сильно замирает в груди, а затем снова начинает биться с удвоенной скоростью.

Теперь все понятно — почему Хлоя ждала в машине. Почему Галиция отстала. Это была не случайность, а скорее... тщательно продуманная оркестровка.

Потому что у камина стоит мужчина с металлической кочергой в руке. Он стоит спиной ко мне, каждый широкий мускул его плеч полностью скрыт под тканью темно-серой рубашки, когда он наклоняется вперед, чтобы переставить горящие поленья. Его волосы длиннее, чем я видела раньше, и падают ему на глаза, когда он наклоняется.

Я резко моргаю, чтобы убедиться, что это не какое-то видение. Плод моего воображения, порожденный моими самыми тайными желаниями. Но когда я открываю глаза, он все еще стоит там.

Он реален.

Я должна издать какой-то звук — вздох, вздох, тоскливую ноту тоски, — потому что мужчина застывает и выпрямляется во весь рост. В замедленной съемке он поворачивается лицом ко мне, каждый мускул его тела напряжен.

Когда он видит меня, стоящую в мини-юбке и безразмерном свитере, кочерга выскальзывает из его руки и падает на мраморный пол. Вся кровь оттекает от его лица, как будто он увидел привидение.

— Ты.

Картер отшатывается назад, как будто его ударили. Наши глаза встречаются — лазурно-голубые, столкнувшиеся с изумрудно-зелеными, молния неверия и тоски, как два фронта бури, столкнувшиеся без предупреждения. Ряд эмоций мелькает на его лице так быстро, что трудно уследить за всеми.

Шок.

Возмущение.

Ярость.

Отчаяние.

Молчание тянется слишком долго. Очевидно, что он так же удивлен тем, найти меня здесь, как и я его. Никто из нас не знает, с чего начать.

Что сказать человеку, которого ты думал никогда больше не увидишь?

— Что ты здесь делаешь? — наконец произносит Картер, его позвоночник выпрямляется от напряжения.

— Что я здесь делаю? Что ты здесь делаешь? Ты должен был быть в Швейцарии.

— Я вернулся.

— Ясно.

Я прикусила язык, чтобы сдержать слова, пробивающие себе путь в горло. Я хочу спросить, почему он вернулся в Германию и не удосужился сообщить мне. Я хочу спросить, почему он прячется в доме своего детства, как беглец. Я хочу спросить, скучал ли он по мне, эти долгие недели, которые мы провели в разлуке.

— Ты знала, что я здесь?

Я вздрагиваю от этого вопроса.

— Конечно, нет. Ты думаешь, я устрою тебе засаду после того, как мы расстались?

— Так это просто случайное совпадение?

— Нет, — бормочу я. — Это Хлоя. Она должна была знать, что ты здесь и... — Я прервалась.

И решила устроить нам «родительскую ловушку».

Его хмурый взгляд усиливается. Хотелось бы мне, чтобы он не выглядел так сексуально.

— Я должен был догадаться, что лучше не говорить ей, что я вернулась в Германию.

— Ах да, не дай бог кому-нибудь узнать, что неуловимый Картер Торн вернулся на родину. — Мои глаза сузились. — Тогда зачем ты вернулся? Очевидно, не для того, чтобы увидеть свою семью.

Не для того, чтобы увидеть меня.

Он отводит взгляд, разрывая зрительный контакт быстрым движением головы. Я изучаю его лицо в профиль — резкость челюсти, гордая переносица, упругий склон носа, упругий изгиб губ. Он так красив в мерцающем свете камина, что трудно смотреть на него прямо, не чувствуя слабости в коленях.

— Ну? — спрашиваю я, тяжело сглатывая. — Что ты здесь делаешь, Картер?

— Осуществляю свои конституционные права.

— Что?

Его глаза снова встречаются с моими. Теперь они насторожены; тщательно очищены от всех эмоций. Как и его голос. Каждое слово вылетает, как пуля из ствола.

— Я вернулся, чтобы отдать свой голос на твоем референдуме.

Мой рот открывается. Закрывается. Открывается снова. Я ищу слова, но все они исчезли. Из всего, что я ожидала от него услышать в этот момент... голосование даже не вошло в список.

— Может быть, я не смогу публично стоять рядом с тобой, но это... — Его рука сжимается в тугой клубок напряжения. — Это я могу сделать.

— Почему? — шепчу я.

— Эмилия. — Его голос разрывает мне сердце. — Ты знаешь, почему.

Он вернулся ради меня.

Чтобы поддержать меня, единственным способом, которым он мог.

— Картер...

Он напрягается, когда я произношу его имя.

— Ты должна уйти. Найди Хлою, садись свою машину и уезжай.

Мои глаза щиплет, уязвленная абсолютной пустотой в его голосе.

— Если ты этого хочешь.

Он горько смеется.

— Когда то, чего я хочу, было фактором в наших отношениях?

Мои глаза закрываются, чтобы сдержать угрозу слез.

— Я не могу ссориться. Не снова. Не с тобой. Я... Я уйду. Прости, что потревожила тебя. Это было не намеренно, поверь мне.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, чувствуя, как из глаз начинают течь первые дорожки слез.

— Ты собираешься выйти за него замуж?

Этот вопрос останавливает меня на месте. Я не могу ответить. Я даже не могу пошевелиться. Я парализована, прислушиваясь к звуку шагов Картера, который приближается ко мне. Он останавливается у меня за спиной — не касаясь меня, но почти. Достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его дыхания, шевелящего волосы на моем затылке. Достаточно близко, чтобы, если я откинусь назад, наши тела соприкоснулись.

— Эмилия.

Дрожь пробегает по моему телу — первые предупреждающие раскаты приближающегося землетрясения.

— Неужели. Ты. Собираешься. Выйти замуж. За него. — Голос Картера практически рычит. — Ответь мне.

— Я не знаю, — сокрушенно признаюсь я.

— Ты не знаешь? — Он наклоняется, его рот касается раковины моего уха. — Это правда?

Я смыкаю губы, не уверенная, сдерживаю ли я всхлип или стон. Когда речь идет о Картере, вред и желание всегда участвуют в смертельном танце, разделенные тонкой, как бритва, линией. Я балансирую на ее обрыве, гадая, в какую сторону мы упадем на этот раз.

— Я думаю, ты знаешь, — злобно шепчет он. — Я думаю, ты уже решила. Ты просто еще не призналась себе в этом.

Я снова вздрагиваю, на этот раз сильнее.

— Ты собираешься выйти замуж за Стерлинга. Укрепить свое положение. Стабилизировать королевство. Не так ли, Эмилия?

— Да.

Мое утверждение едва слышно.

Его ответное молчание оглушительно.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он наконец заговорил снова. Его голос пронизан болью, настолько сильной, что она ощутима в воздухе вокруг нас.

— Я не знаю, что я сделал в прошлой жизни, но это должно быть действительно ужасно, чтобы заслужить эти мучения.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Он так близко — всего в нескольких дюймах от меня. Я могу утонуть в его глазах. В них плавает океан печали.

— Так вот кто я для тебя? — Я задыхаюсь. — Мучение?

— Нет.

— Тогда что? Сожаление?

— Призрак. — Это слово вырывается из его уст, как проклятие. — Я могу видеть тебя там, но я не могу прикоснуться к тебе. Не могу почувствовать твою кожу на своей. Не могу притянуть тебя в свои объятия. Ты полностью исчезла. И все же, ты здесь – преследуешь меня.

— Ты думаешь, это намеренно? Ты действительно веришь, что я намеренно причинила тебе боль?

Он не отвечает. В его челюсти дергается мускул.

— Ты думаешь, мне тоже не больно? Что я не умираю без тебя последние несколько недель? Что я не лежу без сна по ночам, желая поговорить с тобой? — Мой голос трещит, внутри меня открывается еще одна линия разлома. — Ты хранитель моих секретов и владелец моей души. Не видеть тебя каждый день... не прикасаться к тебе, не целовать тебя, не обнимать тебя или просто дышать твоим воздухом... это пытка, Картер. Пытка.

Боль пульсирует по его лицу.

Я наклоняюсь ближе — наши губы уже почти касаются друг друга.

— Ты говоришь, что я призрак? С таким же успехом ты забрал с собой все мои жизненно важные части и оставил меня пустой.

Наши глаза встречаются. Наши дыхания смешиваются. Мы находимся на грани поцелуя. Флиртуем с катастрофой. И мы оба это знаем.

Картер первым разрывает зрительный контакт — отстранившись от меня, он решительными шагами пересекает комнату, оставляя между нами столь необходимое пространство. Его руки приземляются на камин, он сжимает камень с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Я не вижу его лица, но по одному только тону знаю, что оно выражает мрачное выражение.

— Если бы я мог вернуть его, я бы вернул. — Он делает паузу. — Твое сердце. Но, похоже, я променял его на свое собственное. Вместе с моей душой.

По моей щеке скатывается слеза. Я смотрю на его спину, желая прижаться к нему, обхватить его за талию, прислониться головой к сильным плоскостям его плеч. Но это не принесет ничего хорошего ни одному из нас.

— Хлоя привела меня сюда, потому что я сказала, что мне нужно завершение. Чтобы... чтобы отпустить тебя. — Слова кислые, как яд.

Его хватка крепнет.

— Это так?

— Я не хочу. Но, думаю, мы оба знаем, что у меня нет выбора.

— И как именно я должен помочь в этом, Эмилия? Пожалуйста, дай мне способ как я могу быть здесь полезным.

— Просто... — Мой голос снова срывается. Я делаю все возможное, чтобы взять его под контроль, но это трудно. — Скажи мне, что ты будешь счастлив. Скажи, что ты не позволишь этому – нам – сделать тебя горьким или издёрганным. Скажи мне, что ты будешь жить дальше. Скажи, что не будешь оглядываться назад с сожалением. Скажи мне, что ты найдешь кого-нибудь... — Всхлип забивает мое горло, угрожая вырваться наружу. Я бесполезно сглатываю. — Кого-то, кто будет любить тебя бесконечно. Потому что ты заслуживаешь этого, Картер. Ты так этого заслуживаешь.

Его позвоночник стал таким жестким, что кажется, он сделан из того же мрамора, что и камин. Мне кажется, он даже не дышит.

— А что насчет тебя? — прохрипел он, слова стали свинцовыми.

— А что со мной?

— Ты сказала мне все, что хочешь для меня. А чего ты хочешь для себя?

Тебя, думаю я, но не говорю, потому что это бесполезное желание.

— Ничего, — лгу я. — Мне достаточно знать, что ты счастлив.

Он смеется так холодно, что я дрожу.

— Давай не будем плясать вокруг правды, Ваше Величество. Ты не хочешь завершения. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе красивую ложь о счастливом будущем, которое ждет нас впереди. Ты хочешь, чтобы тебя спустили с гребаного крючка, укутав в теплое одеяло обмана – что мне и без тебя хорошо живется, что все к лучшему, что мы оба не станем несчастными, когда все будет сказано и сделано.

— Не надо. Не говори так.

— Почему нет? — Он поворачивается и смотрит на меня, его лицо потемнело от гнева, глаза сузились от презрения. — О, я забыл. Ты не хочешь правды. Тебе нужна ложь. — Я смотрю, как его адамово яблоко неровно покачивается. — Хорошо. Я солгу тебе, Эмилия. Что ты хочешь услышать?

Я не могу вымолвить ни слова, мое горло сковало горе. Оно настолько плотное, что поглощает меня.

— Я... — Он делает один шаг. — Я не позволю этому сделать меня несчастным.

Я втягиваю воздух, стараясь не зарыдать.

Хорошо.

Это хорошо.

Это то, о чем я просила.

Это то, что мне нужно было услышать.

— Я... — Он делает еще один шаг. — Буду жить дальше с кем-то новым.

Слезы начинают серьезно течь по моим щекам. На этот раз мне удается кивнуть, поощряя его продолжать. Он уже на полпути через комнату – в шести футах от меня. А кажется, что целая миля.

— Что еще, Ваше Величество?

— Ты не... — Я икнула. — Ты не будешь оглядываться.

Он делает еще один шаг.

— Я не буду оглядываться.

Я киваю, теперь плачу сильнее.

— Ты будешь, сча-сча... — жалобно фыркаю я. — Счастлив без меня.

— Я буду счастлив без тебя.

— И успешен.

— И успешен, — повторяет он.

— Потому что ничего этого не должно было быть. — Он не повторяет слова, но я плачу слишком сильно, чтобы заметить это. Я зажмуриваю глаза, чтобы подавить слезы, когда разбитые слова вырываются наружу. — Потому что мы никогда не были настоящими. Потому что ты никогда не любил меня. Потому что я никогда...

Внезапно, без всякого предупреждения, мое тело ударяется затылком о книжную полку. По меньшей мере три тома с грохотом падают на пол от силы удара. Жесткое тело Картера сталкивается с моим, жестоко вдавливая меня в полки.

Большая рука смыкается вокруг моего горла — не душит меня с какой-либо силой, но надежно фиксирует на месте. Я не могу пошевелиться, да и не хочу.

Я жажду его прикосновений уже несколько недель.

Непрекращающийся голод по прикосновениям.

Мои влажные глаза открываются ему навстречу, и смесь гнева и отчаяния, которую я вижу в них потрясает меня до глубины души. Его рот касается моего, когда он говорит, и каждое слово звучит рыком на моих губах.

— Никогда не проси меня говорить, что я не люблю тебя.

Я чувствую, как мое сердце колотится в груди, и я позволяю своему телу колотиться вместе с ним — вперед, сопротивляясь хватке на моей шее, пока мой рот не сливается с его ртом.

Страсть взрывается в тот момент, когда наши губы соприкасаются. Мой стон потребности теряется под рыком желания Картера, когда он полностью контролирует поцелуй, его язык проникает в мой рот, его руки двигаются вниз по моему телу, разжигая инферно страсти, которое поджигает мои нервные окончания.

Да.

Да.

Да.

Это то, что мне нужно.

То, ради чего я живу.

То, ради чего я готова умереть.

Мои ноги обхватывают его талию, и он легко поднимает меня к полкам. Моя юбка взлетает вверх, когда мой позвоночник ударяется о книги, о литературное изголовье, сбивая еще несколько на пол. Я едва замечаю — я слишком увлечена поцелуем. В ощущении того, как рот Картера поглощает мой, как его мускулистое тело прижимается ко мне так плотно, что я едва могу дышать.

— Боже, Эмилия, — бормочет он, прижимаясь ко мне. Я задыхаюсь, когда он приводит наши тела в новое соответствие, его длина прижимается к моему ядру через ткань его брюк. — Ты мне нужна.

— Ты мне тоже нужен, — вздыхаю я. — Так сильно, что больно.

Надежно прижимая меня к полкам своими бедрами, он скользит одной рукой в мое нижнее белье, стонет мне в рот, когда чувствует, как я возбуждена. Как я готова.

Возьми меня сейчас.

Сильно.

Быстро.

Сделай меня своей.

Его сильные пальцы разрывают тонкое кружево моего нижнего белья за секунды, превращая их в ленточки. Они падают на пол вместе с упавшими книгами.

Картер начинает трахать меня своей рукой, восхитительно медленные удары вызывают фейерверк в моем теле. Мой позвоночник прижимается к книжной полке, когда внутри меня начинают нарастать первые волны оргазма.

Я выкрикиваю его имя, когда он снова целует меня — с такой силой, что я уверена, на моих губах появятся синяки. Но мне все равно. Я целую его в ответ с такой же силой, с трудом соображая, когда его пальцы двигаются внутри меня. Оргазм, который он вызывает, настолько силен, что я кричу ему в рот, сотрясаясь в его объятиях, и афтершоки проходят через меня почти целую минуту. Но я все еще не насытилась.

Мне нужно больше.

Мне нужен он.

Внутри меня.

Прямо сейчас.

Нетерпеливыми пальцами я расстегиваю пряжку его ремня и скольжу вниз по его молнию, без промедления погружая руку в его брюки. Он достаточно тверд, чтобы мои кости заныли; без него, который держит меня прямо, я бы превратилась в лужу конечностей на полу библиотеки.

Болты желания без остановки стреляют между моих ног, эротический электрический шторм бушует во всем моем теле. Когда я чувствую, что Картер стоит у моего входа, а головка его члена упирается в мое скользкое ядро, я думаю, что могу взорваться от интенсивности моей потребности в нем.

— Картер, — шепчу я, невысказанная мольба.

Он отвечает толчком бедер, стонет, входя в меня, и сила этого толчка почти опрокидывает полку у меня за спиной. Еще больше книг падает на пол, когда он начинает двигаться в бешеном темпе, который соответствует грохоту моего сердцебиения — так сильно, так быстро, так глубоко, что я думаю, что могу разорваться на две части под его руками.

Цепляясь за жизнь, я впиваюсь ногтями в его плечи, пока он приближает нас обоих к точке разрыва, по одному удару за раз.

Да.

Боже.

Да.

Внутри меня нарастает пульсирующее давление — неотвратимое течение, грозящее унести меня прочь. Мои полузакрытые глаза смотрят на Картера, не разрывая контакта. Его челюсти крепко сжаты, каждая жилка на шее вздулась от желания, и он трахает меня сильнее, чем когда-либо прежде.

Как будто он знает, что это будет в последний раз.

Его дыхание стало затрудненным, зрачки расширились от желания. Я вижу, что он близок к тому, чтобы кончить; так же близок, как и я. Мы — одно существо, одна сущность, движемся совершенно синхронно.

— Ты моя, — рычит он сквозь стиснутые зубы. — Неважно, за кого ты выйдешь замуж, неважно, что случится, когда ты покинешь эту комнату, неважно, увидимся ли мы когда-нибудь снова. — Он входит еще глубже, каждый толчок подчеркивает его слова. — Ты. Моя.

Мой стон — это крик — отчаяния, желания. От наслаждения и боли.

— Скажи это.

— Я твоя, — выдохнула я, задыхаясь.

— Навсегда.

— Навсегда.

С этим мы оба достигаем кульминации — его голова зарывается в ложбинку моей шеи, когда он изливается в меня, мое лицо взлетает к потолку, когда мой разум исчезает в потоке искр.

Моя любовь.

Я твоя.

Тогда.

Сейчас.

Всегда.

...даже когда я не принадлежу ему.

МЫ ЗАНИМАЕМСЯ любовью еще два раза на плюшевом ковре перед камином — быстро, неистово, полностью осознавая, что время стремительно уходит. Думаю, мы оба знаем, что это наш последний шанс побыть вместе; неожиданный прощальный подарок, который мы должны запомнить. Я выжигаю детали нашего украденного момента в своем сознании, как клеймо, смакуя каждую бесконечно малую грань.

Его вес между моими бедрами.

Его щетина на моей щеке.

Прикосновение его губ к моей шее.

Мозоли от его пальцев на моей коже.

На один час мы отбросили все то, что делает невозможным быть вместе. Наши имена, наши роли, наше прошлое, наше будущее. Картер и Эмилия перестают существовать, как и мир за пределами этой библиотеки. Мы словно попали в какое-то альтернативное измерение. Дневной сон.

К сожалению, даже самые сладкие сны длятся недолго. Мы оба это знаем...

Пора просыпаться.

