АВТОР: Монти Джей

КНИГА: Кровь, которую мы жаждем. Часть 2.

СЕРИЯ: Парни из Холлоу #4

Просим НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук.

ПЕРЕВОД ГРУППЫ: https://t.me/ecstasybooks

К серой морали и злодеям, которых мы любим.

К серой морали и злодеям, которых мы любим.

Предупреждение о триггере

Это темный роман. В нем затрагиваются деликатные темы, сексуальное насилие, серийные убийства, графическое насилие, кровопролитие, вопросы религии, самоповреждение, психопатия и другие. Если у вас есть проблемы с любой из этих или похожих тем, пожалуйста, не продолжайте.

ПЛЭЙЛИСТ

Hostage — Billie Elilish

Under Your Skin — Aesthetic Perfection

A wild river to take you home — Black Hill, Silent Island

Salt and The Sea — Gregory Alan Isakov

Moonrise — Anne Buckle

From Persephone — Kiki Rockwell

Silhouette — Aquilo

To Be Alone — Hozier

It Will Come Back — Hozier

A Girl Like You — Edwyn Collins

ПРОЛОГ

НЕИЗВЕСТНЫЙ

Я сделал все это ради нее.

Чтобы мы могли быть вместе.

И все же она оплакивает его.

Я убил стольких ради нее, буду убивать и дальше, а она, вместо того чтобы искать утешения в моих объятиях, оплакивает его.

Скоро она поймет, насколько неблагодарной была. Скоро Стивен будет владеть этим городом, и мрачные сыновья Пондероз Спрингс станут концом зловещего царствования. Так что очень скоро милая Лира будет моей и только моей, как и должно было быть всегда. Скоро она поймет, почему я должен был это сделать.

Почему только она может любить такого мужчину, как я.

Нас никто не остановит. Меня никто не остановит. Неприкасаемые парни из Холлоу пожнут не только то, что посеяли, но и плоды своего наследия. Их троны, построенные из вероломных требований и корон, выкованных из костей, рушатся.

Они слабы. Любовь обнажила их человечность.

Здесь проходит тонкая грань между богами и чудовищами. Они все увидят — Лира увидит — что те парни, которых они считают божеством, просто ложное утверждение. Нет ни божественного права, ни бога, который бы их защитил.

Они истекают кровью, и когда она потечет, она будет красной.

ГЛАВА 1

КЛЯТВА МЕРТВЫМ

ЛИРА

Кладбище всегда было для меня убежищем. Торжественная, забытая земля, которая заставляет мир чувствовать себя менее опустошенным только потому, что это напоминание о том, сколько душ все еще существует во вселенной. Она позволяет взглянуть на мир с такой мрачной точки зрения, с которой не совладает ни одно другое живое место.

Сегодня надгробия не успокаивают меня.

Сегодня они напоминают обо всем, что было потеряно. Обо всех жизнях, которые пришли к своему завершению. Кладбища — это место покоя, а похороны — это горький толчок к будущему без любимого человека.

— Это так ужасно печально, — всхлипывает женщина рядом со мной, уткнувшись в салфетку. — Никто не заслуживает такой смерти.

— Никогда не думал, что доживу до последнего из Пирсонов, — бормочет ее муж, и я уверена, что он не хотел произносить эту мысль вслух. А может, и хотел. Может быть, он лучше остальных, и вместо того, чтобы играть в любезность, он устал скрывать свое презрение.

Эта леди снова плачет, и от ее слез у меня закладывает уши. Я отворачиваюсь от свежей ямы в земле, где неподвижно лежит черный гроб, и открыто смотрю на женщину средних лет, совершенно не заботясь о том, заметит ли это она или ее муж.

Мое горе — это осязаемое чувство, которое смешивается с яростью, пульсирующей в венах. Снег тает, касаясь моей кожи, просачиваясь в ткань моего кружевного платья в пол.

Как она смеет сидеть здесь и оплакивать семью, о которой она открыто говорила гадости на протяжении многих лет? Как они смеют иметь право находиться здесь?

Все эти граждане со своими фальшивыми соболезнованиями, превращающие это скорее в светское мероприятие, чем в чертову траурную церемонию, пришедшие только для того, чтобы узнать все горячие сплетни.

— Посмотрите на меня! Посмотрите на меня! — говорят они все, появляясь в своих лучших шелках и жемчугах, вооруженные фальшивыми слезами и извинениями.

— Вы даже не знали... — я начинаю, мой тон наполнен ядом, но меня останавливает большая рука, лежащая на моем плече, оттаскивая назад к ним.

Я поднимаю глаза вверх и смотрю в темные глаза Алистера, когда он бросает на меня, как я полагаю, неодобрительный взгляд. Молчаливое предупреждение и ободряющее сжатие его пальцев.

— Они того не стоят, — негромко бормочет он. — Не позволяй им победить, делая это ради них. Это то, чего они хотят. Этот город съест тебя, только если ты позволишь им откусить первый кусок.

Я пытаюсь вырвать свою руку из его захвата, но он только крепче сжимает ее.

— Ты не мой телохранитель, и я в состоянии справиться сама.

Он может разорвать меня на части, мне все равно. Лишь бы я забрала свой кусок плоти до того, как они меня прикончат.

Этот город превратил всю семью Пирсон в историю о призраках — в сказку с привидениями, в гребаную чуму — и сделал так, чтобы все, кто слушал, знали, какими злыми они были.

Теперь они стоят здесь в трауре? Они пришли и проявили неуважение к мертвым?

— Я прекрасно знаю, на что ты способна.

— Тогда, думаю, тебе стоит отпустить меня, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Я не хочу причинять боль Алистеру, но я также не хочу, чтобы он меня опекал.

— Знаю, что тебе больно, и ты хочешь, чтобы всем остальным тоже было больно, — вздыхает он. — Я знаю, каково это, Лира. Но сейчас ты не можешь.

Мои коренные зубы скрежещут друг о друга.

— И что, от этого должно стать лучше? Я должна просто стоять здесь и что? Ничего не делать? Это все, что мы делали, и посмотри, чем это обернулось для нас, Алистер.

Брови Колдуэлла дергаются, рот слегка искривляется, и я вижу боль в его глазах. Если бы я мыслила рационально, я бы понимала, что в том, что произошло, нет его вины. Возможно, я бы обняла его и поддержала, потому что он тоже потерял частичку себя.

Но я была пуста. Я и есть пустота.

Это пустое, темное пространство, которое не пропускает ни света, ни воздуха. Поэтому я компенсирую это тем, что запихиваю злость в эту бездонную яму внутри себя, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме постоянной боли.

Боль от его потери невыносима.

Я не скучаю по нему, как скучаешь обычно по паре обуви, из которой вырос, по воспоминаниям о ярком лете или даже по домашнему животному, которое потерял. Я не скучаю по нему.

Он отсутствует во мне.

Жизненно важный орган, вырванный из моего нутра или отрезанная конечность.

Память о Тэтчере была тем, за что я цеплялась каждую секунду, когда меня передавали из разных приемных семей и детских домов.

Я держалась за мальчика, который помог мне почувствовать себя не такой одинокой в ночь, когда у меня отняли все. Когда у меня не было абсолютно ничего, у меня был он на то короткое, очень короткое время. Он был всем. Это было все, что у меня было — как никто не мог этого понять? Я держалась за него в школе, за те маленькие кусочки, которые собирала, наблюдая за ним все эти годы. Крепче вцепилась в человека, который заставлял меня чувствовать себя человеком. Видимой. Защищенной.

Мое сердце и душа никогда не были моими. Они всегда принадлежали ему, а теперь они не принадлежат никому. Они потеряны, забыты, одиноки

Я привязала себя к нему, а теперь его просто... нет.

Его больше нет, и памяти о нем недостаточно.

И все же, кажется, что это все, что у меня осталось.

— Ты можешь делать что захочешь, Лира. Мне просто не нужно, чтобы ты ударила кого-то ножом в глаз на публичных похоронах. Это последнее, что тебе сейчас нужно.

Слова, которые я не хотела произносить, но не могу сдержать, срываются с моих губ прежде, чем у меня появляется шанс остановить их.

— Перестань вести себя так, будто я тебе чертовски важна, — я смотрю на него, встречаясь с его темными глазами. — Я подруга Брайар. Ты делаешь это только ради ее блага, и, честно говоря, я не нуждаюсь в твоей защите. Помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты сказал мне, что я буду в безопасности? Я чуть не умерла.

На этот раз я все же вырвала руку из его хватки, возможно, потому что он позволил мне, но в любом случае я свободна от его контроля. Никогда не говорила с ним так. Я вообще никогда ни с кем так не разговаривала.

Но я не жалею об этом. Не сейчас, когда вся эта горечь поглотила каждую унцию доброты, которая когда-то жила во мне.

— Отлично, — он усмехается, засовывая руки в пиджак. — Тогда как насчет этого? Если ты сделаешь что-нибудь чертовски глупое на этих похоронах и подвергнешь Брайар риску, я покажу тебе, как мало меня волнует то, что с тобой происходит.

Я ждала, что он ужалит, зная, что смогу дразнить Алистера Колдуэлла только до тех пор, пока он не огрызнется в ответ.

Укус его слов оказался не таким сильным, как я ожидала. Вероятно, причина в оцепенении, а может быть, в том, что я с самого начала знала, что таковы наши взаимоотношения.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Снег начинает падать сильным шквалом, и я наблюдаю, как гости запрыгивают в свои машины в поисках тепла. Шоу подошло к концу, и лишь несколько человек остались на кладбище семьи Пирсон.

— Пришли, — Алистер вскидывает голову справа от нас, и я внимательно слежу за направлением и вижу федеральных агентов, которые подходили к нам в закусочной Тилли несколько недель назад. Двигаясь синхронно друг с другом, они приближаются к нам.

— Надеюсь, они не пытаются слиться с толпой.

— Они хотят, чтобы мы знали, что они здесь. Это тактика запугивания, чтобы мы знали, что они следят за нами.

Одетт Маршалл засунула руки в карманы и приветливо улыбнулась, шагнув ко мне. Мужчина, которого она представила как Геррика, поглаживает ее по плечу, кивая Алистеру в знак молчаливого признания.

— Мы хотели заехать и выразить наши соболезнования в связи с вашей утратой, — говорит она так непринужденно, с напускной искренностью, а у меня было достаточно фальшивых эмоциональных проявлений, чтобы хватило на всю жизнь.

Я не в настроении играть в доброту, особенно с ними.

Ни Алистер, ни я ничего не сказали в ответ на ее заявление. Мы просто смотрим в пустоту, ожидая, когда она перейдет к тому, что она приготовила.

— Послушайте, — говорит она, — все, что мы хотим сделать, это помочь. Я знаю, что сейчас вы этого не видите, но мы просто хотим, чтобы те, кто ответственен за эти преступления, заплатили за них.

— Вам следует обратиться за помощью к кому-нибудь другому, — съязвила я. Может быть, это укус холода или жало потери, но я чувствую себя как оголенный нерв. Каждый шепот воздуха, проходящий через меня, посылает мучительный разряд боли по моему телу.

— Это твой способ сказать мне, что ты знаешь больше информации, чем даешь, и хочешь, чтобы я перестала лезть не в свое дело?

— Нет, — говорю я. — Если бы я это имела в виду, я бы так и сказала.

Одетт ухмыляется, сворачивая губы вместе, когда она кивает.

— Если вы планируете допрашивать нас на похоронах, то это не только дерьмовый момент, но и наш адвокат этого не оценит, — Алистер обхватывает рукой мое плечо. — Мы рассказали вам все, что знаем.

И это правда.

Когда эти двое появились в доме на Пирсон Пойнт и обнаружили нас там, они быстро потребовали нашего присутствия в офисе.

Я была безэмоциональна, практически молчала, едва осознавая, что отец Рука Ван Дорена оплатил счет за адвоката, который сказал большую часть за меня. Приятный джентльмен, который ясно дал понять, что если детективы или кто-то другой со значком попытается поговорить с нами без него, они об этом пожалеют.

— Я как-то сомневаюсь в этом, — Геррик заговорил впервые. — Ваша преданность станет вашей гибелью, а убийца даже не заслуживает этого. Тэтчер...

— Не произносите его гребаное имя, — огрызаюсь я, делая шаг в их сторону, не боясь последствий. Что мне остается терять? — Вы не имеете права произносить его имя.

Мои руки скручиваются в тугие кулаки, пальцы сжимают материал по бокам платья. Я чувствую, как рука Алистера сжимает мою руку, не от злости или комментария Геррика, а чтобы удержать меня от поступка, о котором я могу пожалеть.

Например, задушить этого урода голыми руками. Но ни в одной вселенной я не чувствую угрызений совести по отношению к этому ублюдку.

— Следи за собой, девочка.

Я подхожу чуть ближе, тячу пальцем, не боясь его роста и пустого выражения лица.

— Похоже, у вас немного смещены приоритеты, если вы относитесь к нему скорее как к подозреваемому, а не как к пропавшему без вести человеку.

Эти слова эхом отдаются внутри, отскакивая от стенок моей пустой груди. Возможно, именно это причиняет наибольшую боль — не знать, жив он или мертв. Если этот убийца-подражатель использует его как рычаг давления на Гало или уже выбросил его тело в океан как корм для рыб.

Я не знаю, где он.

Я не могу его найти. Никто из нас не может.

— Пока я не найду его тело, Тэтчер Пирсон — наш подозреваемый номер один в убийстве этих девочек и Мэй Пирсон. Я бы свыкся с этим сейчас, так что будет не так сложно пополнять его бухгалтерские книги, когда я засажу его задницу в тюрьму.

— Насколько же ты тупой? — я возражаю. — Найти самую легкую мишень и обвинить его в убийстве? Найди какие-нибудь доказательства, кроме своего эго, придурок.

Мой живот скручивается, руки сгибаются по бокам. Яркий образ потрошения Герика Найта с зажимом в волосах становится все более привлекательным с каждой секундой. Металлический привкус во рту трудно проглотить, и я знаю, что мой самоконтроль не такой крепкий, как у Тэтчера.

В этом и заключался смысл его обучения. Как контролировать себя, чтобы не делать того, что я отчаянно хочу сделать прямо сейчас.

Эти бесполезные копы охотятся на Тэтчера за преступление, которого он не совершал, вместо того, чтобы искать его. Они не понимают, что он никогда бы не убил Мэй, что ни в одной из смертей этих девушек нет его вины.

Они ожидают, что я поверю, что они здесь, чтобы помочь, когда все, что они сделали, это распяли тех, кто рядом со мной, не имея никаких доказательств?

— Я уважаю твое желание защитить своего друга. Ему повезло, что у него есть такая девушка, как ты, — Одетт вмешалась, ее тон был не иначе как снисходительным. — Но, если я узнаю, что вы в курссе, где он или каков его следующий шаг, я обвиню вас всех в укрывательстве беглеца. Вы пойдете по верному пути в тюрьму.

— Здесь все в порядке? — рука Рука появляется на плече Алистера, и на его бледном лице появляется принужденная улыбка.

Напряжение настолько велико, что почти душит меня, тяжелый смог давит на легкие.

Я чувствую, как мои друзья останавливаются рядом со мной. Рука Брайар обхватывает мою и сжимает ее, но не могу заставить себя ответить тем же. Не тогда, когда я чувствую себя такой. Усталой. Настолько опустошенной, что не могу заставить себя быть рядом с кем-то, даже с собой.

И она, и Сэйдж слишком стараются, отчаянно пытаются помочь мне, но я слишком далеко зашла. Слишком уединилась в темноте, чтобы даже увидеть их руки, тянущиеся ко мне. Я превратилась в это темное пятно внутри себя, позволив ему захватить меня.

— Отлично, — говорит Алистер сквозь стиснутые зубы. — Мы как раз уходили.

Оба детектива смотрят на нас, выстроившихся в ряд, окидывая каждого внимательным взглядом. Это похоже на начало очередной битвы в этой бесконечной войне. Линия, проведенная на белом снегу перед нами, рисует четкую картину того, на чьей стороне мы все стоим.

Я уверена, что Одетт и Герик считают, что они стоят на правильной стороне закона. Что они делают добро, находясь здесь.

Но если вы не на нашей стороне, независимо от причины, значит, вы против нас.

Они враги по умолчанию.

— В конце концов, пострадаете только вы, — говорит Одетт каждому из нас, но на прощание быстро смотрит мне в глаза. — Спросите себя, вернул бы он вам эту услугу молчания? Стал бы он рисковать своей свободой ради вас?

Мы поворачиваемся, идем прочь, прощаясь с женщинами, которые вот-вот будут засыпаны землей. Милая Мэй. Возможно, единственный невинный человек, вовлеченный в эту паутину, в которую мы попали. Она не заслужила этого, такой смерти.

Разрезанная. Расчлененная. Лишенная сердца.

Она не сделала ничего, кроме как показала каждому из этих сломленных мужчин материнскую любовь, направляя и защищая их с самого детства. Я знаю, что их вина тяжела; мы все чувствуем ответственность за ее смерть и исчезновение Тэтчера.

Рук приседает, достает из кармана монету и подбрасывает ее. Она звенит в воздухе, ударяясь о деревянный гроб.

— Мы заставим их заплатить за это, Мэй. Я обещаю вам.

По моей щеке скатилась слеза, и я сдержала сдавленный всхлип.

— Мы клянемся рекой Стикс, — голос Алистера звучит так, будто он подавился гравием, и я смотрю, как его золотая монета падает в отверстие, приземляясь с грохотом.

— Река Стикс? — с любопытством спрашивает Сэйдж, голубые глаза которой застилают слезы, а бледная кожа приобретает розовый оттенок.

— Гомер писал, что боги клянутся водой Стикса. Это их самая обязательная клятва, — отвечаю я, пожевав внутреннюю сторону щеки и позволяя тишине овладеть всеми нами. — Это нерушимое обещание.

ГЛАВА 2

СТАТЬ УБИЙЦЕЙ

ЛИРА

Я снова поворачиваю ключ на музыкальной шкатулке, кручу его до тех пор, пока не почувстую сильное напряжение, затем отпускаю его и снова наполняю комнату звуком. Мерцающая мелодия эхом разносится по четырем стенам, и мне не потребовалось много времени, чтобы понять название песни.

«Однажды во сне» — это песня, которую моя мама обычно напевала, когда работала по дому или на кухне, пытаясь приготовить еду, а иногда она пела, когда готовила меня ко сну. Эту мелодию я узнала бы в любом месте, и не была уверена, судьба это или что-то вроде предначертания, что я нашла эту безделушку в Библиотечной башне.

В любом случае, она приносит мне странное чувство комфорта, и за это я благодарна.

Мой телефон вибрирует на кровати рядом, и мне не нужно смотреть на экран, чтобы понять, что это звонит Брайар.

Снова.

Я продолжаю позволять ему звонить, глядя в потолок, мои пальцы обводят золотые вихри вдоль основания шкатулки, пока звук не заканчивается. Положив причудливый предмет на кровать, я беру свой телефон и быстро отправляю сообщение своей обеспокоенной подруге.

Би: С Новым годом, мы скучаем по тебе.

Как мог пройти уже целый месяц? Как это начало нового года без него?

Лира: С Новым годом. Я тоже по вам скучаю. Просто не хочу сегодня разговаривать.

Би: Лира...

Би: Мы не видели тебя с похорон. Почему ты не позволяешь нам быть рядом с тобой?

Я набираю половину сообщения, а потом думаю о другом. Не хочу говорить своей лучшей подруге по смс, что я не хочу, чтобы она приезжала сюда, чтобы она сидела и говорила мне, что все будет хорошо. Что все наладится.

Не тогда, когда она была так заинтересована в том, чтобы я держалась подальше от Тэтчера. Я не говорю, что я не сделала бы то же самое на ее месте, но у нее была только поверхностная информация, когда дело касалось моей ситуации.

В этом, признаться, есть и моя вина, но он заставил меня пообещать. То, что произошло между нами, должно было остаться в тайне. Я бы предпочла защищать Брайар, а не считать Тэтчера нелояльным.

Лира: Просто хочу побыть одна, вот и все, Би.

Би: Мы могли бы прийти и помочь тебе прибраться? Я знаю, что на твоем прикроватном комоде стоит по меньшей мере десять пустых бутылок из-под воды. Нам даже не придется разговаривать. Алистер тоже волнуется.

Я позволила себе еще минуту смотреть в пустоту, а затем поморщилась, взглянув на свою тумбочку, на которой, действительно, было слишком много пластиковых контейнеров.

Я даже не чувствую смущения, глядя на состояние моей комнаты. Подвесные и горшечные растения, разбросанные вокруг и отчаянно нуждающиеся в воде, пыль на полках, где хранятся различные таксидермические экспонаты, мусор на полу, разбросанная одежда.

Единственное, на что у меня хватило сил, — это покормить Альви. Его двухэтажный террариум — самая чистая вещь в моем доме. Я лучше забочусь о своей белой королевской змее, чем о себе.

Заставляя себя сесть, я пинаю пару грязных джинсов через всю комнату, пока тихо иду к своему шкафу, любуясь тем, что раньше было моим убежищем в комнате, а теперь превратилось в торнадо депрессии.

Это последнее помещение в домике, которое я переделала. Я облюбовала каждый сантиметр, не торопясь сдать в ломбард все золотые рамки для фотографий, на которых изображены различные виды жуков. Купила несколько черепов разных животных, которые аккуратно расставлены на моих книжных полках от пола до потолка. Я выбрала мебель, растения и даже черное бархатное изголовье, надеясь создать пространство, которое будет похоже на мое. Мой собственный маленький забытый уголок мира.

Целый год я потратила на проектирование и восстановление своего дома, но позволила ему превратиться в гнездо ненависти к себе. Я даже не могу заставить себя грустить об этом.

Не тогда, когда все кажется таким мрачным.

Я не хочу никого видеть и ничего делать. Зачем мне это, если я постоянно чередую тихую депрессию и безудержный гнев? Моя боль — это тропа войны, враждебное взаимодействие и постоянная потребность заставить всех вокруг почувствовать эту потерю.

Открыв дверцу шкафа, я быстро снимаю с вешалки черный свитер, прижимаю мягкий материал к носу и вдыхаю слабые остатки его одеколона.

Слезы застилают глаза, и я потираю кулаком грудь, чтобы унять начавшееся жжение. Я так отчаянно хочу верить, что он жив, что с ним все в порядке и он каким-то образом найдет дорогу назад.

Однако прошел уже месяц с момента убийства Мэй, а мы так и не можем найти след, по которому можно было бы пойти. У меня нет ответов, только жалкая надежда, что он где-то там, все еще дышит.

Не уверена, сколько я здесь продержусь — слишком долго, чтобы считаться здоровой для моего нынешнего психического состояния. Но как только я нахожу в себе силы спуститься вниз и порыться в шкафах в поисках чайного пакетика, я вскоре разочаровываюсь, обнаружив, что жестянка пуста.

Я бы рассмеялась, но юмор в этой ситуации угасает, когда я понимаю, что мне придется ехать в город, чтобы купить еще. На мгновение я думаю спросить Брайар, не могла бы она принести мне немного, и она бы принесла, но потом попросила бы остаться.

С мягкой улыбкой она проберется внутрь, Сэйдж на буксире, с тайником травы Рука, которую она украла, и мы проведем ночь на куче одеял перед моим телевизором. Все мы притворялись бы обычными студентами колледжа, в то время как мир за моей дверью падал бы в дерьмо.

Это было бы весело, и я почти собрала достаточно энергии, чтобы решиться, но она быстро исчезает. Мысленно я не смогу выдержать жалость в их глазах или быть очень хорошей компанией, потому что мне кажется невозможным скрывать свое беспокойство.

Я постоянно думаю о том, сколько времени пройдет, прежде чем я увижу его снова. Еще месяц? Годы? Никогда? Это кажется слишком тяжелой реальностью, и я хочу отложить принятие его смерти, но с каждым днем становится все труднее надеяться.

Схватив свое потрепанное клетчатое пальто, я сую ноги в желтые дождевые сапоги, которые стоят у двери. Бросаю быстрый взгляд на себя в зеркало у входной двери и морщусь от темных кругов под глазами.

Я уверена, что где-то в мире готическое кружевное платье, которое я надела на похороны, в сочетании с этим пиджаком и этими сапогами — это высокая мода.

Здесь вряд ли кто-то обратит на меня внимание достаточно долго, чтобы заметить.

Не знаю точно, почему я надела его сегодня утром, может быть, чтобы вспомнить. Чтобы погоревать или почувствовать боль утраты. Я всегда любила погружаться в жалость к себе.

Высокий кружевной воротник, обхватывающий мою шею, царапает кожу, когда жар от машины бьет мне в лицо. Я тихо еду сквозь снежный шквал, наблюдая, как солнце уходит, позволяя темноте пропитать сосны.

Мне приятно видеть, что парковка пуста, за исключением нескольких машин. Только бы флуоресцентные лампы в магазине не были такими чертовски яркими. Чувствуя себя вампиром, когда свет обжигает кожу и глаза, я пытаюсь защититься от резкого свечения.

Обычно я часами сижу в магазине, блуждая по проходам и открывая для себя новые продукты, на которых можно зациклиться, или сладости, которые я еще не пробовала. Сейчас же все, чего я хочу, — это вернуться домой, завернуться в одеяло и проспать следующие полвека. Может быть, когда я проснусь, все закончится. Гало будет уничтожен, убийца-подражатель окажется за решеткой, а мои друзья будут счастливы. По крайней мере, мы все обрели бы покой.

Я жую нижнюю губу, пытаясь решить, какой вкус чая хочу попить в течение следующей недели. Lady Grey, Chai, Lemon Delight, Ginger Black, English Breakfast, Pomegran...

Тяжелые ботинки стучат по кафельному полу, мокрые от снега снаружи. Я не могу объяснить, откуда знаю, но я чувствую тот момент, когда человек поворачивает в проход. Волоски на моей шее встают дыбом, сердце бьется чуть быстрее.

Звук движущейся тележки эхом отдается в моих ушах, и я молча поворачиваю голову. То, что я обнаруживаю, становится для меня сюрпризом.

В накрахмаленной рубашке на пуговицах и брюках, насвистывая при каждом шаге вперед, стоит человек, который преследовал меня во сне.

Первый игрок.

Человек, который привязал меня к стулу, избил до синяков и попытался утопить, прогуливается по проходу с вялой уверенностью. Не подозревая о моем присутствии, он выглядит как обычный парень, только что пришедший с работы и заглянувший в магазин, чтобы захватить какую-нибудь вещь, о которой ему написала жена. Или, может быть, его муж. В любом случае, вокруг его пальца обернута золотая лента, означающая, что он кому-то принадлежит.

Даже такой мерзкий человек, как он, принадлежит другому человеку, и может быть, не единственная причина, но он — часть того, почему я не разделяю это качество.

Почему человек, который принадлежит мне, больше не здесь.       

Он, должно быть, чувствует мой взгляд, потому что оглядывается по сторонам, пока мы не устанавливаем зрительный контакт. В глазах вспыхивает узнавание, и становится очевидно, что он знает, кто я. Голод закипает в моем желудке, а знакомый зуд начинается на кончиках пальцев.

Я чувствую, что моя кровь может загореться, когда электрический гул возможности проносится сквозь меня. Гнев проносится по моим венам с бешеной скоростью, и я смотрю на Первого Игрока не как на нападающего, а как на нечто гораздо лучшее.

Выход.

Всему этому жалкому гневу и чувству вины наконец-то есть куда выйти, мне предоставляется прекрасный шанс утолить жажду мести, пусть даже на мгновение. Я сжимаю руки в кулаки, костяшки пальцев становятся белыми.

Это все их вина — его вина. Это из-за них Тэтчер пропал. Насколько я знаю, этот человек может быть тем, кто убил его. Зная, что он уже является собакой для Стивена Синклера, я бы не сомневалась в его причастности.

То, что я сделала с его партнером, Майклом, другим человеком, который наложил руки на мое тело и пытался покончить с моей жизнью, было лишь предварительным просмотром того, через что я хотела подвергнуть Первого игрока.

Я предупредила их, во что превращусь, если они заберут его у меня. Теперь им не нужно бояться жнеца. Они должны бояться женщины, которая его любит.

Мягко улыбнувшись, я скрываю любое узнавание и возвращаюсь к выбору чая, пока он смотрит на мой затылок. Я позволяю ему смотреть на меня, обдумывать свой план, как от меня избавиться.

Страха, который я когда-то питала к жажде, живущей внутри, больше нет. Я приняла то, во что превратил меня Генри Пирсон, и готова спустить это с цепи.

Только на этот раз мне не нужна причина, чтобы причинить боль Первому игроку. Мне не нужно оправдание или что-то, что облегчит мою будущую вину. Меня больше не волнует, сделал ли он что-то не так или заслуживает смерти.

Я собираюсь убить его только по одной причине.

Потому что я этого хочу.

Ничего, кроме непреодолимого желания почувствовать его кровь между пальцами.

Взяв с полки случайный чай, я поворачиваюсь, заставляя свои дождевые сапоги скрипеть. Я выхожу из прохода и направляюсь к кассе, зная, что он стоит за мной почти на каждом шагу.

Он нависает как тень, когда я расплачиваюсь и беру пакет с полки.

— Спокойной ночи.

— У меня будет, — отвечаю я подростку-кассиру.

Иду уверенной походкой, погружаясь в жуткое спокойствие, которое опускается на мои плечи. Я дохожу до дверей и снова выхожу в снег. Сунув руку в карман куртки, я провожу пальцами по гладкому металлу, который там спрятан. Это одна из самых дорогих вещей, которую я украла у Тэтчера, но, возможно, одна из моих любимых. Я взяла ее у него на втором курсе средней школы после того, как потратила неделю на то, чтобы узнать комбинацию на его шкафчике. В тот день я также украла у него пачку жвачки.

Я провожу большим пальцем по лезвию, вызывая воспоминания о нем. Все то, чему учил меня Тэтчер — быть точной, иметь план, контролировать ситуацию, — словно отходит на задний план, пока я иду к своей машине. Мой единственный план заключается в том, что я нарушу одно из его самых важных правил.

Не убивай на эмоциях.

Сегодня вечером я убиваю исключительно из-за этого.

Лишаю жизни не для того, чтобы улучшить общество или помочь, а для того, чтобы облегчить боль внутри меня. Способ излить все свое разочарование и боль на что-то другое. Я хочу убить, чтобы почувствовать себя немного лучше.

Первый игрок — это моя мышь, попавшая в запутанный лабиринт. В прошлый раз он контролировал ситуацию, и я уверена, что он все еще чувствует себя так, пока я иду к своей машине, припаркованной на тускло освещенной стоянке.

Фонарь мерцает, угрожая погаснуть. Мои пальцы нажимают на кнопку разблокировки, звук отдается эхом. Мое сердце бьется в ровном ритме, как будто даже мое тело смирилось с тем, что я есть.

Я отделила свои эмоции, исключила их из уравнения, и убийца внутри меня взял верх, чтобы гарантировать мое выживание. Мои пальцы гудят от возбуждения, когда я открываю заднюю дверь и бросаю пакет с чаем на пол за водительским сиденьем.

Я мысленно считаю до трех. Это все, что требуется, прежде чем он пихает меня всей силой своего тела, быстро вдавливая на заднее сиденье моей машины, надавливая толстой рукой на мою спину.

Адреналин проходит через мою систему, а мой рот остается закрытым, когда он ложится на меня сверху. Я сопротивляюсь, бьюсь ногами и поворачиваюсь лицом к нему. Вес его тела вдавливает меня в кожу. Сжимая пальцами оружие в кармане, я смотрю на него терпеливыми глазами, молча, ожидая, что он сделает что-нибудь непредсказуемое.

— Помнишь меня? — его голос завуалирован темнотой. Я чувствую, как его хватка сжимается вокруг меня, и я уверена, что он чувствует себя поглощенным властью. Уверена, он чувствует себя хозяином положения, сильным, неостановимым человеком.

А я всего лишь его добыча. Свободный конец, который нужно связать.

Я моргаю, слегка наклоняю голову, чтобы не чувствовать запах его дыхания.

— Ты должен был убить меня, когда у тебя был шанс.

Его брови сходятся в смятении, и я принимаю это как свое открытие. Я нажимаю на кнопку на боковой стороне ножа, чувствую, как лезвие вырывается из захвата, и прежде, чем он успевает только моргнуть, я провожу острием по его горлу.

Кожа встречается с металлом, и я чувствую, как она плавится вдоль острия, отслаивается и открывает водопад красной жидкости. Она вытекает из раны, покрывая переднюю часть моего тела, просачивается сквозь платье, окрашивает шею, и ее тепло заставляет мое тело гудеть.

Сила топит меня, льется на меня, как жидкое золото, окрашивает мои пальцы и рот. Она проглатывает меня, и я хочу еще, жадно ощущая ее вкус на языке. Сила вьется по моим венам и овладевает мной. Я чувствую, как она пульсирует в моих костях и болит.

Все ключи внутри меня щелкают и встают на свои места, как будто мой разум и тело наконец-то слились в согласии. Именно в этот момент, утопая в крови мужчины, я принимаю себя за все те ужасные вещи, которых когда-то боялась.

Смерть и разложение. Любительница жуков. Убийца.

Вся эта кровь словно отправляет меня в другое место. Лира надежно спрятана в шкафу моего сознания, в то время как что-то другое полностью занимает меня.

Мой рот растягивается в улыбке, когда его глаза расширяются. Испуганные руки хватаются за рану, чтобы остановить кровотечение, и я наблюдаю за его паникой. Муха, попавшая в паутину, борется за жизнь, неосознанно идя прямо в руки смерти.

Это распаляет мою гордость, мое эго, наблюдая, как он разрывается на части, зная, что вся его жизнь находится в руках моего страдания. Я — последнее, что он видит перед тем, как превратиться в ничто. Мое лицо будет преследовать его дух в каждой жизни. Девушка, которую он не смог убить, девушка, которая съела его контроль и выплюнула к его ногам.

Он должен был заплатить, и ценой стала его жизнь.

Я молчу, видя, как тускнеет свет в его глазах. Цвет исчезает с его лица, и он задыхается, бормоча что-то вроде мольбы. Кровь продолжает течь, струйка без конца. Ванна мести. Багровая пища для развратной ярости внутри меня.

Меня осеняет, что он будет первым из многих, доминион в первых рядах, и я не остановлюсь, пока все виновные не заплатят за то, что они сделали. За то, что они отняли у меня.

Я вдыхаю глубокий металлический запах, чувствуя, как его тело прижимается к моему. Страшное осознание того, что сверху на мне лежит мертвое тело, начинает оседать. Я жду, что за этим последует чувство вины.

Но оно не приходит.

Есть только глубокое облегчение и адреналин, хлынувший в кровь.

Нож падает на пол, и мне нужно придумать, как избавиться от его тела, зная, что я не могу оставить его на парковке продуктового магазина. С большим трудом, чем мне хотелось бы признать, я упираюсь руками в его грудь и перемещаю наши тела так, что мне удается выскользнуть с заднего сиденья.

Когда я стою, глядя на беспорядок, который сама себе устроила, я почти хочу, чтобы началась паника. Какую-то эмоцию, кроме тупого оцепенения, но ничего не приходит.

Может быть, из-за всего того, чему меня научил Тэтчер, а может быть потому, что мне уже нечего терять. Что такое моя свобода, если он не является ее частью?

Большая часть тела Первого Игрока провисает на моих кожаных сиденьях, но его ноги свисают с края, напоминая мне ведьму из Волшебника страны Оз, — когда дом упал на нее.

Я оглядываю пустую парковку, прежде чем схватить его за ступни и запихнуть его дальше в машину, подогнув колени к груди, чтобы его крупная фигура поместилась.

Когда опускаюсь на переднее сиденье, я смотрю на свои разрисованные руки. Кровь все еще липкая, прилипает к рулю, и я мысленно помечаю, что завтра нужно отбелить его изнутри.

Я двигаюсь на автопилоте, запуская двигатель, прокладывая путь к дому, все время остро осознавая, что в кузове лежит мертвое тело. Возможно, завтра, когда адреналин улетучится и наступит реальность, я почувствую себя виноватой. Я почувствую страх или панику.

А пока этого не произошло, я использую это новое чувство спокойствия, чтобы избавиться от тела.

Снег превратился в дождь, брызги попадают на лобовое стекло, когда я въезжаю на свою подъездную дорожку. Едкий запах смерти выбивается из меня, когда я открываю дверь, глубоко вдыхая холодный воздух.

Ледяной дождь льется вниз, а в небе гремит гром.

Мой план не простирался дальше того, чтобы доставить его сюда. Теперь встает вопрос о том, что мне делать с телом. Сжечь его? Нет, на улице слишком сыро. Кислота? У меня ее нет.

Однако я могу похоронить его. Мой задний двор уже разрыт после ремонта и моих жалких попыток разбить сад. Если кто-то будет задавать вопросы, будет легко выдать разбросанную землю за ремонт дома.

Это единственный вариант, который у меня есть, и нет никого с лучшей идеей.

Одна вещь, которую никогда не упоминают об убийстве человека, — это то, насколько тяжелым становится тело после смерти. Эту истину я постигаю на собственном опыте, пока тащу этого человека за ноги вокруг своего дома.

Мои легкие горят, а ноги болят, когда я спотыкаюсь. Из-за холодного воздуха почти невозможно дышать. Кажется, что тянуть пришлось несколько часов, но, к счастью, в поле зрения появляется мой задний двор.

Протащив его еще несколько футов до середины, я опускаю его ноги и кладу руки на колени. Я все это делаю неправильно, я знаю, что это так. Разочарование гложет меня, и все, чего хочу, это чтобы он был здесь.

Тэтчер знал бы, что делать. Он бы показал мне.

Он должен быть здесь, блядь. Почему его здесь нет?

Из моего рта вырывается рыдание, и я чувствую, как невыносимо сжимается моя грудь. Все те эмоции, которые спрятались, когда нож был в моей руке, хлынули обратно.

Я скучаю по нему.

Они могли бы отнять у меня что угодно, вообще что угодно, но только не его. В небе сверкает молния, облака плачут вместе со мной, а гром гремит по деревьям, окружающим мой дом. Слезы смешиваются с дождем, и на меня накатывает усталость.

Щелчок ветки поднимает мое внимание вверх. Я поднимаю свои слезящиеся глаза, ожидая, что из-за грозы дерево рухнет вниз, но все они целы.

Он стоит там.

Темная фигура прямо напротив меня, одетая в черное, руки засунуты в карманы, дождь треплет волосы перед бледным лицом. Холодный воздух ничего не может поделать с его взглядом.

Капли воды стекают с его рта, скользят по его угловатой челюсти.

Мой разум говорит мне, что это призрак. Копинг — навык, вызванный моим посттравматическим стрессовым расстройством, чтобы справиться с его потерей. Но мое сердце, мое зависимое сердце, бьется впервые с тех пор, как он пропал. Это ты!

Это ты! Ты вернулся, ты вернулся!

Кровь приливает к моим ушам, стучит, когда сердце бешено колотится о грудную клетку. Кажется, что мир вращается немного медленнее, и я чувствую, как мое горло сжимается от звука его имени.

Никто из нас не двигается.

Мы просто стоим и смотрим друг на друга.

Он разрушителен. Тихий, болезненный бог среди людей.

Я почти позволила своему разуму победить. Я почти поверила, что он призрак.

Пока...

— Здравствуй, дорогой фантом.

ГЛАВА 3

НОЧЬ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ

ТЭТЧЕР

Мне никогда особенно не нравился выбор одежды Лиры.

Сегодня вечером это не тот случай.

Она — видение в черном.

Этот цвет, возможно, был создан специально для нее.

Прекрасная невеста Грима с мертвым телом у ног в качестве свадебного подарка. Искусительница света. Моя единственная и неповторимая ошибка, девушка, обманувшая смерть.

Мать воронов в кружевной ткани, которая так нежно облегает ее тело, обрамляя каждый сантиметр. Мои губы слегка дрогнули, увидев пунцовые полосы на открытой коже, испачкавшие материал.

Она надела бы дорогое платье только для того, чтобы позволить крови и стихии испортить его. Но она никогда не заботилась о том, что завернуто в пакет, только о том, что под ним. Высокий воротник сливается с мокрыми, чернильными локонами ее волос, и невозможно определить, где заканчивается одно и начинается другое.

— Ты надела это красивое маленькое платье для меня, Лира?

Мои первые слова, сказанные ей с тех пор, как я уехал, и они пронизаны отвращением, хотя мои глаза говорят об обратном. Дождь льет по ее фарфоровому лицу, дрожание нижней губы улавливается лунным светом.

Мое возвращение — облегчение для нее, и это сильно мешает мне.

— Я надевала его на похороны твоей бабушки, — шепчет она, ее голос — отголосок боли, которую она недавно пережила. — Оно принадлежало моей матери, — я сжимаю челюсть и мышца на моей щеке подпрыгивает.

Тихий гнев закипает в моей груди.

Я никогда не был сторонником похорон или оплакивания умерших. Но какая-то часть меня хотела бы видеть Мэй в покое. Чтобы, возможно, убрать мой последний образ ее.

Всю свою жизнь я всегда думал о ней как о человеке сильном, волевом, непоколебимом в своей суматохе. Но в свой последний день она не могла быть более другой. В детстве у меня был иммунитет к крови. Отрезанные части тела и обнаженные кости.

Я видел, как женщин обесчеловечивали, жестоко вздергивали на дыбу, как коров на убой, и заставляли убирать за ними последствия. В свободное время моим любимым хобби было сдирать кожу с других серийных убийц.

Не было ничего, что шокировало бы меня в сфере убийств.

Но это не был шок, который пронесся сквозь меня, когда я увидел Мэй на полу на кухне. Что-то скользкое двигалось по моей коже — это было похоже на грозу внутри моего собственного тела.

Хотелось бы думать, что наблюдение за тем, как ее хоронят, послужило бы мне своеобразным зонтиком.

— Где ты был?

Это обоснованный вопрос, на который я не собирался отвечать, пока Стивен не будет арестован за связи с Гало, но моя охота была грубо прервана ее безрассудством.

Я не даю ей ответа и просто продолжаю идти вперед. Мои ноги сокращают расстояние, пока единственное, что разделяет нас двоих, — это мертвое тело человека, который должен был пострадать гораздо больше.

Смерть всегда кажется тонкой линией, проходящей между мной и Лирой. Она всегда там, задерживается в нашем пространстве, существует между нами, как воздух. Куда бы мы ни пошли, она следует за нами.

Мои пальцы тянутся к кружевной ткани на ее воротнике. Когда я нахожу контакт, я потираю влажный материал большим пальцем. Ее тело становится мягким, расслабленным, наклоняясь навстречу моим прикосновениям.

Тяжесть с ее плеч спадает, и железная стена, защищающая ее от мира, рушится с каждым движением моего пальца. Это только облегчает мою работу по причинению ей боли. Ее так легко сломать, она податлива под моими руками.

Я поднимаю указательный палец, поглаживая ее шею успокаивающими движениями. Мягкость ее кожи заставляет волосы на моей шее встать дыбом, реагируя без моего согласия.

Эти нефритовые глаза практически светятся, освещенные тем светом, который все еще теплится внутри, и Лира смотрит на меня так, словно я ее герой.

Ее ангел.

— Божественная, — вздохнул я.

Я никогда не имел в виду ничего большего. Никогда не был более честным.

— Тэтч...

— Настолько, что это почти компенсирует тот беспорядок, который ты устроила сегодня вечером, — говорю я ей спокойно. — Почти.

Она нахмуривает брови, и я прижимаю палец к пульсу в ее горле, улавливая устойчивый ритм.

— Скажи мне, это было блаженное неведение, или ты хотела попасться?

Она замирает, облизывая верхнюю губу, возможно, чувствуя в воздухе, что я собираюсь напомнить ей о том, кто я. Что я никогда не был ангелом, ни для нее, ни для кого-либо еще.

Я позволил себе отвлечься, потеряться в ее беспорядке, временно размыв свой образ в зеркале. Я был создан, чтобы причинять боль, чтобы никогда не знать покоя, и на краткий миг забыл, что должен был убить все эмоции.

Для них нет места внутри меня. Нет дома, где она могла бы жить.

Я пуст, мною движет эго и контроль, который приходит после того, как я заканчиваю чью-то жизнь. Вот кто я. Это тот человек, с которым ей придется иметь дело, чтобы понять, что я не ее любовник, переступивший через смерть. Я — корень всех зол, семя безнравственности.

— Насколько ты глупая, чтобы убить кого-то на общественной парковке? — кладу руку под ее подбородок, наклоняю ее вверх, чтобы она смотрела мне в глаза. — Я говорил тебе никогда не убивать, используя эмоции в качестве топлива. И все же мы здесь, Лира.

Несколько ее слезинок смешиваются с падающим дождем.

— Он был там, — бормочет она. — Он был там с покупками, а тебя не было. Тебя не было, и я подумала...

— Ты думала?

— Ты был мертв. Я думала, что ты умер, а он все еще дышал после всего, что он сделал со мной. Сделал с нами. Я не могла. — Ее голова трясется, руки шатаются от адреналина. — Я не могла это контролировать. Было легче почувствовать желание, чем справиться с печалью. Так что да, я убила из-за эмоций. Но это не моя вина.

О, пощадите меня.

Мои пальцы сжались на ее подбородке, показывая мое неодобрение ее ответа.

— Чья это вина, Лира? Его? Бога? Ты снова не хочешь признавать то, что ты есть? Что тебе нравится делать с людьми?

— Твоя, — обвиняет она. — Это твоя гребаная вина.

Я насмехаюсь, качая головой в ответ и открываю рот, чтобы возразить, может быть, сказать что-то резкое, чтобы у нее появился шанс отстраниться от меня, пока это не убило ее, но она опережает меня.

— Ты ушел, — ее голос дрожит, грусть и печаль сквозит в каждом слове. — Ты оставил Алистера. Ты оставил Рука и Сайласа. Ты оставил меня, — ее маленькие руки ударяют по груди при этих словах, как будто она чувствует каждое из них, как нож в сердце.

Я чувствую ее эмоции, как каждую каплю дождя.

Как легко она показывает каждую унцию чувств на своем лице. Всегда настоящая и слишком грубая.

— Мы понятия не имели, куда ты делся и что случилось. Мы думали, что ты, блядь, мертв! Ты позволил своим лучшим друзьям поверить, что умер, и ты ожидаешь, что я буду в порядке? Чтобы все было хорошо!

Гроза бьется о мою кожу, и гром громким эхом сотрясает деревья. Элементы природы в гармонии с хаосом, творящимся под нашей кожей.

— Ты настолько не в ладах с человечеством, что не можешь, блядь, понять, что ты натворил? Мы искали везде. Я не смогла найти...

— А ты не думала, что я не хочу, чтобы меня нашли? Кто-нибудь? — я прерываю ее крик. — Ты подумала об этом, прежде чем перерезать горло человеку на заднем сиденье своей машины, как какой-то любитель?

— Я не кто-нибудь.

Ее ответ мгновенен. Решительный. Такая уверенность в словах, что даже я на мгновение поверил ей. Ветер развевает ее волосы по лицу, и я аккуратно заправляю пряди ей за ухо.

Я наклоняю голову, поглаживая ее щеку тыльной стороной ладони.

— А разве нет?

Тело Лиры вздрагивает, и она вздрагивает, как будто я ударил ее по лицу рукой, все еще касающейся ее кожи. Она отстраняется от моего прикосновения впервые с тех пор, как я ее встретил. Дорогой фантом отстраняется от меня.

Она тонет в буре, порывы резкого ветра заставляют ее волосы развеваться вокруг головы. Ее плечи распрямляются, и все остатки эмоций улетучиваются, омываемые моими словами.

Я вижу каждый кирпичик, который укладывается, когда она возводит эти стены прямо передо мной. Поэтому я помогаю в строительстве.

— Ты чувствуешь это? — спрашиваю я. — Зная, как легко мне было оставить тебя?

Эти стены — защита от вещей, которые ее пугают. Реакция на стресс, благодаря моему отцу. Я видел их раньше, но сегодня эти щиты стоят не из-за страха.

Это из-за боли.

Я наклоняюсь ближе, лениво провожу большим пальцем по ее нижней губе с хищной ухмылкой на губах.

— Помни об этом, когда попытаешься полюбить меня снова.

Годами я говорил себе, что все, чего я хотел, это разбить свет в ее глазах. Задушить его, обхватив руками ее горло. Кто бы мог подумать, что именно это поможет.

Он угасает во тьме, и я хочу сохранить его. Тот последний хороший кусочек в ней, спрятанный в банке. Но он исчезает прежде, чем я успеваю насладиться им.

Хотя это именно то, чего я хотел, к чему стремился, я не чувствую триумфа. Сила не струится по моим венам.

Я просто чувствую сырость.

И я презираю выражение ее лица, то, которое я намеренно поместил туда.

Пустое, неподвижное, прячущееся.

Но у меня не было другого выбора.

Она отпихивает мою руку от своего лица, ее челюсть скрежещет, глаза сузились и смотрят на меня, как на добычу. Ее руки сжаты в плотные кулаки, и думаю, что она может попытаться убить меня.

Хорошо, — хочу похвалить я. — Защищайся от меня — тебе это нужно больше, чем кому бы то ни было.

— Тогда зачем возвращаться? Если не ради нас, то ради чего, ради твоего эго?

Мой смех холодный, лишенный юмора.

— Не делай вид, что удивлена, питомец. Ты знаешь, кто я такой. Все дело в моем эго.

Я думал, что Колин здесь — это ее последний удар за вечер, но она быстро показывает мне, что она еще не закончила заставлять других истекать кровью.

— После стольких лет ты все еще гонишься за одобрением своего папочки.

Я сразу же чувствую рану, ее нож попал точно в цель, и она знает это, стоя передо мной с выпрямленным позвоночником. Я стою лицом к лицу со своим зеркалом.

Исчезла послушная, любящая Лира Эббот. Она скрылась, а на ее месте стоит нечто гораздо более кровожадное. Сомневаюсь, что та девочка, которую когда-то звали Скарлетт, вообще существует.

Я хочу сказать ей, что если бы Генри увидел меня сейчас, он бы отверг мои гены. Он бы точно знал, почему я ушел из сети, чтобы выследить убийцу-подражателя, и это, к сожалению, не имеет ничего общего с моим эго.

Мой отец был бы отвратителен.

И все же я молчу, даже когда она начинает копать яму на заднем дворе для тела.

Я стою там молча, держась за принятие того, что Генри нанес ей травму, которая породила любопытство, заронила семя нездорового желания. Голод. Жажду.

Но не мой отец превратил Лиру в монстра.

Это был я. 

ГЛАВА 4

ПРЕДАТЕЛЬ

ТЭТЧЕР

Алистер Колдуэлл известен тем, что в первую очередь думает кулаками. Драки — это визитная карточка брошенного мальчика, который превратился в жестокого человека.

Когда его кулак сталкивается с моей челюстью, нанося сильный удар в боковую часть моего лица, я почти сочувствую всем людям, которые в прошлом принимали от него удары.

Почти.

Тупая боль рикошетом проходит по моему лицу и металлический привкус заполняет мой рот. Я секунду смотрю на землю, принимая насилие, которое он только что совершил, а затем провожу большим пальцем по нижней губе, поворачивая голову, чтобы встретиться с его темными глазами.

Я знаю его уже очень давно, но ни разу не сталкивался с его физическим насилием. Ни разу.

— Скучал по мне, Али?

Он ничего не говорит, просто стоит в тишине. Я вижу слова в его глазах, все те, которые он не хочет произносить вслух. История задерживается в комнате, воспоминания.

Если бы он был другим, если бы он не родился в тени и не вырос, чтобы быть забытым, он бы сказал что-то вроде:

— Ты бросил меня.

И если бы я был другим, если бы умел чувствовать и меня не лишили человечности в детстве, я мог бы ответить:

— Я бы вернулся за тобой. Всегда.

Но это не наша реальность.

Мы просто заточенное оружие, созданное для разрушения, отчаянно нуждающееся в мире и получающее только бесконечную войну.

— И это все? — ворчит Рук, неоправданно сильно врезаясь своим плечом в мое, когда он врывается в пустой кабинет своего отца, закрывая за собой дверь. — Ты ударил меня сильнее, когда нам было двенадцать. Выбил мне коренной зуб.

Он постукивает по челюсти, чтобы напомнить, смотрит на Алистера, но отказывается смотреть на меня. Боится встретиться с моим взглядом, боится, что я увижу все, что он пытается скрыть.

— Это ты всегда кричишь сильнее, папа, — кусаюсь я, скашивая глаза. Он поворачивает голову и смотрит на меня через плечо, на его губах появляется больная ухмылка, когда он крутит спичку между зубами.

— Какого хрена он твой любимчик, я никогда не пойму, — бормочет Рук, хлопая Алистера по плечу, когда тот проходит мимо. — Не дай бог мы обидим идеального. Нельзя, чтобы он был в синяках и разыскивался за убийство.

Он лениво подходит к столу отца, садится в кресло и упирается ногами в дерево.

— Надеюсь, твой отец на работе и не собирается возвращаться в ближайшее время? Он бы с удовольствием посмотрел, как меня запихивают в кузов полицейской машины.

— Он весь день в офисе, вернется только поздно. Наверное, будет слишком пьян, чтобы отличить твое лицо от моей бледной задницы.

Я смотрю на обоих людей, с которыми я вырос, понимая, что верность, которая держала нас вместе, сильно подорвана моим решением уйти. Будет только хуже, когда они поймут, что я не могу сказать им, почему.

Во всяком случае, не настоящую причину, а они — ищейки, когда дело касается правды. Они увидят ложь насквозь, но никогда не поймут правду.

Им придется поверить мне. Слепая вера.

Которой у них в данный момент мало, и это делает что-то нестабильное с моими внутренностями. Ни разу я не подвергал никого из них опасности; ни разу я не рисковал ими.

Почему же теперь я подвергаю себя сомнению?

— Давайте покончим с этим, — вздыхаю я, работая своей больной челюстью. — В интересах всех было, чтобы я уехал. Рассказав кому-нибудь из вас, вы бы только помешали.

Алистер усмехается, его кулаки сжимаются по бокам. Я знаю, что он хочет снова ударить меня, но он воздерживается, выбирая вместо этого жестокие слова.

— Ты бросил нас, чтобы найти свою бабушку по кусочкам. Попробуй ответить по-другому. На этот раз не неси чушь.

Независимо от того, что каждый из них говорит, они чувствуют. Каждый из них испытывает эмоции по-разному, Алистер — в более резкой форме. Он либо зол, либо доволен, и все свои чувства относит к этим двум ячейкам, в то время как Рук ощущает их все по тайной скользящей шкале.

Я знаю, что потеря Мэй причинила им боль, что их горе настоящее — я просто не могу этого понять. Она была одной из единственных родительских фигур, которые проявляли к ним искреннюю доброту. Они проводили праздники у меня дома, познакомились с единственным здоровым взрослым человеком в моей жизни.

Ее потеря отразилась на каждом из нас. Мы все чувствовали это, мы все справлялись с этим по-разному, но мы все равно чувствовали это.

— У меня не было другого выбора. Полиция увидела бы место преступления, и меня бы обвинили в убийстве каждой из этих девочек. Дело сделано — я бы не успел уехать из Пондероз Спрингс, как на моих запястьях были бы наручники.

— Ты мог бы, блядь, сказать нам. Предупредить нас, — Рук заговорил, прикуривая от своей сигареты и делая уверенные затяжки.

— ФБР выдало ордер на мой арест. Как ты рассчитывал накопать еще какую-нибудь информацию о Стивене и Гало, когда они рыщут вокруг, как голодные псы? — возразил я. — Мне нужно было исчезнуть. Это был наш лучший вариант.

— Для тебя, — говорит он, обводя дым вокруг своего лица, и пристально смотрит в мою сторону. — Это было лучше для тебя. Рассказать нам, включить нас в свой план укрытия было бы лучше. Исчезнуть без следа было лучше только для тебя — не надо так извращаться, эгоистичный урод.

Бывает много дней в году, когда я задаюсь вопросом, как мы с Руком все еще друзья. Мы редко сходимся во мнениях и еще реже активно ладим.

Но по какой-то причине я все еще защищаю его. Всех их.

Это было единственное, о чем я думал после того, как нашел Мэй. Убедиться в том, что они защищены и не пострадали от того, что пыталось вызвать это подражательное убийство.

— Они бы нашли меня, если бы ты знал.

— Да? Как? Потому что ты не доверяешь нам настолько, чтобы хранить этот секрет? Твой комплекс бога нереален — ты ожидаешь, что мы будем беспрекословно доверять каждому твоему побуждению, и самое безумное, что мы, блядь, доверяем.

— Не подвергай меня сомнению...

— Почему ты вернулся? — Алистер прерывает, скрестив руки перед грудью. — Если это был твой план, почему ты здесь?

Вопрос бьет сильнее, чем удар, это... неверие в его тоне. Как будто, каким бы ни был мой ответ, он не поверит в него, уже считая мои слова ложью.

Вопреки утверждению Рука, я никогда не задавал им вопросов. Их методы? Конечно. Но не их мотивы, не их хрупкие, мать их, чувства. Ни разу.

Я смотрю на Алистера, глаза холодные.

— Я не сомневался в тебе, когда в это ввязалась Брайар. Мне это не нравилось, но я позволил этому случиться без осуждения. Это я остался в больнице, когда ее усыпили, пока ты разбирался с Дорианом и родителями. Я слепо следовал за тобой годами, — сплюнул я с ядом ненависти.

Если они хотят играть, мы можем играть.

— И ты, — я перевожу взгляд на Рука, прячась за его дымом. — Кто никогда не сомневался в твоей потребности причинять боль? Когда ты появился у моей двери, умоляя меня разрезать тебя на куски, я дал тебе то, что тебе было нужно. Я поставил свою жизнь на кон, чтобы похитить полицейского, чтобы ты отомстил за девушку, и тебе даже не пришлось просить меня.

Слова оседают в воздухе, как частицы пыли, раскачиваясь между всеми нами, как маятник, и я просто жду, чтобы увидеть, кто из нас получит худшую долю.

Я был предан им почти всю свою жизнь, и это их расплата?

— Удивлен, что вы не спросили меня, сделал ли я это. Убил собственную бабушку. Разве вы могли допустить, чтобы я это сделал? Вы же мне не доверяете.

— Тэтчер...

— Теперь я злодей. Как интересно. А я-то думал, что мы все на одной стороне, — хмыкнул я. — Может, ты и вправду похож на своего отца, Колдуэлл. Предатель, похоже, в генофонде.

Ярость, расплавленная и горячая, льется из его глаз. Я чувствую, как она горит в воздухе. Вот что значит быть рядом. Ты знаешь, какой порез ранит больнее всего, какие слова пронзят глубже всего.

Я слышу скрип стула и чувствую запах травы, когда Рук подходит ближе, готовый стать буфером между нами двумя. Его удар ранее был предупреждением. Нет сомнений, что Алистер разбил бы мне лицо, если бы ему дали шанс. Я видел, как он дрался с людьми вдвое больше меня и уходил без единой царапины.

Но мне даже не нужно прикасаться к нему, чтобы причинить боль. Его разум работает не так. И никогда не работал. Он, конечно, будет отрицать это, но если я уйду от него, от них? Это уничтожит его.

