РИНА КЕНТ ИМПЕРИЯ ЖЕЛАНИЙ Серия: Империя #1

Группа: https://vk.com/yourbooks12

Переводчик: Юлия Г.

Редактор: Аида Н.

Вычитка и оформление: Виктория К.

Обложка: Виктория К.

ПРОЛОГ

Натаниэль

Суть амбиций в том, что их нельзя остановить, измерить или сдержать.

Всегда есть чем заняться и к чему стремиться. В каком бы направлении я ни двигался, всегда есть цель, которую необходимо достичь, и ситуация, которую необходимо преодолеть. Однако амбиции не должны ослеплять, иначе они станут разрушительными.

В настоящее время я размышляю над этим.

Потребность в большем и страх перед меньшим.

Постоянные импульсы энергии и последующее поражение.

По правде говоря, амбиции ― моя движущая сила, и все же до сих пор не понимаю, как оказался на краю, глядя в темную, туманную бездну.

Ее дымчатые щупальца кружатся вокруг меня, ожидая, что вот-вот утянет меня под воду. Это не первый раз, когда я смотрю в эту бездну. Всякий раз, когда нахожусь на перепутье, вспоминаю, как здесь оказался.

Вспоминаю свое «привилегированное» воспитание и все ограничения, которые к нему прилагались. Разве не существует утверждения, что нет достойных благ без жертв?

Но сейчас не время для таких образов и мыслей. В конце концов, предполагается, что это радостное событие. Ключевое слово ― предполагается.

Я приехал к другу, чтобы отпраздновать восемнадцатый день рождения его дочери, ― последнее, что мне хотелось. Мало того, что у меня на столе лежит бесчисленное количество папок с делами, так еще в компании должно состояться совещание по структурному планированию. Однако если бы я сказал лучшему другу/партнеру, что предпочитаю работать, а не присутствовать на дне рождения его маленькой принцессы, он бы оторвал мне яйца и преподнес их на блюде. Тот факт, что это также его компания, ничего не значит в священный день ее рождения.

Пятнадцать минут. Говорю себе, выходя из машины и застегивая куртку. Я пробуду здесь пятнадцать минут, а потом придумаю предлог и уйду.

Мой партнер унаследовал свою усадьбу от отца, после того как выгнал «злую» мачеху с помощью всевозможных судебных тяжб. Я никогда не понимал привлекательности этого многовекового особняка. Да, он огромен, с двумя бассейнами, но он потратил целое состояние, чтобы отремонтировать его и привести в нынешний вид.

Белый дом с чопорной и правильной формой крыльца, украшенный яркими экзотическими растениями, и простирается до большого сада, где проходит празднование дня рождения.

Возле бассейна стоит длинный стол, вокруг него бесчисленное количество людей. Некоторые из них ― партнеры и помощники нашей компании. Все в сборе, не упуская случая поцеловать задницу Кингсли.

Сам мужчина ― мерзкий ублюдок, с которым я часто беспощадно дрался, когда мы учились в школе, выходит из дома, неся огромный розовый торт, который возвышается над ним, и когда он начинает петь «С днем рождения», все присутствующие присоединяются к нему.

Я останавливаюсь у входа, ожидая, чем закончится этот фарс. Да, я пришел на этот гребаный день рождения, но это не значит, что я собираюсь подражать беспечной толпе.

Счастье ― не моя сфера.

Как и дни рождения. Нет, потому что мой должен был стать похоронами.

Гвинет, единственная дочь Кингсли, широко улыбается, на ее глазах появляются слезы, и она быстро вытирает их тыльной стороной ладоней. У нее нежная улыбка, не такая, как у ее отца, ― более того, она совсем на него не похожа. У него темные волосы, у нее ― русые со светлыми бликами. У него голубовато-серые глаза, у нее ― редкая гетерохромия (прим. пер.: различный цвет радужной оболочки правого и левого глаза или разная окраска различных участков радужной оболочки одного глаза), внутренняя сторона зеленая, а внешняя ― смесь голубого и серого.

Теперь, когда она выросла, она больше похожа на его сестру, чем на дочь. Но надо отдать ему должное, он почти не постарел из-за всех физических упражнений, которыми занимается.

Песня заканчивается, когда Кинг подходит к ней, и они задувают восемнадцать свечей под одобрительные возгласы и беспорядочные крики «С днем рождения» из толпы, после чего он обнимает дочь. Они надолго замирают в объятиях друг друга, затем он отступает и целует ее в лоб.

Если бы кто-то сказал мне, что жестокий Кинг, который дрался на улицах словно чемпион, превратится в нежного отца, я бы пошел по пути богохульства.

Но доказательства прямо передо мной. Эта девушка крутит им, как хочет, и самое ужасное, что он прекрасно об этом знает.

Возможно, это потому, что она появилась, когда мы учились в выпускном классе средней школы, и он не понимал, что значит иметь ребенка ― он и сейчас не всегда понимает. Или потому, что он всегда называл ее своим вторым шансом на жизнь.

Я останавливаюсь возле дерева и проверяю электронную почту, отвечаю на срочные письма, ожидая, когда эта тусовка закончится.

Это занимает более десяти минут ― на пять минут больше, чем установленный мной срок, а я еще не показался на глаза. После того как Гвинет, наконец, отправляется принимать поздравления, а Кинг исчезает в доме, вероятно, чтобы выпить, я иду за ним.

Остаться незамеченным чертовски трудно, когда большинство присутствующих либо работают на меня, либо работали со мной, но торт и именинница отвлекли их внимание. Я в безопасности. На данный момент.

Обнаруживаю Кинга на кухне, копающегося в холодильнике, перебирающего бутылки пива и отдающего четкие, методичные распоряжения обслуживающему персоналу. Вот это Кинг, которого я знаю. Четкий и точный. Это одна из причин, по которой я с ним изначально сошелся.

В конце концов, дьяволы распознают друг друга.

Или, может быть, он теперь бывший дьявол, учитывая все то слащавое дерьмо, которое он делает, когда речь идет о его дочери.

Я прислоняюсь к стойке и скрещиваю ноги в лодыжках.

― Для завершения образа, тебе не хватает только наряда горничной.

Кинг оборачивается, держа в руках две упаковки пива, выражение его лица сразу же становится резким. Добряк, который не так давно пел «С днем рождения» испарился.

Он выпрямляется, но, как бы ни старался стать выше меня, со своим ростом метр восемьдесят два все равно на дюйм ниже меня. Но он более накачанный.

Если не считать боксирования с ним по старой привычке и пеших прогулок, я не так одержим спортом, как он.

― Можете идти.

Он передает пиво одному из сотрудников, по его приказу все выбегают из кухни.

Закрыв холодильник, он достает из кармана зажигалку Zippo и щелкает ею, то открывая, то закрывая. Он давно бросил курить, вскоре после рождения Гвинет, но одержим этой зажигалкой.

― Думал, ты не придешь.

― Я здесь, разве нет?

― Хорошая попытка, потому что я планировал надрать тебе задницу.

― Тебе не одолеть меня. Не в этой жизни, по крайней мере.

― Поединок на прошлой неделе говорит об обратном.

― На прошлой неделе ты схитрил, бросив полотенце мне в лицо.

― Это называется уличный бой, а не благородные боевые искусства. Я дам тебе выиграть на этой неделе

― Иди на х*й. Не веди себя великодушно, зная, что я нокаутирую тебя.

― Посмотрим. Почему ты опоздал?

― Это всего лишь день рождения, Кинг. Не вижу ничего особенного.

― День рождения моей дочери. Это особенный день, Нэйт.

Я борюсь с желанием повторить, что это всего лишь день рождения, но понимаю, что он точно меня ударит. Мое лицо сейчас вроде как недвижимость, и на нем не может быть синяков. У Кинга тоже. Вот почему лицо ― запретная зона в наших драках.

Кинг закрывает зажигалку, засовывает ее обратно в карман и лезет в шкаф. Достает бутылку «The Balvenie 21 Year Old PortWood» и наливает два бокала, затем тянется через стойку и протягивает один мне.

― Пить в такую рань?― Взбалтываю содержимое.

― Особый случай.

Делаю глоток, чтобы скрыть гримасу.

― Потому что это день рождения твоей дочери или потому что это напоминает тебе о ее матери?

― Ее мать может идти на х*й. Этой женщины не существует. ― Он залпом выпивает содержимое стакана.

― Ясно. Судя по миллиону ищеек, которых ты нанял за последние восемнадцать лет, это на самом деле так.

― Не помешает знать местонахождение своего врага.

― Хочешь, чтобы я поверил, что ты ничего не сделаешь, когда найдешь ее? Серьезно, Кинг?

Он ухмыляется, снова наполняя свой стакан.

― Я не говорил этого.

― Не впутывай меня и нашу компанию в этот бардак.

― Компанию, возможно. Но ты, мой друг, определенно пойдешь ко дну вместе со мной.

Он подходит ко мне и прислоняется к стойке. Мы пьем в тишине ― это наш ритуал со времен драк в старших классах. Тогда мы были в крови, синяках и едва дышали, но все равно забирались на крышу школы, с которой открывался вид на Нью-Йорк, и пили пиво. Именно тогда мы поклялись покорить этот город.

Почти два десятилетия спустя у нас есть филиалы по всей стране, а также в Лондоне и Франции.

И этого все еще недостаточно.

Никогда не будет достаточно.

― Она так быстро растет. ― Кинг вздыхает, наблюдая за тем, как Гвинет помогает персоналу. ― Я хочу, чтобы она снова стала моим маленьким ангелочком.

― Детям свойственно вырастать.

― Ты, бл*дь, думаешь, я этого не знаю. На днях она говорила о девственности со своей подругой

― Нах*я ты говоришь о девственности своей дочери со мной? Да и вообще.

Он отмахивается и продолжает:

― Я должен был догадаться, что это произойдет, меня начали посещать мрачные мысли о том, как кто-то может забрать ее у меня. Потом я начал всерьез рассматривать вариант стать убийцей, чтобы защитить её.

― Для ясности, я не буду твоим адвокатом.

― Иди на х*й, Нэйт.

― Потому что не поддерживаю тебя, когда ты собираешься совершить глупость?

― Потому что ты ревнивый ублюдок, потому что я всегда побеждаю не только в уличных боях, но и в проценте выигранных дел, и еще у меня ребенок родился раньше тебя.

― Во-первых, ты не всегда побеждаешь в боях, только тогда, когда жульничаешь. Во-вторых, проценты субъективны. Я по-прежнему выигрываю больше дел, чем ты, и мои способы изящны и эффективны, в отличие от твоих жестких, безжалостных способов, которые доставляют больше проблем, чем необходимо. Касаемо детей ― нет, спасибо. Я практически вырастил своего племянника, и сыт по горло детьми. ― Смотрю на свои часы. Двадцать минут с того момента, как я пришел. Я нахожусь здесь на пять минут больше, чем изначально планировал. Ставлю стакан на стойку. ― Я ухожу.

― Куда?

― На встречу с клиентом.

― В выходной?

― Нет покоя нечестивым. ― Поворачиваюсь и иду к выходу, но его голос останавливает меня.

― Подожди.

― Что? ― Смотрю на него через плечо.

― Ты не поздравил Гвен с днем рождения.

― Поздравь ее от моего имени. Я оставлю подарок.

― Нет, бл*дь. Ты пойдешь и сделаешь это сам. Не хочу видеть разочарование на лице своего ангела, когда она узнает, что ее дядюшка Нэйт проигнорировал ее в особенный день.

Пять минут. И ни минутой больше.

Гвинет

Теперь я совершеннолетняя.

По крайней мере, мне нравится так думать. Папа все еще считает меня маленькой девочкой, которую он должен защищать.

Я чувствую, что он наблюдает за мной, даже когда его нет рядом. Особенно в те моменты, когда планирую сделать что-то, что ему не понравится.

С тех пор как я появилась на пороге его дома, когда мне было меньше одного дня от роду, Кингсли Шоу поставил перед собой задачу защитить меня любой ценой. И неважно, что в то время ему было семнадцать, почти восемнадцать, он учился в средней школе и не имел ни малейшего представления о воспитании детей.

Особенно такой капризной и активной, как я.

Он в одиночку воспитывал меня, пока учился в колледже, а затем в юридической школе и сдавал экзамены. Скажем так, ребенок не очень-то облегчал жизнь отца в колледже, но он ни разу не дал мне почувствовать, что его нет рядом.

Я всегда была любимой дочерью, хоть и одинокой, без видимой причины мой мозг становится пустым (прим. пер.: Синдром пустого разума, известный как отключение разума, относится к крайнему разделению между восприятием и вниманием. Это ситуация, когда внимание не в состоянии осознать какие-либо стимулы). Терапевт, к которому водил меня папа, сказал, что это депрессия. Я называю это состояние опустошением разума, которое не под силу вылечить ни одному психотерапевту, но суть не в этом. Дело в том, что меня любили, но никогда не баловали и не относились как к королевской особе из-за того, что мой дедушка был богат или папа владел юридической фирмой.

Он по-прежнему офигительно строг и вводит комендантский час, от которого надеюсь сегодня избавиться.

Я говорю папиным друзьям, что собираюсь что-нибудь выпить. У меня не так много друзей, поэтому папа обычно приглашает своих. Раньше, когда я приглашала одноклассников, их очень пугали крутые бизнесмены и политические деятели, поэтому я перестала это делать, чтобы не нервировать их и себя.

Я не люблю свой день рождения. Этот день напоминает о том, когда родился мой опустошенный разум.

И женщине, которая мне его подарила.

Как бы то ни было, я пробираюсь сквозь толпу, заставляя себя улыбаться. Естественно, все эти люди пришли не ко мне, а к папе. Многие вещи, в которых он преуспел, являются моими слабостями, например, физические нагрузки, харизма и, очевидно, полноценный мозг.

Но, единственное, в чем я хороша, так это в многозадачности, поэтому мне не составляет труда окинуть взглядом присутствующих, одновременно улыбаясь и играя роль именинницы ― роль, которую каждый год играю для папы.

Мое темно-красное платье липнет к коже, но это никак не связано с потоотделением из-за частых передвижений. Я сопротивляюсь желанию вытереть потные руки о материал. Оно не только дизайнерское, но и тщательно подобрано, чтобы я выглядела взрослой.

Платье облегает мои изгибы и подчеркивает талию, а также имеет глубокий V-образный вырез, подчеркивающий грудь и дразнящее декольте. Я даже пожертвовала своими любимыми белыми кедами ради черных туфель на высоком каблуке, которые сейчас мучают мои бедные ноги.

Но все напрасно, если я не смогу его найти.

Мой затылок пульсирует, длинные пряди прилипают к шее и вискам. Чем больше преодолеваемое мной расстояние, тем сильнее впиваюсь ногтями в кулаки.

Почти все, кого знает папа, здесь, ну, за исключением его мачехи, потому что, как говорит папа: ей не рады в доме дедушки.

ОН тоже здесь.

Человек, которого я ищу в толпе, хотя он под запретом.

Спустя, казалось бы, вечность, сажусь на качели, которые папа соорудил для меня, когда я была ребенком, и поставил на заднем дворе возле второго бассейна. Я смотрю на огни, отражающиеся от воды, и испускаю долгий вздох.

Территория освещена фонарями и множеством гирлянд, свисающих между деревьями, но все равно здесь тускло по сравнению с передней частью дома.

Мое сердце немного разбито, растоптано, хотя у меня нет никаких логичных причин для таких чувств.

Но что такое логика? Папа говорит, что все хорошее немного пресыщено, несовершенно.

Нелогично.

Я не должна погружаться в уныние на долгожданном праздновании восемнадцатилетия, но ничего не могу с собой поделать. Раскачиваюсь взад-вперед от душевной боли.

У меня были большие планы на сегодняшний день. Не потому, что люблю дни рождения, а потому, что это особенный день. Сегодня я официально перестала быть ребенком.

Но мой самый грандиозный план был сорван еще до его реализации.

Достаю телефон из лифчика и открываю фотоальбом под названием «Воспоминания». Нахожу фотографию с моего первого дня рождения, где я визжала на руках у папы, а дядя Нэйт пытался схватить меня.

Нэйт.

Не дядя Нэйт. Нэйт.

Провожу пальцами по изображению его лица и замираю от волнения, пронзающего мое тело.

Прошло некоторое время с тех пор, как я начала чувствовать странные разряды, когда вижу его или думаю о нем. Он начал появляться в непристойных снах, от которых я просыпаюсь мокрой и потной, и мне приходится снимать напряжение посреди ночи.

Поэтому он больше не может быть дядей Нэйтом.

Он больше не друг отца, не самый могущественный человек на свете. Может, он и сын сенатора, но для меня он теперь гораздо большее.

Он владеет половиной мира и готов завладеть остальной половиной.

― Вот ты где.

Я замираю, крепко сжимая в руке телефон. Может, в день рождения я обрела навыки волшебницы и наколдовала его?

Это, конечно, глупо, потому что я чувствую тепло его тела и чувствую запах одеколона. Немного мускусный, пряный. Немного... неуместный.

Я не должна узнавать его по запаху или распознавать среди десятков людей, находящихся в нашем доме. Мне не следует покрываться румянцем только потому, что слышу его глубокий, грубый голос, произносящий только жесткие, серьезные вещи.

Голос, принадлежащий человеку, о котором я начала мечтать, несмотря на свою чертову сущность.

И теперь он стоит позади меня.

А это значит, что ему может быть виден экран моего телефона.

Я вскакиваю, прижимая его к груди, и понимаю, что это очень плохая идея, потому что его лицо на фотографии прижимается к декольте, и мое сердце как бы взрывается.

Моя реакция идет по нарастающей, и остановить ее невозможно. Полуоткрытый рот, выражение лица, словно у оленя в свете фар.

Вместо того чтобы прокомментировать свою фотографию на моем телефоне, он встает перед качелями, возвышаясь надо мной, словно гребаный бог.

Два в одном: горяч как Адонис и холоден как статуя.

Это сравнение было в одном из журналов. В статье говорилось, что сын сенатора Брайана Уивера ― кстати, это Нэйт ― один из самых востребованных холостяков и самый безразличный из них.

Но со мной он никогда не был холоден, несмотря на все разговоры. Со мной он всегда был дружелюбен. Ну, в некоторой степени дружелюбен. Потому что дядя Нэйт слишком собранный, чтобы быть дружелюбным в традиционном смысле.

Нэйт. Укоряю себя. Нэйт.

― Не волнуйся. Я не собираюсь подслушивать твои разговоры с парнем.

Мое сердце совершает сальто-мортале (прим. пер.: Сальто-мортале (итал.) ― смертельный скачек), и я чувствую, будто меня сейчас вырвет или я упаду в обморок, а может быть и то, и другое.