Когда огонь в очаге начинает угасать, я смотрю на Картера в слабом свете тлеющих углей, а мои пальцы прокладывают рассеянные дорожки по его обнаженной груди. Он смотрит на меня в ответ, в его глазах уже отчетливо видна боль от нашего предстоящего прощания.

— Не говори этого, — шепчу я. — Пожалуйста.

— Хорошо. Не скажу.

Но я все равно слышу это — в заминке его дыхания, в улове его голоса, в пульсации его пульса.

Решив не плакать, я протягиваю руку и прослеживаю профиль его лица. Только один раз - от линии волос, вниз по гордому наклону носа, по губам, по подбородку, вдоль линии челюсти.

Он — мое любимое произведение искусства.

Шедевр.

Я могла бы смотреть на него до конца жизни, если бы мне дали такую роскошь. Когда я закончила, я заставила себя отстраниться. Онемев, я поднимаюсь на ноги, собираю свою выброшенную одежду и натягиваю ее. Картер не двигается со своего места на ковре, но я чувствую тяжесть его взгляда на мне, который следит за каждым моим движением, готовясь снова уйти из его жизни.

В последний раз.

Мы всегда уходим друг от друга.

Всегда прощаемся друг с другом.

Всегда вырываем свои собственные сердца ради еще одного прикосновения, еще одного поцелуя, еще одного мгновения.

Мне удается сдерживать слезы все время, пока я одеваюсь. Даже когда я смотрю на него в последний раз; я не хочу, чтобы его последним воспоминанием обо мне были слезы и рыдания.

Только когда я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю уходить, мои глаза начинают щипать.

— Эмилия.

При звуке моего имени я останавливаюсь, но не позволяю себе оглянуться.

— Я люблю тебя.

Его слова — это копье в сердце, пронзающее меня насквозь. Я хватаюсь за полку рядом со мной для поддержки, чувствуя внезапную слабость. И перед лицом его признания я обнаруживаю, что, в конце концов, я недостаточно сильна; слезы просачиваются наружу, текут по моим щекам, когда я повторяю ему слова.

— Я тоже тебя люблю.

Боль пронзает меня, как нож. Я слепо бегу к двери, хотя знаю, что он не гонится за мной. Не в этот раз.

Мы оба знаем, что все наконец-то кончено.

Глаза застилают слезы, я выхожу на подъездную дорожку и, спотыкаясь, направляюсь к Майбаху, где ждут Хлоя и Галиция. И когда мы оставляем Хайтауэр позади, я чувствую, что вместе с ним я оставила часть самой себя.

Полагаю, я получила то, за чем приехала.

Завершение.

Так почему же мое сердце все еще так чертовски болит?

ХЛОЯ держала меня всю дорогу домой, гладила мои волосы, пока я плакала в ее объятиях. Она не спрашивает, что случилось. Ей это и не нужно. Горе моих прерывистых рыданий говорит ей достаточно ясно, что произошло между мной и ее братом.

Возвращение в замок занимает почти час. К тому времени, как мы приезжаем, наступает полная темнота. Я готова лечь спать; я готова оставить бурные события этого дня позади.

Мы сворачиваем на парадную дорогу, но обнаруживаем, что путь заблокирован. Я сажусь, когда Майбах с толчком останавливается, глаза расширяются, когда я вижу это зрелище. Сотни немцев заполнили улицу, стоя на страже у ворот замка.

— Что за черт? — шепчу я.

Галиция быстро включает задний ход, но уже слишком поздно. Толпа уже заметила нас. Раздается ликование, наполняющее воздух, когда они в унисон скандируют мое имя.

Да здравствует королева Эмилия!

Да здравствует королева Эмилия!

Да здравствует королева Эмилия!

Обескураженная, я смотрю на Хлою... и вижу, что она смотрит в свой телефон, пролистывая последние заголовки с расширенными глазами.

— Что такое?

Она оглядывается на меня, ее губы кривятся в язвительной улыбке.

— Референдум.

Мой желудок подпрыгивает.

— Последние голоса набраны?

Она кивает.

Я слишком боюсь спросить. Я смотрю на нее, ожидая, что новости упадут, как лезвие гильотины.

— Э... — Хлоя хватает меня за руку. — Оно прошло.

Мой мир уходит у меня из-под ног. Я изо всех сил пытаюсь осознать то, что я слышу.

— Прошло? Ты имеешь в виду... мы действительно выиграли?

Хлоя сияет.

— Мы выиграли. Мы, черт возьми, победили!

— Мы победили, — повторяю я, с трудом веря своим словам.

— С этого дня германские женщины имеют право баллотироваться в Парламент. В премьер-министры. — Хлоя победно потрясает кулаком. — Сосите, Палата Лордов! Ваш домен вот-вот получит долгожданное вливание эстрогена!

Снаружи, вдалеке, аплодисменты преследуют нас по подъездной дорожке, пока Галиция маневрирует Майбахом к частным задним воротам.

Да здравствует королева Эмилия!

Да здравствует королева Эмилия!

Это нереально, слышать, как они скандируют мой титул.

— Э... — шепчет Хлоя, сильнее сжимая мою руку. — Ты сделала это. Ты слышишь меня? — Она смотрит в окно, где вдалеке толпа становится все меньше. — Ты слышишь их?

Да здравствует королева Эмилия!

Да здравствует королева Эмилия!

— Я слышу их, — бормочу я.

— Они говорят, что голосование прошло с большим перевесом. Это было даже не близко. Оппозиция была выбита из колеи.

Я пожимаю плечами.

— Наверное, Симмс был прав – не всегда можно предсказать, что сделают люди, когда окажутся в кабинке для голосования.

— Ланкастерская львица пробивает себе дорогу к парламентской реформе, — читает Хлоя с экрана своего мобильного телефона, быстро прокручивая заголовки. — Эмилия Освободительница: как молодая королева Германии формирует феминистское будущее.

Хлоя смотрит на меня.

— Подруга. Ты официально такая крутая.

Несмотря на мои опухшие от слез глаза и распухший от поцелуев рот, несмотря на боль утраты, излучаемую левой стороной моей груди... Я чувствую, как мое лицо расплывается в неудержимую улыбку.

Мы победили.

Мы действительно победили.

Даже если я больше ничего не добьюсь за время своего правления... Даже если Людвиг свергнет меня с трона... Даже если мне пришлось пожертвовать всем, чтобы добраться сюда... Моей семьей, моим будущим, моей любовью...

Я сделала это.

Я сделала это.

И я чертовски горжусь.

Скандирование становится все слабее, пока мы мчимся к задним воротам, но я все еще слышу его.

Да здравствует королева Эмилия!

Да здравствует королева Эмилия!

Впервые я не чувствую, что это ошибка — честь, оказанная мне случайно или мантией, наброшенной на меня без согласия. Это похоже на то, что я начинаю зарабатывать, в своем собственном праве. Заслуга, которую я начинаю заслуживать.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

——————————————————————————————————————————

ОФИЦИАЛЬНЫЙ ПРЕСС-РЕЛИЗ

УОТЕРФОРДСКОГО ДВОРЦА

В ЭТОТ ДЕНЬ, ПЯТНАДЦАТОГО АПРЕЛЯ В ГОД ГОСПОДА НАШЕГО ДВЕ ТЫСЯЧИ ДВАДЦАТЫЙ

ЕЕ КОРОЛЕВСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ЭМИЛИЯ ВИКТОРИЯ ЛАНКАСТЕР ИЗ ГЕРМАНИИ И ЛОРД ОЛДЕН НОТТИНГЕМ СТЕРЛИНГ ИЗ ВЕСТГЕЙТА ПОМОЛВЛЕНЫ И ВСТУПАЮТ В БРАК

ЕЕ КОРОЛЕВСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ПРАВЯЩАЯ КОРОЛЕВА ГЕРМАНИИ С РАДОСТЬЮ ОБЪЯВЛЯЕТ О СВОЕЙ ПОМОЛВКЕ С ДОСТОПОЧТЕННЫМ ОЛДЕНОМ СТЕРЛИНГОМ, НАСЛЕДНИКОМ ВЕСТГЕЙТА.

ОБ ИХ ПРЕДСТОЯЩЕМ СОЮЗЕ БЫЛО ОФИЦИАЛЬНО ОБЪЯВЛЕНО СЕГОДНЯ ДНЕМ, НА ЗАКРЫТОЙ ВЕЧЕРИНКЕ ПО СЛУЧАЮ ПОМОЛВКИ В УОТЕРФОРДСКОМ ДВОРЦЕ. СРЕДИ ПРИСУТСТВУЮЩИХ БЫЛИ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫЕ АРИСТОКРАТЫ ГЕРМАНИИ, ЧЛЕНЫ СЕМЬИ И ДРУЗЬЯ, БЛИЗКИЕ К КОРОЛЕВСКОЙ ПАРЕ.

СВАДЕБНАЯ ЦЕРЕМОНИЯ СОСТОИТСЯ В АВГУСТЕ ЭТОГО ГОДА В АББАТСТВЕ ВИНДЗОР В ВАСГАРДЕ, А ОФИЦИАЛЬНЫЙ БАЛ ПРОЙДЕТ В УОТЕРФОРДСКОМ ДВОРЦЕ.

——————————————————————————————————————————

Я СМОТРЮ ВНИЗ пресс-релиза, чувствуя любопытное оцепенение. Передав бумагу обратно Симмсу по сверкающему дереву стола конференц-зала, я плавным движением поднимаюсь на ноги. Бледно-голубая юбка моего помолвочного платья развевается вокруг моих коленей.

— Оно подходит. Вы можете отправить его.

Симмс прочищает горло.

— Ваше Величество...

— Да?

Он смотрит на меня, его двойной подбородок вздрагивает при каждом коротком вдохе.

— Это просто...

Я нетерпеливо вздыхаю.

— В чем дело, Симмс? Гости скоро прибудут для объявления о помолвке. Мне нужно пойти поприветствовать их с Олденом в Большом зале.

— Я знаю, моя королева. Мои самые искренние извинения. Это всего лишь...

— Симмс. Выплюнь это, уже.

— Вы точно уверены, что хотите пройти через это? С объявлением? И... с помолвкой?

Я зажмуриваю глаза. Я не могу поверить в то, что слышу — от Симмса, из всех людей.

— Немного поздновато давать задний ход, не так ли? — спрашиваю я язвительно, махая левой рукой. Массивное обручальное кольцо с сапфиром на четвертом пальце блестит в лучах раннего утра. Оно довольно тяжелое — его физическая масса идеально соответствует тяжести, которую я ощущаю в своем сердце всякий раз, когда позволяю себе задумываться о предстоящей свадьбе.

— Возможно, не мне говорить, но я считаю своим долгом как ваш советник сообщить вам, что еще не поздно изменить свое мнение об этом поединке, Ваше Величество.

— Передумать? — Из моего рта вырвался смешок полного неверия. — Разве не ты подталкивал меня к этому последние несколько недель?

— Ну, да...

— Разве не ты ежедневно информируешь меня о восхитительном Людвиге фон Штраусе и его постоянно растущей группе сторонников? О тех, кто призывает меня отречься от престола, причем довольно громко?

— Да, полагаю, я так и сделал, но...

— И разве не ты неоднократно уверял меня, что, несмотря на мой канонизированный статус Эмилии Освободительницы среди простого народа, в данный момент против меня все еще замышляют заговор многие представители знати? И ни один из них, как моя бывшая мачеха и будущие родственники?

Симмс сцепил руки вместе.

— Ваше Величество, я понимаю, что был главным защитником этого союза. Но за последние несколько недель я бы не сказал, что не заметил заметных изменений в вашем поведении... — Его глаза избегают моих, решительно изучая столешницу. — Вы замкнулись в себе. Тихая. Бледная. Совсем не похожи на себя обычную. Леди Моррелл заметила это, как и ваша сестра. Даже ваши охранники выразили беспокойство.

— Что тебе от меня нужно? — устало спрашиваю я. — Должна ли я скакать по коридорам, насвистывая веселую мелодию? Может быть, крутить колесики? Прыгать от радости от перспективы брака без любви с человеком, вся семья которого меня ненавидит?

— Нет, это не...

— Должна ли я сделать то, чего так явно хочет дворянство? Отказаться от короны? Позволить Октавии Торн управлять троном по доверенности? — Саркастическая грань окрашивает мои слова. — Конечно, это приведет Германию к временам мира, процветания и равенства.

— Нет, Ваше Величество, это не то, чего все хотят. Вы – наш истинный государь. Сместить вас с трона означало бы удалить бьющееся сердце из нашей страны.

— Тогда зачем ставить под сомнение помолвку? Зачем саботировать нашу хорошо спланированную политическую стратегию в последний момент?

Симмс нервно сглотнул, выглядя немного покрасневшим.

— Я прошу прощения, если я перегнул палку. Я просто подумал, что кто-то должен что-то сказать или... Или дать вам возможность, по крайней мере, передумать.

— Я не уверена, снисходительно ли это или утешительно, но я ценю твои чувства, Симмс.

— Ваше Величество... Я поддерживаю ваш брак с Олденом Стерлингом. Я считаю, что это правильный шаг для вас – политический, финансовый и социальный. Я не собирался ставить под сомнение этот союз; я лишь хотел пролить свет на его окончательность.

— Хоть раз в жизни скажи прямо, Симмс.

— Хорошо. — Его обеспокоенный взгляд находит мой. — Как только этот пресс-релиз выйдет в свет, его уже не вернуть назад. Нельзя нарушать королевскую помолвку. Это разрушит ваш общественный имидж. Поэтому... вы должны быть уверены, без тени сомнения, что это то, чего вы хотите.

Я долго смотрю на него. Взвешивая его слова. Позволяя их массе затвердеть и осесть в моем сердце, добавляя к бремени, которое копилось там последние две недели, с того дня, когда прошел референдум. С того дня, когда Людвиг вышел из тени и начал свою кампанию против меня, а Октавия из-за кулис дергала за ниточки своих марионеток. С того дня, когда я оставила Хайтауэр — и свои мечты о другом будущем с другим мужчиной — позади.

Навсегда.

Ты должна быть уверена.

Без тени сомнения.

Это то, что тебе нужно.

— Симмс.

— Ваше Величество?

— Отправь пресс-релиз.

Не говоря больше ни слова, я покидаю комнату.

Мне нужно разыскать жениха. А затем встреча гостей. Помолвка, о которой нужно объявить. И нет времени оглядываться на то, что могло бы быть.

— ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, Лорд Стерлинг – самые теплые пожелания вам обоим в связи с предстоящей свадьбой.

— Благодарю, — говорит Олден, пожимая руку напыщенному человеку, чей титул я не могу запомнить. — Мы очень ценим вашу поддержку.

Я жестко улыбаюсь, когда мужчина кланяется и, наконец, уходит, уже приготовившись к следующему доброжелателю.

Мы приветствуем людей уже почти три часа — нескончаемый парад знати, приехавшей в замок, чтобы выразить свое почтение объявлению о нашей помолвке. Группа официальных дворцовых фотографов щелкает затворами, пока мы стоим на помосте, наши ноги медленно немеют, пока сотни немцев бормочут поздравления и выражают свое счастье.

Королевская свадьба, как интересно!

А вскоре после этого... королевский ребенок!

Я поджимаю колени, чтобы держаться прямо, и радуюсь, как будто это самый счастливый день в моей жизни. Периодически Олден бросает на меня обеспокоенные взгляды, кажется, чувствуя мое беспокойство, но ничего не говорит. Он слишком занят приветствием своих будущих подданных, чтобы задаваться вопросом о психическом состоянии своей будущей жены.

Жена.

Какое странное слово.

Не могу сказать, что я когда-нибудь думала, что выйду замуж в двадцать один год. Но опять же, я никогда не думала, что стану королевой в двадцать один год. Или сиротой в двадцать один год. Или, по словам Хлои, самым популярным пользователем социальных сетей во всем свободном мире в двадцать один год.

Жизнь принимает странные повороты; все, что вы можете сделать, — это держаться крепко и надеяться, что не разобьетесь. Справиться со своими обстоятельствами наилучшим возможным способом.

Для меня это означает то же самое, что и для многих королевских особ, которые появлялись раньше: стратегический союз, созданный в узах брака по расчету.

Я смотрю на своего будущего мужа — его точеные, почти тонкие черты лица. Его подтянутая талия. Его чисто выбритая линия челюсти.

Он выглядит элегантно в своем сшитом на заказ костюме. Его галстук бледно-голубого цвета идеально подходит к моему платью. Его платиновые локоны уложены с особой тщательностью, ни одной пряди на месте. Он выглядит как будущий правитель.

Будущий король.

Чувствуя мой взгляд, он смотрит на меня с мягкой улыбкой. Он выглядел так же, как и неделю назад, когда мы заключали брачный договор под тщательным наблюдением Симмса, Леди Моррелл и двух юрисконсультов.

Спокойный.

Утешительный.

Умеренный.

— Как ты держишься, моя дорогая?

Я пожимаю плечами.

— Настолько хорошо, насколько можно было ожидать.

Он берет одну из моих рук в свою, его кожа мягкая и теплая. Я слышу, как щелкают затворы фотоаппаратов, когда он переплетает наши пальцы.

Как нежно.

Как мило.

Как подлинно.

— Только еще час или около того, — уверяет он меня низким голосом. — Потом все будет кончено. По крайней мере, на сегодня.

Я вздыхаю.

Мы оба знаем, что это никогда не закончится. До конца наших дней это будет нашей реальностью. Позирование для прессы. Пожимание рук. Широкая улыбка.

Идеальная королевская пара.

Я вынимаю свою руку из руки Олдена, когда другая пара поднимается на платформу, чтобы поздравить нас, и приветствие замирает на моих губах.

— Баронесса Най, как хорошо, что вы приехали...

И так далее, и далее.

Столкнувшись с морем жеманных улыбок и фальшиво-ярких благословений в честь нашей свадьбы, я могу только надеяться, что этот стратегический ход сработает; что волки, кружащиеся в этом зале, прекратят поддерживать короля Людвига, когда я выйду замуж в их кругах голубых кровей.

Королевы простолюдинов больше нет.

Сам Людвиг где-то здесь, бродит среди канапе и официантов. Мы впервые оказались в одной комнате, впервые нас представили в официальном качестве.

Должна признаться, он не тот, кого я ожидала увидеть. В нем нет харизмы лидера, искры революционера. Его личность тусклая, как и его волосы цвета коричневой воды.

С мягким, дрожащим голосом — и соответствующим ему типом тела — он стоял передо мной, как застенчивый ребенок, едва способный встретить мой взгляд или пробормотать надлежащее приветствие. Если бы я не знала его, я бы сказала, что он действительно испугался встречи с Ланкастерской львицей.

Мне было почти жаль этого человека — незадачливая газель, не способная справиться с политическими схемами, в которые он оказался втянут. Без Октавии, которая поддерживала бы его как жизнеспособного кандидата на мой трон, он мог бы просто рухнуть под тяжестью собственных недостатков.

К сожалению, не все мои враги обладают такой слабой конституцией. Как дьяволица, доставленная прямо из самого внутреннего кольца ада, Эва Стерлинг подходит к помосту, злобная улыбка уже застыла на розовых губах.