Потому что я — лед, охлаждающий ярость в его жилах. Тот, кто позволил ему пробраться в мое окно, когда его родители были дома. Я тот, кто показал ему, как перевязывать раны. Я тот, кто позволил ему спать на моем полу, тот, кто не спал, пока он не заснул.

Я делал это не потому, что мне было не все равно.

Я делал это, потому что он нуждался в этом и всегда делаю то, что им нужно, но у них не хватает смелости сделать это для себя. Ярость Алистера, боль Рука и демоны Сайласа.

Я его — он это знает — так же, как и он мой, но в чем разница? Он мне не нужен.

Мне не нужен никто из них.

— Просто ответь на этот гребаный вопрос, Тэтчер.

Наклонив голову, я слышу удовлетворенный звук трескающейся шеи, прежде чем ответить.

— Я отслеживал зацепку. Думал, что разберусь с убийцей-подражателем, пока вы двое закончите с остальным. Но все заглохло, — буквально, я думаю. — После этого у меня не осталось вариантов.

В свою защиту скажу, что все это правда.

Я следил за Колином — он был моей единственной реальной зацепкой, когда дело дошло до поиска информации о том, кто крадет внимание моего отца. Им не обязательно знать, что истребление других серийных убийц — мой ритуал, совершаемый раз в два года. Что существование этого подражателя — прямое оскорбление всему, что я делаю.

Им также не нужно знать, что мне пришлось вернуться, потому что Лира сорвалась, и я должен был убедиться, что запись с камер наблюдения в продуктовом магазине снята. Объяснять им то, что я не могу объяснить себе, мне кажется излишним.

Это мой секрет, который я должен хранить. У них у всех они есть. Мне позволено держать некоторые вещи при себе.

— Было бы неплохо знать, что ты жив, — бормочет Рук, вероятно, полагая, что это все, что они получат от меня по этой теме.

— Чего ты хочешь, Рук? — огрызаюсь я. — Извинений?

Он крепко сжимает тупой предмет между кончиками пальцев, скрежеща челюстью, прежде чем сломаться.

Вовремя. Он был слишком спокоен, чтобы считаться нормальным.

— Ты мой брат. Я ненавижу тебя... я ненавижу тебя так чертовски сильно, но ты мой брат, — шипит он, сверкая татуировкой в виде монеты на внутреннем бицепсе, которая повторяет единственную мою. Такая же есть у Алистера и Сайласа. — Ты его брат! Сайлас заперт в проклятой палате. Я похоронил любимого человека без тебя и думал, что ты будешь следующим. Я больше не потеряю ни одного из вас, невзирая на вашу фригидность.

Брат.

Всю жизнь меня клеймили чужими именами.

Убийца. Психопат. Сын.

Но брата не было.

— Я..

Стук в дверь заглушает мой голос, хотя я даже не уверен в том, что собирался сказать. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть через плечо, и вижу, как в комнату заглядывает голова с клубничными волосами.

— Не вовремя?

— Как всегда идеально, — вздыхает Рук, как будто он не мог этого сделать, пока она была рядом. — Иди сюда, детка.

Сэйдж резко оглядывает комнату, прежде чем войти внутрь с еще двумя людьми рядом. Она спокойно прижимается к Руку, в то время как Брайар не придумала ничего лучше, чем открыть рот.

— Ай, — говорит она с легкой ухмылкой. — Ты выглядишь так, будто тебе это пригодится.

Пакет с замороженным льдом вылетает из ее рук и приземляется на мою грудь, и я быстро хватаю его, чтобы он не упал. Они вполне могли подслушивать, и именно так она узнала, что ее парень ударил меня в челюсть, или, может быть, она знает его лучше, чем я думал.

Брайар держит еще один кусочек льда, осторожно прикладывает его к костяшкам пальцев Алистера, покачивая головой. Но он просто прижимается губами к ее лбу в знак благодарности.

Лира — последняя девушка внутри, она все еще стоит позади меня и прижимается к двери. Я смещаюсь так, что все мое тело оказывается перед ней, прикрывая ее своими размерами.

Я чувствую, как гнев волнами накатывает на ее маленькое тело. Наверное, с моей стороны глупо стоять спиной к той, кто так склонен наносить удары мужчинам на эмоциях.

— Рада, что ты не умер, — говорит мне Сэйдж. — Я бы только Рука дерьмом поливала, а это невероятно скучно.

— Ну, теперь, когда он жив, нам нужно найти, куда его пристроить. Он не может оставаться ни в одном из наших мест; это рискованно — держать его здесь. Они знают, что мы его спрячем.

— Вот почему я должен был оставаться мертвым немного дольше, — говорю я Алистеру, уже зная, что это будет проблемой.

— Ты богаче Бога. Разве ты не можешь купить жилье? Улететь из страны? — добавляет Брайар, как будто это так просто.

— Все, что я могу использовать — это наличные, которые взял из сейфа моего дедушки, когда уезжал. Использование моих кредитных карточек, проверка моего паспорта, все, что угодно, только не под скалой, приведет к тому, что Одетт Маршалл арестует меня на национальном телевидении.

— Так мы можем...

— Моя хижина, — тихий голос Лиры пронесся мимо моего плеча. — Она находится глубоко в лесу, далеко от радаров. Даже если полиция появится, под фундаментом есть бункер. Они никогда не найдут его.

Мой позвоночник напрягся.

— Нет.

Я медленно поворачиваюсь, глядя на нее сверху вниз, замечаю, что ее волосы собраны в пучок, и по какой-то причине мне хочется распустить их. Мне не нравится мысль о том, что она собирает эти дикие кудри.

— Почему? Это не поместье. Там нет дворецких или личных поваров, — она поднимает бровь, полная отношения ко мне, которое я не ценю. — Но ты будешь спрятан и будешь в безопасности.

— Ты не будешь.

Я ненавижу, что сказал это вслух. Что я не смог сдержаться.

Между ее бровями образуется глубокая впадина, и я убираю руки в карманы, чтобы не провести большим пальцем по ее лбу, разглаживая морщины. Прикасаться к ней, быть внутри нее, Боже, это было ужасной ошибкой.

Я сказал ей, что если у меня будет она один раз, не смогу остановиться, и я говорил серьезно.

Это все, о чем я могу думать, когда она рядом. Как она себя чувствовала, как звучала, что моя кровь течет в ее крови, и как хорошо она приняла все, что я дал.

Я хочу ее, я не стану отрицать это. Она — единственный человек, к которому я испытываю хоть какую-то физическую тягу, но это все, что есть — физическая, биологическая реакция. Это все, что может быть.

Глаза устремлены на мою спину, все с разными вопросами, но ни на один из них я не получу ответа. Я едва могу признать в себе, что причина, по которой ушел, почему я исчез и почему я вернулся, была она.

Все из-за Лиры. Чтобы защитить мою чертову девочку со вкусом вишни.

Если подражатель охотился за Мэй, она следующая в его списке. Если Одетт Маршалл догадалась, это не займет у нее много времени. Я не могу рисковать ею. Чем ближе я к ней подхожу, тем большей опасности она подвергается.

— От тебя? — спросила она, скрестив руки перед грудью. — Что ты собираешься сделать, убить меня во сне?

— Не флиртуй со мной так, — я ухмыляюсь, наблюдая, как розовеют ее щеки.

Ее гнев не отменяет ее влечения ко мне. Это заложено в ней, и ничто, что бы я ни сделал, не изменит этого. Я знаю, потому что со мной происходит то же самое. Наша связь — это большое неудобство.

— У тебя нет другого выбора, — она жует внутреннюю сторону щеки, но стоит прямее, чем обычно. — Или моя хижина, или тюрьма. Будь благодарен, что я вообще предлагаю это.

Улыбка тянется к моему рту.

— Впечатляющий у вас хребет, мисс Эббот. Дайте мне знать, кому послать благодарственную открытку.

Может быть, она действительно чему-то научилась на наших уроках.

Мне нравится, как она стоит передо мной, даже если эта уверенность фальшивая и подпитывается болью, которую я причинил. Лире становится более комфортно с существом, которое скрывается под ее кожей, больше не прячась от него.

Но все это не меняет моего мнения.

Я не могу позволить, чтобы с ней что-то случилось. Особенно не могу позволить, чтобы она досталась неоригинальному серийному убийце. Лира не заслуживает моей ненависти, но она заслуживает того, чтобы жить больше. Я не буду подвергать ее риску.

— Я тоже не хочу делить с тобой свое пространство, Тэтчер. Но это все, что у тебя есть.

— Нет.

Она слегка вздыхает, закатывая глаза.

— Тогда в тюрьму. Мне все равно.

— Я..

— Между вами что-то произошло? — Брайар прерывает меня, обвиняя Лиру в ложной версии, которую она рисует.

Смотрит на меня и изливает слова, которые, как она думает, повлияют на меня. Притворяется, что маленькое сердечко в ее бледной груди бьется не для меня. Как будто мой призрак не существует только для меня. Как будто она не истекает кровью ради меня.

Однако остальным людям в этой комнате не обязательно это знать.

— Да, например, трахаетесь? — добавляет Рук.

Моя челюсть сжимается.

Я не хочу переезжать к ней, но мне определенно не нужно, чтобы кто-то задавал вопросы о нас с Лирой. Поддаться на это — все равно что подписать свидетельство о ее смерти, но, возможно, если смогу остаться с ней на несколько дней, я быстро найду другой вариант.

Всего несколько дней.

— Забавно, — размышляю я, — но нет. Тюрьма и длительное время, проведенное с Лирой, сейчас кажутся очень похожими. Я надеялся на третий вариант.

На ее лице мелькает обида, и мне хочется схватить ее, встряхнуть за плечи и сказать, что так будет лучше. Что я хотел бы, чтобы она поняла, насколько опасно находиться рядом со мной; что все это для нее. Дать ей понять, что по какой-то причине мой мозг не может справиться с мыслью о ее юном трупе.

Но я молчу и позволяю ей поверить во все самое плохое, что есть во мне.

— Ты уверена, что не против? — спрашивает Брайар свою подругу, волнуясь.

Если бы Брайар знала, какой страшной может стать Лира Эббот, она бы никогда не беспокоилась за ее безопасность. Она бы сама боялась этой маленькой убийцы. Ее лучшая подруга стояла бы перед ней и думала: как эта милая девочка превратилась в такое ужасное существо?

Стена захлопывается перед ее глазами, защищая все эмоции, и она с натянутой улыбкой переводит взгляд на людей позади меня.

— Ага, — хмыкает она. — Я просто вынуждена отменить свои планы с Годфри на эти выходные. Он собирался приехать, чтобы помочь с выставкой пауков, над которой я работаю.

Моя челюсть напрягается и руки сжимаются в карманах. Я осмеливаюсь взглядом позволить ей пригласить его к себе домой. Она проведет вечер, рыдая в луже его изуродованных частей тела. Ему тоже не позволено иметь ее.

Никому нельзя.

Потому что, хотя я и не могу получить ее, она все еще мой призрак.

Она все еще преследует меня.

И каждый убийственный дюйм принадлежит мне.

ГЛАВА 5

БЕЛОСНЕЖКА

ЛИРА

Открывая дверь для Тэтчера, я словно впускаю его еще дальше в свою душу, как будто он и так не был в нее внедрен. Когда он входит в мой дом, в мой собственный забытый мир, у меня в груди все сжимается.

Все внутри было создано моими двумя руками. От коллажа Nevermore, наклеенного на стены гостиной, до темно-фиолетовой кухни. Готический, уютный, тусклый шедевр. Таксидермические экспонаты, разбросанные по всем помещениям, запах лаванды — это я, и он видит все это.

— Здесь четыре комнаты, — хмыкаю я, слыша его шаги по ступенькам. — Две ванные комнаты.

Это не вызывает никакого отклика. Не то чтобы я думала, что так и будет, учитывая, что когда вошел внутрь, он едва кивнул в знак признания, когда я поприветствовала его.

Я не глупа и не наивна, вопреки тому, что он, вероятно, считает в своем толстом черепе.

Человек, который его не знает, может списать его горькое поведение по отношению ко мне на то, что его бабушка только что умерла, что отчасти правда. Другой может подумать, что он просто такой, какой есть, что ему никогда не было до меня дела, и он просто играл с моими жалкими чувствами.

Но ни то, ни другое не верно.

Клин расстояния, который Тэтчер вбил между нами — его уход, все его нелепое поведение — был результатом страха. Конечно, он никогда не признается в этом ни себе, ни вслух, но я вижу это.

Он боится.

Этот убийца-подражатель охотился за его бабушкой, последней живой родственницей, которая заботилась о нем. Не нужно быть ученым-ракетчиком, чтобы понять, что он боится, что то же самое произойдет с парнями. Со мной.

Пространство, жестокость, расстояние. Это был единственный вариант, который, как он думал, у него был. Оттолкнуть нас, и мы останемся в безопасности. Хотя это не было очевидно, когда мы хоронили тело Первого игрока, которого, как я узнала, звали Колин, все стало ясно, когда мы вчера были у Рука.

Он хотел, чтобы я была в безопасности, все мы, и для него это означало отстраниться.

— Это моя спальня, — я махнула рукой в сторону первой двери напротив балкона, выходящего в гостиную. — Ты можешь взять ту, что рядом с моей.

— Почему не эту? Или ту, что внизу?

Я не сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза на его попытку отстраниться от меня как можно дальше.

— Та, что внизу, — мое рабочее место, если ты не против спать с моей домашней змеей и всеми мертвыми жуками.

Он качает головой, сжимая челюсти.

— Разве люди не должны иметь домашних животных, которые пушистые и не могут тебя съесть?

— И что в этом веселого? — я вскидываю бровь, открывая дверь в чистую свободную комнату. — К тому же, Альви тихий и занимается своими делами.

— А что в той комнате? — он показывает рукой на дверь в конце коридора наверху. — Убежище для остальных твоих ползучих питомцев?

Я жую внутреннюю сторону щеки, глядя на комнату, скрытую в тусклом свете. На моем лице расцветает жар, и я прочищаю горло, глядя на него.

— Это склад и его еще нужно переделать, поэтому он заперт, — это бесхитростная ложь, которую, я надеюсь, он оставит в покое. — Здесь есть ванная комната, кровать и комод. Это не очень много, но сойдет.

Он смотрит на дверь в коридоре еще мгновение, заставляя мои ладони вспотеть, прежде чем пройти мимо меня, чтобы войти в комнату. Я вдыхаю его знакомый одеколон, наслаждаясь близостью в течение той секунды, которую он мне позволяет.

Тэтчер кладет свои вещи на кровать, затем засовывает руки в карманы и осматривается. Я провожу глазами по венам на его руках, пальцы так и чешутся провести по синеватым линиям. Приталенные брюки обрамляют его стройные ноги, а простая накрахмаленная рубашка на пуговицах не скрывает, насколько под ней подтянутый живот. Ни одного лишнего волоска, ни одного изъяна.

Свет проникает через глухое окно, отбрасывая вечернее сияние на его кожу.

Он выглядит так неуместно. Дорогая мраморная статуя, которую родственник купил за внушительный ценник, не зная, что мне нравится. Тэтчер выглядит слишком чистым, слишком дорогим, чтобы лежать на моей запасной кровати, которую я купила на распродаже в универмаге.

Его шаги эхом отдаются по паркетному полу, когда он идет к тумбочке рядом с кроватью. Я смотрю, как он берет черную книгу в кожаном переплете, которую я забыла здесь некоторое время назад, его рука пробегает по корешку, прежде чем открыть ее.

Кусок ткани служит маркером страницы. Это почти интимно, когда его пальцы пробегают по краям страниц, читая слова на странице с врожденным любопытством.

— Кожа белая как снег, губы красные как кровь, а волосы темные как черное дерево, — читает он вслух, переводя взгляд на меня со знающей ухмылкой. — Эта страница отмечена, потому что на ней ты остановилась или потому что это твоя любимая сказка Гримм?

— Это была любимая сказка моей мамы, — тихо отвечаю я, по позвоночнику пробегают мурашки. — Она читала мне их в детстве.

— Умная женщина, которая воспитала свою дочь так, чтобы она не верила в счастливый конец.

Я нахмурила брови и прошла дальше в комнату, выхватив книгу из его рук и прижав ее к груди, как будто я могла защитить воспоминания внутри.

— Злые люди, танцующие на раскаленных углях, и короли, умирающие от своей жадности, — это счастье. Не для тех, кто смотрел диснеевскую классику, а для таких, как я.

— Таких, как ты? — он приподнял бровь.

— Те, кто знают, что счастье не всегда приходит с обещанием солнечного света или полуночных поцелуев, — я крепче сжимаю книгу. — Ночь может быть холодной, окутанной горькой тьмой, и даже тогда у тебя все равно может быть свой сказочный конец.

Например, история о мальчике по прозвищу Джек Фрост, который спас меня от чудовища.

В его глазах появляется вопрос, но он держит его при себе, отставляя наш разговор и продолжая осматривать комнату. Я отхожу к дверной раме, позволяя ему устроиться поудобнее, готовая уйти, пока он снова не заговорит.

— Здесь чище, чем я ожидал. Хаотично, без чувства структуры дизайна, но чисто.

Как мило с его стороны оскорблять меня. Интересно, это он пытается напомнить о моем месте в его жизни, чтобы я не привязывалась к нему под одной крышей, прямо по соседству? Или он пытается напомнить о себе?

Я не пытаюсь посмотреть на него через плечо, просто стою в дверях спиной к нему.

— Ух ты, как приятно получить твое одобрение моего дома.

К несчастью для него, я знаю, как работает его разум. Как он играет в игры.

Я не сержусь на него, не совсем, хотя мне хотелось этого прошлой ночью. Я люблю и понимаю его слишком сильно, чтобы расстраиваться из-за того, что он ведет себя так, как умеет только он.

Холодно. Отстраненно. Резко.

Но я больше не собираюсь быть кроткой. Не тогда, когда мои руки стали причиной трех смертей. Барьер, удерживающий меня от того, кем я была и кем являюсь, прорвался, когда он ушел, пока я гадала, жив он или мертв.

Если Тэтчер собирается порезать меня своими словами, я отвечу ему тем же. Я знаю, кем мы являемся друг для друга, но мне надоело позволять ему причинять мне боль без ответа. Мы были сделаны из одного и того же лезвия; нетрудно понять, какое место кровоточит больше всего.

Может, хоть раз он попробует свое собственное лекарство.

Я знаю только одно: я не хочу быть ниже его.

Я хочу быть ему ровней. Зеркальными отражениями друг друга. Он отражает все, что есть во мне, а я отражаю то, что есть в нем. Две части на равной игровой площадке.

В конце концов, это мы, и в глубине души он это знает. Что для нас обоих не может быть никого другого.

— То, что я здесь, заставляет тебя чувствовать себя неловко, не так ли? Ты на взводе? Или это просто твоя новая личность теперь, когда ты смирилась с тем, что ты убийца? — знаю, что, когда я повернусь, он будет ухмыляться. Эта глупая ухмылка, которая заставляет мои внутренности скручиваться.

— Разве это имеет значение? — я отвечаю в ответ, слегка повернувшись к нему лицом, прислонившись к дверной раме со скрещенными перед собой руками и плотно прижатой книгой. Стараюсь не обращать внимания на то, как кричит мое сердце.

Он так близко. Прикоснись к нему. Прикоснись к нему.

Хотела бы я, чтобы оно поняло, как тяжело он делает это для нас. Что оно выбрало самого сложного мужчину для любви.

— Нет, — он цокает языком. — Но я не могу не задаться вопросом, почему человек, который вторгался в мое пространство с тех пор, как мы были подростками, не хочет делиться своим.

Я сжимаю челюсть, скрежеща коренными зубами, борясь с румянцем, угрожающим моим щекам.

— Тебе нравится знать это, не так ли? Что я следила за тобой? Это подстегивает твое и без того огромное эго, когда ты знаешь, что у тебя есть преследователь?

— Это не отвечает на мой вопрос.

— Я не обязана отвечать только потому, что ты спрашиваешь меня о чем-то.

Он улыбается, прижимая язык к щеке, волосы падают перед его лицом, когда он отвечает.

— Теперь у тебя есть от меня секреты, питомец? — его глаза становятся жесткими. — Учитывая, что я никому не рассказал о твоем недавнем убийстве или о том, как я помог тебе избавиться от тела, думаю, что это заслуживает доверия, не так ли?

В его словах звучит угроза. Я решила держать все в себе из-за клина, который он вбил между нами, а теперь меня шантажируют, требуя поделиться?

Он никогда не сможет отрицать, что он Пирсон, это точно.

— Это никак не связано с доверием к тебе, Тэтчер, — говорю я с горечью в голосе. — Мне было бы неприятно, если бы здесь находился кто угодно. Это мой дом, мое пространство, место, где мне не нужно прятаться. А это значит...

— Людям легко увидеть тебя, — закончил он за меня. — Всю тебя.

Я сглатываю комок в горле, во рту пересохло из-за жара в его взгляде. Его глаза не отрываются от моих ни на секунду. Ненавижу, когда он так делает, смотрит на меня, как будто видит все, и это его не пугает.

Моя кожа покрывается мурашками, когда я киваю.

— Это не то, к чему я привыкла. Мир видит меня, — я ковыряюсь в краях своего свитера, дергая за тонкую нитку на подоле. — Мы не все можем быть созданы для суеты политических разговоров и присутствия в СМИ.

В каждой комнате, куда заходит Тэтчер, он владеет каждым взглядом. Он наслаждается их страхом и улыбается из-за этого. Я видела, как он без труда прокладывает себе путь через комнату. Этот город осуждает его, но есть уважение к тому, кто он есть, и он это знает.

Он смеется, без юмора и грубо. Черная дыра звука, поглощающая весь свет в комнате.

Интересно, знает ли он, что такое настоящий смех?

— После ареста Генри я несколько месяцев оставался запертым в поместье. Эта версия меня? Ее еще не существовало, — он оглядывает комнату, вероятно, представляя себе свою детскую спальню. Затем он снова смотрит на меня, его длинные ноги подводят его все ближе и ближе ко мне. — Я отказывался покидать территорию, почти ни с кем не разговаривал, включая моего деда, что приводило его в бешенство. Чтобы избавить его от страданий, Мэй отвела меня в сад, и мы просидели в тишине несколько часов. Я наблюдал, как она ухаживает за цветами и разговаривает с персоналом. Только когда начало темнеть, она заговорила со мной.

Я пытаюсь представить себе Тэтчера скрывающимся от мира, и каждый раз мне кажется, что это неправильно. Почему-то я забыла, что его жизнь тоже изменилась в ту ночь. Я потеряла мать, а он потерял отца. Каким бы чудовищем он ни был и что бы он ни сделал со всеми этими женщинами, он все равно был отцом Тэтчера.

Странно, странно думать, что он тоже был одинок. Окруженный людьми, но такой одинокий. Прямо как я.

Он стоит прямо передо мной, между нами остается дюйм или два, достаточно, чтобы я почувствовала его. Достаточно, чтобы захотеть большего.

Она сказала мне: — Говорят, что ребенок — это две части единого целого. Одна принадлежит отцу, а другая — матери. Но, — говорит он, на его губах появляется призрак улыбки, — забывают и часто не упоминают, что дети — это три части единого целого. Есть большая часть, которая принадлежит им. Эта часть, в отличие от любого из их создателей, полностью принадлежит им самим, — я чувствую, как его пальцы тянутся к книге в моих руках, с легкостью вырывая ее из моей хватки, прежде чем продолжить. — Она сказала, что эта часть, та, которой я владею, — вот что важно. Это та часть, которая не заслуживает того, чтобы быть скрытой от глаз всего мира из-за ошибок моего отца, — он рассеянно перелистывает страницы, проводя языком по пересохшим губам. — Я убиваю людей не потому, что это делал мой отец. Я делаю это, потому что часть меня, та, что принадлежит мне, питается этим, живет ради силы. Мэй дала мне перспективу, силу, чтобы больше не заботиться о том, что шепчет этот город или что они думают. Это мой отец сделал из меня молчаливого мальчика, но она сделала из меня мужчину.

Я хмурюсь и боль распирает мою грудь. Боль за ту версию Тэтчера, которая когда-то была маленьким мальчиком. Который не знал, кто он такой, кроме как сын своего отца. Молодой ум, который верил, что сумма всех его частей равна злу.

Мне больно за маленького мальчика, который спрятался, потому что все, кто смотрел на него после ареста отца, видели в нем только бомбу замедленного действия. Готовящегося убийцу. Будущий террор.

У него никогда не было шанса стать кем-то иным, кроме как нездоровым.

— Почему ты мне это сказал? — спрашиваю я, не зная, что это — горе от потери Мэй или ностальгия, но он никогда не делится вещами по доброй воле.

Глаза Тэтчера пробегают по страницам.

— Потому что очевидно, что ты не поделилась со своими друзьями подробностями нашей... ситуации, — его глаза осматривают меня с ног до головы, в них мелькает воспоминание о той ночи, когда его руки были по всему моему телу, без конца обыскивая его. — Теперь мы квиты за секреты.

Не в силах остановить себя, я протягиваю руку, касаясь тыльной стороны его ладони и сразу же ощущая холод.

— Не хочу быть квитами. Я просто хочу...

С практической легкостью он отстраняется, как будто я обожгла его, делает шаг назад в комнату, засовывая книгу под мышку.

— О, отвечая на твой предыдущий вопрос, — прерывает он, глядя на меня сверху вниз. — Ты разжигаешь больше, чем мое эго, зная, как далеко ты готова зайти ради меня. Ты готова отдать мне все. Ты и это красивое, темное сердце.

Этот проблеск уязвимости исчезает. Маска злодея опускается на его лицо, и он ухмыляется.

— Если бы я попросил, ты бы умерла за меня, дорогой фантом. Не так ли?

Я знаю, что его называют психопатом. Что он — тьма, которая пожирает свет, и ничто в нем не похоже на человека. Он не может чувствовать.

Но я чувствовала его сердце под своими руками, запомнила его ровный ритм и знаю, что он совпадает с моим собственным. Это пара, его и мое, созданная из одной плоти и мышц, но расщепленная на два отдельных тела.

Такова особенность любви. Ей все равно, токсичен ли ты. Если его родитель убил твоего, или он не способен на чувства. Любви все равно, потому что она захватывает тебя. Она поглощает, съедает и оставляет тебя бесплодным.

Она делает то, что хочет. Она берет то, что ей нужно, и ей все равно, что она делает, когда уходит.

— Может быть, я бы умерла за тебя, Тэтчер Пирсон, — бормочу я. — Но смерть неизбежна для всех нас. Важно то, что ты сделаешь для меня.

Его бровь выгибается в вопросе.

— Ты снова исчезнешь, как в детстве, только чтобы уберечь меня, — я отталкиваюсь от дверной коробки, поворачиваюсь, чтобы идти по коридору, а его глаза все еще смотрят мне в спину. — И я даже не просила тебя об этом.

ГЛАВА 6

НАЕДИНЕ С ТОБОЙ

ТЭТЧЕР

Все пахнет ею, и я ненавижу это.

Мне трудно сосредоточиться на том, чтобы отгородиться от нее, когда мое тело, моя плоть так слабы.

Я окружен, и от нее не убежать.

Я здесь уже неделю. За эту неделю мое здравомыслие достигло исторического минимума. Четырех стен этой комнаты, в которой я запер себя, недостаточно, чтобы не впустить ее. Книга за книгой, страница за страницей, в надежде отвлечься от своих настроений, но я чувствую ее.

Прямо за дверью, существующая, живая, чертовски гудящая.

Одиночное заключение привело меня к иррациональному поведению. Например, создание растущего списка вещей, которые я узнал о своей новой соседке.

Лира — ночная сова.

Я слышу, как она вальсирует по скрипучим половицам до глубокой ночи, напевает и играет тихую, меланхоличную музыку в своей комнате. Стены слишком тонкие, они пропускают все звуки. Когда я прислоняюсь к изголовью кровати и закрываю глаза, я практически нахожусь в ее комнате.

Поэтому я перенял ее привычку зацикливаться. Когда она находит песню, которая нравится, она слушает ее часами. Снова и снова, пока она не устанет от нее. Это бесконечный процесс, который мои наушники с трудом блокируют.

За окном щебечут птицы, и я тяжело дышу, проводя рукой по волосам. Наступило утро, а это значит, что ночная красавица в доме крепко спит.

Мои плечи напряжены, когда я соскальзываю с кровати, ноги тяжелеют, когда я беру с комода пару черных тренировочных штанов и белую рубашку. Я напряжен сверх всякой меры, начиная с того, что мое лицо расклеено на плакатах о розыске, и заканчивая нарушением моего распорядка дня.

С юных лет я живу по строгому расписанию. Невозможность продолжать в том же духе поставила меня слишком близко к краю. С каждым днем я все больше чувствую себя животным в клетке. Некуда идти, нет выбора, кроме как толкаться среди прутьев моей клетки.

Я стараюсь не шуметь, зная, что раннее утро — единственное время, когда могу выйти из хижины. У меня есть время до полудня, пока существо не очнется от своей дремоты.

Снег покрывает землю, когда я открываю дверь, и ледяной холод заставляет мое тело дрожать. Бег был единственной частью моего обычного расписания, которое мне удавалось поддерживать.

Хижина Лиры находится за пределами Пондероз Спрингс, спрятанная в небольшом прибрежном горном массиве и укрытая в лесу. Она уединенная, без соседних домов и транспорта. Мне не нужно беспокоиться о том, что кто-то увидит меня и вызовет полицию.

Замерзшая земля хрустит под моими уверенными шагами, дыхание вырывается с заметными затяжками. Я тянусь за головой, стягиваю с себя футболку и заправляю ее в пояс треников. Зябкий воздух кусает мои пальцы, в теле поселяется знакомая боль.

— Ты — мой шедевр, Александр. Посмотри, что я создал в тебе. Структурированный. Контролируемый. Совершенный.

Я стою на снегу в одних боксерах, и мои маленькие косточки гремят. В ушах звенит от звука клацающих зубов.

— Боль — это чувство. Что ты делаешь с чувствами, Александр?

— Убиваю их.

Я бегу немного быстрее, физически вырывая себя из воспоминаний внутри моего разума, и запихиваю их обратно в темноту, где им и место, в эту яму в моем мозгу, где хранится все, что я не хочу помнить.

Я бегу, пока мне не станет холодно, пока тяга к структуре не уляжется и забвение внутри меня не поглотит все ненужные мысли.

Тепло домика обдает мое лицо, запах лавандовых свечей, потрескивающих на подоконниках. Я ставлю свои мокрые туфли у двери и продолжаю свою новую утреннюю рутину.

Обыскиваю ее вещи.

По-моему, это равноценный обмен. Она кралась вокруг меня в течение многих лет; справедливо, что я отвечаю ей тем же.

Выйдя из дверного проема и погрузившись в хижину, я вижу, что ее хобби — таксидермия — заняло большую часть гостиной. Здесь царит беспорядок, и мой разум почти раскалывается пополам от беспорядка, инструменты разбросаны по полу перед пустым камином. На столе стоит стеклянная рамка среднего размера, заполненная фиолетовыми нитками, чтобы имитировать паутину, как я предполагаю.

Я вхожу в зону бедствия и беру дневник, лежащий на стопке домашних заданий. Ее почерк точно такой, каким я его себе представлял — хаотичный. Как будто ее ручка не успевает за всеми мыслями в ее голове. По всей странице нацарапаны слова, не имеющие прямых линий, смесь скорописи и шрифта.

Poecilotheria metallica, Nephila inaurata, Chrysilla lauta.

Список пауков, которыми она сейчас интересуется, занимает целую страницу. Я качаю головой, сдерживая улыбку, глядя на ее ужасные рисунки, изображающие их, и на то, что она представляет себе для этой последней работы. Положив дневник на место, я прохожу через дом.

Странный контраст здоровых растений и черепов животных как нельзя лучше отражает баланс жизни и смерти. Я провожу пальцами по пейзажным картинам в золотых рамах, интересуясь, сколько времени ей понадобилось, чтобы собрать все это вместе.

По пути на кухню на одной из тумбочек лежит стопка книг, и я останавливаюсь, чтобы просмотреть их. Страницы погнуты, потрепаны, и создается впечатление, что их уже читали.

Леди Эйтлин, Остров доктора Моро, У гор безумия.

Очевидно, что Лира увлекается романами ужасов. По крайней мере, я могу похвалить ее за то, что она любит классику.

В середине стопки лежит книга в кожаном переплете с черными и золотыми узорами, вихрящимися вдоль шрифта. Любопытство берет верх, учитывая, что у книги нет названия, и я открываю ее.

Моя дорогая Скарлетт, моя прекрасная, замечательная Скарлетт.

Надеюсь, что эти воспоминания напомнят тебе о том, насколько особенным является твое сердце, вызывающее привыкание. То, как ты любишь, — это дар, которым нужно дорожить.

Я люблю тебя через океаны и горы, моя странная девочка. Xo, мама.

Помимо посвященного ей письма, есть несколько фотографий Лиры на протяжении многих этапов детства. Альбом ее юности. Я листаю ее в младенчестве, останавливаюсь, чтобы пробежаться по краю одной из фотографий, где она изображена совсем маленькой.

Лира маленькая, ей едва исполнилось пять лет, в платье, усыпанном звездами. Ее волосы закручены в два высоких пучка, а улыбка на ее юном лице ослепительна. Если бы кто-то спросил меня, как, по моему мнению, выглядит чистое счастье, я бы показал ему вот это.

Ее мать, Фиби, сидит на земле рядом с ней и держит хвост змеи, в то время как Лира держит верхнюю половину. Они так похожи, особенно сейчас, когда Лира обрела свои черты.

Именно в такие моменты я могу спокойно любоваться ею, не заботясь о том, чтобы скрыть свою признательность за ее необычные манеры. Именно в эти утренние часы я даю себе некоторую свободу действий и становлюсь мягким.

Слабым для нее.

Шум, доносящийся из кухни, прерывает мое подглядывание. Я быстро захлопываю фотоальбом, но не успеваю сунуть фотографию в карман. Мои брови нахмурены, когда я тянусь в карман за ножом, но нахожу его пустым.

Я сжимаю пальцы, гнев глубоко проникает в мое нутро. Неужели этот жалкий убийца-подражатель просто ворвался в ее дом? Знал ли он, что я здесь? Лира бы закричала, если бы что-то случилось, верно?

Этот дилетант начинает раздражать, играя со мной, как будто у него есть право или возможность стоять со мной плечом к плечу. Я не уверен, кто он, но знаю, что когда узнаю, то получу огромное удовольствие от того, что он посмотрит, как работает мастер.

Его плоть, испепеленная моим клинком. Тело, медленно разрубленное на куски. Я очищу и прижгу кровеносные сосуды, чтобы он продержался дольше. У меня по позвоночнику пробегает холодок, когда я думаю о том, чтобы установить зеркало, чтобы он мог смотреть, как я его режу. Закопать руку в его кишках и использовать его кишки в качестве украшения.

Я скучаю по убийству, тоскую по власти.

Я слишком долго не слушал сладкую, смертельную музыку.

Я уже вижу ноты на странице для концерта, который создам для него.

Когда я захожу за угол открытой кухни, мой план пыток срывается, потому что вместо хладнокровного убийцы я нахожу теплокровного.

Лира напевает.

«Соль и море» Григория Алана Исакова. Первоначально исполнялась группой Lumineers, и эта песня известна мне без моего согласия. Похоже, это ее последнее увлечение.

Она сидит, скрестив ноги, на островке, накинув на плечи одеяло и положив на колени книгу. Тусклый свет лампы рядом бросает отблеск на ее лицо, демонстрируя личико херувима и несколько локонов, выбивающихся из-под надвинутого на голову капюшона. Я прислоняюсь к входу, прикусив язык, когда бросаю взгляд на выцветшую татуировку на ее лодыжке.

Никогда.

Идеальное сочетание жуткого и прекрасного. Легко выделиться среди мира живых, но Лира, милая Скарлетт, она — жизнь, которая кружится по кладбищам. Лицо, которое отзывается эхом среди мертвых. Красота настолько божественна, что смерть не может заставить себя прикоснуться к ней.

Мои руки зудят, когда она берет вишню, пачкая кончики пальцев, прежде чем перевернуть страницу, перенося липкую субстанцию на страницу.

Капля красного сока сползает с ее губ и стекает по подбородку.

Никогда не был так голоден до вишен. Я жажду ощутить их вкус на ее языке, на ее коже. Мой пах сжимается от желания, и эти свободные треники не могут скрыть, как я изголодался по ней.

— Если бы это был фильм ужасов, — говорю я, — ты была бы мертва.

— Я была вежлива и позволила тебе смотреть, — она зевает, вытянув руки над головой и обнажив кожу нижней части живота.

Моя челюсть сжимается, и что-то теплое обжигает мое лицо. Знакомая ухмылка дергается в уголках ее губ, когда она лениво отрывает взгляд от книги, ничуть не потрясенная моим приходом.

Улыбка исчезает, как только она видит меня, так же быстро, как и появилась, и я чувствую жар ее взгляда, прослеживающего мою обнаженную верхнюю половину с неприкрытой привлекательностью. Похоть застилает ее глаза, и она ничего не делает, чтобы скрыть это.

Она владеет им.

Это особая пытка — быть так близко и не прикасаться к ней. Если бы можно было вернуться назад и вернуть каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый порез, я бы сделал это. Потому что теперь это все живет в моем мозгу, когда она рядом.

— Должен ли я вернуть тебе эту услугу? — я вскидываю бровь, ухмыляясь.

У кошки должен быть язык, потому что она держит рот закрытым, пока я иду к кофеварке, нуждаясь в движении, прежде чем она сделает что-то глупое, например, прикоснется ко мне, а я сделаю что-то безрассудное, например, позволю ей.

Приторный запах свежесваренного кофе успокаивает усталость в моих костях. Я открываю шкафчик над собой и закатываю глаза от множества несочетаемых кофейных кружек. Они различаются по цвету и размеру: от «Гекса Патрикеева» до «Еще чашечку».

Я выбираю прочную белую, наливаю в нее коричневую жидкость, двигаюсь к холодильнику и ожидаю, что налью туда молока, но когда открываю холодильник, то обнаруживаю на верхней полке сливки для кофе, которым я пользовался много лет.

— Ты смотрела, как я пью свой утренний кофе? — спрашиваю я, беря сливки, прежде чем посмотреть на нее.

Лира перекидывает ноги через край острова и пожимает плечами.

— Это обычная марка.

— Конечно, — я провожу языком по передней части зубов. — Мне любопытно, как много ты знаешь обо мне, питомец?

— Ты придурок.

— А ты преследователь. Мой преследователь. Думаю, я вправе спросить, какие границы ты перешла ради того, чтобы следить за мной, — я ставлю чашку с кофе перед собой, опираясь предплечьями на остров в нескольких дюймах от нее.

Мы разговаривали больше всего с тех пор, как я здесь. Ну, она говорила — я молчал и делал все возможное, чтобы избежать ее. Потому что я почему-то всегда знаю, чем заканчиваются наши разговоры.

Ее лицо светло-розового цвета, когда она тихонько теребит подол своей толстовки из Холлоу Хайтс, прежде чем снова заговорить.

— Я не делала это в жуткой манере или ради какого-то больного удовлетворения, как показывают в новостях.

— Нет, ты делала это ради любви, верно? — мой голос резок, подталкивая ее к ответу, который мне нужен. — Так говорят все преследователи, когда их ловят. Это все ради любви.

В ее взгляде горит огонь, внутри нее щелкает выключатель.

— Ты был там в самую травмирующую ночь в моей жизни. Последняя хорошая вещь в комнате, наполненной таким количеством плохого. Ты был там, и я прижалась к тебе.

Никто никогда не называл меня хорошим.

Ни один человек. Даже в детстве.

— Тогда я даже не знала, что такое любовь. Но я была одна. У меня не было никого, кроме воспоминаний о мальчике, который спас мне жизнь, мальчике, который выбрал доброту, и это было все, что у меня было. Все, что у меня было в приемных семьях и детских домах, — ее голос немного дрогнул, и она пожевала внутреннюю сторону щеки. — Ты был всем, что у меня было.

По ее фарфоровому лицу скатывается слеза, за ней другая.

Я презираю себя за то, что нарушил обет молчания, и за то, что собираюсь нарушить еще одно правило. Слово «контроль» не имеет никакого значения, когда я нахожусь рядом с маленькой мисс Смерть.

Часть меня, которая сильнее всего остального, требует исправить то, что я только что сделал, как-то утешить ее. У меня нет другого выбора, кроме как тянуться к ней.

Лира была разбитой девочкой, которая выросла в одиночестве, исчезла в трещинах земли и существовала в пустоте. Интересно, кем бы она могла стать, если бы не травма, если бы ее мать была жива?

Она пережила столько боли, что я был ее единственным местом утешения.

Я.

Я делаю шаг навстречу ее маленькому телу, ее ноги раздвигаются, чтобы между ними было место для моей талии. По ее бедрам пробегают мурашки, когда она прикасается к моей холодной коже и она задыхается, когда мои руки скользят по ее щекам, прижимаясь к ее лицу.

Мой большой палец ловит несколько новых слезинок и мягкими движениями убирает их.

Знаешь ли ты, каково это — прожить всю жизнь и так и не узнать, что такое нежность? Какого быть добрым? А потом ты встречаешь кого-то, кто переполнен ею, и вдруг ты не можешь быть никем, кроме как мягким только для него?

Прикоснуться к Лире — то же самое, что погладить клавиши из слоновой кости.

Все вокруг перестает вращаться, и мой разум становится совершенно неподвижным. В черно-белом цвете ее души есть утешение. Мои пальцы умоляют услышать музыку, которую она создала бы для меня.

Это просто она и пианино.

Они знают мои секреты, то, чего никогда не узнает весь остальной мир.

— Никаких слез, Скарлетт. Не для меня, — говорю я. — Прибереги их для того, кто их заслуживает.

Лира тает во мне, холод моего прикосновения успокаивает ее, а не отталкивает. Несколько секунд стоит тишина, пока я вытираю слезы с ее лица, а она прижимается ко мне.

— Я так и не смогла поблагодарить тебя, — шепчет она. — За ту ночь. Так все и началось, преследование. Я просто хотела поблагодарить тебя за то, что ты спас меня, и я пыталась несколько раз. Ты был просто... — она с трудом подбирает слова, жуя внутреннюю сторону щеки, чтобы помочь собрать их. — Таким неуловимым человеком. Манящим и таким впечатляющим. Ты настолько красив, что люди были в ужасе, но не хотели отворачиваться. Каждый раз, когда я думала: — Сейчас самое время что-то сказать, — ничего не выходило. Я была маленькой девочкой — сиротой, которую никто не замечал, а ты был печально известен. Я никогда не хотела, чтобы это вылилось в то, что вылилось. Никогда не хотела, чтобы ты меня ненавидел.

Прекрасно.

Какое глупое слово для описания того, кто годами тихо гнил внутри.

Никто не замечал ее, это верно. Но я заметил.

Я заметил ее задолго до того, как она начала ходить за мной по пятам.

Нам было лет по десять, когда она вернулась в Пондероз Спрингс. Это был первый день возвращения в школу, и я запомнил ее, как только она вошла в класс. И я запомнил тот день, потому что услышал музыку, когда она вошла.

Музыку, которую я создал после той ночи, когда мы встретились.

Незаконченное произведение, мое самое первое.

Лира — причина, по которой я создаю концерты для своих жертв. Она — первоначальное вдохновение для моего необычного трофея. Именно поэтому каждое убийство, которое я когда-либо совершал, было записано на нотной бумаге. Почему каждое убийство имеет три формы.

Выбор, Охота, Убийство.

Scelta, Caccia, Uccisione.

Музыка — единственный способ вспомнить все в ярких красках, без черных пятен и размытых образов. Способ заново пережить те ужасающе прекрасные, сильные моменты. И Лира была моей самой первой музой.

И все же она единственная, у кого нет законченного произведения, чей файл содержит пустые листы для l'uccisione (прим.пер. — Убийство).

— Моя неприязнь никогда не имела ничего общего с тобой, дорогой фантом. Ты была напоминанием о том, кем мой отец хотел, чтобы я стал, — откровенно говорю я ей. — Пока однажды ты не стала им.

— А теперь? О чем я теперь напоминаю?

— Обо всем том, чего у меня никогда не будет.

Секреты, которыми я никогда не хотел делиться, затянулись. Все эти слова я хотел держать при себе, надеясь, что они уберут грусть с глаз. Лира заставляет меня быть кем-то, кого я не знаю, только чтобы предотвратить свою боль.

Ее указательный палец прослеживает линию моей ключицы, двигаясь вниз, пока она не рисует линии моей татуировки, ее янтарное кольцо горит в свете кухни. Я чувствую, как ее тепло стекает по моей коже. Кончики моих пальцев впиваются в ее затылок.

— Твой любимый художник — Генри Фюзели, и ты всегда был неравнодушен к движению Темного искусства, хотя Мэй пыталась заставить тебя полюбить Моне. Я знаю, что ты случайно сломал нос Сайласу, пытаясь спуститься с крыши школы после выпускного бала. Ты пишешь левой рукой, хотя правая — твоя доминирующая сторона.

Ее слова совпадают с плавными линиями, которые она рисует на моей коже. Я чувствую, как ее ноги прижимаются к моим бедрам, желая меня ближе, но она боится, что я отстранюсь.

— Ты остаешься на несколько часов после выходных на кладбище, чтобы отмыть руки Алистера. И ты позволяешь Руку думать, что ты его ненавидишь, чтобы он никогда не узнал, что ты наставил нож на Тео Ван Дорена после окончания школы и угрожал отрезать ему пальцы, если он ударит его снова. Я знаю, что ты не пьешь и не куришь, что у тебя аллергия на моллюсков, что ты ненавидишь теплую погоду и желтый цвет.

— Это ужасный цвет, — бормочу я и мое горло сжимается.

Мой большой палец проводит по ее нижней губе, и я хочу вонзить зубы в мягкую розовую плоть, но цепляюсь за последние остатки самообладания. Она придвигается ближе, так осторожно, что я не замечаю этого, пока не чувствую жар ее ядра, прижатого к моему паху.

Я прижимаюсь к ней чуть сильнее, желая погрузиться в нее и жить там до конца вечности. Я не могу сдержаться, не тогда, когда она так близко и уступаю всего лишь дюйм, достаточно, чтобы обуздать свой голод.

Я опускаю руку, проводя вверх и вниз по ее молочным бедрам, желая увидеть, как они краснеют. Мое лезвие прочерчивает красивую линию прямо по ее мягкой плоти, и я смотрю, как она истекает кровью. Провожу языком по шву раны и выпиваю каждую унцию ее крови, чтобы она растаяла в моих венах.

Несмотря на себя, я обхватываю пальцами ее талию, двигая бедрами навстречу своему члену. Это страдание, чистое мучительное страдание, как сильно я жажду ее. Наклонив ее голову ко мне другой рукой, я заставляю Лиру посмотреть на меня.

Похоть топит ее глаза, заманивая меня еще глубже.

— Это все то, чем ты являешься, Тэтчер Александр Пирсон. Все это и многое другое, — ее руки обхватывают мою шею, притягивая ее к моему рту. — То, чего он никогда не сможет отнять у тебя.

Запах вишни в ее дыхании ошеломляет, и мой язык неторопливо проводит по ее нижней губе, чтобы почувствовать вкус. В моей груди раздается стон, и ее ноги сжимаются вокруг моей талии.

Никогда не думал, что может быть что-то сильнее желания убивать.

Пока я не попробовал ее.

Я бы умер, чтобы быть внутри нее. Поглощать ее. Под ее гребаной кожей. Чувствовать, как она сжимается вокруг меня в экстазе, как ее кровь вливается в мое горло, как амброзия.

Что я и намереваюсь сделать, невзирая на последствия, пока не звонит ее телефон. Громкая, пронзительная мелодия звонка рассеивает туман желания и щелкает выключателем внутри меня.

Я отшатываюсь от ее плотно обхватившего меня тела, провожу разочарованной рукой по волосам и тяжело вздыхаю. Ее лицо раскраснелось, а зубы держат в заложниках нижнюю губу.

— Почему ты не...

— Ты должна ответить, — вмешиваюсь я, не веря, что снова вступлю в разговор, видя, как имя Брайар загорается на экране. — Возможно, дело в Гало.

Я поворачиваюсь, забыв о своем кофе. Нет ничего важнее, чем оставить расстояние между нами двумя.

— Тэтчер, подожди, — пытается Лира, и я слышу, как она соскальзывает со стойки, но я не оборачиваюсь.

Я не могу повернуться, потому что буду сожалеть о том, что случится потом.

Поэтому я продолжаю идти. Я продолжаю идти вперед, пока не оказываюсь в своей комнате и не закрываю дверь. Моя голова раскалывается, как будто мой мозг раскалывается на две части. Это слишком — весь этот грохот внутри — слишком много.

Я знаю, кто я.

На что я способен.

И все же, когда я покидаю Лиру, мой разум всегда остается в круговороте. Она делает это со мной и всегда оставляет меня с одним и тем же вопросом.

Кто я, когда с ней?

https://t.me/ecstasybooks

ГЛАВА 7

ДЕВИЧЬЯ ВЕЧЕРИНКА

ЛИРА

— Почему они всегда делают так очевидно, кто выживет в конце? И почему все не могут жить? Это бессмысленно.

Сэйдж плотнее прижимает к груди подушку, наполовину закрывая ею лицо, подворачивает ноги под себя на сиденье, как будто, спрятавшись, она помешает существу из фильма проскочить сквозь экран.

— Кто-то должен умереть, но они хотят, чтобы у нас был кто-то, за кого можно переживать. Если нет, то ужасы бессмысленны, — я кусаю «Твиззлер», разжевывая жевательную конфету. — Нет страха без маленькой надежды.

Я вытягиваю ноги перед собой, шевеля пальцами в сторону ревущего камина. Пока я сижу на полу на куче одеял, Брайар лежит горизонтально позади меня, свернувшись калачиком на диване.

— Это даже не так страшно, — бормочет она позади, а я прислоняюсь спиной к дивану и смотрю на ее лицо.

Я фыркаю.

— Твой парень пытался убить тебя. Конечно, демон в лесу не пугает девушку с фетишем страха.

Брайар задыхается, на ее лице появляется ухмылка, когда она игриво подталкивает ногой мой затылок.

— Низкий удар, Эббот.

— Это правда, — пробормотала я, откусывая еще кусочек конфеты.

Она только улыбается, закатывая глаза, потому что какая-то часть ее знает, что я права. Но это неважно. Это ее счастье, искреннее и светлое. В последнее время мы все ходим с этим грузом, постоянно ожидая, что вот-вот упадет другой ботинок. Кто-то пропадет. Умрет друг.

Хотя мы прекрасно понимаем, что сегодняшняя ночь была уловкой Рука и Алистера, чтобы мы все были в безопасности, в одном месте, пока они проводят день в двадцати милях от Пондероз Спрингс.

Сегодняшний день был отмечен на календаре в офисе Стивена, на который я наткнулась. Ребята считали, что это наш лучший выход, и хотя мои друзья нервничали за них, мы все согласились. Мы еще ничего не слышали от них, кроме новостей об их безопасности, но пока что тринадцатый терминал, порт отгрузки на побережье, не принес никаких доказательств, ничего достаточно надежного, чтобы передать их в полицию.

Как будто одного этого было недостаточно, в бухте Черных песков появилась еще одна девушка. Турист нашел отрубленную руку, лежащую в шезлонге, с одной розой, аккуратным бантиком и посланием, вырезанным глубоко в плоти.

Сможете ли вы поймать призрака?

Этот убийца хорош. Он успешно избегает ареста, возможно, из-за того, что полиция слишком занята тем, что вешает все на Тэтчера, но это не отменяет фактов.

Что он хорош.

Умен. Точен. Аккуратен.

Жуткая дрожь пробегает по моему позвоночнику, и это не имеет никакого отношения к фильму. Я знаю, что Генри Пирсон физически не мог вернуться в Пондероз Спрингс.

Что это был кто-то другой, кто-то, связанный с Гало.

Но я знаю все о Мяснике из Спрингса. Оставленные розы не были связаны с первоначальными убийствами, но все остальное было. Части тела оставляли на открытом месте с бантиками и посланиями, чтобы полиция нашла их. Никаких других найденных останков. Женщины всех возрастов и сословий.

Я знаю, что это не он. Но иногда мой разум говорит мне, что это он. Поздно ночью меня одолевало непреодолимое чувство дежавю. Как будто он пришел за мной, и, как и моя мать, я стану его последней жертвой.

Судьба связывает концы с концами, которые должны были быть оборваны много лет назад.

— Черт! — Сэйдж издает тоненький крик, заставляя меня подпрыгнуть, и я поворачиваюсь к экрану, чтобы увидеть, как одного из побочных персонажей утаскивает за пределы экрана что-то очень большое с ужасными когтями.

Я выдохнула, напоминая себе, что сегодня все остальное не имеет значения. Сегодня только это. Нездоровые закуски и страшные фильмы. Шутки и смех. Это как бальзам на наши уставшие души.

Мы не жертвы. Нет никакого развратного секс-кольца или убийц на свободе. Мы просто девушки в колледже, переживающие жизнь так же, как и многие другие. Именно такие моменты, как этот, стоят всего этого. Они напоминают мне о том, как сильно я хочу, чтобы мы все вышли на другую сторону.

Чтобы эти моменты превратились в целую жизнь.

— Ты такая трусиха! Ты выбрала этот фильм, — смеется Брайар, бросая в ее сторону мармеладку. — Думала, травка должна была тебя успокоить?

— Я говорила Руку, что от новой дури у меня паранойя, — она прячется за руками, хихикая, когда ее рыжие волосы падают перед ее лицом.

Кайф от предварительно свернутого косяка (спасибо, Рук) все еще держится в моих костях, заставляя чувствовать себя тяжелой и одновременно невесомой, как будто мои конечности весят тонну, но все еще могут взлететь, если я прыгну.

Я не большой любитель наркотиков и алкоголя, но травка хороша для таких ночей. Это способ забыться, поставить внешний мир на паузу и существовать в настоящем.

Сонная фаза начинает уходить на задворки моего сознания. Эйфория и смех, которые были раньше, случайная тяга к еде начинают настигать меня, и мои глаза становятся тяжелыми.

Мы возвращаемся к фильму лишь на несколько тихих секунд, прежде чем Сэйдж снова начинает говорить, вероятно, в надежде разбить зловещую атмосферу, которую фильм распространяет по комнате.

— Итак, — хмыкает она, поднимая с пола бутылку клубничной водки, — я знаю, мы обещали не говорить о слоне в комнате. Но я любопытная сучка.

Брайар поднимается с дивана, как будто ждала, когда наш смелый друг сделает первый шаг к этому разговору.

— Что ты имеешь в виду? — тупо спрашиваю я, вертя конфету между пальцами.

— Она имеет в виду, каково это — жить с графом Дракулой наверху, — отвечает Брайар, многозначительно шевеля бровями. — Он спит в гробу?

Тепло распространяется по моему лицу, и внезапно горящий огонь кажется слишком жарким. Я всегда была не против поболтать с ними о Руке и Алистере — это весело, но я не та девчонка на вечеринке с мальчишескими сплетнями.

Я даже никогда не была на вечеринке.

— На самом деле это не так уж отличается от жизни по раздельности, — говорю я, пытаясь замять ситуацию. — Он редко выходит, и мы почти не видимся.

Ему снятся кошмары, хочу сказать. Ужасные кошмары, которые я слышу из коридора, из своей комнаты. Кровать скрипит под его ужасом, и он кричит всякую чушь в ночи.

Но я думаю, что он даже не осознает их.

— Я его не виню.

— Эй! — смеюсь я, шлепая Брайар по ноге.

— Нет, не так, — поправляет она. — То есть, послушай, я не совсем член фан-клуба Тэтчера Пирсона.

— О, правда? Я бы никогда не догадалась. Вы двое кажетесь такими дружелюбными, — говорит Сэйдж и хихикает, отпивая из бутылки и передавая ее мне.

Брайар отталкивает ее с самодовольной ухмылкой.

— Просто сочувствую ему, вот и все. Он многое потерял за последнее время, включая свой дом. Ничто больше не знакомо. Я бы, наверное, тоже заперлась в своей комнате.

— Поверь мне, он здесь не потому, что хочет этого. Это просто его единственный вариант, кроме тюрьмы.

Я должна рассказать им немного о наших с Тэтчером отношениях. Но я не думаю, что готова говорить об этом вслух, не сейчас, когда все так запущено.

Я имею в виду, что бы я сказала?

Он учил меня, как убивать людей, чтобы я не впала в безумие, мы несколько раз дурачились — о, и мы занимались сексом в доме, где была убита моя мать, как раз перед тем, как все пошло прахом.

Нет слов, чтобы описать то, что у нас есть. Бесполезно пытаться, по крайней мере, сейчас. Мне хочется думать, что однажды, когда мы разберемся, что это такое, я смогу поделиться этим.

— Ну же! — Сэйдж немного дуется. — Ты заперта в этой хижине с парнем, который нравится тебе со средней школы, и ты даже не думала о том, чтобы трахнуть его?

— О Боже, — простонала я, чувствуя, как жгучая жидкость течет по моему горлу. Я вытираю рот тыльной стороной ладони. — Я не говорю об этом. Он прямо наверху, а ты шумишь!

Я бросаю в Сэйдж подушку, но она ловит ее.

— Лира, я знаю, что ты стесняешься, но ты чертовски сексуальна. Если ты сделала шаг, он будет идиотом, если откажется.

Мое лицо горит от смеси алкоголя и смущения. Я прячу его руками, не совсем привыкнув к такому вниманию к моей личной жизни. Мне нравится быть девушкой на заднем плане и я хочу вернуться к этому.

— Не думаю, что найти тебя привлекательной — проблема для Тэтчера, — добавляет Брайар.

— А? — сспрашиваю я с задором, передавая бутылку в ее сторону.

— Он смотрит на тебя так, будто хочет оказаться под твоей кожей.

Слишком поздно для этого. Слишком поздно.

Он уже там, даже если не хочет этого, зарыт глубоко в венах и постоянно движется сквозь меня. Он всегда там.

— Итак, каков твой план соблазнения?

— Ладно, с тебя хватит, — я резко встаю. — Я иду спать. Вы, ребята, будуте в порядке здесь?

— Подожди, подожди! — Сэйдж вскакивает слишком быстро для девушки, которая пила всю ночь. — Последний бокальчик перед сном.

Брайар кивает в знак согласия и присоединяется к нам в центре комнаты, держась за горлышко бутылки водки. Мы стоим в кругу, огонь светится на наших улыбающихся лицах.

Радость от сегодняшнего вечера витает в воздухе, окутывая меня теплыми объятиями.

— За общество одиночек, — Брайар поднимает бутылку, подносит ее к губам и отпивает, ее горло двигается, чтобы проглотить жидкость, прежде чем она передает ее Сэйдж.

Общество одиночек начиналось как шутка, но постепенно, со временем, оно стало реальностью. Группа людей, которых сторонятся те, кто контролирует социальную пищевую цепочку. Три маловероятные девушки в маловероятной ситуации.