Возможно, изначально тошнота была связана с его отсутствием на моем совершеннолетии, но теперь меня мутит от его слов.

Парень.

То есть, он мой парень, раз я на него пялилась. Ну, это не совсем то, что он имел в виду, но в моем извращенном мозгу его слова приобретают иное значение.

Откидываю голову назад, чтобы рассмотреть его.

Его лицо ― четкие линии и очерченные скулы, затененные в зависимости от того, откуда падает свет. У него особенные черты лица. Нэйт безупречно контролирует язык тела и мимику, и это проявляется в каждом его движении

Чем старше становлюсь, тем больше понимаю его солидный, безмолвный характер, говорящий поступками, а не словами. Также я начала понимать, почему он ― идеальный партнер для папы. В некотором роде они похожи, но Нэйта сложнее понять. Из-за его жесткой манеры поведения мне приходится быть очень внимательной, чтобы расшифровать любые изменения в его мимике.

В данный момент у него пустое выражение лица, что может означать многое. Он зол, осуждает?

Или, возможно, равнодушен, как и в большинстве случаев.

Не могу перестать смотреть на него, изучать, наслаждаться его видом, словно давно не видела. Стараюсь запечатлеть в памяти его одетого в костюм и то, как величественно он в нем выглядит.

Не могу отвести взгляд от густых бровей, ресниц, легкой щетины и нескольких прядей темно-русых волос, нежно касающихся лба при каждом порыве ветра.

И на какой-то миг, мне захотелось стать прядью или порывом ветра. Подойдет и то, и другое.

И я не могу перестать смотреть в его темные глаза, которые сейчас кажутся практически черными. У его глаз словно свой язык, который никто не может изучить, как бы ни старался.

Язык, на котором я отчаянно пытаюсь говорить уже некоторое время.

Крепче сжимаю телефон, нуждаясь в мужестве, которое он может придать.

― У меня нет парня.

― У Кинга будет меньше поводов для беспокойства.

Прикусываю нижнюю губу, не в силах скрыть разочарование от того, как грубо он проигнорировал мое заявление и перевел все на папу.

Мне нужно остановиться.

Обычно я так и делаю.

Нэйт не из тех мужчин, которые позволяют кому-либо оказывать на себя давление... и я не исключение.

Но если я этого не сделаю, как смогу достигнуть желаемого? Я ждала совершеннолетия, чтобы заявить, что стала женщиной.

Я хочу, чтобы он видел во мне женщину.

Возможно, именно поэтому спрашиваю:

― Думаешь, мне стоит завести парня?

― Это не мое дело, мелкая.

― Я-я не мелкая.

Он ухмыляется.

― Ты только что надулась, как ребенок.

Черт. Я знала, что он все еще думает обо мне, как о маленькой девочке. Неужели он не видит, что я взрослая? Как я смотрю на него?

Не замечает, что я не могу отвести от него взгляда?

― Хочу, чтобы это было твоим делом, ― настаиваю я. ― Что скажешь?

― О чем?

― Стоит ли мне завести парня?

― Нет.

Мое сердце готово пробить грудную клетку и упасть к его ногам. Он сказал, что я не должна заводить парня. Это же не просто так, верно?

― Почему? ― Пытаюсь казаться невозмутимой, но не могу сдержать дрожь в голосе.

― Кингу это не понравится.

Ох.

Что ж, мы снова возвращаемся к папе.

Очевидно, я жажду крови, потому что отказываюсь отступать.

― А тебе?

― Мне?

― Тебе понравится, если я заведу парня?

Он молчит некоторое время, а затем отвечает:

― Мне все равно.

Точно.

Конечно.

Зачем королю джунглей смотреть в сторону бродячего детеныша, если рядом с ним бесчисленное количество львиц?

В моей груди снова образовалась пустота, такая же, как в тот момент, когда я думала, что он не придет. Прижав руку к груди, пытаюсь сохранить нейтральное выражение лица.

Сейчас идеальный момент для того, чтобы забраться в шкаф и напичкать себя ванильным мороженным или молочным коктейлем.

― С днем рождения, Гвинет.

Он достает из кармана маленькую синюю коробочку и бросает ее в мою сторону.

Я роняю телефон на колени, пытаясь поймать коробочку. Подарок от него ― почти заставляет меня забыть о сказанном им ранее. Об апатии, о которой пишут все средства массовой информации.

Почти.

― Я могу его открыть?

― Конечно.

Я еще не открывала другие подарки, но те, что я получаю от Нэйта, всегда в приоритете. Раньше он дарил мне игрушки и книги. Не похоже, что здесь упаковано что-то подобное.

Внутри находится золотой браслет с шармом в виде весов. Я зажимаю его между пальцами и улыбаюсь.

― Очень красиво.

― Моя помощница выбрала его.

Я перевожу взгляд с браслета на него.

Он дает понять, что никогда бы не выбрал что-то подобное для меня, но, как бы то ни было, это он купил его, остальное не имеет значение.

― Он по-прежнему прекрасен. Спасибо.

― Кинг сказал, что ты хочешь изучать право.

― Ага. Он мой пример для подражания.

И ты.

Я не говорю этого, потому что мне кажется, что за несколько секунд он воздвиг стены. Напряжение в его челюсти и лице пугает меня.

Но, видимо, я недостаточно напугана, потому что выпаливаю:

― Поможешь надеть его?

― Нет.

Категоричный отказ заставляет меня вздрогнуть. Обычно он не отказывает в моих просьбах, не то, чтобы я часто его о чем-то просила. Несмотря на то, что я знаю Нэйта всю свою жизнь, он всегда меня пугал.

Думаю, так же, как и многих людей пугает папа.

― Почему?

― Ты сама можешь справиться с этой задачей.

Выражение его лица становится замкнутым, и я понимаю, что он закончил с разговорами и собирается уйти, громко хлопнув дверью перед моим носом.

И если он уйдет, мой план потерпит грандиозное фиаско.

Если он уйдет, я останусь ни с чем.

Он все еще не видит во мне совершеннолетнюю. Он по-прежнему считает меня ребенком, и, если я ничего не сделаю, это никогда не изменится.

Если я ничего не сделаю, уверена, что буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Поэтому собираю остатки мужества, телефон и коробка падают на качели, когда я встаю.

Благодаря папиным генам я высокого роста, но все равно едва достаю Нэйту до плеч, даже на каблуках. О, и по сравнению с ним я крошечная.

Но это меня не останавливает, я подхожу ближе до тех пор, пока моя грудь не соприкасается с его. Пока ткань моего платья не касается его, сшитой на заказ, куртки.

Это не первый раз, когда я нахожусь так близко к нему, но это первый раз в сложившихся обстоятельствах, после всех потрясений и снов, главным героем которых всегда является он.

Эти сны оставляют меня влажной и нуждающейся.

― Что ты делаешь?

Его голос такой же жесткий, как и тело, но он не отступает и не отталкивает меня.

Нэйт остается на месте, словно прочная стена, которую я всегда хотела преодолеть.

― Не поможешь мне надеть браслет?

― Я сказал нет.

― Почему ты не хочешь сделать это?

Я задумалась над своими словами.

Сделать это.

Я и Нэйт.

Я и Нэйт делаем это.

Дерьмо. Мне стоит промыть разум отбеливателем и надеяться, что все грязные мысли испарятся.

― Возвращайся на вечеринку, Гвинет.

В неодобрении кривлю губы. Он никогда не использует уменьшительное имя, как остальные, и это бесит меня.

Гвинет звучит безлико и отстраненно.

Расстояние между нами ― последнее, чего я хочу, поэтому двигаюсь вперед, стирая невидимую линию, где его мир отделен от моего.

Я растопчу эту линию, уничтожу, сожгу дотла.

Потому что теперь я взрослая, и мне это под силу.

― Я хочу быть здесь, Нэйт.

Его густые брови сошлись на переносице.

― Как ты меня назвала?

― Нэйт, ― отвечаю я, на этот раз тише, немного неуверенно, немного испуганно. Потому что, черт возьми, его глубокий, грубый голос и напряженность в теле пугают.

Мои мысли подтверждаются, когда он говорит твердо, властно поражая меня до глубины души:

― Дядя Нэйт.

― Я больше не хочу называть тебя так.

― Не тебе решать. Дядя Нэйт, ясно?

Я сглатываю от его не подлежащего обсуждению тона и твердой нотки в нем. Неудивительно, что он ― сила, с которой приходится считаться в зале суда. Если бы я была преступником, то уже стояла бы на коленях.

Черт, я бы встала на колени даже без криминальной составляющей.

― Отвечай, Гвинет.

― Да. Хорошо. Поняла.

Он прищуривается, и я знаю, что ему не нравится, что я использую два или три разных термина для обозначения одного и того же. Однажды он сказал мне, чтобы я соизмеряла слова, прежде чем говорить, но я не такая дисциплинированная или напористая, как он. Никогда не была и, наверное, никогда не буду.

Но какая-то часть меня жаждет этого, потому что, если я буду такой, он начнет видеть во мне женщину, а не ребенка.

Женщину.

Но вместо того, чтобы прокомментировать мои слова, он говорит:

― А теперь возвращайся на свою вечеринку.

― Не хочу.

― Гвинет, ― предостерегает он.

― Хочу подарок ко дню рождения.

― У тебя уже есть, по крайней мере, один.

― Браслет не считается, потому что его выбрала твоя ассистентка.

Вообще-то я так не думаю, но ему не нужно об этом знать.

Он выдыхает.

― Чего ты хочешь?

― Я могу кое-что сделать?

― В разумных пределах

― Однажды ты сказал, что разум субъективен. Это значит, что то, что ты считаешь разумным, полностью отличается от моих мыслей.

― Верно.

― Тогда не говори, что я вела себя неразумно, хорошо?

Прежде чем он успевает сформулировать свои мысли или теории, я хватаюсь за лацкан его пиджака, прижимаюсь грудью к его груди и встаю на цыпочки.

В тот момент, когда наши губы соприкасаются, мне кажется, что я достигла другого уровня существования — такого, о котором и не подозревала. Его губы очень мягкие и теплые, но в них есть скрытая твердость, как и во всем остальном.

Я прижимаюсь своим ртом к его закрытому и высовываю язык, чтобы облизать его нижнюю губу. Это нерешительно и неловко, но я не останавливаюсь.

Не могу.

Боже. На вкус он еще лучше, чем в моих запретных фантазиях.

Нэйт не открывает рот и не целует меня в ответ, а его прижатое к моему тело превращается в гранит.

Так как я видела, как он боксирует с папой бесчисленное количество раз, знаю, что у него стальное тело, но в реальности ощущать, как его пресс сжимается напротив моего ― непередаваемые ощущения.

Если бы я могла остаться здесь на всю жизнь, то сделала бы это в мгновение ока.

Черт, я готова принять неизбежные всплески пустоты, если это означает, что смогу проживать этот момент снова и снова. Если мне удастся существовать здесь все оставшиеся годы, я буду жить.

Однако мой маленький момент экстаза прерывается, когда меня за волосы оттягивают назад.

Я откидываю голову назад, и смотрю в его суровые глаза. В них дикая тьма, сочетающаяся с силой его пальцев в моих волосах. Это темный, глубокий поток, и я застряла в его эпицентре.

― Никогда больше так не делай. Понятно?

Мои губы дрожат, я не могу удержаться и не облизнуть их ― и его вкус. Глаза Нэйта сосредотачиваются на этом жесте, и мускулы напрягаются на его твердой челюсти. Это едва заметное движение, но сейчас это кажется таким значимым, важным.

― Скажи, что понимаешь, Гвинет, ― говорит он, все еще глядя на мои губы, затем переводит взгляд на мои разноцветные глаза.

― Я... я понимаю.

Если я ожидала, что мои слова успокоят его, то этого не происходит. Его челюсть сжимается еще сильнее, он отталкивает меня, освобождая мои волосы от своей крепкой, восхитительной хватки.

Он качает головой, затем разворачивается и уходит. Его шаги длинные и уверенные, но в этот раз что-то изменилось: напряжение в его плечах.

Я смотрю ему вслед, облизываю губы и перебираю пальцами браслеты, слеза скатывается по моей щеке, когда я бормочу:

― С днем рождения меня.

ГЛАВА 1

Гвинет

Два года спустя

― Папа!

Бегу вниз по лестнице к входной двери, шлепая кедами по мраморному полу.

При звуке моего голоса он останавливается и поворачивается, улыбается, вопросительно глядя на меня.

На лице папы всегда улыбка, когда он смотрит на меня. Даже если он сердится на меня, то быстро забывает обо всем и улыбается.

Наша домработница Марта говорит, что только я заставляю его искренне улыбаться. Так что я горжусь тем, что обладаю суперспособностью заставлять «беспощадного дьявола», как его называют в СМИ, улыбаться.

Но средства массовой информации ― сборище засранцев, потому что они забывают, что он стал преданным отцом-одиночкой в юном возрасте.

Мой отец почти не постарел. В свои тридцать семь, в скором времени тридцать восемь лет, он по-прежнему обладает крепким телосложением, которое подчёркивает его костюм. Он высокий, широкоплечий, и у него восемь кубиков пресса. Без шуток. Он самый здоровый мужчина из всех, кого я знаю. Но у него также есть несколько возрастных черт, которые делают его самым мудрым... ну, помимо ещё одного человека.

Кроме того, взгляд его голубовато-серых глаз, тех самых, которые сейчас смотрят на меня с любовью, способен убить. Я могу сказать, почему многие люди считают его пугающим и жестоким. Когда у кого-то есть его состояние, внешность и характер, люди либо преклоняются, либо держатся подальше.

И мне выпала честь быть его единственной плотью и кровью.

― Ты забыл телефон.

Я машу им перед его лицом и делаю глоток ванильного молочного коктейля ― мой вариант утреннего кофе.

Папа вздыхает, беря телефон. Он никогда ничего не забывает ― у него память как у слона, но такое ощущение, что в последнее время он озабочен больше обычного.

Возможно, у него сейчас важное дело. Или его беспокоят постоянные судебные тяжбы с моей приемной бабушкой Сьюзен. Клянусь, ни один из них не отступится, и суды будут продолжаться, пока один из них не умрет.

Убрав телефон в карман, он ущипнул меня за щеку.

― Что бы я делал без тебя, мой маленький ангел?

Я отступаю.

― Эй! Я больше не маленькая. Мы отпраздновали мой двадцатый день рождения месяц назад.

― Для меня ты всегда будешь маленькой. Кроме того, ванильный молочный коктейль все еще твой любимый напиток, что доказывает мою теорию.

― Этот напиток делает меня счастливой.

― Да-да.

― Я на самом деле выросла. Видишь, какая я высокая?

― Неважно, какой у тебя рост или возраст. Для меня ты всегда будешь маленькой.

― Даже когда я стану старой и морщинистой и буду заботиться о тебе?

― Даже тогда. Смирись с этим.

― Ты безнадежен, папа.

― Гвинет Кэтрин Шоу, кого ты называешь безнадежным?

Я поправляю его перекосившийся галстук и притворяюсь расстроенной.

― Эм, Кингсли, который стареет, но отказывается остепениться.

― У меня есть мой ангелочек, и поэтому мне больше никто не нужен.

― Когда-нибудь я уеду, папа.

― Нет, если у меня есть право голоса.

― Ты хочешь, чтобы я всю жизнь была одинокой?

― Хм... ― Он задумчиво смотрит на меня, словно пытается придумать, как закончить страдания человечества.

― Гипотетически, нет, потому что я хочу внуков ― в конце концов. Но мне не нравится путь, который ведет к такому исходу.

― Я могу незапланированно забеременеть.

Папа напрягается, и я внутренне проклинаю себя за то, что не держала язык за зубами. Это больная для него тема... полагаю из-за моей матери.

Он скрывал правду, пока мне не исполнилось восемь лет. До этого времени он говорил, что мама умерла, но как-то раз я подслушала его разговор с Нэйтом, и ему пришлось рассказать мне печальную реальность.

С тех пор мы заключили договор о том, что никогда не будем лгать друг другу.

― Ты беременна? ― без всякого юмора спрашивает он.

― Что? Нет, конечно, нет, папа.

Он хватает меня за плечи и наклоняется так, чтобы наши глаза были на одном уровне.

― Гвен, если это так, скажи мне.

― Нет...

― Тебя обрюхатил тот парень на байке? Я убью его на хрен.

― Крис тут ни при чем. Я просто пошутила. Прости.

― Ты уверена? Потому что в ином случае этого ублюдка ждёт неожиданный визит от меня и Мрачного Жнеца (прим. пер.: Мрачный Жнец ― собиратель душ, смерть с косой).

― Не надо, папа. Я правда не беременна. Клянусь.

Он выдыхает, затем отшатывается назад, словно его ударили.

Мои слова, должно быть, напомнили ему о том, как я оказалась у его двери. Моя таинственная мать ― являющаяся запретной темой в нашем доме ― бросила меня у порога дедушкиного дома, когда папа еще учился в школе, с жалкой запиской: «Она твоя, Кингсли. Можешь делать с ней все, что пожелаешь».

Именно так я появилась на свет. Брошенная. Отвергнутая.

Она даже не попросила его позаботиться обо мне. Просто «все, что пожелаешь».

― Не шути с такими вещами, Гвен, ― говорит папа суровым голосом.

― Ты прав. Я не хотела. ― Улыбаюсь в надежде сменить его настроение. ― Ты ничего не забыл?

Он ставит портфель на пол и раскрывает объятия.

― Иди ко мне.

Я кидаюсь к нему и крепко обнимаю.

― Люблю тебя, папочка.

― Я тоже люблю тебя, Ангел. Ты ― лучший подарок, который я когда-либо получал.

В глазах скапливаются слезы, и мне требуется вся сила воли, чтобы не быть эмоциональной и не наговорить ему всяких глупостей, таких как: сожалею, что не являюсь маминым подарком. Сожалею, что она считала меня мусором, от которого нужно избавиться. Сожалею, что она трусиха, бросившая нас.

Потому что, в некотором смысле, я всегда думала, что он ждал ее. Прошло двадцать лет, и он наверняка измотан. Думаю, отец на пределе.

Возможно, я тоже на пределе. Несмотря на папину любовь, я всегда чувствовала, что какой-то части меня не хватает, она потеряна где-то там, куда я никогда не смогу добраться.

Возможно, именно поэтому я превратилась в оболочку человека, в основе которого почти ничего нет.

Человека милого снаружи, но совершенно пустого внутри.

Человека с недееспособным мозгом.

Человека, которому нужны списки и механизмы преодоления, чтобы оставаться на плаву.