— Сестра, — жестко произносит Олден в приветствии.

— Брат, — холодно усмехается она в ответ. — В какую передрягу ты попал. Мать и отец просто вне себя.

— Я полагаю, они послали тебя сюда, чтобы выразить свое разочарование?

— Естественно. Не то чтобы они могли приехать сами – ты поставил их в весьма затруднительное положение, связавшись с самозваной королевой.

— Единственная самозванка здесь – это ты, сестра. Зачем ты на самом деле пришла?

— Чтобы выразить свои самые искренние поздравления! — Она смеется. — О. Нет. Подожди. Это было не то. Полагаю, я пришла предупредить тебя.

— Избавь меня от этого удовольствия, Эва.

Ее глаза сузились.

— Я уже говорила тебе, брат. Ты принадлежишь мне. Ты думаешь, что сможешь избежать этого, просто отказавшись от своего титула? Думаешь, теперь, когда ты переехал во дворец, ты в большей безопасности от меня? Мы оба знаем, что я могу уничтожить тебя одним интервью.

— И репутацию нашей семьи в процессе. — Он покачал головой. — Мы оба знаем, что ты никогда не пойдешь так далеко. Уничтожив меня, ты и сама погибнешь.

— Не испытывай меня, Олден. Обещаю, тебе не понравятся результаты.

Мой взгляд метался туда-сюда между братом и сестрой, пытаясь расшифровать их словесный залп. Это разговорный пинг-понг; спарринг-матч с угрозами, полный подтекста, который я не могу понять.

— Ты должна быть счастлива – когда я уйду с дороги, ты получишь наследство, — напоминает ей Олден. — Теперь ты наследница Вестгейта.

Она насмехается.

— Грош цена, когда я должна была стать королевой.

— Почему ты никогда не можешь быть довольна? — спрашивает он.

— Довольство – это для дураков. Ты должен знать это лучше всех, Олден – ты не был доволен ни дня в своей жизни. Но как ты можешь быть доволен, когда живешь во лжи?

— Эва, — огрызнулся он. — Достаточно.

Она снова смеется.

— Ты еще не король, брат. Ты не можешь приказывать мне молчать.

— Чего же ты хочешь? А?

Она наклонилась ближе, ее глаза встретились с его глазами.

— Я хочу, чтобы ты знал, что совершаешь ошибку величайшего масштаба.

— Это вопрос мнения.

— Это факт. — Она качает головой. — Идти против меня? Неразумно. Пойти против своей семьи? Непростительно.

Олден подходит ближе ко мне, его поза становится жесткой.

— Эмилия теперь моя семья, Эва.

Она горько смеется, ее ледяные лесные глаза наконец-то скользнули в мою сторону.

— Это так? А не похоже.

— Не устраивай сцен. — Олден стиснул зубы. — Что бы сказали мать и отец?

— О, поверь мне, если бы они были здесь, у них нашлись бы для тебя самые лучшие слова. Их золотой ребенок, их блудный сын... Как резко ты пал от благодати.

Я фыркнула, не в силах больше молчать.

— Только Стерлинг может считать, что стать королем-консортом Германии – это социальная ошибка.

— Тебя никто не спрашивал. — Эва поворачивается ко мне, ее усмешка усиливается. — Ты думаешь, что ты умна, раз втянула моего брата в этот союз? Это не так. Ты просто обеспечила его гибель вместе со своей собственной. Надеюсь, вы будете счастливы вместе, когда все это развалится по швам.

Я борюсь с желанием закатить глаза, прекрасно понимая, что к нам приковано внимание со всех сторон.

— Твои угрозы становятся все тоньше, Эва. Я встретила твоего драгоценного Людвига. У него авторитет, как у мокрой швабры. Нет ни единого шанса, что он сможет провернуть этот переворот власти, даже при финансовой поддержке твоей семьи. Если ты попытаешься взять меня, ты потерпишь неудачу. И тогда ты – а не твой брат – запятнаешь имя Стерлингов до неузнаваемости.

Ее улыбка расширяется, напоминая мне акулу.

— Ты думаешь, что теперь ты такая высокая и могущественная, не так ли? Ланкастерская львица. Эмилия-освободительница. Ты смотришь на всех сверху вниз со своего маленького печального трона, чувствуя себя в безопасности, потому что на твоей голове корона. — Она наклоняется, шепча. — Далеко не та кроткая мышка, которой ты была, когда наши пути впервые имели несчастье пересечься.

— Если бы я не знала тебя лучше, я бы сказала, что ты почти завидуешь, Эва.

— Завидую? Нет. Забавно? Конечно. — Она выдавила языком звук «тск». — Ты думаешь, что выиграла этот раунд, но ты даже не понимаешь, в какую игру здесь играют. Ты также не понимаешь, что ты связала себя с самым опасным игроком из всех.

— Эва, — предупреждающе рычит Олден.

Она игнорирует его, продолжая смотреть мне в глаза.

— Позволь мне открыть тебе маленький секрет – знаешь, ведь мы скоро станем сестрами.

— Эва, — снова огрызается Олден, на этот раз более жестко. Она не слушает его. — Мой брат может казаться идеальным джентльменом – идеальным будущим мужем – но я знаю его лучше, чем кто-либо на этой планете. Поверьте мне, когда я скажу тебе, что под его милыми улыбками и добрыми словами скрывается та же ткань, что и у меня, сшитая с теми же наклонностями, которые ты так ненавидишь. — Ее бледные брови изогнулись дугой. — Ты думаешь, этот брак защитит тебя? Не защитит. И я, со своей стороны, не могу дождаться того дня, когда ты поймешь, что человек, которого ты выбрала в качестве своего спасения, окончательно тебя погубил.

У меня по позвоночнику пробежал холодок, когда Эва повернулась на своих дизайнерских каблуках и пошла прочь, ее слова остались в воздухе вокруг нас, как смог.

Олден придвигается ближе, его рука касается моей.

— Не позволяй ей расстраивать тебя, — пробормотал он. — Моя сестра похожа на кошку – когда ее загоняют в угол, она выпускает острые когти. Ее яд – это симптом нашей победы, не более того.

Его слова должны утешить меня, но я не могу избавиться от беспокойства, которое вызвала во мне Эва.

— Верно. Я знаю, — лгу я. — Конечно.

Я снова наклеиваю улыбку на губы и поворачиваюсь, чтобы поприветствовать наших следующих доброжелателей. Но на протяжении всей вечеринки по случаю помолвки слова Эвы не выходят у меня из головы.

Ты связала себя с самым опасным игроком из всех.

Когда я краем глаза смотрю на своего жениха... тепло, улыбающегося пузатой паре из Лунда, добродушно смеющегося над неудачной шуткой... Я не могу не задаться вопросом, возможно ли, чтобы брат и сестра, выросшие под одной крышей, у одних и тех же ужасных родителей, оказались столь радикально разными.

Один добрый и искренний.

Другая — холодная и расчетливая.

Эва Стерлинг — лгунья, думаю я, глядя на своего будущего мужа. Мужчину, которого я знаю, что он милый и постоянный. Мужчина, который предлагает стабильность и уверенность там, где раньше были только хаос и неопределенность.

Он не обманет меня.

Он никогда не причинит мне боль.

Как бы я хотела каким-то образом стереть семена сомнения, заложенные в этих словах.

К ТОМУ ВРЕМЕНИ, когда вечеринка по случаю помолвки заканчивается, я основательно измотана. Многочасовые фальшивые улыбки и принудительные приветствия истощили мои социальные резервы до предела. Я прощаюсь с Олденом, позволяя ему поцеловать меня в щеку и обещая увидеться завтра.

Больше фотосессий.

Больше рекламных туров.

Больше позирования в качестве идеальной пары.

Мои шаги раздаются в заброшенных коридорах замка, когда я прохожу из тронного зала в свои покои. Странно думать, что они не будут моими еще долго.

В связи с приближающейся свадьбой мы официально заложили фундамент для нового Восточного крыла — взамен сгоревшего во время смертельного пожара прошлой осенью. Строительство займет несколько месяцев... но оно должно быть закончено к тому времени, когда мы с Олденом обменяемся клятвами.

Новое крыло для новых короля и королевы.

Мне трудно представить, что я буду спать в одной постели с Олденом. Целовать его. Прикасаться к нему так, чтобы это выходило за рамки случайного держания за руку или братских поцелуев в лоб.

Я стараюсь не отвлекаться на неизбежные истины — что в конце концов нам придется произвести на свет наследника. Что, в отсутствие непорочного зачатия, мы будем делать нечто большее, чем спать бок о бок в нашей супружеской постели.

Мои глаза зажмурились, отгоняя мысли.

Почему даже перспектива переспать с другим мужчиной кажется мне верхом предательства?

Я забираюсь в кровать, стараясь не думать о Картере, но безуспешно.

Он уже вернулся в Швейцарию. Живет своей жизнью. Интересно, дошла ли до него новость о помолвке? Не ворочается ли он под своими простынями, снедаемый тем же гневом и печалью, которые кипят в моих венах.

От тихого стука в дверь мои глаза распахиваются.

— Это Хлоя.

— Входи, — зову я, откидываясь на подушки.

Секундой позже теплое тело приземляется на кровать рядом со мной, прижимаясь под одеялом.

— Привет, — бормочет она.

— Привет.

— Подумала, что ты захочешь поговорить. У нас не было возможности поговорить, раньше, со всеми этими людьми здесь. Как ты себя чувствуешь?

Я вздохнула.

— Это был долгий день. Я устала.

— Я имела в виду эмоционально.

— Я тоже.

Ее голова касается моего плеча.

— Все будет хорошо, Э. Я обещаю.

— Ты не думаешь, что я совершила колоссальную ошибку?

— Не думаю. — Она делает паузу. — Я считаю, что, как обычно, ты ставишь нужды своей страны выше своих собственных. Это почетно. Это смело.

— Я просто надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы Людвиг не смог занять трон.

— Так и будет. Ты заметила, что моя милая матушка была слишком напугана, чтобы появиться? Даже Стерлинги не осмелились показаться.

— Эва была здесь.

— Я видела. — Хлоя вздохнула. — Полагаю, она была полна теплых пожеланий.

— О, точно. Я думаю, попросить ее быть подружкой невесты.

Из уст Хлои вырывается фырканье.

— Какая хорошая идея.

— Кстати, о подружках невесты...

Я прервалась.

— Мм-м?

— Ты будешь моей подружкой невесты?

Она резко вдохнула.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Ох, Эмилия! Конечно, буду! — Она обнимает меня до хруста в ребрах. — Я никогда раньше не была на свадьбе.

— Я тоже. И уж точно не в качестве того, кто женится. — Я делаю паузу. — Когда я была маленькой девочкой, представляя день своей свадьбы, я не совсем представляла... это.

— Ну, если говорить о женихах, то с Олденом ты попала в джекпот. Он выглядит как кукла Кен из свадебного набора мечты Барби.

— Но дело не только в женихе. Дело также...

— В чем?

— Не будет мамы, которая застегнет мне платье, распустит шлейф и подбодрит меня, если я струшу... — Я быстро моргаю, чтобы глаза не слезились. — А еще... не будет отца, чтобы проводить меня к алтарю.

— Если бы твоя мама была здесь, она бы так гордилась тобой. И Лайнус.

— Ты думаешь?

— Я знаю. — Она мягко пихает меня локтем. — И я понимаю, что эта свадьба не будет тем идеальным днем, о котором ты мечтала в детстве. У тебя не будет родителей рядом с тобой. Но, чего бы это ни стоило... у тебя есть я. Я помогу застегнуть твое платье и распустить твой шлейф, что бы это ни значило. И я с радостью подтолкну тебя к алтарю, если ты струсишь. Я прикрою тебя, сестренка.

Я смеюсь.

— Даже если Октавия сделает рывок за моей короной, а Эва попытается поставить мне подножку?

— Особенно тогда.

Я кладу голову ей на плечо и позволяю ей погладить мои волосы.

— Спасибо, Хлоя.

— Не упоминай об этом.

— Новость... — Я сглотнула. — Новость о помолвке уже распространилась за пределами Германии?

Рука Хлои замирает в моих волосах.

— Ты имеешь в виду... достигла ли новость Швейцарии, в частности?

Я поджимаю губы. Она знает, о чем я спрашиваю, даже если я не могу озвучить вопрос.

Она вздыхает.

— Эта новость обсуждается по всему миру на всех новостных каналах и в социальных сетях. Я уверена... некоторые люди... в Швейцарии... уже слышали.

Значит, он знает.

Интересно, почему это знание так сильно влияет на меня?

— Э... он бы все равно в конце концов узнал.

— Я знаю это. — Я резко вдохнула. — Я просто не знала, как трудно это будет. Как сильно я буду хотеть достучаться до него.

— Любовь не исчезает только потому, что вы устанавливаете государственную границу через ее середину.

— Станет ли когда-нибудь легче?

— Ты хочешь получить честный ответ? Или тот, который заставит тебя чувствовать себя лучше?

— Честный.

Она долго молчит, собираясь с мыслями. Когда она наконец заговорила, ее голос был мягче, чем я когда-либо слышала.

— Во многих отношениях, я думаю, что уход от настоящей любви похож на выздоровление наркомана. Жажда – она никогда не умирает полностью. Не с пространством. И даже не со временем. Неважно, насколько ты считаешь, что покончила с этим, неважно, насколько ты продвинулась дальше... как только ты подсела на кого-то, ты никогда больше не освободишься. Может пройти целая жизнь без встречи с ним, но потом... ты столкнешься с ним в кафе или на углу улицы, и вдруг ты снова окажешься там, откуда начала. Отчаянно нуждаясь в его прикосновениях. Будешь жаждать хотя бы одного глотка его компании. Зависимость снова и снова. — Она печально качает головой. — В мире не существует двенадцатиступенчатой программы, способной излечить тебя от настоящей любви. Такая душевная связь... это пожизненный приговор.

В ПОСЛЕДУЮЩИЕ выходные мы с Олденом впервые появились на публике в качестве официальной пары, посетив пасхальную воскресную службу в Виндзорском аббатстве — вместе с, кажется, половиной королевства. Когда наш лимузин подкатывает к обочине, я поражаюсь размеру толпы. Должно быть, триста человек сгрудились на тротуарах, прижавшись к барьерам, которые установила моя команда охраны.

Неплохая явка, даже для Иисуса.

Как выяснилось, большинство из них пришли, чтобы сфотографировать новую королевскую чету на входе, а не на проповедь.

— Это они!

— Королева Эмилия!

— Лорд Стерлинг!

— Сюда!

Они падают в обморок и визжат, когда Олден предлагает мне свою руку, чтобы вывести меня из машины, аплодируя нам с нескрываемым энтузиазмом. Ступив на тротуар, я скольжу рукой по рукаву его синего костюма и пытаюсь естественно улыбнуться, когда со всех сторон на нас направлены вспышки фотокамер.

— Готова? — спрашивает Олден, вскидывая на меня светлые брови.

Я киваю.

— Как никогда.

Мои охранники образуют плотный периметр, пока мы поднимаемся по ступеням аббатства. По одному, медленным маршем мы поднимаемся вверх, периодически останавливаясь, чтобы помахать рукой и кивнуть нашим сторонникам. Я так привык делать это в одиночку, что странно, что рядом со мной есть партнер - кто-то еще, кто будет нести на себе основное бремя общественного внимания.

Добро пожаловать в новую реальность.

Богато украшенные шпили Виндзорского аббатства устремлены в небо цвета малинового яйца. Это красивое здание — один из самых известных соборов во всем мире. Туристы съезжаются со всего мира, чтобы увидеть его потрясающие витражи и куполообразную крышу. Они часами стоят в очереди, чтобы совершить экскурсию по фрескам на потолке, зажечь свечу для молитвы, вдохнуть святой воздух, которым пропитано внутреннее святилище.

Здесь уже несколько поколений никто не венчался — с тех пор как король Леопольд и королева Эбигейл связали себя узами брака почти три десятилетия назад. По словам Хлои, это всегда было предметом спора с ее матерью: то, что ей и Лайнусу не разрешалось выставлять свой союз напоказ в этой величайшей из палат.

Если бы не пожар, этим летом кольцами обменялись бы кронпринц Генри и Эва Стерлинг, а не ее брат и я. В следующий раз я буду подниматься по этим ступеням в свадебном платье, чтобы сказать «да» мужчине, идущему рядом со мной. Эта мысль настолько поразила меня, что я споткнулась на ступеньках.

Олден мгновенно поправил меня, крепко сжав мою руку.

— С тобой все в порядке, моя дорогая?

— В порядке, — слабо соврала я. — Просто эти новые каблуки мешают мне.

Но я не в порядке.

Совсем нет.

В моей голове мелькают образы белых вуалей и букетов цветов, а вокруг меня без конца вспыхивают вспышки фотокамер. Я пытаюсь дышать, преодолевая внезапное ощущение паники, но теперь, когда я здесь — поднимаюсь по тем же ступенькам, по которым я пройду в день свадьбы, всего через четыре коротких месяца, — мое сердце бьется о грудную клетку, как боевой топор.

Я выхожу замуж.

За своего жениха.

Пока смерть не разлучит нас.

Как бы я хотела, чтобы Хлоя была здесь. Одним язвительным комментарием она смогла бы успокоить меня. К несчастью для меня, моя сестра — Хлоя «Иисус - не совсем мой случай» Торн — решила остаться дома этим утром, предпочтя вместо церковной службы посмотреть последний сезон нашего любимого дрянного подросткового сериала про вампиров.

Втягивая через нос глотки воздуха, я сосредоточилась на том, чтобы добраться до верха ступенек, опираясь на Олдена на протяжении всего пути. Внутри церкви все несколько спокойнее. Вместо чрезмерно увлеченных Инстаграмщиков, скамьи полны хорошо одетой элиты в замысловатых шляпах с фашинами и сдержанных цветочных платьях, украшенных всей весенней коллекцией сумок с Недели моды в Париже. Мы входим в двери, и они расступаются перед нами, как Красное море перед Моисеем — подходящая аналогия, учитывая наше нынешнее местоположение.

По крайней мере, здесь никто не фотографирует меня и не транслирует каждый мой шаг в Твиттере для своих подписчиков. Так легче извиниться на мгновение.

— Я сейчас вернусь, — заверяю я Олдена, отстраняясь от его руки, когда мы доходим до передней скамьи, которая была зарезервирована для королевской семьи с тех пор, как было построено Виндзорское аббатство. — Я только сбегаю в туалет до начала службы.

— Ты хочешь, чтобы я тебя проводил?

— В этом нет необходимости. — Я ловлю взгляд Галиции, и она кивает в знак понимания, кажется, прочитав панику на моем лице. — У меня есть моя охрана.

Олден улыбается мне.

— Хорошо. Поторопись назад, моя дорогая.

Я поворачиваюсь и делаю все возможное, чтобы не убежать в боковой проход. Мне просто нужно побыть без этих глаз на мне. Где-то я могу собраться с мыслями, пока не прозвучит слово на букву «з» - Замуж! Замуж! Замуж! — перестанет звучать в моей голове.