— Выпьем! За ночевки с друзьями, которые не являются коварными суками! — она слегка подмигивает, прежде чем взять свой бокал и передать его мне.

Я смотрю на них обоих, ожидающих меня, и не могу придумать, где бы я хотела быть, кроме как здесь, в окружении двух людей, которых я никогда не планировала встретить, но без которых не могу жить.

Такими друзьями, о которых мечтаешь, будучи одиноким ребенком.

Я поднимаю бутылку.

— За всех нас, оставшихся в живых.

ГЛАВА 8

ТИШЕ

ЛИРА

На моих губах застыла улыбка, когда я выхожу из ванной, мои пальцы щелчком выключают свет и погружают лестницу в темноту. Облако пара из моего душа вырывается в коридор. Мои ноги в носках скользят по полу, когда я иду в свою комнату.

В сознании до сих пор не утихают последствия травки и алкоголя. Сегодняшний вечер был именно тем, что нам было нужно. Небольшая передышка от анархии. Очаг спокойствия.

Уже поздно, и в доме тихо. Звуки отдыха отдаются эхом между стенами. Я слышу каждый скрип дерева под своими шагами, когда иду в свою спальню. Каркас моей кровати скрипит, когда я ложусь поверх одеяла и смотрю в белый потолок, любопытствуя, делает ли Тэтчер то же самое.

Обе наши кровати придвинуты к общей стене, нас разделяет несколько слоев дерева. Я приподнимаюсь на коленях, прижимаюсь боком к стене, закрываю глаза и пытаюсь прислушаться.

Жуткая тишина встречает меня, из моей груди вырывается вздох разочарования, и я ложусь обратно, продолжая свою обычную ночную рутину — гадать. Мечтать.

В моем сознании стены нет. Когда наступает ночь, мы просто лежим рядом и дышим миром. Без слов, просто существуя друг с другом, потому что иногда этого достаточно.

Я думаю о том, как он лежит в постели, подозревая, что спит на животе, но когда ему неспокойно, он переворачивается на спину. Его укрывает только простыня, потому что он наслаждается холодом.

Но чаще всего я думаю о том, думает ли он обо мне. О том, как трудно быть так близко друг к другу. Тонкая завеса разделения, которую он захлопнул между нами.

Он смотрит на тебя так, будто хочет оказаться под твоей кожей.

Помнит ли он, каково это? Быть погребенным под моей кожей?

Мои соски напрягаются при этой мысли и трутся о тонкую хлопковую майку.

Когда уже поздно и в доме все тихо, позволяет ли он себе вспомнить, как мы выглядели, украшенные кровью? Наши тела были миражом жидкой смерти и жизненной силы, руки жадно искали все способы нашего соединения. Слышит ли он, как я стонала в его воспоминаниях, в прекрасной смеси боли и удовольствия, пока он прижимал мое тело к своему члену?

Тэтчер был создан идеально, но и я была создана идеально для него.

Я издала дрожащий вздох, мои руки скользнули по груди. Тупая боль, вызванная пустотой, пульсирует между бедер. Я жажду снова ощутить его полноту.

Закроет ли он глаза и почувствует, как лишает меня девственности, как проникает в мои тугие стенки в разгар моего оргазма? Как я напряглась вокруг него, отказываясь позволить ему уйти?

Я хватаю подушку из-за головы и засовываю ее между ног, чтобы облегчить пульсацию. С моих губ срывается хныканье, когда я прижимаюсь всем телом к материалу, и это болезненно разочаровывает.

Он слишком мягкий.

Мне нужен твердый. Мне не нужна мягкость или нежность. Я жажду острых краев и большого веса, упругости его талии, чтобы раздвинуть меня пошире.

Мой язык проводит по нижней губе, преследуя металлический привкус. Мне просто нужно немного снять напряжение, которое накопилось с тех пор, как он переехал. Теперь он не просто живет в моих мыслях, он в моем доме. В моей жизни.

Раньше я могла представить момент, вообразить все, что он сделает. Теперь у меня есть реальная версия. Непринужденная версия его, которая требовала мое тело с диким голодом.

Разочарование жжет мне глаза, когда я снова поднимаю бедра, ткань моих шорт царапает мой клитор. Непомерные ощущения проносятся сквозь меня, как тусклая зажигалка, раз за разом вспыхивая без шанса разгореться. Моя грудь вздымается, тихие стоны щекочут мне уши.

— Тэтч, — шепчу я в темноте, чтобы никто, кроме меня, не услышал.

Притворство кажется мне мучением, больной дразнилкой, чтобы подстегнуть меня и оставить болтаться на краю. Это бессмысленно, когда моя мечта превратилась в реальность, которую я больше не могу постичь.

Я переворачиваю свое тело, складываю подушку пополам и прижимаю ее к своей киске, устраиваясь на ней. Я пытаюсь потерять себя в своем разуме, гоняясь за его воспоминаниями. Мои бедра качаются вперед, и я поднимаю руки, чтобы погладить свою грудь, и живот напрягается, когда я катаю свое тело по шву подушки, пытаясь обмануть себя и представить, что это его палец, на котором я катаюсь. Рот. Член. Что угодно.

Но это бесполезно.

Спираль намотана на меня так плотно, что я на грани слез, просто царапаясь везде, кроме того места, где действительно чешется, так усердно работая над неудовлетворительным концом.

Грустное хныканье сотрясает мою грудь. Мои зубы ловят мою нижнюю губу, погружаясь в плоть с силой, достаточной для появления крови. Успокаивающий гул проникает в мое горло, когда я чувствую его вкус на своем языке.

— Боже, Боже, — цоканье его языка раздается в моих ушах, заставляя меня задыхаться. — Ты можешь не доводить себя до этого, питомец?

Мое тело просыпается, вырываясь из дремоты и бедра непроизвольно покачиваются, от клитора исходит струйка сырого удовольствия, которая заставляет меня дрожать.

Его приход — это удар молнии.

Электрический. Опасный. Соблазнительный.

Я открываю глаза и поворачиваю голову, обнаруживая его там.

Глядя.

Тэтчер прислонился к моей двери, скрестив руки на голой груди. Мое сердце бьется до самых пальцев ног.

— Как жалко, — его голос ровный и пассивный, не затронутый зрелищем, представшим перед ним. Но его взгляд, даже в темноте, не пассивен.

Глаза Тэтчера всегда остры, всегда изучают окружающую обстановку, словно ожидая, что что-то произойдет. Что именно? Кто знает. Но он всегда наблюдает, и прямо сейчас этот острый как бритва взгляд устремлен только на меня, разрезая на куски, пока он не спеша прослеживает линии моего тела. Вверх, затем вниз, останавливаясь на вершине бедер, а затем снова поднимаясь вверх.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и место между бедер вздрагивает. Я смачиваю языком свои сухие губы. Эти темные штаны сидят на его бедрах очень низко, несправедливо выставляя напоказ две неглубокие бороздки, идущие по диагонали штанин.

Он сделан из мрамора, изваян, высечен жестокими штрихами, но все еще каким-то образом несет в себе мягкую нежность человека.

Мои пальцы впиваются в одеяло, когда я сползаю с подушки и вжимаюсь в противоположную стену, прижав колени к груди. Но, к сожалению, мое сердце не единственное, что зовет его, больше нет.

Моя киска кричит о нем, зная, что он единственный, кто может удовлетворить ее, единственный, кого она хочет.

— Что ты делаешь? — вздыхаю я, поглаживая свои влажные кудри, чтобы укротить пушистость.

— Пытался заснуть, — говорит он, отталкиваясь от двери. — Что невозможно, когда из твоей комнаты доносится столько шума.

Кровь приливает к моим щекам.

— Я не знала...

— Ты не знала, что твоя кровать бьется о стену? Или что ты практически у меня на ухе с этими лишенными чувств стонами? — ухмылка появляется как раз перед тем, как он впивается зубами в нижнюю губу. — Я разочарован, любимая. Я надеялся найти мужчину между этих бледных бедер. У меня руки чешутся убить кого-нибудь.

Перед моими глазами мелькает изображение.

Табуированный портрет тревожной эротической фантазии, которую я никогда не произнесу вслух.

Мои колени стучат друг о друга, когда я прижимаю их друг к другу, сердце стучит о грудную клетку. Жар между моими ногами стал невыносимым с момента его прихода.

— Ты думаешь об этом, не так ли? — его ухмылка — это угроза.

Мой любимый вид предупреждения.

Тэтчер идет вперед, погружаясь в глубины моего сознания без разрешения.

— Что бы я сделал, если бы застал другого мужчину, прикасающегося к тебе. Ты представляешь, как я разрежу его на куски, пока он будет умолять сохранить ему жизнь? Как бы я заставил его извиняться передо мной за то, что он вообще положил на тебя глаз. За глупую мысль, что ты принадлежишь кому-то, кроме меня, любимая.

Я тяжело сглатываю, впиваясь пальцами в свои ноги, качая головой, отрицая правду ради своего здравомыслия. Мне нужно, чтобы он остановился, потому что с каждой секундой я ненавижу себя все больше. Зная, что его слова вызывают прилив теплого возбуждения внутри меня.

Когда его колени упираются в край кровати, я поднимаю на него глаза.

Тэтчер вырисовывается, скрытый ночью. Царственная башня разрушения и центр моего наслаждения. Это тревожное заблуждение, которое мы создали. Я знаю, что это неправильно, но я не могу заставить себя беспокоиться, когда мне так хорошо.

Независимо от того, насколько отвратительным оно может быть.

— Или ты жаждешь последствий? — он ставит колено на кровать, его сильные бедра сгибаются. Мой матрас стонет от его веса. — Когда я засуну свои пальцы в твою красивую киску, пока он будет истекать кровью? Он умрет, услышав, как ты выкрикиваешь мое имя. Он сделает свой последний вздох, когда твоя маленькая плаксивая киска будет сжиматься вокруг моего члена.

Лунный свет бросает серебристый оттенок на суровые углы его лица, выставляя этот непостоянный взгляд на всеобщее обозрение. Одно неверное движение, и мы лишимся наших базовых инстинктов.

Хищник и жертва.

— Ты убьешь кого-то за то, что он просто прикоснулся ко мне? — я вздохнула, задавая вопрос, на который знаю ответ, но все еще желая услышать ответ на его губах.

Из моих легких вырывается выдох, когда его пальцы обвиваются вокруг моей лодыжки, притягивая меня к своему телу. Я стону, когда мой центр сталкивается с ногой, которая все еще стоит на полу, его мускулистое бедро раздвигает меня, в то время как другое колено находится рядом с моим бедром.

От этого движения моя майка задралась прямо под грудью без лифчика, обнажая все, что под ней, включая простую пару черных трусиков, которые я выбрала для сна.

— Дорогая, — он проводит языком по передней части своих белых зубов, как голодное животное, готовое к пиршеству. — Я бы избавил мир от мужчин, которые дышат тем же воздухом, что и ты.

Я извиваюсь под ним, мне некомфортно жарко. Малейший ветерок заставляет меня выгибаться вперед. Не в силах удержаться, я прижимаюсь бедрами к его бедру, создавая идеальное количество трения и давления, чтобы помочь моему пульсирующему центру.

— Тебе бы это понравилось, не так ли, любимая?

Я киваю, не в силах говорить, не в силах делать ничего другого, кроме как гнаться за облегчением и молча умоляю его помочь волне внутри меня достичь своего гребня.

— Какая кровожадная маленькая шлюшка, — отрывисто говорит он, прижимая свою холодную руку к моему голому животу, заставляя меня не двигаться. Мучает меня. — Что ты будешь делать, если твои друзья найдут тебя в таком виде? Раскрытой и мокрой для меня?

Мне должно быть стыдно за то, как я хнычу, как я почти проливаю слезы, когда он приостанавливает мое скрежетание по мышцам его ноги. Но это слишком больно — я чувствую, как моя киска сжимается вокруг ничего, страстно желая, чтобы он заполнил ее.

Я должна бояться, что Сэйдж и Брайар застукают нас, но я слишком далеко зашла, чтобы беспокоиться. Мир может сгореть дотла, но мне будет все равно, пока он продолжает прикасаться ко мне.

— Твоя, — шепчу я, заставляя его нахмурить брови в немом вопросе. — Я твоя шлюха. Для меня больше никого нет.

— Да, — мрачно пробормотал он, позволяя своей руке скользить вверх. — Ты такая, не так ли?

Его длинные пальцы скользят по моему торсу, щекоча грудную клетку нежными движениями, которые никак не ослабляют мое желание. Развратно сжимая свои бедра вокруг его ноги, я чувствую, как намокает пятно на его штанах.

Унизительное имя должно жалить, как оскорбление. Но это правда, и мне это нравится. Мне нравится, что он знает, что мое тело так открыто для него, что я жажду его так сильно, что не забочусь о том, чтобы выглядеть отчаявшейся.

Каждый дюйм движения мучительно медленный, как он работает, пока его рука не оказывается прямо под моей грудью. Я зажмуриваю глаза, втягивая воздух, когда он ласкает мой сосок.

Блаженство длится всего секунду, потому что так же быстро, как оно появилось, так же быстро оно и исчезло. Я стону от разочарования, когда он отстраняется от меня.

Мои веки тяжелеют от вожделения, когда я смотрю на него сквозь ресницы. На его лице ухмылка, потому что он точно знает, что делает со мной. Тэтчер нарочито жесток, он наслаждается каждой секундой, зная, что сколько бы ни мучил меня, я буду только умолять о большем.

Не обращая внимания на мое тело, он забирает подушку, которую я использовала ранее, заставляя мой живот сжиматься. Его взгляд горячий, потемневший от похоти и не отрывающийся от моего, когда он поднимает ее к своему носу, прижимая к влажному пятну в центре и глубоко вдыхая.

— Как сладко, — мурлычет он. — Я чувствую, как отчаянно твоя киска желает меня.

Я чувствую, как его тело подается вперед, уступая жару между моих ног. Положив одну из своих больших рук рядом с моей головой, он использует другую, чтобы провести ладонью по моей груди, больше не дразня, а приподнимая и сжимая, перекатывая мои нежные соски между пальцами.

— Потрогай себя для меня.

— Но...

— Я больше не буду просить, — приказывает он, скользит рукой, испещренной венами, к основанию моего горла и предупреждающе сжимает его.

Мы так близко, что я чувствую желание, исходящее от его тела. Чувствую лесной цитрусовый аромат, исходящий от его кожи, запах леса после дождя — так близко, что я вижу, насколько чиста синева его глаз. Другого цвета не существует; они похожи на замерзшее озеро, под которым течет арктическая вода.

Его дыхание обдувает мое лицо, трепещет на ресницах, и я прихорашиваюсь под его взглядом, не стесняясь, когда моя дрожащая рука скользит вниз по трусикам.

Я задыхаюсь от того, насколько скользкой себя чувствую, и Тэтчер тут же вдыхает это в свой рот. Так мы и двигаемся, моя рука играет с собой, а он заглатывает каждый вдох, прежде чем вдохнуть его обратно в мои легкие.

В животе у меня раздается стон, и, чувствуя головокружение, я провожу пальцем по ноющему пучку нервов, массируя его с неистовой потребностью.

— Это мило, как ты прилипчива, — он опускает рот к моей груди, засасывает сосок между зубами, прикусывает, прежде чем извиниться языком. — Ты даже не можешь кончить без меня.

Блядь.

— Тэтчер, — бормочу я, потирая тугие круги вокруг своего клитора, — мне нужно больше. Мне нужен ты.

— Ты так слаба для меня, не так ли? Такая отчаянная и чертовски нуждающаяся. — Он опускает губы к моему уху, с придыханием рыча. — Я могу разрезать тебя прямо здесь и подарить тебе красивое рубиновое ожерелье. Ты бы хотела этого, дорогая?

Он сильно прижимает колено ко мне. Требуя, чтобы мои пальцы двигались быстрее, он ненадолго отстраняется, чтобы вернуться с укусом ледяного металла.

Он проводит вдоль моего горла, и мне не нужно смотреть, чтобы понять, что в его руках нож. Теплые соки просачиваются сквозь трусики, стекая по моим бедрам.

Я хочу этого. Почти так же сильно, как хочу кончить.

Мне нужно почувствовать жжение, которое исходит от его пореза. Восхитительный ожог проносится по моей коже, прежде чем из раны хлынет фонтан красного нектара. Доверие к такому человеку приносит огромное удовольствие.

Тэтчер может убить меня, если захочет, и адреналин от этой возможности заставляет бабочек порхать в моей киске.

Я не отвечаю ему словами. Вместо этого я хватаюсь свободной рукой за вырез своего топа и рывком спускаю материал вниз, обнажая себя, давая ему широкий доступ, чтобы разрезать меня, как ему заблагорассудится.

Я для него — открытый холст, на котором он может разглагольствовать.

— Как мило с твоей стороны, любимая, — он ухмыляется, кончик его языка касается верхней губы. — Ты так хороша, детка, так мила со мной, не так ли?

Тэтчер играет со мной, покачивая своим мускулистым бедром в моей киске, пока отводит нож от моего горла, танцуя по моей коже, пока не останавливается на моей податливой груди.

Он надавливает на нее с нужной силой — это все, что требуется. Я вскрикиваю, дико брыкаясь бедрами, прислушиваясь к небрежным, влажным звукам, которые создает моя рука, чтобы отвлечься от неизбежной боли.

Жжение проносится по моим венам, как наркотик, а щекотка крови, стекающей по соску и покрывающей его, — это кайф. Этот цикл вызывает привыкание, и я никогда не хочу, чтобы он прекращался.

Тэтчер опускает голову в ложбинку на моей шее с гортанным стоном. Такой грубый и животный, что я чувствую, как он вибрирует в моих костях.

— Дай мне посмотреть, как намокла твоя киска. Как сильно она жаждет меня, — приказывает он, оставляя дорожку обжигающих поцелуев вдоль моей шеи, проводя языком по чувствительной коже.

Я так близко к краю, что не могу представить, как отдернуть пальцы.

— Детка, — он проводит языком за моим ухом, нежно покусывая. — Покажи мне, как мокрая кровь, пролитая ради меня, сделала тебя, Лира.

Острота в его голосе исчезает. Появляется мягкость внутри него, ее достаточно, чтобы звучать так, будто он умоляет. Как будто одного взгляда на меня, истекающую пунцовой кровью, достаточно, чтобы поставить его на колени.

У меня нет выбора, кроме как вытащить руку между ног, крепко зажмурив глаза от боли потери оргазма. Лунный свет ловит жидкость, покрывающую мои пальцы и ладонь, когда я кладу ее между нами.

Он обхватывает рукой мое запястье и ведет мои пальцы к груди, заставляя меня смахнуть струйку жидкости, стекающую по груди.

Только когда я покрыта и возбуждением, и кровью, он подносит мои пальцы ко рту, окутывая своим теплом. Наши глаза встречаются, когда он проводит своим влажным языком по моим пальцам, посасывая их. Я поворачиваюсь бедрами к его ноге, его похотливый взгляд обжигает меня, и одного этого действия достаточно, чтобы я кончила.

Тэтчер хмыкает, прежде чем убрать свой рот, облизывая губы, как будто не может насытиться.

— Такая хорошая блядь для меня, питомец, — хвалит он. — Ты на вкус как мой любимый кошмар.

— Тэтч...

Вознаграждена карающим поцелуем со вкусом всего нечестивого. Я лепечу в него, а он съедает это щелчками языка. Кажется, что мы сливаемся в одно целое, мои пальцы ног подгибаются, когда он облизывает верх моего рта. Я обвиваю руками его шею, притягивая его к себе, и тяну до тех пор, пока не чувствую тяжесть его бедер, раздвигающих меня.

Его пах сталкивается с моими испорченными трусиками, заставляя нас обоих задыхаться от совместного удовольствия. Я никогда не чувствую себя более полной, чем когда с ним вот так. Когда наша кожа соединена, а наши тела жаждут только того, что дает другой.

Тэтчер прижимается ко мне, потираясь своим обтянутым боксерами членом о мою киску. Мы сжимаем и лапаем тела друг друга, тянем и дергаем, стремясь к собственному освобождению, которое можно найти только друг в друге.

Я слышу только его имя на своих губах, мольбы о большем и его неровное дыхание у моего уха, а кровать скрипит под тяжестью его толчков.

Кровь продолжает литься из моей раны, а его язык ловит ее, всасывает в рот и пожирает. Вылизывает ее между моих грудей, смакуя каждую капельку. Заглатывает меня так, что я оказываюсь внутри него так, как никто и никогда не будет.

— Сосок, — умоляю я. — Еще, пожалуйста. Мне нужно больше. Ты должен дать мне больше.

Зубы впиваются в стык моего плеча и шеи, а одна из его рук цепляется за мою талию, помогая придвинуть меня к его пульсирующему члену. Даже через одежду я чувствую, какой он твердый, какой горячий. Каждый пульс.

— О, так нуждаешься. Твою бедную пизду нечем заполнить, — дразнит он, подстегивая меня. — Хочешь, чтобы я был внутри тебя, дорогая? Ты хочешь, чтобы я набил тебя до отказа?

Я киваю, слезы текут по моим щекам от отчаяния. Я готова на все, чтобы освободиться, чтобы кончить, чтобы он был внутри меня. Все, что угодно, лишь бы утолить этот голод.

Холодные пальцы обхватывают мое бедро. Он сжимает меня так сильно, что я уверена: когда завтра утром посмотрю на свое тело в зеркало, его хватка будет увековечена в виде синяков.

— Умоляй об этом.

Еще один мучительный толчок, его рот нависает прямо над моим. Я чувствую каждое слово его губ на своих.

— Ты хочешь меня так сильно, так жалко. Тогда, блядь, умоляй меня об этом.

— Пожалуйста, Тэтчер. Пожалуйста, я буду такой хорошей шлюхой для тебя, пожалуйста, — кричу я, мои ногти находят дом в верхней части его плеч, отмечая его. — Ангел.

Это прозвище — вздох, знак того, что моя воля разрывается пополам.

Я в бреду, запертая в червоточине мучительного экстаза, но все еще вижу, как смягчается его взгляд. Его глаза кажутся ярче, а края губ приподняты настолько, что я замечаю это сквозь дымку слез.

Приподняв свой вес и создав достаточное расстояние, чтобы просунуть пальцы между моими бедрами, он нежно гладит меня через трусики, надавливая большим пальцем на клитор перед тем, как отодвинуть материал в сторону.

Холодный воздух заставляет мои ногти еще сильнее впиваться в его кожу, и бедра подскакивают с кровати, ища его прикосновения. Я выгибаюсь в его руке, прикусывая внутреннюю сторону губ, чтобы не закричать, когда пятка его ладони трется о мой клитор.

— Боже, — ругается он. — Ты промокла, чертовски промокла. Мне было бы так легко вставить член в твою тугую дырочку, питомец. Ты позволяла кому-нибудь трогать эту жалкую киску?

Я качаю головой в расстройстве.

— Нет. Нет. Никогда.

— Правильно, потому что она моя, не так ли? Я погубил тебя для всех остальных, не так ли? Я предупреждал тебя, — он ласкает одним пальцем мои скользкие складочки, дразня удовольствием, которое находится в пределах досягаемости, висящим передо мной, чтобы посмотреть, как сильно я буду стараться ради него. — Ты принадлежишь мне, Лира Эббот. Своим телом, своей душой, своим сердцем. Даже если я не могу получить это, ты принадлежишь мне.

Он владел мной намного раньше, чем предъявил права на мое тело. Намного раньше до того, как мы узнали друг друга. Раньше до этой жизни или любой другой жизни до нее. Когда звезды были пылью, а вселенная — черной, бесконечной ночью.

Для нас нет начала, и никогда не будет конца. Нити судьбы сплели нас в бесконечную петлю. Любовь, которая путешествует по жизни.

Мы — божественная связь, которую никогда нельзя тронуть. Даже руками смерти.

— Да! — говорю я громче, чем ожидала.

Когда он наконец смилостивился надо мной, я сжимаюсь вокруг него и чувствую, как его средний палец погружается в мою тугую дырочку, мои стенки сжимают его, как тиски. Его ленивых толчков, смешанных с давлением на мой чувствительный бутон, достаточно, чтобы я кончила.

В животе начинает нарастать напряжение. Я напрягаюсь, толкаюсь бедрами о его руку, чтобы встретить его на полпути, преследуя свой оргазм с неистовым желанием, которое полностью овладевает мной.

— Эй, Лира, — стук в дверь заставляет меня замереть. — У тебя есть лишнее полотенце? Я не могу заснуть, так что собираюсь принять душ, — голос Брайар разносится по комнате.

Мои глаза расширяются не только от шока, но и от того, что Тэтчер вводит в меня еще один палец, совершенно не заботясь о моей подруге снаружи. Он продолжает входить и выходить из меня, поглаживая ту точку глубоко внутри, которая заставляет меня быть близкой к тому, чтобы увидеть звезды.

Он опускает голову к моему уху, его горячее дыхание на моей шее. Его голос низкий и скрытный, но я слышу каждое слово.

— Не позволяй своей подружке узнать, как приятно чувствовать руки убийцы внутри твоей киски.

Я хватаюсь за его запястье в слабой попытке остановить, но это только подстегивает его. Он ускоряется, заставляя мою киску издавать непристойные звуки от того, насколько я мокрая, используя мои развратные соки, чтобы так легко входить и выходить.

Его окровавленные губы осыпают поцелуями мою грудь и шею, окрашивая меня в его любимый цвет. Мои бедра смыкаются, колени слабеют, и я понимаю, что остановить неизбежное крушение невозможно.

— Ответь ей, — он сгибает пальцы внутри меня, сильнее надавливая ладонью на мой клитор. — Сделай это для меня, и я позволю тебе кончить.

Мой страх быть пойманной ничто по сравнению с моим желанием его.

Я хочу быть хорошей для него. Даже когда он только учил меня, я все равно хотела угодить, потому что его похвала заставляет меня чувствовать себя так, будто я хожу по облакам.

— Под... — мои пальцы ног подгибаются, когда спираль в животе начинает разрываться пополам. — Под раковиной в ванной!

Я встречаю каждый толчок его руки движением бедер, обхватываю его за плечи и выгибаюсь дугой на кровати, прижимаясь к нему с безрассудной самозабвенностью.

Она благодарит меня, но я едва ее слышу. В ушах у меня гудит, по венам разливается ослепительный белый жар. Меня осеняет, что мне все равно, знает она или видит. Все, что имеет значение — это он.

— Вот так, детка. Иди за мной. Намочи мои пальчики, — воркует Тэтчер мне на ухо. — Ты такая хорошая девочка для меня.

На долю секунды мое зрение становится белым. Комната кружится, а мои пальцы ног впиваются в матрас. Я цепляюсь за плечи Тэтчера изо всех сил, судорожно сжимая его руку. Чтобы заглушить мои крики, мои зубы оказываются прямо над его ключицей.

Каждый вздох заставляет содрогаться, оргазм накатывает на меня, как грохочущие волны, омывая меня снова и снова, бесконечная пульсация блаженства. Моя кожа гудит и гудит от последующего шока.

Тэтчер гладит меня по волосам, успокаивая тело, пока я не обмякаю в его руках. Я позволяю ему уложить меня на кровать, чувствуя, как одеяло подтягивается к моей шее.

Я тянусь к нему или пытаюсь дотянуться, желая удержать его рядом, пока приливные волны замедляются. Но усталость окутывает меня и тянет под воду. Я даже не уверена, поднимаю ли я руки, прежде чем глубже зарыться в плед.

Дрожь щекочет мой позвоночник, когда я чувствую, как губы Тэтчера касаются моего влажного лба. Это шепот поцелуя, и я хочу потянуться к нему, притянуть его к себе и заставить остаться в моей комнате, но мои веки тяжелеют.

Темнота быстро погружает меня в дремоту, но перед тем, как все померкнет, я слышу его голос в своих ушах.

— Хотел бы я, чтобы ты не давала мне причинять тебе боль, дорогой фантом, — шепчет он, — потому что я не могу остановиться сам.

ГЛАВА 9

ЗИМНЯЯ РОЗА

ТЭТЧЕР

Это мой третий душ за сегодня, а я все еще чувствую Лиру на своей коже, она ползает, пульсирует под поверхностью и находит дом глубоко в моих венах. Я мог бы обвинить ее в том, что она — паразит женщины, которая не хочет уходить в ближайшее время. Но это было бы ложью.

Я не имею привычки говорить себе такие вещи.

Я был единственным, кто искал ее в субботу вечером. У меня было много возможностей уйти. Она даже не заметила, когда я открыл дверь — мне было бы легко ускользнуть обратно в свою комнату невредимым.

Но...

Я не мог не прикоснуться к ней.

Не тогда, когда она выглядела такой измученной, ее лицо было искажено болью от разочарования. Луна была ее прожектором, кровать — сценой, и она была потрясающей исполнительницей. У меня не было ни единого шанса, как только я увидел ее. Гвоздем в крышку гроба контроля было мое имя, прозвучавшее из этих уст.

Как кто-то мог уйти от этого? От нее?

С тех пор как она незаметно вернулась в мою жизнь, я вел войну с самим собой. Битва, в которой не было победителя, а мои внутренности были в смятении. Но прошлой ночью я поднял белый флаг.

Может быть, это изоляция, отсутствие человеческого общения, а может быть, я просто признал, что на самом деле слаб для одной темноволосой девушки с глазами, которые рассказывают истории о мертвых. Кто-то нашел путь внутрь, и я не хочу, чтобы она выходила.

Я чувствую разочарование отца, как будто он каким-то образом знает о моем проступке. Его голос живет в моей голове.

— Как ты мог быть таким жалким, Александр? Как ты мог быть таким слабым? Ты потерпел поражение.

Но он не видел, как Лира смотрела на меня. Он не был в той комнате, не чувствовал запаха ее кожи и вкуса ее губ. Я немного ненавижу себя за то, что поддался этому, но я бы ненавидел себя еще больше, если бы не заставил ее кончить.

Я хотел ее и до сих пор не чувствую вины за то, что потакал этому желанию. Не тогда, когда она чувствует себя ангелом для изголодавшегося по прикосновениям демона. Возможно, я всю жизнь не испытывал потребности прикоснуться к другому человеку, но теперь, когда ее кожа прижимается к моей, мне больно без этого.

Сегодня понедельник, и я, как трус, спрятался в этой комнате, избегая ее и разговора, которого, как я знаю, она отчаянно хочет со мной. Надеюсь, что нам будет легче расстаться теперь, когда снова начались занятия.

Я отдаляюсь не потому, что не хочу ее.

Это потому, что я хочу ее слишком сильно, и жить с ней в этом доме — это ад.

Я не в состоянии отказать ей. Легче просто избегать искушения, когда ты не сталкиваешься с ним напрямую. Знаю, что чем ближе она ко мне, тем в большей опасности она окажется. Я не могу сосредоточиться на охоте на убийцу, если постоянно думаю о ее безопасности.

*Бззз* *Бззз*

Я подхожу к лежащему на кровати телефону, вытирая полотенцем мокрые волосы. Имя неизвестно, но я сразу же узнаю номер.

— Колдуэлл, — говорю я. — Чем обязан?

— Ты читаи газету? — спрашивает он.

Никаких любезностей, всегда прямо и непосредственно.

— Не могу сказать, что читал. Не находил времени, так как был занят, проделывая дыру в половицах Лиры.

Я слышу, как он усмехается, пока я укладываю телефон между ухом и плечом, одеваясь, пока слушаю, что он говорит.

— Они назвали нашего подражателя, — тон его голоса дает понять, что мне это не понравится, — Имитатор.

Я закатываю глаза, хотя я здесь единственный человек, который это заметил.

— Как болезненно неоригинально.

Серийные убийцы имеют множество различий, от возраста до пола, мотивации и техники. Но есть несколько общих черт, которые мы все разделяем. Наше эго, отсутствие угрызений совести и потребность в контроле.

Будучи сам таким, я точно знаю, что это прозвище не сделало ничего, кроме как раздуло его и без того завышенное самомнение. Называя убийцу, мы становимся реальными, а это ничего не дает, кроме страха тем, на кого мы охотимся. Страх, которым мы питаемся и используем как топливо для следующего убийства.

Однако, когда тебя называют и сравнивают с другим, это оскорбительно, по крайней мере, для меня. Но, очевидно, этот человек, вырезающий части тела, не возражает против отсутствия творческого подхода.

— Согласно этому, ФБР уверено, что это парень, и установило обязательный комендантский час для всех жителей.

— Эти милые агенты также уверены, что это я. Давайте пока не будем исключать женщину, — я засунул руку в черную рубашку на пуговицах, на моем лице появилась холодная ухмылка. — Или будем, учитывая, что вы тоже склонны верить, что это я.

В моем голосе нет ничего, кроме горьких остатков нашего последнего разговора. Недоверие и отсутствие веры оставили кислый привкус в моем горле, который до сих пор не прошел.

— Тэтчер...

Он делает паузу, и я позволяю ему это сделать.

Это первый раз, когда мы разговариваем с тех пор, как я вернулся, и он разбил мне губу. Возможно, это самый долгий период без общения с тех пор, как мы были детьми.

Если он хочет относиться ко мне скептически, пусть так и будет. Я не собираюсь умолять его о доверии.

— Когда нам было тринадцать, я выбил стекла во всех машинах Дориана.

Мои губы подрагивают при воспоминании. Это было средь бела дня, и я говорил ему, что это ужасная идея, что его поймают, но он был полон решимости, взбудораженный событиями той ночи и не заботясь о последствиях.

— Я помню, что не мог ступить ногой на территорию Колдуэллов по крайней мере шесть месяцев после этого.

— Потому что ты взял вину на себя. Ты не спрашивал меня, ты просто признался и позволил моим родителям поверить в худшее о тебе.

— Да, но все уже сделали это, Алистер, — заметил я. — Что еще за два человека были в списке?

— Они собирались отправить меня подальше, если узнают, что это я.

Да, да, собирались.

Бросить его в какую-нибудь военную школу или интернат из ада и забыть о сыне, которого они создали как запасной вариант наследника.

— Я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к чему-либо, — я сглатываю, возясь с пуговицами на рубашке.

Он вздыхает, вероятно, ему так же неприятен этот разговор, как и мне.

Я не виню его и не могу держать обиду за слова, которыми обменялись мы двое, не тогда, когда я не знаю, как бы я отреагировал на его месте.

— Слушай, я не знаю, что ты делаешь в своем подвале и почему ты, блядь, хочешь все делать в одиночку, — наступает пауза молчания, прежде чем он продолжает. — Но я понимаю. Я понимаю тебя. Почему ты это делаешь, эти вещи, которые ты всегда делал. Для Рука и Сайласа тоже. Я понимаю.

Я не знаю точно, когда мои мотивы стали настолько прозрачными для окружающих, но это начинает меня раздражать. Я не хочу говорить о том, почему я делаю что-то или почему решил защитить его от родителей.

Все, что это делает, это заставляет мою голову болеть, наполняет ее вопросами, на которые я никогда не получу ответов.

Я делаю то, что делаю, и на этом все заканчивается.

— Это твоя форма извинения? — поддразниваю я, облегчая разговор. — Над этим нужно поработать.

— Не в этой гребаной жизни, — он смеется в динамик.

Вот так. Так намного лучше.

— Вы с Руком нашли что-нибудь в терминале 13?

Я наступаю на свои брюки, меняя тему.

— Стивена там не было.

— Фантастика.

— Но Джеймс Уиттакер был.

Мои брови сходятся вместе.

— Отец Коралины?

Я слышу, как закрывается дверь, где бы он ни был, и голос Брайар пробивается через динамик, бормоча приветствие.

Он не отвечает мне, на линии молчат. Как мило с его стороны поставить меня на беззвучный режим, пока он целуется со своей девушкой. Я смотрю на часы, покусывая внутреннюю сторону щеки.

Лира уже должна была вернуться.

Алистер прочищает горло.

— Мы видели, как он встретился у ворот порта сразу после полуночи, обменяв у двух мужчин связку ключей на тяжелую черную сумку. Рук сделал несколько снимков и собирается попросить Сайласа показать ему, как прогнать их через компьютер, чтобы попытаться получить на них информацию.

Интересно.

— Значит, Джеймс использует Коралину, чтобы сблизиться со Стивеном. Доказать, что он предан рингу, — заключаю я.

— Это тоже теория Рука.

Я иду к своей кровати, пролистывая файлы, которые я просматривал, все улики, которые мы собрали, и несколько украденных документов из полицейского управления, благодаря Руку.

Перебирая их, я быстро нахожу фотографию, которую Сэйдж нашла в вещах своего отца. На снимке изображены Фрэнк Донахью, Грег Вест, Стивен, Коннер и Джеймс в гостиной. От Лиры мы узнали, что все они были друзьями в студенческие годы.

Но неужели несколько студенческих вечеринок и тяжелые наркотики связали их пятерых настолько, что они начали заниматься секс-торговлей? Сколько мужчин в этом городе продают своих собственных дочерей, чтобы расплатиться с долгами? Быстрые деньги от торговли людьми, похоже, того не стоят, особенно для такого человека, как Уиттакер.

Я беру лист, который распечатал из Интернета, и читаю его содержание.

— Почему Джеймс в этом замешан? Elite — одна из самых прибыльных нефтеинженерных компаний на Западном побережье. Вряд ли ему нужны деньги.

— Жадность — мерзкая чертова штука — таким людям никогда не хватает, — в голосе Алистера звучит горькая ненависть к вкусу богатства собственной семьи. — Гало нужно пространство, чтобы скрывать приходящих и уходящих девушек, верно? Кампус компании Elite занимает три города. Это чертова тонна земли.

Много места, чтобы спрятать транспортные контейнеры, полные пропавших девушек, не вызывая подозрений.

— Итак, Уиттакер предоставляет убежище, чтобы спрятать девочек до того, как их продадут за границу. Фрэнк держал все в тайне из-за денег, Грег был пешкой, а Стивен дергал за ниточки, — я прижимаю пальцы к глазам. — И у нас нет надежного источника, чтобы доказать все это.

— Бинго.

Я расстроенно провожу рукой по влажным волосам. Мир движется без меня, а я остаюсь в этой комнате. Ребята пытаются получить информацию о Гало, а я просмотрел файлы, касающиеся убийств, но все это бесполезно. Ничто из этого не говорит мне, кто такой этот Имитатор.

Моя охота ограничена, и я чувствую себя в этой комнате как зверь в клетке, бесполезным и без цели.

Мы продолжаем собирать кусочки головоломки, которые не подходят друг к другу, и нет никаких указаний, как это исправить. Я с самого начала знал, что ввязываться в это было плохой идеей, что как только мы ввяжемся, все будет кончено. Мы не остановимся, пока все не закончится.

Я бросаю бумаги на заправленную кровать, аккуратно расправляю их, прежде чем взять лежащую рядом книгу.

Я провожу пальцами по обложке, открываю ее, чтобы увидеть беспорядочный почерк Лиры по бокам. Я выяснил, что она увлекается искусством оставления примечаний, и быстро обнаружил, что одалживаю экземпляры ее книг.

«Я была влюблена, впервые в жизни. Я знала, что это безнадежно, но для меня это не имело значения. И дело не в том, что я хочу обладать тобой. Все, чего я хочу, это заслужить тебя. Скажи мне, что делать. Покажи мне, как себя вести. Я сделаю все, что ты скажешь».

Я с ухмылкой смотрю на записку рядом с подчеркнутым отрывком. Это любовь. А чуть ниже ее собственного почерка — мой собственный, красная ручка ярко выделяется на фоне старых страниц.

Нет. Это необоснованная преданность. Его желание любить ее вызвано лишь ее нежеланием любить его. Ты можешь просто сказать, что Себастьян Вальмонт из «Жестоких намерений» твой тип, дорогая. И не нужно копаться в тексте, по которому снят фильм, чтобы доказать это.

Это уже третья книга, в которой мы разговариваем. Без ее ведома, конечно, но что-то в этом заставляет меня чувствовать себя ближе к ее разуму без необходимости находиться рядом с ее телом, просто существуя между страницами ее любимых книг, читая ее мысли, как будто она рядом со мной, объясняя слово за словом, что именно ей нравится в каждой части.

— Тэтчер, ты еще здесь? — голос Алистера отрывает меня от книги.

Я закрываю ее, кладу обратно на кровать, прежде чем ответить.

— Да, о чем ты говорил?

— Я спросил, где во всем этом Коннер Годфри.

Звук его имени заставляет меня отшатнуться.

— В гробу, — я крепче сжимаю телефон.

Мне не нравится, как он смотрит на Лиру. Она добрая и иногда слишком доверчивая; она не видит, как он смотрит. Как он целенаправленно помещает себя в ее пространство. Может, он и дурачит всех остальных своим притворством крутого учителя, но я убиваю мужчин как хобби.

Все, что нужно знать о мужчине, живет в его глазах, и он отчаянно хочет заполучить Лиру Эббот, используя ее доброту против нее, притягивая ее ближе, чтобы добиться гораздо большего, чем просто дружба.

Любой, кто смотрит на нее слишком долго, раздражает меня, но больше всего Коннер.

Потому что она улыбается ему.

Эта глупая улыбка.

Ослепительная и раздражающе счастливая. Как банка, наполненная маленькими жучками — светлячками, которых дети любят ловить летом.

Та, что озаряет ее лицо и освещает любую комнату, в которой она стоит. Ее невозможно не заметить. Как мир не замечает этого, не замечает ее — уму непостижимо. Потому что как только ты это делаешь, ты видишь только ее. Она существует везде.

Я наблюдаю, как она растет с годами вместе с ее лицом, но никогда не ослабевает в своей радости. Лира любит верить, что она — лишь смерть и тьма, но внутри нее живет душа, созданная для того, чтобы любить людей.

Ее улыбка — это проблеск ее любви. Ее привязанность. Ее счастье по отношению к другим.

Это улыбка, которую она ни разу не подарила мне.

— У тебя с ним проблемы?

— У меня проблемы со всеми, кто так близок к Синклером, — легко лгу я, покачивая языком перед зубами.

В мою дверь стучат.

Это что-то новенькое. Полагаю, наша совместная ночь придала ей немного смелости, чтобы подойти ко мне.

— Лира сегодня осталась после разговора с ним на некоторое время. Я видела, как они обнимались перед самым моим уходом. Спроси ее, узнала ли она что-нибудь, — кричит Брайар откуда-то из комнаты.

— Конечно, — моя челюсть подергивается, я смотрю через плечо на закрытую дверь, зная, что она ждет снаружи. — Позвони мне, если найдешь что-нибудь еще.

Я знаю, что мы все говорили о том, что она использует свою дружбу как рычаг, чтобы получить информацию от Годфри, но это не значит, что мне это нравится. Мне также не нравится мысль о том, что она останется с ним наедине дольше, чем на двадцать секунд.

Гнев пульсирует в моих венах. Я рассказал ей, что произойдет, если она позволит Годфри прикоснуться к тому, что принадлежит мне. Как я и говорил ей прошлой ночью, даже если я не могу обладать ею, она принадлежит мне.

Это эгоистично и самый худший вид токсичности, но я не могу заставить себя всего лишь беспокоиться.

Она моя.

Я бросаю телефон на кровать и иду к двери. Надеюсь, она попытается защитить его — это сделает перемалывание его пальцев в моем утреннем смузи гораздо более приятным.

Однако, когда я отворяю дверь и вижу, что она стоит там, весь мой гнев улетучивается, как дым на ветру, как будто его и не было.

Мое ледяное выражение лица размораживается.

Я чувствую, как мои брови дергаются и сходятся вместе, когда я смотрю на ее покрытые инеем щеки. Из-за минусовой температуры на улице ее тело дрожит в теплом доме. Снег все еще посыпан в локоны ее эбеновых волос.

Любимая роза зимы.

Ее губы зажаты между зубами, и она осторожно протягивает руки, предлагая мне тяжелую прямоугольную коробку, и все это в полной тишине, как будто ждет моей реакции, прежде чем заговорить.

— Что это? — слова дрожат в моей голове, но выходят гладко.

— Синтезатор, — она перемещает свой вес, пытаясь удержать его, но ее слабые руки сопротивляются. — Я не могла достать рояль достаточно быстро, и я не была уверена, как я смогу занести его в дом. Поэтому я подумала, что это — лучший выход.

У меня сводит живот, и в груди появляется трепет.

Никто не был так внешне добр ко мне.

Я — человек из кошмаров. Люди крепче прижимают своих детей, когда я прохожу мимо. До Лиры я даже не обнимал никого с теплыми намерениями.

Я не тот человек, который заслуживает сострадания.

Особенно от нее.

Но вот она стоит и дарит его мне, несмотря ни на что. Неважно, какие ужасные вещи я ей говорил или делал — ничто из этого не повлияло на то, как она смотрит на меня, на ее искаженное восприятие того, каким, по ее мнению, я способен быть.

Ее лицо опускается при моем молчании. Возбуждение в ее глазах потускнело достаточно, чтобы я заметил.

— Если тебе не нравится, я могу отправить его обратно. Я сохранила чек, так что ничего страшного. Я просто подумала, что ты захочешь иметь что-то, чтобы скоротать время, так как ты не часто выходишь в свет.

Мое лицо пылает, когда я поднимаю руку, потирая затылок, все еще глядя на коробку, которую она с трудом удерживает. Ее спина горбиться, она снова обхватывает предмет.

Я никогда раньше не был в такой ситуации, и я знаю, что принято говорить — спасибо тебе, — но этих двух слов мне кажется недостаточно. Я получал подарки от короткого списка членов моей семьи, но никогда от человека, который мне ничего не должен.

Ничего из того, что я скажу, не будет достаточно, чтобы передать то, что происходит внутри меня.

Это шипение.

Нет другого способа описать это. Я впервые испытываю что-то подобное. Как пузырьки, плавающие вокруг моих органов или переваривающие Pop Rocks.

Я забираю у нее коробку и ставлю ее у стены в своей комнате. Когда я оборачиваюсь к ней, она уже начала идти к своей комнате, приняв мое молчание за достаточный ответ. Инстинктивно я протягиваю руку, пальцы обхватывают ее холодное запястье. Она смотрит на меня, как будто я назвал ее по имени, и ждет слов, которые я не знаю, как произнести.

— Я живу во тьме, — пролепетал я, не в силах быстро поймать свои мысли, прежде чем они сорвались с моих губ. — Доброта там не живет. Это коробка без света. Я ничего не знаю о мире, и он не знает меня. Я не знаю, как...

Я резко останавливаюсь, потому что она выглядит так, будто вот-вот рассмеется, а все, что я говорю, глупо, ее пальцы лежат над ртом, который искривлен в шутливой улыбке.

Мой рот закрывается, и я бросаю взгляд, только чтобы услышать, как она хихикает в ответ.

Мои пальцы отпускают ее, и я собираюсь захлопнуть дверь, пока она не сорвется с петель. Но на этот раз она тянется ко мне.

— Подожди, подожди. Я не смеюсь над тобой, — вздыхает она. — Я просто... я думаю, что сломала тебя.

Да, я тоже думаю, что ты меня сломала.

Потому что все работает неправильно. Ничто не чувствует себя нормально ни в моем теле, ни в моем разуме, и я ненавижу незнакомый способ реакции на это. Я хочу вернуться к тому времени, когда я злился из-за того, что она обнимала Коннера Годфри. Я хочу вернуться к тому времени, когда я мог не замечать ее лица в толпе или ощущение того, что она находится так близко, не приводило меня в бешенство.

До того, как я узнал, на что похоже ее сердце, когда оно бьется для меня.

Я поворачиваю голову, встречаясь взглядом с ее зелеными глазами. Между нами пролегает волна неопределенности. Никто из нас не знает, как правильно поступить.

Поэтому я выбираю честность.

По крайней мере, она этого заслуживает.

Я беру один из локонов, обрамляющих ее лицо, медленно накручиваю его на палец, а затем осторожно потягиваю.

Я безуспешно пытаюсь удержать ее на расстоянии, чтобы не признаться, что она меня пугает. Человек, который ничего не боится, боится всего, чем он является. Всего, чего она заставляет меня хотеть. Все, что она заставляет меня чувствовать.

— Твой дар, — говорю я, трепет, возникший ранее, возвращается, и я делаю паузу, прежде чем продолжить. — Ты — солнечный свет.

ГЛАВА 10

СОН ВНУТРИ СНА

ТЭТЧЕР

— Мама! Мама! — кричу я, бегая по длинным мраморным залам, скользя по полу в носках. — Я сделал это!

Мой смех отскакивает от стен, и я едва могу сдержать свое волнение. Мама будет так счастлива, когда я скажу ей, что наконец-то смог сыграть Колыбельную Брамса — от начала до конца.

Даже ту трудную часть в середине, которая заставляет меня напрягать пальцы!

Я люблю, когда она смотрит, как я играю. Она и Баба, они слушают часами, даже если получается не очень хорошо. Но это неважно, потому что мама всегда подхватывает меня, когда я заканчиваю песню, и кружит меня на руках.

— Счастье, мой милый, талантливый мальчик.

В ее глазах все, что я делаю, прекрасно, независимо от того, что я думаю, и Баба говорит, что именно это сделает меня великим в один прекрасный день.

Поднимаясь по две ступеньки, пока не дойду до вершины, я слышу, как они с папой разговаривают. Может быть, сегодня вечером он тоже захочет послушать.

Я упираюсь руками в дверь и с улыбкой открываю ее.

— Мама, иди послушай. Я могу исполнить всю песню!

Но никто больше не улыбается.

Комната кажется грустной и серой.

— Мама?

Она поворачивается, ее белые волосы кружатся от этого движения. Ее лицо все мокрое и красное, такого лица я никогда раньше не видел. В обеих ее руках сумки.

— Мы собираемся в путешествие? — спрашиваю я, не понимая, почему она плачет. Ведь раньше она была такой счастливой.

Она улыбается мне, бросается ко мне и бросает свои сумки. Ее руки обнимают меня, и все становится немного лучше. Всегда становится легче, когда она рядом, как будто я в безопасности, что бы ни случилось.

— Тэтчер, — шепчет она. — Мы с тобой уедем ненадолго, только мы, хорошо?

Я киваю, мои брови сведены вместе.

— Мы можем остановиться и купить те жевательные рыбки, которые я люблю, прежде чем мы уедем?

Ее смех щекочет мне шею, прежде чем она отступает, гладит мою руку и нежно проводит ладонями по моему лицу, словно боится, что я исчезну, если она этого не сделает.

— Конечно, rybka, — она прижимается губами к моему лбу: — YA tak lyublyu tebya, moy milyy mal'chik. Неважно, что, хорошо? Неважно, что.

Я хихикаю, когда она трется своим носом о мой.

— Мама, я еще не знаю столько слов по-русски!

Ванная открывается, дверь хлопает о стену, заставляя меня подпрыгнуть и шагнуть дальше в мамины объятия. Папа входит в комнату. Он такой высокий, и он все время говорит мне, что однажды я стану таким же, как он.

— Привет, папа, — говорю я. — Мы с мамой собираемся в путешествие!

Но он не улыбается. Он просто стоит и смотрит на нас, как всегда.

— О? — спрашивает он, глядя на мою маму и улыбаясь.

— Генри...

— Иди сюда, Александр.

Его голос заставляет меня еще больше прижаться к маминым рукам. Он холодный и заставляет меня чувствовать, что я в беде. Я качаю головой, глядя на нее, потому что не хочу идти с ним.

— Мы уходим, — говорит ему мама, вставая так, что я оказываюсь у нее за спиной. — Я больше не буду тебя беспокоить. Я не буду говорить о тебе.

Я вижу, как папины ноги движутся к нам, и мое сердце начинает колотиться. Я чувствую, как оно бьется о грудную клетку, и меня тошнит в животе. Вцепившись пальцами в материал ее юбки, я прижимаюсь к ней, даже когда он тянется вниз и хватает меня за руку.

Она такая сильная.

— Папа, ты делаешь мне больно, — плачу я, пытаясь вырваться из его хватки, но он не отпускает меня.

— Генри! — кричит мама, хватаясь за него, чтобы он отпустил меня.

Но он не отпускает. Он просто тянет меня сильнее, пока не прижимает меня к себе и держит там. Я протягиваю вторую руку наружу, отстраняясь. Я не хочу идти с ним, когда он расстроен.

Он такой грубый, когда сердится.

Слезы жгут мне глаза, и я чувствую, что мои щеки становятся мокрыми.

— Мама, мне страшно.

— Нет, — говорит папа, глядя на меня сверху вниз. Его глаза такие темные, что кажутся почти черными. — Посмотри, что ты с ним сделала, Талия. Ты сделала нашего сына слабым.

Мама плачет сильнее.

— Генри, пожалуйста! Просто позволь мне взять его. Я умоляю тебя, позволь мне взять его, и ты больше не услышишь от нас ни единого шепота.

Мое маленькое тело сотрясается, рыдания заставляют мою нижнюю губу дрожать. Мне это не нравится.

Я не хочу этого.

— Я не позволю тебе разрушить то, что я создал, Талия. Он мой сын, и ты не заберешь его у меня.

Раздаются крики и вопли. Я зову свою мать, снова и снова. От моего голоса болит горло, а комната словно кружится. Она бежит за мной, я тянусь к ней, но мы так и не успеваем.

Отец толкает ее назад, а она борется с ним. Борется, чтобы добраться до меня, пока уже не может. Он не похож на моего отца. Он похож на монстра.

Тех, которых мама отпугивает перед сном каждую ночь.

Его большие руки обхватывают ее горло и...

Первый глоток воздуха больно ударяет меня в грудь.

Я с силой глотаю его, пот прилипает к моему лбу, когда я сажусь в кровати. Мои пальцы вцепились в одеяло, белки костяшек пальцев освещены лунным светом.

Мое сердце бьется в барабанных перепонках, заглушая звуки моего тяжелого дыхания. За окном все еще темно, и в доме тихо. Простыни сдернуты с края кровати, а в голове у меня туман.

Я ненавижу эту часть ночи, единственную часть моего тщательно продуманного распорядка дня, которую я бы хотел, чтобы не существовало.

Проходит примерно пять минут, прежде чем я прихожу в норму. Мое дыхание выравнивается, а туман рассеивается в мозгу. Затем я могу снова заснуть и погрузиться в глубокий сон.

Все работает как часы. Так было с самого детства.

Эти сны снятся мне несколько раз в неделю. Некоторые из них повторяются, другие — новые. Все они — плод моего безумного воображения, которое я абсолютно не контролирую.

Я пожимаю плечи, потираю ладонями лицо в разочаровании и позволяю себе успокоиться на пять минут, пока не смогу встать с кровати. В горле пересохло, и я тянусь к стакану воды на тумбочке, но вижу, что его там нет. Я поднимаю взгляд на цифровое пианино, установленное у стены, и улыбка тянется к краю моих губ.

Я встаю с кровати и слышу, как пол скрипит под моим весом, когда я открываю дверь. Голова раскалывается, и я уже планирую проглотить горсть обезболивающего, чтобы это прекратилось.

Но мой путь на кухню прерван.

Прямо у входа в мою комнату, лежа на маленьком декоративном кресле, находится Лира. Крошечная кушетка прислонена к перилам перед моей дверью; темно-фиолетовые подушки служат отличным украшением, но я точно знаю, что это неудобно.

Она свернулась вокруг подушки, ее изящная рука свисает с края, а тонкое одеяло накинуто на ее тело. Я с ухмылкой смотрю на ее волосы. Они хаотично разбросаны по мягким чертам ее лица, множество локонов торчат во все возможные стороны.

Звук моих шагов к ней, должно быть, разбудил ее, потому что я вижу, как она моргает и просыпается, потирая глаз тыльной стороной ладони.

— Почему ты спишь здесь? — спрашиваю я ее сонное состояние.

Все еще полусонная и беззащитная, она отвечает мне.

— Тебе снятся кошмары, — ворчливо бормочет она, не спеша садиться. — Я сплю здесь, когда они начинаются просто на случай, если тебе что-нибудь понадобится, когда ты проснешься.

Лира зевает, вытягивая руки над головой. Мой свитер задрался на ней, обнажив мягкий живот и зеленое белье, которое она решила надеть.

Ее совершенно не беспокоит ее признание и тот факт, что на ней моя одежда.

Моя челюсть сжата до боли, кончики ногтей впиваются в ладони.

— Мне не снятся кошмары.

Мой ответ звучит невразумительно. Даже по-детски.

Вчера у нас был вежливый момент. Пианино было мирным предложением, оливковой ветвью (прим.ред. — Символ, выражение или жест примирения), которую я принял, а теперь она подожгла ее.

— Хорошо, — она пожимает плечами, медленно встает, выглядя сейчас передо мной еще более беспорядочно, чем во время сна.

Как давно она это делает?

— Тогда перестань спать за моей чертовой дверью.

Это ругательство имеет чужеродный вкус на моем языке. Мне ничего не нужно от нее, особенно после банального сна, который никак не влияет на мою жизнь.

Должно быть, мой гнев — это заряд энергии, необходимый ей, чтобы полностью проснуться, потому что она стала намного оживленнее, ее руки скрещены перед грудью в защитном жесте.

— Нет, — заявляет она. — Я слышу тебя. Ты кричишь и кувыркаешься часами. Я слышу, как ты борешься с тем, что преследует тебя по ночам.

Я усмехаюсь, подражая ее позиции.

— Ты всегда так драматизируешь? Меня ничто не преследует по ночам. Кроме тебя, конечно. Кажется, я не могу тебя избежать.

Этот разговор будет похож на разговор с кирпичной стеной, потому что она настолько же упряма, насколько драматична. Как только она во что-то поверит, ничто не сможет ее переубедить.

— Почему ты так поступаешь? Каждый раз, когда ты показываешь хоть отдаленный признак того, что ты человек, ты закрываешь его, — она пожевала внутреннюю сторону щеки. — Нет ничего плохого в чувствах, Тэтчер. Наличие эмоций не делает тебя менее совершенным.

Я скрежещу коренными зубами так сильно, что наверняка сломал несколько зубов.

— Скарлетт, — насмехаюсь я, — я думал, что ты, как никто другой, оценишь красоту вещей, которые внутри мертвы.

Она так хочет увидеть во мне жизнь.

Как будто я не разлагаюсь и не воняю гниющей плотью.

Она верит, что в моих костях все еще существует добро, и я способен делать такие вещи, как испытывать эмоции. Это все иллюзия; я плод ее воображения. Сон о мальчике, который спас ее, который она выдумала, чтобы пережить смерть матери.

Сон не может быть для нее просто сном. Нет, для нее я борюсь с демонами. Я — человек.

Как жалко.

Гнев вспыхивает в ее реакции, ее огрызающийся рот приходит в движение.

— Как бы ни было заманчиво приколоть тебя и хранить в моем шкафу вместе с другими токсичными экземплярами, почему бы тебе просто не попробовать принять то, что ты не умер.

Такая маленькая преследовательница — ей бы понравилось держать меня вечно в стеклянной витрине.

— Ты сводишь меня с ума, — тяжелый вздох сотрясает ее плечи. — Почему ты до сих пор так хочешь спрятаться от меня? Ставишь все эти стены между нами. Разве я не показала, что ты можешь доверить мне себя?

Я провожу рукой по волосам, холодный смех вибрирует в моих плечах.

— Ты слишком много себе позволяешь. Я не прячусь от тебя.