― Ты сменила шампунь, Гвен? Он все еще ванильный, но другой марки?

Я закатываю глаза и отстраняюсь. У него суперчувствительный нос, он чувствует запах алкоголя даже после того, как я чищу зубы и использую огромное количество жидкости для полоскания рта.

― Я смешала две марки. Серьезно, пап, у тебя странное обоняние.

― Это на случай, если мой Ангел решит выпить, когда не положено.

Я гримасничаю, и папа ерошит мои волосы, отчего каштановые пряди разлетаются в разные стороны.

― Только не волосы.

Я отстраняюсь и приглаживаю непослушные пряди.

― Ты по-прежнему прекрасно выглядишь.

― Ты говоришь так только потому, что ты мой папа.

― У тебя мои гены, Ангел, и с этим нельзя не считаться. Любой бы счёл тебя красивой.

Только не Нэйт.

От одной мысли о нем меня бросает в дрожь. Мне с трудом удаётся попрощаться с папой и не покрыться ярко-красным румянцем.

Когда папа уходит, я сажусь на ступеньки, ставлю рядом молочный коктейль и провожу пальцем по браслету. Тому самому, который Нэйт подарил мне на день рождения два года назад.

В тот самый день рождения, когда я поцеловала его, а он так грубо отверг меня, что при воспоминании об этом я краснею до корней волос.

Если я думала, что в день моего восемнадцатилетия Нэйт был холоден, то теперь он тверд, как гранит. Без крайней необходимости он не разговаривает со мной. Мы редко видимся, а когда я прихожу в компанию под предлогом принести папе обед, он просто игнорирует меня.

Он не делает это в грубой форме, чтобы папа заметил. Нэйт деликатен, но эффективен. Я с лёгкостью могу сосчитать, сколько раз видела его за последние пару лет.

Случайно пересеклись ― около двадцати.

Разговаривали ― ноль. Если не считать случайного: «Как дела?», звучащего отстраненно и без теплоты.

Не то чтобы раньше он присутствовал в моей жизни, как дядя Нэйт. В основном он был рядом с папой и не обращал на меня особого внимания, словно я была фоновым шумом.

Или желтофиоль (прим. пер.: Желтофиоль ― название скромного садового цветка. В переносном смысле ― тихоня, скромница, непопулярная девушка).

Ребенок.

Но раньше я могла хотя бы существовать рядом с ним, не чувствуя, что взорвусь изнутри.

Поцеловав его, я разрушила беззаботные отношения, которые у нас были на протяжении восемнадцати лет.

Но я не жалею об этом.

Потому что надеялась, что стану для него не просто ребенком. Я надеялась, что он посмотрит на меня другими глазами.

Но моим надеждам не суждено сбыться.

В ближайшие несколько недель, мне необходимо спланировать день рождения папы, а это значит, что он будет там.

Я сглатываю, сердце колотится в груди.

Хотя этого не должно быть, потому что я с ним покончила. В любом случае, все что ни делается ― к лучшему, потому что папа бы слетел с катушек, так что все в порядке.

Я в порядке.

Я убеждаю себя в этом уже два года, но у меня плохо получается. Наверное, потому, что речь идёт о Нэйте.

Том самом Нэйте, который научил меня контролировать внутреннюю пустоту и превращать ее в силу.

― Эта пустота никогда не исчезнет. Это часть того, кто ты есть, нравится тебе или нет, ― сказал он в мой пятнадцатый день рождения, когда обнаружил меня прячущейся в винном погребе отца. Это то, что я делаю, когда мне становится слишком тяжело, и не хочу расстраивать папу ― я прячусь.

Тот день был одним из подавляющих. Я ненавидела свой день рождения и себя. Снова почувствовала себя брошенкой на обочине дороги, хотя ничего подобного не помнила. Я чувствовала себя незваной гостьей и ощущала пустоту. Пустота мешала мне дышать, и я была вынуждена сдерживать слезы, когда папа пел: «С днем рождения».

В тот день я поняла, что, несмотря на то, что у меня самый лучший отец в мире, я не чувствую себя полноценной. Я считала себя странной, потому что все время мечтала о матери.

Каждый день рождения я загадывала только одно. Маму. Мою маму. Я хотела, чтобы она вернулась и объяснила, почему так поступила со мной.

Но папа был так счастлив в тот день, как и во все мои дни рождения. Он всегда устраивал грандиозные праздники, которые планировал несколько недель. Поэтому я не могла быть неблагодарной сукой и начать рыдать у него на глазах.

Вот почему я пробиралась в винный погреб и плакала в одиночестве, в тишине.

До тех пор, как однажды дверь не открылась, и не появился он. Дядя Нэйт. В то время он ещё был грозным дядей, который несколькими словами мог поставить на место родителя обидчика. Однажды он так и сделал, когда мне было десять лет, и одна девочка назвала меня необразованной, потому что моя мать была шлюхой. Об этом постоянно ходили слухи: Кингсли Шоу трахал шлюху и стал отцом-одиночкой, когда эта шлюха исчезла.

Я ничего не рассказывала папе, потому что знала, он будет кричать и устроит драму, но в тот день Нэйт по просьбе папы забрал меня из школы и заметил, что со мной что-то не так. Он не отставал от меня до тех пор, пока я во всем не призналась, безобразно рыдая. В тот же вечер он посетил дом девочки и сказал её матери, что либо она будет контролировать свою дочь, либо он отсудит у нее все, чем она владеет.

― Нельзя покрывать людей, которые обижают тебя, Гвинет, слышишь меня? Подобное отношение поощрит их, и они продолжат причинять боль тебе и другим. Если не хочешь, чтобы Кинг вмешивался, то обращайся ко мне. Понятно?

Я молча сидела в его машине, все еще немного ошеломленная тем, что обидчица и ее мама выглядели очень испуганными. В тот момент я боготворила Нэйта почти так же, как папу.

― Ты поняла? ― настойчиво спросил он строгим голосом, и я, наконец, кивнула. ― Хорошо. Поехали туда, где ты сможешь обо всем забыть.

Он отвез меня в парк аттракционов и купил ванильное мороженое. Это был один из самых счастливых дней в моей жизни.

На следующее утро девочка, обидевшая меня, извинилась. Именно тогда я поняла, что люди боятся Нэйта не только из-за того, кем был его отец, а потому, что он всегда выполняет свои обещания.

То, что произошло на мой пятнадцатый день рождения, было немного похоже на инцидент с обидчицей. Нэйт нашел меня и сел рядом, но не прикасался ко мне.

― Ненавижу это. ― Я уткнулась лицом в руки. ― Ненавижу, что внутри меня чего-то не хватает.

― Ты позволишь им управлять тобой или поставишь на колени? Потому что у тебя есть всего два варианта, Гвинет. Ты сама должна решить, что выбрать. Силу или слабость.

Я не выбрала ни того, ни другого.

Я выбрала его.

ГЛАВА 2

Кингсли

Я использую голосового помощника, чтобы позвонить Нэйту.

В салоне машины раздаются гудки, но ответа нет.

― Бл*дь.

Бью кулаком по рулю, резко поворачивая направо.

Петляю между машинами, не обращая внимания на гудки и проклятия водителей.

В данный момент у меня есть дела поважнее.

Мне необходимо добраться до офиса и поговорить с этим ничтожеством.

Сегодня утром, впервые увидев документы, я решил, что это какая-то херня. Безусловно, указанное имя и неопровержимые доказательства, лежавшие передо мной, были какой-то ошибкой.

Просчет.

Совпадение.

Долбаный сбой в системе.

Но это не ошибка.

Как и факты, предоставленные частным детективов. Оказывается, чтобы узнать правду, мне не нужно было прикладывать столько усилий.

Разгадка все это время была прямо передо мной. Пряталась у всех на виду, а я был слишком слеп, чтобы заметить.

Виновато моё высокомерие?

Невежество?

После всего случившегося в моей жизни, я быстро повзрослел. Не только из-за этой ситуации, но и в угоду своей гордости я вступал в ненужные и бесконечные битвы. Моя сука-мачеха, из-за которой меня чуть не убили, может подтвердить мою безжалостность. Я хочу уничтожить эту женщину медленно, хочу, чтобы она сама затянула петлю вокруг своего гребаного горла. Но она слишком самовлюбленная, чтобы рассматривать такой вариант.

Все это время я считал себя выше того, чтобы мной манипулировали или играли со мной. В конце концов, я ― Кингсли, бл*дь, Шоу, владелец и соучредитель компании «Уивер & Шоу», которая за последние пару лет выросла в разы.

Вот что происходит, когда два гения оставляют свои бойцовские будни позади и решают захватить мир. Однажды мы задумались, что случится, если амбиции Нэйта и моя властность столкнутся. Что произойдет, если он решит выйти из тени своего отца-сенатора и стать силой, с которой придется считаться? Что, если я воспользуюсь состоянием, которое оставил отец, и подпитаю амбициями своего лучшего друга?

Ответ прост. Никаких ограничений.

Именно это мне больше всего нравилось в Нэйте, даже в те времена, когда мы дрались друг с другом, гоняли на машинах и соревновались в том, у кого самые сексуальные девушки. Даже мои победы делают его сильнее, и у его ног разверзается ад.

Его упорство безгранично.

Словно мертвая петля или знак бесконечности.

Словно гребаный горизонт.

Если предоставить Натаниэлю Уиверу нужные ресурсы, он построит один замок, потом еще, а потом целый гребаный город из них. Люди мечтают о масштабном, но он мечтает захватить мир. Не политическим путем, как его отец, а исподтишка. Из тени, где никто не может увидеть или причинить ему вред.

Именно так, как я предпочитаю.

Вот почему мы словно инь и ян.

Когда мы впервые встретились в средней школе, то возненавидели друг друга с первого взгляда. Мы оба были одержимы: он внутренне, я внешне, и было вопросом времени, когда мы столкнемся. Это произошло на одном из подпольных бойцовских рингов, так как мы часто участвовали в поединках. Я боксирую, чтобы кого-нибудь не убить. Он делает это, чтобы выпустить пар.

Тогда я избил его до полусмерти. Но он так и не упал и отказывался сдаваться, даже когда его кровь заливала ринг. Организаторам пришлось остановить бой, пока я не убил его.

Это был первый раз, когда я встретил достойного противника. Я до сих пор помню силу его решимости, когда он смотрел на меня, кашляя кровью и отскакивая в сторону.

Именно тогда я понял, что он не испорченный сынок сенатора. Он нечто большее.

После этого я несколько раз избивал его, но он все равно возвращался для повторного поединка, снова и снова, пока не смог победить меня. Потом это стало чем-то вроде ритуала.

Мы были соперниками, но часто спасали задницы друг друга от директора, родителей и даже полиции.

У нас был свой мир, и посторонних туда не пускали. Многие женщины пытались встать между нами, манипулировать, но мы моментально избавлялись от них. Мы могли ссориться из-за чего угодно: мнения, стратегии, сотрудников, но никогда из-за женщины.

Они не стоят того, чтобы ставить под угрозу наше партнерство и дружбу. Хотя дружба ― это не совсем точно, мы все еще соперники в некотором смысле. Мы по-прежнему соревнуемся, деремся и обзываем друг друга.

Но, подобно инь и янь, мы дополняем друг друга. Где он тихий, я громкий. Там, где он хладнокровен, я вспыльчив, что делает наше партнерство чрезвычайно выгодным.

Когда мы с Нэйтом стремимся к цели, нас ничто не остановит.

По крайней мере, так я думал до сегодняшнего утра.

До гребаного телефонного звонка, который раздался не так давно.

Пока я не осознал реальную опасность для жизни моей дочери.

Дочь, которую до появления на моем пороге, я не думал, что захочу. Но одного взгляда в ее невинные радужные глаза было достаточно, чтобы влюбиться, хотя я думал, что не способен на подобные чувства. Я никогда не думал о том, чтобы отдать ее, я не мог. Она была частью меня, и я знал, что должен защитить ее. Неважно, что в то время я был молод и безрассуден. Не имело значения, что я ни черта не знал о воспитании детей.

Жизнь со строгим отцом, выгнавшим маму, чтобы жениться на любовнице, превратила меня в бесчувственного ублюдка, единственной целью которого является разрушение... включая и мое собственное. И когда моя мать покончила с собой, я поклялся, что никогда не прощу ни отца, ни его жену, ни этот гребаный мир, который заставил мою мать покончить с жизнью.

Вот почему в подростковом возрасте я выбрал безрассудный путь и практически все разрушил.

Но это было до того, как крошка с маленькими ручками и румяным личиком ворвалась в мою поганую жизнь. Еще до того, как я сделал тест ДНК, я знал, что она моя плоть и кровь. Я знал, что она принадлежит мне.

Она ― благословение, которого я недостоин. Именно поэтому я ее так назвал. Гвинет (прим. пер.: Гвинет ― тот, кто благословлен счастьем).

Ее появление дало мне новую цель, совершенно отличную от разрушения моей жизни. Я всегда был помешан на власти, но именно благодаря моей девочке я сделал все, чтобы обрести ее.

Потому что те, у кого есть власть, могут защитить свою семью.

А Гвен ― единственная моя семья.

Семья, ради безопасности которой я убью всех на своём пути.

Но в этот раз я просчитался.

Я недостаточно внимательно наблюдал за своим окружением и, следовательно, не смог узнать единственного человека, который может ей угрожать. Единственного человека, который может отнять ее у меня после того, как я воспитывал ее двадцать лет.

― Бл*дь! ― Жму на газ и снова звоню Нэйту.

Наконец он берет трубку и говорит скучающим тоном:

― В чем дело, Кинг? У меня встреча.

― Нах*й встречу. У меня чрезвычайная ситуация.

― Что случилось? ― резко спрашивает он.

Я открываю рот, чтобы обрушить на него адские проклятия, но меня прерывает рев клаксонов. Передо мной проезжает машина, и я резко торможу, громкий визг эхом отдается в воздухе.

Мои усилия бесполезны.

Слышится отвратительный звук металла о металл, и подушка безопасности отбрасывает меня назад, шею пронзает невыносимая боль.

Мои глаза чуть приоткрыты, я чувствую, как вязкая жидкость стекает по лбу, застилая зрение красной дымкой.

Мгновение спустя я перестаю чувствовать тело, словно каким-то образом мне удалось покинуть его пределы и сейчас существую где-то в другом месте.

В ушах протяжно гудит, тело словно чужое.

Я словно плыву по течению, ощущаю движение.

Но двигаюсь не я.

Звуки, цвета и ощущения сливаются воедино, когда снаружи медленно возникает суматоха, и в это же время раздаётся голос Нэйта:

― Кинг! Кингсли... ответь. Что, черт возьми, произошло?

― Гвен... ― хриплю я. ― Позаботься... о... ней...

Я бы хотел сказать больше.

Хотел бы проклясть его за то, что он привнес в наши гребные жизни. Из-за него и его надежных и стратегических планов все летит к чёртовой матери.

Но я не издаю ни звука.

В глазах темнеет, и я медленно погружаюсь в бездну.

Прости, мой маленький Ангел.

ГЛАВА 3

Гвинет

Стакан с водой выскальзывает у меня из рук и с громким треском ударяется о раковину, осколки разлетаются в разные стороны.

Звук бьющегося стекла совпадает с кульминацией Car Radio by One Pilots, звучащей из динамика Алексы (прим. пер.: Amazon Alexa, или Alexa (Алекса) — виртуальный ассистент, разработанный компанией Amazon и впервые появившийся в умных колонках Amazon Echo и Amazon Echo Dot).

Я морщусь, осторожно беря крошечные кусочки и выбрасывая их в мусорное ведро, одновременно просматривая свой телефон.

Кроме мемов и бездумных разговоров в групповом чате с друзьями по колледжу нет ничего важного. Хотя назвать их друзьями ― это преувеличение. Товарищи по учебе более уместно.

Крис, Дженни, Алекс и я учимся на юридическом факультете в колледже, поэтому мы оказались в одной компании. Мне трудно заводить настоящих друзей, потому что с начальной школы большинство людей интересовались либо моим суперуспешным отцом, либо нашей семейной драмой, ― враждой между папой и его мачехой. После того, как я поступила на юридический, все стало еще хуже, поскольку каждый хочет стажироваться в «Уивер & Шоу».

Процесс отбора стажеров настолько строгий и тщательный, что не уверена, попаду ли я туда. Папа дал понять, что никаких преференций не будет, и, если я хочу стажироваться в одной из лучших юридических фирм в мире, мне необходимо доказать свою состоятельность.

Но не ему. Нэйт ― тот, на кого мне придется произвести впечатление, потому что он управляющий партнер нью-йоркского филиала. Также он решает, кто будет работать в «Уивер & Шоу», и кроме того, что он перфекционист, он еще очень строг.

Во всех отношениях Нэйт таков, будь то работа или личные отношения.

Я игнорирую групповой чат и просматриваю контакты в поисках имени Сьюзан.

Итак, папа точно не знает, что я тайно раздобыла номер его мачехи. Или, возможно, не так уж и тайно, поскольку попросила его у нее, когда мы столкнулись в ресторане.

Не знаю, почему я это сделала, и она, должно быть, была шокирована не меньше меня, потому что одарила меня настолько хищным взглядом, что я даже поморщилась. Или, возможно, она точно знала, зачем мне нужен ее номер. Для чего-то вроде сегодняшнего дня. Я планирую папин день рождения и надеюсь, что они смогут поладить.

Когда дедушка умер, он оставил дом, который купил, когда женился на биологической матери папы, Сьюзан, и папа обезумел от ярости, я никогда раньше не видела подобной ярости. Не имело значения, что он унаследовал акции, принадлежавшие дедушке в компании «Уивер & Шоу», дом был для него приоритетом номер один. Ему удалось доказать, что дедушка был дряхлым и не в своем уме, когда писал завещание. Он выиграл, и завещание утратило силу. Затем у них было еще одно затяжное дело о наследовании дома из-за его сентиментальной ценности, и хотя Сьюзан боролась изо всех сил, у нее не было шансов. Но она подала апелляцию. Не только на дом, но и на акции «У&Ш». Ее аргумент заключается в том, что поскольку завещание не имеет юридической силы, то она должна получить либо процент, либо всё. Папа сказал, что она никогда не выиграет, ни за что на свете.

Я ненавижу их судебные тяжбы.

Не хочу, чтобы папа продолжал бороться с ней в суде, пока кто-нибудь из них не умрет. Знаю, возможно, это не самая разумная идея, поскольку она украла дом его матери и довела ее до самоубийства, но я верю в перемирие.

И самое главное, я верю в то, что у папы будет меньше стресса, даже если ему придется заниматься миллионом других дел.