Галиция выводит меня из главного собора в небольшой коридор. Мы огибаем угол, проходим мимо зоны контроля верхней одежды и, наконец, попадаем в пустую заднюю комнату. Выгравированная золотая табличка на двери насмехается надо мной.

ЛЮКС ДЛЯ НОВОБРАЧНЫХ

— Идеально, — бормочу я, со смехом заходя внутрь. — Просто идеально.

— Что-то не так? — спрашивает Галиция.

— Нет. Нет, я в порядке. Честно.

— Вы выглядите бледной.

— Прости. Я просто...

— Нужна минутка?

Я киваю.

— Мм-м.

— Не торопитесь. Я уверена, что они подождут с началом службы до того, как вы вернетесь.

— Это только слегка унизительно. — Я стону в свои ладони. — Боже, я не знаю, почему я вдруг запаниковала.

— Я могла бы догадаться, но психология – не моя сфера.

— Просто, находясь здесь, в церкви... Я начала думать о том, что в следующий раз, когда я буду здесь, я буду...

— Замужем.

— Да. Замужем. — Я качаю головой. — Почему это так страшно произносить вслух? Я была в порядке на днях, во время помолвки. — Я делаю паузу. — Хорошо, может, и не в порядке, но, по крайней мере, у меня не было приступа тревоги.

— Играть с идеей чего-то и столкнуться с реальностью – это два очень разных зверя, которых нужно уничтожить.

Я сузила на нее глаза.

— Я думала, психология – это не твоя сфера.

— Не нужно быть психологом, чтобы понять, почему это может вскружить тебе голову. — Губы Галиции кривятся. — Это не то, что вы согласились на частную свадьбу в деревне с шестью близкими друзьями и богемным министром, Ваше Величество. Вам предстоит церемония, транслируемая в прямом эфире на весь мир... с участием всего вежливого общества... плюс высокопоставленные лица из иностранных государств... и прогулка в конном экипаже по улицам, когда все закончится...

— Это должно заставить меня чувствовать себя лучше или хуже? Потому что у меня сейчас начнется гипервентиляция.

— Просто... присядьте на минутку, — сурово приказывает она. — Там есть кухня; я принесу вам стакан воды.

По ее приказу я опускаюсь в стоящее рядом кресло и закрываю глаза. Галиция исчезает в глубине номера, предположительно для того, чтобы принести мне прохладительные напитки. Когда секунду спустя я слышу звук открывающейся двери, я вслепую тянусь за стаканом... но меня встречает не голос моего охранника.

— У тебя опять посттравматический синдром, да?

Мои глаза распахиваются.

Женщина, которая только что проскользнула в комнату для новобрачных, — это змея в брючном костюме от Prada. Ее причесанные русые волосы блестят и безупречны, черты лица искажены в типичном для нее надменном выражении.

Я поднимаюсь на ноги, вздергиваю подбородок, чтобы встретить ее взгляд. Она на четыре дюйма выше меня, даже на каблуках, но я отказываюсь пугаться, когда она приближается ко мне.

— Октавия. Какой неприятный сюрприз.

— О, да ладно – разве можно так приветствовать свою мачеху?

— Возможно, нет. Но это способ приветствовать суку, которая активно призывала к моему отречению от престола на всех новостных каналах и радиопередачах в течение последнего месяца.

— Такая чувствительная! Ничего личного, дорогая моя дочь. — Она делает паузу. — Вообще-то, я беру свои слова обратно. Я полагаю, что это очень личное. Поскольку ты разрушила мою жизнь, я должна отплатить тебе тем же.

— Я разрушила твою жизнь? — Я фыркнула в недоумении. — Это смешно. Мне кажется, все было наоборот с самого первого момента нашей встречи. Или ты не сделала своей миссией делегитимизацию меня с того дня, когда Лайнус объявил меня своим ребенком?

Ее глаза вспыхивают при упоминании моего отца.

— Даже не произноси его имя. Ты недостойна его.

— Он был моим отцом!

— Он не должен был претендовать на тебя с самого начала. Это было началом его падения.

— Не смей намекать на то, что его смерть – моя вина, — шиплю я, чувствуя, как мой гнев закипает. — Это низко – даже для тебя, Октавия.

Она делает шаг ближе ко мне, ее голубые глаза сужаются до булавочных уколов. Впервые я чувствую легкое беспокойство от ее близости. Я никогда раньше не считала Октавию опасной. Вредоносной? Определенно. Но никогда не представляла реальной угрозы для моей безопасности.

Однако, видя ее такой... в ее глазах появился странный огонек, который мне не нравится. Ни капельки.

Где, черт возьми, Галиция, когда она мне нужна?

— Ты была чумой в его жизни с первого мгновения, как только стала ее частью, — рыдает моя бывшая мачеха. — Я должна была...

— Что должна была? — огрызаюсь я. — Позаботиться обо мне, когда у тебя была возможность?

— Поверь мне, это не от недостатка попыток! Один чертов глоток! — Она практически дрожит от ярости, ее дыхание становится коротким, когда она выплевывает слова на меня. — Но тебя, как и таракана, похоже, невозможно уничтожить!

Я моргаю, медленно переваривая то, что она только что сказала.

Не из-за отсутствия попыток.

Октавия, кажется, слишком поздно понимает, что сказала слишком много. Вольно или невольно она призналась в том, чего никогда не хотела. Я смотрю, как работает ее горло, когда она резко вдыхает, как двигаются мышцы под тяжелым золотым кулоном.

Один чертов глоток.

Я чувствую странное спокойствие, когда осознание проходит через меня, кусочки головоломки складываются в полную картину, которая долгое время оставалась загадкой. Я вдруг знаю, без тени сомнения, что произошло.

Я чувствую это в своих костях.

— Просвети меня, мачеха. — Мой голос холоднее льда, когда я наступаю на нее. На этот раз она отступает. — Когда именно ты пыталась убить меня?

— Я... я уверена, что не понимаю, о чем ты.

— О, время для лжи давно прошло. Ты уже практически признала это.

— У тебя истерика. Ты меня не расслышала.

— Скажи мне правду или, да поможет мне Бог, я позволю моим охранникам допросить тебя по всей строгости закона.

Она снова сглатывает, когда ее позвоночник ударяется о дальнюю стену. Я фактически загнала ее в угол. И я не могу притворяться, что зрелище этой злой женщины, поставленной на пятки, я не буду смаковать до конца своих дней.

— Один чертов глоток, — тихо пробормотал я, улыбаясь, когда увидел страх в ее глазах. — Ты ведь так и сказала, не так ли?

У нее отвисает челюсть.

— Ты не хочешь отвечать? Это нормально. Ты можешь просто слушать, пока я рассказываю тебе, что, по моему мнению, произошло. — Я наклоняюсь, и она вздрагивает. — Ты хотела, чтобы я ушла. Прочь из твоей жизни. Подальше от Лайнуса. И ты увидела прекрасную возможность – тост с шампанским на моем коронационном балу.

Она пытается избежать моих глаз, но я фиксирую их, пригвоздив ее взглядом к месту, как жука к пробковой доске.

— Это ты подсыпала в бокалы кураре.

Она перестает дышать.

— Нет.

— О, да. — Я продолжаю. — Может, ты решила, что сможешь убрать меня и моего отца одним махом... оставив тебя править в одиночку. Королева Октавия Германская. Не просто супруга, а самостоятельная регентша.

— Это неправда! — кричит она, глаза пылают гневом. — Лайнус не должен был пострадать! Он взял не тот бокал! Яд предназначался только для тебя!

Я улыбаюсь ей, когда признание выплескивается наружу.

Она бледнеет, понимая, что натворила.

— Я имею в виду... Это вышло неправильно...

— Вообще-то, я думаю, что все вышло правильно.

— Ваше Величество, — пробормотала она. Это первый раз, когда она искренне использовала мой титул, и, вероятно, последний. — Пожалуйста, выслушайте меня. Вы должны понять...

— Я понимаю. Я понимаю.

— Понимаете?

— Я понимаю, что ты пыталась убить меня – кронпринцессу Германии – на балу в честь ее коронации. Я понимаю, что при этом ты едва не убила моего отца, правящего короля Германии. Я понимаю, что это нападение ослабило его здоровье, возможно, сделав его более восприимчивым к инсульту, который в итоге унес его жизнь. — Я наклоняюсь еще ближе, мой шепот пронизан таким гневом, что каждое слово дрожит. — Я понимаю, что ты, Октавия Торн, виновна в заговоре с целью убийства и измене короне.

Она прижимается спиной к стене, как будто у нее отказали ноги.

Я бросаю взгляд налево, на дверной проем, где уже несколько минут стоит Галиция, бдительно наблюдая за развитием этого семейного дела. Когда наши взгляды встречаются, мой охранник мрачно кивает и что-то говорит в свой головной убор.

Через несколько секунд в комнату врываются Риггс и еще трое охранников. Очевидно, что все это время они были наготове, невидимая сеть безопасности, полностью готовая вмешаться, если сценарий обострится.

— Возьмите ее под стражу, Риггс. — Я поворачиваюсь на каблуках и направляюсь к двери. — Я хочу, чтобы она исчезла с моих глаз.

— Это была не я! — завопила Октавия, когда охранники приблизились к ней. — Это все идея Бэйна! Он был организатором всего!

Я делаю паузу и оглядываюсь на нее. Только один раз.

— Надеюсь, тебе нравится оранжевый цвет, моя дорогая мачеха. Ты проведешь остаток жизни, нося его в своей тюремной камере.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Я СЛЫШУ, как Хлоя с кем-то разговаривает по телефону, когда останавливаюсь перед дверью в ее комнату. Ее бормотание заглушается толстой дубовой панелью, но я все равно могу разобрать несколько слов.

Я знаю.

Хорошо.

Я позабочусь о ней.

Обещаю.

Я тоже тебя люблю, брат.

Я жду, пока не убеждаюсь, что она повесила трубку, прежде чем рискнуть постучать.

— Входи, Э.

Она знает, что это я.

Конечно, она знает.

Когда я вхожу в дом, в животе у меня бурлит от волнения. Наши глаза встречаются, задерживаясь на нехарактерно долгий момент полного молчания. Я не знаю, что ей сказать; уверена, она чувствует то же самое.

В конце концов, я только что узнала, что ее мать пыталась убить меня, и ее бросили в тюрьму.

Обычный день Ланкастер.

Не сомневаюсь, что Хлоя уже знает — за то время, которое понадобилось Галиции, чтобы отвезти меня обратно во дворец, новость разлетелась по социальным сетям.

Фотографии Леди Октавии Торн, бывшей супруги Германии, которую гвардейцы королевы в наручниках вывели с пасхальной воскресной службы в Виндзорском аббатстве, мгновенно стали вирусными.

Ирония в том, что мой менеджер по социальным сетям увидела, как ее мать стала трендом в Twitter, не прошла для меня бесследно.

Я не знаю, что сказать — извиниться или попытаться объяснить. Хлоя и ее мать не были близки. И все же... она оставалась ее матерью. Она может никогда не простить меня за это. Она может ненавидеть меня до конца своих дней.

— Мне чертовски жаль, Э, — пролепетала Хлоя, прежде чем я успела произнести хоть слово.

— Тебе жаль? — Я моргаю. — Какого черта тебе жаль?

— Как я могу не сожалеть? Моя мать пыталась убить тебя. Мне стыдно называть себя Торном. Мне стыдно даже смотреть тебе в глаза. Боже, ты, должно быть, ненавидишь меня...

— Хлоя, остановись! Остановись. Я никогда не смогу тебя ненавидеть. — Я качаю головой. — На самом деле, я думала, что ты меня ненавидишь.

Ее глаза расширились.

— С чего бы мне тебя ненавидеть?

— Я только что арестовала твою мать...

— И...?

— Она твоя семья.

— Э. — Она подходит ко мне и берет меня за плечи, слегка встряхивая. — Ты - моя семья. Эта женщина никогда не была для меня больше, чем сосуд для родов.

Слезы блестят на моих глазах, когда я делаю шаг вперед и обнимаю сестру. Я испытываю такое облегчение, что могу зарыдать.

— Я думала... — задыхаюсь я. — Я думала, что это может вбить клин, между нами.

— Я думала, что ты больше не захочешь, чтобы я была рядом. Дочь предателя и все такое.

— Не будь идиоткой. Ты совсем не похожа на Октавию.

Она обнимает меня крепче.

— Слава Богу за это.

Какое-то время мы прижимаемся друг к другу, утешаясь объятиями. Тревога, будоражащая меня, постепенно рассеивается. В конце концов, мы садимся на кровать Хлои, каждый в тишине обрабатывает свои собственные мысли.

Я снова и снова прокручиваю в голове коронацию.

Лайнус, делающий глоток шампанского. Тост за будущее. Падает на платформу, пена образуется в уголке его рта, когда яд захватывает его организм.

Это был самый страшный момент в моей жизни — по крайней мере, в тот момент: держать отца на руках. Думать, что он вот-вот умрет.

Сейчас, оглядываясь назад и вспоминая все факты, странно осознавать, что он не был намеченной целью. Что, если бы не путаница с фужерами шампанского, именно я бы умерла на той платформе.

Один чертов глоток.

— По крайней мере, теперь у нас наконец-то есть ответы, — говорит Хлоя через некоторое время, нарушая тишину. — Мы знаем, кто убивал королевскую семью.

— Ты не можешь иметь в виду... — Я поднимаю брови. — Ты думаешь, Октавия устроила пожар прошлой осенью? Намеренно? Чтобы убрать с дороги Леопольда, Эбигейл и Генриха?

— У кого еще был мотив? — мрачно пробормотала Хлоя. — Октавия была единственной, кто больше всех выиграл от этого пожара. Убрав с дороги королевских особ, она знала, что ее муж, следующий в очереди на трон. И чего она хотела больше всего на свете?

— Быть королевой.

— Именно. Быть королевой. — Она резко выдохнула. — Мне не нравится мысль, что моя мать – массовая убийца, но... факты есть факты.

— Будет суд, — пробормотала я. — Полагаю, тогда правда выйдет наружу.

Мы снова замолчали, оба пытаясь переварить огромные последствия этой информации.

Октавия.

Не секрет, что она никогда не была моим любимым человеком. Она злобная, расчетливая и просто ужасная. И все же... Я никогда за миллион лет не подумала бы, что она способна на что-то подобное. Масштабы ее злодеяний намного превосходят любую возможность, которую я рассматривала в прошлом.

— Что Картер сказал об этом?

Хлоя смотрит на меня.

— Подслушивала, да?

Я пожимаю плечами. Нет смысла лгать.

Она вздыхает.

— Он был типичным Картером. Немногословный человек, ты его знаешь.

— Знаю. — Мое сердце болезненно сжалось.

— Он не очень-то радовался новостям, но и не был полностью ошеломлен. Мы видели истинное лицо Октавии с самого детства. Она не была матерью года.

— Справедливо.

— Он сказал мне, что, если будет публичный суд, он не хочет иметь с ним ничего общего. Он не хочет возвращаться. Чтобы увидеть ее. Чтобы свидетельствовать от ее имени. — Хлоя качает головой. — Я тоже не хочу, если честно.

— Я сомневаюсь, что вам это понадобится. Она уже во многом призналась. Полагаю, она бросит Рэмси Бейна и других соучастников под автобус, как только Риггс попросит у нее больше информации. Мы знаем, что она сделает практически все, чтобы спасти себя от того, чтобы провести остаток жизни в федеральной тюрьме.

— Когда это произойдет? На суде?

— Скоро, я думаю. По словам Симмса, правосудие должно свершиться быстро, чтобы страна могла двигаться дальше. — Я фыркнула. — И, конечно же, королевская свадьба, на которой нужно сосредоточиться! Не может быть, чтобы такая досадная вещь, как измена, помешала моей свадьбе!

Хлоя кладет голову мне на плечо.

— У тебя была чертовски трудная неделя.

— Вообще-то, чертовски хороший год.

— Боже, мне бы сейчас не помешал ксанакс, — пробормотала Хлоя.

Я смотрю на нее, встревоженная.

— Не волнуйся – я не собираюсь ничего принимать. Я позвоню доктору Хесс и проведу экстренный сеанс. Выскажу свои чувства и все такое. — Она резко выдохнула. — Но, черт возьми, я бы соврала, если бы сказала, что тяги нет. Это как условная реакция. Долгое время, когда случалось плохое дерьмо... особенно плохое дерьмо, подмешанное моей матерью... Наркотики были моим механизмом преодоления.

— Я могу что-нибудь сделать?

— Просто посиди со мной. Я буду в порядке. — Она мягко улыбается. — Наконец-то я чувствую себя сильнее, чем моя зависимость. Это хорошая перемена.

— Я горжусь тобой, Хлоя.

Она закрывает глаза, все еще улыбаясь.

— По правде говоря? Я тоже чертовски горжусь собой.

В СЕРЕДИНЕ МАЯ Леди Октавия Торн — бывшая герцогиня Хайтауэр, вдовствующая королева-консорт Германии — добавляет к своему длинному списку титулов еще несколько.

Предательница короны.

Преступница первой степени.

Заговорщица с целью совершения убийства.

Она отмахивается от своего права на суд присяжных, возможно, понимая, что улики, собранные против нее, будут не в ее пользу. Сделка о признании вины, на которую соглашаются ее адвокаты, — полное признание в обмен на пожизненное заключение без возможности условно-досрочного освобождения — исключает смертную казнь. Это также гарантирует быстрое завершение очень публичного зрелища.

В течение нескольких недель имя Торн поливали грязью. Не только имя Октавии, но и Хлои и Картера. Почти в каждой публикации их рисуют как светских негодяев — цепляющихся за королевскую семью, цепляющихся за престиж королевской семьи, любыми способами пробивающие себе путь к вершине германского вежливого общества.

Могу поспорить, что мой бывший советник по прессе Урсула Колфилд уже усердно работает над правами на экранизацию.

Торн в королевском розовом саду: История Октавии

Больше месяца Хлоя отказывается покидать замок, не желая сталкиваться ни с толпой прессы, собравшейся у ворот, ни со сплетничающими аристократами на светских приемах. Я уверяю ее, что теперь, когда правосудие свершилось, все пройдет. Когда Октавия и Рэмси окажутся за решеткой, маятник общественного внимания вскоре вернется к более приятным развлечениям.

А именно: к стремительно приближающейся королевской свадьбе.

После суда недели проходят в монотонной череде встреч и свадебных приготовлений. Мне все это кажется довольно банальным, но, похоже, стране нужен счастливый повод, вокруг которого можно сплотиться. Поэтому я улыбаюсь и изображаю идеальную будущую невесту, когда появляюсь на публике.

Да, я так взволнована!

Я не могу дождаться свадьбы с Олденом.

Спасибо вам за ваши благословения.

Фотосессии и примерки платьев, дегустация тортов и выбор меню. Олден гораздо лучше спортсмен, чем я — всегда довольный, исключительно позитивный. Я стараюсь сохранять энтузиазм, пока Симмс и Леди Моррелл тщательно прорабатывают все детали нашего знаменательного дня.

Самый важный день в моей жизни, как мне часто напоминают. День, который войдет в историю.