— Прячешься! — она повышает голос, делая опасный шаг ко мне. — Это потому, что ты пытаешься защитить меня от Имитатора? Он пришел за Мэй, и что теперь? Ты боишься...

Я встречаю ее на полпути, смотрю на нее снизу вверх, когда мое дыхание веером пробегает по ее лицу. Наши ноги почти соприкасаются, и я чувствую тепло, волнами исходящее от ее тела.

Пьянящий запах вишни не может успокоить мой гнев.

Напряжение поглощает пространство между нашими телами. Я чувствую каждую унцию ее горечи по отношению ко мне, вижу, как ее глаза морщатся в уголках, когда она смотрит на меня.

Бесстрашная. Непреклонная.

— Не надо, — я поднимаю единственный палец, указывая им прямо перед ее носом, — оскорблять меня.

Если она хочет быть откровенной в своих словах, я не буду нести ответственность за то, как она уйдет от этого разговора.

— Ты стала слишком удобной, любимая. Не заставляй меня напоминать тебе, где мы находимся, — я вижу, как она осмеливается снова говорить со мной в таком тоне.

В моих венах закипает буря неизвестных ощущений. Там, где я обычно холоден, теперь все горит. Невыносимо чешется. Каждое слово нагревает мою кожу до невыносимой температуры.

— Не дай бог, если ты боишься кого-то потерять, — она отмахивается от моей руки, отбивая ее от своего лица, тихая ярость бушует под поверхностью ее кожи. — Не дай бог, блядь, если тебе действительно не наплевать на кого-то, кроме себя!

Желание схватить ее за плечи и трясти, пока она не закроет рот, становится все более привлекательным с каждой секундой.

— Это было бы гораздо менее разочаровывающим для тебя, если бы ты просто приняла, что я не тот человек, которого ты выдумала в своем хрупком воображении.

Ее взгляд становится расплавленным, вся прежняя усталость забыта. Гнев разбудил ее, и он не собирается уходить в ближайшее время.

— Почему ты не впускаешь меня, — огрызнулась она, не спрашивая, а требуя.

Мои ноздри раздуваются, пытаясь доставить кислород к мозгу, чтобы я не сделал того, о чем мы оба будем сожалеть. Я поворачиваюсь, готовый исчезнуть в четырех стенах своей спальни, пока она не остынет, но она не соглашается.

— Нет, — ее руки приземляются на мое плечо, подталкивая меня. — Скажи мне, почему ты не впускаешь меня.

Еще один толчок ее маленькими ручками едва заставляет меня сдвинуться с места. Ее волосы колышутся от усилия, слезы чистой ярости льются из ее красивых зеленых глаз.

Моя челюсть пульсирует, когда я встречаюсь с ней взглядом, чувствуя, как ее ладони впиваются мне в грудь.

— Почему! — восклицает она. — От чего ты защищаешь меня, Тэтчер? Просто скажи мне!

Последний толчок, и плотина внутри меня рушится.

Она разбивается, разлетаясь на мелкие кусочки и не оставляя шансов на восстановление.

— От меня! — кричу я, звук эхом отдается в моей груди. Я едва узнаю свой собственный голос. Я хватаю ее за голову, зажав ее между ладонями, а мои пальцы запутываются в волосах на ее шее. — От меня, ты, упрямая чертова девчонка. Я защищаю тебя от себя.

Она задыхается, рот открыт, глаза расширены.

— Я жажду тебя, — выдыхаю я, и признание режет мне горло. — Мое тело хочет тебя каждую секунду дня и вдвое больше ночью. Я хочу тебя самыми безумными способами, способами, которые могли бы напугать тебя.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, и мои глаза закрываются, когда ее дыхание обдувает мое лицо. Изнеможение в моем сознании берет верх, все способы, которыми она делает меня слабым, становятся видны в этом тусклом коридоре.

Я свожу ее с ума? Как вы это называете?

Я разваливаюсь на части, петли моей личности сломаны, и я больше не имею ни малейшего представления о том, кто я такой. Я не знаю, как быть кем-то, кто заботится о ком-то еще. Я не знаю, как быть кем-то, кроме того, кем меня сделал мой отец.

— Я испытывал сенсорный голод, а теперь ты меня накормила, — я крепче сжимаю ее волосы, наши носы трутся друг о друга. — Конечно, я чертовски голоден по тебе.

Шок прошел настолько, что я чувствую, как ее руки ищут мою кожу, пальцы проводят по моим щекам, когда она обнимает меня.

— Тогда возьми меня. Возьми меня, Тэтчер. Позволь мне отдаться тебе.

Я прикусываю нижнюю губу, слегка наклоняю голову, мои брови нахмурены в душевной муке.

— Я не могу, — простонал я. — Я не могу позволить тебе сделать это.

Это единственное, чего я хочу.

Это не дает мне спать по ночам. То, как я жажду ее, преследует меня.

Черт, я хочу владеть ею всеми возможными способами, но я просто...

— Почему?

Она такая нежная, такая Лира, что я едва могу вынести еще одно слово из ее уст. Я поднимаю голову и провожу большим пальцем по ее щекам, залитым слезами.

Я смотрю в ее глаза, мне нужно, чтобы она увидела это, нужно, чтобы она услышала то, что я говорю, чтобы она поняла.

— Я не способен дать тебе то, что ты хочешь, — мое горло пересохло. — Отношения? Мужчина, который любит тебя? Я никогда не смогу стать таким. Ты всегда будешь требовать от меня большего, а я ничего не могу дать. Я беспечен и холоден. Любовь не живет в моем мире. Я убийца, дорогая. Это все, кем я когда-либо буду.

Уязвимость.

От этого мне хочется вылезти из кожи.

Я открыл это место в своем сознании, и эти слова, которые вырвались наружу из-за этого, как будто ждали вечность, чтобы быть произнесенными вслух. После этого ничто не будет прежним; независимо от того, как трагически мы закончим, я никогда не буду прежним.

Навсегда останется часть меня, открытая, вырезанная в форме ее тела.

— Тебе не нужно защищать меня, даже от тебя, — она крепче прижимает меня к себе, как будто от ее прикосновения слова впитаются в мою кожу. — Я возьму все, что ты можешь мне дать, разве ты не видишь? Я бы предпочла иметь тебя таким, чем жить без тебя. Для меня нет никого другого. Я создана для тебя.

Физическая боль пронзает меня насквозь. Это больно так, как я никогда не смогу объяснить, так, что я готов отдать все, чтобы забыть.

Я тяну руки назад, обхватывая ее запястья, чтобы прижать ее руки к груди, подальше от моего лица.

— Пожалуйста, Тэтчер, — шепчет она, ее губы блестят от слез. — Твои острые края не причиняют мне боли.

Сделать шаг назад из ее пространства — все равно что войти в холод, все дальше и дальше от тепла, которое поддерживает в нас жизнь.

Я иду в свою комнату, останавливаясь в дверях.

Хотел бы я сказать, что не верю в судьбу, но если бы она была реальной, думаю, я бы тоже был создан для нее.

— Знаешь ли ты, дорогой фантом, что шипы хотели бы сказать розам? — я оглядываюсь через плечо, причиняя себе еще большую боль от ее взгляда.

Свет из кухни внизу мерцает на перилах, обдавая ее тусклым оранжевым сиянием. Рукава моего свитера закрывают ее маленькие ручки и спускаются чуть ниже талии. В ней все хаотично и необычно так, что хочется верить в судьбу.

Потому что никто просто не рождается таким красивым. Такой невыносимо прекрасной.

— Что они заслуживают большего, — начинаю я. — Ты заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать. Я не способен удержать твое сердце, позаботиться о нем. Перестань отдавать его мне. Остановись, пока я не убил его навсегда.

Эта ночь будет жить во мне до последнего вздоха. Взгляд ее глаз будет жить в глубинах моего сознания как наказание за то, что я уничтожил ее.

Я делаю шаг дальше в свою комнату, хватаюсь за дверь и захлопываю ее наполовину.

— Я не хочу оставлять тебя пустой, Скарлетт. Не заставляй меня оставлять тебя пустой.

ГЛАВА 11

ДОСТАВЩИК

ЛИРА

В Холлоу Хайтс тихо, до жути тихо.

Обычно, когда студенты возвращаются с рождественских каникул, здесь кипит жизнь. Друзья снова собрались вместе, делятся историями и смеются над размерами своих яхт или над тем, где они катались на лыжах во время каникул.

Но когда я иду по мраморным залам, я слышу свои шаги. По всей территории бродит мрачное чувство, которое не имеет ничего общего со снегом. Среди студентов распространился страх. Некоторые не потрудились вернуться, их родители требуют, чтобы их дети продолжали обучение дистанционно, пока девочки не перестанут пропадать и появляться по частям.

Школа работает в режиме хаоса, пытаясь заверить спонсоров и обеспокоенных родителей, что все в порядке и что кампус по-прежнему безопасен для посещения.

Но так ли это? Был ли когда-нибудь Холлоу Хайтс безопасным для посещения?

Эта школа, какой бы престижной она ни была, преследуется опасностями. Она пережила слухи о призраках, но больше не может скрывать растущий список смертей.

Для каждого класса проводится собрание; школа хочет обсудить протоколы безопасности на будущее, пока убийца не будет задержан и взят под стражу.

Я натягиваю капюшон на голову, защищаясь от ледяного ветра, пока бегу трусцой по бесплодным лужайкам. Мои ботинки стучат по земле, когда я пробираюсь через длинную череду колонн, пространство между которыми открыто и пропускает снег.

Колоннады, соединяющие здания района Кеннеди, — одно из моих любимых мест для прогулок в кампусе. Справа от меня раздается шум волн, разбивающихся о берег, и если бы у меня было время, я бы посмотрела на бушующий океан. Мне нравится, как он выглядит, когда наступает зима. Море цвета бушующего обсидиана, а на зубчатых скалах внизу тонко блестит снег.

Я рассказывала Брайар, когда она только приехала, о призраке, который обитает в этом зале, — по слухам, это дух девушки, которая влюбилась в своего профессора английского языка и прыгнула в воду с разбитым сердцем.

На первом курсе я часто проходила здесь около полуночи, чтобы узнать, слышу ли я ее крики, как все говорят, или это просто одна из легенд, которые старшекурсники используют, чтобы напугать новых студентов.

Я занята мыслями о призраках, заблудилась в своих мыслях об одержимости, которая настолько глубока, что лучше умереть, чем жить без нее, когда мое тело сталкивается с другим. Шок от удара выбивает дыхание из моих легких в один большой толчок.

Все предметы в моих руках падают на пол, вместе с тем, что нес другой человек. Упавшие ручки бьются о холодный пол, и последний голос на планете Земля, который я хотела бы услышать, раздается в моих ушах.

— Обращай лучше, блядь, внимание на то, куда ты идешь, урод.

Я закатываю глаза, сажусь на корточки и хватаю свои вещи, чтобы как можно быстрее уйти от этой встречи.

— Ты тоже на меня наехал, придурок, — бормочу я. — Знаешь, это обычная вежливость — сказать так...

Квадратный лист накрахмаленной белой бумаги выскочил из страниц их книги. Я бы не заметила его, не обратила бы на него внимания, если бы он не был знаком моим глазам.

Я подняла ее с земли, мои руки дрожали, когда я многократно читала слова на бумаге.

Если они не могут заполучить тебя. Они просто заберут твоих друзей. Выходи. Выходи. Где бы ты ни был.

— X

Именно такие угрозы получал Тэтчер незадолго до смерти Мэй.

Слова написаны идентичным почерком, вплоть до лишнего крестика на букве Т. Мы все предположили, что убийца-подражатель прислал их как игру, способ проверить Тэтчера, поиграть с ним.

Значит, Имитатор...

— Истон?

Я крепче сжимаю бумагу, хрустя ею в руках, когда медленно встаю. Я встречаю его взгляд с безудержным гневом. Он убил Мэй. Это он подставил Тэтчер. Из-за него я чуть не потеряла его.

Мой рот жаждет вкуса мести.

Истон Синклер — первоклассный придурок, но убийца? Я не придавала ему такого значения.

Светлые волосы развеваются на ветру, отбрасывая его с лица и обнажая голубые глаза, полные презрения. Похоже, наши чувства взаимны. Идея сбросить его с крыши этого здания и посмотреть, как его разорвет острыми камнями, становится все более привлекательной.

Но если он виновен в этом, я хочу сделать его смерть медленной.

За каждого человека в моей жизни, которому он причинил боль.

— Устроился на работу почтальоном, Синклер? — я скрещиваю руки перед грудью, дергая за кусочки головоломки в своем сознании, пытаясь заставить их сложиться. — Неужели разделывание женщин и разбрасывание частей их тел недостаточно тебя занимает?

Я знаю Истона с начальной школы. Чувство собственного достоинства, которое он носил в себе, было заложено в раннем возрасте. Вечно — золотой мальчик, — зеница ока Пондероз Спрингс еще до того, как он понял, что означает слово — репутация.

Жило ли сердце убийцы в мальчике, который плакал в третьем классе, когда ободрал коленку? Существовало ли оно под поверхностью, а все остальное все это время было лишь хорошо придуманной маской?

Его челюсть дергается, и даже сейчас, каким бы устрашающим он ни пытался быть, я не могу заставить себя поверить, что он способен убить кого-то, не говоря уже о нескольких. Я не могу представить его достаточно умным, чтобы провернуть что-то подобное, но что еще я могу думать? Когда все стрелы направлены прямо на него?

Что может быть лучше, чем сбить нас со следа Гало, подставив одного из нас под убийство? Полагаю, этот сюжет был оставлен на усмотрение его отца, а все знают, чего хочет дорогой папочка, Истон дает.

— В отличие от твоего парня, тюрьма не входит в мой пятилетний план, — фыркает он, ухмыляясь, чтобы показать фарфоровые зубы.

Мы танцуем друг вокруг друга с того самого момента, когда стали свидетелями того, как мальчики убили кого-то в лесу Пондероз Спрингс. Истон знал, что мы сделали, и мы знали, что он был вплетен в дело Гало, но вопрос был в том, кто сможет доказать это первым.

Мы были ближе всего к тому, чтобы признать свою причастность, и что-то в этом не так.

— Ты все еще планируешь баллотироваться на пост с таким лицом?

Кожа на его челюсти покрыта шрамами, когда он хмурится. Искалеченная, растянутая белая кожа, напоминающая ему каждое утро о том, что случается, когда заходишь с Руком Ван Дореном слишком далеко.

Спокойно он опускается на пол, подхватывая с пола свои вещи, прежде чем поправить ремешок сумки с учебниками. Истон по-прежнему считает себя неприкасаемым, а почему бы и нет? Когда его отец исправлял и улаживал каждую деталь его жизни с самого рождения. Конечно, он невозмутим.

— Будь осторожна, Лира, — он хмыкает во все горло, подмигивая мне. — Ты уже знаешь, что случается, когда ты подходишь ко мне слишком близко, не так ли?

В моих глазах мелькают красные вспышки. Невозможность дышать, задушенная галлонами свиной крови. Я проглатываю воспоминание, засовывая его глубоко в глубину своего сознания.

— Они сказали тебе, что я оставила для тебя? — я широко улыбаюсь, вспоминая ножи, которые я вогнала в глаза его пешке за то, что она прикоснулась ко мне.

Блеск в его глазах мерцает достаточно, чтобы я заметила.

— Если ты хотел кого-то подставить, — обвиняю я, — почему бы не Рука? Вернуть немного кожи, которую ты потерял. Твой папаша решил, что это слишком очевидно?

Он это или нет, не имеет значения, потому что он знает.

— Шоу уродов, это все слухи. Эта записка ни о чем не говорит. Я имею в виду... — он потирает челюсть, ухмыляясь. — Я даже никогда не видел эту бумагу раньше. Ты вполне могла подложить ее. Что угодно, лишь бы вычислить имя этого психопата, да?

Я опускаю глаза, пронзая взглядом упоминание о Тэтчер.

Он прав — это слухи. Я стою на неопределенной почве, но в одном я уверена: Истон знает больше, чем говорит. Он знает все, что нам нужно, и держит это у меня перед носом.

Истон делает шаг вперед, чтобы пройти мимо меня, готовый уйти, но я хватаю его за плечо. Мои ногти впиваются в материал его рубашки, и он медленно переводит взгляд на мою руку на своем теле.

У меня возникает искушение сделать что-то безрассудное, например, сделать из нас новую жуткую историю, которая будет преследовать Кеннеди Холл, навсегда вошедшую в историю Холлоу Хайтс. Студенты разнесут ее как лесной пожар, и она будет жить в позоре по всей территории.

Они будут шептаться о том, сколько там было крови. Люди будут спорить, что было первым — руки или ноги, а кто-то проявит изобретательность и скажет, что я резвилась по заснеженной территории, окрашивая белую землю в красный цвет и нося его кишки в качестве ожерелья.

— Если это не ты совершаешь убийство, гипотетически говоря... — я провела языком по зубам. — Зачем посылать записки, чтобы предупредить Тэтчера? Зачем, если ты знаешь, что это нам поможет?

В самой первой записке, которую он получил, ему было сказано покинуть Пондероз Спрингс, что очистило бы его имя еще до начала убийств. Это было предупреждение, а не угроза.

Я знаю, что должна верить, что Истон — Имитатор, но что-то в этом не так. Тем не менее, я думаю, что он пишет эти письма. Я могу полностью ошибаться во всем этом — он может быть просто посыльным. Он может убивать людей, но я полагаюсь на свою интуицию и надеюсь, что не облажалась.

— Гипотетически или фактически, я бы ни хрена не сделал, чтобы помочь вам, — он вырывает свою руку из моей хватки с достаточной силой, чтобы заставить меня отступить.

— Пошел ты, Синклер. Сэйдж была права в одном — ты всего лишь марионетка для больных игр своего папаши. Ты жалок, — усмехаюсь я. — Ты получишь то, что тебя ждет, и я, блядь, не могу дождаться.

— Из-за тебя и тех поганцев, за которыми ты ходишь, ее убьют, — он показывает пальцем, обнажая зубы. Я чувствую, как жар его ярости разливается по моему лицу. — Я обещаю тебе, Лира Эббот, если это случится, ничто не помешает мне разорвать вас всех на куски.

Я вздрагиваю, отшатываясь от его слов.

— Она? Мэри? — спрашиваю я, не понимая, какое отношение она имеет к этому. — Не волнуйся, твоя сучка-подружка не входит в список тех, кого надо поиметь. Она будет в полном порядке и дальше доедать остатки Сэйдж.

— Она была моей еще до того, как Рук прикоснулся к ней, — искривленная улыбка натянула края его губ. — Я знаю все о ее несбыточных мечтах, начиная с того, как она стонет в постели, и заканчивая ее любимым вкусом мороженого.

Он никогда не говорил о Мэри.

Он говорил о Сэйдж.

— Никакая ненависть Ван Дорена ко мне не изменит этого. Как бы сильно он этого ни хотел.

Мой собственный гнев вскипает от смелости его заявления о том, что он заботится о моей подруге после всего, через что он заставил ее пройти. Весь тот ад, который она пережила, и он хочет притвориться, что ему не все равно?

Нет, такие мужчины, как Истон, просто задевают свою гордость, когда их игрушки больше им не принадлежат.

Я усмехаюсь.

— Ну и наглость у тебя, Синклер. Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты сделал это, чтобы защитить Сэйдж? Да ты просто бредишь! Ты сидел в стороне, когда ее сестру хладнокровно убили, и оставил ее гнить в психушке, позволяя всем думать, что она сошла с ума.

Все эмоции исчезают, его взгляд становится холодным.

— Верьте во что хотите, — он пожимает плечами. — Мы все становимся теми, кем нам нужно, чтобы выжить в семьях Пондероз Спрингс.

ГЛАВА 12

КОРОБКА В ФОРМЕ СЕРДЦА

ЛИРА

— Мы настоятельно просим вас соблюдать введенный комендантский час и убедиться, что вы путешествуете парами. Вероятность того, что вы станете мишенью, выше, если вы будете одни, — Одетт Маршалл стоит перед рядами сидений. — У вас есть вопросы?

— Является ли Имитатор психопатом?

Я издаю стон, опускаюсь еще ниже в кресло и натягиваю шапку на глаза, когда в аудитории поднимается все больше рук.

— Да, — отвечает ее партнер, Геррик Найт. — Садист. Тот, кто не заботится о человеческой жизни и лишен чувств.

Они рисуют картину, на которой может быть изображено более половины населения, но есть только один образ, который находится у всех в голове сейчас.

Тэтчер Пирсон.

— Это так чертовски глупо, — бормочет Сэйдж себе под нос.

Я киваю в знак согласия.

Хотя некоторые здесь в надежде узнать, как оставаться в безопасности, большинство, если не все, сидят вокруг, как стервятники, в ожидании крошек для пиршества, терпеливо оттягивая время, пока эти федеральные агенты не признают, что Тэтчер — их единственный подозреваемый.

— Да, вы в белой блузке.

— Итак, — хмыкает она, — вы полностью уверены, что это мужчина?

— Да, мы определили по нашему профилю, что убийца — мужчина, — продолжает Одетт, сканируя толпу внимательным взглядом, прежде чем остановиться на мне. — Он будет невероятно манипулятивным, сможет влиться в толпу и соблазнять женщин без особого труда. Он будет хорошо одет, привлекателен и очень умен. Настоящий психопат.

Она удерживает мой взгляд, не двигаясь, как будто хочет, чтобы я услышала эти слова. Чтобы они меня напугали.

Я борюсь с желанием закричать.

Встать и кричать, пока она не поймет, что это не может быть он.

Что почти все, что она сказала, может быть правдой, но последняя часть — нет.

Тэтчер не психопат.

Странно думать об этом, и я могу представить, что это вскружит голову, если я скажу это вслух, но я знаю, что это правда. Несмотря на его побуждения к убийству и холодное поведение, он не родился психопатом.

Я считаю, что он был им обусловлен.

Его создал, изваял и установил человек, одержимый собственным наследием, настолько, что он хотел, чтобы оно продолжалось и после его ареста, и даже после его смерти. Генри издевался над Тэтчером, заставляя его поверить в то, что он не способен чувствовать и заботиться о других в раннем возрасте.

Его мучили и унижали всякий раз, когда проявлялась хоть искра эмоций. Вы можете выдержать только столько, прежде чем ваш мозг сделает то, что ему нужно, чтобы выжить. Поэтому Тэтчер отключил его и начал убивать все хорошее, что попадалось ему на пути, пока однажды не убедил себя, что вообще ничего не чувствует.

Но под всем этим, под этим человеком, скрывается мальчик, у которого были мечты. Который чувствовал и имел шанс, если бы не его отец. Хотела бы я увидеть его до того, как мир сделал его таким холодным.

Он по-прежнему убийца и, вполне возможно, злостный нарцисс, но Тэтчер не психопат. Он просто ребенок, которого вырастили, чтобы он им стал.

Прошлой ночью я увидела это.

Я увидела, как он выглядит, когда ему не все равно, когда он позволяет себе чувствовать, и насколько это болезненно для него, потому что он этого не понимает. Когда тебя воспитывает волк, все, что ты знаешь — это оскаленные зубы и дикий голод. Мягкость, доброта, эмоции — все это чуждые понятия.

Это как проснуться однажды утром и узнать, что небо все это время было зеленым. Все остальные это знали, а ты оставался в неведении.

В моем коридоре, под всем гневом, был просто человек, настолько напуганный собой, тем, на что он способен, что он скорее отвергнет меня, чем причинит мне боль. Это он ставит кого-то, кроме себя, на первое место, ставит меня на первое место.

Тэтчер не хочет оставлять меня пустой, а я не хочу оставлять его одиноким.

— Дамы, пожалуйста, следите друг за другом, — я моргнула, услышав голос Коннера, который эхом разнесся по комнате. — Если кто-то услышит или увидит что-то, что вызывает у вас тревогу, пожалуйста, дайте мне знать, и я с радостью свяжу вас с этими детективами. Моя дверь всегда открыта.

Коннер тепло улыбается, прежде чем Одетт и Геррик произносят заключительные слова. Проходит еще пятнадцать минут, прежде чем мы расходимся. Я натягиваю рюкзак на плечи.

— Алистер хочет встретиться и поговорить о том, что случилось с Истоном, — говорит Брайар, уставившись в свой телефон. — У тебя есть время до следующего занятия?

— Да, у меня есть час, — я встаю со своего места.

— Лира, — бормочет Сэйдж рядом со мной, зачесывая несколько волос за ухо, — я не прошу тебя лгать, так что не думай, что я тоже лгу, но не могли бы мы не упоминать о том, что Истон сказал относительно меня?

Мои брови сходятся вместе.

— Почему? Что случилось?

— Ничего, ничего, — она качает головой. — Я просто... если Рук узнает, будет невозможно отвести его от края. Я не переживу, если потеряю его снова.

— Сэйдж, ты не потеряешь его. Он никогда не оставит тебя, даже если ты этого захочешь.

Рук Ван Дорен никак не может оставить Сэйдж Донахью. Это физически невозможно в любой вселенной.

— Я уйду, если он узнает. Он этого не оставит — это будет разъедать его, пока он не сделает что-то неосторожное, например, не убьет его. Я не позволю ему сесть в тюрьму из-за Истона, из-за меня. Я не могу.

Я глажу ее по плечу, пытаясь успокоить страх в ее голосе.

— Я буду держать тебя подальше от этого, обещаю.

Она кивает в знак благодарности, кладет руку мне на плечо и притягивает меня в короткое объятие. Вместе мы втроем идем ко входу в класс, избегая группы девушек, разговаривающих с детективами, которые все еще находятся в комнате.

Мы уже почти вышли за дверь, когда я почувствовала, как пальцы обвились вокруг моей руки.

— Лира.

Я поворачиваюсь и смотрю на Коннера. Он поправляет свои очки, даря мне ухмылку. Разговор о том, что он предостерегал меня от Тэтчера, оставил кислый привкус во рту, но он все еще мой друг.

Он все еще был там летом, и я знаю, что в глубине души он просто пытался сделать то, что считает правильным. Я не могу сказать, что если бы я была на его месте, то я бы поступила по-другому.

Сейчас я просто немного больше... опасаюсь его. Он слишком близок к Стивену, и хотя я не хочу верить в его причастность, все признаки указывают на то, что он находится в самом центре этой неразберихи.

— В чем дело? — спрашиваю я, улыбаясь закрытым ртом.

— Я хотел увидеть тебя в своем кабинете. Вы, дамы, не возражаете, если я уведу ее на секунду?

Брайар и Сэйдж пассивно смотрят на него, ни на одной из их лиц нет ничего теплого или приветливого, прежде чем они смотрят на меня. Я знаю этот взгляд. Это взгляд — Ты не против пойти с этим гребаным уродцем, или нам нужно тебя выручать?

— Вы, ребята, идите. Встретимся в библиотеке после.

Я знаю, что все, о чем Коннер хочет поговорить, не так важно, как введение Рука и Алистера в курс дела, но, по крайней мере, я смогу вытянуть из него больше информации. К тому же, мы давно не разговаривали. Было бы неплохо наверстать упущенное.

— Напиши нам, если что-то понадобится, — заверила Брайар, после чего еще раз посмотрела на Коннера и вышла вслед за Сэйдж из комнаты.

— Идем? — предлагает он, и я киваю.

Я следую за ним по коридору, чтобы пройти короткое расстояние до его кабинета. Годфри широко распахивает дверь, держа ее открытой, чтобы я могла пройти.

Когда я прохожу, мое плечо касается его груди. В памяти всплывает воспоминание о том, как Тэтчер напомнил мне, что произойдет, если Коннер снова приблизится ко мне. Я делаю мысленную пометку держать дистанцию между нами.

Хотя я не верю, что Тэтч — бесчувственный психопат, я знаю, что он не блефовал. Если он что-то сказал, значит, так оно и есть, и нам нужно избежать ненужного кровопролития.

Когда мы оба оказываемся внутри, я беру на себя труд осмотреть ряды книг на встроенных полках, выстроившихся вдоль стен. Большинство из них — академические исследования, но есть несколько жемчужин, спрятанных среди научного материала.

Все — глубокого цвета красного дерева, от тяжелого деревянного стола до кожаного дивана. Справа от меня к двум окнам прислонен шахматный набор, а рядом с ним лежит коричневый глобус мира. Это смело, богато и точно отображает личность Коннера.

— Вольтер? — я провожу пальцем по фотографии знаменитого философа в рамке на стене. — Ты похож на человека, читающего Сократа.

— Каждый человек виновен во всем том хорошем, что он не сделал, — говорит он откуда-то сзади меня. — Мой отец читал мне Вольтера в детстве.

Я ухмыляюсь, оборачиваясь.

— Неужели у него закончился доктор Сьюз?

— Очень смешно, мисс Эббот, — Он усмехается, слегка покачивая головой, затем прислоняется к своему столу и скрещивает руки перед собой. — Ты любитель философии?

— Я предпочитаю поэтов, если честно.

— Надеюсь, ты всегда честна со мной, — он машет мне рукой. — Пойдем, поболтаем.

— Если речь идет о моем следующем проекте, то я сказала тебе, что это секрет. Тебе просто придется подождать, чтобы увидеть его, когда он будет закончен, — насмехаюсь я, обходя стол так, чтобы мы стояли лицом друг к другу.

— Я знаю, что у тебя скоро генетика с Хейсом, так что...

Я нахмуриваю брови, встревоженная и неспособная держать свои мысли при себе.

— Откуда ты это знаешь?

Это новый семестр. Моя учебная нагрузка полностью отличается от той, что была осенью. Если бы он не посмотрел специально, он бы не знал, что я беру.

Он усмехается, положив руки на край стола.

— Лира, сколько раз ты говорила мне, что боишься изучать сигнальные пути?

Мои зубы вгрызаются во внутреннюю сторону щеки, когда я киваю.

Наверное, он прав. Учитывая все, что произошло в последнее время, я не удивляюсь своей паранойе. Особенно учитывая выбор друзей Коннера. Но он профессор этого колледжа, и было бы не странно, если бы он знал, какие предметы я посещаю.

— Наверное, я забыла, — думаю я вслух, хватаясь за лямки своего рюкзака.

— Ты выглядишь напряженной, Лира. Я знаю, что ты общаешься с Тэтчером в одном кругу, и я слышал о том, что случилось с его бабушкой. Это было ужасно, а то, что он пропал без вести, может подействовать на любого.

Коннер наклоняет голову, осматривая меня с ног до головы, словно проверяя, нет ли у меня ран или синяков.

— Думаю, я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

— Я не хочу об этом говорить, — мой голос трещит как хлыст в расслабленном воздухе, неоправданная реакция, которая выходит намного жестче, чем я намеревалась. Это своего рода рефлекс на эту тему. Мое изменение в отношении, должно быть, стало шоком и для Коннера, потому что мускулы его челюсти подергиваются.

Я вижу, как его хватка на столе слегка напряглась. Я меньше всего хочу его обидеть, но дружба с Коннером Годфри меня волнует меньше всего. Я не могу допустить, чтобы он заподозрил наши намерения со Стивеном, как близко мы подобрались к тому, чтобы найти что-то, чтобы прижать его.

Это могло разрушить всю информацию, которую мы собрали, и все потому, что я не могу сдержать свой эмоциональный откат.

— Мне жаль, — я кручу кольцо на пальце, выпуская дрожащий вздох. — Это были долгие несколько месяцев. Эта рана свежа — я знаю, что ты просто беспокоишься обо мне. Простишь меня?

Он тупо смотрит на меня, прежде чем изменить пустое выражение со своего лица. Нормальная, расслабленная улыбка возвращается.

— Уже простил. Не извиняйтесь за то, что у вас есть эмоции, мисс Эббот. Это дар — так страстно переживать за людей, как ты.

Я даю ему извиняющуюся улыбку, надеясь, что, ради всех нас, это не было ошибкой с моей стороны.

— Теперь о причине, по которой я затащил тебя в свою темницу, — сцепив руки перед собой, он прочищает горло. — Программа судебной энтомологии в Дартмуте сообщила мне, что ты отклонила заявку.

Твою мать.

Я совсем забыла об этом.

— Коннер, я хотела поговорить с тобой об этом, — я прикусила нижнюю губу, почему-то волнуясь. Я не хочу подвести его; он человек, которого я считаю своим наставником, и он достаточно верил в меня, чтобы дать мне эту возможность. Конечно, я нервничаю, говоря ему, что отклонила предложение.

— Я очень благодарна за предоставленную возможность. Просто не вовремя, и я не думаю, что сейчас это лучший вариант для меня. Мои друзья... — я прервалась, на мгновение посмотрев в окно. — Я не могу их бросить... Я не хочу их бросать. Пока не хочу.

Я не хочу покидать Тэтчер.

Не сейчас, никогда.

Но я держу эту правду в тайне для себя.

К его чести, он сохраняет ту же улыбку на лице. Ту самая, которую он всегда демонстрирует, легкомысленная, напоминающая мне о Коннере, которого я узнала летом.

— Твоя преданность — одна из многих вещей, которыми я восхищаюсь в тебе. Им повезло, этим твоим друзьям, что у них есть такой человек, как ты.

— Спасибо, и мне жаль, что ты за меня вступился. Я знаю, что это было нелегко — получить мое заявление.

— Я бы сделал это для любого из моих учеников, которые показали себя перспективными, мисс Эббот.

Я смотрю на фотографию Вольтера на стене и думаю, что раз уж я здесь, то могу немного покопаться, пока я здесь. Крошечная часть меня все еще надеется, что он невиновен, но не по какой-либо другой причине, а потому что я верю, что он хороший человек.

— Почему Вольтер? — спрашиваю я, пытаясь изящно сменить тему. — Кажется, для ребенка это многовато.

Он смотрит на картину вместе со мной, прежде чем ответить: — Я вырос очень бедным. Моя мать была швеей, а отец работал на нескольких фабриках, пока я рос. Но он был невероятно умным. У него не было возможности учиться в колледже, но я подозреваю, что он бы преуспел в такой среде, как эта. Он считал, что знания — это единственное богатство, необходимое человеку. В детстве он постоянно говорил мне, что мы можем быть бедны в материализме, но мы никогда не будем бедны в мудрости.

Я никогда не знала, что он не из мира богатства. Я всегда думала, что его деньги — это то, как они со Стивеном стали друзьями. Но гораздо логичнее, что он вырос таким. Я думаю, именно это делает его таким близким для студентов. Он кажется обычным парнем.

— Следовательно, философия для сказок на ночь, — замечаю я, слегка улыбаясь.

— И химия на завтрак, физика на обед, — подшучивает он в ответ, скрещивая руки перед грудью.

— А как насчет твоей матери? Она была так же увлечена школой, как и твой отец?

Что-то неразборчивое проносится по его лицу, холодное и застывшее, как будто мимо только что пронесся порыв ветра.

Больная тема, я полагаю.

— Она умерла, когда мне было пять лет, — он потягивает галстук, обмотанный вокруг шеи. — С чего вдруг такой интерес к моей личной жизни?

Грусть омывает меня.       

— Мы не разговаривали с рождественских каникул. Я скучала по тебе, наверное, — сочувственно говорю я, хотя на самом деле я хочу сказать, что пытаюсь раскопать твое прошлое, чтобы понять, связано ли оно с этим гнилым настоящим. — Мне жаль твою маму.

— Не стоит. Это было очень давно.

— Они бы гордились тобой, я думаю. Я имею в виду, посмотри на себя сейчас. Профессор колледжа, — я пожимаю плечами, надеясь, что это снимет часть боли от воспоминаний. — Ты ожидал, что ваша дружба со Стивеном приведет тебя сюда? В жизнь богатых и обеспеченных людей?

— Нет, но я благодарен за это. У нас со Стивеном было похожее, но очень разное воспитание. Наши отцы были очень строги к нам. Что означало, что, став мужчинами, мы оба хотели превзойти все их ожидания.

— Проблемы с отцом для сближения, как мило, — поддразниваю я. — Так это академия, как вы со Стивеном связались? Только не говори мне, что вы оба были ботаниками.

— Боже, нет, — он смеется, свет возвращается на его лицо, он улыбается, как будто вспоминает приятные воспоминания из колледжа. — Стивен был ужасен в школе, дипломированный спортсмен даже в аспирантуре. Я искал квартиру в кампусе, а ему нужен был сосед по комнате. Мы мало знали друг о друге, но несколько месяцев совместной жизни многое говорят о человеке.

— Расскажи мне об этом (прим.ред. — Tell me about it — Я знаю и согласен, потому что испытал то же самое), — пробормотала я, думая о том, как навязчиво организован мой шкафчик для кофейных кружек. Я скучаю по беспорядку, но Тэтчеру нужно, чтобы все было на своих местах. — Почему у меня такое чувство, что мы быстро стали бы друзьями в колледже?

Коннер отталкивается от стола и медленными шагами направляется ко мне, одна рука у него в кармане, а другой он потирает свою пятичасовую тень.

— Лира, — пробормотал он. — Мы могли бы стать гораздо большим, чем просто это.

Я чувствую, как мои брови сходятся вместе, мои ноги тянут меня назад от него только для того, чтобы он продолжал идти вперед. Я чувствую густые волны запаха его одеколона из тикового дерева. Слишком близко — слишком близко.

— Что...

Его зубы сжимают нижнюю губу, тыльная сторона его руки гладит мою щеку, заставляя меня вздрогнуть.

— Ты была бы моим всем. Я бы жил и умер ради тебя.

Мое сердце эхом отдается в ушах, с каждой секундой стуча все сильнее и сильнее. Я протягиваю руки к его груди, отталкивая его, чтобы освободить пространство. Но он намного сильнее меня.

— Коннер, остановись, — дрожь в моем голосе — достаточное доказательство того, что я боюсь. — Серьезно.

Он больше не тот человек, которым я восхищалась, не тот учитель, на которого я равнялась. За тридцать секунд он превратился в человека, которого я боюсь. В человека, от которого я хочу оказаться подальше.

— Я мог бы быть так хорош для тебя, Лира.

Затем его рот берет мой.

Насильно, без моего согласия или желания.

Мои глаза расширяются, руки сильнее упираются в его грудь, но он обхватывает меня рукой за талию, прижимая к себе еще крепче. Его пальцы проникают в мои волосы и хватают пряди. Он рывком откидывает мою голову назад, и я вскрикиваю от боли.

Его язык холодный и нежеланный. Его руки не чувствуют ничего хорошего, и мое тело ощущает вторжение.

Этого не может быть. Этого не может быть.

С паникой, накачивающей мой организм адреналином, я впиваюсь зубами в его язык, сильно кусая, пока он не хрипит, отстраняясь от меня. Используя его боль как отвлекающий маневр, я отталкиваю его назад, ускользая от его хватки и оставляя между нами несколько футов.

— Какого черта! — кричу я, с отвращением вытирая рот тыльной стороной ладони. Моя грудь вздымается, и комната кружится.

Слезы жгут мне глаза, а грудь болит от предательства. Мое тело болит от насилия. Я провожу свои дни, копаясь в грязи, покрывая себя грязью, но сейчас, в этом кабинете, я никогда не чувствовала себя такой грязной.

Я доверяла ему, дарила ему свою дружбу. Я, блядь, заступалась за него и верила, что он честен. Для чего?

Чтобы он притворился моим другом и залез ко мне в штаны?

— Боже мой, меня тошнит, — я прижимаю руку к животу, борясь с желанием выплюнуть содержимое желудка.

Позади меня раздается звук, внезапный, безошибочный звук.

Щелчок открывающейся двери.

Я молюсь, чтобы это был другой студент, чтобы я могла сразу же выскользнуть, не слушая, что он хочет сказать.

— Лира, мне так жаль, — Коннер поднимает руку, струйки крови украшают его рот. — Пожалуйста, пойми, это было...

Я смотрю, как расширяются его глаза, когда он видит того, кто вошел в комнату к нам.

Мое дыхание перехватывает в горле.

И голос, мрачный, как жидкая ночь, пронизывает воздух.

— Худшая ошибка в твоей гребаной жизни.

ГЛАВА 13

У КОШКИ ЕСТЬ ЯЗЫК?

ЛИРА

Мужчина, на которого я смотрю, совсем не тот, что стоял со мной в коридоре прошлой ночью.

Прошлой ночью он был осязаем.

Кто-то, по кому я могла провести пальцами, почувствовать плоть и кости. Я могла почувствовать биение его сердца, ощутить пульс в его горле.

А этот, что сейчас передо мной? Он заставляет богов преклонить колени.

Это тот очаровательный кошмар, которого избегает Пондероз Спрингс. Человек, которого они боятся. Плащ из безжалостной тьмы, его интенсивность душит этот офис. По моим рукам пробегают мурашки, зимний воздух преследует его, когда он входит внутрь.

Его черный приталенный костюм ловит частицы солнечного света, проливающегося через жалюзи. Теневой материал поглощает весь свет, пожирая всякую надежду на что-то, кроме насилия.

Я в таком шоке, что даже не могу сообразить, как задать все вопросы, которые у меня есть. Почему он покинул хижину? Почему он здесь? Как он узнал, где я?

Они крутятся в моей голове по кругу, кружатся и кружатся. Но все они опираются на одну простую истину.

Он пришел за мной.

Я его, и он пришел за мной.

Обе версии Тэтчера полностью принадлежат мне. Тот, который заботится обо мне так, как он, возможно, никогда не поймет, и тот, который убийца. Человек, который не верит ни в какого бога и считает, что только жестокость может искупить грехи.

— Тэтчер...

Он поворачивает голову, и я вижу, как мертвы его глаза. В его взгляде ноль узнавания. Я могу быть кем угодно, стоящей сейчас перед ним. От холода у меня перехватывает дыхание.

— Он прикасался к тебе?

Вопрос пугает меня.

Не меня, не Коннера, а последствия действий Тэтчера.

Детективы в кампусе. Коннер Годфри — уважаемый учитель. Он лучший друг нашей главной цели. Эта смерть не останется безнаказанной. И я вижу по его глазам, что ему все равно.

Я видела, как выглядит кровожадный Тэтчер.

То, как он меняется, принимает человека, которого создал его отец, и процветает. Но это? Я никогда не видела этого. Царственная элегантность убийцы — садиста, не заботящегося о последствиях и не испытывающего ни малейших угрызений совести по поводу человеческой жизни.

Может ли он быть и тем, и другим?

Может ли он быть человеком, который так много чувствует, и одновременно тем, кто вообще ничего не чувствует?

— Тэтчер, — Коннер прочищает горло. Я наблюдаю за ним периферийным зрением, за тем, как он немного выпрямляется. — Есть довольно много людей, которые искали тебя. Я не думаю, что твое присутствие здесь — это разумно.

Годфри пытается защитить Тэтчера? Или, скорее, себя?

Тэтчер невиновен в убийствах подражателей, но вся его жизнь окрашена кровью. В Пондероз Спрингс нет ни одного человека, который бы не верил в каждый злой слух, распускаемый о нем.

Все они боятся его.

Мое горло сужается, когда я пытаюсь сглотнуть. Взгляд Тэтча напряжен. Он наблюдает за мной, ожидая моего ответа. Очень медленно, словно скользя, он движется в мою сторону. Голос Коннера мог бы быть и белым шумом.

— Не заставляй меня повторяться, Лира, — спокойно говорит он, расстегивая пуговицы на костюме и засовывая руку в карман.

Я держу в руках судьбу Коннера Годфри.

Его сердце практически бьется в моих маленьких руках, ожидая клинка. Я — судья и присяжные. Тэтчер — палач на виселице, ожидающий моего звонка. Все, что я скажу, решит жизнь и смерть.

Это власть, которой я обладала раньше, но о которой никогда не думала до этого момента.

Независимо от катастрофического исхода, я не могу солгать ему.

Он знает, что я не стану. Я обещала, что не буду.

— Да, — выдыхаю я, и это слово изгоняется из моих легких, как черная магия.

Я чувствую, как рвутся нити судьбы. Тэтчер приближается ко мне, отгораживая меня от стены из книг.

— Ты помнишь, что я сказал тебе, что произойдет, если он снова приблизится к тебе, любимая? — его пальцы ледяные, когда они касаются меня. Два пальца, поглаживающие бок моего лица.

Воспоминания о нас в мавзолее разворачиваются. Собственническая, дикая похоть, овладевшая его телом. Это был первый раз, когда он прикоснулся ко мне интимно и когда он дал мне единственное предупреждение о том, что случится с Годфри, если он подойдет слишком близко.

Это может все разрушить, разрушить Тэтчер, если кто-то узнает.

— Пожалуйста, — умоляю я, мои глаза горят. — Я не стою этого.

Его палец проводит по моей щеке, ловя каплю воды, прежде чем она упадет дальше. У меня перехватывает дыхание, и я не могу ничего сделать, кроме как смотреть, как он прижимает большой палец ко рту, стирая мои слезы со своей кожи.

— О, дорогая, — мурлычет он, глотая мои слезы, — ты этого стоишь. Кровопролитие и все такое.

ТЭТЧЕР

Дедушкины часы звонят как раз в тот момент, когда моя рука погружается в кожаные перчатки. Я сжимаю кулак, чувствуя, как материал натягивается на коже.

Коннер неуклюже ерзает на стуле, в который я его усадил. Его ремень затянут вокруг рук и талии, чтобы он не шевелился. Слишком много движения сделало бы меня неряшливым.

— Осторожно, — советую я. — Слишком много движений, и я задену артерию или отрежу какой-нибудь придаток.

Схватившись за спинку стула, я отворачиваю его от стола, чтобы он стоял лицом к двери. Пусть он увидит, как близко находится сладкий, сладкий побег. Кресло стонет на деревянном полу и стучит, когда я заканчиваю его двигать.

— Это смешно, — усмехается он, надавливая на ограничитель, — Мы оба были захвачены моментом. Твоя ревность заставляет тебя реагировать слишком бурно!

— Ревность требует, чтобы я завидовал тому, что есть у тебя, Коннер, — я бросаю свой пиджак на диван неподалеку, кружась перед ним. — Ты здесь, потому что ты не держал свои руки при себе. Ты трогал то, что принадлежит мне.

Одержимая ярость — неприятная штука.

Она разлагается.

Это вечная рана, пораженная гангреной, превращающая ваши внутренности в черную, сочащуюся инфекцию. Эта рана гнила с тех пор, как я увидел, как он смотрел на нее в начале учебного года.

Я уловил, как его глаза ищут Лиру и находят ее прижатой к двери. Обхватив себя руками за талию, она стоит молча. Это подпитывает его ярость, его право на нее.

— Лира, пожалуйста, объясни ему. Мы же друзья! Ты не можешь просто позволить ему сделать это.

Мои пальцы хватают его лицо, больно сжимая челюсть, заставляя его смотреть на меня, пока я нависаю над ним. Нож, который я вытащил из кармана, проходит сбоку по его горлу, задевая волосы на шее.

Металлически-серое лезвие не блестит. Никакого гламура. Оно матовое, острое и создано для потрошения диких животных. Или, в данном случае, учителей, не уважающих границ.

— Если ты хочешь уйти с глазами, я советую тебе держать их подальше от нее.

У Коннера Годфри недостаточно крови в организме, чтобы заплатить за эту ошибку. Он потеряет сознание или умрет, прежде чем я доберусь до хорошей части. Если бы все было иначе, я бы подождал.

Я бы выбрал, выследил и убил его. Добавил бы его имя в картотеку нот на моем столе. Я бы не торопился, создал концерт, который оставил бы комнату безмолвной, а его крики пел бы вместе с каждой нотой.

— Тэтчер, — он сглотнул, лезвие легкими ударами царапает его адамово яблоко. Зная, что Лира ничем не поможет, он перешел к торгу со мной. — Давай на секунду отвлечемся. Мы можем поговорить об этом.

Я погружаюсь чуть дальше в его шею, прокалывая первый слой кожи. Шипение боли, с которым он сдается, прежде чем рухнуть обратно в кресло, заставляет мурашки пробежать по моему позвоночнику.

Как же я скучал по крикам.

По тому, как он вливается в мои вены и накачивает адреналином мое обсидиановое сердце. Как он вырывается прямо из голосовых связок, извлекается с помощью тщательной, мучительной пытки.

Мне не нужна музыка, чтобы заново пережить этот момент, не так, как это было с другими.

Нет, у меня есть кое-что получше.       

Свидетель.

Та, которая будет следить за каждым моим движением, записывать его в своем блестящем уме и хранить как постоянную память. И позже, когда я введу в нее свой член, я заставлю ее рассказать мне все, что она видела.

Все. каждую. Деталь.

Пока она не кончит, выкрикивая мое имя в память о его страданиях. Это будет ее наказанием за то, что она поставила себя в такое положение, за то, что была слишком доверчива, наивна рядом с мужчинами, у которых порочные намерения.

— Ты думаешь, что совет директоров будет рассматривать это таким образом? — моя бровь приподнимается. — Когда они узнают, как неподобающе ты ведешь себя с учениками? Ты полагаешь, они сжалятся над человеком, который не имеет никакого веса и прокладывает себе путь сюда через задницу?

Если он думает, что может напугать меня угрозами, то он сильно заблуждается. Он рискует тем, что все пойдет против меня, разыскиваемого за убийство или нет. В моем левом мизинце больше силы, чем во всем его теле.

Он ничто по сравнению с ним. У Коннера нет ни имени, ни наследия, только чистая удача, что он подружился со Стивеном Синклером в колледже. Он просто брошенный человек, которого никто не поддержит.

Мой нож режет мышцы его горла, и под ним появляется узкий багровый разрез. В глубине его глаз застывает страх, а на моих губах появляется извращенная ухмылка. Ничто так не тешит мужское самолюбие, как удар ножом по горлу.

— Ты собираешься убить меня? Прямо здесь? — он скрежещет зубами. — Тебя поймают еще до того, как ты покинешь кампус. Эти стены могут быть звуконепроницаемыми, но ты не сможешь избавиться от моего тела.

— Как смело с твоей стороны предполагать, что там что-то останется, — мой язык проводит по зубам.

Я сознаю, что нарушаю одно из заветных правил моего отца — убивать из эмоций. Во второй раз я беру кровь у человека ради Лиры. Второй раз меня подталкивают к этому.

У моего отца никогда не было никого, ради кого стоило бы убивать. Он убивал без цели. Генриха никогда не сводило с ума безумие. Не был полностью поглощен другим человеком, что даже мысль о том, что кто-то дышит рядом с ним, была слишком сильной. Слишком близко.

— Тэтчер, пожалуйста, — умолял он, дергаясь в кресле. — Ты не твой отец. Не будь этим человеком.

Я вынимаю нож из его кожи, верчу его между пальцами, рассеянно вращая лезвие по ладони.

— Ты прав, я не такой, — я киваю в знак согласия. — Я гораздо хуже.

Вздохнув от скуки, я встаю прямо, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Лиру. Маленькая мисс Смерть, тихо прячущаяся в углу. Как будто она может исчезнуть с моих глаз. Как будто она не единственное, что я вижу в комнате.

— Дорогой фантом, — мурлычу я, подбрасывая нож в ладони. — Выбери палец.

Ее брови устремляются к линии волос.

— Что? — пробормотала она в панике, ее глаза метались между трясущейся рукой Коннера и моим лицом.

— Ты можешь выбрать больше одного.

Она заметно сглатывает, качает головой, распущенные локоны падают перед ее лицом. Это поджигает бензиновый гнев внутри меня. Инферно пробивается сквозь мою ледяную внешность, и я больше не могу контролировать себя.

Боится ли она за него? Заботится ли она о нем?

Моя грудь горит от этого вопроса, расплавленный жар обжигает мои нервы.

— Я не могу...

— Выбирай палец, или я заберу эту гребаную руку, Лира, — огрызаюсь я, мой тон — дикое рычание.

— Подожди, подожди, — кричит Коннер позади меня, но я не слышу его за ревом в моей голове.

— Мизинец! — кричит Лира, зажав рот рукой.

— Хорошая девочка, — хвалю я, прихватывая зубами нижнюю губу. — Но недостаточно хороша.

С безудержным гневом в качестве единственной мотивации, я смотрю на Коннера. Он качает головой, умоляя меня не делать этого. Но я ничего не слышу, когда хватаю его за рот. Мои пальцы проникают за его нижние зубы и дергают его вперед так, что его спина выгибается дугой на стуле.

Я радуюсь тому, как он пытается схватиться.

Когда его челюсть открыта, я сжимаю кулак вокруг ножа, ощущая его вес в своей ладони, прежде чем сделать шаг. Моя рука опускается одним махом, вонзая лезвие в нежную мышцу его языка.

Колоть гораздо легче, чем резать. Человеческое тело — сложная среда, когда вы прорезаете плотную плоть, но колоть? Это так же легко, как проткнуть вилкой сырую курицу.

Мягкая, слизистая, легко режется.

Кровь брызжет на мою рубашку, окрашивая меня в красный цвет. Коннер кричит, слезы катятся вниз, когда я погружаюсь в его рот. Я не останавливаюсь, пока рукоять моего ножа не встретится с его языком. Режущая плоть и хлюпанье разрываемой ткани эхом отдаются в комнате.

Он корчится в агонии, когда я ослабляю хватку на рукоятке, откидывая его голову назад настолько, что я вижу конец лезвия, торчащий из-под его подбородка. Я ухмыляюсь, когда он задыхается, и кровь вытекает на его одежду. Она стекает с его губ, покрывая его подбородок блестящим красным цветом. Его шея покрыта багровой жидкостью, утопающей в воротнике рубашки.

Это существо внутри меня пирует на его боли, изголодавшись по ней. Прошло слишком много времени с тех пор, как оно питалось. Я вытаскиваю пальцы из его рта, трясу рукой и смотрю, как кровь разбрызгивается по полу. Коннер замирает, а потом воет во всю глотку.

Язык — единственная мышца во всем человеческом теле, которая никогда не перестает двигаться. Обычно это хорошо, но для него? Это страдание. Каждый раз, когда он дергается или пытается двигаться, его разрывает.

Еще больше нервов разорвано, подвергаясь воздействию открытого воздуха. Он чувствует каждую унцию этой боли, ворчит, захлебывается словами, не в силах говорить.

Я наклоняю голову, щелкаю по верхней части рукоятки, заставляя его вскрикнуть.

— У кошки есть язык, Годфри?

Я наслаждаюсь видом его страданий еще несколько мгновений, прежде чем наклониться к его уху. Металлический запах, исходящий от его тела, заставляет меня дрожать. Я осторожно расстегиваю ремень, привязывающий его к стулу, чтобы он мог, по крайней мере, доползти до двери.

Если полиция схватит меня в ближайшие десять минут и бросит в тюрьму, это будет стоить того, чтобы увидеть, как Коннер Годфри переманивается и истекает кровью. Застрял как свинья за то, что вел себя как свинья.

— Позволь мне прояснить это. Никогда больше не прикасайся к ней. Не дыши рядом с ней. Не существуй в одном пространстве с ней. Или я сорву твою гребаную голову с плеч.

Он моргает, водянистые глаза наполнены паникой. Медленно, он кивает, стараясь держать себя как можно более неподвижно.

— Хорошо, очень хорошо. — Я поглаживаю его по щеке, встаю и иду к двери.

— О, и Годфри, — я оглядываюсь через плечо. — Оставь это между нами. Мне бы искренне не хотелось, чтобы ты потерял работу вместе с языком.

ГЛАВА 14

ЖАЖДУЮЩИЙ

ТЭТЧЕР

— Черт, Тэтч! — кричит Рук через динамик моего телефона. — Блядь, братан. Мы в полной жопе. Так заебали. Самый хуевый пиздец, который только может быть в твоей жизни.

— Значит, мы не ебемся только тогда, когда ты делаешь что-то необдуманное? — я прислоняюсь к полке позади себя, наблюдая, как Лира чиркает спичкой по полу, зажигая единственную свечу внутри маленького шкафа для хранения.

— Да, потому что я — иррациональный. Я. А ты — анальный контролер. Это не то, как... Подожди, ты только что ругался?

Мои глаза грозили закатиться в затылок. Внезапно я услышал спор на заднем плане. Я отдергиваю телефон от уха, когда ворчание и крики эхом отдаются в динамике. Наконец, на другом конце линии раздается ровный голос Алистера.

Алистер: 1

Рук: 0

— Ты можешь оставаться на виду, пока мы не придумаем, как вывезти тебя за пределы кампуса?

Я оглядываю древний шкаф, в котором уже давно не было посетителей.

— Да, но постарайтесь сделать это побыстрее. Эта кладовка отвратительна.

— Извини, — бормочет Лира, вставая с пола, легкий отблеск свечи подчеркивает контуры ее щек. — В следующий раз, когда ты зарежешь кого-нибудь средь бела дня, я обязательно забронирую номер в этом чертовом Four Seasons.

Именно она нашла эту комнату, спрятанную на верхнем этаже района Берсли, в неиспользуемом классе, который когда-то был химической лабораторией. Я не стал спрашивать ее, откуда она узнала, что комната находится именно здесь.

Наверное, это еще одно из ее тайных убежищ.

— Просто оставайся там. Я скоро позову тебя. А, Тэтчер? — он тяжело вздохнул. — Стоил ли он того?

Я смотрю на девушку передо мной. Волны эбеновых кудрей обрамляют ее нежное лицо. Она стягивает с себя толстый черный свитер, который был на ней, оставляя ее в немыслимо обтягивающей футболке и коричневой плиссированной юбке, которая свисает с ее талии.

— Нет, — я прижимаю пальцы к переносице, когда мои глаза закрываются. — Но она да.

Линия обрывается, и остается только тишина.

Мой адреналин падает с такой скоростью, что у меня болит голова. Я хочу, чтобы отсутствие эндорфинов вылечило мое иррациональное поведение, и жду чувства сожаления.

Но с того момента, как я воткнул нож в рот Коннера, и до той секунды, когда я покинул тот кабинет, я не чувствовал ничего.

Ни страха провести жизнь в металлической клетке. Ни разочарования от того, что меня поймали. Ни злости на себя за то, что я позволил себе ослабить контроль.

Я не чувствовал абсолютно ничего.

Мне все равно.

Он заслужил то, что я сделал. Это был лишь вопрос времени, когда Коннер получит по заслугам.

— Как ты узнал, что я там? Что мне нужна помощь?

— Я следил за тобой с урока. Мне показалось, что ты там слишком долго. Полагаю, у меня просто отличное время.

— Тебе не следовало этого делать, — под ногами Лиры скрипят половицы. — Почему ты это сделал?

Я смотрю, как она делает шаг ко мне, ее маленькое тело останавливается, когда ее ноги оказываются между моими. Лира поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и прижимается к моему телу.

— Задаешь вопрос, на который уже знаешь ответ? — я поднимаю бровь, с любопытством глядя вниз. Я хочу, чтобы она прижалась ко мне, вжалась в меня так, чтобы я мог стереть каждый дюйм прикосновений Коннера с ее тела.

— Я хочу услышать, как ты это скажешь, — ее запах доносится до моего носа, а мягкость ее рук вызывает тепло на моей коже, когда они прижимаются к моему животу. — Я хочу, чтобы ты услышал это сам.

Я поднимаю руку, обхватываю ее щеку и провожу большим пальцем по переносице. Мне кажется непрактичным испытывать это. Как несколько секунд назад я так жаждал насилия, а теперь...