Я звоню ей, пока не струсила и не потеряла решимость. Пока слушаю гудки, вожу указательным пальцем между осколками стекла в раковине.

Сьюзан берет трубку, я перестаю двигать пальцем и смотрю через окно на сад.

― Кто это? ― спрашивает она своим обычным равнодушным, слегка надменным и осуждающим тоном.

― Это я. Гвен.

Наступает долгая пауза, которая растягивается почти на минуту.

― Чего ты хочешь?

― Скоро у папы день рождения, и я хотела уточнить, не хочешь ли ты прийти.

― Единственное, чего я хочу на день рождения твоего отца, это его смерть.

Бип.

Я сглотнула, отпустив руку с телефоном.

Что ж, не могу сказать, что не ожидала чего-то подобного. Хотя я надеялась, что есть способ свести их вместе, возможно, это все-таки нереально.

Значит ли это, что мне придется наблюдать за тем, как они грызут друг другу глотки всю оставшуюся жизнь?

Я смотрю на цветы и деревья за окном, словно они могут дать ответ. Может быть, все гораздо яснее, чем я думаю, и мне нужно перестать вмешиваться в то, что меня не касается.

Или лезть к людям, которые не обращают на меня внимания.

Мой телефон вибрирует от входящего сообщения.

Крис: Хочешь куда-нибудь сходить?

Я прикусила нижнюю губу. Мы с Крисом вроде как встречались. Мы встречаемся по выходным и целуемся на заднем сиденье его Харлея. Дженни говорит, что меня больше привлекает его мотоцикл, чем он сам, и, думаю, она права. Я люблю острые ощущения от запретного, например, пить тайком ликёр из папиного бара, приходить домой после комендантского часа и целоваться с папиным лучшим другом.

Это изъян характера.

В любом случае, мы с Крисом до сих пор не занимались сексом, и я не хочу этого делать. Мне кажется, что, если сделаю это, то подведу себя или что-то в этом роде. Он не принуждает меня или что-то еще, но он не может быть терпеливым вечно, как бы ему ни нравились поцелуи и обжимания.

Однако нехорошо вводить его в заблуждение, поэтому мне необходимо принять решение. Либо покончить с этим, либо идти до конца.

Главная причина, по которой я согласилась встречаться с Крисом, помимо его умения вести переговоры, заключается в том, что мне нужно было двигаться дальше.

Мне нужно было найти кого-то другого, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту.

Но есть одна маленькая проблема. Не уверена, что предыдущий владелец этого места, Нэйт, освободит его для кого-то другого.

Но постепенно мне удастся вытеснить его. Скоро я окончательно избавлюсь от него, и, возможно, кто-то, кому я на самом деле нравлюсь, например, Крис, займет его место.

Поэтому я печатаю трясущимися руками.

Я: Конечно!

Крис: Могу я приехать к тебе домой или твой отец подпортит мне лицо?

Я улыбаюсь, вспоминая папины угрозы, когда Крис подвез меня на своем мотоцикле.

Я: В выходные он работает и поздно вернется домой. Нам ничего не угрожает.

Крис: Не могу дождаться, когда увижу тебя, красавица.

Мое сердце сжимается при этом слове.

Красавица.

Почему мне так больно слышать, как Крис говорит подобное? Наверное, потому, что он не тот, от кого я хочу это услышать.

Ага, ни за что. Не собираюсь снова об этом думать.

Я собираю осколки, когда боковым зрением улавливаю движение снаружи.

Не может быть.

Я так резко поднимаю голову, что удивляюсь, как у меня не лопнуло сухожилие. Наблюдаю за ним, когда он направляется из сада к входной двери.

Это он.

Это на самом деле он.

Нэйт.

Мои пальцы дрогнули, и что-то ужалило кожу. Наверное, я порезалась о стекло, но не обращаю на это внимания, пялясь на мужчину, чьи длинные ноги сокращают расстояние между нами.

Даже его походка уникальна. У него твердая поступь. Его движения целеустремленные, уверенные и чертовски мужественные. Все в нем ― мужественное, твердое и упорное. Это чувствуется в каждой черте его лица, в каждом взмахе ресниц.

Это видно по тому, как его широкие плечи обтягивают сшитый на заказ черный пиджак. Однако аккуратный образ не вводит меня в заблуждение, потому что мне хорошо известно, что скрывается за этим.

Мускулы. Будь то грудь, живот, бицепсы или сильные бедра. Я знаю, потому что много раз наблюдала, как он боксировал с папой, полуголый, и он дал мне первое представление о мужской красоте. Я видела его подтянутый живот и выпуклые мышцы. Видела его плавные движения и быстрые рефлексы.

Девушки моего возраста обращают внимание только на мальчиков-подростков и спортсменов, но перед моими глазами было кое-что получше.

Я видела взрослую красоту, которая обретается только с большой физической активностью и возрастом. И, к сожалению, для меня ничто уже не может превзойти это. Ни спортсмены из старшей школы и уж точно ни мальчики из колледжа.

Потому что именно такими они всегда будут в моих глазах. Мальчиками.

Однако мужчина, приближающийся к моему дому, ― определение мужественности. Именно о таких говорится в любовных романах, которые я читаю тайком от папы.

― Алекса, стоп, ― говорю я, прерывая любимый плейлист, и медленно поворачиваюсь, не обращая внимания на капельки крови, стекающие с указательного пальца.

Я хочу увидеть его, когда он войдет в дверь. Я не делаю ничего плохого, ясно? Просто хочу посмотреть на него поближе.

Это не преступление.

И я совершенно забыла его.

Я не хочу думать о том, почему он здесь посреди рабочего дня. Нэйт редко приходит к нам домой после поцелуя два года назад, а если приходит, то только когда меня нет дома, я узнаю об этом от Марты, и, страдая, съедаю дохрена ванильного мороженого.

Да, я унылая.

В любом случае, Нэйт не должен быть здесь, когда папы нет, и определенно не один. Это западня?

Ох, может быть, он узнал, что я планирую папин день рождения, и хочет помочь.

― Где Гвинет?

Мое сердце подпрыгивает, когда я слышу свое имя, произнесенное его глубоким голосом, от которого меня охватывает онемение и становится жарко.

Он спрашивает Марту обо мне. Обо мне, не о папе. Значит, он пришел ко мне.

О, боже.

Это плохо для моего хрупкого сердца. Хочу закричать, что я здесь, но голос подводит меня. Но, как выяснилось, мне не нужно говорить, потому что Марта направляет его на кухню.

Напоминаю себе, что нужно дышать, когда звук его уверенных шагов эхом разносится по коридору.

Ты должна дышать, Гвен. Дыши, бл*дь.

Это не помогает. Я имею в виду дыхание. Потому что как только он заходит на кухню, то лишает меня возможности дышать.

Я опьянена им.

Но выражение его лица приводит меня в чувство.

Я замираю.

Нэйт всегда был жестким, немногословным человеком с твердым характером. Я почувствовала... вернее, решила рискнуть всем... когда приняла то безрассудное решение поцеловать его.

Но я впервые вижу, что его лицо омрачено, а кулаки сжаты. Кулаки с ушибленными костяшками, словно он ударил что-то твердое. За все годы, что он боксировал с папой, такое редко случалось, поскольку они тщательно следят за имиджем. Ну, по крайней мере, Нэйт.

Тебе больно? Я хочу спросить, но слова застревают в моем пересохшем горле, не находя выхода.

Я не могла дышать, а теперь и говорить, и, видимо, двигаться тоже, потому что застыла на месте не в силах пошевелиться.

― Ты должна пойти со мной, Гвинет.

Одно предложение. Одно-единственное предложение, но я знаю, что что-то не так. Нэйт никуда не берет меня с собой.

Никогда.

Я беру осколок стекла и прижимаю к порезанному указательному пальцу, отчего капли крови окрашивают пол кухни.

Кап.

Кап.

Кап.

Я сосредотачиваюсь на жгучей боли вместо зловещего чувства, таящегося в окружающем нас пространстве.

― К-куда мы идем?

Ненавижу заикание в своем голосе, но ничего не могу с собой поделать.

Что-то не так, и я хочу убежать и спрятаться в шкафу

Возможно, заснуть там и никогда не выходить.

― Кингсли. С ним произошел несчастный случай, и он в критическом состоянии.

Мой мир отклоняется от своей оси и разлетается на кровавые осколки.

ГЛАВА 4

Натаниэль

Кома.

Доктор сообщил нам, что Кингсли находится в вегетативном состоянии (прим. пер.: Вегетативное состояние (также вегетативная жизнь) — отсутствие возможности к самопроизвольной психической активности (декортикация) из-за обширного повреждения или дисфункции полушарий головного мозга с сохранением деятельности диэнцефальной области и ствола мозга, сохраняющих вегетативные и двигательные рефлексы). Из-за удара у него отек мозга, он может очнуться в ближайшие несколько дней, недель или никогда.

Этот высококлассный врач, вместе со своей командой, часами занимался моим другом, но так и не смог вывести его из этого состояния.

Он пробыл в операционной несколько часов, но так и не смог нас порадовать, единственное, что он мог сказать: Кинг может очнуться, а может и нет. Он лишен фальшивого сочувствия и не пытается вселить в нас ложных надежд.

Даже если я схвачу и встряхну его, а затем ударю, это не вернет Кинга и уж точно, бл*дь, не приведет ни к чему хорошему. Кроме, возможно, избавления от накопившегося разочарования.

Гвинет слушает врача, слегка приоткрыв рот. Ее губы безжизненны и бледны, как и все лицо. Она отчаянно, почти маниакально стучит ногтями больших и указательных пальцев друг о друга. Эта нервная привычка с детства... с тех пор, как она узнала правду о своей матери.

При каждом объяснении врача она слегка вздрагивает, и я вижу тот самый момент, когда надежда покидает ее разноцветные глаза.

У нее очень выразительные глаза.

Когда ей грустно или она не в духе, сине-серый цвет приглушает зеленый, практически замещая его, словно буря поглощает яркое небо. И подобно дождю, в ее покрасневших глазах сгущается влага.

Но она не плачет.

Не могу сказать, связано ли это с воспитанием Кингсли или с недостающим кусочком, который она искала с тех пор, как узнала правду о своей матери, но Гвинет не плачет на публике.

По крайней мере, с подросткового возраста.

Вместо этого она продолжает щелкать ногтями друг о друга, снова и снова задевая порез на указательном пальце.

Щелк. Щелк. Щелк.

И с каждым щелчком она словно вгоняет что-то внутрь себя. Иглу, нож или что-то более острое и смертоносное. Она принимает яд, прекрасно осознавая его смертоносность.

Благодаря своей работе я видел бесчисленное множество реакций людей на горе. У некоторых случаются психические срывы, другие выражают горе в любой возможной физической форме, будь то крик, плач, удары, а иногда и убийство.

Эмоции настолько сильны, что у всех людей разнообразные реакции. Но больше всего страдают те, кто делает вид, что все в порядке. Тот, кто, задрав голову, относится к случившемуся обыденно.

Если они не психопаты и не потеряли чувство сопереживания, это ненормально. У Гвинет точно нет никаких антисоциальных наклонностей, так что сейчас она роет себе могилу окровавленными ногтями.

Как только доктор заканчивает вводить нас в курс дела, то позволяет нам увидеть Кингсли, но только через стекло, так как он все еще находится в реанимации.

Гвинет делает шаг в направлении палаты отца, но ее ноги подкашиваются, и она качается. Я хватаю ее за предплечье, прежде чем она упадёт, сжимаю ладонь, чтобы удержать ее.

— Со мной все в порядке.

Ее голос тихий, вялый.

Отпускаю, как только ей удается восстановить равновесие. Последнее, что мне сейчас нужно, это прикасаться к ней.

Или быть рядом.

Но ее состояние ненормально и требует наблюдения. Можно с уверенностью сказать, что Кингсли был — является — ее миром, а не только отцом. Он ее мать, брат и лучший друг, так что нет, ни за что не поверю, что с ней все в порядке.

Когда Гвинет направляется к палате, ее походка скованна и неестественна. Она останавливается перед стеклом и замирает. Целостно. Она не моргает и еле дышит. Ее грудная клетка поднимается и опускается странным образом... такое ощущение, что у нее одышка.

Я подхожу к ней, чтобы увидеть, что вызвало подобную реакцию.

Пугающий вид больничной койки, проводов и жидкость, которая медленно вливается в его вены из капельницы.

Рука Кинга в гипсе, грудь перевязана, но это не самое страшное. Его лицо и виски покрыты множеством цветов: голубых, фиолетовых и розовых. Порезы на лбу и на шее. На фоне белизны простыней и бинтов этот жуткий образ выделяется мельчайшими уродливыми деталями.

— Папа... — Подбородок Гвинет дрожит, когда она ударяет обеими руками по стеклу. — Эй, проснись. Ты сказал, что завтра мы пообедаем вместе. Я выбрала наряд. Это заняло много времени, знаешь ли, так что ты не можешь бросить меня.

Я отступаю назад, не желая прерывать ее сокровенный момент, но все еще слышу ее голос. Дрожь в нем, отчаяние, скрывающееся за ним, отрицание.

Всё.

— Папа... хватит притворяться спящим. Ты ранняя пташка, помнишь? Ты ненавидишь долго спать. — Она впивается ногтями в стекло. — Папа... ты обещал, что никогда не оставишь меня. Ты говорил, что не такой, как она, да? Ты не безответственный, как мама, не жестокий, как она, и не такой бессердечный. Ты... ты мой папа. Мой лучший друг и все такое. Лучшие друзья не впадают в беспамятство без предупреждения, так что очнись! Очнись, папа!

Она бьет кулаками по стеклу с нарастающей силой, от которой сотрясаются ее худые плечи.

Ее голос становится хриплым и уязвленным, чем дольше она зовет Кинга. Отрицание очевидно в каждом крике и ударе.

Я подхожу к ней и протягиваю руку, но затем останавливаюсь. Я не должен прикасаться к Гвинет. Ни в коем случае.

Но если не остановлю ее, она сломает руки или провалится в яму отчаяния, в которой никто не сможет ее найти.

Вот что происходит, когда она подавлена. Она прячется. И у нее это так хорошо получается, что до нее невозможно достучаться, до тех пор, пока она сама не захочет.

Долго не думая, хватаю ее за плечо.

— Тебе нужно остановиться, Гвинет.

— Отпусти меня. Я в порядке.

Она дёргает плечом в попытке ослабить мою хватку, но я ещё крепче сжимаю его.

— Твой отец в коме. Ты не можешь быть в порядке.

— Он не в коме. Он очнется. — Она снова стучит ладонью по стеклу. — Очнись, папа. Это неправда. Очнись!

Она начинает размахивать руками, и я распознаю признаки панической атаки. Одышка, бисеринки пота на лбу, дрожащие губы. Возможно, она даже не осознает, что на грани нервного срыва.

Я хватаю ее за другое плечо и рывком поворачиваю лицом к себе.

— Гвинет, остановись.

Она вздрагивает, дрожь охватывает все ее тело. Возможно, мне не следовало быть таким суровым, но это сработало.

Ее руки опускаются по бокам, но дрожь не прекращается. Ее трясет интенсивнее, на подсознательном уровне, без какой-либо видимой закономерности. Она смотрит на меня гипнотизирующим взглядом, сине-серый цвет подавляет всю зелень, пытающуюся пробиться наружу.

Бл*дь, как она на меня смотрит.

Словно я бог, имеющий все ответы и решения. Как будто только я могу все исправить.

Я всегда ненавидел то, как Гвинет смотрит на меня. Поправочка, я ненавижу это с ее восемнадцатого дня рождения после того, как она разрушила кирпичную стену, которая нас разделяла.

Потому что бог, которого она видит во мне? Это точно замаскированный демон.

— Это не правда. Скажи, что это не правда, Нэйт.

Как обычно мне следовало бы отчитать ее за то, что она не называет меня дядей, но в данной ситуации это было неуместно.

— Отрицание не поможет тебе. Чем быстрее ты примешь реальность, тем быстрее справишься.

— Нет. — Она стискивает зубы, затем снова выдыхает: — Нет...

— Прекрати, Гвинет.

Изо всех сил стараюсь смягчить свой тон, но он все равно получается суровым. Словно приказ.

Она снова качает головой, но выходит смиренно, бессильно. До сих пор я не замечал, насколько она маленькая по сравнению со мной.

Такая хрупкая.

Если быть честным, то однажды я заметил это. В тот момент, когда она прижалась ко мне и поцеловала.

Но мне не стоит об этом думать. Я не должен размышлять о том, насколько мала дочь моего лучшего друга или как она ощущается в моих объятиях, когда мы находимся перед его больничной палатой.

Мышцы в моей руке сжимаются, и я ослабляю хватку на ее плечах, начиная отходить.

Однако я не готов к тому, что она делает.

Полностью и бесповоротно застигнут врасплох.

Точно так же, как два долбаных года назад.

Гвинет бросается ко мне и обхватывает обеими руками за талию. И словно этого недостаточно, утыкается лицом мне в грудь... влажным лицом.

Я чувствую, как ее слезы увлажняют рубашку и кожу под ней. Но на этом мои мучения не заканчиваются, нет. Они, словно кислота, расплавляют плоть и кости и добираются до органа, который, как я предполагал, выполняет функцию перекачки крови.

Если раньше я сжимал челюсть, то теперь мне кажется, что она вывихнется от того, как сильно я стискиваю зубы.

— Гвинет, отпусти меня.

Она впивается ногтями в мой пиджак, царапая спину и качая головой, трется о рубашку. Больше влаги, больше дрожи.

Она так ранима, вот-вот взорвется и разлетится на мелкие осколки.

— Одну минуточку... — шепчет она мне в грудь.

— Гвинет, — предупреждаю, мой голос гортанный и непреклонный, и уверен, что она чувствует вибрацию оттуда, где прячется ее лицо.

— Пожалуйста… У меня нет никого, кроме тебя.

Ее заявление заставляет задуматься. Истина, заключенная в ее словах, поражает меня в глубине маленького уголка, который она вырыла для себя в день восемнадцатилетия.

Бл*дь. Это правда.

Если Кингсли покинет нас, у нее никого не останется, кроме меня.

Я позволил этой информации осесть, вспоминая его последние слова, сказанные мне по телефону. О том, что я должен заботиться о ней.

Заботиться о его гребной дочери.

Я забываю, что должен оттолкнуть ее, отбросить от себя. Гвинет воспринимает мое молчание как одобрение и делает то, что у нее получается лучше всего.

Позволяет себе вольности.