Май проносится мимо, июнь идет по пятам. Весна медленно переходит в лето, бальзамические утра становятся яркими и теплыми. Цветы распускаются повсюду, куда бы я ни посмотрел. Никогда еще территория замка не была так полна красоты... и в то же время так омрачена моим собственным мрачным настроением. Кажется, что дождевая туча следует за мной, куда бы я ни пошла, каким бы солнечным ни был день.

Строительство Восточного крыла идет полным ходом. Я смотрю, как из пепла выжженной земли поднимаются новые стены, и думаю о пожаре, который привел все это в движение. Несмотря на признание в покушении на меня, Октавия отказалась взять на себя ответственность за пожар, унесший столько жизней.

Возможно, она лгала... хотя для этого не было никаких оснований. Ее жизнь, если уж на то пошло, уже закончилась.

Зачем признаваться в одном преступлении, отрицая другое?

Этот вопрос не дает мне покоя, грызет мой желудок, как раковая опухоль. Я пытаюсь поговорить об этом с Хлоей, но она ввела в замке правило «Никакой Октавии». По ее мнению, дело открыто и закрыто.

Какая разница, признается она или нет? Очевидно, что она устроила пожар. Она — зло. Конец дискуссии.

Слишком долгое пребывание в собственных мыслях вскоре становится опасным занятием. Я увлекаюсь всем, что может отвлечь: катаюсь на Джинджере по сети троп, осматриваю строительную площадку с Олденом, тренируюсь с Риггсом и Галицей в Гейтхаусе, греюсь на солнышке с Хлоей на бортике подземного бассейна.

Ночью труднее. Меньше задач, которые меня занимают, меньше друзей, которые не дают моим мыслям заблудиться в тех местах, которые приносят мне одни неприятности. Чаще всего я не могу заснуть и брожу по залам замка, словно призрак.

Я поглощаю половину отдела современной художественной литературы в библиотеке, часами погружаясь в рассказы об ужасах и страданиях, убийствах и тайнах. Когда-то это был мой любимый жанр, но теперь я старательно избегаю любовных романов. Мой интерес к вымышленной романтике и счастливым случаям, кажется, испарился примерно в то же время, когда я надела массивный сапфир на безымянный палец.

Теперь, когда снег растаял, я снова могу попасть в свое любимое место в замке — на небоскребную башню. Поднявшись по сотне или около того извилистых каменных ступеней на самый верх с фонариком в руке, я смотрю на дремлющие улицы Васгаарда, когда ночное небо медленно светлеет, и думаю, что если сильно прищуриться, то можно увидеть всю Швейцарию.

И весь путь к нему.

В тисках бессонницы у меня слишком много времени для размышлений. Я с пугающей регулярностью размышляю о том, что могло бы быть.

Моя жизнь так сильно изменилась с тех пор, как я впервые приехала в замок. Я так сильно изменилась. Я мало похожа на ту девушку, которой была когда-то — бедную фиолетоволосую студентку-психолога, которая едва сводила концы с концами, с трудом справляясь с выплатами по ипотеке и студенческим кредитам на одну только минимальную зарплату.

Если бы я могла вернуться назад и предупредить ее о том, что ее ждет... если бы я могла как-то вмешаться в то, как все сложится...

Не думаю, что я бы это сделала.

Несмотря на боль, несмотря на потери, несмотря на все, что со мной произошло... Я верю, что мне было суждено оказаться здесь. Самый молодой монарх в мире. Правительница, ведущая свою страну в более прогрессивное будущее, шаг за шагом... вместе с недавно созданной Палатой лордов, которая недавно привела к присяге первых в истории женщин-парламентских министров.

Эта мысль вызывает на моем лице редкую улыбку.

Когда свадьба останется позади, возможно, появится время обратить свой взор на новые политические цели. Есть так много причин, которые я могла бы отстаивать — от доступного здравоохранения до доступного колледжа.

Прощение студенческих кредитов.

Изменение климата.

Возобновляемая энергия.

Варианты расползаются передо мной в калейдоскопе движущихся частей. Мне просто нужно протянуть руку и взять одну из них. Добавить свой голос там, где он больше всего нужен.

Возможно, этого достаточно для одного человека. Возможно, любовь всей моей жизни будет вовсе не человеком, а страной.

Моя страна.

Моя Германия.

До этого периода я не позволяла себе задумываться о своем будущем на троне. Я была настолько поглощена тем, как прожить каждый день, как держать себя в руках от рассвета до заката, что у меня почти не оставалось места для размышлений о будущем моего правления.

Но все меняется.

Я никогда не чувствовала себя так уверенно в своем королевском доме. Моя свадьба с Олденом, как и предсказывали мои советники, фактически заставила замолчать самых ярых недоброжелателей. Свадьба — и вызванный ею подъем германской экономики — успокоила многих взъерошенных перьев среди аристократов.

Деньги, возможно, не могут купить счастье, но они, кажется, вполне способны купить преданность.

Без поддержки аристократии Людвиг фон Штраус с каждым днем все больше исчезает из моего поля зрения. Октавия и Рэмси были его главными защитниками, выступая против моего правления и призывая меня отречься от престола; в их отсутствие эти призывы практически прекратились.

Очевидно, никто не хочет связываться с двумя преступниками или их слабой политической марионеткой.

Какие бы возражения против моего правления ни существовали, они были фактически устранены — сметены приливной волной поддержки, которую вызвала королевская свадьба. Ибо если суд по делу об измене вызвал общественный шторм, то моя свадьба породила полномасштабный циклон.

Чем ближе свадьба, тем сильнее ажиотаж в СМИ. К началу августа кажется, что весь мир следит за нашей маленькой страной. Освещение событий в прессе достигает пика, и репортеры со всего мира стоят лагерем у ворот замка двадцать четыре часа в сутки.

Двенадцать дней.

Одиннадцать.

Десять.

В течение недели, предшествующей церемонии, высокопоставленные лица и иностранные лидеры со всего мира начинают прибывать. Мне сказали, что граждане начали устанавливать палатки в ряд у Виндзорского аббатства, занимая места на тротуаре, чтобы иметь возможность увидеть королевскую процессию.

Шесть дней.

Пять.

Четыре.

Время ускользает сквозь пальцы, как песок в песочных часах, и его невозможно удержать. Я чувствую себя прохожим в своей собственной жизни, наблюдающим за развитием событий издалека и почти не имеющим права голоса.

Стой здесь.

Сядь там.

Улыбнись.

Помахай рукой.

Ходи.

Говори.

Я — марионетка; кто именно дергает меня за ниточки, еще предстоит выяснить.

Три дня.

Два.

Один.

Не успела я оглянуться, как наступил канун свадьбы.

Швеи приходят на последнюю примерку, внося бесконечно малые изменения в том, что в моих глазах кажется уже идеальным платьем. В нем так много ткани, что золотое платье, которое я надевала на коронацию, выглядит как носовой платок. Шлейф длиной в десять футов, а фата — вдвое больше. Когда Хлоя входит в мои покои и видит меня в этом платье, она разражается настоящими слезами.

— О, Эмилия! — рыдает она. — Посмотри на себя!

Я, с другой стороны, чувствую полное оцепенение, рассматривая прекрасную невесту в зеркале.

Двадцать четыре часа.

Я выйду замуж через двадцать четыре часа.

Мне сказали расслабиться. Все остальное подготовлено и готово к работе. Королевские повара испекли и украсили глазурью шестиярусный белый торт — достаточно, чтобы накормить пятьсот гостей на приеме. Полы главного зала блестят, как никогда раньше, отполированные до блеска для официального бала. На каждой поверхности и приставном столике в замке стоит цветочная композиция, искусно подобранная из цветов нашей официальной цветовой палитры: золотого и темно-синего.

Восемнадцать часов.

Семнадцать.

Шестнадцать.

После краткого обзора церемонии в тронном зале, Олден и я прогуливаемся по внутреннему двору замка рука об руку. Прекрасный вечер — теплый ветер колышет ветви деревьев над головой, распускает пряди волос по моим плечам, словно игривый поцелуй влюбленного. Солнце садится за горы, окрашивая мир в омбре оранжевых оттенков.

Прекрасный кошмар.

— Не могу поверить, что завтра мы поженимся, — негромко удивляется Олден.

Я бросаю на него взгляд.

— Хочешь сбежать?

— Нет. А ты?

— В этих туфлях? — Я демонстрирую шпильку. — Я бы не прошла ворота замка.

Усмехаясь, он сжимает мою руку.

— Полагаю, мы застряли друг с другом.

— Похоже на то.

— Ты нервничаешь?

— Должна ли я нервничать?

— Я не уверен. Я никогда не был женат раньше; у меня нет базовых показателей для должного количества предсвадебной нервозности. — Он наклоняет голову, озадаченный. — Хотя перспектива путаться в клятвах на глазах у всего мира вызывает определенное беспокойство.

— Я уверена, что с тобой все будет в порядке. Ты один из самых спокойных ораторов, которых я когда-либо видела. Без тебя рядом со мной – не только во время этой свадебной пресс-конференции, но и во время всей кампании референдума и суда по делу о государственной измене – я бы пропала.

— Неправда, но это очень мило с твоей стороны, моя королева.

— Олден. Завтра мы женимся. Думаю, тебе пора отказаться от моего официального титула.

— Но ты всегда будешь моей королевой. — Он делает паузу. Его голос падает ниже. — Моей женой. Моей любовью.

Мы останавливаемся под возвышающимся дубом, в его кронах бурлит жизнь. Олден поворачивает меня так, чтобы я стояла к нему лицом. Я чувствую себя актрисой в фильме — пытаюсь нагнетать эмоции, которые мне не принадлежат, ради кого-то другого.

Какова моя реплика?

— Эмилия, — говорит он совершенно серьезно.

— Да?

— Я знаю, что для тебя эта свадьба – этот брак – был рожден из чувства долга. Но... для меня... это связано с чем-то совсем другим. — Его лесные глаза переполнены эмоциями. — С тех пор как мы впервые встретились, я восхищался тобой. Твоей силой, твоим мужеством. Твоей красотой. Твоей решимостью.

— Олден...

— Позволь мне закончить. Пожалуйста.

Я прикусила губу, чтобы сдержать свои возражения.

— Завтра, когда я стану твоим мужем... Я хочу, чтобы ты знала, что я делаю это не из долга или обязательств, а как человек, глубоко погруженный в твои чары. — Его пальцы переплетаются с моими, нежно сжимая их, чтобы подчеркнуть его признание. — Я влюблен в тебя, Эмилия.

Я чувствую, как мой рот раскрывается, шок проходит через меня, как будто меня ударило током.

— Олден, я... Я не знаю, что сказать...

— Тебе не нужно ничего говорить. Я просто хотел, чтобы ты знала. Прежде чем мы дадим клятву перед Богом и нашими соотечественниками. Прежде чем мы въедем в этот замок как муж и жена. Прежде чем мы заключим этот брак... Я люблю тебя. И я буду здесь, любя тебя, пока твое сердце не будет готово ответить взаимностью.

Я смотрю в его глаза, желая дать ему заверения в своей привязанности без того, чтобы это было выдумкой. Хотела бы я быть способной ответить на чувства, которые он так красноречиво выразил.

Но я не стану ему лгать.

И, по правде говоря, мое сердце... его уже не отдать. Не тогда, когда оно уже бьется для кого-то другого.

Оно всегда будет биться для кое-кого другого.

Пульс колотится, я поднимаюсь и прижимаю одну руку к щеке Олдена.

— Спасибо, что признался мне. Я ценю твою честность и дружбу больше, чем ты можешь себе представить.

Что-то вспыхивает в его глазах, когда я произношу слово «дружба», но он прячет это слишком быстро, чтобы я смогла расшифровать. Прочистив горло, он заставляет себя улыбнуться.

— Говорят, когда женщина выходит замуж, ей нужно что-то старое, что-то новое, что-то одолженное и что-то голубое. — Потянувшись в карман, он достает изящную бархатную коробочку. Внутри лежит потрясающий сапфировый браслет. Он сверкает, как звездный свет, когда он достает его из атласного ложа и застегивает на моем запястье. — Вот твое что-то голубое, моя дорогая.

— О, Олден, — пробормотала я. — Это слишком щедро.

— Ерунда.

— Должно быть, это стоило целое состояние.

— Разве ты не знаешь, что нет ничего, чего бы я не дал тебе? — горячо шепчет он, наклоняясь так, что наши лица оказываются на расстоянии волоска друг от друга. — Нет ничего, что я не сделал бы для тебя? Если бы ты попросила, я бы умер за тебя. Я бы убил за тебя. Я защищу тебя от любого, кто захочет причинить тебе боль. Что еще я должен сделать, чтобы доказать это?

Ради всего святого...

Но здесь нет никого, кто мог бы сказать мне, что говорить, и у меня нет собственных слов, чтобы предложить ему. И вот здесь, под трехсотлетним дубом, в угасающем свете идеального августовского дня, я откидываю голову назад и позволяю своему будущему мужу поцеловать меня в первый раз.

Его губы двигаются по моим — легкое, прекрасное исследование. И это, несомненно, приятно. Несомненно, нежно.

Идеальный поцелуй от идеального мужчины в идеальный момент.

Если бы только мое разбитое сердце с этим согласилось.

НА ПРОТЯЖЕНИИ НЕСКОЛЬКИХ НЕДЕЛЬ метеорологи предсказывали залитый солнцем день моей свадьбы. Весь август мы наслаждались чудесной погодой. И все же я проснулась от проливного дождя и пасмурного неба. Похоже, за ночь прошел неожиданный фронт, который залил улицы безжалостной моросью и окрасил мир в монохромные тона.

Если бы мое чувство юмора было еще в порядке, я бы увидела в этом определенную иронию.

Мое утро проходит в компании швей и косметологов, которые помогают мне облачиться в платье под тщательным наблюдением Леди Моррелл. Мои волосы искусно уложены в низкий пучок, чтобы уместить фату, а промышленный спрей гарантирует, что ни одна прядь не выпадет. Визажист накладывает на мое лицо, кажется, фунт пудры.

Через четыре часа я выгляжу вполне презентабельно. Среди команды косметологов нет ни одного сухого глаза, когда они смотрят на меня в моем платье — объемном шелковом чудовище с квадратным вырезом, зауженной талией и изящными рукавами.

Мне сказали, что двенадцать дизайнеров работали день и ночь, чтобы добиться правильной посадки, вручную пришивая жемчужины, идущие по моему позвоночнику. Край вуали усыпан германскими кристаллами, двадцать футов чистого блеска тянутся за мной — как будто инкрустированная бриллиантами корона на моей голове и так не была достаточно тяжелой, чтобы вызвать мигрень.

— О, Ваше Величество! — Леди Моррелл вытирает слезу вышитым платком. — Вы – абсолютное видение!

— Мир остановится, когда увидит вас в этом платье, — пробормотала одна из визажисток, с благоговением глядя на меня. — Кейт Миддлтон станет далеким воспоминанием.

Хлоя подходит ко мне сзади и ловит мой взгляд в зеркале.

— Э, это правда. Ты выглядишь потрясающе.

Улыбка на моих губах такая же жесткая, как и мой тон.

— Нам пора идти. Не хотелось бы опоздать на собственную свадьбу.

Хлоя смотрит на меня обеспокоенными глазами, когда я поворачиваюсь, чтобы в последний раз покинуть свои покои, каждый шаг роботизирован. Сегодня вечером, когда я вернусь, я буду спать в новом Восточном крыле... с моим новым мужем.

Я медленно иду по коридору. С таким количеством ткани на теле я не могу двигаться быстрее, чем ползком. Мне нужны три помощника, чтобы нести мой поезд.

Поход в туалет превращается в приключение.

— Э... — Хлоя озабоченно жует нижнюю губу – половина ее розовой помады уже испорчена. В остальном, она – само очарование; ее платье подружки невесты, мерцающее золотом, потрясающе смотрится с ее бледной кожей, стройным телосложением и рыжими локонами. — Ты в порядке?

— Я в порядке, — отвечаю я автоматически, не отрывая глаз от пола перед собой. Мы приближаемся к лестнице, чтобы сориентироваться, мне потребуется все мое внимание.

Не думай ни о чем другом.

Просто сосредоточься на пути прямо перед тобой.

Один шаг за раз.

— Э...

— Я сказала, что я в порядке.

— Конечно. Если ты так говоришь...

Она не звучит убедительно, но я все равно продолжаю идти, надеясь, что она оставит эту тему. Вздохнув, она опускается на ступеньку рядом со мной, протягивая руку для поддержки, когда мы достигаем лестницы. Я слышу, как Леди Моррелл и ее помощники позади нас разбираются с моим поездом, пока мы спускаемся. Их возбужденная болтовня действует мне на нервы, как гвозди на меловую доску.

Весь домашний персонал собрался в Большом зале, чтобы посмотреть, как я ухожу. Я замечаю Симмса во главе группы, а также дюжину других лиц, которые я хорошо знаю. Патриция, главный повар. Ганс, хозяин конюшни. Деррик, паж.

Большинство женщин вытирают слезы, глядя, как я прохожу мимо. Даже мужчины немного краснеют, глядя на меня в моем платье.

Галиция и Риггс стоят у парадного выхода, одетые в свои формальные мундиры — военно-морские с двубортными золотыми пуговицами, с пристегнутыми к бокам шпагами.

Они распахивают двери и видят строй королевских гвардейцев, стоящих в строю под проливным дождем, их позвоночники жесткие, как прутья, а лица смотрят прямо вперед. Они спускаются по ступенькам прямо к ожидающему их лимузину.

Риггс свистит, и, без прощания, каждый гвардеец в перчатке тянется к эфесу и достает меч. Вот только я быстро понимаю, что это вовсе не мечи — это зонтики. Они раскрываются в унисон, мгновенно создавая защиту от дождя для моего пути к машине.

Я смотрю на Риггса и впервые за весь день умудряюсь правильно улыбнуться.

— Спасибо.

— С удовольствием, Ваше Величество. — Он подмигивает. — И поздравляю вас со свадьбой.

Улыбка сходит с моего лица.

Я поворачиваюсь и начинаю идти, почти не заботясь о том, чтобы избежать худших луж. Позади меня Леди Моррелл визжит по поводу моего платья, но ее голос звучит за миллион миль от меня. Онемение внутри моей грудной клетки распространяется наружу, захватывая все мои чувства, пока весь мир не кажется совсем далеким.

Просто продолжай двигаться.

Просто не думай.

— Эмилия, — говорит Хлоя, как только мы усаживаемся в машину – редкое использование моего имени. — Ты меня пугаешь.

— Я в порядке, — отвечаю я на автопилоте.

— Ты не в порядке. Ты как... человек-стручок. — Она машет рукой перед моими глазами. — Алло? Там есть кто-нибудь? Есть кто-нибудь дома?

Не обращая внимания на ее выходки, я поворачиваюсь и смотрю в окно. Я думала, что ненастная погода отпугнет толпы, но, когда мы едем по Васгаарду в моем белом Роллс-Ройсе, улицы заполнены миллионами немцев в пластиковых пончо и непромокаемых плащах.

— Говорят, если в день свадьбы идет дождь, это к удаче, — говорит Леди Моррелл с сиденья напротив моего. — Когда человек завязывает узел, так сказать... мокрую веревку гораздо труднее распутать, чем совершенно сухую.