Теперь я хочу погрузиться в ее нежность.

Я не могу дать ей любовь, заботиться о ней так, как кто-то должен, но я устал не давать ей себя. Не тогда, когда она — единственный человек, способный обладать мной. Расстояние, которое я создал между нами, должно было защитить ее. Но сегодня эта дистанция стала причиной того, что она осталась наедине с Коннером.

— Никому не разрешается прикасаться к тебе, — честно говорю я.

Моя грудь напрягается, когда ее палец опускается ниже, трется о материал моего ремня, возится с застежкой.

— Кроме тебя?

На моих губах появляется ухмылка.

— Кроме меня.

Я устал бороться с ней. Бороться с собой.

Я ни разу не потакал себе в чем-то, ни разу не позволил себе поддаться своим желаниям.

Несмотря на все зло, которое я совершил, на то, какой я злой, может быть, я заслуживаю того, чтобы у меня было хоть что-то. Единственное хорошее среди всего плохого.

Она.

— Дорогой фантом, — я смотрю вниз на ее проворные руки, стягивающие мой ремень, фиолетовый лак на ее ногтях контрастирует с моей черной одеждой. — Что ты делаешь?

Раздается звук расстегиваемой молнии.

— Благодарю тебя за то, что ты пришел за мной, — шепчет она. — За то, что снова спас меня.

Я чувствую, как мир замедляется. Все, что находится за дверью передо мной, больше не существует. Только мы в этом чулане. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, когда она опускается на колени.

Ничто не было так прекрасно.

Я откидываю несколько пряденых локонов с ее лица, беру ее за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. Ее дыхание неровное, и ее ногти впиваются в бока моей талии, затягивая пояс моих брюк.

Мой большой палец проводит по ее пухлой нижней губе, и мне хочется почувствовать, как она обхватывает мой член. Воздух потрескивает, и моя кожа гудит, когда она тянет мои брюки и трусы вниз, как раз настолько, чтобы освободить мой член. Он шлепается о мой живот, и ее дыхание обдувает мой ствол, заставляя меня втянуть воздух.

— Ты знаешь, что я собираюсь сделать, питомец? — спрашиваю я, проводя большим пальцем по шву ее губ. Она сосет его, и ощущение проникает прямо в мой член. — Я собираюсь вытрахать его вкус из этого нуждающегося рта.

Свет мерцает на ее руке, когда она поднимается вверх, задирая мою окровавленную рубашку и обнажая пресс. Он светится, показывая, как кубики напрягаются, когда она робкой рукой обхватывает основание моего члена.

Ее гладкие пальцы не встречаются, когда они обвиваются вокруг меня, между ними несколько дюймов пространства, и я вижу момент, когда она осознает это, когда ее глаза расширяются. Лира выглядит такой греховно невинной, неуверенной в себе, но желание, плещущееся в ее глазах, ясно говорит об одном.

Она хочет меня.

Хочет накрыть меня своим ртом, своим языком, своим телом.

Мои бедра дергаются при этой мысли, стремясь к жару ее рта.

— Я никогда... — она пожевала нижнюю губу, а ее рука экспериментально сжала меня.

Лира могла бы сидеть здесь, как есть, не двигаясь ни на дюйм, и этого все равно было бы более чем достаточно, чтобы отправить меня за грань. Я не уверен, что это больше говорит обо мне или о ней.

Но я могу сказать, что она нервничает, и я точно знаю, что заставит эти нервы исчезнуть. Потянувшись в карман, я быстро достаю нож и щелкаю им.

От этого звука мой член дергается, и она задыхается.

— Ты никогда что? Не позволяла кому-то трахать твой рот? — пробормотал я, одной рукой откидывая ее волосы с лица. — Это то, что ты собираешься позволить мне сделать, не так ли? Засунуть мой член в эту сладкую дырочку и использовать его по полной?

Лира кивает в нетерпении, розовый язычок скользит по ее губам, она умирает от желания попробовать меня на вкус, но не знает, как начать. Я обхватываю рукой острое лезвие. Укус быстрый, жжет всего секунду, прежде чем кровь выливается на поверхность.

Я смотрю на пунцовую лужу в своей руке, а затем возвращаю взгляд на пол.

— Открой, — приказываю я.

Ее рот так и делает, розовый язык высовывается, ожидая того, что я планирую сделать дальше. Гордость бурлит в моем животе. Почему она так доверяет мне нож, я никогда не пойму.

Отложив нож, я опускаю руку вниз и держу ее прямо над ее лицом, а затем наклоняю ее в сторону. Струйка крови стекает с моей ладони, на мгновение задерживаясь в воздухе, прежде чем попасть ей в рот.

Грязные, красивые слова заставляют ее расплавить нервы, а кровь возбуждает ее настолько, что она не может беспокоиться ни о чем другом.

Сложный, жуткий фетиш.

Это возбуждающе — истекать кровью ради другого человека, добровольно отдавая ему жидкость, которая поддерживает в тебе жизнь. Она течет по камерам твоего сердца, и дать другому человеку доступ к ней — это очень сильно.

Красные точки покрывают ее язык, растекаются по губам и стекают по изгибу подбородка. Я болезненно напрягаюсь, наблюдая, как она пьет это. То, как она глотает, вызывает у меня огромную зависть, что я не могу смотреть, как моя кровь течет по ее горлу, не могу видеть, как она окрашивает ее изнутри.

Это мой новый любимый оттенок красного.

— Хорошая девочка, — хвалю я, слегка наклоняя голову. — Такая красивая, вся в моей крови. Абсолютно, блядь, божественная. Я собираюсь использовать тебя, чувствовать, как твое горло борется с моим членом, и смотреть, как ты захлебываешься моим концом. И ты позволишь мне это, да?

В ответ она проводит языком по вене, которая проходит по нижней стороне моего ствола, прослеживая ее до самого кончика, по которому течет струйка спермы. Это мечта — смотреть, как она облизывает мою пульсирующую головку, окрашивая меня моей кровью.

— Да, это так, — подтверждаю я, глядя на красновато-розовые линии на своем члене. Одной рукой она гладит меня, более уверенная в себе, а другой задирает юбку, показывая фиолетовые кружевные трусики под ней, давая мне полный обзор того, как сильно она жаждет меня. Как отчаянно желает меня ее пизда. Я одобрительно хмыкаю, грудь вздымается, дыхание становится все более неровной.

Безошибочное тепло ее кровавого рта, обволакивающего первые несколько дюймов моего члена, делает меня слабым. Ее впалые щеки, пытающиеся сузиться вокруг меня, вызывают у меня ощущения, схожие с теми, что я испытываю, когда погружаюсь в ее тугую киску.

— Трахни меня, — стон вырывается из глубины моего горла, пробивая себе путь наружу. Я падаю головой назад на полку, опрокидывая несколько предметов позади себя.

Они бьются о пол, но все, о чем я могу думать, — это трахать ее, зарываться в нее на часы и часы, зная, что умру, если уйду. Я буду жить в ее теле.

Ее движения дрожат, она не знает, как далеко зайти и что делать с языком. Но я настолько поглощен похотью, что не могу остановить себя от толчка вперед, одним движением отправляя свой член в ее ждущий рот. Я хочу войти до конца; мне нужно, чтобы мой член был полностью покрыт ею.

Я ожидаю, что она начнет давиться или сопротивляться, но чем дальше я продвигаюсь, тем больше она принимает. Она делает глотательное движение горлом, и от этого у меня подгибаются колени.

Нет рвотного рефлекса?

Проверяя свою теорию, я проталкиваюсь до тех пор, пока головка моего члена не касается задней стенки ее горла, несколько дюймов моего ствола остаются открытыми, и вместо того, чтобы выйти на воздух, Лира обхватывает рукой ту часть моего члена, которая не помещается.

— Дерьмо, — шиплю я, глядя на ее губы, раздвинутые вокруг меня, разводы крови, разбрызганные по переносице. — Ты хочешь еще? Моя жалкая, нуждающаяся девочка хочет еще?

Лира кивает, отстраняясь и проводя языком по моему чувствительному кончику, прежде чем опуститься обратно. Она обволакивает меня. Ощущение ее рта, ее запах, ее руки. Я стою над ней, но она держит меня как пушинку в своих руках.

Застывшие частички моей внешности тают на полу. Тают.

Слюна, смешанная с кровью, течет из уголка ее рта, слюна блестит по всей длине моего члена, пока она обрабатывает меня от корня до кончика, покачивая головой в быстрых движениях.

Вены на моей шее напрягаются. Обе мои руки вцепились в ее волосы, чернильного цвета пряди обвивают мою бледную кожу. Кровоточащий порез на моей руке прижимается к волосам. Я с силой прижимаю ее к себе, впиваясь в ее рот, заставляя ее губы растянуться вокруг меня.

Из ее горла вырываются сладкие, пьянящие мычания и стоны, добавляя легкие вибрации. Мои бедра подаются вперед сильнее, наполняя комнату влажными, развратными звуками, которые я слышу чуть ниже стука своего бьющегося сердца.

— Открой мне свое горло. Позволь мне разрушить тебя.

Слезы собираются в уголках ее глаз, но она остается на месте, принимая каждый дюйм, мышцы ее языка скользят по моей головке с каждым ударом вниз. Она полностью в моей власти и готова позволить мне сломать ее ради моего удовольствия.

Эти розовые губы набухли вокруг моего ствола, пухлые от всех этих слюней. Я с трепетом наблюдаю, как она толкается ко мне каждый раз, когда я вынимаю ее изо рта, как будто она никогда не хочет, чтобы я уходил.

— Вот и все. Такая хорошая маленькая любимица, — ворчу я, чувствуя тяжесть в яйцах. — Я заполню твое горло своей кончей, и ты не прольешь ни капли.

Ее стоны эхом отдаются в моих ушах, умоляя о моем семени, высасывая его из меня своим нуждающимся ртом. Оргазм закручивается в моем нутре; я так чертовски близок. Я двигаюсь, пока ее нос не поцелует мою талию, и удерживаю ее там, снова и снова ударяя кончиком члена по ее горлу.

Слюна и влажное тепло, обволакивающие меня, — это почти слишком. Застонав, я смотрю на свои руки, на то, как они двигают ее вперед — назад на моем члене, наблюдая, как он снова и снова исчезает внутри нее.

— Черт, я сейчас кончу... — стон вырывает у меня слова прежде, чем я закончу. — Детка, да, блядь. Я кончаю.

Я погружаюсь в нее в последний раз, и она утыкается носом в мой живот. Мой член ударяется о заднюю стенку ее теплого горла и дергается, прежде чем я отпускаю его. Лира продолжает сосать, глотая каждую каплю, которую я выдавливаю, вертя языком, уговаривая мой член, пока она осушает меня.

Перед моими глазами туман, дыхание неровное, когда я ослабляю хватку, гладя ее волосы. Когда она убирает свой рот, я падаю обратно на полку, не в силах самостоятельно встать.

Когда чувство головокружения проходит, я снова натягиваю брюки и смотрю на нее, лежащую на полу, на ее раскрасневшиеся щеки, слезы на лице и красный рот. Она проводит языком по губам, слизывая оставшуюся там кровь. Я мельком замечаю несколько пропитанных кровью локонов, когда она встает.

Багровая и небесная красота.

Подарок, завернутый в тихую, забытую упаковку, но в ней — солнечный свет, который бывает только в дни траура. Свет, пробивающийся сквозь грозовые тучи, дневной свет после тысячи лет тьмы.

Я никогда не верил, что у меня есть душа, и теперь, кажется, понимаю, почему.

Моя рука хватает ее за шею, притягивая ее к своей груди. Я чувствую ее руки на своем лице, когда наши губы встречаются в столкновении языков и зубов. Соленый, металлический вкус ее губ заставляет мой член дергаться, я изнемогаю, но снова хочу ее.

Наши рты сливаются вместе, без труда созданные друг для друга. Они двигаются синхронно, как будто мы уже делали это раньше, встречались и проводили целые жизни со сплетенными губами.

У меня не было души не из-за зла, засевшего в утробе моей матери, и не из-за испорченной ДНК моего отца.

Нет, у меня ее не было, потому что она принадлежала ей.

Думаю, когда нас создавали вместо того, чтобы разделить наши духи пополам, ей отдали оба, чтобы сохранить их в безопасности. Чтобы напомнить мне, когда придет время, что все, что я есть, принадлежит ей.

Задолго до того, как мы оказались в этих телах, кто-то решил, что она будет хранительницей моей души, зная, что я причинил ей слишком много вреда.

Когда я отстраняюсь, мой лоб опускается к ее лбу, и я наклоняюсь к ее ладоням и целую кончики ее пальцев. Моя рука поднимается, вращая кольцо на ее указательном пальце.

— Я не могу держаться от тебя подальше, даже когда знаю, что должен. Это было бы единственное хорошее, что я мог бы сделать для тебя, Скарлетт.

Лира трется своим носом о мой, покусывая мою нижнюю губу, прежде чем вздохнуть.

— Не будь хорошим. Не уходи. Просто будь со мной.

ГЛАВА 15

БАБОЧКИ

ЛИРА

В домике пахнет чесноком.

Это первое, что я замечаю, когда вхожу в дверь.

Второе — это то, что здесь чисто. Неестественно чисто.

Мой проект все еще занимает все пространство в гостиной, все мои принадлежности нетронуты, но все остальное? Безупречно чисто.

Я сдерживаю улыбку, пытаясь представить, как Тэтчер ходит по моему дому и убирается. Бог знает, что он нашел здесь по пути. Я провожу пальцем по полке на стене, по той, где стоят банки с существами, пропитанными формальдегидом, и когда я поднимаю палец обратно, на нем не остается ни пылинки.

Я даже не знала, что у меня есть пылесборник.

За последние две недели мы с Тэтчером нашли общий язык. Я все еще чувствую, как он эмоционально держит дистанцию, но днем он оставляет дверь в свою комнату открытой. Как-то ночью я допоздна работала над своей паучьей рамой. Он спустился и сел на кресло напротив меня, чтобы почитать.

Мы сидели в тишине, просто существуя в присутствии друг друга в течение нескольких часов.

Его компания — это как тень.

Тихо, незаметно, но ты знаешь, что он рядом.

Мои ботинки стучат о стену, когда я снимаю их и бросаю пальто на диван, прежде чем пройти на кухню, откуда доносится запах настоящей еды, а не замороженных блюд, которые я потребляю.

Когда я прохожу через арку, Тэтчер стоит ко мне спиной, через его плечо перекинуто фиолетовое полотенце для рук, на нем белая рубашка на пуговицах, закатанная до локтей, и стандартные черные брюки. Из колонок играет классическая музыка, и я с благоговением наблюдаю, как он снимает с плиты серебряную сковороду и подбрасывает еду в воздух.

Он оборачивается, показывая боковой профиль своего лица. Клочья его белых волос падают на лоб, всего несколько, и именно эти клочки волос каждый раз меня поражают.

— Ты готовишь? — спрашиваю я, направляясь к холодильнику и пытаясь сделать вид, что не смотрю на него.

Он смотрит на меня через плечо, признавая мое присутствие, прежде чем налить красное вино в кастрюлю, от чего поднимается пар.

— Я фантастически умею готовить все, что требует ножа.

Я беру бутылку воды и ухмыляюсь.

— Должна ли я беспокоиться о том, откуда взялось мясо в этом блюде, Каннибал?

Тэтчер закатывает глаза.

— Человеческие существа отвратительны. Я не прикасаюсь к ним голыми руками, и ты думаешь, что я собираюсь есть их плоть? Какой-то ты сталкер. Ты хоть знаешь меня?

У меня челюсть отпадает.

— Ты придурок!

Улыбка тянется к уголкам его рта, и смех вырывается из моего живота. Он смешной, когда хочет быть смешным. Он теплый, когда не занят убеждением мира в том, что он Джек Фрост.

Я обожаю эту версию Тэтча, ту, которую вижу только я. Я люблю его почти так же сильно, как и ту часть, которая пугает людей.

Он и их кошмар, и моя мечта.

— Кстати, об убийстве людей, — я поднимаюсь на деревянную платформу в центре кухни и сажусь на кухонный островок, скрестив ноги. — Коннер Годфри официально находится в отпуске после своей героической стычки с Имитатором Пондероз Спрингс. Он до сих пор не смог опознать человека в маске, ответственного за повреждение его языка.

— Трагедия, — пробормотал он.

— Я знаю, что Рук уже продан, но веришь ли ты, что Истон — убийца-подражатель?

Тэтчер достает нож из ножницы, переходит к стойке, где нарезает кусочки овощей.

— Ты нет?

— Должна. Ясно, что это он посылает тебе записки, но я просто не знаю, — я пожимаю плечами, отпивая воды. — Я знаю Истона с начальной школы. Он всегда был засранцем, но убийцей? Нет.

— У убийцы много лиц, — его тон безразличен. — Это почти никогда не тот гад в углу. Скорее всего, это будет человек в центре комнаты. Мы — хамелеоны, способные сливаться с толпой и копировать эмоции. Если Истон — Имитатор, то он так эффективно маскируется, что даже ты не веришь в это.

Я знаю, что не должна давить на него, что я должна быть благодарна за то, что он так много показывает себя, даже если этого недостаточно, но я всегда была любопытна по своей природе. Невозможно не хотеть от него большего.

Как сказать кому-то, что ты хочешь знать все? Каждое воспоминание, каждый момент, каждую причуду и привычку, только чтобы быть ближе. Я ревную ко всем тем секундам, которые я не делю с ним.

— Могу я задать тебе вопрос?

— Ты задашь его независимо от того, как я отвечу.

— Возможно, — я откусываю кусочек огурца от салата на острове. — Скольких людей ты убил?

Вопрос звенит в теплом воздухе. Я надеялась, что непринужденная речь отвлечет его от резкого вопроса. Может быть, он даже не заметит, что отвечает.

Но он все замечает.

Меня встречает только звук шипящей сковороды и стук его ножа о деревянную разделочную доску.

Рубит, рубит, рубит.

Когда он останавливается, я ожидаю какого-то сопротивления. Язвительный комментарий или откровенный выпад за то, что я спрашиваю о чем-то настолько личном. Но он просто отщипывает еще одну морковку от пучка и начинает резать снова.

— Семь, — он выдыхает. — По два каждый год с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. За исключением этого года, конечно — кое-кто украл мой номер восемь.

Мои щеки пылают, и я благодарна, что он стоит ко мне спиной. Фотография Майкла, оставленного в центре циркового кольца с лезвиями, вонзенными в глазницы, — это то, что я не скоро забуду.

— Семь, — повторяю я, пытаясь осознать, что человек, готовящий передо мной ужин, — это тот самый человек, который способен убить семь человек. Мне должно быть не по себе, это должно меня пугать, но теперь, когда я знаю, я не чувствую к нему никакой разницы.

— Как ты... — я размахиваю руками перед собой, пытаясь найти слова. — Находишь их? Я имею в виду, у тебя есть свой тип или просто любой мужчина?

Проговаривание этих деталей вслух только напоминает мне, насколько странную пару мы составляем. Насколько странным является наш разговор за ужином по сравнению с другими.

Я не уверена, ответит ли он, поделится ли этой частью себя. Я даже не знаю, говорил ли он об этом с кем-то еще. Но он удивляет меня. Он продолжает говорить, пока работает.

— Мой дед, Эдмонд, знал, во что меня превратил отец. Что я могу сделать. Они долгое время пытались, и он, и Мэй, вернуть меня к нормальной жизни. Дать мне стабильную жизнь в надежде, что это изменит неизбежное, но было нанесено слишком много вреда. Генри слишком много мне показал, слишком хорошо меня обучил. Так что... — он тяжело вздохнул, как будто сдувая пыль со старой пластинки, которую не слушали много лет. — На мой шестнадцатый день рождения дед подарил мне стопку документов и напутствие. Ты не должен убивать, но если должен, то убивай тех, кто заслуживает смерти. Все люди в досье были людьми, которые избежали правосудия. Другие убийцы охотились на невинных и слабых. Каждого из них каким-то образом не удавалось поймать, или полиция не могла их осудить. Они просто продолжали появляться после смерти Эдмонда, всегда прибывая в первый вторник июня и последний четверг октября. Их оставляли в абонентском ящике в центре города, выставляя счета на вымышленное имя.

— Ты убиваешь других убийц?

— Угу, — хмыкает он.

— И Мэй так и не узнала?

Его плечи напрягаются при упоминании ее имени, но он быстро бросает нарезанные овощи в кастрюлю и встряхивает ее, чтобы перемешать их.

— Я думаю, она подозревала, но наслаждалась блаженным неведением. Эдмонд сказал мне, что единственный способ защитить окружающих — это держать их в неведении. Он был единственным, кроме тебя, кто знал об этом. Для Мэй я всегда буду Тэтчером, ее внуком, а не человеком, который убивал людей в подвале семейного поместья.

Она знала больше, чем ему хотелось бы думать. Наш разговор в саду сказал мне, что она знала, но я думаю, что она любила его. Возможно, это было отрицание, но Мэй более чем осознавала, кем был ее внук.

Это... это имеет смысл. Почему он такой скрытный. Он чувствовал, что это единственный способ защитить ребят, Мэй, меня, от того, кем он является. Дистанция — чтобы оградить нас от него.

— Подожди, — я нахмурила брови, страх подстегнул мой пульс. — Подвал? Это там ты это делаешь? Тэтчер, полиция провела рейд в поместье. Ты оставил...

— Я не дурак, Лира, — прервал он меня, доставая из духовки какой-то хлеб и кладя его на столешницу. — Подвал — это просто. Подвал. Я убрал все следы пыток до того, как нашли тело Мэй. Очистил и оставил в безупречном состоянии.

Пока он готовит, доставая тарелки из шкафа, между нами воцаряется тишина. В этот уединенный момент, когда между нами поселяется его правда, я понимаю, как сильно он мне нравится.

Как сильно я его люблю. Я готова зубами разорвать весь мир, чтобы заполучить его. Я готова лгать, красть и обманывать ради его безопасности.

И все же это не гарантирует нам счастливой жизни.

Один только этот факт калечит меня. Знать, что ты можешь заботиться о ком-то так чертовски сильно, и вселенной будет недостаточно, чтобы позволить тебе жить в этой любви.

Моя мать не была религиозной, я не религиозна, но если бы это означало сохранить его навсегда, я бы молилась.

Мир уже показал мне столько тьмы, подарил Тэтчер больше страданий, чем должен нести один человек. Я бы молила любого Бога, чтобы у нас был мягкий конец. Тихий, не требующий ничего, кроме покоя.

Знать его — это и благословение, и проклятие.

Теперь это еще опаснее. Ставки повышаются с каждым слоем, который я снимаю. Чем ближе я к нему, тем больше мне придется потерять в конце.

Я смотрю на его спину, на то, как он двигается, и мое сердце вздыхает.

Пожалуйста, думаю я, пусть у нас будет тот конец, которого мы заслуживаем. Он даже не обязательно должен быть счастливым. Мне просто нужно, чтобы у нас был он.

— Я слышу, как напряженно ты думаешь, — говорит он, ставя передо мной тарелку с дымящейся едой, его льдисто-голубые глаза искрятся весельем. — Не хочешь поделиться, что тебя так озадачило?

— Я никогда раньше не ела домашней еды, — резко говорю я, что, возможно, не совсем то, о чем я думала, но это не ложь. — Для меня это впервые.

Тэтчер опирается руками на край острова прямо передо мной, на его губах играет ухмылка.

— Тогда можешь добавить это в список первых разов, которые я у тебя украл.

Тепло разливается по моему животу.

Я стараюсь не замечать румянец на своих щеках, когда беру вилку и накалываю кусок курицы.

— Моя мать ужасно готовила. Это одна из тех вещей, которые я отчетливо помню о ней. Это и запах подгоревшего попкорна.

Еда Тэтчер точно такая, какой я ее себе представляла. Чертовски вкусная. Я не думаю, что есть что-то, что он делает плохо.

— Расскажи мне о ней, — он опирается на локти передо мной, мышцы на его плечах напрягаются.

Я сглатываю.

— О моей маме?

Он кивает, накручивая макароны на вилку, и смотрит на меня, когда откусывает кусочек.

— Почему?

— Не ты одна заинтригована кем-то в этой комнате, Лира.

Обычно это я допрашиваю его, заставляя его открыться, чтобы я могла узнать все, что составляет его сущность. Я не привыкла быть той, кого кто-то знает, и я думаю, что это потому, что я никогда не хотела, чтобы кто-то знал меня.

Не совсем так.

Я призрак, потому что я выбрала быть им. Это всегда было проще, чем делиться частью себя.

— Она была... — я запнулась, пытаясь найти все слова, чтобы описать мою мать тому, кто никогда не знала, какой невероятно особенной она была. — С ней никогда не было скучно. Я знаю, что многие дети ненавидят домашнее обучение, но я любила проводить с ней время. Она помогала мне ловить божьих коровок, брала меня с собой на работу и позволяла кормить всех животных, которые пугали людей. Я помню, как она была строгой, но все равно разрешала мне сначала съесть десерт.

От внезапного желания съесть что-нибудь сладкое у меня пересохло во рту. Слезы застывают в уголках моих глаз, когда я понимаю, что впервые за долгое время говорю о ней вслух.

— Она никогда не пыталась сделать из меня кого-то. Не было никаких ожиданий, что я стану кем-то другим. Кем бы я ни стала, она бы меня любила.

Я чувствую, как по щеке скатилась слезинка, и я быстро вытираю ее рукавом, мягко улыбаясь Тэтчеру, который смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.

— Когда я была маленькой, я была одержима этим платьем с бабочками. Оно было фиолетовым, и на нем были изображены монархи (прим.пер. — Вид бабочек). Я носила его, не снимая несколько месяцев подряд, и она стирала его для меня каждый вечер.

— Ты скучаешь по ней, — говорит он, осторожно поднимая большой палец, чтобы вытереть мои слезы. Это так непринужденно, как будто он делает это постоянно. Мягкое прикосновение его кожи к моей уговаривает меня.

— Очень сильно, — я наклоняюсь к нему, обвивая пальцами его запястье. — Я сохранила их все для тебя, понимаешь?

Он приподнимает бровь.

— Платья с бабочками?

— Нет, — я выдохнула смех. — Мои первые. Я приберегла их для тебя.

В его глазах вспыхивает понимание, и прежде, чем я успеваю сказать что-то еще, он отодвигает тарелки с дороги и хватает меня за бедра, притягивая к себе. Мои колени касаются его груди, и он нависает надо мной.

— Я думаю... — он прерывается на мгновение, как будто подыскивая нужные слова. — Я думаю, что все свои первые разы я приберег для тебя.

— Ты никогда… Я была твоей первой?

— Мне не нравится прикасаться к другим людям, Лира. Думаешь, трахать их будет как-то по-другому?

Ощущение переполняет, когда я знаю, что владею этими частями Тэтчер. Гордость бурлит в моей груди.

Даже в таком виде он намного выше меня. Я могу прижаться к его телу и почувствовать себя окруженной. Я закидываю руки на его рубашку, прижимаясь к нему.

— Зная все, что сделали эти руки, что они будут продолжать делать... — он сжимает меня, как бы напоминая. — Ты не боишься их?

Я должна бояться. Было бы нормально бояться.

— Я не могу измениться ради тебя, Лира. Эта вещь между нами не изменит меня.

Я чувствую, как бьется его сердце под моими руками. Я чувствую, что он такой же человек, как и убийца. А люди, даже тот, кто был создан для хаоса, заслуживают любви.

— Неважно, на какую жестокость способны твои руки, они всегда будут единственным местом, где я чувствую себя в безопасности. Как я могу бояться пальцев, созданных для того, чтобы прикасаться ко мне?

Он смотрит на меня так, словно пытается решить, лгу я или говорю правду. Что бы он ни решил, он опускает свой рот в опасной близости от моего. Шепот поцелуя. Так близко, но, по воле судьбы, мой желудок издает звериный рык.

Я ожидаю, что это разрушит уязвимое настроение, возникшее между нами, но все происходит наоборот.

Это создает воспоминание. Главное воспоминание, которое я никогда не забуду.

Тэтчер смеется.

И он не холодный и не кислый.

Нет, он насыщен и наполнен страстью.

Как рябь на тихом пруду после брошенного в него камня, он излучается наружу, тянется к краям его глаз и быстро становится моим любимым звуком. Я даже не осознаю, что это заставило меня улыбнуться, пока он не чмокнет меня в лоб своими губами, остатки его смеха щекочут мою кожу.

— Ешь, — пробормотал он, — пока твой желудок не съел сам себя.

ГЛАВА 16

ТАНЕЦ СМЕРТИ

ЛИРА

Это приталенное платье было гораздо лучшей идеей три макарона назад.

Но я искренне считаю, что ни одно платье не может быть настолько красивым, чтобы отказаться от сладостей. Оно было потрясающим, когда Брайар застегивала последнюю пуговицу на моей шее, и будет таким же прекрасным с моим вздувшимся животом.

Красные огоньки рассыпались по бархатному материалу, упругая ткань практически впилась в мою кожу. Несмотря на то, что платье было тесным, я не могла отказаться от него с длинными рукавами, а его цвет так напоминал мне сине-фиолетовые переливы бабочки-императора Павона.

— Мне нужна сигарета, — простонал Алистер, наконец-то вырвавшись из объятий родителей. Я смотрю, как он прислонился к колонне, прижав к губам напиток.

Я наполовину ожидала, что он появится в своей кожаной куртке, но он сменил ее на черное пальто. Вероятно, большинство гостей здесь в таком же, но от Алистера исходит другая атмосфера.

Как бы ни хотели его родители облагородить пресловутого сына-изгоя, он всегда будет просачиваться сквозь коррупцию. Им нужен был наследник, который бы завладел всеми принадлежащими им землями в Пондероз-Спрингс, кто-то, кому они могли бы передать свое наследие теперь, когда старший Колдуэлл утратил благородство.

Но Алистер слишком долго носил титул черной овцы, и никакие хорошо сидящие костюмы не могли изменить его мнение. Он всегда будет запасным. Тенью. Просто чтобы насолить им.

— Не любишь День святого Валентина? — предлагаю я.

— Конечно, да. Обожаю его. Где еще я могу провести свою субботу, если не на очередном экстравагантном танце с лучшими представителями Холлоу Хайтс? — в его голосе звучит сарказм. — Это просто дает моему отцу больше возможности потирать локти со мной на публике.

Бал-маскарад святого любовника — это школьный способ быть добрым. Праздник всего того, что мы преодолели за такой короткий период. Время, чтобы порадоваться связям и отношениям, которые мы создали в Холлоу Хайтс.

По крайней мере, я думаю, что так было написано в листовке.

— Ты пробовал сказать ему «нет»? Что ты не заинтересован в том, чтобы занять его место в совете директоров или владеть городом?

— При каждом удобном случае. И я очень вежлив в этом. Я добавляю «иди к черту» после каждого разговора.

Я подавляю смех, пока мой язык слизывает остатки малиновой начинки с моих губ. В каждом уголке столовой Сальваторе толпятся студенты.

Золотые сердечки рассыпаны по полу, красный свет отражается от фресок, нарисованных на потолке, а из динамиков играет пошловатая музыка.

— Где Рук? — спрашиваю я, глядя сквозь толпу студентов на танцполе, все в различных масках. — Мы должны быть в режиме разведки, и моя задача — обеспечить вам двоим алиби на случай, если произойдет что-то нечистоплотное. Как я должен это сделать, когда у меня есть только половина «twisted sisters»?

— Ты пришла только за сладостями, — Алистер оскалился. — Он, наверное, курит в ванной. Видит Бог, он не переживет эту ночь без курева.

Он дергает за галстук, стягивая его на шее. Он натягивает серебряную маску на голову, и я вижу, что он в двадцати секундах от того, чтобы зажечь сигарету посреди этой комнаты.

— Я хотела сказать тебе это раньше, — я жую внутреннюю сторону губы, глядя на его боковой профиль. — Но я сожалею о том, что сказала на похоронах. Ты не виноват в том, что со мной случилось. Ты только пытаешься защитить Би, я понимаю.

Я была зла в тот день, когда мы упокоили Мэй. Во мне кипела ярость, и я выместила ее на нем. Я хотела, чтобы весь мир оплакивал меня, и я была настолько ослеплена своей болью, что не заметила, насколько Алистеру уже было больно от всего этого.

Он переводит взгляд, внимательно глядя на меня.

— И ты защищала Тэтчера. Никогда не извиняйся передо мной за это.

Я киваю, между нами возникает понимание, что мы сделаем все необходимое, чтобы уберечь дорогих нам людей. Любовь — не всегда приятное чувство. Иногда она превращает тебя в гневное, жаждущее мести существо. В существо, которое уничтожит все, что представляет угрозу.

— Я не видела Истона сегодня вечером. Думаешь, он прогулял?

— Возможно. Но его отец здесь — он не теряет времени даром, болтая с моей матерью. Я ставлю на то, что Годфри появится.

Между Алистером и Стивеном Синклером нет никакой любви, независимо от его участия в Гало. Интрижка между Стивеном и Элизой Колдуэлл нанесла достаточно вреда этим отношениям за многие годы.

— Нет, если он умен. Для заживления такой травмы должно пройти не меньше месяца, — я прижимаю бокал с шампанским к губам и делаю глоток.

— Интересно, — ухмылка Алистера всезнающая. — Что нужно сделать, чтобы заслужить нож в рот, Лира?

Румянец заливает мои щеки. Я поднимаю бровь на вопрос и пожимаю плечами, прячась за напитком в руке.

— Я не знаю, — ложь дешевая и очевидная.

Он смеется, глубоко в груди, наблюдая за мной глазами, которые говорят мне, что он знает гораздо больше, чем я думаю.

— Тэтчер будет отрицать это, — он скрещивает руки перед грудью. — Но я не встречал никого, кто бы так защищал меня, как он. Нет никого другого, кого бы я хотел видеть в своем углу, даже если он немного вспыльчив.

Это похоже на одобрительный разговор, Алистер дает мне большой палец вверх, зеленый свет для продолжения отношений с Тэтчером. Хотя мне это не нужно, мне все равно приятно. Быть принятой никогда не было тем, в чем я была хороша.

Я как раз собираюсь поблагодарить его, когда Брайар и Сэйдж входят через парадную дверь, возвращаясь со своей половины плана наблюдения. Голубое платье Брайар мерцает, когда она идет со всеми блестками, волны светлых волос каскадом ниспадают по спине.

Когда она замечает нас, она быстро обхватывает Алистера за талию, прижимается головой к его груди, а он в защитном жесте обхватывает ее за спину.

— Он жалуется на День святого Валентина? — поддразнивает она. — Не позволяй ему лгать — он втайне романтик.

В считанные секунды Алистер превращается из задумчивой тени в углу в... ну, все еще задумчивую тень, но с улыбкой в уголках рта. Они как бы растворяются друг в друге, сияние ее энергии сочетается с его темнотой, пока они не становятся потрясающего оттенка серого металла.

— Нашла что-нибудь в кабинете Годфри, маленькая воровка? — он смотрит на нее сверху вниз, а она вытягивает шею, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Ни хрена, — ворчит она, прижимаясь лбом к его груди. — Либо он все вычистил, либо там нечего было искать.

— Это плохо, что я молилась, чтобы мы нашли труп? — добавила Сэйдж, на ее безупречном лице появилось раздраженное выражение. Она присматривала за Брайар, пока та рыскала. — Буквально что угодно, кроме очередного тупика?

Очевидно, что наш план найти компромат на Коннера был пустой тратой времени. Это все, чем все это кажется — пустой тратой времени. Я измотана. Бегаю по кругу, пытаясь найти доказательства того, чего, похоже, не существует. Такое ощущение, что мы сами роем себе могилу, все глубже и глубже.

— Ты не против? — Сэйдж показывает на мое едва выпитое шампанское.

— Все твое, — я протягиваю ей бокал, и она грустно улыбается мне, прежде чем выпить игристое. Она откидывает волосы на плечо, когда заканчивает.

Я прижимаю руку к животу, в голове крутится сахар, и я вдруг жалею, что съела все эти сладости. Единственной хорошей новостью было то, что в последнее время больше не появлялось никаких трупов.

Мэй была последней жертвой, так что, возможно, Имитатор дает нам перевести дух, прежде чем продолжить сеять хаос.

— Вы все выглядите уныло, мать вашу.

Мы все поворачиваемся, видя Рука, проходящего мимо пары студентов. Его каштановые волосы не уложены и вьются у воротника его костюма. Красно-розовая маска, которую он носит, скрывает большую часть его лица, и я понимаю, что это та же маска, что и у Алистера.

— Не беспокойтесь. Я здесь, чтобы спасти положение, — он ухмыляется, глаза затуманены.

Рук обхватывает плечи Сэйдж, притягивая ее к себе.

— Не шути о своем члене, — она закатывает глаза, наклоняется к нему еще больше и нежно целует его руку. На каблуках она почти одного роста с ним. Они так идеально подходят друг другу, два кусочка головоломки, которые щелкнулись друг о друга.

На долю секунды я ревную.

Это последнее, о чем я должна думать, особенно сейчас, но я хочу того же с Тэтчером, что и у них. Меня устраивает наша личная связь, и если это единственный способ заполучить его, я приму это.

Я просто не могу не хотеть публичных проявлений привязанности. Требовательная рука вокруг моей талии, поцелуй в лоб на глазах у людей. Все, что покажет, что наши отношения — не плод моего воображения.

— Ты получишь много моего члена позже, детка, — Рук целует ее в щеку.

— Ван Дорен, — прерывает Алистер, — у тебя есть информация, которая не является бредом или нет?

— Остынь, папа, — он тянется в карман, доставая телефон. — Благодаря Сайласу и его программе распознавания лиц на компьютере, я получил некоторую информацию о людях, с которыми Джеймс встретился на терминале. Я только что получил их файлы.

Он бросает свой телефон Алистеру, и мы по очереди передаем его по кругу. Когда он доходит до меня, я изо всех сил стараюсь сохранить лицо пустым, чтобы окружающие ничего не заметили.

Имя: Аарон О'Хара

Возраст: тридцать три года

Три обвинения в содействии проституции. Два обвинения в сексуальном насилии. Одно обвинение в вооруженном ограблении.

В возрасте двадцати двух лет был приговорен к десяти годам лишения свободы висправительном учреждении Аттика; Аттика, штат Нью-Йорк. Отбыл восемь из-за переполненности.

Короче говоря, он бывший или действующий сутенер, которого больше не арестовывали. Я пролистываю фотографию, сделанную много лет назад, до второго имени в документе.

Имя: Деклан О'Хара.

Возраст: тридцать семь лет.

По обвинению в организованной преступности ему грозило от двадцати пяти лет до пожизненного. Принял сделку о признании вины за информацию о его участии в торговле наркотиками и секс-услугами и связях с известными членами организованной преступности.

Был освобожден из-под стражи шесть лет назад.

— Не может быть, чтобы Синклеры работали с мафией, — шепотом кричит Сэйдж, оглядывая всех. — Разве не так?

Алистер расстроенно проводит рукой по лицу.

— Нам нужно попасть в кампус компании Elite. Если мы найдем грузовые контейнеры, это будет достаточным рычагом давления на Джеймса, чтобы он сдал всех причастных.

Комната немного кружится.

Как желание Сайласа отомстить за убийство своей девушки превратилось в это? Как далеко в кроличью нору мы упали, и как мы собираемся выбраться?

— Какого черта ты планируешь...

— Ну, разве это не прекрасная группа?

Мы все замолчали. Болтовня окружающих стала громче, когда наступила жесткая тишина. Я обхватываю рукой свой живот, температура падает на несколько градусов.

Стивен Синклер стоит на краю созданного нами круга. Его уложенные светлые волосы в безупречном состоянии, голубые глаза смотрят на каждого из нас, а на лице спокойное, уравновешенное выражение.

— Как вам новый семестр? — прохладно спрашивает он, как будто он всего лишь декан Холлоу Хайтс, выполняющий свои обязанности, а не гребаная змея в траве.

Стивен всегда был напыщенным засранцем. Истон получает от него это, честно говоря. Они оба ходят так, будто им принадлежит все, куда они ступают. Они считают себя выше всех и каждого.

— Как моя мама? — переспрашивает Алистер, никогда не скрывающий своего отвращения к кому-либо, независимо от того, как подать ситуацию.

Стивен принимает это близко к сердцу, ухмыляясь.

— Я как раз разговаривал с ней. Мы обсуждали твое будущее в качестве члена совета директоров. Я слышал, ты думаешь принять их предложение после окончания учебы?

Я смотрю, как у Алистера отвисает челюсть, как Брайар сжимает его руку так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Вряд ли, — он говорит сквозь стиснутые зубы.

— Какая жалость, — Стивен слегка хмурится. — Было бы здорово работать вместе. Но, полагаю, у тебя есть свой собственный путь.

Воздух такой густой, что его можно резать ножом. Я слышу, как бьется мое сердце в ушах.

Он знает, насколько мы вовлечены. Он знает, что мы его раскусили.

— Ну, я просто хотел зайти и поздороваться. Выразить свои соболезнования и сказать, что надеюсь, что они скоро найдут Тэтчера. Так странно не видеть его со всеми вами, — Стивен лучится, как будто это шутка.

Я убью его на хрен.

Если он тронет Тэтчер, я похороню его, черт побери, и мне не понадобятся никакие доказательства его вины. Мои пальцы сжимают ткань платья, и я чувствую, как теплая рука обвивается вокруг моего запястья.

Посмотрев вниз, я обнаружила, что рука Алистера обхватила мою собственную, удерживая меня на месте.

— Дамы, — Стивен наклоняет голову в нашу сторону и смотрит мне прямо в глаза. — Постарайтесь быть осторожными. Я бы не хотел, чтобы кто-то из вас пострадал.

Ночь подходит к концу. Музыка стала тише, и пары вышли на танцпол. Нежная мелодия напоминает о том, что посреди хаоса мы все еще есть друг у друга.

Мой гнев утих после того, как Стивен откланялся и исчез, чтобы пообщаться с другими светскими львицами и членами совета директоров. Когда его нет, я пытаюсь сосредоточиться на чем угодно, только не на Гало.

Я улыбаюсь за своим бокалом шампанского, наблюдая, как Рук заключает Сэйдж в свои объятия, танцуя скорее как один человек, чем как два разных человека. Они выглядят такими влюбленными в этот момент, что я почти забыла о причине, по которой мы сюда пришли.

Брайар и Алистер ушли сразу после того, как Стивен отстранился от разговора, а это значит, что я застряла здесь, потому что эти двое на танцполе — моя поездка домой.

Решив дать им насладиться этим моментом, я пробираюсь сквозь толпу людей и прокладываю себе путь на второй этаж, глядя с перил на всех людей внизу.

Я прохожу еще немного, щелкая каблуками по полу, прежде чем вижу две французские двери справа от себя. Попытав счастья в поисках свежего воздуха, я нажимаю на ручку и обнаруживаю, что она не заперта.

Морозный ночной воздух сразу же обжигает меня, и я благодарна, что надела платье с длинными рукавами. Однако дождя нет, что просто чудо, учитывая, что в Орегоне сейчас февраль.

С террасы, увитой плющом, на которую я выхожу, открывается вид на общий парк. Она освещена дорогими сказочными огнями, и я вижу, как несколько человек покидают бал, чтобы пройти к машинам. Это достаточно далеко, чтобы я слилась с тишиной темноты, но я все еще слышу музыку с вечеринки.

Внизу я вижу, как пара гоняется друг за другом по снегу. Когда мальчик ловит ее, они кружатся, и их смех щекочет мне шею. Я опираюсь локтем на перила, глядя на двух очень влюбленных людей.

День святого Валентина всегда был моим любимым праздником.

Шоколад и конфеты — это лишь малая часть.

Я обожаю празднование любви во всех ее проявлениях. Большой или маленькой, между влюбленными или членами семьи. Это не просто предложение руки и сердца, это размышление о тех отношениях, которые у вас сложились.

Я люблю, когда мне напоминают, что, несмотря на все плохое, в моей жизни так много людей, которыми я дорожу. В детстве я так завидовала всем ученикам, которые получали валентинки для одноклассников. Это была единственная часть домашнего обучения, которую я ненавидела.

Наше определение любви вышло далеко за рамки простого романтизма. Я долго ждала, когда у меня появятся такие связи, которые стоит праздновать, и, возможно, поэтому я так долго любила День святого Валентина.

За надежду на то, что у меня есть сегодня.

— Одиночество — опасное место, чтобы найти себя, Лира.

Мои каблуки подгибаются, когда я поворачиваюсь так быстро, что чуть не падаю. Мои пальцы хватаются за перила, пытаясь найти равновесие.

— Какого черта ты здесь делаешь? — шепчу я. — Весь смысл того, что ты остаешься в хижине, заключается в том, чтобы действительно оставаться там, Тэтчер. Тебя увидят.

Он выходит из завесы теней дальше на платформу. Светящиеся огни из зала освещают гладкую красную коробку в его руках. Упаковка в форме сердца заставляет мое сердце замирать.

— Разве не для этого нужна маска? — указывает Тэтчер.

Она такая же, как и у других мальчиков, — рогатого упыря, только у Тэтчера матово-черная. Она натянута по контуру его лица, оставляя открытым только рот. Я мельком замечаю его зачесанные назад белые волосы прямо за рогами.

Трудно оспорить его точку зрения.

Издалека его невозможно отличить от любого другого студента в маске в кампусе. Но если подойти достаточно близко, шансы узнать его возрастают.

А может, и нет.

Может быть, это только я могу различить его черты, даже в маске. Он так глубоко запечатлелся в моей памяти, что я узнаю его с закрытыми глазами, начиная с запаха его одеколона и заканчивая тем, как мое тело просыпается в его присутствии.

— Что-то случилось? Что было настолько важным, что не могло подождать, пока я вернусь домой?

По понятным причинам Тэтчеру пришлось остаться в стороне от нашей операции в День святого Валентина, о которой он неоднократно делился своим неприятием. Я знаю, что он неугомонный, и заточение в стенах хижины медленно убивает его.

Но ради себя самой я хотела бы, чтобы он оставался на месте.

Он идет вперед, задевая мое плечо, когда подходит к краю террасы и смотрит вниз. Длинные линии его тела втиснуты в сшитый на заказ костюм, почти идентичного оттенка с моим платьем, что, я знаю, не было случайностью.

Повернувшись так, что его спина опирается на перила, он покачивает коробку в руках.

— Я нетерпеливый даритель, — говорит он просто, как будто это более чем достаточная причина, чтобы показаться на людях прямо сейчас.

— Я не знала, что у тебя вошло в привычку дарить подарки, — я обхватываю себя за талию, когда прохладный ветер проносится мимо.

— Нет такой привычки.

Я не вижу его глаз, и это меня беспокоит. Матовый материал закрывает меня от голубого цвета его радужки, а его рот сидит в жесткой линии.

— Но... — его грудь расширяется, когда он вздыхает, протягивая коробку ко мне. — День Святого Валентина — твой любимый праздник. Так что считай это благодарностью.

Я прикусываю нижнюю губу, улыбка прорывается наружу, когда я беру коробку из его рук. Гладкая ткань коробки теплая под моими пальцами. Она выглядит дорого. Несмотря на то, что я ем пирожные и печенье на свой вес, мой желудок урчит от возможности съесть шоколад.

— За что ты должен меня благодарить? — я поднимаю бровь, перебирая пальцами по шву упаковки, осторожно пытаясь открыть ее.

— Больше, чем я способен понять.

Когда верхняя часть коробки отрывается, моя челюсть едва не падает на землю. Я думала, что он подарит мне конфеты, может быть, украшения, потому что я знаю, что большинство парней предпочитают именно это, и я была бы более чем счастлива от всего, что он решил мне подарить.

Но это? Этого я никак не ожидала.

— Тэтчер, — шепчу я, ветер подхватывает окончание его имени. — Это... О Боже.

Это все, что я могу придумать, глядя вниз на участки, где обычно в таких подарках лежит шоколад, но все десять мест заменены различными видами пауков, каждый из которых так же редок, как и другой. Я записывала их в дневник в надежде заказать одного из них для своей новой экспозиции, но каждый из них, которого я задокументировала, сидит в идеальной таксидермической позе прямо передо мной. Все, что мне нужно сделать, это вернуться домой и стратегически расположить их вдоль искусственной паутины, которую я построила. Слезы застилают уголки моих глаз, моя рука лежит прямо над ртом, и я чувствую, как дрожат мои пальцы.

— Это самая приятная вещь, которую мне когда-либо дарили, — говорю я. — Как ты их достал? Их почти невозможно найти.

Засунув руки в карманы, он пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного.

— Рук оказал мне услугу.

— Спасибо, — я осторожно ставлю крышку обратно на них, ухмыляясь. — Как ты узнал, что День святого Валентина — мой любимый праздник? Неужели я настолько прозрачна?

Тэтчер отталкивается от перил, быстро преодолевая расстояние между нами, пока не прижимается ко мне. Я чувствую запах его мятной жвачки с каждым вдохом, который обдувает мое лицо. Он берет коробку из моих рук и ставит ее на скамейку рядом с нами.

Ладонь его руки прижимается к моей пояснице, делая нас грудь к груди, а другая проходит по моей руке. Он наклоняется к моей шее, и бок его маски касается моей щеки, пластик охлаждает мое покрасневшее лицо.

— Ты невидима для большинства, этот загадочный призрак. Ты — загадка для всего мира, Лира, и ты позволила мне разгадать тебя, — его слова коснулись моего уха, заставив меня вздрогнуть.

Осторожно, более нежно, чем даже он знал, на что способен, он сжимает мою руку своей. Моя рука инстинктивно обвивается вокруг его шеи, и я слышу знакомую песню, доносящуюся из бального зала.

Мир внизу бурлит жизнью, но мы живем в своем собственном пузыре здесь, наверху. Неприкасаемые, запертые в магнитном силовом поле, которое отказывается разрушаться.

Я ждала этого всю свою жизнь. Его.

Чтобы он увидел во мне не девочку, которая пряталась в шкафу, не призрака, которым он требовал, чтобы я стала, а женщину, способную стоять рядом с ним. Человека, способного выдержать бурю за бурей, если это означает, что мы выйдем из нее вместе.

Его ровня.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что ненавижу, когда ты укладываешь волосы?

Я отступаю назад, мои брови поднимаются к линии волос.

— Сэйдж сказала, что такое платье создано специально для причесок. Как еще я могла показать спину?

Его пальцы проходят путь вверх по моему позвоночнику, касаясь пуговиц по пути, пока не встречаются с затылком. Я чувствую, как он ищет все булавки, удерживающие мои локоны, и вытаскивает их одну за другой.

— Ни одно платье не стоит того, чтобы прятать их подальше.

В моих ушах раздается звон металла, щелкающего о пол под нами. Он быстро распускает мои волосы, вытаскивает все шпильки и позволяет им беззаботно упасть на пол.

Когда он заканчивает, я чувствую, как они прижимаются к моим плечам. Моя отросшая челка опасно близко закрывает глаза, и я точно знаю, что выгляжу так, будто только что сунула палец в электрическую розетку.

Но я наслаждаюсь тем, как он массирует мою кожу головы, как накручивает темные пряди на пальцы, расчесывая локоны своими большими руками. Если бы все было иначе, он мог бы стать пианистом с такими пальцами. Они созданы для того, чтобы играть музыку.

Когда он удовлетворен беспорядком на моей голове, он возвращает свою руку мне на спину.

— Что мы делаем? — шепчу я, пока мы раскачиваемся в такт мелодии музыки, его руки на моем теле направляют нас.

— Было бы стыдно, если бы ты выглядела такой красивой, и никто не пригласил тебя на танец.

— Мы уже танцевали, Тэтч.

— И, как я и говорил тебе тогда, это был отвлекающий маневр, — поправляет он, крепче сжимая мою руку и толкая меня наружу.

Я пищу, когда мое тело вращается, его рука поднята высоко, чтобы удержать меня в кружении. Мое платье поднимается, ткань кружится в звездной ночи. Я не замечаю улыбки на своих губах, пока она не заставляет край моих глаз сморщиться.

Когда он снова притягивает меня к своей груди, я неловко приземляюсь, и моя ладонь оказывается прямо над его сердцем.

— Это, — дышит он мне в губы, — танец, дорогой фантом.

Если бы я могла жить в одном моменте вечно, то это был бы именно этот. Это ночь, о которой ты вспоминаешь, если тебе повезло дожить до восьмидесяти. Ты тоскуешь по ней и думаешь, что бы ты сделал, чтобы снова стать молодым.

Я хочу существовать с ним вот так вечно. Только я и он.

Кошмар Пондероз Спрингс и его дорогой фантом.

— Когда все закончится, что ты будешь делать? — я размышляю вслух, гадая о том, каким будет будущее для нас обоих.

Он широко ухмыляется.

— Постараюсь избежать тюрьмы до конца жизни.

Я смеюсь, как раз когда он снова кружит меня, и мир вокруг становится цветным и размытым.

— А я? — спрашиваю я, задыхаясь, когда он подхватывает меня на руки. — Что я буду делать?

— Ты будешь такой же, как сейчас, — начинает он, заправляя прядь волос мне за ухо. — Призраком меня. Существовать для меня.

Эти три слова танцуют на моем языке.

Они прямо-таки просятся быть произнесенными вслух. Мое сердце прыгает и скачет в груди, крича снова и снова.

Ты любишь его! Ты любишь его! Скажи, что любишь его!

Это могло бы остаться лишь навязчивой идеей, но она переросла в нечто прекрасное и темное. Розовый куст с вдвое большим количеством шипов, но все равно захватывающий дух. Я и раньше думала, что люблю его, знала, что могу быть единственной, но это, это любовь.

Такая, о которой я читала с детства. Люди загадывают желания на звезды ради такой любви. Та, когда два человека, которые всегда должны были быть вместе, сталкиваются и, наконец, принимают тот факт, что Вселенная не просто так вводит людей в твою жизнь.

Я хочу сказать это, но не говорю.

Только потому, что сейчас их недостаточно.

Их недостаточно, чтобы запечатлеть этот момент. Их никогда не будет достаточно, чтобы объяснить, как мое сердце бьется в другом ритме ради него. Их просто недостаточно, и он заслуживает большего.

Поэтому я сглатываю и заменяю их чем-то другим.

— У меня тоже есть подарок для тебя.

https://t.me/ecstasybooks

ГЛАВА 17

МОЙ КРОВАВЫЙ ВАЛЕНТИН

ТЭТЧЕР

Мой рот наполняется водой.

Идея сожрать Лиру целиком, пока она носит это милое маленькое платье, становится все более и более заманчивой теперь, когда мы спрятаны от посторонних глаз.

Я не знал, когда я стал таким наркоманом, так нехарактерно помешанным на вкусе вишни и звуке ее голоса, но теперь я здесь. Я полностью, абсолютно одержим моей маленькой преследовательницей.

Я знал, что если впущу ее в свой мир, это нанесет непоправимый ущерб. Когда живешь черно-белой жизнью, невозможно не быть запятнанным кем-то, кто существует в полном цвете.

Но я не думаю, что мог бы предсказать это.

Этот голод, жажда опыта, о котором я никогда не думал раньше. Я всегда был доволен тем, что Лира была моей, этой тайной вуайеристкой, которая принадлежала мне в ночных тенях.

Но я никогда не ожидал, что захочу стать ее. Что я хочу принадлежать ей так же сильно, как она принадлежит мне. Если бы этот убийца-подражатель не стремился разрушить мою жизнь, я бы уже дал понять, что мы подходим друг другу.

Моя рука сцеплена с ее рукой, когда она тянет меня через хижину. В этом платье я бы последовал за ней куда угодно. Когда она стоит ко мне спиной, я любуюсь изгибом ее спины, пухлым изгибом ее задницы и тем, как это платье оставляет мало возможностей для воображения того, как она выглядит обнаженной.

Если я слаб от желания обладать ею, то пусть я буду слаб.

Быть сильным ничего не значит, если я не могу получить ее.

— Обещай мне, что ты не сойдешь с ума, — ее голос дрожит, пока мы идем по коридору к двери в конце.

Это единственная дверь в доме, которая остается запертой. Единственная комната, в которую она запретила мне заходить. Хотя мне было любопытно и немного раздражало, что она скрывает это от меня, я не стал поднимать этот вопрос.

— Я видел сердце, бьющееся в чьей-то грудной клетке, — я приподнял бровь. — Не так уж много осталось, чтобы меня напугать, дорогая.

Когда она доходит до двери, я с восхищением наблюдаю, как она поднимается на цыпочки и берет ключ с верхней части рамы. Дрожащими пальцами она вставляет ключ в замок до щелчка.

Я чувствую ее неровное сердцебиение. Что бы ни скрывалось за этой дверью, она ни с кем не делилась этим. На пару секунд мне кажется, что я сейчас найду здесь кучу трупов.

— Мне страшно, — шепчет она, крутя ручку двери, но не двигаясь, чтобы открыть ее.

Я делаю шаг, пока моя грудь не прижимается к ее спине, мой рот опускается так, что оказывается рядом с ее ухом. Меня завораживает то, как она сразу же прижимается ко мне, полностью доверяя мне, чтобы я поймал ее.

— Ничто в тебе никогда не могло испугать меня, Лира Эббот, — бормочу я. — Вся твоя тьма — моя собственная. Мы одинаковые.

Мне не нужно видеть ее лицо, чтобы понять, что она улыбается. Я чувствую это по тому, как расслабляются ее плечи. Дверь громко скрипит, открываясь, и пронзительный звук эхом разносится по коридорам.

Лира делает вдох, прежде чем переступить порог, и я смотрю, как темнота поглощает ее тело. Я слепо следую за ней, дверь захлопывается за нами, пока мы полностью не погружаемся в темноту.

Тусклый щелчок отдается эхом, прежде чем стены окрашиваются в зловещий красный оттенок. Ямы тьмы очерчивают углы и столы. Моим глазам требуется несколько секунд, чтобы адаптироваться, но, когда это происходит, я обнаруживаю, что смотрю на... ну, на себя.

Я занимаю каждый сантиметр этой комнаты, мое присутствие ощутимо в тишине.

Сотни моих фотографий на разных этапах жизни нанизаны на нитки, которые перекинуты от стены к стене. Разработанные фотографии наклеены на стены, еще больше разбросано по полу.

Я тянусь вверх, срывая одну из них с прищепки, которая удерживала ее на нити. Я выхожу из кафе в центре города, опустив голову и прикрыв глаза солнцезащитными очками.

Есть одна моя фотография в художественном музее, другая — на пробежке, несколько — с парнями в разных местах. Я замечаю, что несколько из них изображают меня в школьном бассейне после уроков. Они охватывают несколько лет, и я не удивлюсь, если всего здесь не менее пятисот фотографий.

Это святыня моего существования, задокументированная художественным взглядом Лиры. Я был единственным человеком на всех фотографиях, которые она смотрела и которым уделяла время. Мое эго мурлычет под кожей, и мне все равно, странно ли признавать, что это привлекательно.

Мне нравится, что она влюблена в меня, что она смотрит только на меня — живет, существует, дышит только для меня.

Она — мой одержимый ангел, а я — ее одержимый бог.

— Что ты видишь? — нарушаю я тишину, пока мои пальцы порхают по рядам фотографий. — Когда ты смотришь на них, на меня.