Она прижимается своим телом к моему, шмыгая носом мне в грудь. И аромат ванили пробирает меня до костей. Ее плач низкий, затравленный, и я знаю, что она никому не показывает подобную слабость. Особенно мне.

Я позволяю ей горевать, позволяю выплеснуть избыток энергии, потому что, если она этого не сделает, то взорвется.

Но я не прикасаюсь к ней, не обнимаю в ответ, и уж точно не утешаю. Я держу руки по швам, и мое тело сковано, излучая недоброжелательные флюиды.

Либо она не замечает, либо ей наплевать, потому что обнимает меня крепче. Эта девушка не понимает, что такое границы.

Я смотрю поверх ее головы, через стекло на обездвиженное тело Кингсли и глубоко вздыхаю, мое дыхание раздается в унисон с ее слабым сопением.

Мой разум затуманен ее болезненным рыданием, мягким телом и запахом долбаной ванили. Но мое внимание приковано к человеку, лежащему на смертном одре.

Для такого умного человека ты поступил чертовски глупо, Кинг. Тебе не следовало доверять ее мне.

ГЛАВА 5

Натаниэль

Гвинет заснула.

После стольких усилий и многочасового стояния перед палатой Кингсли она проиграла физическую битву и опустилась на один из стульев в комнате ожидания.

Я отсылал её домой, но она решительно покачала головой, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

Именно поэтому она сейчас грохнется на пол.

Я упираюсь пальцем ей в лоб и толкаю назад, чтобы она не упала. Это мимолетный контакт, всего лишь чертов палец, и все же ощущение такое, словно моя кожа загорелась, и пламя распространяется на все тело.

В данный момент я понимаю, что не должен был позволять ей обнимать меня. Или мне нужно было раньше оттолкнуть ее. Потому что теперь даже безобидное прикосновение вызывает воспоминания о ее теле, прижатом ко мне.

Я не могу перестать думать о ее стройной фигуре, о том, насколько она крошечная по сравнению со мной.

Сжимаю кулаки и закрываю глаза, чтобы избавиться от дурмана. Не помогает. Потому что, даже несмотря на то, что не вижу ее, запах цепляется ко мне так же упрямо, как и его обладательница.

Ваниль никогда... и ни в чем мне не нравилась. И, тем не менее, это единственное, что я чувствую.

Убедившись, что ей не грозит падение, отпускаю ее. Она заваливается боком на стул, все еще прижимая колени к груди в самоутешении.

― Папа... ― бормочет она во сне, слеза скатывается по щеке.

Казалось бы, после всех пролитых ею слез, можно было предположить, что их просто не осталось, но горе действует загадочным образом. Возможно, она никогда не перестанет плакать. И, наверняка, это событие изменит ее жизнь.

Уж точно, бл*дь, это изменит мою.

Снимаю пиджак и накидываю его на нее. Всего лишь движение, но я застигнут врасплох. Опять.

Она тянется ко мне, сжимая руку в стальной хватке, хотя глаза по-прежнему закрыты.

― Не уходи...

В этом призрачном бормотании столько боли и горя. Может быть, это мольба, может быть, как и раньше ― просьба.

Именно поэтому мне не нравится видеться с Гвинет, и последние два года я делаю все возможное, чтобы избегать ее.

Она уже не та невинная малышка, которую я знал всю ее жизнь, хотя невинность все еще присутствует. Она уже не тот ребенок, который просил меня кое-что скрывать от ее отца, потому что не хотела причинять ему боль.

Все это прекратилось, когда она перестала вести себя как ребенок, по крайней мере, по отношению ко мне.

Она способна пробить любую броню, какой бы нерушимой и непроницаемой она не казалась. И для этого ей не нужно использовать грубую силу. Ее методы нежные, невинные, а иногда и не скоординированные.

Я бы хотел, чтобы это была тактика или хитрость. Я бы распознал все и покончил с этим. Самое ужасное ― это настоящая гребаная решимость.

В этом Гвинет похожа на Кинга. Как и он, она не остановится, пока не получит желаемого. Неважно, сколько раз я оттолкну ее, она отряхнется и предпримет новые попытки.

Несмотря на то, что я стараюсь ее не замечать, она становится все ослепительней.

Если я не обращаю на нее внимания, она все равно выделяется своим маленьким телом, разноцветными глазами и ох*ительным ароматом ванили.

Прядь ее огненных волос прилипает ко лбу, практически застилая глаза. Я протягиваю руку, чтобы убрать ее, хоть мне и не следует прикасаться к ней.

Прикосновение к ней подобно пламени, и я точно знаю, что сгорю.

И на какой-то момент мне становится плевать.

Одно мгновение. Одна секунда. Последствия перестают иметь значения, и инстинкт дикаря берет верх.

Когда я был моложе, я полагался на этот инстинкт, чтобы набирать клиентов, выигрывать дела и карабкаться наверх. Мой инстинкт ― один из самых ценных активов. Он не ошибается и всегда видит наперед, прежде чем разум успевает уследить.

В данный момент я импульсивен, лишен обычного хладнокровия. Потому что, черт возьми, мне не стоит игнорировать последствия. Я не должен идти на поводу у демона, поднявшего голову из глубин моей души.

И все же делаю это. Позволяю управлять собой.

Одно прикосновение.

Одно мгновение.

Одно...

― Вот ты где.

Я убираю руку, глубоко вдыхая, прежде чем повернуться к источнику голоса.

Аспен.

Она ― мой единственный друг, не считая Кингсли. Нас объединяют амбиции и расчетливый ум. Все в компании называют ее моим стратегом, потому что она не боится использовать нетрадиционные методы для достижения цели.

Я должен быть благодарен ей за то, что остановила импульсивный порыв, но в глубине души испытываю совершенно противоположные эмоции.

Проницательные карие глаза Аспен скользят от меня к Гвинет, а затем она снова смотрит на меня.

― Есть какие-нибудь новости о состоянии Кингсли?

Подношу указательный палец к губам. Меньше всего мне хочется, чтобы Гвинет проснулась и устроила очередную истерику. Поэтому жестом велю Аспен следовать за мной. Как только мы окажемся вне зоны видимости и слышимости, я расскажу ей о ситуации.

Она прислонилась к стене и скрестила на груди руки, облаченные в темно-синий пиджак, сшитый на заказ, с интересом слушая меня. Аспен всегда отличалась вниманием к деталям.

― Во главе «Уивер & Шоу» остаешься только ты, ― говорит она, когда я заканчиваю.

― Он может очнуться.

― Ты не веришь в это, Нэйт

Нет. Я достаточно практичен, чтобы понять, что мы, вероятно, потеряли его навсегда. Но признать это вслух ― все равно что пырнуть себя в живот, поэтому я не говорю об этом.

― Что насчет его маленькой принцессы? ― спрашивает она, обычно её голос звучит снисходительно, но не сейчас.

Аспен никогда не упускала возможности вцепиться в горло Кингсли, доказывая, что ее характер соответствует рыжим волосам. Обычно она не соглашается с его безрассудными действиями, поскольку, как и я, более методична.

И ему не нравилось, что она стала старшим партнером, и он не мог выгнать ее, когда захотел. Я бы не позволил ему этого. Аспен ― ценный сотрудник, и стала моей опорой с тех пор, как я увел ее из другой фирмы и убедил присоединиться к нам с Кингсли, в наших новых начинаниях.

Прислоняюсь к стене и скрещиваю лодыжки.

― Что насчет нее?

― С уходом Кингсли она окажется в затруднительном положении. Наверняка, его мачеха использует этот шанс, чтобы нанести удар в суде.

― Мы будем представлять интересы Гвинет и оставим все как есть.

― Даже если ты лично займешься этим делом, Сьюзан ни за что не уйдет с пустыми руками. Гвинет не может распоряжаться своим наследством или трастовым фондом, пока ей не исполнится двадцать один год. Это целый год, за который Сьюзан сможет завладеть домом и акциями фирмы. У нее есть аргументы, ведь Кингсли признал завещание отца недействительным. Поскольку он использовал деньги отца для капитала «Уивер & Шоу», она может подать в суд и получить акции своего мужа, которые унаследовал Кингсли. Не говоря уже о том, что она будет противостоять девушке, которая не может распоряжаться своими деньгам. И прежде, чем ты скажешь, что можно потянуть время в суде, учитывая все юридические баталии Сьюзан и Кингсли в прошлом, я скажу, что у Гвинет нет шансов. У нее нет юридического опыта ее отца, мстительного духа или безжалостности. Сьюзан сожрет ее со всеми потрохами.

Я бы хотел возразить, но не могу. Аспен права. Судебные иски Кингсли против Сьюзан были вызваны чистой злобой. Он ненавидел ее и хотел уничтожить. Гвинет не разделяет чувств отца к Сьюзан, поэтому даже если мы будем представлять ее интересы, неизвестно, как все сложится.

Не говоря уже о том, что борьба может длиться вечно и в конечном итоге нанесет ей эмоциональный ущерб.

― Сьюзан может завладеть акциями фирмы, Нэйт, ― наседает Аспен, глядя мне в глаза. ― Теми, которые Кингсли унаследовал от отца, доказав, что написанное им завещание не имеет юридической силы.

― Бл*дь, она может.

― Именно. Вот почему ты должен взять все в свои руки.

Я делаю паузу, распознав хищный блеск в ее глазах.

― Что ты предлагаешь?

― Через несколько дней мы можем попросить врача объявить Кингсли недееспособным. Мы не можем составить завещание, поскольку он не умер, но, к счастью, он подписал документы, дающие Гвинет право распоряжаться наследством в случае, если он станет недееспособным. Как только она получит контроль над его активами, заставь ее продать тебе акции.

― Что?

― Она доверяет тебе и не станет задавать вопросов. Это лучшее решение, чтобы уберечь фирму от жадных рук. Если у тебя будет сокрушительное большинство акций вместо пятидесяти процентов, то Сьюзан не посмеет пойти против тебя или что-то требовать.

― Ты слышишь себя, Аспен? Ты предлагаешь мне заполучить все акции «Уивер & Шоу», воспользовавшись доверием единственной дочери моего друга.

Она пренебрежительно вскидывает руку.

― Она ребенок и ничего не смыслит в управлении юридической фирмой. Позже, если докажет, что достойна этого, ты вернешь ей акции, но мы оба знаем, что она всего лишь неопытная студентка юридического факультета, которая едва понимает, как устроен мир. Ты же не собираешься позволить ей управлять фирмой?

― Нет, но и предавать доверие Кинга я не собираюсь.

― Он в коме, Нэйт.

― И это сделает меня еще большим ничтожеством, если я воткну ему нож в спину.

― Это не так. Ты просто защищаешь свои активы.

― Пользуясь его состоянием и используя его дочь?

― Да.

― Нет, Аспен. Этот вариант не обсуждается, и это окончательно.

Она хмурит брови, но вскоре берет себя в руки. Аспен знает, что лучше не спорить со мной по этому поводу. Возможно, я и ублюдок, но у меня есть принципы, которые невозможно поколебать

― Что ты собираешься делать, Нэйт?

Я выдыхаю, ослабляю галстук и сосредотачиваюсь на своем скоростном мозге. Это высказывание моего отца ― скоростной мозг, потому что, как только процесс запущен, его невозможно остановить или повернуть вспять. Ни под каким предлогом.

― Мне нужно подумать.

Она сужает глаза и постукивает ногой по полу.

― Есть что-то, чего я не знаю?

― О чем ты?

― Например, о том, что она накрыта твоим пиджаком или о том, что ты пытался к ней прикоснуться, когда я пришла. Ты не ведешь себя подобным образом даже с женщинами, с которыми трахаешься.

Конечно, Аспен заметила это и сохранила в своей эйдетической памяти (прим. пер.: Эйдетизм — особый вид памяти, преимущественно на зрительные впечатления, позволяющий удерживать и воспроизводить в деталях образ воспринятого ранее предмета или явления). Она ничего не забывает, поэтому было странно думать, что пропустит увиденное ранее.

― Гвинет ― не женщина, с которой я трахаюсь, Аспен. Она дочь Кинга и только что узнала, что ее отец может не выйти из комы.

― Это все?

Я киваю, но не произношу эту долбаную ложь. Я не могу произнести это вслух.

Аспен продолжает странно смотреть на меня, но говорит:

― В таком случае, думай быстрее. У нас нет времени, чтобы тратить его впустую.

Мне известно об этом лучше других. Время не на нашей стороне. Вот почему я должен начать действовать как можно быстрее.

Я не хочу думать о самой очевидной идее, возникшей в моей голове, но это самое логичное решение.

Несмотря на то, что для многих это не имеет смысла.

ГЛАВА 6

Гвинет

Когда я была ребенком, у меня были проблемы с запоминанием слов. Не знаю почему. У меня высокий IQ, и я достаточно сообразительна, но запоминать слова было трудновато.

Специалисты, к которым обращался папа, считали, что у меня некая форма дислексии, я не то, чтобы не могла читать или распознавать слова. Не то чтобы все они выглядели одинаково. Просто буквы были словно живыми.

Вам знакомо чувство, когда что-то читаешь, и буквы словно пляшут на страницах? Для меня это было буквально, и именно так я себя и чувствовала. Словно слова убегали от меня.

Оказалось, что у меня проблемы не со всеми словами. Только с негативными. Словами, от которых у меня зудела кожа и темнело в глазах. Словами, которые я ощущала вместо того, чтобы их читать.

Из-за беспокойства мою кожу покалывало, а в носу пощипывало.

От бешенства мои щеки пылали, а тело напрягалось от необходимости защищать того, кто поработил меня.

От страха я стискивала зубы, а сердце сжималось в предвкушении.

Печаль лишала меня радости и заставляла плакать.

Это одна из причин, почему я не смотрю трагические фильмы ― или любые фильмы, в которых проявляются эмоции, способные вызвать у меня стресс. Я очень чувствительна по отношению к таким вещам.

Возможно, кто-то задается вопросом, почему эта сумасшедшая решила заняться юриспруденцией, ведь она угрожающе чутка. Отличный вопрос. По логике вещей, я не должна была выбирать эту специальность. Наверное, мне следовало стать социальным работником, заботящимся о детях и подростках.

Но не думаю, что все адвокаты должны быть беспристрастными, чтобы выполнять свою работу. Уверена, что отсутствие человечности поможет им подняться по корпоративной лестнице. Те, кто так поступает, не являются настоящими юристами, по моему мнению.

Адвокаты могут сопереживать, потому что это позволяет понимать клиентов и помогать им наилучшим образом. Согласно исследованию, проведенному опять-таки мною, способные к сочувствию юристы нравятся людям. Им нравится, когда их понимают, слушают и не ведут себя безразлично.

Так или иначе, вернемся к моей проблеме с состраданием. Особенно тяжело со словами. Наверное, потому что именно с этого для меня все началось. Простые негативные слова.

Они провоцируют меня. Вернее, они вселяют в меня ужас, и мне приходится отступать, прятаться и желать, чтобы эти слова закончились.

Поэтому мне пришлось придумать механизм преодоления. Что-то, что не сведет меня с ума, как только я прочитаю об убийстве или невменяемости.

Мне в голову пришла гениальная идея о том, что практика делает человека совершенным. Имею в виду, что если буду часто слышать эти слова, то, несомненно, стану менее чувствительной. Настанет день, когда я пошлю свои страхи куда подальше, а затем ускачу на белом единороге навстречу радуге.

Поэтому я составила из них список в алфавитном порядке. Блокнот называется «Без слов».

Под каждой буквой написаны отрицательные слова, отсортированные по цвету. Желтые слова легче, оранжевые слова немного сложнее, а красные? Боже, красные слова причиняли невыносимые страдания, даже когда я их писала.

Поначалу это не помогало. Я смотрела на закрытый блокнот с негативными словами, содрогалась, а затем засовывала его обратно в тумбочку.

Это противоречило главной цели ― стать менее чувствительной.

Поэтому в подростковом возрасте я доставала этот блокнот и читала слова вслух, меня немного тошнило, я испытывала омерзение, целый час пряталась в шкафу, а затем принимала холодный душ и ела ванильное мороженое.

Это был целый процесс. Долгий этап, из-за которого я чуть не покончила с собой, и была готова обратиться за помощью к папе.

Но я этого не сделала. Мне нужно было самой разобраться с этим дерьмом, потому что примерно в то время я решила пойти по стопам папы и стать адвокатом, а для правоведа ненормально вздрагивать при словах: место преступления, удар ножом или убийца. Это бы стало полным провалом моего исследования о чутких адвокатов.

Так или иначе, после сражения со словами я вышла победительницей.

Ну, почти. Я начала читать свой блокнот, не испытывая острой необходимости прятаться, блевать или въехать на машине в ближайшее дерево.

Почти, потому что и по сей день у меня есть проблемы с одной буквой алфавита. «С». Забавный факт: под этой чертовой буквой находится большинство негативных слов, и многие из них выделены красным цветом.

Спад.

Срыв.

Скверна (прим. пер.: Скверна ― нечто гнусное, мерзкое, порочное).

Страдание.

Ссора.

Стресс.

Слабость.

И самое страшное из перечисленного. Смерть. Смерть. Смерть.

Я не могу справиться с этим словом, как бы ни старалась. Такое ощущение, что оно застревает в моем горле каждый раз, когда пытаюсь его произнести, давит на голосовые связки и лишает меня возможности говорить. Поэтому мне ничего не оставалось, чтобы превратить это слово на букву «С» в нечто не значимое. Я настрочила это слово множество раз. В моем блокноте это слово написано множество раз.

Мои запястья ныли, сердце колотилось в бешеном ритме, и я чуть не лишила себя жизни, вонзив в сердце нож, истекая кровью.

Когда пять лет назад умер дедушка, я не пала духом и не плакала. Я собралась изо всех сил и была рядом с папой, когда он и Сьюзан пытались перегрызть друг другу глотки.

Так что, можно с уверенностью заявить, что я справилась с этим, верно?

Ложь.

Я открываю глаза, когда реальность смерти медленно формируется в моем сознании.

Вероятность того, что мой отец может умереть.

Единственный член моей семьи. Единственный человек, благодаря которому я существовала в этом мире, и который посылал всех на хер, пока воспитывал меня.

Во рту появляется соленый привкус, и я понимаю, что плачу.

С тех пор, как я преодолела чувствительность к букве «С» и словам, связанным с ней, в том числе и слезы, я больше не плачу. Ну, по крайней мере, не часто.

Но эти слезы не подвластны мне. Они не имеют никакого отношения к словам. Это не моя безрассудная реакция на хаотичное слово. Это вырвалось из такого глубокого места внутри меня, что даже не знаю, где оно находится.