Хлоя насмехается.

— Это просто дурацкое клише, придуманное, чтобы успокоить невест.

— Мисс Торн, ваше отношение не способствует делу...

Я быстро отключаюсь от них.

Не думай.

Не думай.

Не думай.

Вскоре мы прибываем в Виндзорское аббатство. Толпа здесь в два раза гуще и в десять раз громче, она радостно приветствует мой лимузин.

Между камерами прессы, репортерами и прохожими улицы заполнены до отказа — это бурлящий океан намокших шляп и зонтиков. Окружающие здания также заполнены людьми. Люди выглядывают из всех доступных окон, перегибаются через перила балконов, ютятся на крышах под проливным дождем.

Все они надеются хоть мельком взглянуть на меня.

Все ждут с радостью в сердце, взволнованные перспективой этого королевского союза.

Мы останавливаемся у обочины, и я напрягаю плечи, чтобы противостоять неизбежному. Паж подбегает к двери и распахивает ее, впуская волну звука. Он врезается в меня, вибрируя до самых костей.

Леди Моррелл и ее приспешники выходят первыми, стоя у двери, чтобы помочь мне выйти. Сквозь стеклянное окно с водяным бисером я вижу, как на ступенях снова формируется перчатка королевской гвардии. Ждут меня.

Пора идти.

— Э. — Хлоя хватает меня за руку, останавливая. — Мне все равно, что кто-то говорит – ты не обязана делать это, если не хочешь.

Леди Моррелл издает звук глубокого страдания, слышимый через щель в двери.

— Мисс Торн! Как вы могли сказать такое? И сейчас, как никогда?

— Не обращай на нее внимания. — Хлоя пристально смотрит мне в глаза, выражение ее лица намеренное. — Я серьезно. Мы можем сбежать. Ключи в замке зажигания. Скажи слово – я перепрыгну через перегородку, заведу двигатель и увезу нас отсюда к черту.

Я делаю глубокий вдох, позволяя воздуху заполнить легкие, а затем медленно выдыхаю его через нос. На одно безумное мгновение я закрываю глаза и позволяю себе представить это — двух сестер на открытой дороге. Сбежавшая невеста и выздоравливающая наркоманка, уносящиеся к черту на кулички. Пропустить все то дерьмо, которое на нас вылилось за последние несколько месяцев. Начинаем все сначала в новом месте. Жить так, как, черт возьми, мы решили, без участия наших семей, политических экспертов или социальных советников.

Это хорошая фантазия.

Я прокручиваю ее в голове, смакуя ее сладость. Но как только я глаза открываются, фантазия испаряется как туман.

Хлоя снова сжимает мой бицепс.

— Ну что? Что это будет?

Положив свою руку поверх ее, я сжимаю ее в ответ, один раз... затем медленно вытягиваю ее и сжимаю повторно.

— Хлоя. Если я чему-то и научилась за последние несколько месяцев, так это тому, что ты не можешь обогнать судьбу. Она всегда настигает тебя в конце концов. — Я натягиваю на губы улыбку и надеюсь, что она выглядит более убедительно, чем кажется. — Посмотри на них всех там. Ждут меня. Свою королеву. Я не могу их подвести. Я не подведу их.

— Но, Э...

— Я люблю тебя, сестра. — Я смахнула слезы. — Мне нравится, что ты прикрываешь меня, несмотря ни на что. Но сейчас... Мне нужно, чтобы ты стояла рядом со мной, как моя подружка невесты. Мне нужно, чтобы ты несла мою фату, держала меня за руку и поддерживала, когда я споткнусь. — Паника закрадывается в мой голос; я изо всех сил стараюсь подавить ее. — Потому что если ты этого не сделаешь... Я не думаю, что смогу пройти через это. А я должна пройти через это, Хлоя. Я должна.

Хлоя долго смотрит мне в глаза, потом кивает.

— Пойдем, устроим тебе свадьбу.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ЭТО САМАЯ долгая прогулка в моей жизни.

Вверх по каменной лестнице, моя некогда прекрасная вуаль волочится за мной, как полупрозрачный слизняк. Через богато украшенные деревянные двери, которые проливают теплый свет свечей из собора внутри. Через порог из мрамора и стали, разделяющий мое прошлое и будущее. Вниз по аллее из лепестков цветов, их красота рассыпается под моими ногами. На алтарь из золота, где ждет красивый мужчина в белом костюме.

Я не знаю точно, как долго длится процессия. Где-то между пятью минутами и пятью годами. Я чувствую оцепенение. Полусонное. Как будто все это происходит с кем-то другим или разворачивается во сне.

Я пытаюсь рассмотреть лица людей, идущих к алтарю, но их так много. Я не вижу среди них ни одного человека, которого бы я узнала. Ни одного человека, который бы что-то значил для меня. Просто скамья за скамьей аристократов, их выражения невозмутимы, пока я проплываю мимо в облаке шелка.

Я чувствую себя такой отчаянно одинокой — даже когда я дохожу до конца прохода и Олден выходит мне навстречу.

— Моя дорогая, — шепчет он. — Как прекрасно ты выглядишь.

Он улыбается мне, потрясающе красивый в своем белом пиджаке, и протягивает руку. Как мы и репетировали. Я скольжу рукой по его локтю, позволяя ему провести меня по трем неглубоким ступенькам на платформу.

Архиепископ — тот самый, который провел мою коронацию и руководил похоронными обрядами моего отца — выходит вперед. Я встречалась с ним по меньшей мере шесть раз, но в этот момент не могу вспомнить даже его имени.

Его одежда сверкает, золотая и белая от великолепия, когда он поднимает руки вверх, чтобы начать благословение.

— Пожалуйста, садитесь.

Я слышу, как пятьсот гостей рассаживаются по своим местам, но я не оборачиваюсь. Вместо этого я бросаю взгляд налево, где стоит Хлоя. Она слабо кивает в знак поддержки, и я с запозданием передаю ей свой букет золотых роз.

Она отходит в сторону, занимая свое место у дальней кафедры. Оставив меня наедине с моим выбором.

Мы должны были бежать, когда у нас был шанс.

Мы с Олденом поворачиваемся лицом друг к другу на алтаре, руки сцеплены в пространстве между нашими телами. Он выглядит абсолютно спокойным и собранным, глядя мне в глаза. Интересно, видно ли мое беспокойство? Знает ли он меня достаточно хорошо, чтобы прочесть выражение моего лица.

Ведь теперь, когда я здесь, наверху, собираюсь навсегда связать свою жизнь с его жизнью... мое оцепенение быстро проходит, а на смену ему приходит чувство абсолютной паники. Мой механизм преодоления — не думай, не думай, не думай — больше не кажется эффективным.

Мое сердце начинает колотиться в два счета — бешеный ритм, громыхающий в моих венах. Это все, что я могу слышать. Все, на чем я могу сосредоточиться.

Тук-тук.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Все остальное слишком тихо, теперь, когда ликующие толпы закрыты от дождя, и орган прекратил свой гул с балкона.

Архиепископ начинает говорить — что-то об обязательствах, партнерстве и многочисленных достоинствах супружеского счастья, благословляя наши золотые кольца на маленьких подушечках на церемониальном столе позади нас. Его слова едва улавливаются под ужасом, сжимающим меня, как тиски.

Я выхожу замуж.

Не через месяц, неделю или день.

Сейчас.

Прямо сейчас.

В этот миг.

Мои ногти впиваются в плоть ладони Олдена. Я чувствую, как от него волнами исходит беспокойство. Я не могу его винить — это все, что я могу сделать, чтобы не броситься бежать, и я уверена, что он это знает.

Я поджимаю колени, чтобы не шевелиться, когда архиепископ начинает церемонию.

— Мы собрались здесь сегодня в присутствии Бога и страны, чтобы засвидетельствовать союз Ее Королевского Высочества Эмилии Виктории Ланкастер и лорда Олдена Ноттингема Стерлинга в священном брачном союзе.

Я слегка покачиваюсь.

Олден крепче прижимает меня к себе.

— О Вечный Бог, Создатель и Хранитель всего человечества, податель всей благословение Твое на этих рабов Твоих, мужчину и женщину, которых мы благословляем во имя Твое; дабы, живя верно вместе, они могли исполнять и соблюдать данный между ними обет и завет, в знак и залог которого дано и получено это кольцо; и дабы они всегда пребывали в совершенной любви и мире вместе, и жили по законам Твоим; через Иисуса Христа, Господа нашего.

Не думай.

Не думай.

Не думай.

Но это не работает. Уже нет. Мои мысли мчатся, как марафонский бег, кружась в голове слишком быстро, чтобы уследить за ними.

Архиепископ глубоко вдыхает, его голос разносится над толпой.

— Тех, кого Бог соединил, никто да не разлучит. — В самое почетное состояние святого брака не следует вступать необдуманно или легкомысленно – но благоговейно, осмотрительно, взвешенно и торжественно. В это святое состояние эти два человека, присутствующие здесь, вступают сейчас.

Я думаю, что мое сердце может вырваться прямо из груди.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

— Если кто-либо сможет скачать что-то против, или указать уважительную причину, по которой они не могут быть соединены вместе, — продолжает архиепископ. — Пусть они скажут сейчас или навсегда останутся в мире.

Олден смотрит на меня. Я вижу момент, когда он осознает, что я собираюсь сделать. Душераздирающее осознание того, что женщина, которую он любит, на самом деле не любит его в ответ. Что она собирается разбить ему сердце в огромных масштабах, и весь мир будет тому свидетелем.

— Эмилия, — умоляет он. — Не надо.

Но я должна.

У меня нет выбора.

Я думала, что смогу сделать это – ради своей страны. Ради моей короны. Но, похоже я не могу.

Мои губы разошлись, на них застыло возражение.

Мое горло слегка прочищается.

— Я...

— Я ПРОТИВ!

Мужской голос проглатывает мой, сокрушая тишину церкви. Толпа ошеломлена тем, что кто-то посмел прервать королевскую свадьбу.

Сердце замирает в горле, я поворачиваюсь лицом к мужчине, идущему по проходу. Его обутые в сапоги ноги решительно шагают по проходу, сокращая расстояние, между нами, за считанные секунды.

Мне кажется, что в этот затянувшийся миг, пока он не дошел до меня, весь мир перестает вращаться. Сама атмосфера затаила дыхание в ожидании. Церковь застыла, представляя собой картину шока и очарования.

Кто этот человек, пришедший за нашей королевой?

Но когда он подходит к алтарю и останавливается у подножия ступеней, я задаю себе тот же вопрос. Ведь этого человека я никогда раньше не видела. По крайней мере... не лично.

Мне требуется мгновение, чтобы узнать его. Я отвожу взгляд от шрамов на левой стороне его лица, чтобы рассмотреть знакомые очертания правой.

Гордый нос.

Ямочка на подбородке.

Светло-каштановые волосы.

Спокойные зеленые глаза.

— Ты... — Я дышу. — Вы...

Наследный принц Генри.

Законный наследник престола.

Будущий король Германии.

Мужчина улыбается, неповрежденная половина его рта тянется вверх.

— Здравствуй, кузина. Приятно официально познакомиться с тобой.

ЕСЛИ БЫ Я была из тех девушек, которые падают в обморок в тяжелые времена, я бы сейчас лежала на полу. Каким-то образом мне удается оставаться в сознании, пока я смотрю на Генри. Мои охранники сомкнулись вокруг него, как будто он представляет какую-то угрозу.

— Риггс, — оцепенело говорю я. — Отступите. Он... — Я тяжело сглотнул. — Он истинный король.

При слове «король» толпа взрывается какофонией звуков. Некоторые люди ликуют, другие плачут. Новость распространяется от скамьи к скамье. Через несколько секунд она выйдет за стены этого собора и распространится по всему миру.

Это наследный принц!

Он жив!

Генрих жив!

Законный король!

Я видела фотографии моего кузена в прошлом. Когда-то он считался очень красивым мужчиной. Шрамы несколько смягчили его красоту, но он по-прежнему держится с царственной осанкой, поднимаясь по ступеням к алтарю и останавливаясь прямо между мной и Олденом. На его лице задорная улыбка. Я понимаю, что он наслаждается зрелищем, которое только что устроил.

Мое горло словно забито. Я не знаю, что я должна сказать при таком раскладе. Даже Леди Моррелл, сидящая с закрытыми глазами на второй скамье, кажется, не знает, как правильно вести себя по королевскому протоколу.

— Королева Эмилия, — весело говорит Генри, слегка склоняясь в талии. — Рад познакомиться с вами спустя столько времени. Прошу прощения за драматичность моего появления.

— Вы... вы...

— Больше не в коме? — Он облегченно смеется. — Да, но я уверен, что это доставляет некоторые неудобства. — Его глаза скользят к глазам моего жениха. — Для некоторых больше, чем для других.

Руки Олдена отпадают от моих, как будто его ошпарили. Он отшатывается назад, бледнея. Его тело ударяется о церемониальный стол, и наши подушечки для колец каскадом падают на пол. Я смотрю, как золотые кольца разлетаются в разные стороны, исчезая под соседней кафедрой.

Толпа позади нас затихает. Генри поворачивается к ним лицом.

— Мои собратья германцы – я уверен, что мое внезапное появление вызвало немалый переполох. Все будет объяснено в свое время, уверяю вас. Но пока мы должны отложить это счастливое событие. — Он смотрит на меня. — Моей семье нужно кое-что уладить, прежде чем заключать браки. И, боюсь, мы должны сделать это без публики.

Я подаю сигнал Риггсу и Галиции. Без промедления они начинают выводить всех — ряд за рядом, медленное шествие нетерпеливых зрителей, вытягивающих шеи, чтобы в последний раз взглянуть на королевскую драму, прежде чем их выведут под дождь.

— Генри! — раздается истеричный женский голос. Я поворачиваюсь вовремя, чтобы увидеть, как Эва, одетая в великолепное серебряное платье, бросается с передней скамьи на алтарь. — О, Генри! — всхлипывает она, ее водяные флюиды достойны «Оскара». — Ты жив! Мой дорогой! Моя любовь!

Я фыркаю — ничего не могу с собой поделать.

Генри оглядывается на звук, на его лице появляется язвительное выражение, затем он обращает внимание на рыдающую женщину у его ног. Она ухватилась за одну из его лодыжек.

— Любимый, почему ты не позвал меня, как только проснулся? Я была у твоей постели днем и ночью...

Теперь фыркает Генри. Он приседает и сжимает руку Эвы... но только для того, чтобы отцепить ее от своей штанины.

— Это интересно, Эва, поскольку я уже несколько недель как вышел из комы, восстанавливаясь. Мои врачи были весьма откровенны с журналом посещений. Похоже, ты не посещала меня днем и ночью, как ты утверждаешь. На самом деле, ты вообще меня не посещала. Ни разу, почти за год. — Он поднимается во весь рост, глядя на нее сверху вниз, как смотрят на собаку, которая только что нагадила их на ботинок. — Не могла бы ты объяснить мне это, моя дорогая?

— Я была слишком эмоциональна для визита, но в глубине души...

— О, оставь это, Эва. — Хлоя вступает в драку, положив руки на бедра. Она встречает взгляд Генри. — Как человек, регулярно посещавший тебя, я могу подтвердить, что твоя невеста-колдунья ни разу не заходила в твою приемную. — Она делает паузу, улыбка подергивает ее губы в одном углу. — Рада видеть тебя на ногах, Гер. Хотя я могла бы убить тебя за то, что ты не позвонил мне, когда проснулся.

— Извини за это.

— Вы действительно были в сознании несколько недель? — спрашиваю я, не в силах молчать. Теперь, когда мой шок прошел, вопросы настойчиво лезут в мою голову. — Я получала отчеты о вашем состоянии от ваших врачей...

Генри гримасничает.

— Я прошу прощения за обман. Когда я впервые очнулся, я был в замешательстве относительно того, что со мной произошло. Я приказал им хранить молчание, пока я не восстановлю свои воспоминания о той ночи. — Он делает паузу, выражение лица становится все более мрачным. — О пожаре, который унес жизни моих родителей.

— Так вы помните, что произошло? — спрашиваю я, расширив глаза. — Вы помните, кто устроил пожар?

Генри медленно кивает. Я замечаю, что он смотрит на Олдена, который все еще развалился на полу и выглядит так, будто увидел привидение.

— О, я помню, — пробормотал Генри. — Я помню каждую деталь той ночи.

Олден издает хриплый звук — не то стон, не то хрюканье. Я полагаю, он в шоке от внезапного возвращения своего лучшего друга. Я знаю, как близки они были до пожара.

Эва все еще притворно всхлипывает, растянувшись на ступеньках у наших ног.

— Генри... — Она жалобно сопит. — О, Генри...

— Заткнись, — шипит на нее Хлоя.

— Галиция, — зову я, жестом указывая вниз на Эву. — Не могла бы ты...

Мой охранник ухмыляется, когда она подходит.

— С удовольствием, моя королева.

— Я не королева, — шепчу я негромко, почти про себя. — Больше нет.

Генрих слышит меня. Он оглядывается, его взгляд задерживается на короне, которая лежит на моей голове.

Его короне.

Он — законный наследник.

Истинный король.

Что делает меня...

Никем.

Чувствуя внезапное стеснение, я тянусь вверх и пытаюсь снять ее. К сожалению, промышленный лак для волос и тысячи шпилек, удерживающих ее на месте, делают эту задачу невыполнимой.

— Извините, — тупо говорю я. Я чувствую себя полной самозванкой перед лицом настоящей королевской особы. — Эта корона... она твоя.

— Правда? — Брови Генриха сардонически изогнулись. — Я думаю, она тебе очень идет.

У меня снова перекосило рот.

— Но...

— Нет! Нет! Я не уйду! — Эва воет как банши, когда ее тащат по проходу, ее когти не выдерживают железной хватки Галиции. — Генри! Генри, пожалуйста! Любовь моя! Позволь мне все объяснить!

Но Генри, похоже, уже потерял терпение к своей бывшей возлюбленной. Он уже снова обращается к Хлое.

— Прости, что не сказал тебе, что я выздоровел. Сначала я едва мог найти в себе силы, чтобы перевернуться в постели. Потребовались недели, чтобы вернуть способность делать даже самые элементарные вещи – ходить, кормить себя, одеваться без посторонней помощи.

— Я могла бы быть там, чтобы помочь тебе, Генри. — Ее глаза переместились на мои. — Мы все могли бы. Мысль о том, что ты проходишь через это один...

— Я не был один.

— Конечно, у тебя были твои врачи...

— Я не говорю о своих врачах. — Генри тепло улыбается, и это преображает его обезображенное лицо в нечто прекрасное. — Был один человек, которому я знал, что могу позвонить. Один настоящий друг, которому я был уверен, что могу доверять, прежде всего, в том, что он сохранит мой секрет. Оберегать меня, пока я восстанавливал свои силы, эти последние несколько недель.

— Кто? — нетерпеливо спросила Хлоя.

Но мне кажется, я уже знаю. Внутри меня шевелится какое-то чувство — волоски на затылке встают дыбом, железо в крови намагничивается от пьянящей дозы осознания.

Может ли это быть...?