Лира прижимается к стене, ее ноги стучат друг о друга, когда она пытается избавиться от смущения, не до конца понимая, как это волнующе — знать, что я всегда был единственным, кто был у нее на уме.

Ни у кого больше не было шансов.

Она очарована только мной, и я отказываюсь позволить ей остановиться.

— Мальчик, которого превратили в оружие, прежде чем он понял, что это значит, — хмыкает она, протягивая мне мою фотографию, когда мне было лет пятнадцать. — Я никогда не понимала, как они называли тебя монстром, когда ты всегда был таким красивым. Вот так я держала тебя рядом, когда не могла быть с тобой.

Мне кажется, я никогда не пойму, как Лира воспринимала меня. Как она так легко преодолела весь тот ужас, который я причинял, чтобы увидеть мужчину, которым я мог бы стать для нее. А может быть, у нее никогда не было другого впечатления. Может быть, она приняла меня таким злым человеком, каким я был, и хотела меня, несмотря ни на что.

Смотреть на Лиру — все равно что смотреть в зеркало.

Я бросаю фотографию в руке на землю и подхожу к ее маленькой фигурке. Жесткий красный свет очерчивает края ее лица, но она кажется такой же мягкой, когда я касаюсь ее щеки своей большой рукой.

— Знаешь ли ты, почему я хотел убить тебя, Лира? — спрашиваю я, проводя языком по нижней губе.

— Потому что тебе не нравилось, как я преследовала тебя? — предлагает она, не уверенная в своем ответе.

Я выдыхаю смех, проводя большим пальцем по шву ее губ. Плюшевая кожа гладко ложится на мой палец. Я пытаюсь вспомнить время, когда я хотел ее смерти, потому что я ненавидел то, что она собой представляла.

Как я мог желать ее только живой и моей?

— Мой отец сказал мне, когда я был маленьким, что, если я что-то чувствую, я должен убить это. Так я оставался совершенным, — моя вторая рука обвилась вокруг ее талии, оттаскивая ее от стены и притягивая к своему телу. — Я хотел убить то, за что ты стояла, то, что ты сделала со мной.

Лира лижет мой большой палец. Бархатное ощущение ее языка почти заставляет меня стонать. Я помню, как она обхватывала мой член, терлась о него, заставляя меня кончать.

Я перемещаю свою хватку с ее лица на шею, обхватывая пальцами ее горло. Мой нос касается ее носа, и я чувствую каждый вздох, вырывающийся из ее легких.

— Каждый раз, когда я видел тебя, я смотрел на это милое маленькое горлышко и думал о синяках, которые я хотел оставить, чтобы все знали, кому ты принадлежишь. Я хотел обнять тебя так крепко, чтобы ребра треснули. Когда ты говорила с кем-то еще, я испытывал полуискушение разорвать его на части. Я хотел разрушить тебя, покончить с тобой, просто потому что знал, что никогда не смогу обладать тобой.

Она поднимает лицо, прижимаясь к моему прикосновению, вместо того чтобы отстраниться от него, жаждая большего. Ее затвердевшие соски упираются мою грудь сквозь плотный материал ее платья, и я очень близок к тому, чтобы проверить, обнажена ли она под ним.

— Я была у тебя тогда, ты просто не осознавал этого. Теперь я у тебя есть, — хитроумные пальцы Лиры тянутся к пуговицам моей рубашки, небрежно расстегивая их. — Навсегда, если хочешь.

Я сжимаю ее шею, заставляя ее вздохнуть.

Я ухмыляюсь.

— Ты знаешь, чего я хочу, дорогой фантом?

— Чего?

Я наклоняю голову так, что мои губы находятся на расстоянии дыхания от ее губ. Я могу наслаждаться такой близостью. Ее сердце бьется о кончики моих пальцев, совпадая с моим собственным, и я уже не так уверен, что у нас нет общего сердца.

— Я не хочу быть идеальным, если это означает, что мне придется жить без тебя.

Наши рты сталкиваются, смесь языка и зубов, когда мы гонимся за вкусом друг друга, намереваясь наполнить наши тела друг другом. Просунув язык между ее губами, я чувствую, как она борется со мной, пока в конце концов не уступает, и я могу свободно исследовать внутреннюю часть ее рта.

Я потерял свой пиджак раньше, но теперь ее руки быстро справляются с моей рубашкой, срывая ее с моих плеч поспешными движениями. Она смотрит вниз на свои пальцы, которые расстегивают ее и обнажают мой худой торс.

Я позволяю ей смотреть, наблюдая, как ее глаза прослеживают жесткие линии моего тела.

Моя рубашка падает на пол, и я поспешил сравнять счет. Мои пальцы пробираются сквозь складки и рябь на ее платье, ища любой кусочек голой кожи, к которому я могу прижать ладони. Я хватаю ее за бедра, поднимая материал до талии.

— Держи его, — приказываю я. — Покажи мне, насколько твоя киска возбуждена для меня.

Она забирает у меня свое платье, держа его чуть выше бедер и показывая мне тонкий клочок материала, который она называет нижним бельем. Я стону в глубине горла, глядя на темное пятно в центре хлопка.

Не в силах удержаться, я прижимаю два пальца к ее прикрытой тканью щели, чувствуя, как ее влага просачивается на мою кожу. Она теплая, липкая и вся Лира. Она хнычет, когда я касаюсь ее клитора, и дергает бедрами навстречу мне.

— Капризное, ненасытное создание, — прохрипел я сквозь мокрые, набухшие губы. — Твоя пизда эгоистична. Она жаждет только меня, не так ли? Моих пальцев, моего языка, моего члена?

— Ты мне так нужен, — она поворачивается против моей руки, следуя за медленными кругами, которые я вращаю против ее ядра. — Я нуждаюсь в тебе везде.

Мой член дергается за брюками, болезненно давя на молнию, умоляя погрузиться внутрь нее, чтобы облегчить боль, которую она чувствует. Я прикусываю ее нижнюю губу, втягивая ее в рот и потирая языком, прежде чем отпустить ее.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, Лира? — я просовываю руку под ее трусики и встречаю ее мокрый центр. Свидетельство ее возбуждения покрывает мою ладонь, когда я жадно глажу ее.

— Пожалуйста, — она обхватывает меня за шею, ее влажные губы находят мою шею. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

Я стону, откидывая голову назад, чтобы дать ей доступ к моей коже. Лира кусает, щиплет и сосет мое горло, продвигается к ключицам, несомненно, оставляя красные рубцы по мере продвижения.

Помечая меня. Заявляя на меня права.

— Заработай это, — я запускаю свободную руку в корни ее кудрей, отталкивая ее присосавшиеся губы от моей шеи, чтобы она могла посмотреть на меня. — Возьми нож в моем кармане. Заставь себя истекать кровью, пока я заставляю тебя кончать.

Ее глаза блестят, остекленевшие от желания, как будто она ввела в свой организм какой-то развратный наркотик и теперь под кайфом. Я провожу пальцем по ее щели, дразня ее вход средним пальцем.

Рука Лиры двигается, пока не погружается в мой карман, ее маленькие пальцы обхватывают лезвие ножа. Когда она вытаскивает его, держа между нами, я проникаю в нее.

Она вскрикивает от удовольствия, выгибаясь дугой, ее зубы держат в плену нижнюю губу, а ее теплые внутренние стенки сжимаются вокруг моего пальца. Боже, какая же она тугая. Это должно быть незаконно, чтобы один человек чувствовал себя так хорошо.

Используя все возможности контроля, которые у меня остались, когда дело касается маленькой мисс Смерть, я остаюсь неподвижным, ожидая ее следующего движения. Я хочу, чтобы она показала мне, как сильно она жаждет меня, на что она готова пойти, чтобы обладать мной.

— Давай, любимая, — мурлычу я, проводя большим пальцем по чувствительному узлу между ее бедер. — Проливай кровь за меня.

Не боясь, подстегиваемая похотью, она щелкает лезвием. Держа его в правой руке и глядя мне прямо в глаза, она проводит им по левой ладони, не отрывая от меня взгляда, пока рассекает кожу.

На ее ладони собирается пунцовая лужа, и мой палец проникает в нее еще глубже. Я неторопливо провожу пальцем по ее тугой дырочке, проталкиваясь внутрь и выходя из нее мучительно медленными движениями.

Она поднимает руку, поднося ее к моему рту. Желание застывает в моем нутре, мой член пульсирует, когда я подношу свой рот к ее ладони. Выпивая ее кровь, я чувствую вкус металлической жидкости, заполняющей мой рот, прежде чем она проникает в горло.

Она стекает по моему подбородку, теплая, капает на грудь.

Мой большой палец продолжает двигаться по кругу, вызывая громкое хныканье из глубины горла Лиры. Ее киска течет в мою руку, что значительно облегчает добавление еще одного пальца, заставляя ее стенки растягиваться вокруг меня.

Я провожу языком по бороздкам на ее ладони, прежде чем отстранить свой рот. Ее глаза расширяются, и она засовывает нож обратно в мой карман, прежде чем прижаться своими губами к моим. Ее ногти впиваются в мои плечи, и я стону ей в рот.

Мы поглощаем друг друга в беспорядочной, хаотичной манере, которую никак нельзя назвать мягкой. Это всепоглощающая, безразличная техника, просто отчаянные попытки коснуться и поцеловать каждый сантиметр открытой кожи.

Скорость движения моей руки увеличивается, достигая той скрытой точки, которая посылает ее за грань. Проходит еще несколько небрежных толчков, и она заливает смазкой все мои пальцы, сужается вокруг меня и стонет так громко, что я чувствую вибрацию на своем языке.

Я отстраняюсь от нее и смотрю на ее красные губы, мой лоб опускается на ее лоб.

— Хорошая, блядь, девочка.

Она задыхается, легкие наливаются кровью, а тело содрогается от оргазма. Я предпочитаю, чтобы она была такой же грязной, с похотью в чертах лица, задыхающейся и похотливой, отчаянно жаждущей разрядки, которую могу дать ей только я.

Рука Лиры двигается, кончик ее пальца проводит по моей коже. Когда я смотрю вниз, я вижу, что она рисует сердечки кровью, которая капает из ее вен.

Крошечные кровавые сердечки.

Они соединяются и стекают по моей груди, высыхая неаккуратными мазками.

Она покрывает меня ими. Помечая мою кожу доказательствами своей одержимости.

И я позволяю ей это, потому что я пьян.

Пью кровь девушки, которая намерена любить меня, пока это не убьет ее.

До самой могилы. Это то, чем мы являемся, всегда были. Такого рода связь, которая началась в смерти и будет длиться далеко за ее пределами.

Такое мрачное, болезненное признание в любви.

Очень похоже на Лиру.

— Часть меня всегда будет внутри тебя, — настаивает она, прижимаясь поцелуем к моей коже прямо в центре грудины.

Мой разум кричит: — Ты была во мне задолго до этого момента, дорогая.

Но мой рот остается закрытым, закрытым и не позволяющим произносить эти мысли вслух.

Вместо этого я решаю поцеловать ее снова, потому что не знаю, как объяснить то, что происходит сейчас внутри меня. Мы превращаемся в похотливый танец неуклюжих поцелуев, когда я веду ее спиной вперед к одному из столов. Наши тела сталкиваются на краю, опрокидывая бутылки и ручки.

Я убираю свой рот от ее рта и кручу ее так, чтобы повалить на ровную поверхность лицом вниз, прижавшись щекой к ряду моих фотографий. Платье, которое она выбрала сегодня, поразительное, обтягивает ее во всех местах, где должно, и нравится ей со всех сторон, так что жаль, что я должен его испортить.

Мой жадный палец хватается за низ декольте, разрывая материал, пока я не слышу удовлетворенный щелчок пуговиц, рассыпающихся по полу. Я обнажаю километры гладкой, бледной кожи на ее спине.

— Мне нравилось оно, — бормочет она, глядя на меня через плечо.

Я быстро опускаю поцелуй на середину ее позвоночника и смотрю на нее сверху вниз, прикрыв глаза.

— Я куплю тебе еще миллион таких.

Чего бы она ни захотела, она это получит.

Я бы подарил ей весь мир, если бы она попросила меня об этом.

Вместе мы дергаем и дергаем платье, пока оно не оказывается выброшенным через всю комнату, бессистемно разбросанным позади меня. Мне остается только оценить ее вид, склонившуюся над столом, километры молочной кожи, мягкие мышцы, недостатки и совершенства, выставленные напоказ.

Только она в одних трусиках ждет, когда я возьму ее так, как захочу.

Я провожу пальцем по ее позвоночнику, ухмыляясь, когда оставляю после себя мурашки. Звук расстегиваемого ремня заставляет ее затаить дыхание, и я наблюдаю, как она извивается от возбуждения. Ее задница поднимается, упираясь в переднюю часть моих брюк, трется вверх и вниз по моей длине, умоляя меня трахнуть ее.

Я позволяю ей играть, дразнить себя, пока она насаживается на мой член. Я опускаю руку на ее задницу, бледная кожа становится ярко-розовой. Она вздрагивает, с ее губ срывается тихий хнык.

— Я никогда не видел ничего настолько чертовски красивого, — мой голос тяжел от желания, когда я стягиваю ее трусики с ног, позволяя им сковать ее лодыжки. — Ты наклонилась, киска капает, умоляя меня трахнуть тебя в сыром виде.

Я спускаю штаны достаточно низко, чтобы освободить свой член, толстый, злой кончик которого капает на контуры ее задницы. Нет такой силы на этой планете, которая могла бы оторвать меня от нее прямо сейчас.

— Тэтчер, — стонет она, сокрушенно и умоляюще, словно она умрет, если я не трахну ее в эту секунду.

Обхватив пальцами основание члена, я глажу себя, наблюдая, как ее соки стекают по внутренней стороне бедер, как эта тугая пизда взывает ко мне, умоляет меня.

Я мучаю себя еще немного, поднося кончик члена к ее щели. Проводя им вверх и вниз, я покрываюсь ее возбуждением, блестящий розовый цвет ее киски втягивает меня внутрь.

Наклонившись над ее телом, прижавшись грудью к ее спине, я обхватываю пальцами ее горло. Я цепляюсь за мочку ее уха, мой горячий язык проходится по чувствительной коже.

— Нужная, одержимая членом маленькая шлюха, — рычу я. Мой член упирается в тепло ее тела, заставляя мои бедра подрагивать. — Скажи мне, как сильно ты этого хочешь.

Лира прижимается ко мне, ее руки вытянуты перед собой, она скребет когтями по столу.

— Пожалуйста, ты мне нужен, — умоляет она. — Пожалуйста, ангел.

Я впиваюсь зубами в стык ее шеи и плеча, слушая ее сладкий голос, называющий меня таким добродетельным именем. Имя, на которое у меня нет права, но я проглатываю его, съедая так, словно не притрагивался к еде несколько дней.

Встав, устав от игры с ней и мучений с самим собой, я направляю свой член к ее входу, ощущая жар ее стенок в тот момент, когда протискиваюсь в нее. Я проникаю в нее дюйм за дюймом, пока не чувствую, что достигаю дна, и мы оба стонем в тандеме от облегчения. Давление моих пальцев, впивающихся в ее тазобедренные кости, достаточно, чтобы оставить рубцы.

Все вокруг обостряется, каждый нерв горит. Я откидываю голову назад, наслаждаясь ощущением ее горячих, скользких стенок, обнимающих и обхватывающих меня. Она словно создана для меня.

Охваченный похотью, я достаю нож из брюк и провожу по хребту ее позвоночника, пока ее киска пульсирует вокруг моей длины. Я держу кончик ножа прямо между ее лопаток.

Это первобытно, то, как я погружаю острый край в ее плоть, вырезая букву Т на мягкости ее спины. Она вскрикивает, вжимаясь в меня задом, когда кровь просачивается из отметины.

— Больно, — она стонет.

— Ты можешь терпеть, детка. Ты так хороша для меня, красотка.

Во мне пробуждается плотское желание обладать ею, когда она истекает кровью в форме моих инициалов. На ней клеймо, на ней право.

Она моя. Вся, блядь, моя.

— Ты такой большой, — ворчит она, упираясь лицом в стол. — Я такая полная.

Я ухмыляюсь в садистском удовольствии, желая, чтобы она была настолько полна мной, что не смогла бы ходить, не чувствуя меня внутри себя. Вынув член до конца, я не даю ей предупреждения, прежде чем снова войти в нее.

От силы моих толчков у нее перехватывает дыхание, рваный стон прорывается сквозь зубы. Но она лежит неподвижно, как хорошая девочка, оставаясь на месте, как и должно быть.

— Не слишком ли много, питомец? Ты слишком полна? — я воркую, покровительственно поглаживая ее, когда мои бедра отводятся назад, прежде чем снова войти в ее пизду.

Она качает головой.

— Нет, нет. Я могу принять больше.

Каждый толчок грубее предыдущего, звук шлепающей кожи и пьянящие стоны нарастают. Я смотрю вниз, наблюдая, как мой скользкий ствол погружается в ее киску, вижу, как она сжимает меня, словно не хочет отпускать.

Это поджигает мою кровь, и я отпускаю ее тазобедренную кость, пробираюсь рукой по ее спине, пока не захватываю в кулак ее волосы. Ее тело выгибается, и я рывком поднимаю ее вверх, пока моя грудь не оказывается вровень с ее грудью.

Пот, покрывающий наши тела, смешивается, и мое теплое дыхание касается ее уха.

— Ты создана для моего члена, — я снова вхожу в нее, ощущая пульсацию ее задницы на своем животе. — Эта сладкая, тугая киска была создана, чтобы принять каждый дюйм.

Прижавшись губами к впадинке под ее челюстью, я чувствую, как неровно бьется ее пульс. Лира так близко; я чувствую, как она говорит. Как дрожит ее тугой канал, сжимаясь, словно в тисках. Моя свободная рука направляется к ней спереди, два пальца находят ее клитор.

Стол громко ударяется о стену, когда я тру ее бутон в ритме с моим изнурительным погружением. Это подстегивает ее крики блаженства, ее бедра снова врезаются в мои, встречая каждый толчок.

Я непрерывен, едва не шатаюсь, так как моя голова гудит от экстаза. Я чувствую, как напрягаются мои яйца, как оргазм поднимается по позвоночнику.

— Утопи мой член, — стону я. — Кончи для меня, детка.

Лира содрогается, когда кончает, дрожит и падает с обрыва. Ее тело растекается по моему стволу, пропитывая меня. Она застывает вокруг меня, отказываясь позволить мне выйти из ее тугого маленького тела. У меня нет другого выбора, кроме как выплеснуться внутрь нее.

Мой член дергается, из груди вырывается рваный стон, и я выпускаю струи и струи своей спермы глубоко внутрь нее. Я продолжаю вонзаться в нее, проталкивая свое семя так далеко, как оно может пройти, изливая его так много, что я чувствую, как оно вытекает из ее пизды, просачиваясь сквозь меня.

Все кажется туманным, дымка освобождения омывает меня, когда мой лоб опускается на ее плечо. Мои ноги дрожат, когда я выхожу из нее, чувствую, как она поворачивается подо мной, чтобы поймать мое опускающееся тело.

Ее лицо прижимается к моей шее, прижимаясь ко мне. Я хмыкаю, когда ее горячее дыхание касается моей влажной кожи. Наши груди прижаты друг к другу, оба дыхания пытаются выровняться.

— У тебя сердце колотится, — шепчет она, положив руку мне на грудь, чтобы успокоить биение в груди.

Я смеюсь, куски моих влажных волос падают перед моим лицом.

— Тебе никто не сказал? У меня его нет.

Она улыбается, ярко и ослепительно. Вся Лира и весь я.

Ее губы целуют засосы на моей шее, и она прихорашивается подо мной, такая гордая своим правом на меня, любуясь засохшими кровавыми сердечками, все еще окрашивающими мою кожу.

У меня неприятно защемило в груди, когда она снова заговорила.

— Ты можешь взять мое.

ГЛАВА 18

СУДЬБА

НЕИЗВЕСТНЫЙ

Он любит ее.

Я видел это в его глазах сегодня вечером, когда они думали, что за ними никто не наблюдает.

Я не могу винить мою милую Лиру. Она не виновата в том, что он ее обманывает. Я ждал слишком долго, и теперь она верит, что Тэтчер — ее единственная настоящая любовь.

Она не понимает. Она просто еще не видит этого.

Но она увидит.

Скоро она поймет, что мы всегда должны были быть вместе. Что нет более совершенной пары. Тэтчер был просто моей заменой, пока звезды не сошлись для нас.

Когда она наконец поймет, она будет извиняться. Она будет чувствовать себя очень виноватой за то, что заставила меня смотреть на них двоих вместе. Лира искупит свою вину за каждую секунду, проведенную в его объятиях, а не в моих.

Потому что она увидит, что мы созданы друг для друга.

Нет никого лучше для нее, чем я.

На этот раз история не повторится. Я не потеряю ее для другого Пирсона.

Не в этот раз. На этот раз они не победят.

На этот раз девушка достанется мне.

ГЛАВА 19

ОПЛАКИВАНИЕ РОЗЫ

ТЭТЧЕР

Траур — сложная вещь.

Это пятно, которое никогда не исчезает. Жжение утраты исчезает, но у тебя остается эта рваная рана, которая не зарубцевалась. Она просто продолжает течь, и вы принимаете это.

Наступает время, когда вы теряете так много людей, что все, чем вы теперь являетесь, — это одна огромная рана. Все, что вы можете сделать, это оплакивать тех, кого вы потеряли, и надеяться, что вы не умрете от потери крови.

Мэй Пирсон заслуживала лучшей жизни, чем у нее была.

Она заслуживала лучшего сына, лучшего внука. Она была слишком милой женщиной, чтобы прожить всю жизнь с таким недостатком любви. Мэй заслуживала семью, которая обнимала ее, смеялась и проводила с ней вечера в саду.

Я относился к ней теплее, чем к кому-либо другому, и все же наши отношения оставались холодными.

Когда я проснулся утром, Лира лежала у меня на груди, ее тело было прижато к моему, как у обезьяны-паука, бедра лежали на моих, а ноги были подогнуты под бока.

Должно быть, мы заснули в гостиной после того, как она потребовала поработать над своим проектом, раз уж у нее есть пауки для его наполнения. Диван был до смешного неудобным, но, когда мои глаза адаптировались к утреннему свету, я выдержал боль в течение нескольких мгновений. Несколько продолжительных эпизодов, когда я любовался ею, пока она спала.

Лира не из тех, кто сладко спит. Она не выглядит ангельской или умиротворенной. Наоборот, она больше похожа на дикого зверя.

Пучки волос, разлетающиеся во все стороны, такие пушистые и завитые, что почти трудно разглядеть ее лицо. Она спит с открытым ртом, и нет в мире будильника, который был бы достаточно громким, чтобы разбудить ее.

Но она была прекрасна.

В хаотичном, диком смысле.

Та же незнакомая боль отозвалась в моей груди, чего было более чем достаточно, чтобы заставить меня двигаться. Это заставило меня запаниковать.

Я осторожно оторвал ее от своего тела, положил подушку ей под голову и накрыл одеялом ее ноги, прежде чем исчезнуть из хижины.

Мой план был пробежаться по лесу вокруг дома Лиры, но я просто продолжал бежать, пока не оказался здесь, у ворот семейного кладбища, запыхавшийся и покрытый неприличным количеством пота.

Я не знаю точно, почему я здесь и что заставило меня бежать так далеко ранним утром, но если бы мне пришлось гадать?

Возможно, потому что я знал, что единственным человеком, который мог бы объяснить, что со мной происходит, была бы Мэй. Я мог бы рассказать ей о внезапном приступе изжоги, которая кажется мне худшим случаем, который я когда-либо испытывал, и у нее был бы ответ, как это лечить.

Мокрая земля издает ужасный хлюпающий звук, когда я прохожу по могилам моих предков. Здесь похоронены все с фамилией Пирсон, начиная с человека, который основал этот город.

Я пробираюсь сквозь них, пока не нахожу самое новое надгробие. На могиле стоит высокая статуя ангела, и я не могу удержаться от ухмылки, думая о том, как бы она ненавидела эту безвкусную штуку.

Когда мне было четырнадцать, мой учитель английского языка в девятом классе публично высмеяла Сайласа перед всем классом учеников. Она вслух разобрала заблуждения в его сочинении и, по сути, сказала ему, что не имеет значения, сколько денег у его отца, это не изменит того факта, что у него шизофрения и он никогда ничего не добьется из-за этого.

Я оставил мертвого оленя на ее крыльце, кишки были разбросаны по ступеням входа, а на двери нарисовано простое послание кровью животного.

Ты следующая.

Я был более чем рад, когда на следующее утро она написала заявление об уходе.

Эта идея, или, по крайней мере, ее зачатки, исходили от Мэй.

Она не говорила мне оставить разрезанное животное на пороге дома, но она поняла, что со мной не так, как только я вернулся домой из школы в тот день.

Она сказала, что мой друг был неправ, и это нормально, что я злюсь.

Это был первый раз, когда кто-то распознал во мне эмоцию и дал мне понять, что это нормально — чувствовать ее.

Присев на корточки, я провел рукой по надгробию. На могильной плите совершенно неподвижно лежит роза. Трава под моими ногами наконец-то растет. У земли нет времени на воспоминания; она просто продолжает жить, как будто нашего горя не существует.

Я не верю в то, что можно говорить вслух с теми, кто ушел. Куда бы они ни ушли, я не думаю, что они нас слышат, а если и слышат, то какая польза от моих слов?

Однако, только один раз.

В этот единственный раз, ради Мэй, я сделаю то, что должен был сделать, пока она была жива.

— Я бы хотел, чтобы ты попросила меня сыграть что-нибудь, что расскажет тебе о том, как я жил, — я прослеживаю бороздки ее имени на камне. — Я бы сыграл «Clair de lune», потому что знаю, что она была твоей любимой, и я надеюсь, что она скажет тебе, что я скучаю по тебе.

Смерть — это неизбежная участь. Но если кто-то и заслуживает больше времени, может быть, даже бессмертия, то это Мэй.

— Я найду того, кто сделал это с тобой, Мэй. Я не был идеальным внуком, но это? Это я могу тебе обещать.

Я скорблю по ней, как скорбел по Розмари. Я злюсь, что два человека, которые заслуживали лучшего конца, так и не получили его. Для меня не имеет смысла, что такие люди, как я, все еще могут дышать, а такие, как Рози и Мэй, никогда больше не почувствуют биение собственного сердца.

Взяв цветок со своего места, я покатал розу без шипов между пальцами. Тот, кто оставил ее здесь, должно быть, сделал это всего несколько часов назад. Поднеся лепестки к носу, я чувствую свежесть цветка, как будто его сорвали с куста всего несколько часов назад.

Цветочный, сладкий аромат обжигает мой нос. Аромат врывается в мою память, роя мысли, которые были похоронены давным-давно. Мой желудок сокращается, и внезапно я отрываюсь от надгробия моей бабушки и попадаю в воспоминания, которые я запер.

— У каждой розы свой неповторимый запах, — его голос похож на уголь. — Точно так же, как каждая женщина несет в себе особый аромат. Даже в смерти это заслуживает признания.

Мои пальцы сырые, ладони обожжены от слишком сильного воздействия химикатов. Я вижу, как образуются новые волдыри там, где после заживления со временем выросли бы мозоли. Сегодня я использовал слишком много отбеливателя, но у меня не было другого выбора.

Крови было слишком много для одного кувшина.

Рука моего отца в перчатке тянется к ведру, стоящему слева от него, прежде чем он рассыпает содержимое по верхнему слою свежеуложенной земли. Самодельное удобрение для нового розового куста в саду поместья.

— Он расцветет насыщенным абрикосовым цветом и побледнеет к краям, — говорит он мне, как будто мне не все равно, какого цвета будет цветок. — А запах...

Генри прерывается, поднимает голову к небу, как будто делает глубокий вдох, вспоминая давний запах.

— Будет пахнуть как чай, — он вдавливает руки в почву. — Это первое, что я замечаю в женщине. Как она пахнет, как подобрать к ней идеальную розу.

Я смотрю вниз на белую бирку в моих маленьких руках.

Лидия — нацарапано неаккуратным почерком по всему материалу. Я видел много подобных бирок, но имя всегда было другим.

Дженнифер.

Иоланда.

Нина.

Доун.

Все женщины, которых он превратил в свой новый любимый цветок. Женщины, которых я видел свисающими со стропил садового сарая.

Я ничего не знал о них. Ни их любимого цвета, ни того, есть ли у них дети. Боялись ли они темноты, как я, или срезали ли они корочку со своих бутербродов. Они были чужими для меня и в жизни, и в смерти.

Но я знаю, на что похожа их кровь. Как он ощущается в моих руках, как он обжигает мой нос, и один только запах — это то, что будит меня каждую ночь в холодном поту. Как можно так близко знать внутренности чьего-то тела, но при этом не знать ничего, кроме его имени?

Я сглатываю комок в горле, ожидая, пока он закончит. Когда он закончил, он протянул руку, внутренняя сторона его перчаток окрасилась в розовый цвет. Шагнув вперед, я кладу табличку с именем в его руку и смотрю, как он привязывает ее к небольшой палке, торчащей из земли.

Генри встает, вытирает пыль с рук и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Дует ветер, развевая мои волосы перед лицом, и когда он тянется, чтобы убрать их с моих глаз, я отступаю назад, избегая его прикосновения.

— Эти розы — мой дизайн, — он смотрит в сад. — Но ты будешь моим наследием. Мое совершенное творение, Александр. Ты помнишь мое самое первое правило?

Я смотрю вниз на свежеуложенную землю, последнее пристанище женщины по имени Лидия. Ее семья никогда не узнает, что случилось с ней в том сарае. Они никогда не узнают подробностей уборки или того, что мой отец превратил ее в самодельное удобрение для своего розария.

Они никогда не смогут похоронить ее должным образом, потому что, кроме конечности, которую он оставил городу для поиска, никто никогда не найдет остатки ее тела.

— Никогда не говори о том, что скрывается под розами.

Цветок выпадает из моей руки, падая на мокрую землю, и меня внезапно начинает тошнить. Я прижимаю руку к животу, сгибая колено. Считаю до трех. Я делаю глубокий вдох. Считаю до десяти. Я делаю глубокий вдох. Считаю до двадцати пяти. Я делаю глубокий вдох.

Но непоколебимая тошнота не проходит. Воспоминание за воспоминанием проносится перед моим мысленным взором с неумолимым требованием вспомнить. Плотина разрушилась; коробка, в которой я все это хранил, взорвалась, и теперь у меня остались моменты, которые я никогда не хотел вспоминать.

Ветер завывает, деревья стонут от его силы. На горизонте гроза. Голубое небо становится тошнотворно серым, треск молний освещает облака вдалеке.

Я думал, что когда Генри Пирсона увезли в тюрьму, это была последняя его игра. Он больше не имел надо мной власти, как только захлопнулись решетки его камеры.

Я был свободен от него.

От его правил. Конечно, он впился бы в меня своими когтями из тюрьмы. Найдет способ вторгнуться в мою жизнь на расстоянии. Нарциссу нужно знать, что он все еще влияет на меня, нужно напоминать мне, кто сделал меня тем человеком, которым я являюсь сегодня. Я — его замечательное достижение, его любимец, вундеркинд. Он не может просто оставить меня невредимым.

Генри требует контроля, и он потерял его, попав в тюрьму.

Это его способ восстановить эту власть.

Он отказывается гнить, не убедившись, что я знаю, что если бы не он? Я бы не существовал.

Розы.

Единственное отличие Имитатора от моего отца — это розы, которые он оставляет вместе с частями тела.

Единственный человек, который знает, что Генри Пирсон сделал с телами этих женщин — это я. Полиция никогда не находила их, никогда не заставляла его расколоться настолько, чтобы раскрыть это.

Это были только он и я.

Наш последний маленький секрет.

Я хранил его только как рычаг давления, чтобы если что-то подобное случится? Я бы пригрозил раскрыть место, где каждая женщина была оставлена разлагаться. Его погребение, эти тела? Это было его последнее преимущество перед полицией. Как только он это потеряет, для него все будет кончено.

Я был так слеп. Ответ смотрел на меня все это время, прямо на виду. Имитатор играл со всеми нами, но цветок? Это не его рук дело.

Мой отец точно знает, кто убийца-подражатель.

Части тела, записки, оставленные на коже — все это было для полиции. Это было для мальчиков.

Розы? Генри сказал ему оставить их для меня.

Он знал, что я догадаюсь.

И теперь он не оставил мне выбора.

Это последний вариант, если я хочу, чтобы люди вокруг меня выжили.

Пришло время нанести визит дорогому папочке.

ГЛАВА 20

КАЗНЬ

ТЭТЧЕР

Тэтчер: Я знаю, как найти убийцу-подражателя.

Алистер: Что ты нашел?

Рук: Я тоже. Поместье Синклеров.

Тэтчер: Прости, Ван Дорен. Это не Истон.

Рук: Я говорю это от чистого сердца, отвали.

Алистер: У вас есть доказательства?

Тэтчер: Нет. Но я могу их достать.

Алистер: Что тебе нужно?

Тэтчер: Отвлечь внимание.

Алистер: Как именно?

Тэтчер: Так, чтобы я мог незамеченным войти в тюрьму и выйти из нее.

Рук: Ооо, черт возьми, да.

Алистер: Рук, даже не думай об этом.

* Рук удалил Алистера из группового чата. *

Рук: Теперь, когда папы нет.

Рук: Давайте, блядь, подожжем это место.

ГЛАВА 21

ПОЛНОЧЬ И БАГРОВЫЙ ЦВЕТ

ЛИРА

«Единственный способ избавиться от искушения — это поддаться ему».

Помогало ли это мотивировать тебя в твоем преследовании меня? Или оно выделено только потому, что кажется тебе важным?

— T.

Я ухмыляюсь, погружаясь в ванну, упираясь затылком в бортик, пока вода смачивает волосы на затылке. Непослушные волосы выпали из пучка, но у меня нет сил мыть их сегодня.

Вместо этого я зубами оттягиваю колпачок ручки и пишу чуть ниже аккуратного шрифта Тэтчер.

Ты слишком много себе льстишь. Не все цитаты, которые мне нравятся, связаны с тобой.

— Л.

Переаннотирование Тэтчером некоторых моих любимых книг быстро становится одним из моих любимых способов скоротать время. Постоянное перескакивание с места на место по пустым страницам книг, его отрывистые замечания под моими личными мыслями или его собственными выделенными строчками.

Когда он заканчивал читать книгу, которую я уже аннотировала, он просовывал ее под мою дверь, как секретное послание, а когда я заканчивала защищать все свои любимые цитаты или рассуждения, я клала ее на его тумбочку.

«Мир изменился, потому что ты сделана из слоновой кости и золота. Изгибы твоих губ переписывают историю».

«Быть увиденным как слоновая кость и золото»

— это то, что я написала на странице много лет назад в этом экземпляре «Портрет Дориана Грея».

Мир изменился, потому что ты сделана из полуночи и пунцового цвета. Изгибы твоих губ переписывают мою цель.

— T.

Пальцы ног покачиваются под водой, в нос ударяет запах пены из ванны с цветущей вишней. Я виню ароматный запах в том, почему мои глаза слезятся.

Мы словно незнакомцы, взявшие в руки один и тот же роман, не похожие друг на друга и не знающие друг друга в лицо, но связанные так глубоко благодаря этим маленьким заметкам, которые мы писали между строк. Я узнала о нем столько нового, о том, что он, возможно, и не замечал, что делится со мной.

Такие мысли, о которых я никогда бы не узнала, просто наблюдая за ним. Такое глубокое знакомство с Тэтчером не похоже ни на что из того, что я когда-либо испытывала, и я никогда не хотела прекращать жить этим.

«Я хочу заставить Ромео ревновать. Я хочу, чтобы мертвые влюбленные всего мира слышали наш смех и грустили. Я хочу, чтобы дыхание нашей страсти всколыхнуло пыль в сознании, чтобы их пепел пробудил боль».

Я оставила маленькие сердечки вокруг цитаты.

Это роман о нарциссе, чья зацикленность на себе убила его. И это то, что ты подчеркиваешь? Ты неизлечимый романтик, дорогая. Как я стал твоей навязчивой идеей?

— T.

Я непривлекательно фыркнула. Было бы гораздо проще влюбиться буквально в любого другого. Но я не хочу легко. Я никогда не хотела легкой любви.

Я хочу любви, которая стоит борьбы. Потребление, нездоровая привязанность. Такую, когда ты не можешь понять, где заканчивается один человек и начинается другой. Я хочу любви, которая причиняет боль, потому что она настоящая.

Я всегда знала, что Тэтчер будет единственным человеком, который даст мне это.

Осторожно, эта битва аннотаций кажется очень романтичной. Возможно, я обращаю тебя, ангел.

— Л.

— Ты когда-нибудь спишь?

Я слегка подпрыгиваю, смотрю на дверь и вижу там Тэтчера. Его растрепанные, беспорядочные волосы говорят о том, что он только что проснулся, и я никогда не видела ничего более очаровательного.

— Ты родилась ночным существом? — зевок овладевает его телом, прежде чем он проводит волосами по лицу. — Стоит ли мне беспокоиться о том, что у тебя вырастут крылья и ты превратишься в летучую мышь?

Я смотрю на него из ванной, прикрывая рот книгой, чтобы скрыть улыбку.

Его плечо прижато к дверной раме, руки скрещены перед голой грудью. На Тэтчере только пара обтягивающих черных боксеров, материал натянут на его сильные бедра. Мои глаза практически облизывают контуры его пресса.

Мое сердце замирает при виде красивых фиолетово-красных синяков, украшающих его ключицы и грудь. Я чувствую себя немного виноватой за то, что испортила такого идеального человека, но мне нравится, что они показывают всему миру, что он мой.

Сонное выражение его лица кажется таким уязвимым.

Мои соски твердеют под теплой водой, живот покалывает от желания.

Я ненасытна.

До того, как он прикоснулся ко мне, я не считала себя сексуальной личностью. Я имею в виду, что до Тэтча меня никогда не целовали. Но теперь, когда я знаю, каков он на ощупь, как он заставляет меня чувствовать себя, я никогда не смогу насытиться.

— Тебе приснился кошмар? — спрашиваю я, закрывая книгу и кладя ручку между страницами, чтобы не потерять место. Я сажусь чуть выше, холодный воздух обдувает мою грудь, когда я тянусь вперед, чтобы положить книгу на крышку унитаза.

— Это просто сны, Лира, — он закатывает глаза, в очередной раз отрицая, как мало он спит из-за ночных ужасов, которые мучают его сны.

Повернувшись всем телом, я кладу руки на край ванны и упираюсь в них подбородком, наблюдая, как он проходит дальше в ванную, берет книгу с сиденья и перелистывает страницы.

— Ты расскажешь мне о них?

— Мои сны?

— Да.

— Почему?

Я вздыхаю, закатывая глаза. Иногда он может быть таким сложным. Все его мысли имеют какой-то извращенный скрытый мотив. Как будто идея о том, что кто-то просто хочет быть добрым, неправдоподобна.

— Потому что я забочусь о тебе, Тэтчер, — я позволила своей голове упасть на руку, прислонившись к краю ванны. — Я хочу знать эти вещи о тебе. Я хочу знать о твоих снах. Почему ты ушел вчера утром, словно тебя кто-то поджег, а вернулся весь в поту. Я знаю, тебе трудно это понять, но тебе больше не придется справляться со всем в одиночку.

Он перелистывает страницы «Портрет Дориана Грея» — потрепанный экземпляр потрескался у корешка, а страницы потускнели. Я позволяю ему посидеть в тишине, давая ему возможность выбрать, как он хочет ответить.

Если он пока не хочет говорить мне, я пойму. Я не буду давить на него, чтобы он дал мне больше, чем готов дать. Нельзя требовать, чтобы лев превратился в зебру. Я не могу требовать от мальчика, который ничего не знает о любви, безупречно ориентироваться в отношениях, как мужчина.

Когда он молчит, я протягиваю руку и нежными движениями обвожу кольцо моей матери на его мизинце.

— Я собираюсь увидеться с отцом.

Это признание заставляет мою руку отдернуться назад, и я вздрагиваю от того, как эти слова атакуют мою защиту. От резкого движения вокруг меня бурлит вода.

— Что? — я подавилась словами, когда они выпали. — Зачем?

Я не ожидала этого. Я думала, что он скажет что-то о своих снах. Но не это.

Сколько времени прошло с тех пор, как Тэтчер видел своего отца? Говорил с ним? Ответил на письмо, которое он отправил? Последнее, что он видел, это как его запихивают в кузов полицейской машины.

— Не по своей воле, — резко поправляет он, как будто это должно меня успокоить. — Вчера утром я ходил на могилу Мэй. Там я кое-что понял — Генри знает, кто такой Имитатор. Если бы я мог предположить, он втянул себя в это, чтобы снова оказаться рядом со мной. Независимо от этого, он может быть нашим единственным вариантом, чтобы положить конец всему этому.

Мое сердце опускается к моим ногам.

Страх пронзает меня насквозь, и я начинаю бороться или бежать.

Я не позволю ему сделать это.

Он не может этого сделать.

— Хорошо, — я киваю. — Тогда пошли Алистера или Рука.

— Единственный человек, с которым он будет говорить, это я, — он поворачивается так, что оказывается полностью лицом ко мне в ванной. — Он сделал это, чтобы привлечь мое внимание; посылать их было бы бессмысленно. Я знаю своего отца.

Паника поднимается в моем горле, внезапное желание вырвать или закричать накатывает на меня, как набегающая волна. Слезы застилают уголки моих глаз, когда я вспоминаю взгляд Генри в ту ночь, когда он убил мою мать.

Как жестоко они выглядели. Холодные, неумолимые, они даже не были человеческими. Тэтчера никогда, никогда так не смотрели. Ни разу. Они были суровыми, резкими, холодными, но ничто не сравнится с отсутствием сочувствия в ту ночь.

— Тогда я пойду.

Глаза Тэтчера превратились в щели, челюсть сжалась, мускул на щеке дернулся. Его голос настолько мрачен, что по коже пробегает холодок.

— Только через мой труп.

От воды вокруг меня идет пар, но мне очень холодно. Слезы катятся из моих глаз, горло сжимается. Я так много хочу сказать, но единственное, что выходит, это «Ты не можешь уйти».

Видя страдание на моем лице, он наклоняется вперед, сведя брови, и обводит указательным пальцем свободный локон, тихонько пощипывая его.

— Он не собирается меня убивать, — уверяет он меня. — Ты оказываешь ему слишком большую милость, дорогой фантом. Со мной все будет в порядке.

— Я не беспокоюсь об этом, — я жую свою нижнюю губу, моя голова сильно трясется. Боль во всей моей груди так ощутима, эта эмоциональная боль вызывает такую физическую реакцию.

— Тогда почему ты так настаиваешь на том, чтобы я не ехал?

— Я просто... — я сделала паузу, не зная, как это сказать, чувствуя себя немного сумасшедшей. — Я только что получила тебя. Наконец-то, после всех этих лет, ты у меня есть. Я снимала слой за слоем. И теперь я добралась сюда.

Я опираюсь на колени, обнажая верхнюю половину туловища от прохладного воздуха. Мои соски сразу же затвердели, но я не обращаю внимания на свою наготу. Вместо этого я тыкаю пальцем в его грудь, чуть выше сердца.

— Я сейчас здесь, и мне страшно представить, кем ты станешь, когда выйдешь оттуда, Тэтчер.

Генри нанес Тэтчу непоправимый ущерб. Непростительные, ужасные вещи. Этот человек заставил своего ребенка чувствовать, что у него нет эмоций, убил его молодость и превратил его в машину для убийства.

Чем ближе мне становится Тэтчер, тем дальше он отдаляется от авторитета Генри. Каким он будет после встречи с отцом спустя столько лет?

Его рука опускается на мою щеку, потирая слезы, текущие по моей щеке. Я отталкиваю его прикосновения, закрывая глаза, когда мое тело содрогается от паники.

Я не могу позволить ему сделать это. Мы не можем пройти через это.

— Генри Пирсон больше не контролирует меня, — отвечает он, его тон непреклонен, как будто он пытается заставить себя поверить в это.

Я не уверена, кого нужно убеждать больше — меня или себя.

— Кто я есть, кем я становлюсь, это уже не имеет ничего общего с ним.

— Из-за него я потеряла все. Я не потеряю тебя из-за него.

Неприятная полоса гнева пронзила меня. Я никогда никого не ненавидела так, как Генри Пирсона. Было бы радостно наблюдать за его смертью. Моя рука обвивается вокруг запястья Тэтча, крепко сжимая его, пока мои ногти не начинают впиваться в слабую кожу на его пульсе.

— Я клянусь, Тэтчер, если из-за него я потеряю тебя, я убью его. Ты понимаешь это? — я призываю, умоляя его понять, на что я способна, если с ним что-то случится. — Я убью, ты слышишь меня? Я буду...

Его движения заглушают мои слова.

Он встает, поднимает ногу и заходит в воду вместе со мной. Длинные худые руки обхватывают мою талию, когда он садится в ванну, и ошеломляющее чувство безопасности овладевает мной. Вода плещется на бортиках, но мы не обращаем на это внимания, когда он затаскивает меня к себе на колени, располагаясь так, что я обхватываю его талию, а его спина удобно упирается в край ванны.

— Полегче, маленькая мисс Смерть, — он опускает свой лоб на мой, его пальцы вырисовывают круги на моей пояснице. — Ножи прочь. Я никуда не уйду. Я здесь.

Мои пальцы зарываются в волосы на его затылке, перебирая пряди. Наше дыхание смешивается, я вдыхаю каждый его выдох, желая дышать только его воздухом.

— Не делай этого со мной, пожалуйста, — прошу я.

Мое тело трепещет, и я прижимаюсь к его коленям, жаждая близости, которая возникает, когда он находится внутри меня. Я хочу постоянно находиться под его гребаной кожей. Мне нужно, чтобы он потерялся во мне прямо сейчас, забыл о том, что ходил к своему мерзавцу — отцу, и никогда больше не вспоминал об этом.

— Я делаю это для тебя, Лира, — бормочет он, руки скользят вниз, пока он не хватает меня за задницу обеими руками. — Если мы хотим выкарабкаться из этого, у меня нет другого выбора.

Я не могу остановить слезы, текущие по моему лицу. Может быть, это слезы, которые мне давно нужно было выпустить. Но моя печаль не заглушает моего желания его. Моя грудь упирается в его широкую грудь, голая кожа против голой кожи.

Он уйдет, несмотря на мои мольбы. Ничто не заставит его передумать, когда он что-то решит. Он слишком упрям для своего собственного гребаного блага.

— Если ты забудешь, кто ты там, — шепчу я, крутя бедрами против выпуклости в его боксерах, — вспомни, каково это — быть со мной.

Левая сторона его рта наклоняется вверх.

— Как я могу забыть?

Мои губы крадут все слова, которые у нас оставались. Это не лихорадочный или торопливый, это нежный поцелуй, который говорит, что я хочу запомнить каждую бороздку твоего рта, я хочу защитить эти хрупкие частички тебя, которые слишком остры для других, но у меня теперь есть перчатки, и ты не можешь порезать меня. Даже если бы они порезали мои ладони, все было бы в порядке.

Ради него я бы истекала кровью. Ради него это стоит того.

Я чувствую вкус соли собственных слез, когда облизываю шов на его губах, погружаясь в его рот и пробуя его на вкус. Мои бедра скрежещут по его твердеющей длине, и я стону, когда его толстый ствол касается пучка нервов между моими бедрами.

Наши руки блуждают, тела танцуют в вальсе потребностей. Его губы перемещаются к уголку моего рта, через челюсть и вниз по горлу. Я чувствую, как его руки обхватывают нижнюю часть моих грудей, приподнимая их, а его язык проводит по моим соскам.

Горячий, влажный рот Тэтчера нежно посасывает бутон, пока я двигаю бедрами навстречу ему. Он не торопится с каждой грудью, массируя их кончиками пальцев и покусывая чувствительную плоть, прежде чем слизать жжение боли.

Я хочу держать его подальше от отца, защитить его от боли, от того изнуряющего влияния, которое Генри все еще оказывает на него. Я жажду этого, даже если это нереально, и я позволяю этой потребности подпитывать мою похоть.

Моя кровь пылает, бурлит в низу живота. Я позволяю своим пальцам погрузиться в воду и рывком спускаю пояс его боксеров, пока не обхватываю рукой его пульсирующий член.

Он стонет в мою кожу, сжимая меня крепче. Я прикусываю уже имеющиеся засосы, провожу языком по кончику его чувствительной головки.

Вместе мы стягиваем его боксеры, чтобы полностью обнажить его, и мое тело перемещается так, чтобы оказаться чуть выше его талии.

— Оседлай меня, — требует Тэтчер. — Дай мне почувствовать, как ты берешь каждый дюйм меня внутри этой одержимой киски.

Его слова ударяют по моей коже, как хлыст, заставляя тупую боль в моем сердце усилиться до почти болезненной точки. Потянувшись под себя, я обхватила рукой основание его ствола, погладила его несколько раз, прежде чем провести головкой члена по моим скользким складкам.

Я дрожу, когда он упирается в мой вход, медленное дразнение убивает нас обоих. Наконец, избавив нас обоих от страданий, я позволяю своему весу упасть, опускаюсь на его длину и вбираю его до упора одним движением.

Его неоспоримая полнота заставляет меня хныкать. Я чувствую его везде, до самых пальцев ног. Мой живот сжимается от полноты. Я наслаждаюсь этим ощущением еще несколько мгновений, крепко сжимаясь вокруг него, прежде чем установить медленный темп.

Пальцы Тэтчера обхватывают мои бедра, направляя меня вверх и вниз по его стволу. Вода переливается через край ванны на пол и колышется вокруг нас, пока он погружается в мое тело.

— Так чертовски сладко, — стонет он, откидывая голову назад и обнажая нити вен, опоясывающие его шею. — Так тесно.

Я наклоняюсь к нему, мои руки лежат на его плечах, чтобы сохранить равновесие. Когда он снова смотрит на меня, наши лица соприкасаются, губы всего в нескольких сантиметрах друг от друга, но не двигаются, чтобы поцеловать друг друга. Я покачиваю бедрами, работая его членом внутри и снаружи меня, пока мы вдыхаем друг друга, обмениваясь стонами и вздохами.

— Такая милая крошка. Такая хорошая девочка для меня, дорогая.

Это ощущение отличается от того, что было в другие разы.

С Тэтчером это было срочно, отчаянно, жестоко, мы гнались за кайфом, который исходил от тел друг друга, но это? Чувство какое-то горько-сладкое. Мы прижимаемся друг к другу, боясь потерять тепло. Мы тихо стонем и колотимся сердцами.

— Ты так чертовски хорош, — бормочу я, запустив пальцы в его волосы. — Я никогда не хочу останавливаться.

Я скачу на нем быстрее, и он встречает мои толчки снизу, врываясь в меня. Моя грудь подпрыгивает в такт моим движениям. Его губы пробегают по моей щеке, мои ресницы трепещут на его лбу.

— Тогда не надо.

Прикусив нижнюю губу, мои бедра горят, я продолжаю наш темп, пока мой оргазм не подкрадывается ко мне, как тайна. Это не взрыв, как в прошлый раз — нет, это мягкая волна, которая накатывает на меня, посылая меня в блаженство так же сильно.

Я чувствую его повсюду, спираль в моем животе щелкает, когда мои внутренние стенки прижимаются к его. Я хнычу, прижимаясь к его коже, глаза плотно закрыты, а тело напрягается от удовольствия. Тэтчер сильнее сжимает мои бедра, вдавливаясь в меня небрежными толчками.

Его бедра шлепаются о мою задницу, когда он трахает меня во время кульминации, вызывая волну за волной наслаждения, топя меня в тепле. Мой клитор трется о его тонизированный живот, когда он погружается в меня, перевозбуждение почти слишком велико, чтобы справиться с ним.

— Кончи для меня еще раз, — простонал он, задыхаясь.

Я обхватываю его шею руками, зарываясь лицом в его шею, и качаю головой.

— Я не думаю, что смогу, — шепчу я, трение моего клитора усиливается.

Он обхватывает меня рукой за талию, заставляя оставаться на месте, когда он с силой входит в меня. Шлепки мокрой кожи эхом отдаются в ванной, его сердце бьется о мое собственное, а мои ногти впиваются в его спину.

— Будь хорошей девочкой, детка. Дай мне еще один, — воркует он, ударяя в ту точку глубоко внутри меня. — Я хочу почувствовать, как твоя красивая пизда сжимается вокруг меня. Выдои из меня мою сперму.

Я издаю задушенный всхлип блаженства в его плечо, когда он трахает меня сильнее, стимулируя мой клитор в процессе. Это все так сильно, слишком сильно, что у меня нет выбора, кроме как снова упасть через край.

— Вот так, — кусает он мое плечо. — Ты чувствуешь, как мой член умоляет твою киску кончить? Ты такая сладкая для меня, любимая. Такая красивая девочка, кончающая в меня.

Это электрический ток, который гудит во мне, моя киска напрягается и отпускается несколько раз, когда я кончаю снова. Тэтчер практически рычит мне в ухо, мое имя звучит на его губах как прерывистый вздох, и он всаживается в меня еще раз, прежде чем излиться в меня. Никогда в жизни я не была так благодарна за противозачаточные средства.

Я откидываюсь назад, чтобы посмотреть на него, настолько сосредоточенная на последствиях своего оргазма, что от увиденного у меня почти перехватывает дыхание. Его брови нахмурены, а соблазнительные губы слегка приоткрыты, когда он позволяет себе потеряться в удовольствии. В этот момент он не является ни одним из тех, кем его рисует мир. Он не монстр и не убийца — он выглядит ангельски, запертый в эйфории.

Наши тела опускаются вместе, восстанавливая дыхание, когда мы погружаемся в изнеможение друг с другом. Я прижимаюсь к его груди, а он не делает никаких движений, чтобы отстраниться от меня.

Мы просто существуем друг с другом вот так.

Прежде чем я успеваю подумать об этом, я говорю.

— Мне кажется, я знала тебя в прошлой жизни. Ты думаешь, это безумие?

Кончики моих пальцев проводят по линии его ключиц.

— Нет, — я слышу улыбку в его голосе. — Но то, что я хочу знать тебя в каждой жизни после этой, возможно.

ГЛАВА 22

ЛЕГКОЕ ОТВЛЕЧЕНИЕ

РУК

— Где ты был?

— В аду.

Алистер уставился на меня, невесело, как обычно.

Никакая киска Брайар не сделает этого чувака менее занозой в моей заднице.

Занося последние две канистры с бензином, я оглядываю пустой вестибюль исторического здания. Ратуша находится здесь с момента основания Пондероз Спрингс. Это идеальная жертва, достаточно удаленная, чтобы огонь не перекинулся на другое здание, но при этом расположенная на вершине небольшого холма, с которого открывается вид на город. Одно из самых первых зданий, семья Ван Дорен построила его голыми руками.

Мы — наследие судей и адвокатов. Это наше наследие в этих стенах.

Поэтично, что именно я собираюсь сжечь его дотла.

— Мы уверены, что твой отец выполнит свою часть работы? — спрашивает он, беря банку с жидкостью для зажигалок из моей кучи горючей жидкости, которая лежит на полу перед нами.

— Если он хочет сохранить свою работу, он это сделает, — я зажал спичку между зубами. — Я сомневаюсь, что они позволят ему занять место судьи, если все узнают о многолетнем насилии.

Прошло очень много времени с тех пор, как я просил отца о чем-либо. Полагаю, это даже не считается, учитывая, что это шантаж. Но нам нужно доставить Тэтчера в тюрьму Римонд, и, к сожалению, единственный человек, которого я знаю с такими связями, — Теодор Ван Дорен, самый печально известный окружной прокурор Пондероз Спрингс.

Нам нужен был свой человек, и я его нашел.

— Он не в восторге от того, что помогает нам, а Тэтчер был чертовски раздражен тем, что ему придется работать с Тео, несмотря ни на что.

Плечи Алистера напрягаются, и я вижу, как он вздрагивает.

— Ты не сказал ему, почему мы это делаем, не так ли?

Что именно должен сделать парень, чтобы завоевать здесь доверие?

— Я не чертовски глуп, придурок. Все, что знает мой отец, это то, что Тэтчеру нужно было навестить Генри. Он даже не знает об этом, — я покачал кувшином перед его лицом, чтобы подчеркнуть часть плана.

Очевидно, мне пришлось поделиться тем, что Тэтчер жив и я знаю, где он находится. Мой отец мог бы легко сдать его полиции, но они не знают его так, как я.

Он считает себя праведником; он совершает аморальные поступки только во имя своего Бога. Если я запятнаю этот образ, который он себе нарисовал, он превратится в ничто. Это заманчиво, независимо от того, будет он молчать или нет, но я работаю над прощением.

Вжух и все такое.

— А если он скажет, что к черту его репутацию, и сдаст Тэтча? Или не выполнит приказ? Что тогда, Рук? — Алистер скрещивает руки перед грудью, подталкивая меня. — Вовлекать Тео было плохой идеей. Я говорил тебе об этом.

Я скрежещу зубами, раздраженный его суетой. Я не в настроении ссориться с ним.

У нас есть дела, и мы не входим в этот список. Все было бы гораздо проще, если бы я не понимал, почему он так волнуется. Мы не хотим потерять еще одного друга, брата во всех смыслах этого слова, кроме крови.

— Тогда мы убьем его, — прямо говорю я.

Он думает, что я выше того, чтобы убить человека, который годами выбивал из меня дерьмо? Кто породил это желание причинять боль? Кто исказил мое видение, пока я искренне не поверил, что шрамы, которые я носил, были платой за все мои грехи?

— Я делаю все возможное, чтобы положить этому конец. Мы должны были рискнуть, Алистер. Ради Сайласа, ради Рози. Я хочу, чтобы Сэйдж была в безопасности, и она никогда не будет в безопасности, пока все это не закончится.

Пока Стивен и Истон Синклер живы и свободны, Сэйдж будет бороться. Бессонные ночи, плохие сны, отказ от еды. Я наблюдаю за ней изо дня в день, за тем, как она надевает сильную, красивую маску для всего мира.

Но я вижу ее, когда мы остаемся одни, и вижу, как огонь, горящий в ней, дрожит, превращаясь в угли, угасая с каждой секундой, и это чертовски убивает меня. Ее глаза грустные, и они не горят так ярко. Ночью? Она прижимается ко мне так, будто это последний раз, когда она прикасается ко мне, каждую ночь.

Сэйдж так скептически относится к будущему, что это съедает ее настоящее заживо.

В мире нет ничего, чем бы я не рискнул ради нее, включая самого себя. Я бы не стал прорываться через ад, чтобы вернуться к ней, если бы ее попытались забрать. Я хочу вытащить ее из этого токсичного места, подтолкнуть ее к осуществлению своей мечты и вдохнуть в нее все те жизни, которые они украли.

Я хочу всего для Сэйдж Донахью, потому что она этого заслуживает. Ради нее я готов схватить весь мир голыми руками, обожженный и окровавленный.