Не имеет значения, что у меня болит шея и все тело затекло из-за неудобной позы, в которой я спала. Все, что моя психика способна переварить, ― это то, что папа может исчезнуть.

Без папы я останусь совсем одна.

Я лишусь человека, который раскрасил мир в яркие цвета и посвятил его мне.

Человека, который презирал весь мир, но улыбался мне.

Теперь мне никто не будет петь мне «С днем рождения». Никто не будет обнимать каждое утро или ужинать со мной каждый вечер.

Не будет никого, кто поздно ночью потихоньку откроет дверь моей комнаты, чтобы убедиться, что я не заснула за столом, в очередной раз поглощенная проектом, над которым работала. Никто не принесет любимый зеленый чай с ванилью, когда я мучаюсь бессонницей.

Его не будет рядом, чтобы затащить меня в дом в те моменты, когда начну танцевать под дождем, потому что могу простудиться.

Он просто исчезнет, словно его никогда и не существовало. И в отличие от того, как я справлялась со смертью дедушки, не думаю, что смогу пережить потерю папы.

Я не смогу вернуться в наш дом и собрать несуществующие части себя.

Как это возможно, ведь все в нашем доме свидетельствует о том, сколько сил и упорства он приложил для моего воспитания и скольким пожертвовал ради меня?

После окончания старшей школы я не думала о переезде. Люди моего возраста хотят уехать от родителей, а я не хотела. Это мой дом.

Внезапная дрожь заставляет меня выпрямиться, когда пиджак, окутавший меня словно одеяло, соскальзывает с плеч на колени.

Провожу ладонью по материалу и удивляюсь тому, что мои пальцы не воспламенились. Неважно, что я спала, когда он накинул его на меня, и не имеет значения, как я оказалась лежащей в кресле. Его выдает запах. Древесный и немного пряный с оттенком мускуса, но все равно сильный, мужественный очень свойственный ему.

Человеку, которого я обнимала и в чью грудь рыдала.

Человеку, чью рубашку я, вероятно, испортила.

Он не коснулся меня в ответ, не утешил, но то, что он был рядом, даже неподвижный, было достаточно для меня.

Его тело было напряженным и жестким, точно таким же, как в день поцелуя. Он по-прежнему отказывался от любого контакта со мной, как и тогда, но это нормально.

Он накрыл меня своим пиджаком. И, возможно, мне удастся оставить его себе, как

и другие вещи.

Такие как блокнот, рубашка, которую он однажды забыл, толстовки, оставшиеся после его пробежек с папой. Большинство из них принадлежали папе, но если Нэйт надевал их хотя бы однажды, то это были его вещи. Не спрашивайте почему. Это ― закон. В моей коллекции есть так же шарф, который он отдал мне, когда было холодно. Книга о законе. Много книг. Ручка. Хорошо, ручки, их тоже много.

И нет, я не маниакальный преследователь. Я просто люблю коллекционировать. И под коллекционированием имею в виду только вещи, которые принадлежат ему.

Но сейчас его здесь нет.

И складывается впечатление, что в глубине моего желудка образовалась огромная дыра, потому что очевидно, что он бросил меня, и теперь я должна сама разбираться с беспорядочными чувствами.

Я снова переборщила, да? Теперь он думает, что я неудержимая извращенка, лапающая его при каждом удобном случае.

Мне не нужно было этого делать. И я бы не стала так делать, если бы он первым не прикоснулся ко мне и не сказал то, что спровоцировало мои действия. То, что мне необходимо смириться, чтобы все пережить.

Но Нэйт должен был находиться рядом до тех пор, пока я разберусь с этим. Он не должен был оставлять мне еще один сувенир на память о себе, а затем исчезать.

Пошатываясь, встаю на нетвердые ноги, потираю лицо тыльной стороной ладоней и вытираю их о джинсовые шорты, прежде чем аккуратно накинуть пиджак на плечи. Все должно быть чопорно и прилично, как у него. Хотя я, наверное, раньше испачкала его соплями и слезами.

Уж простите.

Зажимаю между пальцами браслет, который он подарил, крадусь на цыпочках и выглядываю из-за угла, ища высокого мужчину с глазами, которые могут вселить в кого-то невообразимый страх.

Если быть точной, в меня.

И все же продолжаю идти вперед, потому что не могу справиться со всем одна. Не могу смотреть на израненное, безжизненное тело папы и бездействовать. Никакие списки, бесчувственность или пустой мозг не смогли бы подготовить меня к подобному.

Мои кроссовки неслышно скользят по полу, пока пытаюсь найти его. Я не трачу много времени на его поиски, и прежде, чем успеваю обрадоваться, мое сердце сжимается.

Он не один. Он с ведьмой. Аспен.

Папа так ее называет. Ведьма. Раньше я не уподоблялась ему, но теперь пришлось, потому что, уверена, она привораживает Нэйта, используя черную магию. Ведь она единственная женщина, на которую он обращает внимание. Единственная женщина, рядом с которой он расслабляется, и его губы приподнимаются вверх.

Некоторые назвали бы это улыбкой. Но я думаю, это больше похоже на полуулыбку. Почти, но не совсем.

В любом случае, чем бы это ни было, он показывает это только ей, и из-за этого я ненавижу и его, и ее. Ненавижу ее внешний вид. То, как она комфортно и без проблем перемещается на высоких каблуках, словно их не существует, и у нее великолепная коллекция брючных и юбочных костюмов, не то, что мои повседневные джинсовые шорты и любимые белые кроссовки. Меня бесят ее ярко-рыжие волосы и помада в тон, не то, что мои медно-ржавые патлы.

Но больше всего меня раздражает то, как она смотрится с Нэйтом. Как непринужденно они общаются, как прекрасно дополняют друг друга, не прилагая усилий. Она успешна, хитра и является главной стервой в их фирме. Именно такой тип женщин, мне кажется, привлекает Нэйта.

Однажды я подслушала, как он сказал это папе, что ему нравятся женщины, которые добиваются успеха в карьере так же настойчиво, как и мужчины. Ему нравятся умные женщины с огоньком, такие, как Аспен.

Неудивительно, что королю нравится королева.

Потому что в этом-то все и дело, верно? Король не смотрит в сторону дамочек в беде, он не любит заниматься спасением.

Внезапно я осознаю, кем для него являюсь. Груз, тянущий его вниз. Обязательство, оставленное его лучшим другом.

Ногтями впиваюсь в пиджак и чувствую, как пряный аромат поднимается к горлу и душит меня. Чувствую, как лесной аромат превращается в высокие деревья, сквозь которые не могу ни увидеть, ни пробраться.

Я отступаю назад и направляюсь к стулу, на котором он меня оставил. Верну ему пиджак и перестану быть занозой в его заднице. Последнее, чего я хочу, это стать надоедливым ребенком, о котором он должен заботиться, потому что обещал лучшему другу.

Я не ребенок. Мне двадцать, и могу позаботиться о себе. Я могу справиться со всем: и с папиной комой, и с домом и всем, что он оставил после себя.

Моя грудь сжимается, когда вспоминаю о состоянии папы. У меня больше нет никого, к кому я могу обратиться.

Я резко останавливаюсь, когда обнаруживаю человека, стоящего перед окном папиной палаты.

На ней платье, сочетающее в себе множество оттенков розового. На голове плотно прилегающая шляпа с перьями всех оттенков радуги, из-под нее выглядывают обесцвеченные пряди.

Медленно подхожу к ней, поражаясь тому, насколько старой она выглядит, несмотря на ботокс и все процедуры, которые она сделала со своим лицом. Оно словно превратилось в маску. Промолчу о ее раздутых и огромных губах, словно их ужалили десятки пчел.

― Сьюзан?

Она не отрывает взгляда от папы, а у меня не хватает сил посмотреть на него в таком состоянии, но я вижу, как она наблюдает за ним.

Как ее глаза вбирают в себя весь его образ, покачиваясь взад-вперед, она проводит рукой в перчатке по кожаной сумке. Также розового цвета.

― Сьюзан, ― пытаюсь снова, не уверенная, что она услышала меня в первый раз.

― Он в ужасной форме, ― говорит она тихо, без всякого выражения.

Я борюсь со слезами, пытающимися вырваться наружу, и прижимаю большой палец к указательному под пиджаком Нэйта. Так, что мои ногти впиваются в его пиджак. В каком-то смысле он здесь, со мной.

Кроме того, у меня на пальце повязка, которой раньше не было. Это он ее наложил?

Мои мысли рассеиваются, когда Сьюзан поворачивается ко мне, на ее лице застыло высокомерное выражение.

― Этот ублюдок наконец-то получил по заслугам.

От потрясения я отшатнулась назад, мой подбородок задрожал.

― Как... как ты можешь так говорить? Даже если вы не ладили, сейчас он может умереть.

― Это должно было произойти давным-давно. Подобное ему зло должно было быть наказано, чем раньше, тем лучше.

― Сьюзан!

― Несмотря на то, что ты ― дьявольское отродье, я дам тебе совет. ― Она подходит настолько близко, что меня начинает подташнивать от головокружительных нот ее парфюма. ― Будет лучше, если ты начнешь паковать вещи и съедешь из дома. Мой адвокат уверил, что я могу вернуть дом и акции компании «Уивер & Шоу», которые принадлежали моему мужу до того, как ими завладел твой коварный отец.

Я качаю головой, несмотря на попытки казаться невозмутимой. Папа потратил много времени, сил и денег, чтобы защитить дом и фирму. Она ни за что на свете не сможет забрать все, верно? Наверняка я могу что-то сделать.

Сьюзан протягивает руку, облаченную в перчатку, зажимает мой подбородок между большим и указательным пальцами и слегка вздергивает его.

― Мне бы не хотелось причинять вред такой маленькой девочке, как ты, почему бы тебе не избавить нас всех от проблем и все прекратить? Когда тебе исполнится двадцать один год, ты получишь доступ к трастовому фонду, и этого более чем достаточно для безбедной жизни. Я попрошу своего адвоката составить контракт, тебе останется только подписать его.

― Нет, ― бормочу я, впиваясь ногтями в пиджак.

Ее пухлые губы кривятся.

― Что ты сказала?

― Нет! ― Вырываюсь из ее хватки, меня трясет. ― Не позволю тебе заграбастать с трудом заработанное папой. Никогда! И он не умер, Сьюзан! Он вернется и заставит тебя пожалеть об этом нелепом предложении.

― Ты много болтаешь, но у тебя нет аргументов, деточка. Будь готова потерпеть сокрушительное поражение в суде.

Мое сердце сильно и быстро бьется в грудной клетке, пока я ищу нужные слова, чтобы поставить её на место. Я никогда не позволю этой женщине отнять то, ради чего работал папа, даже если это будет последнее, что я сделаю.

― Это ваша участь, миссис Шоу.

Я вздрагиваю, моя грудь сжимается от звука его голоса.

Нэйт.

Он подходит к нам, и прежде, чем я успеваю почувствовать облегчение, его рука обхватывает мое плечо.

Рука Нэйта лежит на моем плече.

Это что сон? Или вернее сон в сочетании с кошмаром.

Сьюзан поднимает подбородок, все еще кривя губы.

― Ты ничего не можешь сделать, даже если будешь представлять ее интересы. На этот раз закон на моей стороне.

― Да, это было бы так, если бы ты разговаривала с ее адвокатом, но в данный момент ты обращаешься к члену ее семьи. Если быть точным ― её будущему мужу.

ГЛАВА 7

Натаниэль

Необходимость.

Мне никогда не нравилось это слово. Именно из-за необходимости мой брат решил уехать из страны, и из-за этого его убили.

Именно из-за необходимости люди голосуют за таких, как мой отец, чтобы он представлял их интересы, несмотря на то, что он заботится только о себе.

В некотором смысле необходимость ― это корень всего зла. Решения, основанные на этом, немного импульсивны и практически всегда имеют ужасные последствия в будущем. Они могут быть опасными, даже смертельными.

Мне отлично известно об опасных последствиях поспешных действий. Я никогда ничего не решаю, если у меня нет трехсот шестидесяти градусного обзора всей ситуации и всех ее возможных результатов. Впервые в жизни я действую, не продумав все до мельчайших подробностей. Словно бреду по минному полю с повязкой на глазах.

Но, как и раньше, я не думаю о возможных последствиях. Отбрасываю их на задворки сознания и сосредотачиваюсь на настоящем. На настоящем, причинах и следствии своих поступков. Я делаю это по необходимости. Я обязан сохранить наследие Кингсли. Моё бремя ― защитить то, что он оставил после себя.

Однако когда я обхватываю рукой плечо Гвинет, бремя ― это последнее, что я чувствую. Внутри меня вспыхивает огонь, палящее жаркое, мать его, пламя, похожее на цвет ее волос. Я чувствую мягкость ее тела, прикосновение ее розовых губ и этот гребаный ванильный аромат, который начинает нравиться мне, несмотря на мою сущность.

И бремя не в тягость.

Ни капельки.

Ни хрена подобного.

Если я что-то и испытываю в данный момент, то это облегчение. Едва уловимое, затерянное среди постоянного хаоса, но этого не отнять. Я осознал, что это единственный способ выполнить последнюю волю Кинга. В сложившейся ситуации другого выхода нет.

Я чувствую, как содрогается её тело под моей рукой. Эта дрожь отличается от той, когда она пыталась выразить свое горе. Сейчас все иначе, словно ее тело не может передать то, что таится внутри, за исключением дрожи, овладевающей им.

Вся эта ситуация, наверняка, слишком тяжела для нее. Иногда я не замечаю, что многие люди не могут справиться с подобного рода давлением. Что, в отличие от меня, они слишком чувствительны.

Если бы Сьюзан не показала свою злобную сущность, я бы попытался подготовить Гвинет к решению, которое принял во время разговора с Аспен. Возможно, я бы не объявил об этом таким образом ― словно сбросил бомбу, последствия взрыва которой она не в состоянии переварить.

Сьюзан, мачеха из преисподней, по утверждению Кинга, свысока смотрит на меня, даже несмотря на то, что она намного ниже меня ростом. Ее губы подрагивают и кривятся, но, думаю, она не осознает этого.

― О чем ты говоришь? ― спрашивает она в той снисходительной манере, которая всегда выводила Кинга из себя. Он говорил, что от звука её голоса готов совершить преступление, и я начинаю понимать почему. От нее исходит какая-то общая раздражающая атмосфера, от которой не терпится избавиться и продезинфицировать воздух.

― Именно то, что только что сказал. Мы с Гвинет собираемся пожениться.

Две пары глаз непонимающе смотрят на меня. Я стараюсь не обращать внимания на Гвинет. Если сделаю это, то упущу из виду причину, по которой сообщил эту новость сейчас... чтобы избавиться от Сьюзан раз и навсегда.

― Ты не серьезно. Разве ты не вдвое старше ее или что-то в этом роде? Ей всего двадцать.

Как будто я не знаю, сколько ей лет. Мне это прекрасно известно. Очень хорошо. Я присутствовал в её жизни с самого рождения.

Но вместо того, чтобы пойти у Сьюзан на поводу, я сжимаю плечо Гвинет.

― Она достаточно взрослая, чтобы принимать самостоятельные решения. Одним из них является то, что она выйдет за меня замуж, у нас появится совместное имущество, и она предоставит мне доверенность. Так что, возможно, тебе стоит позвонить своему адвокату и сообщить, что любое общение официальное или нет должны проходить в моем присутствии.

Губы Сьюзан кривятся, когда она смотрит на меня, но она недолго поддерживает зрительный контакт. Мой племянник говорит, что у меня такой взгляд, что люди чувствуют себя неуютно, даже когда не смотрят на меня.

Как и любой слабак, который не может противостоять тем, кто сильнее, она цепляется за тех, кого считает слабее, подходит к Гвинет, тыча пальцем ей в плечо.

― Так вот что ты замышляла все это время, дьявольское отродье?

Я планирую сломать ее гребаную руку, даже если меня обвинят в нападении, но этого не требуется. Гвинет хватает палец мачехи своего отца и отбрасывает её руку в сторону, словно это что-то мерзкое.

― Я сказала, что буду защищать папино имущество до последнего вздоха. А теперь проваливай и больше не показывайся здесь. Я подам судебный запрет из-за агрессивного, угрожающего жизни поведения, чтобы ты никогда не смогла приблизиться к папе.

Сьюзан отпрянула, словно ее обожгли. Для человека, который практически живет в суде и платит целое состояние адвокатам, она плохо понимает, когда ей следует остановиться.

Ей следовало сделать это после смерти мужа.

А еще лучше ― несколько десятилетий назад, когда она решила выгнать мать Кинга и думала, что он забудет об этом.

Но сейчас мне нет до неё дела, потому что не могу не испытывать чувство гордости за то, как Гвинет поставила эту женщину на место. В конце концов, она дочь Кинга, даже несмотря на то, что более чуткая, чем он.

― Это еще не конец! ― Сьюзан прищелкивает языком, разворачивается и уходит, мелькая ослепительным, раздражающим розовым цветом и громко цокая каблуками.

Я наблюдаю за ее уходом, чтобы убедиться, что она не попытается совершить какую-нибудь глупость. Аспен находится с доктором на случай, если Сьюзан заявится туда, чтобы попытаться получить от него юридический документ. Не думаю, что он бы что-то передал, если не хочет потерять лицензию. Но я не доверяю таким, как Сьюзан.

Они используют закон для борьбы, но без колебаний прибегнут к незаконным, аморальным методам, чтобы получить желаемое.

― Это правда? Ты хочешь на мне жениться?

Я снова переключаю внимание на женщину, прижавшуюся к моему боку и смотрящую на меня таким, бл*дь, взглядом, который пронзает и скручивает мои чертовы внутренности.

Ее глаза сверкают мириадами голубых, серых и зеленых оттенков. Я думал, что этот ох*ительно яркий зеленый оттенок больше не появятся после несчастного случая с Кингом.

Ненавижу то, как она смотрит на меня. Ненавижу, бл*дь.

Потому что это не просто взгляд, не просто зрительный контакт. Это слова и фразы, которые я не хочу расшифровывать.

Я отпускаю ее, и она немного пошатывается, словно парила по воздуху, и ее ноги наконец-то коснулись земли. Именно там она всегда должна быть ― на земле, а не в облаках, к которым иногда возносится.

Даже если я больше не прикасаюсь к ней, она все еще прикасается к части меня. Мой пиджак плотно прилегает к ее груди, словно это своего рода броня... которую она не хочет отпускать.

И мне нужно перестать думать о том, к чему прикасается мой пиджак, потому что это просто п*здец.

― Я не хочу на тебе жениться.

Глоток, щелчок ногтей, легкое подергивание плечами. Мне никогда не нравилось, насколько она эмоциональна, и она все еще может скрывать больше, чем показывает.