Генри поворачивается лицом к задней части церкви. Он поворачивает шею, устремляя взгляд вверх, на балкон, где возвышается впечатляющий орган, его многочисленные трубы направлены на куполообразную фреску.

Я прикрываю глаза, пытаясь увидеть, на что он смотрит... и задыхаюсь, когда силуэт мужчины появляется у перил. В свете кронштейнов, на фоне невероятного потолка собора и пастельных облаков, он выглядит как падший ангел, изгнанный с небес.

Даже с такого расстояния я могу различить знакомый наклон его плеч. Гордую осанку его профиля. Неоспоримая сила в его руках, когда он опирается ладонями о балюстраду и смотрит на нас, стоящих внизу на алтаре.

Я не вижу его лица, но почему-то знаю — он смотрит прямо на меня.

Он был здесь все это время.

Картер.

Мать твою.

Торн.

Я бегу — белое пятно, спускаюсь по трем ступенькам сразу, чуть не падаю на лицо, когда оставляю кафедру позади.

Мне все равно.

Я даже не останавливаюсь.

Мое платье зацепилось за острый угол скамьи, когда я мчалась по проходу. Я слышу звук разрыва и продолжаю бежать.

К черту платье.

К черту весь мир.

Ничто не имеет значения, кроме того, чтобы добраться до него.

Я не знаю, где находится лестница на балкон, но думаю, что она не может быть далеко. Как выясняется, это не имеет значения. Когда я дохожу до середины прохода, он уже там, в дальнем конце.

Он тоже бежал — он запыхался, его легкие работают как маховики. Когда он ступает в проход, мы оба замираем. Застыли на месте, в дюжине футов друг от друга.

Он выглядит потрясающе красивым в темно-синем костюме, его темные волосы зачесаны назад с лица так, что подчеркивают все его лучшие черты. Слезы наполняют мои глаза, когда я вижу, как он стоит и смотрит на меня в моем нелепом свадебном платье.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь — что угодно. Но сказать нечего.

Есть все, что нужно сказать.

— Я больше не королева, — наконец шепчу я. Сбивчиво. Чертовски надеюсь, что ему этого достаточно. — Я просто... Я просто...

— Моя, — рычит он, сокращая расстояние между нами в два шага. — Ты моя.

Его жесткий рот прижимается к моему, его сильные руки обхватывают меня, и вот, прижатая к его груди, я погружаюсь в поцелуй мужчины, которого люблю больше, чем свою жизнь... больше, чем свою страну... больше, чем свое прошлое... больше, чем свое будущее... Впервые за несколько месяцев...

Я — это я.

Не королева.

Не революционерка.

Не жертва посттравматического стресса.

Не невеста.

Не сирота.

Я просто...

Сама своя.

И когда я в его объятиях...

Этого достаточно.

Этого более чем достаточно.

ЕСЛИ БЫ МЫ НЕ НАХОДИЛИСЬ в церкви, вполне вероятно, что поцелуй мог бы выйти из-под контроля. Как бы то ни было, мы потеряли себя всего на несколько мгновений, прежде чем Хлоя резко свистнула.

— Эй! Голубки! Для этого будет много времени позже.

Картер вздыхает, слегка отстраняясь и упираясь лбом в мой лоб. Он еще не ослабил свою хватку. У меня такое чувство, что перспектива отпустить его звучит для него так же неприятно, как и для меня.

— Так ты все это время был здесь? В Германии? — Я вздохнула, сузив на него глаза. — Помогал Генри?

Он напряженно кивает.

— Да.

— А как же твой проект в Швейцарии?

— Швейцария может подождать. Это было важнее.

— Я не могу поверить, что ты знал, что он жив. Что вы вдвоем планировали это...

— Как только я узнал правду о том, что случилось с Генри в ночь пожара... я понял, что должен вмешаться.

— Какую правду? Что случилось той ночью?

— Это не моя история, чтобы ее рассказывать.

— Хорошо. Я могу подождать. — Глаза наполняются слезами, когда я смотрю в его глаза – эти голубые, голубые, голубые глаза – я легонько касаюсь его носа своим.

— Почему ты плачешь? — шепчет он.

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу. Я думала...

— Эй. Не надо. — Он прижимает свои губы к моим, останавливая мой всхлип. — Неужели ты думаешь, что я действительно позволю этому случиться? Что я позволю тебе выйти замуж за Стерлинга, не сделав все, что в моих силах, чтобы остановить это?

Я удивленно смотрю на него.

— Я-ну...

— Разве я не сказал тебе? Ты моя, Эмилия. Всегда и навсегда. Это значит, что я никогда не отпущу тебя. Ни в этой жизни. И даже в следующей.

Из уголка моего правого глаза скатилась слеза. Картер целует ее, пока она скатывается по моей щеке.

— Я люблю тебя, — шепчу я, мой голос срывается. — Я люблю тебя так сильно, что думала, что умру без тебя. Если бы Генри не стал возражать, я бы сорвала свадьбу.

— Я знаю. Я наблюдал с балкона. Я видел, как ты распадаешься.

Я положила голову ему на грудь, пытаясь – и безуспешно – справиться со слезами.

— Пообещай мне, что это все наконец-то закончилось.

— Что, любимая?

— Что мы, вечно оставляем друг друга. — Я закрываю глаза. — Пообещай, что мы наконец-то перестали уходить друг от друга.

— Обещаю. — Его губы касаются моего лба, поцелуй такой нежный, что на глаза наворачиваются слезы. — С этого дня я не покину тебя. Я клянусь тебе, Эмилия Виктория Ланкастер – пока дыхание не покинет мое тело, пока мое сердце не перестанет биться... Я твой.

Это не та клятва, которую я думала получить от мужчины в этой церкви сегодня.

Это намного, намного лучше.

Я ничего не могу с собой поделать — я должна поцеловать его снова. Мои руки цепляются за его плечи, когда я приближаю свой рот к его. Поднявшись на цыпочки, я пытаюсь углубить связь, позволяя себе потеряться в ощущениях его губ, двигающихся по моим. Наслаждаться первым поцелуем, который мы разделили в открытую, не заботясь о том, кто может стать свидетелем нашей любви.

Хлоя снова свистит.

— Эм... алооо?! Мы вообще-то ждем!

С разочарованным ворчанием Картер отстраняется от меня.

— Да ладно. Пришло время услышать всю историю. — Он берет меня за руку и начинает вести по проходу, обратно к алтарю, где стоят Хлоя, Генри и Олден.

На самом деле, Олден все еще довольно сгорблен, его тело поддерживается с помощью стола.

— Добро пожаловать домой, — шепчет Хлоя своему брату, обнимая его. — А теперь расскажи нам, что, черт возьми, происходит.

Картер смотрит на Генри и ободряюще кивает.

— Пора.

Генри переводит взгляд с меня на Хлою и обратно, проводит рукой по своим зачесанным назад волосам. Я вижу, что его ожоги тянутся вверх по бокам головы, оставляя лысину за левым ухом. Когда он отворачивается от нас, чтобы посмотреть на моего жениха, все еще сгорбленного, как сломанная кукла Кена, я чувствую, как весь ветер вырывается из моих легких.

— Олден, мой любимый, — говорит Генри, в его игривый тон вкрадывается нотка стали. — Не хочешь ли ты объяснить, почему ты пытался убить меня? Или мне придется?

КОГДА В ВАШЕЙ ЖИЗНИ СЛУЧАЕТСЯ СТОЛЬКО БЕЗУМНЫХ ВЕЩЕЙ, у вас вырабатывается своего рода иммунитет к безумию. Вы думаете, что слышали все это. Что на этой земле больше нет ничего, что могло бы по-настоящему шокировать вас или повергнуть ваше мировоззрение в хаос.

А потом ваш кузен, вышедший из комы, обвиняет вашего почти мужа в покушении на убийство в день вашей свадьбы.

— Генри, — хнычет Олден, выглядя так, будто вот-вот обосрет свои идеально сшитые белые брюки. — Пожалуйста.

— Пожалуйста? — Генри рычит, наступая. — Ты просишь о сострадании, когда бросил меня умирать?

— Я этого не делал! Это был несчастный случай!

— Шрам на моем затылке говорит об обратном! — Генри огрызается, его лицо краснеет. — Врачи говорят, что кто-то сильно ударил меня тупым изогнутым предметом – я был без сознания задолго до того, как начался пожар.

Олден качает головой в знак отрицания, ничего не говоря.

— Я часто задавался вопросом, лежа на больничной койке все эти недели и месяцы мучительной боли, не имея возможности двигаться и есть, пока мои ожоги медленно заживали... Чем ты ударил меня в ту ночь? — спрашивает Генри. — Это единственная деталь, которая, как бы я ни старался вспомнить, продолжает ускользать от меня.

— Генри, — хнычет Олден. — Пожалуйста...

— Это была лампа с моей тумбочки? Трофей из моего чемодана? — Он делает паузу. — Расскажи нам, мы просто умираем от любопытства. Главное слово – умираем.

Наступает долгое молчание. Я предполагаю, что Олден собирается упорно молчать... но затем, срывающимся голосом, он шепчет:

— Клюшка для лакросса. Это была клюшка для лакросса.

Генри издает звук «тск».

— Тебе даже не нравится лакросс. Ты никогда не был в нем хорош.

Олден опускает лицо в руки и плачет, как ребенок. Он едва узнаваем для меня.

— Мне жаль, — задыхается он. — Мне так жаль.

— Боюсь, мы уже немного отошли от темы извинений, старина. — Генри делает несколько шагов ближе, и Олден в панике начинает пятиться назад, труся, как ребенок, под опрокинутым столом. — Пришло время признать, что ты натворил.

— Ты должен понять – я думал, что ты мертв! Я думал, что убил тебя.

— Значит, ты устроил пожар, чтобы замести следы, — подтверждает Генри с горькой покорностью. — Надеялся, что мое тело сгорит – вместе с доказательствами твоих преступлений. — Он делает паузу, его голос становится опасно низким. — Полагаю, ты не понимал, что в процессе убьешь моих родителей и множество дворцовых слуг. А может, тебе было все равно. Что такое несколько загубленных жизней, если ты сможешь прожить остаток своих дней без потерь?

Сопли текут из носа Олдена. Он продолжает качать головой, но ничего не говорит в свою защиту.

Да и что он может сказать?

— Как ты, должно быть, был разочарован, когда узнал, что я все еще жив. — Генри приседает перед Олденом. — И как сильно ты испугался, что я проснусь и вспомню о твоих преступлениях.

— Мне жаль. Ты должен поверить мне, когда я говорю тебе, как мне жаль, Генри...

— Но я тебе не верю. Ты не сожалеешь о том, что сделал; ты просто сожалеешь, что тебя поймали.

— Это неправда...

— А разве нет? Если бы я не вернулся, чтобы встретиться с тобой сегодня, ты бы женился на моей кузине и занял место короля этой страны. Убийца на троне. — Генрих издает звук отвращения, поднимается на ноги и поворачивается спиной к хнычущему человеку под столом. — Я не могу даже смотреть на тебя. Стража! Пожалуйста, возьмите лорда Стерлинга под стражу. Его присутствие больше не требуется. На самом деле, я не ожидаю его присутствия до тех пор, пока он не предстанет перед судом за массовое убийство.

Риггс и Вега мгновенно вскакивают, вытаскивая Олдена из-под стола. Он не борется с ними — даже не сопротивляется. Он просто висит в их руках, совершенно поверженный.

Когда они перетаскивают его через алтарь, его глаза на краткий миг встречаются с моими. Раньше я думала, что его лесные глубины полны чистоты и доброты.

Теперь я вижу, что его искренность была лишь маской, скрывающей истины, слишком темные, чтобы их можно было понять.

— Эмилия... — шепчет он, выражение его лица умоляющее. — Помоги мне. Пожалуйста...

Дернув головой, чтобы разорвать зрительный контакт, я отшатываюсь назад — прямо в грудь Картера. Его теплые руки смыкаются вокруг моей талии, притягивая меня ближе, и я впитываю его силу.

Мысль о том, что я была так близка к тому, чтобы выйти замуж за чудовище... что я чуть не позволила своей стране попасть в лапы такого ужасного человека...

Это слишком много, чтобы переварить все сразу. Мне нужно время — много-много времени — чтобы разобраться во всех своих чувствах к Олдену Стерлингу.

Моему почти мужу.

— Я не могу в это поверить, — бормочет Хлоя, повторяя мои мысли. Она с грохотом садится на переднюю скамью и выглядит потрясенной. — Олден. Наш Олден... — Ее голова качается. — Вы двое были лучшими друзьями, Генри. Почему он так поступил с тобой?

Генри подходит и садится рядом с Хлоей, обхватывая ее за спину.

— Я был влюблен в Стерлинг столько, сколько себя помню. — Он делает искусную паузу. — Однако... не в того Стерлинга, которого вы ожидаете.

Мои брови поднимаются.

— Вы имеете в виду...

— Мы с Эвой были помолвлены. Но за закрытыми дверями... Олден и я были вместе. — Генри держит мой взгляд ровным. В его голосе нет стыда. Никакого смущения. — Мы любили друг друга в течение многих лет втайне. Конечно, мы никогда не могли быть парой. Не открыто. На германском троне нет королей-геев. И уж точно не тогда, когда нет других наследников, чтобы отречься от престола.

— Я понятия не имела, — говорит Хлоя, быстро моргая. — И это о чем-то говорит. У меня отличный гей-радар.

Генри усмехается и пихает ее локтем.

— Мы были осторожны. Никто не знал, за одним исключением.

— Эвы, — бормочу я.

Генри кивает.

— Да. Она знала. Как она могла не знать? Это был идеальный расклад. Или, если не идеальный, то наилучший возможный сценарий для тех карт, которые нам выпали. Каждый получил то, что хотел, в некотором смысле. Эва стала бы королевой, как она всегда хотела. Я бы смог быть с любовью всей моей жизни, не подведя свою страну.

— А Олден получил бы тебя, — предположила Хлоя.

Губы Генриха кривятся.

— Вот тут-то все и запуталось. Поначалу он казался таким же довольным сценарием, как и мы с Эвой. Но со временем... он устал от того, что его держат в шкафу, так сказать. Он хотел нормальных отношений со мной – свиданий, брака, детей. То, что я никогда не смог бы ему дать. И, более того, он хотел царствовать рядом со мной. Окончательная пара власти. Два короля. — Генри проводит рукой по волосам. — Конечно, это никогда не было вариантом. В ту ночь – ночь пожара – я сказал ему, что все кончено. Что совместная жизнь превращает его в того, кого я не узнаю. В человека, жаждущего власти, ревнивого и, честно говоря, слишком похожего на свою сестру.

— Полагаю, судя по трещине в твоем черепе, он воспринял эту новость так себе? — сухо спросила Хлоя.

Генри фыркает.

— Последнее, что я помню, это как он кричал мне, что я не могу уйти от него. Что нам суждено быть вместе. Вместе править. Что если я хочу быть королем без него... я вообще не буду королем. А потом... Я очнулся в больнице, похожий на Франкенштейна. Прошло восемь месяцев, мои родители были мертвы, а моим королевством управляла фиолетововолосая девушка со склонностью к взъерошиванию королевских перьев.

Картер негромко хихикает у меня за спиной. Покраснев, я пихаю его локтем в бок.

— Прости, Генри. Я имею в виду принц Генри. Э-э... наследный принц Генри? Или технически... король Генрих? — Я поморщилась. — Простите еще раз. За то, что испортила ваше королевство. И ваш титул.

Генри смотрит на Хлою.

— Она всегда такая?

— Только с теми, кто ей нравится. Но если поставить ее перед комнатой патриархальных премьер-министров, она превращается в дикарку.

Картер снова хихикает, получая еще один удар локтем в живот.

— Хлоя! — шиплю я. — Возьми свои слова обратно.

— Почему? Это правда. — Моя сестра пожимает плечами. — Ты крутая. И честно говоря, это не то, чтобы какой-то большой секрет. Эмилия Освободительница тебе ничего не напоминает? — Я смотрю на нее.

— Она не ошибается, — легкомысленно говорит Генри. — По правде говоря, последние несколько месяцев в ожоговом отделении было нечем заняться, кроме как листать социальные сети и смотреть новости. — Его глаза сужаются на мои. — Ты довольно часто появляешься в прессе, кузина.

— Виновата мой советник по социальным сетям. — Я бросаю на Хлою укоризненный взгляд.

— Не за что, — мило говорит она.

— Могу только представить, какой ажиотаж мы сегодня вызвали в СМИ, — бормочу я. Картер негромко присвистывает, размышляя над этим.

— Давайте посмотрим... — Хлоя начинает перечислять события в прессе на кончиках пальцев.

— Королевская свадьба разрушена. Явный наследник восстал из мертвых. Видный дворянин обвиняется в массовом убийстве... Что-нибудь забыла?

Картер касается губами моего уха и шепчет:

— Я могу вспомнить еще несколько заслуживающих внимания новостей, связанных со мной, тобой и моей постелью.

Я слегка вздрагиваю, когда он прижимается ко мне сзади, твердая длина его члена видна даже сквозь плотный шелк моего платья.

Боже правый.

Если бы мы не были в Доме Бога, я бы затащила его в гардеробную и занялась бы им прямо сейчас.

Покраснев до корней волос, я прочистила горло.

— Нам, наверное, стоит выйти, найти Симмса и начать контролировать ущерб. Я уверена, что толпа снаружи становится все беспокойнее, чем дольше мы не объясняем, что, черт возьми, только что произошло.

— Ты права, — говорит Хлоя, доставая свой телефон из сумочки-клатча. — Я начну просматривать социальные сети, посмотрю, что говорят люди...

— Не волнуйся. — Генри поднимается на ноги, лезет в карман и достает листок бумаги. — Я знал, что в этом деле будет определенный хаос. Я подготовил заявление. — Его глаза встречаются с моими, и он игриво подмигивает. — Не могу же я заставлять своих верных подданных ждать, не так ли, кузина?

С этими словами он поворачивается на каблуке и направляется к алтарю.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

КОГДА Я ПРОСЫПАЮСЬ на следующее утро в постели Картера, мне кажется, что я сплю. Наверное, так и есть. Ведь я уже перестала надеяться на то, что у меня когда-нибудь снова будет это: простое удовольствие от его кожи на моей, его рук вокруг меня, его губ, касающихся моей шеи под шелковыми простынями, пока весь мир дремлет снаружи.

— Доброе утро, любимая.

— Доброе утро, — пробормотала я в ответ, сон все еще омывает мой голос. — Это сон?

— Ты мой сон.

Не поворачивая меня к себе лицом, он вводит свой член между моих бедер и начинает трахать меня. Медленно, методично. Как будто у нас есть все время в мире.

Возможно, потому что так и есть.

Я выгибаю позвоночник, когда он двигается во мне, и балдею от удовольствия, которое он вызывает с каждым толчком.

— Эмилия, — стонет он, входя в меня.

— Картер, — дышу я, разбиваясь на части.

После этого мы долго лежали так — конечности спутаны вместе, мое ухо запоминает биение его сердца, его рука гладит мои кудри.

— Ты нервничаешь? — прошептал он через некоторое время.

— По поводу?

— Пресс-конференция сегодня утром. Большое объявление Генри.