— У нас есть двадцать минут, чтобы поджечь это место, — напоминаю я ему. — Мне нужно, чтобы ты расставил газовые баллончики по комнате, но не открывай их, мать твою, пока я не вернусь.

— И что ты собираешься делать?

— Я буду действовать с тыла, поджигая по мере продвижения. Так что будь готов бежать.

Я двигаюсь к коридору, запах бензина заставляет мою кровь нагреваться.

Я судорожно сжимаю пальцы, понимая, что через несколько минут все здание будет охвачено пламенем. В городе не останется ни одного жителя, который бы не видел этого пламени. Это моя арена. Огонь — мое оружие, и я более чем готов им орудовать.

Алистер хватает меня за плечо, удерживая на месте.

— Не поджигай себя, — Его лицо каменное, но голос строгий, как у отца. Всегда заботится обо мне, даже когда я ненавижу это.

На моем лице появляется злая улыбка, спички в кармане практически поют.

— Зажигай, Колдуэлл. Это самое интересное.

АЛИСТЕР

Я дал Брайар обещание несколько месяцев назад. О чем сейчас жалею, когда запах огня усиливается, и я заканчиваю расставлять по холлу все закрытые канистры с жидкостью для зажигалок и бензином.

Я поклялся маленькой воровке, что выберусь из этого.

В тот момент, слушая, как она говорит о нашем будущем и о том, как, по ее мнению, оно будет выглядеть, когда мы покинем это место, было легко пообещать, что я доживу до этого. Так чертовски легко, как и все остальное, когда я с ней.

Я хочу быть человеком, который держит свое слово, но я знал, что я сделаю, если будет хуже.

Я бы не дрогнул пожертвовать собой, если бы это означало, что она выберется живой и невредимой. Брайар, она сильная, она переживет мою смерть, в конце концов, она будет жить дальше и найдет счастье, которое заслужила.

Но если бы с ней что-нибудь случилось? Я бы не сказал того же о себе.

Мне всегда было комфортно во тьме; я родился в ней. Но теперь? Я не знаю, как жить в мире без света, который дает она.

Мои пальцы сгибаются. Отсутствие контроля над своей судьбой раздражает меня до чертиков.

Я смотрю на свой телефон, проверяю время, наблюдая, как оно утекает. Меня бесит, что это был наш единственный выход — обратиться за помощью к дерьмовому отцу Рука. Единственное, что может быть хорошего в том, что Тео Ван Дорен откроет рот, это то, что я наконец-то смогу свернуть ему шею под своим ботинком.

Глядя в коридор, я вижу серый дым, клубящийся под закрытыми дверями. Он поднимается по стенам, пылающими лианами прокладывая себе путь к потолку. Пот выступает у меня на лбу, так как температура в здании повышается. Мои легкие жаждут свежего воздуха.

Я в двух секундах от того, чтобы найти пиротехника, когда он врывается в двери зала заседаний городского совета, за ним летит клубы дыма, а позади него пылает огонь.

С капюшоном и черной маской из ткани, закрывающей лицо от носа вниз, он сливается с дымом, как будто это одно и то же.

— Нам пора, — он идет к углам холла, отвинчивая крышки на закрытых газовых баллончиках, которые я расставил по комнате.

— Думаешь? — саркастически бормочу я, глядя на то, как снижается видимость.

Мы движемся к выходу, зная, что у нас есть около пяти минут, прежде чем все имеющиеся полицейские и пожарные ворвутся внутрь этой дыры. Моя рука хватает дверную ручку, крутя ее в пальцах.

— Не надо! — кричит Рук сзади меня, швыряя кепку мне на затылок. — Такое впечатление, что ты пытаешься убить меня на хрен. Когда мы это откроем, воздух осветит это место, как ублюдок. Дай мне закончить, и тогда мы сможем открыть его вместе.

Мои коренные зубы скрежещут, челюсть сжимается. Если он взорвет меня, клянусь, я охренею... Закончив, он бежит к двери, делает глубокий вдох и дает мне команду открыть дверь.

— Встретимся в Стиксе?

Я киваю.

— В Стиксе.

Я открываю дверь, и чувствую, как он срывается с места в мертвый спринт.

— Давай, давай, давай... — бормочет он, спрыгивая со ступенек здания и направляясь к лужайке перед домом, где стоит небольшой фонтан.

Чувствуя его срочность, я следую его примеру и бегу за ним. Когда мои ноги ступают на траву, грохот взрыва позади меня заставляет меня упасть на землю. Волны жара, идущие сзади меня, заставляют меня зажмуриться.

Я уже видел много его пожаров, но они никогда не были такими.

Звук бьющегося стекла и раскалывающегося дерева отдается эхом. Я поворачиваюсь, в ушах громко звенит, и вижу ратушу, окутанную оранжево-красным пламенем. Мстительное пламя лижет бока здания, сжигая крышу.

Это один огромный средний палец для жителей этого гниющего города.

— Думаешь, это достаточно большой отвлекающий маневр? — ухмыляется Рук, наблюдая за происходящим на земле рядом со мной, лежа на земле и вдыхая свежий воздух.

Словно услышав его голос, вдалеке раздается вой полицейских сирен, и снова появляется настоятельная необходимость убраться отсюда на хрен. Готовясь встать, готовясь добраться до машины и уехать как можно быстрее, я слышу голос.

Причина, по которой мы это начали. Почему мы остались в Пондероз Спрингс. Это голос, который никогда не просил нас пройти через это, но мы отказались позволить ему сделать это в одиночку.

Его месть стала нашей. Его боль была нашей общей.

Четвертый и последний член ублюдочных сыновей-основателей Пондероз Спрингс.

— Я ухожу, а ты позволяешь Руку взять на себя руководство? — его голос дымный, тихий, протяжный. — Ты потерял свое преимущество, Колдуэлл.

Добро пожаловать домой, Сайлас.

ГЛАВА 23

СОЗДАТЕЛЬ

ТЭТЧЕР

За толстой металлической дверью звенят цепи.

Мои пальцы пробегают по встроенной полке прямо над небольшой кроватью в стиле бункера, все книги перечислены в алфавитном порядке. Под кроватью лежит матрас, устаревший, изношенный, с пятнами ужасного желтого цвета, но отлично сделанный. Вдоль выцветших белых стен наклеены газетные вырезки, а в углу стоит металлический унитаз, переносящий бог знает какие болезни.

Здесь пахнет плесенью и затхлой одеждой. Чисто, но все же от него исходит определенная вонь. Знакомая.

Если бы я протянул руки, мне бы хватило еще нескольких сантиметров, чтобы коснуться обеих стен этой комнаты. Это та самая дыра, в которой погиб мой отец. Никакого контакта с внешним миром, никакого солнечного света.

Только бетонный блок шесть на девять.

Стон открываемой двери обращает мое внимание на тех, кто входит внутрь. Я контролирую ситуацию, снова говорю я себе. Он не сделает и не скажет ничего такого, что могло бы нарушить мой невозмутимый вид.

Я контролирую себя.

Генри Пирсон всегда был условно привлекательным мужчиной. Мужчина, которого можно увидеть в продуктовом магазине, с ярко-голубыми глазами, настолько ясными, что они могут заставить вас перевести взгляд. Подтянутый отец с хорошо уложенными светлыми волосами на другой стороне улицы, который улыбается, когда вы пробегаете мимо. Может быть, даже свидание вслепую, с которым вас свела подруга и который хорошо одет и излучает уверенность в себе.

Приятный, воспринимаемый, заурядный.

Тюремный воздух и время не были добры к нему, не то чтобы я ожидал этого.

— У вас есть двадцать минут, — напоминает мне охранник за его спиной, прежде чем затолкать заключенного в камеру и закрыть дверь, фактически заперев нас здесь друг с другом.

Тишина трещит в воздухе, как сухая молния, готовая ударить в любую секунду. Волоски на моем затылке встают дыбом, когда я рассматриваю стоящего передо мной человека.

Похоже, что за все время, проведенное здесь, он нашел время, чтобы поддержать свое телосложение. Все такой же высокий и худой, как я помню. А вот грязная борода — это что-то новенькое. Морщины вокруг носа и рта состарили его, а может быть, дело в одиночном заключении.

Но его глаза.

Они ничуть не изменились.

— Привет, Генри.

Он следит за мной, изменения за последние несколько лет с тех пор, как он видел меня, окрашены в сине-красный оттенок полицейских огней. Я был ребенком, стоял у входа в дом и смотрел, как его уводят.

— Александр! — его голос — шелк, змея, поджидающая в траве. Раньше я вздрагивал, когда он говорил. — Посмотри на себя!

Он сцепляет руки перед собой, качая головой, как будто он так рад меня видеть, так переполнен родительским восхищением.

Я понимаю, что теперь на несколько дюймов выше его. Он больше не возвышается надо мной, как в детстве. Это тот человек, который властвовал надо мной в детстве? Тот, кто контролировал каждый мой шаг?

— Ты выглядишь сильным, — говорит он, одобрительно кивая головой, на его лице улыбка. — Я неплохо справился, не так ли?

Ему свойственно приписывать себе заслуги, грандиозное чувство важности, которое дает ему право на успех каждого, независимо от его участия. Нарциссические наклонности умирают тяжело.

Я решаю полностью проигнорировать это замечание, чтобы не привлекать к нему внимания, которого он ищет.

— Прости меня, если я не отвечаю тебе взаимностью, — хмыкаю я, потирая большим и указательным пальцами друг о друга. — Оранжевый тебе не идет.

Генри смеется, гогоча. Это кнут против сырой, влажной кожи.

Это в его характере — оставаться спокойным, устойчиво незатронутым, потому что его мало волнуют чувства других людей. Отстраненность, которая делала его пугающим, заставляла людей бояться его.

Этот смех просачивался сквозь стены сарая, пока он работал. Я слушал его в тандеме с леденящими кровь криками часами, ожидая, когда он закончит, чтобы я мог убрать за ним.

Всегда убираю за ним.

— Ты наконец-то пришел извиниться за то, что оставил меня гнить здесь? — спрашивает он, потирая запястья, на которых застегнуты наручники. — Сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз видел своего сына?

Недостаточно много.

— Я не знал, что из-за меня тебя бросили в тюрьму, — я качнул головой в сторону. — Неужели я все это время убивал всех этих женщин?

Дело в том, что Генри любит играть с вашим разумом, запугивать и манипулировать, пока вы не поверите только словам, которые выходят из его уст. Он умен, но у всех психопатов есть слабое место.

У него это его эго.

— Не относись ко мне, как к дураку, сынок. Ты оставил в живых эту девочку-крысу, свидетеля. А теперь вот это, — он трясет цепями, держащими его взаперти, как будто я их не вижу, — вот до чего я опустился. Я должен извиниться перед тобой, по крайней мере.

Мои коренные зубы скрежещут, и я сдерживаю горячую волну гнева, которая хочет вырваться из моего рта. Конечно, он винит в своем падении меня. Как будто не он убил Фиби Эббот по шаблону, в приступе паники, потому что она собиралась рассказать полиции обо всем, что видела, как он делал в том сарае.

Нет, конечно, он никогда не признается, что запаниковал. Только не Генри Пирсон. Этот человек совершенен, не поддается влиянию — он никогда бы не стал своей собственной гибелью.

— Я пришел сюда не для того, чтобы говорить с тобой о прошлом, — говорю я вместо этого, мой тон ровный.

Он улыбается, мрачно, не показывая зубов, прежде чем занять место на маленьком деревянном стуле в углу. Оранжевый комбинезон колышется, когда он двигается.

— Конечно, нет, — говорит он, отмахиваясь от меня. — Почему бы нам не поговорить о том, чем ты занимался? Ты уже начал работать в семейном бизнесе?

Убил кого-нибудь недавно?

Я поправляю запонки, ухмыляясь. Конечно, он хочет знать. Поболтать, подпитать его фантазии мрачными рассказами о том, что я делал без него. Но я не дам ему такого удовольствия. Пусть увядает вместе со своими воспоминаниями.

— У тебя есть подражатель, — я облизываю передние зубы.

Кладя лодыжку на колено, он кладет руки на бедра. На его лице застыла ухмылка, и я стараюсь не дрожать. Иногда мы так похожи, у нас так много одинаковых привычек.

Он так болезненно нормален в этой маске.

— Как лестно, — воркует он, хлопая в ладоши, с любопытными глазами. — Оставляет конечности и все такое?

Я киваю, подпитывая его любопытство, чтобы привлечь его внимание.

— Заметки вырезаны на коже, а полные тела не найдены.

Он хмыкает, складывая губы вместе.

— Мне нравится внимание к деталям.

— Но есть одна вещь, которая отличается, — я наблюдаю за ним, за тем, как он реагирует на мои следующие слова. — Он оставляет розы с частями тела.

Словно почувствовав мое подозрение, он меняет черты лица, давая мне безучастный ответ.

— У всех серийных убийц есть визитная карточка, даже у тех, кого вдохновил я.

— Розы были оставлены для меня, подарок от тебя, — я провожу пальцами по корешкам его книг и беру одну с полки. — Кто он, Генри?

— Ты думаешь, я знаю? — мне не нужно смотреть на него, чтобы понять, что на его лице изображено идеальное замешательство. — Как я могу? У меня уже много лет не было посетителей. Возможно, это просто твое подсознание скучает по отцу.

Я перебираю пальцами страницы, поднимаю взгляд от книги и вижу, что он стоит, ухмыляясь, гордый собой за то, что привел меня сюда. Он думает, что поймал меня в эту игру в кошки — мышки, заманил в ловушку и готов поиграть со мной.

Вот только он забывает, что не знает, как я работаю.

Генри раскрыл мне все свои карты с момента моего рождения. Я знаю, как он действует, как работает его мозг, его следующий ход, как его читать. Он показал мне все, и я научился.

Никто не знает обидчика так, как обиженный.

Но он забывает, что он показал мне все, что знает. Я знаю все о том, как он работает, как он действует. Он ничего не знает обо мне, только то, что, по его мнению, он сделал из меня.

— Ха, — я нахмуриваю брови, захлопывая книгу. — Жаль. Я думал... — легкая усмешка слетает с моих губ. — Ну, думаю, неважно, что я думал.

Я отложил книгу и направился к двери камеры, чтобы постучать и дать охраннику знать, что я готов уйти, когда он резко переключился, подняв руки вверх.

— Подождите, что ты подумал?

— Ну, его работа... — я облизываю нижнюю губу, демонстрируя это. — Превосходна. Я не знал никого, кроме тебя, кто был бы способен на что-то настолько... неуловимое. Я думал, что ты должно быть помогал ему, но, полагаю, даже самое великое можно воссоздать.

Я пожимаю плечами, поднимая руку к двери.

Лучший способ напасть на нарцисса — это погладить его эго. Ему нужна была платформа, чтобы хвастаться своей работой, чтобы осознать, что он сделал. Выдавливание этого из него не принесет мне никакой пользы.

— Ничто не может превзойти оригинал. В конце концов, он всего лишь подражатель, — его голос звучит резче, пустота в глазах становится более очевидной.

Туман человечности рассеивается на его чертах, и я вижу, как на поверхность выползает человек, который вырастил меня. Его обаяние исчезает, и маска сочувствия спадает.

— О, я не знаю об этом. Ты бы видел, что о нем пишут в газетах. Они не могут перестать восторгаться им. Он практически переписывает историю, плодовитый убийца, настолько известный, что они даже не помнят человека, которому он подражал.

Цепи, фиксирующие его, гремят, когда он стоит, его грудь касается моего плеча, наши тела настолько близки, что я чувствую тепло, исходящее от него волнами.

— Они всегда будут помнить меня, — его глаза темнеют, челюсть сжата, но не от гнева, а от неуважения.

Вот он.

Мясник Весны.

— Время прошло, — говорю я бесстрастно. — Они знают, что ты никогда не выберешься отсюда. Какой вред ты можешь причинить? Они больше не боятся тебя.

Из его рта вырывается маниакальный смех, истерически высокий, с ядом. Мой позвоночник напрягается, ногти впиваются в ладони.

Все те женщины, которые умерли от этого звука.

Их плоть нанизана на крюки для мяса. Истерзанные и истекающие кровью, как животные.

Моя мама, моя милая, добрая мама.

— Ты контролируешь ситуацию, — повторяю я про себя. Вдыхая через нос, я сжимаю челюсти. — Ты контролируешь себя. Ты ему не принадлежишь. Он не создавал тебя.

— Единственная причина существования этого подражателя, — он вскидывает руки вверх, — это я! Это моя память пугает их, а не он!

Запах его дыхания заставляет мое горло сжиматься, а в желудке зарождается рвотный позыв. Я не хотел быть здесь, не хотел приходить сюда. Злость лижет мой позвоночник, тихо закипая.

Я не должен был сюда приходить.

— Ты дал свое согласие импотенту, который не был достаточно креативным, чтобы придумать свой собственный дизайн? — я облизываю зубы, ухмыляясь от злости. Я смотрю на него исподлобья, потому что хочу, чтобы он знал, что я считаю его ниже себя. Пыль вздымается вокруг моих оксфордов. — Тюрьма сделала тебя слабым, отец.

Его дыхание обдувает мое лицо, и от его запаха комната начинает кружиться.

Отбеливатель обжигает мои пальцы, запах запекшейся плоти.

Человеческие трупы, разрезанные металлом, размолотые на куски.

Его дыхание у моего уха.

— Ни капли крови на этом полу, Александр. Ни капли.

Мы — два паука, сплетенные в шелк. Если я собираюсь умереть в его паутине, он умрет вместе со мной. Я держу его там, где хочу, но я теряю хватку. Моя грудь горит, а мозг болит, когда воспоминание за воспоминанием освобождается.

Внутри меня щелкают цепи, клетки, в которые я поместил свое детское — я, — распахиваются.

Он смотрит на меня, наблюдая. Края его рта искривляются, превращаясь в изображение хищника. Я опускаю глаза, отказываясь быть его добычей.

— Хорошо сыграно, сынок. Очень хорошо сыграно, — он кивает головой, проводит рукой по подбородку, заставляя кандалы щелкнуть. — Ты сделал все это для милой маленькой девочки Эббот?

Эта бетонная комната недостаточно велика для того количества ярости, которое сжигает мои вены. Я мог бы утопить его. За несколько секунд он превратился из центра моей травмы в мишень.

Он превращается во всех тех мужчин, за которыми я охотился. Безымянные лица, которые кричали под тяжестью моего клинка.

Он совершенно не знает, что такое страдание, но скоро узнает.

— У женщин Эббот есть скверная привычка искать то, что им вредно. Она такая же сладкая на вкус, как Фиби? — Он злобно ухмыляется. От желтого оттенка его зубов меня тошнит.

Я хватаюсь за переднюю часть его комбинезона, пальцы впиваются в материал. Ярость и адреналин накачивают меня силой, о которой я даже не подозревал. Я поднимаю его с пола за рубашку и бросаю в стену позади него.

Он хрипит, когда я держу его там, и смотрит на меня так, будто никогда не видел меня раньше. Как будто он не узнает человека перед собой, и я не могу с этим не согласиться. Я даже не могу узнать себя.

— С кем ты работаешь, Генри. Гало? Синклер? — шиплю я, желая посмотреть, как ему больно.

— Это поэтично, Тэтчер. Проклятие поколений. Ты планируешь повторить нашу историю?

Я тяну его, ткань растягивается, звук разрыва отдается эхом, прежде чем я врезаюсь спиной в стену с ужасающим стуком. Его позвоночник соприкасается с бетоном, и я молюсь, чтобы он сломался надвое.

— Мне надоело играть с тобой в игры, — мой голос надтреснут, извращенное рычание царапает мое горло.

На меня смотрят безэмоциональные глаза.

— Вот оно, — дышит он. — Мой прекрасный, совершенный монстр. Это твое право по рождению, Александр. Ты не сможешь убежать от него. Ты и я — одно и то же.

— Мы совсем не похожи.

— Осторожнее, сын. Похоже, ты дал ей власть покончить с тобой, — он насмехается. — Лира Эббот не сможет исправить то, кем ты был рожден стать. Она будет бежать от этого, как они все делают. Никто никогда не сможет полюбить то, что я создал в тебе.

Для меня не имело значения, сможет Лира полюбить меня или нет.

Я бы принял ее одержимость. Я бы взял ее и питал ее каждый день нашей жизни.

И если она станет причиной моего падения? Пусть будет так.

Я позволю ей сделать это. Сам вручу ей нож и позволю закончить это наследие. Род Пирсонов может умереть вместе со мной.

Только она могла дать мне конец, потому что именно я дал Лире начало.

— Я создал тебя идеальным, и посмотри, во что ты позволил ей превратить себя.

Я дергаю его вперед, посылая его прямо в твердый барьер передо мной. Кости дребезжат, и он морщится от боли. Снова, снова и снова. Все, что я вижу, — красное, пока я впечатываю его тело в бетон, пока его рубашка не разрывается на куски, растертые моими пальцами.

Его тело оседает на пол, он кашляет, когда кровь брызжет на его потрескавшиеся губы. Он пытается отдышаться и стонет, глядя на меня.

— Ты погубил меня! — кричу я, мой голос грохочет по стенам. Слюна брызжет ему в лицо. Я прижимаю руку к груди. — Ты взял здорового, нормального ребенка и превратил меня в это.

— Давай, Александр.

Его пальцы выжимают жизнь из глаз моей матери.

— Если ты чувствуешь, убей это, сын. Убей.

Пот собирается на воротнике моего костюма, моя крупная фигура нависает над человеком, который мучает мои сны, который отнял у меня всякую надежду на нормальную жизнь и заставил меня стать монстром.

— Ты родился таким. Я лишь взращивал то, что уже было. Я пытался сделать из тебя что-то великое. Не моя вина, что у тебя не получилось, — он вытирает кровь у себя на губах тыльной стороной ладони.

Я приседаю на корточки, чтобы быть с ним на уровне глаз.

— Ты знаешь, чем я отплатил тебе за все то воспитание, которое ты делал, папа? За все твои правила? Всю уборку? — я беру его лицо в свои руки, сжимая его челюсть между пальцами. — Я убиваю мужчин, которые такие же, как ты. Грустные. Жалкие. Слабоумные подонки. Я перехитряю их, одолеваю их, я их убиваю. Каждый раз, когда я наблюдаю, как свет уходит из их глаз, это всегда ты на столе. Когда я снимаю с них кожу, извлекаю их органы, это всегда ты, умирающий от моей руки.

Реальность моих слов топит меня. Принятие гремит в моем желудке, и что-то внутри меня разрывается на части. Как будто я всю жизнь смотрел в зеркало и видел лишь темную, зловещую фигуру, смотрящую на меня.

Никаких черт лица, только картина мрачного, теневого присутствия.

Наконец-то я могу увидеть себя в отражении.

— Ты не подготовил протеже. Ты создал свою гибель.

На мгновение я смотрю на него сверху вниз. Этот слабый человек. Волосы редеют, он постарел, все ближе и ближе к своему последнему дню, когда они закончат его правление смертельной инъекцией.

Идя сюда, я не боялся, что он вернет себе власть. У него нет власти, потому что я отказываюсь ее ему давать. Я лучше, сильнее, чем он мог себе представить.

Я боялся приезда из-за того, что это заставит меня вспомнить.

Все скелеты моего прошлого оживают, вырываются из своих безымянных могил и выползают на передний план моего сознания, и я не уверен, как я справлюсь с последствиями этого.

Я отворачиваюсь от него, плюю на пол его камеры, пока иду к двери и стучу по толстому металлу.

— Александр, — кашляет он, но я не даю ему возможности обернуться. Я просто делаю паузу. — Может, я и совершил несколько плохих поступков, но я никогда не причинял тебе вреда. Это должно что-то значить.

Это не раскаяние.

Это игра.

Хамелеон меняет цвета, чтобы избежать смерти. Он знает, что узы, связывавшие нас, разрушились, что я ухожу и никогда не вернусь. Это его последняя возможность заманить меня обратно.

Снаружи звенят ключи охранника. Наше время вместе истекло, песок времени окончательно иссяк. Я слышу его голос еще раз перед тем, как дверь его гроба снова захлопывается, и я оставляю его гнить.

Последний подарок от Мясника Весны.

Возможно, он станет моим самым любимым.

— Коннер Годфри.

ГЛАВА 24

ПРИРОЖДЕННЫЙ ХИЩНИК

ЛИРА

— Готово! — кричу я, поднимаясь из сидячего положения. Моя футболка в тонкую полоску поднимается чуть выше пупка, холодный сквозняк обдувает мою открытую кожу.

Улыбка на моем лице немного спадает, когда единственной компанией для меня становятся звуки Эдвина Коллинза, играющие через мои колонки. Здесь нет никого, кто мог бы отпраздновать вместе со мной, что только заставляет меня задуматься о том, почему я сейчас единственный человек в моем доме.

Работа над дизайном паука должна была отвлечь меня.

Я смотрю вниз на витиеватую черную викторианскую раму, мои пальцы прослеживают закрученный узор. За стеклом — моя искусственная фиолетовая паутина, на создание которой ушло слишком много времени. Все это время я думала о том, насколько талантливыми должны быть пауки, чтобы плести их так легко.

Несколько пауков расположились на вершине паутины, боком, вверх ногами, правой стороной вверх. Они рассыпаны вокруг, чтобы конечный проект выглядел законченным и полным. Интересно, позволит ли мне Тэтчер повесить ее в своей комнате, ведь именно он купил большинство экземпляров в этой стеклянной рамке?

Скорее всего, нет.

Он мог бы купить их, но чтобы смотреть на них каждую ночь? Сомнительно. Я все еще не убедила его покормить Альви, которая, заметьте, самая милая змея на планете. Я медленно продвигалась вперед, пытаясь убедить его, что все мои существа и насекомые не так уж плохи.

Мой телефон зажужжал на столе, напоминая, что мне нужно обновить его, а в верхней части экрана замигало время.

Почти полночь.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как он ушел, и мое беспокойство только усиливается, чем дольше я здесь сижу. Я хочу, чтобы он вошел в дверь, целый и живой. Но я с ужасом представляю себе версию, которая появится на моем пороге.

Сладости. Я хочу сладкого. Единственная логичная реакция на этот стресс — наесться как можно больше сахара, прежде чем впасть в диабетическую кому.

Я прохожу через гостиную на кухню, мои босые ноги стучат по паркетному полу, пока я пробираюсь к кладовой. В моем списке дел, которые нужно сделать в ближайшее время, поход за продуктами занял первое место, потому что полки практически пусты.

Я просматриваю коробки с овсянкой, к которым я никогда не прикасалась — думаю, я купила их только потому, что сказала себе, что начну питаться более здоровой пищей, что продолжалось примерно два дня.

— Бинго, — шепчу я себе.

Я встаю на цыпочки, тянусь к вишням «Queen Anne cordial» на верхнем шкафу. Контейнер задевает кончики моих пальцев, и я тянусь чуть выше, вытягивая свое тело настолько, насколько это возможно.

Почти... почти...

ТУД. ТУД. ТУД. ТУД. ТУД.

С моих губ срывается крик. Мое сердце подпрыгивает в горле, неровный ритм заставляет мелкие волоски на затылке подняться. Я прижимаю руку к груди, пытаясь заставить сердце замедлиться.

Я стою лицом ко входу в кладовку, навострив уши. Мои пальцы обхватывают раму, я заглядываю в гостиную и смотрю на входную дверь.

Музыка продолжает играть, пока я смотрю на дверь, жду, моргаю, надеясь, что звук — лишь плод моего гиперактивного воображения. Песня подходит к концу, из динамиков вырываются струйки, после чего наступает короткая пауза тишины.

Я считаю, сколько раз моя грудь поднимается и опускается, прежде чем снова раздается стук.

ТУД. ТУД. ТУД. ТУД. ТУД.

Мое тело дергается. Сила ударов в дверь заставляет ее дребезжать, сотрясая дерево, пока тот, кто ждет снаружи, требует входа. Я вытираю пересохшие губы, ноги немного шатаются, когда я бегу к кухонному столу и хватаю большой поварской нож из блока.

Лезвие блестит в тусклом свете, и я крепко сжимаю его в кулаке. Я не спеша иду в гостиную, прислушиваясь к шагам снаружи или голосам, но меня встречает только тишина.

Играет другая песня, и я проклинаю себя за то, что включила ее так громко.

Я слышу свой пульс в ушах, когда обхватываю рукой дверную ручку. Сделав несколько спокойных, глубоких вдохов и подняв нож, я готовлюсь к атаке, как только она откроется.

Резкий воздух врывается в дом, как только я распахиваю дверь.

Снаружи царит кромешная тьма. Опавшие листья от дуновения ветерка закручиваются в маленькие торнадо на переднем дворе, и я быстро включаю фонарь на крыльце. Он оживает, создавая небольшое свечение, но я все еще никого не вижу.

Мой мозг говорит мне, что это был просто ветер. Но интуиция говорит, что у ветра не настолько сильные руки, чтобы так колотить по входной двери.

Я делаю шаг через раму, и мои босые ноги ступают на сырое крыльцо. Ночь в Орегоне прохладная, и мои джинсы и футболка плохо справляются с задачей защиты от холода. Немного опустив нож в руке, я смотрю налево и направо и вижу только качели на крыльце и маленький столик.

Все на своих местах. Ничто не было нарушено.

— Привет? — зову я в темноту.

Лес, окружающий мой участок, смотрит на меня, деревья стонут от силы ветра, а порыв ветра расчесывает мои волосы перед лицом.

Да, Лира, хороший ход. Убийца-психопат определенно ответит. Боги, ты ведешь себя так, будто никогда не видела ни одного клишированного фильма ужасов. Ни одного, мать твою.

Еще раз окинув взглядом крыльцо и двор перед домом, я возвращаюсь в тепло и закрываю за собой дверь. Она защелкивается, и я делаю вдох, припадая лбом к дереву.

— Глупо, — бормочу я про себя, поднимая голову от двери и опуская ее обратно. — Скорее всего, это был просто енот, большой енот. Бешеный енот!

Я смеюсь, оборачиваясь. Когда мои глаза поднимаются вверх, воздух в легких резко падает и испаряется до тех пор, пока я не перестаю дышать. Потому что это было не животное, ползущее к крыльцу.

— Коннер? — я колеблюсь, пытаюсь сглотнуть, глядя на мужчину в моей гостиной.

Коннер Годфри стоит над журнальным столиком, глядя вниз на мой законченный проект. Пистолет лежит у него на боку, и на короткую секунду я думаю про себя: — Вот так я и умру.

— Ты закончила его, — тихо говорит он, улыбаясь. — Это прекрасно.

Я иду вперед, нож все еще сжат в руке. Пуля вылетит гораздо быстрее, чем я успею бросить в него это. Это если я вообще попаду в цель.

— Что ты здесь делаешь?

— Я пришел сюда за тобой, — он слегка морщится, когда заканчивает фразу, боль во рту и языке, вероятно, мешает ему говорить.

Когда я видела его в последний раз, он был пронзен клинком Тэтчера, и я оставила его там истекать кровью. В последний раз, когда мы были вместе, он пытался засунуть свой язык мне в горло.

— Ты не должен быть здесь, Коннер, — говорю я спокойно, не желая раздражать человека с более мощным оружием, чем у меня. — Тебе нужно уйти.

Его глаза стекленеют, когда он смотрит на меня, он поднимает голову, но также поднимает пистолет. Он направляет ствол в мою сторону, наклоняя голову.

— Присаживайся, Лира, — он указывает на диван перед собой. — Я хочу, чтобы ты кое-что увидела.

Я так сильно прикусываю губу, что чувствую вкус крови на языке. Мой пульс некомфортно давит на виски. Тэтчер скоро вернется домой, верно? Он должен скоро быть дома.

Все, что мне нужно сделать, это тянуть время, пока он не появится.

Я прохожу в гостиную, двигаясь осторожно, так как его пистолет отслеживает мои движения, пока я не сажусь на диван, как он и просил.

— Положи это на стол. Тебе не нужно защищаться от меня, мисс Эббот, — улыбка на его лице вызывает у меня тошноту. — Я никогда не причиню тебе вреда. Если только ты меня не заставишь.

Трагический случай дежавю омывает меня.

Генри не хотел причинять боль моей матери. Ее действия, то, что она отвернулась от него, привело к ее смерти. Так он ей сказал.

Я стараюсь не думать о том, как моя мать влюбилась в такого человека, как Генри Пирсон. Что произошло между ними, что заставило ее полюбить его. Хотя Тэтчер имеет с ним общие черты, в моих глазах он никогда не был похож на своего отца. Я всегда видела остатки сочувствия и человечности под его холодной внешностью.

Думаю, теперь я поняла, как легко она попала в его ловушку. Она думала, что знает его, доверяет ему, но это была лишь маска, которую он хотел, чтобы она видела.

Я сделала это с Коннером.

Хотя наши отношения не были романтическими, я доверяла ему как другу. Думала, что он добрый, нежный и хочет для меня самого лучшего. Невинный, безобидный человек, который не причинит вреда ни одной душе.

Эта маска была ложью.

Одной большой, извращенной ложью.

Неужели я вечно буду проклята за плохое суждение? Неужели слепое доверие — это наследственное? Отказываться от всего плохого и видеть в ком-то только хорошее?

— Я так долго ждал этого момента.

Мой взгляд останавливается на том, как он протягивает руку, пытаясь убрать локон с моего лица, но я вздрагиваю, отшатываюсь от него и направляюсь к спинке дивана.

— Положи нож на стол, Лира, — требует он, направляя пистолет мне в грудь. — Я больше не буду просить.

Его выражение лица портится. Я больше не узнаю этого человека, стоящего передо мной. Коннер всегда был обычным, повседневным парнем. Повседневная одежда, опрятный внешний вид, притягивающие карие глаза.

А этот человек? Одет в черное, волосы взъерошены, как будто он слишком часто проводил по ним пальцами, глаза — бусинки и омрачены... Я не знаю его. Они чувствуют себя как два разных человека.

Я делаю то, что он просит, надеясь, что где бы ни был Тэтчер, он близко. Нож щелкает о стол, и мои руки падают обратно на колени. Мышцы на его челюсти подергиваются, когда он отводит руку назад и тянется за спину, чтобы достать что-то из заднего кармана.

— Это было бы намного проще, если бы я мог больше говорить, но я принес тебе кое-что почитать, чтобы ты могла понять, чтобы ты увидела, что я делаю.

Он бросает на стол коричневый кожаный журнал, небольшой, с несколькими страницами, что-то, что можно держать при себе в любую секунду дня.

— Коннер, что ты хочешь от меня? Почему ты здесь? Это из-за Стивена — он заставляет тебя это делать?

Я не сомневаюсь, что он здесь по своей воле, но, возможно, я смогу успокоить его еще на некоторое время, играя в его игру и делая вид, что мне не все равно. Я уверена, что он здесь, чтобы отомстить Тэтчеру, используя для этого меня.

Его эго было уязвлено, и это его возмездие.

— Я хочу, чтобы ты прочитала это, — повторяет он, морщась при произнесении слов. — Как только ты это сделаешь, все обретет смысл.

— Почему ты не можешь...

— Читай! — его голос заставляет меня подпрыгнуть, и журнальный столик сотрясается под его кулаком, когда он втыкает пистолет в книгу и прижимает ее стволом ко мне.

— Ладно, ладно, — я пытаюсь проглотить комок в горле, но с каждым движением пистолета мое сердце замирает. Мои руки дрожат, когда я поднимаю журнал в кожаном переплете.

Я открываю его на случайной странице, планируя пропустить написанные слова, чтобы успокоить его, но после первых нескольких предложений я обнаруживаю, что действительно читаю.

Запись № 20

С того момента, как я увидел Лиру Эббот, приехавшую в университет Холлоу Хайтс, я понял, что она — мой второй шанс на любовь. Взрослая и красивая. Фиби не была благодарна. Она не ценила меня. Она выбрала Генри даже после того, как я рассказал ей о его поступке, после того, как показал, на что он способен. Она все еще хотела его. Любила его. И это убило ее. Лира будет другой. Она будет моей.

Запись №37

Она — видение, овеянное красотой и неясностью. Я хочу прикоснуться к ней. Сегодня я часами слушал ее разговоры в лаборатории. Скоро снова начнется школа, и я знаю, что буду скучать по нашим уединенным моментам вместе. Будет ли она тоже скучать по ним?

Запись №41

Музыкальная шкатулка была идеальной. Я знал, что с той секунды, как увидел ее в магазине, она будет в восторге. Ее милый голос, шепчущий в темноте слова благодарности, почти заставил меня раскрыться. Жаль, что наш тайный момент в библиотечной башне был испорчен ее друзьями. Они все ближе и ближе к Гало, а это значит, что мне придется еще долго терпеть плохое настроение Стивена. Однако встреча с ней того стоит.

Он был призраком в Библиотечной башне, слышал все, о чем мы с девочками говорили в тот день, и докладывал об этом своему хозяину, как потерявшаяся собака.

Я переворачиваю страницы, копаюсь, ищу слова, которые, как я знаю, должны прозвучать. Внутри меня все кипит, горит, и я чувствую, как это нагревает мою кровь.

Он здесь не для того, чтобы отомстить Тэтчеру за то, что тот ранил его.

Он здесь ради меня.

Запись №45

Стивену все еще трудно понять мое увлечение Лирой, но я не ставлю под сомнение его желание держать Коралину Уиттакер в своем подвале, хотя мы должны были продать ее год назад. Думаю, теперь он знает, что единственный способ для меня начать подражать этому одержимому эгоизмом таракану, Генри, — это получить Лиру в конце всего этого. И Стивен нуждается во мне, знает, что я единственный, кто способен это сделать. Возможно, больше всего он борется с тем, что я больше не жажду денег и власти, о которых мы говорили много лет назад. Все, чего я хочу — это она.

Запись №50

Она не моя мать. Она не из тех женщин, которые раздают свое тело или мучают тех, кто ее любит. Она не похожа на тех грязных, отвратительных женщин, которые заражают этот мир своими манипуляциями. Я знаю это. Я знаю, что моя нежная девочка просто... отвлеклась. Но, тем не менее, это обескураживает, зная, что она с ним. Бежит к нему. Я заставлю его страдать за то, что он прикоснулся к ней.

Запись №58

Я не могу дождаться, когда оставлю это место позади. Постоянное стремление Стивена вернуть город, который по праву принадлежал его семье, начинает утомлять. Это та же самая история, что и когда мы встречались в колледже. Однако я не могу судить о его мотивах. Не тогда, когда он всегда знал, кто я, чем занимаюсь за закрытыми дверями с тех пор, как мы встретились много лет назад. Я могу продолжать убивать этих девушек ради его выгоды, если это означает, что у меня есть его защита с обратной стороны. Если только я смогу быть с ней в конце концов. Интересно, куда мисс Эббот хотела бы поехать? Я отвезу ее куда угодно.

Запись №62

Я убью этого маленького тупого урода. Я убиваю дольше, чем он живет, а он думает, что он страшный, размахивая ножом?

Ударить меня ножом в рот? Он и понятия не имеет, какую боль я могу ему причинить. Еще несколько недель. Еще несколько недель, и я перережу ему горло, пока она будет смотреть. Она увидит, что я единственный мужчина для нее. Она извинится за то, что не уважала меня.

Я перестаю читать, насмотревшись.

Коннер Годфри — Имитатор.

Именно его руками были найдены все эти мертвые девушки. Невинные девушки, которые не сделали ничего, чтобы заслужить уготованную им судьбу.

Жуткое спокойствие поселилось в моих костях. В моей душе началось гниение, и я чувствую, как внутри меня, словно орда мух, копошится зараза тьмы.

Я чувствую не гнев и не печаль. Нет, это полное опустошение. Мир оставил меня бесплодной, и я хочу заполнить пробелы, которые он оставил во мне, такой местью, что одной ее хватило бы на тысячу войн.

Я положила книгу на стол, уставилась на него, но не увидела его. Возможно, это адреналин, который поглощает мой страх перед пистолетом, который он все еще держит в руках, но в этот момент выстрел не беспокоит меня.

Ничто не беспокоит.

— Ты убил Мэй.

Это не вопрос, просто бесстрастное заявление, сказанное ровным тоном и мягким тоном. Меня снова оставили, чтобы показать миру, насколько холодным может стать мое нежное сердце.

— У меня не было выбора, — он сдвигается с места, торопливо обходя стол. Присев передо мной на корточки, одной теплой рукой обхватив мою щеку, он смотрит на меня глазами, полными извращенного обожания. — Разве ты не видишь? Я сделал все это для нас, чтобы мы могли быть вместе. Ты и я, мы одинаковые. Ты не боишься темноты — ты принимаешь ее. Мы должны были быть вместе, Лира.

— Ты знал мою мать.

— Я пытался защитить ее от Генри, пытался. Я пытался любить ее, Лира.

Я холодно моргаю.

— Из-за тебя полиция охотится на Тэтчера.

Мотивация утихомирить его до прибытия помощи иссякла во мне. Я больше не нуждаюсь в помощи и не хочу ее. Меня вполне устраивает то, где я сижу.

Его хватка немного ослабевает, губы сжимаются в тонкую линию при упоминании о Тэтче.

— Не говори о нем. Мы можем побеспокоиться о нем позже, — он вздыхает. — Я хочу поговорить о нас. Это начало нашей вечности, милая девочка. Я ждал тебя всю свою жизнь, ту, которая понимает меня. Видит меня.

Во мне появляется трещина. Трещина.

Я не уверена, слышит ли он это или цепи, звенящие, волочащиеся по моей грудной клетке. Это стройное существо ползет из глубин моей души, разевая рот, щелкая зубами.

Я стала ничем иным, как забвением. Нет ни начала, ни конца. Я просто живой, разлагающийся труп. Подняв глаза, я смотрю в карие радужки перед собой.

Они слегка расширяются, когда я двигаюсь.

Я облизываю свои клыки. Моя месть лежит на блюдечке прямо передо мной, и я не жалею ни секунды, чтобы вонзить зубы в спелую плоть возмездия.

Внезапно мир кружится и кружится, пока я не покидаю его, окрашенный в прекрасный оттенок вермильона.

ГЛАВА 25

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ТЭТЧЕР

— Я гарантирую, что у Лиры есть еда, в отличие от вас, неудачников, — заявляет Рук, распахивая заднюю дверь моей машины еще до того, как я поставил ее на стоянку. — В следующий раз, когда захочешь отвлечься, попроси об этом Алистера.

— Заканчивай с этим, дитя, — простонал Алистер, устав от жалоб Рука. — Мы не можем помочь, все было закрыто по дороге сюда.

Рук срывается с места и идет к кабине, Алистер вплотную за ним, когда он выскальзывает с пассажирского сиденья.

— Уже соскучился по тишине? — спрашиваю я человека на заднем сиденье, который все еще не двинулся к двери.

— Я никогда не возражал против шума, — отвечает он негромко. — Пока он не в моей голове.

Сайлас Хоторн выглядит... хорошо. Кожа живая, глаза чуть менее мертвые, тело крепкое.

Я знаю его много лет, видел, как он меняется и растет. Я был свидетелем многих его версий, но сейчас он выглядит лучше всех за последние годы. Здоровый. Мучительный образ его в те дни, когда мы нашли тело Розмари, был выжжен на моих веках в течение нескольких месяцев.

Приятно знать, что он смог вернуться после этого, независимо от того, какую часть себя ему пришлось оставить, чтобы сделать это.

— Ты в порядке? — спрашиваю я. — Я знаю, что ты скажешь «да» перед Руком, независимо от того, как ты на самом деле себя чувствуешь, поэтому я подумал, что должен спросить.

Он задерживается на секунду, глядя в лобовое стекло. Я всегда находил, что мои разговоры с Сайласом были долгими из-за длительных моментов тишины, которые в них присутствуют.

Мы очень разные, он и я.

Я буду говорить недобрые, лживые вещи, чтобы отвлечь людей, чтобы избежать вопросов, на которые я не хочу отвечать, но он? Он до жестокости честен. Я никогда не слышал, чтобы он лгал. Он не торопится, убеждаясь, что когда он говорит, он имеет в виду именно то, что думает.

Нет никакого чтения между строк или ошибочных слов. Если он это сказал, значит, так оно и есть. И точка.

Я всегда завидовал этому.

— Я принимаю это день за днем. Лекарства — это здорово, но у меня бывают плохие моменты. Я рад быть дома, видеть свою семью, но в некоторые дни я все еще чувствую себя обузой. Это постоянный прилив сил; я просто пытаюсь понять, как его пережить.

Я киваю.

— Значит, сегодня. Как ты сегодня?

— Сегодня хорошо, — он дает мне крошечную ухмылку, достаточно, чтобы я увидел.

Думаю, я один из немногих, с кем он так поступает.

Он всегда немногословен.

Когда мы были моложе, я чаще всего бывал у него дома. Я жаждал тишины, которую он мне обеспечивал. Нам не нужно было говорить, мы просто как бы существовали в обществе друг друга, осознавая демонов, которые преследовали нас, но не говоря об этом.

Я скучал по тишине Сайласа. Она всегда была моей любимой.

— Когда Розмари... — он делает паузу. — Когда Розмари умерла, я так и не поблагодарил тебя. Ты позволил мне ненавидеть тебя, чтобы у меня было куда девать всю ненависть.

— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — говорю я, выключая машину.

— Рук, он заботился обо мне больше, чем моя мать. Что, на какое-то время, мне было необходимо. Алистер позволил мне злиться, показал мне способ выплеснуть обиду. Мне это тоже было нужно, — он смотрит на меня в зеркало заднего вида. — Но ты, ты заставил меня двигаться. Ты заставил меня двигаться вперед, даже когда я ненавидел тебя за это. Спасибо, что заботился обо мне больше, чем я заботился о себе.

Я тяжело сглатываю, даю ему отрывистый кивок в зеркало, прежде чем взяться за ручку двери и толкнуть ее.

— Ну... — я выхожу из машины. — Ты отключил для меня камеры наблюдения в тюрьме. Будем считать, что мы квиты.

— Де...

— Тэтчер!

От крика Рука у меня кровь стынет в жилах. Ужас скручивает мое нутро, когда он врывается через парадную дверь, его лицо пепельное, без смеха и цвета. Он не похож на себя.

Лира.

Я пробегаю остаток пути до крыльца, нахмурив брови, когда добираюсь до него и смотрю вниз на его мрачное выражение лица.

— Где она? — требую я, грудная клетка вздымается, пытаясь набрать кислород.

Он поднимает руку, указывая на дверь.

— Она... здесь так много... она... я... — он не может закончить предложение. Что бы ни было в конце предложения, он не может его передать.

Мое горло сжимается. Я оставляю его на ступеньках, врываюсь в дверь и вхожу в хижину. Меня сразу же атакует знакомый запах.

У крови есть свойство, о котором тебе никто не говорит. Это просто опыт, через который нужно пройти, чтобы понять его. Чем больше времени мокрой крови, тем слаще она пахнет. Спелая, фруктовая, почти как гранаты, оставленные на солнце надолго.

Это все, что я чувствую.

Сладкая, липкая кровь.

В моей груди возникает напряжение. Мышцы моего сердца растягиваются, разрываясь. Это тонущее чувство в животе, когда я знаю, но не хочу принять правду.

Утром она умоляла меня не уходить. Говорила мне снова и снова, что у нее было ужасное предчувствие, что я уеду, но это было не из-за меня. Это было из-за нее. Я сказал ей, что все будет хорошо. Что все будет хорошо. Мы разберемся, и я вернусь к ней.

Я прохожу мимо гостиной, где меня встречает сломанный журнальный столик. Паучий вольер валяется на полу. Двигаясь в сторону кухни, я обнаруживаю Алистера, стоящего прямо перед входом в нее.

— Тэтч... — начинает он, но я не задерживаюсь, чтобы дослушать его до конца.

Я прохожу мимо него. Там я нахожу то, что заставило Рука побледнеть.

Кухня Лиры раньше была местом, которое я бы назвал уютным. Теплая комната, наполненная безделушками и несовпадающими столовыми приборами.

Сегодня это Джексон Поллок.

Стены покрыты беспорядочными мазками красного цвета, пернатыми брызгами артериальной крови. Она пачкает шкафы, задерживается в трещинах на полу. Кровь не оставляет нетронутой ни одну стену, каждый прилавок утоплен. Она капает из вентиляционной трубы над плитой в застоявшуюся темную лужу.

Когда я делаю шаг вперед, земля подо мной издает липкий хлюпающий звук, словно воду отжимают от мокрой губки. Вонь смерти и гнилых фруктов витает в воздухе, пока я пытаюсь осознать происходящее передо мной.

Я видел резню. Это не то. Есть ужасы, а есть вот это.

Каждый взмах вперед, каждый раз, когда нож проникал в плоть, был личным. Эмоционально заряженная сцена преступления, источающая враждебность и всепоглощающую обиду. Это было не убийство.

Это было уничтожение.

На каменном острове в центре кухни лежит мужское тело. Я могу сказать, что это мужчина, только по росту и телосложению. Я не знаю, кто он — возможно, это был незнакомец, — но сомневаюсь, что кто-то из его близких смог бы опознать его в таком состоянии.

Его ноги свисают с края. От штанов почти ничего не осталось. Мышцы бедер представляют собой ленты, полосы отрезанной плоти, как будто дикий зверь когтями прорвал ткань, чтобы прогрызть кость под ней.

Раздробленные руки, изрезанные и раздробленные от агрессивной нарезки, лежат рядом с его боком, едва держась на руке. Торс представляет собой созвездие порезов от коротких, узких ударов до ужасающих резных рваных ран. Его так много раз резали по кишкам, что куски желтого жира оставались развороченными и сочащимися.

Это тело превратилось в игольницу. Его кололи, резали и кромсали не менее двухсот раз, если не больше. Вы знаете, как трудно нанести столько ударов? Насколько это физически изнурительно?

Дюжина орудий убийства разбросана по кухне. Предмет, ответственный за неразличимое лицо этого человека, лежит в раковине. В череп этого человека столько раз вонзался нож для разделки мяса, что череп потерял форму — вогнутая смесь крови, тканей и костей слиплась, как суп.

Чистая, сырая ярость в этой комнате была ощутима.

— Это Годфри, — объявляет Рук откуда-то сзади меня.

— Имитатор не убивает людей, — я смотрю на потолок, наблюдая, как комки падают на пол, прежде чем повернуться и посмотреть на него и Алистера в дверном проеме.

— Нет, — он качает головой, гримасничает, глядя на сцену, а затем указывает на тело. — Это Коннер Годфри, или то, что от него осталось. Я нашел его машину, припаркованную на заднем дворе.

Я оглядываюсь на искаженное тело, и внезапно все это приобретает гораздо больший смысл. Ярость, эмоции, пренебрежение к человеческой жизни. Коннер пришел за ней, а меня здесь не было.

Я могу только предположить, что она узнала о нем и о том, что он сделал.

Конечно, она убила бы своих собственных монстров. Моя девочка — нож, жестокий, неумолимый, прекрасный.

Лира — эмоциональный убийца, она нападает, когда ее провоцируют, не испытывая после этого никаких угрызений совести. Она — нападающий с проволокой, хрупкий и смертоносный, как бомбы. Как только вы выдергиваете обойму, ее уже не остановить.

Это делает ее опасной. Гораздо опаснее, чем я когда-либо был.

— Где, черт возьми, Лира? — ворчит Алистер. — Она убежала?

Я оглядываю кухню, вращаясь по кругу, пока не замечаю закрытую дверь в кладовку. Теперь, когда у меня есть представление о том, что произошло сегодня ночью, мне не нужно спрашивать, где Лира.

— Вы трое можете избавиться от тела? — я закатываю рукава до локтей и иду к кладовке.

— Да, — отвечает мне Сайлас, и я киваю в молчаливой благодарности.

Я примерно представляю, что найду по ту сторону этой двери, но все равно не думаю, что готов к этому. Единственной лампочки, освещающей крошечный шкаф, достаточно, чтобы увидеть, что лежит на полу.

Мой дорогой фантом.

Лира прислонилась к полке, ее руки слабо болтаются по бокам, ноги вытянуты, а лицо лишено энергии. Ее локоны прижаты к голове от крови. Ее одежда все еще выглядит влажной, но я замечаю несколько засохших пятен на ее лице и руках.

Она выглядит такой... чистой, хрупкой, эта нежная, заботливая малышка. Как это возможно, чтобы такой дикий зверь скрывался под поверхностью тела, так ничего не подозревающего?

Я ненавижу мир за то, что он сделал с ней.

Судьба подарила Лире кровоточащее сердце. Прекрасным, измученным, кровоточащим сердцем, которое чувствует все слишком сильно. Мир злоупотреблял этим, пока оно не превратилось в оружие, заставив ее стать этой версией реинкарнации смерти, чтобы справиться со слишком сильными чувствами. Ее взгляд ужасен.

Но небольшая резня никогда не пугала меня. Ничто в Лире Эббот никогда не заставляло меня бояться ее.

Она не двигается, когда я вхожу, приседает так, чтобы видеть мои глаза. В ее пустом взгляде нет ни выражения, ни узнавания. Просто полное бесчувствие, потерянное в собственном разуме. Запертая в забытом месте внутри себя.

Шкаф.

Место, где она отгораживается от мира.

Но она обещала мне, клялась, что я никогда не буду заперт. Она всегда будет держать меня внутри, независимо от того, как сильно ей нужно было исчезнуть. Я провожу языком по передней поверхности зубов и осторожно протягиваю руку.

— Лира, детка, — мурлычу я, голос мягкий, как мед. — Посмотри на меня.

Мои пальцы касаются ее щеки, и это похоже на включение выключателя. Она моргает, ее затуманенные глаза двигаются, пока не находят мои собственные. Я позволяю ей смотреть, позволяю ей увидеть, что я здесь и это реально.

— Вот она, — хвалю я, улыбаясь краешком губ. — Добро пожаловать обратно в мир живых, дорогая, — моя рука ложится на ее шею, позволяя ей упасть в нее. — Давай приведем тебя в порядок.

Она лежит мертвым грузом в моей хватке, когда моя вторая рука прогибается под ней, поднимая ее тело, пока я не прижимаю ее к своей груди. Я позволяю себе быть тем, на что она может опереться, тем чувством, которому она может доверять. Ее жесткое, неподвижное тело погружается в меня. Если бы не ее глаза, я бы подумал, что она мертва.

Я ограждаю ее от сцены на кухне, проходя через остальную часть дома, считая легкие взлеты и падения ее груди. Мы тихо поднимаемся по ступенькам, сворачиваем в коридор и заходим в ее ванную.

Я давно обещал себе, что закончил убирать чужой беспорядок.

И все же я часами стою в ее ванной и купаю ее. Я оттираю ее тело такими нежными движениями, что едва узнаю собственные руки. «Т», которую я вырезал на ее коже, красная, на ранних стадиях заживления, и она носит ее как сон. Я мою ее волосы, пока вода не станет прозрачной. Я вытираю ее насухо и одеваю, и все это в полной тишине, пока не понимаю...

Я закончил убирать за всеми, кроме Лиры.

Она — исключение во всех отношениях. Все, кем я себя считал, не относится к тому, кем я являюсь с ней.

Лира едва может усидеть в кровати, пока я расчесываю ей волосы, а когда я заканчиваю, она рушится на простыни, зарываясь лицом в подушку, когда усталость окончательно овладевает ее разумом.

Ее беспокойство о том, что я забуду, кто я есть с ней, не имеет смысла. Не тогда, когда я знаю, что всегда буду возвращаться к ней. Я всегда должен был стать тем, кем я являюсь с ней.

Мы — две половинки одной дыры. Два искалеченных человека, которые пытаются найти утешение во всей этой тьме, которая нам досталась. Долгие годы я мечтал никогда не встретить ее. Чтобы ночь, когда мы встретились, была стерта и забыта.

Но теперь все, что имеет значение, это девушка в шкафу и женщина, которая вышла из него живой. Я хотел бы сделать больше, чтобы спасти ее мать хотя бы для того, чтобы поблагодарить ее.

За то, что она создала единственного человека на Земле, без которого я не могу жить.

Я хотел бы остановить своего отца хотя бы для того, чтобы сказать Фиби Эббот, что ее дочь больше никогда не будет одинока. Что независимо от того, какой конец мы встретим, у нее всегда буду я.

В жизни и в смерти.

— Н-не надо..., — бормочет она в дремоте.

Я смотрю вниз на нее, отдавая все, что я есть, этой крошечной, убийственной женщине в этой постели.

Болезненно, всецело ее.

И хотя я не знаю, что она хочет сказать, я все равно отвечаю: — Не буду.

***

Костер шипит в ночи, горит высоко и трещит, обугливая то, что осталось от Коннера Годфри.

Оставить Лиру отдыхать было к лучшему, и, хотя я нахожусь снаружи, мне неприятна мысль о том, что она проснется, а меня не будет рядом. Тем не менее, нужно было сделать смехотворное количество уборки.

Никто больше не сможет обвинить ее в нежности.

Мы вытащили тело на улицу и вместе попытались навести порядок в доме. Плохая новость — я должен сказать Лире, что ее минутная ярость привела к тому, что мы переделаем всю ее кухню.

Хорошая новость — у меня такое чувство, что скоро мы покинем ее домик в лесу и переедем в поместье.

— Гало существует со времен прадеда Стивена, — кричит Алистер слева от меня, стоя рядом с открытым огнем и перелистывая страницы оставленного Годфри дневника. — Синклеры начали это, чтобы, цитирую, — отомстить дочерям и сестрам семей-основателей. Они построили свое состояние на этом дерьме.

Я на ногах уже почти двадцать семь часов, и ни разу не почувствовал усталости. До сих пор, пока мой адреналин не упал, а вес сегодняшнего дня не стал реальностью.

Еще одно тело, которое нужно похоронить, еще один секрет, который нужно унести с собой.

— Все эти невинные девушки из-за ревности? Похоже, сука — это черта, с которой рождаются все Синклеры, — ворчит Рук, сидя в кресле на лужайке прямо напротив меня, нас разделяют горящие дрова.

С его губ свисает сигарета, толстовка надвинута на глаза. Усталость ощутима — мы все ее чувствуем. Может быть, потому что прошло так много времени с тех пор, как мы чувствовали, что можем действительно отдохнуть.

— Здесь есть все. Участие Джеймса Уиттакера, Фрэнка, Грега, их планы в колледже. Мотив. Я имею в виду, Годфри был больным ублюдком, но это? — Алистер покачивает книгу в руках. — Это золото.

Огонь ревет в ответ, угли разлетаются по ветру.

— Достаточно, чтобы похоронить Стивена? — спрашиваю я, глядя в пламя.

— И еще немного.

Мы погружаемся в реальность, что это, наша месть, наконец-то может быть...

— Все кончено, — говорит Сайлас справа от меня, засунув руки в карманы. — Такое чувство, что все наконец-то закончилось.

— Одетта Маршалл не верит ни одному нашему слову, — говорю я, не в силах побороть свой скептицизм. Ничего хорошего никогда не остается, не в этой группе.

— Тэтч, — зовет Рук, выпуская струйку дыма. — На двадцать минут я хочу притвориться, что все закончилось, хорошо? Даже если это не так, даже если это всего лишь двадцать минут, в течение которых я буду думать обо всех способах, которыми я собираюсь спокойно трахнуть свою девушку и увезти ее далеко, далеко отсюда. Так что, пожалуйста, просто... заткнись.