― Тогда зачем ты сказал об этом Сьюзан? О, ты солгал? Дымовая завеса, чтобы отпугнуть ее?

― Это было сделано для того, чтобы отпугнуть ее, и в некотором смысле это дымовая завеса, но не ложь.

― Я... не понимаю.

― Я имел в виду то, что сказал. Нам необходимо совместное владение домом и акциями, поскольку теперь ты их контролируешь, тебе нужно предоставить мне доверенность. Таким образом, я смогу управлять твоими активами до тех пор, пока тебе не исполнится двадцать один год. Я составлю договор, который объединит наше имущество, даже то, которым мы владели до брака. Единственный способ сделать это ― замужество. Отсюда и идея о браке.

― Значит... ты на самом деле хочешь жениться на мне.

Искра снова возвращается в ее взгляд, зеленый становится более насыщенным, синий светлеет, а серый практически исчезает.

― Ты слышала хоть слово из того, что я сказал, Гвинет?

― Да, ты хочешь жениться на мне.

― Помимо этого.

― Ты хочешь защитить наше с папой имущество от Сьюзан, чего, конечно, хочу и я, но не имею на это полномочий из-за своего идиотского возраста.

На последних словах она морщит нос. Идиотский возраст. Она хмурит брови так же, как и Кинг, всякий раз, когда пытался заставить ее съесть мороженое не со вкусом ванили, и она говорила ему: «Я люблю тебя, папа, но это не значит, что ты нравишься мне все время».

После этого он покупал ей огромное количество вредного мороженого. Ванильного, естественно.

И поскольку она выросла избалованной принцессой, ей предстоит многому научиться. Тому, чему Кинг не научил ее, потому что был слишком мягкосердечен.

Мягкосердечие ― последнее, в чем меня можно обвинить.

― Разве тебя не интересует информация о совместном имуществе? После заключения брака и предоставления доверенности я смогу забрать у тебя все до последнего пенни и затем вышвырнуть.

― Ты так не поступишь. ― Никаких колебаний. Она даже не задумывается об этом.

― Что, если ты ошибаешься?

― Нет. Ты много на что способен, но не на это. Кроме того, я доверяю тебе.

― Не стоит. Слепое доверие ― глупость.

― Это не слепое доверие. Оно тщательно выстраивалось с течением времени. Кроме того, между нами должно быть хоть какое-то доверие, если мы собираемся пожениться.

― Наш брак по расчету. Понимаешь, Гвинет?

― Ох.

― Ответ на мой вопрос «Да» или «Нет». Поняла?

― Это значит... значит, что ты не будешь ко мне прикасаться?

Я сжимаю челюсть и качаю головой.

― Нет. Фиктивный брак.

Серый цвет преобладает в ее глазах-хамелеонах, но я не могу сказать, о чем она думает. Даже когда она подходит ближе, я не имею понятия, что у нее на уме.

― А что, если ты все-таки прикоснешься ко мне?

― Этого не произойдет.

― Но это же произошло раньше. Два года назад, помнишь? Хотя это я прикасалась к тебе, но все равно считается, верно?

― Гвинет, ― процедил я сквозь зубы.

Она вздрагивает, но продолжает:

― Я пытаюсь донести до тебя, что это может случиться снова. Ты не можешь это остановить.

― Могу.

Она поджимает губы, нахмурив лоб.

― Никаких прикосновений, Гвинет, я серьезно.

Она пожимает плечом.

― Хорошо.

― Серьезно?

По какой-то причине я не верю, что она так легко сдастся. Она настолько удручающе решительна, что ее невозможно сломить.

― Да. Не факт, что ты не передумаешь.

― Гвинет, ― предупреждаю я.

От неожиданности она снова вздрагивает. И я понимаю, что часто поступаю с ней подобным образом. Пугаю ее своей строгостью и непреклонностью. Но она ― глупая, не отстает.

Она отступает.

― Я... эм... спрошу у доктора, можно ли мне зайти внутрь.

Гвинет разворачивается и бежит от меня со всех ног. Ее шорты поднимаются вверх по бледным бедрам, а топ облегает спину. Я пытаюсь отвести взгляд, но не могу.

Пытаюсь убедить себя в том, что делаю это только для того, чтобы посмотреть на ее реакцию, когда она заметит, как открыто я наблюдаю за струящимися по спине волосам и ногам, которые не кажутся такими короткими теперь, когда она предстала передо мной во всей красе.

Она не маленькая. Просто маленькая по сравнению со мной.

При этой мысли сжимаю кулаки и прикладываю неимоверные усилия, чтобы сохранить спокойствие и сосредоточиться на том, что ждет нас впереди.

Перед тем как завернуть за угол, она резко останавливается и поворачивается ко мне, указывая на мой пиджак, который все время прижимала к груди.

― Я оставлю его себе.

А затем исчезает.

Я вздыхаю, медленно закрывая глаза.

Необходимость.

Я хочу обвинить во всем Кинга, выпутаться из этой ситуации и забыть, как страшный сон, но кого я, бл*дь, обманываю?

Возможно, это началось из-за необходимости, но я пройду весь путь до конца.

ГЛАВА 8

Натаниэль

― Ты понимаешь, что делаешь?

Я вздыхаю тысячный раз за сегодняшний день и смотрю на своего племянника ― источник ненужного вопроса.

― Он понимает, ― говорит Аспен со свойственной ей напористостью.

Мы втроем стоим возле мэрии, не обращая внимания на людей, суетящихся вокруг и отсчитывающих каждую секунду. Или, возможно, я единственный, кто испытывает нездоровую одержимость своими часами.

Гвинет опаздывает на двадцать минут.

Наверняка у нее есть на это причина. Она никогда не опаздывает на встречи. Она никогда не была безответственной.

Хотя свадьба через пять дней после несчастного случая с ее отцом ― не совсем нормальная ситуация, но у нас нет времени. Чем быстрее она предоставит мне доверенность, тем легче будет остановить Сьюзан. Потому что она вынашивает коварные планы, пока мы стоим здесь и разговариваем. Я звонил, разговаривал с судьями и знаю о повестках, которые пытается вручить ее адвокат. Я могу отбиваться от нее до тех пор, пока у меня не закончатся возможности.

Время не на нашей стороне, что и стало причиной поспешного брака.

Я снова смотрю на часы, потом на экран телефона, где отображаются неотвеченные звонки, сделанные мной. Может быть, ей нужно больше времени для девчачьих дел перед свадьбой. Хотя я предупредил ее, что это будет обычная церемония, после которой мы приступим к следующему шагу. Ничего грандиозного. Ей не к чему готовиться.

Но это Гвинет. Мечтательная, с глазами хамелеона, Гвинет. У нее наверняка были планы на день свадьбы. У большинства девушек они есть. Уж точно они не хотят представлять его как обычное событие, произошедшее в течение рабочего дня, после которого каждый вернется в свой собственный мир.

Но именно так и будет. Никто не узнает о нашем браке, если в этом не будет крайней необходимости. Кроме двух свидетелей, которых я привел с собой. Мне нужен только один, но безопаснее иметь двух, на случай, если один не сможет свидетельствовать, сможет другой.

В конце концов, этот брак ― чистая формальность. Что-то, что можно использовать в суде. Ни больше, ни меньше. Свои девичьи мечты о браке она может оставить для другого.

― Это все равно не имеет смысла, ― говорит Себастьян, мой племянник.

У меня сводит челюсть, и я не знаю, из-за чего ― его слов или моих предыдущих мыслей.

― Какую часть фразы «Мне нужна доверенность» ты не понимаешь, негодяй?

Он странно смотрит на меня, как будто хочет ударить кого-то, но знает, что должен сдержаться. Обычно он не смотрит на меня подобным образом, так что, возможно, он на самом деле хочет меня ударить.

Себастьян на десять лет младше меня и единственный человек, которого я считаю семьей. Мои родители не в счет. В моем сознании они уже мертвы.

В тот день, когда он решил пойти по моему пути вместо того, чтобы следовать за моим отцом, погрязшим в коррупции политиком, я ощутил чувство выполненного долга, которого никогда раньше не испытывал. Словно жизнь была прожита не зря.

― Ты мог бы получить доверенность и без брака.

― Нам необходимо совместное имущество. Она уже подписала контракт, в котором говорится, что после брака все наше имущество будет в совместном владении, это обеспечит мне прочную позицию в суде.

― И ему не придется беспокоиться о том, что она забредет бог знает куда, ― Аспен подходит ко мне.

Она не была большой поклонницей идеи брака, но, как и я, понимает, что мы должны это сделать, чтобы защитить «Уивер & Шоу». Мы не проанализировали должным образом несчастный случай, произошедший с Кингом.

Вернее, я. Аспен не волнует его состояние, единственное, что ее заботит ― интересы фирмы.

Что касается меня, то не думаю, что когда-нибудь смогу считать, что его больше нет.

Поэтому отбрасываю эту мысль. Мой разум переполнен ненужными вещами ― вещами, которые не позволяют поезду двигаться вперед.

Себастьян опирается на свою машину и скрещивает ноги в лодыжках. Иногда мне кажется, что я смотрю на его отца Николаса. Еще один человек, которого родители лишили меня из-за своего идиотского поведения.

Его волосы светло-русые, как у его матери. Еще один человек в списке тех, кто исчез из-за влиятельной пары Уивер.

Именно так называют моих родителей в средствах массовой информации ― влиятельная пара.

Разрушительная пара им подходит больше.

― Просто мне жаль Гвен, ― говорит он, и я изо всех сил борюсь с желанием разбить его лицо о машину... я никогда не грезил о том, чтобы причинить боль собственному племяннику.

Но мне не нравится слышать, как он использует ее уменьшительное имя. Очень не нравится. На самом деле, это настолько бесит, что мне даже не хочется думать о причинах.

Да, Себастьян встречался с ней пару раз, и, на удивление, они поладили, но он не должен использовать уменьшительное имя. В моей голове вспыхивают красные сигналы тревоги.

Я выпрямляюсь, мое тело напрягается, но он не обращает на это внимания, когда я спрашиваю:

― Почему тебе ее жаль?

― А ты как думаешь? ― Он выпячивает подбородок в мою сторону. ― Потому что она будет вынуждена быть с тобой.

― И почему это проблема?

― Помимо того, что ты и дорогая Аспен используете ее в интересах фирмы, хм. Дай подумать, ― он ухмыляется, как маленький засранец, которым и является. ― О, ты равнодушный, чопорный и затянешь ее душу в бездну, откуда нет возврата.

Я скрежещу зубами, и на этот раз он, должно быть, обращает внимание на язык моего тела, так как вскидывает руки вверх.

― Эй, ты мой дядя и все такое, но я не собираюсь лгать или приукрашивать все для тебя. Ты этому меня учил, помнишь?

― Заткнись, Себастьян. ― Аспен качает головой, слегка постукивая ногой и откидывая волосы.

― У тебя не может быть объективного мнения на этот счет, так как ты его сообщница, Аспен. Ау? Конфликт интересов, кто-нибудь?

― Ты предлагаешь нам бросить работу и вместо этого сосредоточиться на нерешенных делах Кингсли? Ты хочешь потерять работу, Себастьян? Ну конечно, для тебя это не имеет значения, поскольку ты богатый мальчик из престижной семьи, и твой дедушка-сенатор найдет тебе другую работу, возможно даже поможет открыть собственную фирму. Но как насчет сотни других, чьи жизни зависят от нас, а? Мы отправим их к твоему дедушке или пойдем по наиболее логичному пути с меньшими хлопотами? Послушай, ты же умный. Какой выбор более логичен?

Себастьян не шелохнулся от ее монотонной тирады. Такое ощущение, что она выступает с заключительным словом. Она всегда точна и понятна. И язвительна. Именно поэтому и одинока, никто не может с ней справиться.

Я ожидаю, что Себастьян едко ответит, потому что мои родители воспитали его так, что последнее слово всегда должно оставаться за ним. Но он просто говорит:

― Тот, при котором Гвен не нужно жертвовать собой спустя несколько дней после того, как ее отец ― единственный член семьи, хочу добавить, попал в жуткую аварию.

Я так сильно сжимаю кулак, что удивляюсь, как не лопнуло сухожилие.

Вот о чем я думал с тех пор, как принял это решение, но так и не нашел другого варианта.

― Если не хочешь быть здесь, уходи, ― говорю я беззаботно, почти без эмоций, игнорируя пылающее, жгучее чувство, разгорающееся внутри меня.

Я снова смотрю на часы.

Тридцать минут.

Прошло уже целых тридцать минут, а она так и не появилась.

Может быть, она все-таки захотела приодеться? Могу представить, как она в комнате принцессы примеряет одну вещь за другой.

Или возможно...

Я снова набираю ее номер и сразу попадаю на голосовую почту.

Во мне словно загорается сигнал тревоги, и я пытаюсь снова. Когда ответа нет, звоню в дом Кинга. После нескольких гудков трубку берет Марта.

― Алло?

― Это я. Натаниэль. Гвинет дома?

― Она ушла около двух часов назад, сказала, что встречается с тобой в мэрии.

Бл*дь. Бл*дь!

Что-то жгучее и яростное затягивает петлю на моей шее, когда зловещее чувство, которое я испытал сегодня утром, поднимается с заднего плана и заполняет горизонт. Теперь все красное ― горизонт, мое видение, вся гребаная сцена.

Я ослабляю галстук.

― Марта, ты проверяла ее комнату? Винный погреб? Шкафы? Все шкафы.

― Она села в машину и уехала, сэр.

― Ты видела ее? Уверена?

― Да. Я дала ей бутылку с водой, чтобы она могла попить. ― Она колеблется, ее голос немного понижается. ― Что-то не так?

Да, что-то, бл*дь, не так. Если она ушла два часа назад, то давно должна была быть здесь.

В моей голове проносятся множество сценариев, и ни один из них не является приятным. На самом деле, каждый из них опаснее предыдущего, кровавее, страшнее.

Я прошу Марту позвонить мне, если Гвинет вернется, и завершаю звонок.

Когда с Кингсли произошел несчастный случай, я подозревал, что это случится. Я знал, что она будет слишком потрясена и сделает то, что у нее получается лучше всего.

Но я видел, как она разговаривала со Сьюзан, словно ей принадлежал весь мир. Видел решимость и необходимость защищать своего отца любой ценой, и это затуманило мое видение, в некотором смысле. Это исказило мое представление о том, кто такая Гвинет на самом деле и что она делает.

Она прячется.

Она забирается так глубоко, что ее невозможно найти до тех пор, пока сама не выберется из укрытия, в котором находится. И что-то подсказывает мне, что прямо сейчас она не хочет, чтобы ее нашли.

Сжимаю в руке телефон и чертыхаюсь себе под нос.

На этот раз я все изменю.

Я найду ее.

И сделаю так, что Гвинет перестанет прятаться.

ГЛАВА 9

Гвинет

Я не спала всю ночь.

И это своего рода проблема, потому что я становлюсь дерганой и нервной, когда не высыпаюсь.

Я часто страдаю бессонницей, это усугубляется тем, что мне не удалось полностью избавиться от чувствительности к этому слову. Оно написано красным фломастером, потому что это одно из слов, с которым мне сложнее всего.

Наряду со смертью.

Думаю, мне также нужно добавить в красный список словосочетание ― двигаться дальше, поскольку у меня не получается это сделать. Я должна, обязана, но мой разум застрял в петле другого типа, из которой не могу выбраться.

Поэтому я провела ночь в шкафу. Я хотела остаться с папой, но Нэйт сказал своим строгим голосом: иди домой и немного поспи, потому что завтра ― сегодня ― важный день. Он не озвучивал последнюю часть, но я догадалась об этом.

Однако я не могла заснуть. Даже после того, как врубила Twenty One Pilots в наушниках и измотала себя танцами. Не помогли и три таблетки снотворного. Или, возможно, их было пять. В какой-то момент я сбилась со счета.

Мне так и не удалось заснуть. Обычно папа заваривал мне травяной чай со вкусом ванили и читал сказку, словно я маленькая девочка. Включал успокаивающую музыку и оставался рядом со мной, пока не засну.

Но его не было в нашем призрачном доме, который из-за его отсутствия казался декорацией к фильму ужасов. Возможно, именно поэтому я не могла уснуть. Не могла перестать думать о том, что буду делать, если с ним что-то случится, пока я буду под действием лекарств. Что, если я не смогу добраться до него вовремя?

Что, если смерть настигнет его, как и дедушку?

Поэтому сегодня утром первым делом я поспешила сюда. Мне нужно было увидеть его и убедиться, что эти дурацкие аппараты пищат. Что он жив и не бросил меня.

Они перевели его из отделения интенсивной терапии, потому что он может самостоятельно дышать, и отек почти рассосался. Однако за ним необходимо наблюдение, поэтому сейчас он находится в отдельном крыле больницы, где за ним присматривает медсестра в палате со специализированным оборудованием и тому подобным. Но ничто не способно залечить синяки на его лице или вдохнуть жизнь в его неподвижное тело.

Я опускаюсь на колени рядом с кроватью и беру его за руку. Она поцарапана и кажется безжизненной, как и он.

Когда я пытаюсь заговорить, сокрушительная волна эмоций сдавливает горло, слова звучали приглушенно.

― Папа... ты говорил, что я должна тебе все рассказывать, потому что ты мой лучший друг, верно? Ты единственный друг, которому я доверяю настолько, чтобы излить свое сердце, не беспокоясь о том, что в дальнейшем это используют против меня. Единственный друг, который не осудит меня, даже несмотря на то, что я немного странная, у меня странная фобия перед словами и людьми, и иногда я могу быть опустошенной. Я снова чувствую себя так, папа. Опустошенной. И в отличие от других случаев, не вижу положительной стороны. Это просто неуместно и плохо, и на ум приходит много других негативных слов. Я думала об этом прошлой ночью, как ты советуешь, когда я в тупике. Ты сказал, что я должна сделать глубокий вдох и подумать о сути проблемы, потому что как только мне удастся ее решить, все остальное наладится. Кажется, я нашла решение, папа. Это бракосочетание с Нэйтом. Мне не стоит этого делать, верно? Даже если это защитит твое имущество и то, что ты мне оставил. Я не должна цепляться за него, словно вредитель. Не хочу быть обузой, папа. Не хочу, чтобы Нэйт нянчился со мной или обращался как с нежным цветком только потому, что я твоя дочь.

Я облизываю губы, ощущая солоноватый привкус, который просачивается в мой рот.