Я приподнимаюсь на локтях, чтобы заглянуть в лицо Картера.

— Честно? Нет. Я просто не понимаю, почему он не объяснил все вчера, за пределами церкви. По-моему, довольно глупо делать объявление о другом объявлении...

Когда мы вчера вышли из Виндзорского аббатства, толпа, ожидавшая нас снаружи, была практически неистовой жаждой информации. Новость о том, что свадьба отменяется — жениха увела в наручниках королевская гвардия, не меньше — взорвала настоящую атомную бомбу.

Появление на ступенях кронпринца Генриха — живого и в основном здорового, лишь с несколькими шрамами за время отсутствия — повысило уровень радиации с атомного до ядерного.

Вместо того чтобы нейтрализовать драму, Генрих просто улыбнулся своей лихой улыбкой и зачитал краткое заявление: Завтра в полдень в Уотерфордском дворце состоится пресс-конференция. На ней будут рассмотрены все ваши вопросы, касающиеся будущего монархии Германии. Мы, Ланкастеры, ценим ваше терпение в этот сложный и запутанный период.

Картер пожимает плечами.

— Возможно, он хотел дать вам время на адаптацию, прежде чем...

— Прилететь и забрать мою корону? — шучу я, смеясь. — Поверь мне, я все понимаю. Корона никогда не должна была быть моей с самого начала. Вполне справедливо, что он хочет ее вернуть. Это наследие Генриха – гораздо большее, чем когда-либо принадлежало мне.

— И ты не будешь скучать по нему?

Картер морщит лоб.

Я колеблюсь.

— Я не буду скучать по вниманию СМИ. Я не буду скучать по давлению, заставляющему всегда поступать правильно. Я не буду скучать по правилам, которые диктуют, кого я могу любить.

— Но? — давит он.

— Откуда ты знаешь, что есть но?

— Я знаю тебя, Эмилия.

Я прижимаюсь губами к его губам.

— Слишком хорошо, видимо. У меня не будет секретов, живя с тобой.

— О? — Его глаза наполняются дразнящим светом. — И когда именно я попросил тебя переехать ко мне?

— Ты не просил. Я прошу тебя. — Я ухмыляюсь. — Картер Торн – ты переедешь ко мне?

— Куда? Сюда, во дворец?

Я нахмуриваю брови.

— Я не думала об этом. Но я сомневаюсь, что мы продолжим жить здесь, когда Генри официально вернет себе трон... Жаль, правда, ведь я спроектировала почти каждый квадратный дюйм восточного крыла по своему вкусу.

Картер внимательно наблюдает за мной.

— Эмилия.

— Мм-м?

— Это нормально – признать это.

— Признать что?

— Что ты будешь скучать по всему этому – жить в замке. Быть королевой. Быть Эмилией Освободительницей. Быть Ланкастерской львицей. Ты говоришь, что Генрих родился в этом наследии, и, возможно, это правда. Но ты построила свое собственное наследие здесь с нуля. Кусочек за кусочком. День за днем. Это нормально – гордиться этим. Я чертовски горжусь тобой за это.

Мои глаза начинают слезиться.

— Ты заставляешь меня плакать. Быстрее, скажи что-нибудь грубое.

Его большой палец смахивает слезу с моей щеки.

— Дай себе разрешение горевать о том, что ты теряешь, Эмилия.

— Кто бы мог подумать, правда? Год назад... кто бы мог подумать, что мне будет так грустно уходить из этой жизни? — Я качаю головой. — Когда мы впервые встретились, я не могла дождаться, чтобы сбежать из нее. Помнишь?

— Помню. — Он снова притягивает меня к своей груди и прижимает поцелуй к моему лбу. — Но я также помню, сколько огня было в тебе, даже тогда. Ты была стойким потенциалом. Чистым электричеством. Искрой, только и ждущей своего шанса осветить мир. — Его голос становится ниже. — Я взглянул на тебя и подумал: Эта девушка, прямо здесь... однажды она изменит мир. Я надеюсь, что буду рядом, чтобы увидеть это, когда она это сделает.

Мои слезы ритмично капают ему на грудь.

— Я люблю тебя, — шепчу я через некоторое время.

— Я тоже тебя люблю, — говорит он мне хрипловато. — Неважно, королева ты или простолюдинка. Ты всегда моя.

БОЛЬШОЙ ЗАЛ заполнен до отказа.

Я никогда не видела столько тел, втиснутых внутрь, даже во время моей коронации.

Мы с Генрихом стоим бок о бок на возвышении и вместе смотрим на толпу. Сразу за нами мои королевские советники образуют линию солидарности — Хлоя, Симмс, Леди Моррелл, Риггс и Галиция. Если я посмотрю налево, то смогу заметить Картера, прислонившегося к мраморной колонне и оглядывающего толпу с недоуменным видом. Словно почувствовав мой взгляд, он поднимает на меня глаза и подмигивает.

— Готова? — спрашивает Генри рядом со мной.

Я поворачиваюсь и вижу, что мой кузен смотрит на меня любопытными глазами. Я знаю, что он в курсе моих не-очень-тайных-отношений – Картер рассказал мне об этом прошлой ночью, после того как мы занялись любовью. Но если Генри и обиделся на меня за то, что мой бурный роман удался, а его – в буквальном смысле – сгорел, он не подает никаких признаков.

Как ни больно мне это признавать, Генри, вероятно, будет лучшим правителем, чем я когда-либо была. Судя по всему, он уравновешенный и добрый человек. Мало того, его с младенчества готовили к этой роли. Его знания о внешней политике превосходят мои на многие мили.

Германия находится в гораздо более надежных руках с ним у руля.

— Готова, — подтверждаю я, кивая ему. Корона на моей голове слегка покачивается – я позаботилась о том, чтобы не использовать никаких булавок для ее крепления.

Скоро я ее передам.

Генри слегка ухмыляется при виде моей покачивающейся короны. Повернувшись лицом к толпе, он стучит по микрофону, призывая зал к порядку. Пресса мгновенно замолкает.

— Я уверен, что у вас есть много вопросов ко мне относительно вчерашнего ареста Олдена Стерлинга, а также моего внезапного появления в ваших жизнях. Я прошу вас дать мне возможность высказаться, прежде чем мы удовлетворим ваше любопытство. У нас есть много информации, которую нужно осветить, и, если вы не хотите устроить массовую дремотную вечеринку здесь, в замке, у нас ограниченное время для этого.

По толпе пронесся смех.

— Как многие из вас знают, меня зовут Генри Ланкастер. Сын Леопольда и Эбигейл Ланкастер, покойных короля и королевы Германии. В октябре прошлого года мои родители погибли во время пожара – того самого пожара, который унес жизни нескольких сотрудников дворца, а у меня остался этот милый сувенир, который вы сейчас видите на левой стороне моего лица. — Он усмехается, его однобокая улыбка легко очаровывает толпу. — Я не буду утомлять вас подробностями моего выздоровления и не буду пытаться передать глубину моего горя, когда я очнулся от комы и узнал, что моя единственная семья погибла.

В комнате воцаряется тишина.

Генри прочищает горло.

— Я расскажу вам о радости, которую я испытал, когда узнал, что я не был, как меня убеждали, последним в роду Ланкастеров. Был еще один.

Я втягиваю воздух, когда все взгляды обращаются ко мне.

— Неизвестная кузина. Молодая женщина, которую, как я полагаю, вы все хорошо узнали в мое отсутствие. — Он смеется. — Ибо она не из тех, кого мы бы назвали утонченной, эта моя кузина-львица.

Еще один смешок проносится по комнате. Я думаю, что могу умереть от смущения.

Просто покончим с этим. Скажи всем, как сильно я облажалась, что ты забираешь свою корону, прежде чем я успею причинить еще больше вреда, и изгоняешь меня из замка...

— Но, видите ли, когда я лежал на больничной койке, беспокоясь о состоянии моего королевства... я наблюдал, как этот дикий львенок сделал нечто весьма удивительное. Она начала рычать. — Генри смотрит на меня, глаза отражают свет сотен камер прессы. — Она ревела достаточно громко, чтобы сотрясать стены Парламента. Достаточно громко, чтобы заслужить право голоса для тех, кто слишком долго был маргинализирован в этой стране. На моих глазах этот детеныш превратился в львицу.

Я не знаю, кто начал хлопать — кто-то из задних рядов. Я знаю только, что внезапно весь зал аплодирует.

Для меня.

Я чувствую, что мои глаза начинают слезиться, когда волна поддержки обрушивается на меня, когда сотни репортеров опускают свои микрофоны, смартфоны и блокноты, чтобы поднять руки. Слева от меня раздается волчий свист, и я смеюсь, зная, что это Картер.

Генри позволяет этому продолжаться некоторое время, затем снова нажимает на микрофон, чтобы добиться тишины.

— Эмилия Виктория Ланкастер не была королевой, которую вам обещали. Она не была той королевой, которую ожидал любой из нас. И меньше всего я. — Он слегка покачал головой. — Но она стала королевой, которую мы заслуживаем. И корона, которую она так хорошо носила в мое отсутствие... Я беспокоюсь, что она больше не подходит мне.

Подождите.

Что?

— Я всю жизнь думал, что стану королем Германии. Отрицая, кто я есть – и кого я любил – из-за страха, что такого монарха, как я, никогда не примут на троне. Я даже возмущался этим троном за то, что я не могу изменить в себе – мою сексуальную ориентацию – чем-то тайным, запретным и неправильным.

По толпе пронесся вздох.

Я смотрю на Генри, пораженная его храбростью. Его позвоночник прямой, профиль гордый. В его голосе нет колебаний. Каждое слово звучит четко.

— По всей этой стране молодые мужчины и женщины просыпаются каждый день, боясь, что они какие-то другие. Какие-то иные. Боясь, что такое базовое качество, как человеческая привлекательность, не позволит им получить новые возможности и ограничит их жизненный выбор. — Генри вздыхает. — Я был бы не очень хорошим примером для подражания – или монархом, если уж на то пошло – если бы не был достаточно храбр, чтобы стоять здесь и говорить свою правду от имени таких же, как я, кто каждый день борется за то, чтобы жить подлинно. — Он расправляет плечи. — Поэтому сегодня я здесь, чтобы раз и навсегда прояснить ситуацию. Я – Ланкастер. Я германец. И я гордый гей.

На этот раз я начинаю аплодировать. Хлоя присоединяется ко мне сзади, аплодируя так громко, что у меня болят барабанные перепонки. И весь зал следует за ней – гром аплодисментов заполняет Большой зал, дребезжа хрустальными люстрами далеко вверху.

— Я знаю, что для многих из вас эта новость стала шоком, — говорит Генри, когда аплодисменты наконец стихают. — Мы находимся на неизведанной территории. Никогда прежде у монархии не было открытого правителя-гея. И я знаю, что мы столкнемся с оппозицией. Но я считаю, что хороший правитель определяется не тем, кого он или она любит; хороший правитель определяется тем, насколько сильно он или она любит свою страну.

Он бросает на меня короткий взгляд, и я не могу отделаться от мысли, что он говорит как о себе, так и обо мне и Картере.

— Здесь, прямо тут!

Я ликую, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Мне все равно, что говорят другие.

Этот человек – король.

Генри ласково улыбается мне еще мгновение, затем поворачивается, чтобы продолжить свою речь.

— И все же... последние несколько месяцев дали мне безмерное время для размышлений – не только о будущем нашей великой нации, но и о моем собственном будущем. О том, чего я хочу от него. — Он делает паузу, прочищая горло. — Правда в том, что я никогда не стремился к власти. У меня нет к этому способностей. И все же, у меня никогда не было другого выбора. Для меня никогда не было другого выбора, кроме трона, потому что никогда не было альтернативы, которая могла бы занять это место вместо меня.

Он делает долгую паузу, и кажется, что зал затаил дыхание.

Я, конечно же, задерживаю свое.

— Но это уже не тот случай, — мягко говорит он. — Теперь у нас есть альтернатива. Лучшая альтернатива, по моему скромному мнению. Та, которая доказала свою ценность снова и снова. Та, которая совершает ошибки, учится на них и пробует еще раз с новой решимостью. Та, которая поведет нас в прогрессивное будущее – с дворянином рядом или без него. Правительница, определяемая не тем, на ком она женится или сколько наследников произведет на свет... а теми изменениями, которые она вдохновляет в каждом из нас, каждый день своего правления.

Я моргаю, напряженно. Должно быть, я сплю. Или в бреду.

Генрих протягивает мне руку, и я, дрожа, делаю шаг вперед, чтобы взять ее.

— Что ты делаешь? — шепчу я себе под нос.

— То, что должно быть сделано, — просто отвечает он. Поворачиваясь к микрофону, его голос поднимается до крещендо. — Я, Генри Льюис Ланкастер, торжественно отрекаюсь от всех прошлых, настоящих и будущих претензий на трон. С этого дня Эмилия Виктория Ланкастер будет считаться всеми истинной наследницей. Королева Германии, по крови и по праву. Да воцарится она!

— Да воцарится она! — раздается в ответ голос.

— Да воцарится она! — кричит другой.

— Да воцарится она! — третий.

— Да воцарится она!

— Да воцарится она!

— Да воцарится она!

— Да воцарится она!

Я поворачиваюсь к Генри, ошеломленная. Плачу.

— Почему? — спрашиваю я, мой голос срывается на полуслове. — Почему ты сделал это?

— Потому что ты этого заслуживаешь, — шепчет он мне на ухо, улыбаясь. — Ваше королевское Величество.

Потянувшись вверх, он поправляет шатающуюся корону на моей голове. Поцеловав меня в щеку и сделав шаг назад... он оставил меня одну перед ревущей толпой.

Они все еще поддерживают меня и не собираются останавливаться в ближайшее время. И пока я смотрю на них, мои глаза блуждают по разным лицам, от первого ряда до последнего...

я думаю о своем королевстве.

Моем разбитом, несовершенном, грязном, прекрасном, разделенном, объединенном королевстве.

Есть работа, которую нужно сделать.

Есть успехи, которые нужно сделать.

Перемены должны вдохновлять.

Я знаю, что это будет трудно – что каждый шаг на этом пути будет труднее, чем предыдущий. Но я не буду идти в одиночку. У меня много рук, которые помогут мне превратить эту грязную империю в нечто величественное.

Напыщенный человек в полосках.

Рыжеволосая выздоравливающая наркоманка.

Чопорная и правильная гуру стиля.

Уравновешенный командир.

Крутой личный телохранитель.

Отважная кузина.

И, возможно, самое главное...

Человек, который делает мои худшие дни ярче. Который вдохновляет меня быть лучше. Кто раздвигает мои границы и вытаскивает величие, которое кроется внутри меня, его сильные руки держат меня, пока я выбираю новый путь вперед.

Для себя.

Для монархии.

Для каждого гражданина этой страны.

Я больше не сирота.

Теперь у меня есть семья — та, которую я сама создала.

Для них я живу.

Для них я правлю.

Non sibi sed patriae.

Не ради себя, а ради страны.

ЭПИЛОГ

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

— ПРИНЦЕССА НИНА! Пожалуйста, не кладите это в рот... Ваши родители прикажут меня казнить.

Возмущенное ворчание доносится из сада под нашим открытым окном. Судя по звуку, у новой королевской няни сейчас чертовски трудное время.

— Твоя дочь снова создает проблемы, — пробормотала я.

— Забавно – она моя дочь только тогда, когда создает проблемы. Она твоя дочь, когда успешно делает свои первые шаги по террасе на три недели раньше срока.

— Наша дочь, — компрометирую я, лениво растягиваясь на груди мужа, где я провела последний час. — Хотя, с этими ее голубыми глазами, она – твое отражение.

— Ты жалуешься? — Голубые глаза сузились на меня.

— Вовсе нет. Хотя у меня такое чувство, что увижу таких как ты лет через... пятнадцать или около того.

Картер застонал.

— У нас все еще есть подземелья, не так ли?

— Думаю, да.

— Отлично. Мы бросим туда всех ее потенциальных парней, когда они будут приходить к ней за свиданием. Проблема решена.

Я фыркнула.

— Отличный план. Это сработает.

— Во сколько мы должны быть внизу?

— Церемония начинается в полдень.

Картер ухмыляется.

— Не могу поверить, что Риггс наконец убедил Галицию выйти за него замуж.

— Потребовалось всего полдесятка лет... И железное соглашение о том, что он будет сидеть дома и воспитывать детей, пока она возглавляет гвардию королевы в качестве нашего нового командующего. — Я хихикаю. — Честно говоря, я не уверена, кто больше доволен этим соглашением.

— Сказка для командира, — пробормотал Картер. — Хлоя придет?

— Думаю, да. Она была так занята в последнее время, что мне кажется, будто мы не виделись с ней целую вечность.

— Спонсирует кого-то нового?

Я киваю.

— Разве не всегда? К тому же, парламент только что принял ее новый законопроект о фармацевтической реформе. Убрать наркотики с улиц Германии – это работа на полный рабочий день. Министр Торн сейчас слишком важен для нас, разве ты не слышал?

— Верно. Если бы не ее тетушкины обязанности, вряд ли бы она переступила порог замка. — Я счастливо улыбаюсь. — Тогда, полагаю, мы скоро увидим ее еще... — Ухмылка Картера такая теплая, что у меня поджилки плавятся.

— Принцесса Нина! — Снаружи няня говорит так, будто вот-вот сойдет с ума. — Это червяк! Червей нельзя есть!

— Может быть, нам пойти на помощь? — спрашиваю я, нахмурив брови.

— Немного погодя. — Он проводит медленным пальцем вдоль моего позвоночника. — Думаю, у нас есть еще по крайней мере пятнадцать минут, прежде чем она придет.

— Как я и сказала – твоя дочь.

С волчьей улыбкой Картер переворачивает меня на спину и прижимает к матрасу. Он нависает надо мной, стараясь не нагружать мой распухший живот.

— Я думаю, это мальчик, — пробормотал он, целуя мой пупок. — Я чувствую это.

— А если это будет еще одна девочка?

Он хмурится.

— Тогда нам придется построить еще больше подземелий.

Я хихикаю и притягиваю его в поцелуе. Он игриво рычит в ответ – но его губы вскоре сменяют все следы смеха на жгучую похоть.

Пока руки Картера двигаются вниз по моему телу, задевая все мои любимые места с искусной точностью, я удивляюсь чуду, которым является моя жизнь.

Моя великолепная жизнь с моим великолепным мужчиной.

Иногда трудно поверить, что одному человеку может так повезти. Оглядываясь назад, на то, с чего я начинала... на все те трудности, которые мы пережили на нашем пути, чтобы оказаться здесь... вместе...

Это безумие.

Я все еще пытаюсь осознать эту новую реальность. В которой у меня есть моя страна, мое сердце и растущая семья, которую мы можем назвать своей.

Картер смотрит в мои глаза, когда он входит в меня — сильно, глубоко, его руки сплетаются с моими на покрывале. Наши обручальные кольца мерцают в мягком полуденном свете.

— Я люблю тебя, Моя Королева, — бормочет он, с благоговением глядя на меня, медленно приближая меня к краю забвения.

Я целую его.

Крепко.

— Всегда и навсегда, Мой Король.

КОНЕЦ