Я фыркнул в унисон с хихиканьем Алистера. У меня такое чувство, что мы оба шли в одном направлении, но только в этот раз мы подчинимся желанию Рука.

Мы в конце. В двух дюймах от финишной черты.

И каждый из нас погружается в тишину, пытаясь подготовиться к тому, что это может означать для будущего.

Мы перевариваем два года боли.

Мы принимаем тот факт, что Стивен Синклер и Гало не будут занимать наши мысли каждую секунду дня. Мы имеем дело с суровой реальностью: призраки, которых мы создали, останутся с нами на всю жизнь, но кровь со временем смоется с наших рук.

Мы переносимся в место, которое отражает этот момент времени.

Когда мы только что закончили школу, и мир был необъятен. Возможности того, кем нам предстояло стать, были безграничны, и каждый из нас был готов двигаться дальше от этого города и черной полосы, которую он нам устроил.

Смерть Рози поставила нас на паузу, и сегодня, в этот момент, мы бы снова нажали «Продолжить».

Но теперь мы другие. Изменились.

Мы больше никогда не будем теми людьми, которыми были когда-то.

Наши цели и мечты изменились, их изменили влияния, которых мы никогда не ожидали. Мы живем в настоящем, которое никогда бы не представили себе два года назад.

Алистер никогда не сможет вернуться к тому мстительному, обиженному парню, которым он был раньше. Не тогда, когда Брайар рядом, чтобы постоянно напоминать ему обо всех вещах в этом мире, которыми он может быть, и ни одна из них не является злостью. Рук был ранен раньше, и этот год исцелил его так, как он сам никогда бы не смог. Он бы убежал от своей боли. А теперь, благодаря Сэйдж, он смог взглянуть ей в лицо.

А я, ну, я не был полностью уверен в том, что буду делать после выпускного. Я знал, что хочу изучать медицину где-нибудь далеко от Пондероз Спрингс. Только потому, что я отказывался принимать себя таким, каким я есть.

А сейчас? Мне все равно, где я окажусь. Лишь бы дорогой Фантом был со мной. Я хочу провести рядом с ней целую жизнь, а я и так потратил слишком много нашего времени впустую.

— Спасибо, — Сайлас говорит над огнем, долго смотрит на каждого из нас, прежде чем продолжить. — За то, что вы остались. За то, что поставили свои жизни на паузу и на кон.

— Всегда, — Рук отвечает немедленно.

— Не стоит благодарности, — Алистер, всегда такой скромный.

Долгое время я отрицал, что каждый из них значит для меня. Я противился мысли о том, что мне нужен кто-то, кроме меня самого. Мне нравилось отгораживаться от всего мира, если это означало, что мне не придется подходить близко. Я резал, резал и делал тех, кто пытался подобраться, осколками шрапнели, которую мой отец оставил в моей коже.

Но я знал, возможно, даже с того момента, как мы встретились друг с другом все эти годы назад, я знал.

ДНК не делала меня убийцей.

И она не определяет, кто моя семья.

— Кто еще мог бы защитить вас троих, если бы я не ошивался поблизости? — я поднимаю бровь, шокируя их. Я не очень известен тем, что тепло реагирую на подобные ситуации.

— Я просто знаю, что Розмари так чертовски злится, что упустила возможность, чтобы Тэтчер ста приличным человеком, — фыркает Алистер, скрестив руки перед грудью, его белая футболка испачкана кровью.

— Я все еще застрял на человеческой части, — добавляет Рук.

— Представь, каково Мэй чувствовать себя, зная, что ты всегда будешь инструментом, — рявкаю я.

Мы впервые собрались все вместе, чтобы действительно оплакать их обоих, посидеть в горе друг друга и осознать, что они оба значили для каждого из нас.

Тишина длится всего мгновение.

— Ты зарежешь меня, если я скажу, что Лира меня пугает?

— Нет, — вздох вырывается из меня, когда я смотрю на Рука. — Но она может.

Мы встречали друг друга в такие темные дни, что казалось, будто солнца никогда не было. Наши узы были выкованы из адского пламени и кровавых костяшек. Мы не любим друг друга и не заботимся друг о друге так, как мир мог бы понять.

Мы нашли друг друга в детстве, каждый из нас был отмечен клеймом, которого никогда не хотел, и вместе мы научились владеть им.

Четыре внебрачных сына, которые нашли утешение в хаосе друг друга.

Я наблюдаю за тем, как рассвет выглядывает из-под горизонта, поднимается над вечнозелеными соснами, пробиваясь сквозь туман молочно-оранжевыми лучами света. Холодный воздух, который я вдыхаю, кажется почти новым.

— К Стиксу? — предлагаю я.

— К Стиксу, — отвечают они эхом.

ГЛАВА 26

ТАК ЭТО И ЕСТЬ ЛЮБОВЬ?

ЛИРА

Когда я просыпаюсь, в комнате темно.

Голова раскалывается, пока глаза привыкают к темноте. Мне требуется несколько минут, чтобы оторваться от простыней, сесть и почувствовать тонкую пелену пота на своем теле.

Я чувствую себя отвратительно, во рту пересохло.

Как долго я спала?

Дни и ночи словно смешались, когда я встаю на трясущиеся колени. Я так слаба, все еще чувствую себя уставшей, хотя только что проснулась. Как будто я слишком долго отдыхала. Я не спеша иду в ванную, не включая свет, пока привожу себя в порядок.

Пар из душа немного рассеивает туман в голове, и я чувствую себя свежее, лучше, чем когда мои глаза впервые открылись. Я заканчиваю чистить зубы и возвращаюсь в свою комнату с новыми силами. Я надеваю пару трусов и пробегаюсь руками по множеству рубашек.

Стянув с вешалки одну из белых рубашек Тэтчера на пуговицах и накинув ее на плечи, я не спеша застегиваю ее спереди, прежде чем зарыться носом в рукава.

Я вдыхаю, раз, два, а на третий раз, открыв глаза, смотрю на свои руки, и на кончике указательного пальца остается глубокое красное пятно. Как будто я уколола палец или окунул его в краску.

В моем мозгу щелкает выключатель, как будто кто-то включил электричество в моем мозгу. Повернувшись, я выбегаю из своей спальни в соседнюю.

Последнее, что я помню, это чтение дневника Годфри. Все последующее — пустота. Внутри моего разума толстая, черная стена. Я стою прямо перед ней, бьюсь кулаком о твердый камень, но она не сдвигается с места. Что бы ни находилось за ней, оно хочет, чтобы я держался подальше.

Осторожно я открываю дверь Тэтчера, надеясь, что он там. Как все прошло с его отцом? Все ли с ним в порядке? Он вообще смог вернуться домой ко мне? Что случилось с Коннером?

Мое сердце бьется быстрее с каждым вопросом. Моя смутная память — единственная причина моей паники.

Однако, когда я обнаруживаю, что Тэтч крепко спит в своей постели, это успокаивает меня настолько, что я могу перевести дух. Лунный свет падает на его обнаженный торс резкими полосами, проникая сквозь жалюзи и отражаясь от его бледной кожи.

Его белые волосы спадают на лоб, задевая ресницы, и у меня возникает искушение дотронуться до этих беспорядочных прядей. Интересно, заметит ли он?

Я уже тихо подхожу к краю его кровати и медленно опускаюсь на матрас, осторожно, чтобы он не почувствовал, как кровать сдвигается под моим весом. Шелковые простыни, на которых он настоял, тают от моего прикосновения.

Я ползу, пока не оказываюсь рядом с ним, моя рука поддерживает мою голову, а локоть упирается в мягкую подушку. Я нахожусь достаточно далеко, чтобы мы не касались друг друга, но достаточно близко, чтобы мои пальцы могли проводить по тонизированной плоскости его груди.

Когда он спит вот так, он выглядит совсем как тот мальчик, которого я встретила все эти годы назад, только с более жесткими чертами лица. Я наслаждаюсь этим моментом, потому что кто знает, кем он будет, когда проснется? Кто знает, какой вред нанес ему Генри в тюрьме или какие извращенные, больные фантазии он вложил в его голову?

Я знаю, Мэй говорил мне, что его отец давно подавил в нем все мягкие черты. Но я не думаю, что это правда. Я думаю, он просто стал экспертом в том, как это скрывать.

Он мягкий.

В том, чего вы не ожидаете.

Он мягкий по утрам, только что выпив кофе, и его взгляд еще сонный. Именно тогда он выбирает, из каких кружек мы будем пить кофе в этот день, и каким-то образом он всегда следит за тем, чтобы они сочетались друг с другом. Мягкий, когда он готовит нам ужин, и еще более мягкий, когда аннотирует мои книги.

Он не может быть никем, кроме такого.

Не тогда, когда единственное, что он когда-либо любил, это звук, который издают черно-белые клавиши.

Ничем другим он быть не может.

Не тогда, когда слово «пианино» в переводе с итальянского означает «мягкий».

Он вздрагивает от моего прикосновения, и я быстро отстраняюсь от него, затаив дыхание, когда он поворачивает голову, напряженно щуря глаза. Мирная дремота, которой он наслаждался, исчезает, и я вижу физические изменения на его лице.

Кошмар.

Ему снится кошмар.

Я знаю, что нужно позволять людям органично просыпаться от ночных кошмаров; я слышала об этом много лет — я знаю это. Но по какой-то причине мой первый инстинкт — протянуть руку и дотронуться до его лица. Это коленная реакция — попытаться успокоить ту боль, с которой он столкнулся в своем сознании.

Это была ошибка. Моя ошибка, а не его.

Поэтому я не могу винить его за то, как он просыпается. Его глаза распахнуты, обесцвечены и остекленели, он все еще в ловушке сна. Я не могу винить его за то, как он переворачивает свое тело, задушив меня под собой. Я даже не могу винить его, когда чувствую нож, прижатый к моей шее.

Он нависает надо мной с опасным выражением лица, и я вижу, что он не до конца осознает свои действия. Мой пульс учащается, и я расширяю глаза, когда нож вонзается в изгибы моего горла.

— Тэтч, это я. Это всего лишь сон, — вздыхаю я, пытаясь дотянуться до него, но его колени прижимаются к моим запястьям. — Ангел, посмотри на меня. Это я, это Лира.

Я думаю, что он действительно может убить меня на целых две минуты, пока туман его сна не рассеется, и его разум не догонит его тело. Давление лезвия ослабевает, и он моргает.

— Лира? — прохрипел он, протискиваясь через гравий в горле.

Печаль проступает на его лице. Я никогда раньше не видела, чтобы на его лице промелькнула такая откровенная эмоция. Как будто ужас, пережитый во сне, полностью снял с него защиту.

— Мне жаль, — шепчет он, откатываясь от меня. — Мне так жаль.

Я смотрю, как он прижимается к краю кровати, зарывается головой в руки, его плечи напряжены. Мое сердце болит за него, но я знаю, что не могу убрать то, что причиняет ему боль.

Пользуясь случаем, я переползаю через кровать, сажусь на колени позади него и обхватываю руками его талию. Я кладу подбородок ему на плечо, прижимая его голову к своей.

— Все в порядке. Это был просто сон, — успокаиваю я его, зная, что в последний раз, когда мы разговаривали об этом, он был категоричен в том, что у него их нет.

— Это мои воспоминания.

— Что?

— Мои кошмары. Это мои детские воспоминания, — признается он, его грудь двигается, когда он вздыхает. — Я думаю, я подавил их, и единственный способ вспомнить их — это когда я спал. Вот почему я не хотел идти к Генри. Я знал, что вспомню его.

Я слушаю, как он рассказывает о посещении своего отца. Как он вспоминал всех этих женщин и все способы, которыми его заставляли убирать за ними. Моя грудь горит, когда он говорит о том, как видел смерть своей матери, как ему пришлось помогать Генри хоронить ее после этого.

Я слушаю все ужасные, ужасные вещи, через которые ему пришлось пройти, и мне становится жаль его. Маленький мальчик, который никогда не заслуживал того ужаса, свидетелем которого он стал. Никто не должен быть вынужден становиться монстром, чтобы выжить.

— Я убила Коннера, не так ли?

Это единственный вариант, который имеет смысл. Тэтчер был в тюрьме, и я знаю, что Годфри появлялся в хижине. Я не создала это в своем воображении. Неужели я тоже стала монстром, чтобы выжить?

— Да, маленькая мисс Смерть. Это так, — он снова наклоняется ко мне, поворачивая голову так, что переносица трется о мою щеку. — Ты помнишь это?

Я качаю головой.

— Нет. Все в тумане. Я не знаю, как я оказалась в своей кровати и как долго я спала. Все померкло после того, как я нашла его в гостиной.

— Иногда, я думаю, мы проходим через такие ужасные вещи, что наш мозг делает все возможное, чтобы защитить нас от повторного переживания, — его губы касаются моей кожи. — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, что я видел?

— Да, — Я опускаю голову в ложбинку на его шее. — Но не сегодня.

Я целую его плечо, крепко прижимаюсь к нему и вдыхаю его запах. Сегодня вечером я просто хочу быть с ним. Я не хочу думать или беспокоиться о том, что произойдет, когда мы покинем эту комнату.

Здесь он мой, а я его.       

Конец.

Здесь мы будем жить долго и счастливо.

— Могу я задать тебе вопрос, Лира?

Я киваю, отстраняясь, чтобы он мог повернуть свое тело лицом ко мне. Мои брови хмурятся, я обеспокоена. Тэтчер всегда уверен в себе; он не задает вопросов. Он просто делает.

Но я могу сказать, что все, что он хочет сказать, заставляет его чувствовать себя неловко.

— Я… — он останавливается, его горло двигается, пока он подбирает слова. — Я иногда чувствую вещи, я думаю. Это физические реакции на определенные ситуации, но я никогда не могу их определить.

Его так долго приучали к этому, что он даже не может определить, что такое его эмоции. Тэтчер прожил большую часть своей жизни, убивая и отгораживаясь от чувств — конечно, он не знает, на что они похожи.

— Хорошо, тогда скажи мне, что они для тебя значат.

Глубокая V-образная складка на его лбу.

— Что ты имеешь в виду?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться. Немного забавно, что этот всезнайка так растерялся.

— Когда ты проснулся от своего сна и понял, что это я под тобой. На что это было похоже?

Он берет один из моих локонов, проводит пальцем по пряди и слегка потягивает.

— Это было влажно. Скользко, как капли дождя на одежде, — откровенно отвечает он.

— Грусть, печаль, отчаяние, — говорю я ему, пытаясь вспомнить, какие чувства они вызывают у меня. — Это зависит от того, насколько сильный дождь. Дай мне еще одну.

— Шипение. Пузырьки, плавающие в моем животе. Я почувствовал это, когда ты подарил мне цифровое пианино. Это постоянное шипение.

Я улыбаюсь, широко и ярко.

— Счастье.

Мы делаем это, туда-сюда, некоторое время. Он объясняет, что такое каждое из этих чувств, а я пытаюсь их определить. Мы разговариваем часами, многократно перемещаясь по кровати. В какой-то момент его голова оказывается у меня на коленях, а позже я прислоняюсь к стене, пока он растирает мне ноги.

Мы скользим и плывем, заполняя пробелы в наших отношениях. Все те мелочи, о которых никто не думает, но которые в итоге оказываются самыми важными. Если бы я могла, я бы осталась здесь навсегда, с ним, вот так.

В какой-то момент он оказывается на мне, его большое тело раздвигает мои ноги, голова упирается в мою грудь, пока я массирую его кожу головы. Это медленное развитие, как наши руки начинают блуждать, а тела становятся живыми, пока его руки не обхватывают мои щеки, прижимая меня к себе, а затем он целует меня. Я погружаюсь в то, как его рот движется вместе с моим. Я толкаюсь в него, стремясь ощутить его вкус. Он стонет на моих губах, отстраняясь, чтобы пробормотать несколько слов.

Его руки проскальзывают под мою рубашку — ну, технически, — и я чувствую, как его ладони проходят по моим ребрам, двигаясь вверх. Наши языки — отчаянные любовники, ласкающие, перекатывающиеся, танцующие. Я стону, когда он устраивается между моих ног, гладкий материал его боксеров трется о мои бедра.

Мои руки тянутся к его плечам, еще больше притягивая его к себе. Я хочу, чтобы он прижался ко мне всем своим весом, вдавился в меня, слился воедино так, чтобы не осталось ни одного нетронутого уголка, спутался, как плющ.

Большие руки обхватывают мою грудь, пальцы щипают чувствительные соски. Он толкается в меня бедрами, растирая выпуклость своих боксеров о мои шелковые трусики. Я уже мокрая от смущения, испачкав нижнее белье своим возбуждением.

Он разнимает наши рты, опускает голову вниз, чтобы прикусить ткань рубашки, цепляется за мой сосок и дергает его. Я хнычу, надавливая на его зубы.

— Я хочу, чтобы ты заставил меня истекать кровью.

Слова парят в воздухе и нагревают мою кожу. Я слизываю его вкус со своих губ.

— Сделай меня своим, — он поворачивается между моих бедер, головка его члена касается моего клитора. Трение от нашей одежды усиливает удовольствие. — Я хочу быть твоим.

Мое зависимое, одержимое гребаное сердце рыдает от радости. Тепло распространяется по моей груди, как от внутреннего фейерверка. Есть что-то такое в том, чтобы принадлежать кому-то. Полностью, целиком и полностью.

Я принадлежала Тэтчеру годами. Кажется, что всю свою жизнь.

Но я никогда не знала, каково это — принадлежать другому человеку. Смотреть на них и знать, что они хотят, чтобы ты на них претендовал. Чтобы весь мир признал, что ты — часть его.

Выгравированная буква Т на моей спине покалывает, желая, чтобы я ответила тем же.

Моя рука нащупывает нож, лежащий рядом со мной, и сжимает его в крепком кулаке. Это оружие символизирует насилие и кровопролитие, но в этой комнате, между нами, это гораздо больше, чем это. Это способ, которым мы прокладываем путь в душу друг друга, вырезая друг для друга места в нашей кровеносной системе.

— Ты уверен? — спрашиваю я, проводя краем металла по его груди.

— Мне нужно постоянное напоминание о том, кто мой дом, — он прижимается переносицей к моему носу, поддерживая себя руками. — Я хочу смотреть на твой знак каждый день, чтобы никогда не забывать о тех частях меня, которые всегда принадлежали тебе, дорогой фантом.

Слезы счастья жгут мои глаза, чувство завершенности поселяется в моих костях, когда я прикладываю кончик ножа к его правой грудине. С максимальной точностью, на которую я способна, я вгрызаюсь в его кожу, вырезая первую букву моего имени.

Я только начала, когда его рука обвивается вокруг моего запястья, заставляя меня сделать паузу. Я уже собираюсь спросить, все ли с ним в порядке, когда он произносит.

— Острие клинка. Я чувствую это, когда прикасаюсь к тебе. Когда я рядом с тобой, это как свежие порезы. Болезненно в том смысле, которого я жажду, — бормочет он. — Что это?

Моя грудь расширяется, и я сжиммаю губы вместе. Я знаю, что это значит для меня. Я знаю эту эмоцию так хорошо, что кажется, будто я родилась, чтобы испытать ее. Но я боюсь того, что это значит для него.

— Я…

— Скажи мне, — призывает он. — Что это для тебя?

— Любовь, — я говорю это на выдохе. — Вот что такое любовь для меня. Она жжет, причиняет боль, потому что она настоящая, и ты боишься ее потерять. Но она остается с тобой. Она оставляет шрамы.

Он кивает, прикусывая нижнюю губу, а я задерживаю дыхание.

Я жду, что он отстранится, но вместо этого он отпускает мою руку.

— Продолжай, — он побуждает меня продолжать.

— Это больно?

— У меня есть кое-что, чтобы отвлечься от боли, — он мрачно ухмыляется.

Я чувствую, как его пальцы опускаются между моих бедер, проникают в мою киску через трусики, хватают мой клитор и направляют свое внимание туда. По мне пробегают струйки тепла, и я сжимаю бедра вокруг него.

Я вздыхаю, моя хватка на ноже немного ослабевает.

— Пытаешься сосредоточиться, любимая? — он усмехается, произнося эти слова. — Это навсегда, ты же знаешь. Не испорти его.

Мои зубы скрежещут, когда я сосредотачиваюсь, вгоняя нож в его плоть, достаточно глубоко, чтобы оставить шрам. Кровь капает на его белую рубашку, в которую я одета, и тепло от нее согревает мою кожу.

Он полностью сдвигает мои трусики в сторону. Из меня вырывается хныканье, когда его пальцы погружаются в мой влажный вход. Его пальцы медленно скользят вверх и вниз по моей щели, а большой палец все еще жестоко трет мой клитор.

По моему телу разливается жар, когда его пальцы работают во мне, и я не могу ничего поделать с собой, но не могу сдержаться, чтобы не наброситься на его пальцы. Я позволяю ему трахать меня рукой, чувствуя, как он сильнее прижимается к этому губчатому месту глубоко внутри меня.

С трудом удерживая глаза открытыми, я выдохнула, посмотрев на букву, бросила нож на кровать, и нацарапанное «S» навсегда осталось на его груди. Оно никогда не уйдет. Это навсегда останется с ним. Потоки красного цвета заливают меня, пока он продолжает работать надо мной.

Я плачу от интенсивности, наслаждение пронизывает меня насквозь. В тот момент, когда знакомое чувство нарастает в моем животе, Тэтчер останавливается и вытаскивает из меня свои пальцы.

Он смотрит на кровоточащую букву, проводит пальцем по струйке крови и подносит его к моему рту.

— Попробуй, как хорошо чувствует себя твое клеймо, — приказывает он, прижимаясь ко шву моих губ. Я беру его палец в рот, провожу языком вокруг и очищаю его, позволяя металлическому вкусу вторгнуться в мои чувства.

Когда я заканчиваю, он погружает голову в выемку на моей шее и плече, впитывая каждый звук, который я издаю, как изголодавшийся человек, получивший свою первую за десятилетия еду. Его язык проводит длинную полосу по моему горлу, прежде чем его зубы впиваются в мою кожу.

— Я хочу тебя, — дышу я, мои руки погружаются в его волосы, толкаю свои бедра вверх, чтобы довести его до конца. — Пожалуйста.

— Ты так сладко умоляешь, — пробормотал он, прижимаясь к моей коже, не спеша отстраняясь от меня.

Я приподнимаюсь на локтях, волосы падают перед моим лицом. Я сдуваю несколько клочков с глаз и смотрю, как Тэтчер снимает свои боксеры, прежде чем встать передо мной на колени. Полосы красного цвета проходят по бороздам его пресса, белые волосы падают вперед, мышцы подтянуты и напряжены.

Падший бог, мраморная статуя. Разрушительно великолепен.

Даже его член красив, две большие вены с каждой стороны ведут к выпирающему кончику, толстому и твердому. Мои внутренние стенки сжимаются, желая почувствовать его.

Я резко вдыхаю, когда он обхватывает рукой основание своего ствола, потягивая его от корня до кончика, пока жемчужина спермы не падает с головки и не попадает на мою раскрытую киску.

Он направляет себя к моему входу, вдавливается в мое тугое отверстие, а затем отступает назад. Он дразнит меня, кажется, несколько часов, погружаясь в меня на несколько дюймов, прежде чем полностью выйти.

— Посмотри на свою нуждающуюся пизду, плачущую по мне, дорогой фантом.

— Тэтчер, пожалуйста, — умоляю я, мой живот так сильно сжимается, так хочется почувствовать знакомую полноту, которую он дает.

Сжалившись надо мной, он вводит свой член в мой тугой канал на всю длину. Моя спина выгибается дугой, покалывающее чувство охватывает меня, когда он погружается в меня до упора.

— Мне нравится, как ты принимаешь мой член, любимая, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Я мог бы жить внутри этой тугой киски.

— Тогда сделай это, — я хмыкаю в задней части моего горла.

— Не искушай меня, блядь, — он заканчивает свое предложение карающим толчком. — Ты думаешь, я не буду? Что я не запру тебя в этой комнате на несколько дней? Кормить тебя только моим членом? Заставлю тебя пить мою сперму?

Тэтчер подносит одну руку к моему горлу, жадно сжимая его, и сгибается в талии, чтобы прикусить мою нижнюю губу, засасывая ее в рот.

Моя киска издает влажные чмокающие звуки, когда он вырывается и снова входит в меня. Он раскачивает бедрами, впиваясь в меня так, что мои глаза закатываются к затылку.

Все горячо и больно, когда он трахает меня. Мои бедра встречают его каждый толчок, я чувствую его в своем животе, когда он погружается в меня, словно это единственное, что он должен был сделать.

Я впиваюсь ногтями в его спину, призывая его трахать меня быстрее.

Экстаз пронзает меня, когда кончик его члена касается моей точки G. Я сжимаю пальцы ног, издавая гортанный стон, достаточно громкий, чтобы задрожали стекла.

— Вот это точка, не так ли, красотка? — ворчит он, его дыхание сбивается. — Скажи мне, как хорошо я заставляю эту пизду чувствовать себя.

Я неуверенно киваю головой, задыхаясь от слов.

— Так хорошо, так чертовски хорошо, ангел.

Я вскрикиваю, когда он начинает двигаться быстрее, широкие и мускулистые бедра дают достаточно средств, чтобы продолжать так еще неизвестно сколько. Он вколачивается в меня так сильно, что я слышу только, как наша кожа шлепается друг о друга, а одна из его рук ласкает мою задницу, толкая меня в его бедра.

Я чувствую приближение оргазма. Слишком тугая спираль в моем животе не выдержит долго.

— Я чувствую, как твоя киска умоляет мой член кончить, — простонал Тэтчер. — Эта тугая, жалкая пизда взывает к моему горячему семени. Ты хочешь, чтобы я наполнил тебя, не так ли?

Я киваю головой, а может, и нет. Я не могу сказать, потому что я настолько потеряна в наслаждении, что не могу сосредоточиться ни на чем, кроме как на том, что мое тело дергается, когда он входит в меня. Мои стены сжимаются вокруг него, брови нахмурены, сердцебиение учащается от близости, страсти, которая трещит между нами.

— Тэтчер! — кричу я во влажный воздух, мои пальцы впиваются в его. Всепоглощающий жар врывается в мое тело, как лесной пожар в сухую траву. Из моей груди вырывается прерывистый крик, а пальцы ног подгибаются.

— Блядь, — стонет он, когда я сжимаюсь вокруг него, хватаясь за бедра, с силой вдавливая мое тело в его тело, пока он входит в меня.

Моя голова падает назад, и я позволяю ему использовать мое тело для своего удовольствия. Его тело нависает над моим, его зубы впиваются в мое горло достаточно сильно, чтобы оставить темный синяк.

Он сбивается с ритма, становится все быстрее, все более нуждающимся.

— Черт, я сейчас кончу, детка. Я…

Мои пальцы цепляются за его волосы, притягивая его голову вверх, чтобы я могла скрепить наши рты вместе, задушить его поцелуем, а мои бедра надвигаются на его, когда он напрягается.

Громкий стон сотрясает меня, когда он изливается в меня, покрывая мои внутренности своим теплым выделением, продолжая вливать в меня свой поток мучительно медленными толчками.

Наши лбы встретились, и мы смотрим друг на друга, делая прерывистые вдохи, от которых его скульптурная грудь резко вздымается и опускается. Я позволяю бицепсам Тэтчера прижать меня к его груди, пытаясь перевести дыхание.

Если он никогда не скажет, что любит меня, я смирюсь с этим. Мне не нужны слова, чтобы понять, что Тэтчер заботится обо мне. Это пустяковое слово по сравнению с теми границами, которые мы готовы переступить друг ради друга.

Мне не нужно слово, когда оно настоящее.

Он мой покровитель, мой защитник. Связь, которая никогда не покинет меня и не прервется, как бы ее ни проверяли. Это любовь, которая остается со мной в тихие ночи, когда я заперта в своей голове.

Мне никогда не нужно было делать себя удобной для Тэтчера. Мне никогда не приходилось сдерживать себя или быть меньше. Мне никогда не нужно было делать себя более легкой для любви.

Он всегда проглатывал меня целиком и смаковал каждый кусочек.

https://t.me/ecstasybooks

ГЛАВА 27

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ОФИЦЕР

ТЭТЧЕР

Я почувствовал, как напряглись их позвоночники, когда я вошел.

Серебристый звук колокольчика над дверью возвестил о моем прибытии, и все посетители местного кафе обратили на меня свое внимание.

Сначала это было просто любопытство — кто же этот новый клиент, вошедший в «Viva Coffee» на углу Главной улицы. Только когда они поняли, кто это, их короткие взгляды превратились в откровенные пристальные.

Их страх был очевиден.

Они физически отшатывались, когда я проходил дальше в отреставрированное кафе промышленного вида. Плечи сгорбились, чтобы скрыть лица, а мой любимый — отец, который прижимал свою жену чуть ближе к себе.

Меня даже не арестовали, но в суде общественного мнения я считаюсь виновным с девяти лет.

Возможно, урок Лиры «Эмоции 101» изменил мое отношение к близким людям, но это не отменяет того, как приятно пугать горожан. Они изгнали меня, отвернулись от меня в детстве. Я хочу, чтобы они боялись меня как взрослого. Я хочу, чтобы они боялись переступать через меня.

Они не заслуживают моего нового роста, который Лира посадила и осторожно поливает.

Это они изначально превратили Мальчиков-с-пальчиков в злодеев. Мы просто решили, что вместо того, чтобы пытаться их переубедить, мы будем играть роль, которую они для нас придумали. Мы устроили им анархию; мы терроризировали их; мы активно бунтовали. Я думаю, если уж на то пошло, мы преподали жителям Пондероз Спрингс один очень важный урок.

Не создавайте монстров, с которыми вы не в состоянии справиться.

Два пальца отжимают рукав моего костюма вверх, ровно настолько, чтобы показать часы. Моя гостья опаздывает. Поправка — она хочет, чтобы я думал, что она опаздывает. Мое сегодняшнее свидание где-то здесь, вместе с шестью другими офицерами под прикрытием, которых я уже заметил.

Я откидываюсь на спинку стула, подношу к губам маленькую белую чашку и делаю глоток экспрессо. Насыщенный, горький вкус обдает мой язык, пока я смотрю на стену окон слева от меня, дождь бьет по стеклу.

Проходит еще десять или около того минут, прежде чем я слышу щелчок ее каблука, что-то женственное, напоминающее мужчинам в ее сфере, что это больше не мир мальчиков.

Она проходит мимо меня, стул скрипит по полу, когда она отодвигает его от круглого стола, а затем грациозно садится. Я ставлю свой кофе, скрещиваю одну ногу на колене и откидываюсь на металлическое сиденье.

— Тэтчер Пирсон, — она самодовольна, чрезмерно уверена, что все пойдет по ее сценарию.

— Одетт Маршалл, — отвечаю я, сохраняя пассивное выражение лица.

Я джентльмен — мне не нравится рушить надежды и мечты леди. По крайней мере, не сразу. Я позволю ей еще немного насладиться своей близкой победой.

— Вы ужасно хорошо выглядите для человека в бегах, — она повторяет мою позу, светлые волосы колышутся при движении.

— Очарован, — я одариваю ее натянутой улыбкой. — Но будьте осторожны. Я теперь мужчина, а она не умеет делиться.

Именно по этой причине я попросил Сайласа развлекать Лиру, пока я встречался с детективом. Она собственница, и, хотя я более чем способен защитить себя, это никогда не идет на пользу людям, которые пытаются прийти за мной.

На днях Алистер пошутил, что мне, возможно, придется купить поводок для королевы-убийцы, иначе я проведу остаток жизни, избавляясь от трупов.

Я только улыбнулся, потому что знал, что буду вечно хоронить трупы, если она этого хочет. Если это то, что ей нужно.

— Твоя маленькая подружка не очень-то обрадуется, когда увидит, что я забрала тебя к себе.

— Она уверена в моем возвращении.

Одетта делает глубокий вдох, наклоняется вперед к столу, опираясь на руки. Язвительные, кошачьи глаза смотрят в мои; сейчас она больше похожа на роковую женщину, чем на детектива. Я подозреваю, что если бы она захотела, то у меня в груди была бы целая обойма.

Я заставил их выглядеть довольно глупо, гоняясь за мной последние несколько месяцев.

— Вы окружены, Тэтчер, — она не торопится с каждым словом, как будто я не понимаю серьезности своего положения. — Я встретилась с тобой из любопытства, чтобы выслушать твою версию, прежде чем они бросят твою задницу в камеру смертников.

Я ухмыляюсь, проводя пальцем по ободку кофейной чашки.

— Вы хотите услышать, почему я попросил о встрече с вами?

В течение нескольких секунд я думаю, что она может перепрыгнуть через стол и задушить меня. Мы с ней очень разные личности, но мы оба слишком самоуверенны для собственного блага.

— Если дело не в убийствах, то, думаю, мы закончили.

— У меня есть кое-что для тебя, — моя ухмылка перерастает в оскал. — Прощальный, прощальный подарок.

Она насмехается, качая головой.

— Ты действительно думаешь, что уйдешь отсюда, не так ли?

— Нет, — сухо отвечаю я, наклоняясь вперед и сцепляя пальцы на столе передо мной. — Я знаю, что уйду.

— Что мешает мне арестовать тебя прямо сейчас?

Я знаю, что она пришла сюда, думая, что получит своего преступника, и она получит — только не того, которого она предсказывала. У меня нет желания попасть в тюрьму, и если так случилось, что она не поверила информации, которую я собираюсь ей сообщить, у Рука уже готов план Б.

— Кроме моей невиновности? — укоряю я. Ну, это частичная невиновность, но это просто семантика. Она пришла за убийцей-подражателем, и я здесь, чтобы дать ей его. — Вы не идиотка, Одетт. И по какой-то причине я верю, что вы искренне хотите помочь.

Я лезу в левый карман пиджака, достаю потрепанный дневник Годфри и папку, которую собрал Сайлас. Я протягиваю оба эти документа через стол в ее сторону — мирное подношение, заполненное именами, написанными кровью.

Она тупо смотрит на них, не двигаясь.

— В этом журнале вы найдете все, что вам нужно относительно личности вашего убийцы. Имена жертв за несколько лет — он только недавно начал увлекаться подражанием. Имитатор убивал задолго до этого.

Я поражен тем, как хорошо она скрывает свою реакцию, сохраняя пассивное выражение лица, когда она берет папку в руки, рассеянно перелистывая листы, ее челюсть сжата.

— Что же это за файлы?

— Я чуть не забыл самое интересное, — я постукиваю по столу указательным пальцем. — Вам приписывают уничтожение десятилетиями существовавшей сети секс-торговли, связанной с организованной преступностью. Приготовьтесь к тому, что вас покажут в новостях, возможно, даже напишут книгу. Вы станете очень знаменитой, мисс Маршалл.

Мы смотрим друг на друга, два человека, вынужденные стать врагами только потому, что мы оба оказались на противоположных сторонах. Одетт проживает свою жизнь в черно-белых тонах, правильных и неправильных. Это тот путь, которого стараются придерживаться все те, кто находится на правильной стороне закона.

Но на самом деле все не так просто.

Ничто никогда не бывает таким однозначным.

— Так ты просто отдаешь их добровольно? Не собираешься присвоить себе заслугу за это открытие? — она кладет папки обратно на стол, скрежеща зубами, чтобы не сказать то, что ей хочется.

Она борется за то, чтобы сохранить преимущество, не понимая, что у нее его никогда и не было.

— Правосудие важно для вас. Вот почему вы носите ожерелье Святого Михаила, — я показываю на золотую цепочку, спрятанную под пиджаком. — Несмотря на то, что вы не религиозны, не говоря уже о католиках. Вы станете героем, который нужен этой истории.

Шок читается на ее лице ясно как день, и я вижу, как ее пальцы дергаются, чтобы потянуться к украшению на шее, но она воздерживается, прикусывая внутреннюю сторону щеки, прежде чем громко сосать зубы.

— Полагаю, тебе неинтересно играть хорошего парня? Героя? — огрызается она.

Я смеюсь, холодно и отстраненно.

— Нет, когда серый цвет мне так идет.

Костюм, сшитый по моей фигуре, от Brioni, и оттенок на самом деле стальной серый, но я никогда не могу упустить возможность быть сатириком. Это все часть моего гедонистического шарма.

— Почему я должна тебе доверять? — она поднимает бровь, и я понимаю, что она ждет от меня лжи.

— О, не стоит, — я качаю головой, лезу в карман брюк и достаю тонкий лист белой бумаги. — Это мой адрес. Я скоро перееду обратно в поместье. Если что-то в этих файлах не сходится, и вы все еще верите, что я ваш убийца, тогда вы знаете, где меня найти.

Я последний человек, которому Одетт должна доверять. Но я знаю, что она достаточно любопытна, чтобы захотеть заглянуть в те файлы, которые лежат перед ней. Она позволит мне уйти отсюда, нравится ей это или нет.

Мы делаем это только ради Розмари, ради нашей свободы. Это не меняет того, кем я являюсь или что я делаю время от времени.

В конце концов, может я и не Имитатор, но я убийца.

Мы оба навсегда останемся по разные стороны закона. Это лишь перемирие в продолжающейся войне между нами. Короткое перемирие ради погибшего друга и выживания девушек в этом городе.

Я позволяю ей еще мгновение смотреть на меня, прежде чем подняться на ноги. Я чувствую, как все в кафе неловко напряглись, и клиенты, и полицейские, ожидая ее команды.

Я не спеша застегиваю пуговицу на передней части своего костюма, тянусь в карман и открываю бумажник. Я пролистываю несколько крупных купюр, прежде чем бросить их на стол.

— Ты серьезно подкупаешь офицера на публике?

— Не оскорбляй меня, детектив. Это было бы намного больше, если бы это было так, — я щелкаю языком. — Это за твой кофе, а также за кофе Геррика Найта, который дуется в углу, за машинами без опознавательных знаков и за трех агентов позади нас. Наслаждайтесь.

В воздухе появляется легкость, когда я начинаю уходить, с моих плеч снимается груз, когда я понимаю, что ухожу отсюда и иду домой к ней. Изначально в моей груди пульсирует под одеждой.

Я ухожу отсюда навстречу будущему с Лирой. Будущему с женщиной, которая владеет моей душой и яростно защищает все, что осталось от моего холодного сердца. Я не знаю, как будут выглядеть наши дни, но я знаю, что они будут лучше, чем все, что я когда-либо мог себе представить.

Нет ни мечты, ни цели, ни надежды.

Есть только она.

Ее мечты — мои. Ее цели — мои. Она — моя надежда.

— Независимо от того, что в этом, Пирсон, — окликает меня сзади Одетт, — я вижу тебя не в последний раз.

Я надвигаю на глаза темные солнцезащитные очки и ухмыляюсь, оглядываясь через плечо.

— Может быть, а может и нет, — я пожимаю плечами, мой тон резкий. — Но это единственный раз, когда я буду вести себя хорошо.

ГЛАВА 28

ВСЕ ХОРОШО, ЧТО ХОРОШО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ

ЛИРА

Три месяца спустя

Я ненавижу жить в этом гребаном доме.

Это ложь.

Я не ненавижу его. Я просто... расстраиваюсь.

Дом, в котором обитает Пирсон Пойнт, безупречен. Если смотреть снаружи, то внутреннее убранство никогда не будет справедливым. До сих пор трудно поверить, что это место теперь мой дом. Что все эти высокие потолки, причудливый мрамор и сверх меры экстравагантность — это то место, где я провожу свои дни.

Мы переделываем большую часть дома, пытаясь найти баланс между навязчивой чистотой и эклектичным беспорядком. Единственное, о чем нам удалось договориться, — это то, что мы сделаем солярий моим рабочим местом. Именно там сейчас находятся все мои банки с образцами и оборудование, а также Альви, который вполне доволен своей новой жилплощадью.

Но, честно говоря, я была бы не против жить в домике. Да где угодно. Мне просто нравится просыпаться каждое утро рядом с Тэтчем, наши тела — сонные, спутанные конечности. Когда он устает, он забывает о личном пространстве, и я всегда оказываюсь прижатой к его боку или лежу у него на груди.

Это кажется несносным, но меня не волнует, что нет ни одной минуты, когда мы не были бы вместе. Мне нравится завтракать с ним, бегать по утрам, обедать за пределами кампуса, а потом возвращаться домой. Это стало нашим новым распорядком дня с тех пор, как он вернулся в школу.

Единственное, чего я не люблю, так это терять дерьмо. В поместье так много места, так много комнат, что я никогда не могу уследить за чем-либо дольше трех секунд. Включая Тэтчера.

— Где он? Где он, где... — бормочу я. — Нашла!

Я триумфально поднимаю ботинок в воздух, прежде чем сунуть ногу в «Док Мартен». Быстро выхожу из спальни и бегом спускаюсь по ступенькам в фойе. Мы так опаздываем, и у меня нет времени играть в прятки с моим парнем.

Тэтчер обычно находится в нескольких местах, в зависимости от времени суток.

По утрам он в спортзале, а по вечерам обычно на кухне, что-то готовит, потому что боги знают, что я сожгу дом. В последнее время он крутится на заднем дворе, руководит строителями.

Мы вместе решили переделать сад. Мы хотели выкопать и снести старые воспоминания и травмы, которые там гнили, чтобы построить что-то новое, представляющее наше будущее.

Тем не менее, я ставлю на то, что он в подвале.

Я поворачиваю за угол и бегу трусцой по коридору, пока не дохожу до нужной двери. Я надеюсь, что он готов, потому что не хочу, чтобы Рук и Сэйдж уехали, не попрощавшись.

Мне все еще странно думать об этом, зная, что все собираются отправиться в свои собственные приключения вдали от Пондероз Спрингс. Это грустно, но в каком-то смысле это того стоит.

Мы все заслуживаем того, чтобы стремиться к тому, что делает нас счастливыми, независимо от того, куда это нас приведет. Я никогда не думала, что у меня появятся дружеские отношения, с которыми будет больно прощаться.

Я знаю, что мы по-прежнему будем связаны друг с другом, связаны так, как никто и никогда не сможет нас разнять, но будет тяжело смотреть, как они уходят.

Мои ноги стучат по ступенькам, когда я спускаюсь по ним, и я замедляюсь, когда слышу звуки фортепиано.

Песня навевает ностальгию. Она почти неземной красоты, заставляя потустороннее чувство одиночества поселиться в моих костях. Течение мелодии мягкое, щекочущее мои уши теплом.

Каким-то образом она заставляет меня чувствовать себя далекой, но не одинокой. Темные, меланхоличные ноты вызывают ощущение мрака и смерти, но не настолько печальное. Это похоже на радость возрождения, когда ты гребешь под волной, которая украла весь твой воздух, и выныриваешь на другой стороне, чтобы подышать свежим воздухом.

Тэтчер сидит спиной ко мне, когда играет.

Я наблюдаю, как он в самой мягкой форме кланяется и бьется о каждую ноту, как пальцы ласкают клавиши быстрыми поцелуями, перебирая оттенки белого и черного.

Когда он играет, я слушаю.

Чаще всего он говорит то, для чего у него нет слов. В эти моменты я слышу его так ясно, как будто он шепчет мне на ухо. Нет никаких сомнений в том, какие эмоции он испытывает или о чем думает. Фортепиано требует от Тэтчера откровенности.

Это не просто его тело, это его душа.

Когда игра заканчивается, он задерживается на минуту, прежде чем заговорить со мной. Я не знаю, как мы понимаем, что кто-тодругой находится в комнате, но это так. Это маленький сигнал тревоги, который раздается, когда он входит в мое пространство, и мое тело всегда знает о нем.

— Что ты думаешь?

Я делаю последние несколько шагов, прохожу и сажусь на скамейку рядом с ним. Мы сидим лицом в разные стороны, но поворачиваем наши тела так, чтобы видеть друг друга.

— Это преследует, — говорю я ему, любуясь линиями и изгибами его красивого лица, когда он смотрит на меня.

Его большой палец тянется вверх, касаясь моей нижней губы, а затем переходит на щеку.

— Так и должно быть, — он кивает. — Она твоя.

Моя грудь расширяется. Я даже не знала, что он работал над этим.

Когда я переехала и занялась поисками, естественно, я нашла его коллекцию музыкальных листов. Один из них был с моим именем, написанным сверху, но мой был единственным незавершенным.

Сочинение музыки — это трофей, так он мне сказал, когда я спросила об этом. Он рассказал о том, как сочиняет эти концерты, традиционно написанные для солиста и обычно в сопровождении оркестра. Они состоят из трех частей, и каждый убитый получает один концерт.

Я была первым музыкальным произведением, которое он когда-либо создавал, но единственным, которое он так и не закончил.

Возможно, это было потому, что судьба знала то, чего не знали мы.

Ему не суждено было убить меня той ночью, как просил его отец. Он никогда не сможет закончить песню, пока не сможет сделать то, для чего он действительно предназначен.

Любить меня.

Я убираю несколько прядей его волос с глаз, просто потому что могу, улыбаясь от того, что чувствую себя полной. Свободной.

— Я хотел, чтобы это звучало как траур, потому что часть тебя умерла в ту ночь, когда мы встретились, — он прижимает свой лоб к моему, позволяя мне вдохнуть его.

— Спасибо, что любишь меня с тем, что осталось. Спасибо, что позволил мне быть твоим призраком. За то, что видишь меня, — говорю я ему. — Я не могу дождаться, чтобы преследовать тебя до конца нашей жизни и после нее.

Как бы я хотела вернуться назад и сказать той девочке, которая спряталась в шкафу, что однажды она не будет чувствовать себя такой одинокой. Что однажды мальчик с ледяными глазами и матовыми волосами останется. Он будет просыпаться каждый день и любить ее, несмотря на все, через что ему пришлось пройти.

Наконец-то мы получили нашу мрачную сказку. Счастливый конец.

Призрак и мальчик, который был зимой.

ТЭТЧЕР

— И это все?

Рук захлопывает багажник машины с чрезмерной силой, пот блестит на его лбу.

— Лучше бы, блядь, так и было, — ворчит он, прислоняясь спиной к машине, когда заканчивает загружать сумки Сэйдж.

— Мы должны разговаривать каждый день, — бормочет Сэйдж, крепко обнимая Брайар.

— Сиэтл находится всего в одном самолете от Лос-Анджелеса, — отвечает Брайар.

Лира отстраняется от меня, и мое холодное тело сразу же скучает по ее теплу.

— Не забывай обо мне. Ежемесячные встречи Общества одиночек в Zoom.

— Никогда, — отвечают они вместе, притягивая ее в свои объятия, и все трое сплетаются в клубок.

Моя неприязнь к первой и второй, иначе известным как Брайар и Сэйдж, немного поубавилась. Я по-прежнему не люблю тех, кто представляет угрозу для ребят, но научился быть немного более терпимым.

У меня не было выбора, когда они проводили выходные у меня дома.

Я отворачиваюсь от них, давая Лире возможность побыть с друзьями. Алистер уже смотрит на меня.

— Если кто-нибудь из вас попытается меня обнять, — предупреждаю я, глядя на каждого из них, — я не буду отвечать за свои действия.

— Никто не хочет прикасаться к твоей колючей заднице, — Рук отталкивается от машины, пихая меня рукой. — Ты гребаный кактус.

Мы стоим у наших машин, только что покинув «Пик» в последний раз всей группой за... ну, я не уверен, сколько времени пройдет, когда мы снова будем все вместе в месте, которое хранит так много воспоминаний.

Я помню, как в детстве мы приходили на Пик. Запуск незаконных фейерверков, первый раз, когда появилась Розмари, время, когда Алистер угрожал сбросить Рука через край.

Это наше место, и оно таким и останется.

Хотя они покидают это место, связь остается. Мы — переплетенная паутина истории: нельзя выдернуть одну нить, не задев другую. Наши жизни, наше будущее — они вечно связаны.

— Магазин уже открыт? — спросил Сайлас из машины, высунув голову из окна со стороны водителя.

— Почти. Мы с Би вылетаем на следующей неделе, чтобы обустроиться, а потом я закончу перед запуском, — губы Алистера кривятся в улыбке, когда он смотрит на меня. — Должен ли я пригласить вас в качестве моих первых гостей?

— Одного было достаточно, — говорю я.

Мы все носим шрамы от этого места, так же, как и татуировки, которые обещают нам вечность вместе в загробной жизни.

— Сегодня вышла газета «Пондероз Спрингс Трибьюн», — Рук достает газету из машины и бросает ее в мою сторону.

Я ловлю тонкие листы рукой, встряхиваю их, чтобы прочитать обложку.

Арестован декан Холлоу Хайтс!

Ухмылка появляется на моих губах, когда я читаю о грязном белье Стивена Синклера на первой странице местной газеты. Это было в новостях несколько недель назад, когда его только арестовали, но мне горько видеть это в письменном виде.

Если бы я знал, что произойдет, когда все это только началось, вся эта суматоха, все выкопанные скелеты и смерть, я бы ничего не изменил. Я бы сделал все точно так же.

Я имел в виду то, что сказала Одетт. Я не хочу быть героем.

Но я хочу девушку, и все это привело меня прямо к ней.

Я покупатель витрин.

Всю свою жизнь я наблюдал за другими людьми через тонкую стеклянную стену. Просто снаружи, изучая их привычки, читая их реакции. Что заставляет одних людей тикать, а других смеяться.

Все они так свободно перемещаются в своих эмоциях, как будто это самое простое, что есть на свете. Это невозможно понять такому человеку, как я, но изучение этих людей позволило мне легко влиться в их среду.

Я могу посмотреть на кого-то, проанализировать, как он двигается, как отвечает, и сказать, что он чувствует. Радуются они или злятся. Но когда я смотрю на себя, все, что я вижу, — это глухая стена.

Может быть, именно это мне так интересно в Лире.

Она разделяет со мной это темное стремление, но все равно чувствует.

Она улыбается, плачет, смеется.

Лира каждый день показывает мне, как изменилась бы моя жизнь, если бы я родился у другого отца.

— Ты уверена, что хочешь остаться? — вопрос Брайар возвращает мое внимание к Лире.

Я смотрю, как она кивает.

— Это мой дом. Под всем этим, я всегда любила это место.

Моя длинная рука обвивается вокруг ее плеча, притягивая ее обратно к себе.

— Наш дом, — поправляю я, чувствуя, как она прижимается ко мне.

Я наклоняю голову и целую ее макушку.

Лира и я, мы не хотим уезжать из Пондероз Спрингс. Ее мать была родом отсюда, здесь находится ее могила, и это единственный дом, который Лира когда-либо знала. Не говоря уже о том, что она дала мне огромный список того, почему популяция насекомых в этой местности идеально подходит для ее будущего в энтомологии.

Я планировал сказать «да» еще до этого списка, но было забавно наблюдать за ее объяснениями.

Реально, я не смогу уйти. Нужно позаботиться об имуществе моей семьи и компании. Я хочу сделать все правильно для Мэй и Эдмонда. Это самое малое, что я могу для них сделать.

— Ты уже решил, куда отправишься? — спрашиваю я Сайласа, который наблюдает за всеми нами издалека.

Хотя я ненавижу, что он уезжает один, я знаю, что так будет лучше для него сейчас. Ему нужно время, чтобы научиться жить со своей шизофренией после перерыва. Сайласу нужно исцелиться, и он не сможет сделать это с кем-то другим.

Единственный, кто сможет его вылечить, — это он сам, и он это знает.

— Нет.

— Так ты собираешься ехать, пока что? У тебя, блядь, кончится бензин? Чувак, просто поехали со мной и Сэйдж, — предлагает Рук, по крайней мере, в тридцатый раз.

Сайлас качает головой.

— Мне нужно время. Придумать, каким будет мое будущее без нее. Я цеплялся за свою месть как за способ сохранить жизнь Розмари. Но ничто из того, что я делаю, не вернет ее, и я думаю, что должен найти способ смириться с этим.

Реальность того, что сколько бы людей мы ни похоронили, сколько бы секретов ни раскрыли, это никогда не затянет рану, оставленную Розмари после ее смерти, тяжела. Каждый из нас должен найти способ принять это.

— Она просто хотела, чтобы ты был счастлив, — тихо говорит Рук. — Будь счастлив, Сайлас. Ради Рози, да?

Его лицо не двигается, но его глаза, в них улыбка.

— Для Рози.

Мы с Лирой задерживаемся после того, как все уходят, когда девушки уже закончили проливать слезы, а парни неловко обниматься.

Ее руки обвиваются вокруг моей талии, а мой подбородок опускается на ее макушку, пока мы смотрим на ревущий океан с утеса Пика.

— Ты уверена, что хочешь остаться именно здесь? — спрашиваю я, когда солнце начинает садиться. Небо окрасилось в жгучий оранжевый цвет, когда наступил конец еще одного дня.

Она кивает, трясет меня за подбородок, и мы оба смеемся.

— Я уверена. Просто подумай о том, как это будет здорово, когда мы состаримся и все будут сходить с ума от пары, которая преследует Поместье Пирсонов.

Я немного отстраняюсь, глядя в ее глаза цвета нефрита. Такие выразительные, полные удивления и света. Все то, что я никогда не ценил раньше, потому что боялся, что они сделают со мной.

— Ты странная, необычная штучка, Лира Эббот.

— Спасибо, — она встает на цыпочки и прижимает поцелуй к моим губам. — Ты хочешь уйти?

Я качаю головой.

— Мне хорошо там, где ты. Местонахождение — это всего лишь семантика.

— А если я скажу — в могилу?

Мой дорогой фантом.

Как она еще не поняла, что я пойду за ней куда угодно? Что она больше никогда не будет одна.

Мой призрак.

Все эти мрачные сказки только подготовили ее к тому, чтобы полюбить меня. Принять любовь, которую я дарю ей. Она создана из кошмаров и пунцовых поцелуев.

Если бы она хотела мое сердце, я бы отдал его ей. Она может хранить его на полке в одной из своих баночек — оно никогда не было моим. Не тогда, когда оно всегда было ее.

— Смерть банальна. Он не сможет скрыть тебя от меня. Я буду следовать за тобой в могилу каждый раз и найду тебя в каждой последующей жизни.

ГЛАВА 29

ВСЕ ЭТИ ГОЛОСА

САЙЛАС

Ненавижу больницы.

Их запах вызывает у меня тошноту и напоминает о том, что мне нужно принять лекарство.

Я бросаю сигарету на пол, засовываю руки в карманы и прохожу через автоматические двери. Никто не обращает на меня внимания, пока я иду по коридорам.

Было слишком легко выяснить, в какой палате она находится. Я должен напомнить отцу, что больницам нужна лучшая кибербезопасность. Пробираясь через медсестер и членов семьи, я иду по коридору, пока не дохожу до нужной двери.

Быстро постучав, я жду на противоположной стороне, пока не услышу: — Что?

Это язвительно и раздражающе. Вероятно, она отчаянно хочет остаться одна и жаждет комфорта тишины и безопасности.

Я толкаю дверь, встаю перед ней и слушаю, как она закрывается за мной. Оказавшись внутри, я позволяю своим глазам взглянуть на нее.

Каштановые волосы с двумя белыми прядями спереди.

Глаза цвета меда, капающего в мой утренний кофе.

Ее лицо лишено цвета, худое от недоедания, и я все еще могу видеть слабые синяки на ее щеках.

Когда она понимает, что я смотрю на нее, она крепче вцепляется в больничное одеяло, неловко двигаясь в своем халате, который соскальзывает с ее истощенного плеча.

— Почему ты здесь?

Что за вопрос.

Жаль, что у меня нет ответа.

Я не знаю, почему я хотел прийти сюда перед отъездом. Я никогда в жизни не разговаривал с Каролиной Уиттакер. Я знаю о ней по школе, но наши пути никогда не пересекались. Ни разу.

Мы были совершенно незнакомыми людьми, которые случайно столкнулись в трагическое время.

У меня не было причин навещать ее. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

— Я не уверен, — говорю я грубо, пожимая плечами, и мои руки снова оказываются в карманах.

Она закатывает глаза.

— Не можешь придумать ложь?

Я поднимаю бровь.

— Ты хочешь, чтобы я солгал?

— Это было бы намного интереснее, чем то, что это, — она машет рукой, — есть.

Моя губы поджимаются к уголку.

Я ценю то, как она притворяется, сидит в этой комнате и ведет себя так, будто с ней ничего не случилось. Как будто она не вырвалась из ада. Это крепкий щит, который она держит, но я знаю, что под ним скрывается девушка, готовая вот-вот сломаться.

Но я позволю ей притворяться.

— Мне не нужно твое сочувствие. Можешь взять его и убираться к чертовой матери. — Она отворачивает от меня голову. — До свидания.

— Я пришел не за этим, — успокаиваю я ее. — Я хотел отдать тебе это.

Я достаю из кармана листок бумаги и протягиваю ей. Я не упускаю из виду, как она вздрагивает от моих шагов, поэтому кладу его возле ее ног, чтобы она могла дотянуться до него.

Ее глаза настороженно следят за мной, ожидая, что я что-то сделаю, прежде чем она быстро берет его и смотрит вниз на написанное.

— Твой номер телефона? Серьезно?

Я прочищаю горло, заставляя свой голос работать.

— Если тебе что-то понадобится в ближайшие несколько дней или в будущем, ты можешь позвонить мне.

— Ты пристаешь ко мне в гребаной больнице? — она насмехается, на ее лице написаны гнев и боль. — Я не твоя мертвая девушка, чувак. Хватит смотреть на меня так, будто я кто-то, кого ты можешь спасти.

Я хочу, чтобы комментарий о Розмари ранил сильнее, чем он есть, но время сделало это проще. Я ненавижу, что это легче.

— Я не заинтересован в том, чтобы кого-то спасать, — я поворачиваюсь спиной, кладу руку на дверь, готовый уйти.

— Ты даже не знаешь меня, — говорит она. — Мы просто случайность. Я могу использовать это в своих целях, насколько ты знаешь.

— Давай. Выброси это, мне все равно. Для меня это ничего не изменит, — я пожимаю плечами, смотрю через плечо и ловлю ее взгляд. — Но я знаю, каково это — бороться с демонами, которых ты не видишь.

Это самое честное предложение, которое я произнес за последнее время.

Откровенная и сырая.

Мой групповой терапевт пролил бы чертову слезу.

Мы молча смотрим друг на друга.

Я был там, когда они арестовали Стивена. Я хотел увидеть, как его уводят, но в итоге увидел только ее.

Ее слабое тело несли из подземелья прямо в машину скорой помощи, где она искала что-то, хоть что-то хорошее, и ничего не нашла. В те несколько секунд она была просто измученной девушкой, а я был просто парнем.

Она сильная — я вижу это в ее глазах — не желающая показывать даже малейшую слабость или страх.

— Прощай, Коралина, — легко говорю я.

Она слегка приподнимает голову.

— Пока, Сайлас.

Щелчок двери за моей спиной не похож на окончание. Это похоже на начало чего-то нового.

Стивен видел меня там, когда его заталкивали на заднее сиденье полицейской машины. Он видел, как я наблюдал за ней, и одна из последних вещей, которую он сказал перед тем, как за ним захлопнулась дверь, была ясной и простой.

Предупреждение.

— Осторожно. Эта девушка проклята.

КОНЕЦ

Перевод группы

https://t.me/ecstasybooks

СПАСИБО БОЛЬШОЕ, что вы

с нами и читаете наши переводы !