― Так что, пожалуйста, очнись. Если ты это сделаешь, мне не придется отвратительно себя чувствовать из-за того, что использую его. Мне не придется принуждать его и лишать выбора. Я поступала так раньше, и он плохо отреагировал. Не уверена, что ты заметил, но он избегал меня, не замечал, словно меня никогда не существовало. Это причиняло боль, но все в порядке, потому что я с ним покончила. Мне так кажется. Так что, пожалуйста, открой глаза и вернись. Пожалуйста, не позволяй мне быть обузой, папа.

Я опускаю голову на его руку, как будто это заставит его пошевелиться или осознать, что я нахожусь рядом с ним. Словно это поможет ускорить процесс его выздоровления.

Почему я все это сказала? Потому что думала об этом на протяжении пяти дней, позволяя этому гноиться внутри меня, убивая все хорошие слова и оставляя только негативные. Те, которые находятся в красном списке, с которым у меня проблемы.

Я разрываюсь между чувством долга и здравым смыслом ― что включает в себя не быть занозой в заднице.

― Кто сказал, что ты ― обуза?

Я быстро вскидываю голову. Так быстро, что немного дезориентирована, и резкий звук срывается с моих губ. Незначительный, словно визг.

Это он.

Лучший друг папы и мой будущий муж.

Мужчина, в которого я была безнадежно влюблена много лет, прежде чем разрушила все в свой день рождения, а потом забыла о нем, потому что моя гордость не позволяла поступить иначе.

Я определенно с ним покончила.

И все же не могу не заметить, как его мускулистая грудь натягивает пиджак или как темнеют его глаза с каждой секундой, когда он наблюдает за мной. Не могу не задержать взгляд на его чертовски упрямой челюсти и на том, как в данный момент от напряжения ходят желваки. Или на то, как его длинные ноги в мгновение ока преодолевают расстояние между нами, впрыскивая в мою кровь какое-то возбуждающее зелье с каждым мощным шагом.

Когда он останавливается рядом со мной, мне приходится вытянуть шею, чтобы посмотреть на него снизу вверх, потому что он такой большой. Большой, сильный, одним словом ― бог.

И я не хочу упустить ни секунды, чтобы насладиться этим воочию. Вот почему существует религия, верно? Потому что бог настолько ослепителен, что у него появляются последователи, молитвы и жертвы.

Множество жертв.

― Вставай.

Я хочу закрыть глаза и запомнить этот голос, его глубокий тенор, легкое жужжание в нем. Все это. Но что-то останавливает меня ― непрерывный тик его челюсти. Он на что-то злится.

И, возможно у его злости много причин. Потому что он смотрит на меня потемневшими глазами, которые кажутся почти черными.

― Я сказал, встань с пола, Гвинет.

На этот раз он не ждет, пока я подчинюсь, хватает меня за локоть, поднимая на ноги.

Я снова издала резкий звук ― вздох, смешанный с глупым юношеским визгом. Но сейчас это не имеет значения. Его кожа прикасается к моей. Его горячая кожа и большая, покрытая венами, божественная рука.

Место, где он прикасается ко мне, горит, а затем покалывает в быстрой последовательности, глубокое дыхание не прогоняет это ощущение. Может быть, прикосновения тоже должны быть в списке негативных моментов, потому что мне необходимо приучить себя к ним.

Или, может, стоит ограничить прикосновения Нэйта.

Он наклоняет голову набок, глядя на меня суровым, критическим взглядом, словно я преступник. Теперь я уподобилась им, потому что выбрала не тот объект восхищения?

― Ты слышала, что я сказал?

― О чем?

Я совершенно не слушала, потому что он все еще прикасается ко мне. Все еще держал свою теплую руку на моем локте. Нэйт так не делает, знаете ли. Он не прикасается ко мне. Никогда. Я пытаюсь это сделать и каждый раз терплю неудачу.

Но он делает это прямо сейчас.

И трудно сосредоточиться, когда я парю в облаках.

― О том, что ты не обуза.

Сердце колотится, и я не могу контролировать дрожь, которая распространяется по конечностям. Это рефлекторная реакция, выдающая мои эмоции, и я ненавижу это. Особенно в его присутствии. Человека, из-за которого это происходит каждый чертов раз.

― Обуза. ― Я опускаю голову, уставившись на свои белые кроссовки, и это автоматически заставляет меня посмотреть на его чопорные кожаные туфли. И разница между нашей обувью настолько разительна, что это помогает мне закрепиться в настоящем моменте, пусть и временно.

― Я знаю, что ты женишься на мне, потому что хочешь защитить папино имущество, и это нормально, но это все равно делает меня обузой. Потому что я еще недостаточно взрослая, чтобы позаботиться обо всем, и я не закончила университет и не сдала экзамен, так что не могу заниматься юридической практикой или выступать против Сьюзан в суде и...

― Посмотри на меня.

Я качаю головой, сглатывая после всего того, что наговорила. Что, если он увидит стыд на моем лице... или, что еще хуже, то, что я пытаюсь скрыть? Это будет катастрофа, которая никому не нужна.

― Гвинет.

Я вздрагиваю, мое сердце бешено колотится в груди, но не из-за страха. Даже близко нет. Все из-за того, как он произнес мое имя.

Как кто-то может вложить столько силы в одно единственное слово? Как ему так просто удаётся произнести мое имя? И это жутко, что я хочу, чтобы он продолжал говорить со мной таким тоном?

Только по этой причине я подумываю ослушаться его, чтобы услышать это снова. Но в то же время не могу игнорировать предостережение и серьезность в его тоне.

Поэтому медленно встречаюсь с ним взглядом и жалею, что сделала это, потому что он отпускает мой локоть, и я чувствую, что тону в несуществующей воде.

― Ты на самом деле веришь, что я решил так поступить только для того, чтобы быть рядом с тобой, или потому что я рыцарь в сияющих доспехах? Это не так, Гвинет. Далеко не так.

― Тогда кто же ты?

― Рыцари в сияющих доспехах сражаются на благо других. А во мне нет ни одной благородной жертвенной косточки. Причина, по которой я женюсь на тебе, заключается не в том, что я хочу защитить тебя или наследие Кинга. Я защищаю свою фирму. Свое собственное имущество. Так что тот факт, что ты чувствуешь себя обузой, является ненужным. Мы используем друг друга. Понимаешь?

Моя грудь раздувается, и из меня выходит сильный поток воздуха. Но не от облегчения. А из-за того, что я была настолько сосредоточена на том, как он говорил, что забыла дышать.

Такое происходит постоянно.

Но до несчастного случая я практически не видела его ― раз в месяц или около того, ― и он почти не разговаривал со мной. Теперь, после случившегося с папой, я видела его каждый день, разговаривала, была близка к нему, думаю, у меня что-то вроде передозировки. Причем смертельно опасной.

Я ведь привыкну к этому, верно? Если буду видеть его постоянно, то полностью потеряю чувствительность к его присутствию.

― Ответь на мой вопрос. Ты поняла? ― повторяет он тем же жестким тоном, и строгость в нем задевает во мне места, которые должны оставаться нетронутыми.

― Ага.

― Не позволяй своему разуму блуждать там, где не следует. В следующий раз, когда у тебя возникнут сомнения или соображения, приди ко мне и скажи об этом. Не прячься и уж точно не выключай свой еб*ный телефон.

Я снова вздрагиваю, и это безумие, но на этот раз думаю, что делаю это потому, что услышала, как он ругается ― это такая же редкость, как увидеть летающего единорога. И это очень сексуально ― то, как он ругается. Мужественно и так сочетается с его авторитетом.

― У меня сел аккумулятор, ― неубедительно говорю я, потому что да, сел, но я специально его разрядила.

― Следи за тем, чтобы подобного больше никогда не повторялось. В следующий раз, когда я позвоню, отвечай на звонок.

― Ты не мой привратник, Нэйт.

Мне нужно как-то выразить это, чтобы не чувствовала себя обузой.

Он делает паузу, пристально смотрит на меня диким взглядом ― теперь я знаю, почему люди боятся смотреть ему в глаза. Одним лишь взглядом он может заставить человека усомниться в своей жизни. Было бы безопаснее избегать этих темных глаз и искаженного обещания в них, но я этого не делаю.

Мне никогда не нравилась безопасность.

― Тогда кто я?

― А?

Я настолько ошеломлена, что не могу вымолвить ни слова.

― Если я не твой привратник, то кто?

Лучший друг моего папы. Но я не хочу этого говорить, потому что ненавижу это. Мне ненавистно то, что это все, чем он когда-либо будет.

― Друг? ― предполагаю я.

― У меня нет друзей.

― Но у тебя же есть Аспен.

― Мы с Аспен работаем вместе и близки по возрасту. Ты попадаешь в эту категорию?

Я кривлю губы, вытирая липкие ладони о джинсовые шорты.

― Да или нет, Гвинет?

Черт бы побрал его и Аспен. И что это за потребностью иметь ответ на каждый заданный вопрос? Диктатор.

― Нет. Но возраст ― всего лишь цифра. Если я моложе, это не значит, что я не могу работать или дружить с тобой. Эти вещи можно изменить.

― Нет, нельзя.

― Можно.

Я широко расставляю ноги.

― Допустим. Но в ближайшем будущем этого не произойдёт. Так кто же я сейчас?

― Ты.

― Я?

― Да, просто ты. Мне не нужна для тебя категория. Ты просто Нэйт.

― Но это же неправда, да?

Он указывает на мои смарт-часы, и я смотрю на них, думая, может быть, они расплавились от его присутствия, потому что именно так я иногда себя чувствую. Словно беспомощная звезда на орбите солнца, и моя единственная судьба ― сгореть.

― Который сейчас час?

― Одиннадцать, а что?

― Где ты должна была быть час назад, Гвинет?

― О.

― О, это не место. Где ты должна была быть?

― В мэрии.

― Почему ты должна была там быть?

― Чтобы выйти замуж.

― Ты была там?

― Ты знаешь ответ на этот вопрос.

― Мне нужно, чтобы ты ответила. Ты была там?

― Нет, но только потому, что приехала сюда и забыла о времени...

― Прекрати.

Мои внутренности содрогаются, и я клянусь, что у меня внутри что-то перестраивается, потому что в этом единственном слове столько власти, что меня пробирает до костей.

― Больше так не делай, ― говорит он.

― Что?

― Не выпаливай бездумно слова. Оправдания ― для слабаков, особенно если они не подкреплены доказательствами или вескими причинами

― На самом деле у меня была веская причина.

― Слушаю.

― Я говорила раньше. Мне не хотелось быть обузой.

― И я сказал тебе, что это не так. Итак, все прояснилось.

― Думаю, да.

― Думаю ― это ни да, ни нет.

― Мир ― это не только «да» или «нет». Есть также «я думаю» ― предположения, неуверенность. Нюансы и тому подобное.

― И тому подобное, да? ― повторяет он с легким подергиванием губ.

Его полуулыбка словно единорог (прим. пер.: Что-то чрезвычайно редкое и волшебное). Он не улыбался мне после того, как я по глупости решила, что могу поцеловать его и остаться безнаказанной.

― А-ага, и у меня этого очень много.

― Чего?

― Нюансов и тому подобного.

― Буду иметь в виду. ― Он указывает подбородком в сторону двери. ― А теперь пойдем. Мы опаздываем.

Бракосочетание.

Наше. Моё и Нэйта.

Мои щеки горят так, что я удивляюсь, как не воспламенилась, не взорвалась или еще что-нибудь столь же постыдное. Потому что, святое дерьмо, это происходит на самом деле.

Как кто-то реагирует на брак со своей первой влюбленностью, которая вроде как прошла ― но не совсем ― и к тому же является лучшим другом папы?

Кажется мне нужно руководство или что-то в этом роде. То, что заставит меня вести себя согласно возрасту, которым он так явно пренебрегает.

― Да, хорошо. Конечно.

― Это три слова, обозначающие одно и то же.

― И что?

Мой голос звучит немного пискляво и как бы с придыханием.

Он делает паузу, морщинка возвращается на его лоб.

― Ты нервничаешь?

― Нет! Я справлюсь.

― Уверена? Потому что если ты плохо себя чувствуешь, мы можем...

― Я не ребенок, Нэйт. Давно перестала им быть, и знаешь, что это значит? Это значит, что я могу сама принимать решения и функционировать в стрессовых ситуациях. Это значит, что мне известно, что этот брак важен не только для защиты папиных активов, но и активов всех сотрудников «У& Ш» и их клиентов. Так что я могу это сделать, ясно?

― Ясно.

Он отвечает спокойно, непринужденно, словно верит моим словам искренне, даже больше, чем я.

― Хорошо, ― говорю я, выдыхая. ― Поехали.

― Ты не ответила на мой вопрос.

― Какой вопрос?

― Кто я для тебя?

И тут мне приходит в голову ответ, который он хотел услышать с тех пор, как задал вопрос. Или это мой извращенный разум все выдумал, отказываясь отступать. Потому что, как только зарождается эта мысль, от неё невозможно избавиться.

Поэтому говорю единственное, что имеет смысл:

― После сегодняшнего дня? Мой муж.

Муж, к которому мне нельзя прикасаться.

ГЛАВА 10

Гвинет

То, что я вышла замуж, не вызвало у меня желания блевать.

Я имею в виду, что все должно было быть просто, но на самом деле это не так.

Вероятно, потому что я была ошеломлена и взбешена присутствием Аспен. Да, я знала, что она будет на церемонии. Она почти ровесница Нэйта и работает с ним. Конец дискуссии.

И да, то, что я увидела ее, возможно, вывело меня из себя, хотя обычно я стараюсь скрывать вспыльчивость. Это вредно, знаете ли. Не хочу быть таким человеком перед Нэйтом в день нашей свадьбы.

Аспен ничего не сделала. Ее существования достаточно, чтобы довести меня до предела.

В любом случае, все позади. Мы женаты. Мы обменялись кольцами перед судьей, но сняли их, как только церемония закончилась, потому что Нэйт дал понять, что наш брак ― секрет, и никто, кроме нас четверых и Сьюзан, не должен о нем узнать. Сейчас кольца у него в кармане, и он, вероятно, выбросит их, как только мы разойдемся по своим делам.

Скоро мы получим свидетельство о браке, и тогда все встанет на свои места, как эффект домино (прим. пер.: Эффект домино или цепная реакция ― кумулятивный (накапливающийся) эффект, возникающий, когда одно событие вызывает цепочку аналогичных событий). И да, я до сих пор не могу в это поверить, но со временем привыкну. Наверное.

После того, как мы вернемся домой ― без Аспен, ― я ущипну себя пару раз, а затем добавлю ее имя в блокнот негативных слов под буквой «А».

Почему она настолько близка с ним? Только с ним? Папа не выносит ее ― в этом вопросе я солидарна с папой, ― и это взаимно. Ее не интересуют социальные игры, так почему же из всех людей она сошлась с Нэйтом? Почему она так непринужденно общается с ним, хотя обычно зажата, злобна и просто ведьма?

И вдруг, когда мы выходим из мэрии, меня осеняет. Она... любит его? Или, возможно, они спят вместе?

Украдкой подглядываю за ними, поскольку они вышли первыми и теперь спускаются по лестнице передо мной. Они разговаривают тихим шепотом, потому что окружающим не должны быть известны их секреты. Им так хорошо, комфортно друг с другом, что меня, кажется, сейчас стошнит.

Черт. Они определенно спят вместе.

Пальцами нащупываю браслет и сжимаю его так сильно, что чуть не срываю.

― Ты в порядке?

Медленно отвожу взгляд от этой сцены и фокусируюсь на Себастьяне, более доступном племяннике Нэйта, за которым я слежу в социальных сетях для того, чтобы узнать хоть что-то новенькое о его дяде.

Родители Себастьяна умерли, когда он был маленьким, его усыновили бабушка и дедушка, но воспитывал в основном Нэйт. У них добродушные, душевные отношения. Большую часть времени Себастьян пытается досадить своему дяде и обычно терпит неудачу. Нэйт может быть довольно нечувствительным. Но когда племянник решил пойти по его стопам и стать адвокатом, Нэйт выглядел очень гордым.

Вероятно, Себастьян ― единственный, о ком Нэйт заботился и следил за каждым его шагом.

И я, возможно, немного завидую этому.

Как бы то ни было, Себастьян ― сердцеед средств массовой информации, и так было с тех пор, как он стал квотербеком в колледже. Уиверы, своего рода, большие шишки местного разлива.

Брайан Уивер ― успешный сенатор. Его жена, Дебра ― влиятельная женщина, а вместе они ― знаменитая пара.

Себастьян ― умный внук, который раньше был спортсменом, а сейчас является одним из самых молодых людей, получивших должность младшего партнера в юридической фирме.

А Натаниэль Уивер, ну, он безэмоциональный греческий бог, который восстал против своих родителей и по-прежнему самый завидный холостяк. Не считая моего папы.

Уже нет. Теперь он женат, хотя никто об этом не узнает.

― Да, я в порядке, ― отвечаю Себастьяну.

Он смотрит на меня светло-зелеными глазами, которые совсем не похожи на темные глаза его дяди. Его волосы слишком светлые и блестящие.

И он прекрасен. Как говорит Дженни ― супер-красавчик. И я вижу его очарование, правда вижу. Но не чувствую его.

Не чувствую покалывания и жара, необходимости контролировать свое чертово лицо и эмоции из-за того, что нахожусь в его присутствии.

― Уверена, Гвен?

― Ага.

Он смотрит на Нэйта, который все еще разговаривает с Аспен, продолжая обсуждать разработанные ими задумки, затем понижает голос:

― Если он начнет доставлять проблемы, дай знать.

Переключаю внимание на Себастьяна и внимательно наблюдаю за ним.

― И что ты сделаешь?

― Остановлю его, разумеется.

― Он твой дядя.

― Это не означает, что я слепо приму его сторону.

― Правда?

― Правда.

― Значит, теперь ты мой союзник?

― Если он тебе нужен.

Тепло наполняет меня, я улыбаюсь, прикасаясь к его руке.

― Спасибо, Бастиан.

Он собирается что-то сказать, когда на нас падает тень. Точнее, на меня, потому что Себастьян достаточно высок, чтобы избежать ее.

А я? Я нахожусь прямо под тенью в центре подавляющего внимания Нэйта. Его взгляд такой строгий и пронзительный, что я бессознательно съеживаюсь.

― Разве ты не говорила, что собираешься домой? ― спрашивает Нэйт голосом, специально предназначенным для того, чтобы заставить людей чувствовать себя неловко.

Я сказала, что хочу немного поспать, прежде чем вернуться к папе. Я прогуливаю занятия, потому что, что если с ним что-то случится, пока я учусь, и не смогу добраться до больницы достаточно быстро? Что, если он перейдет в стадию на букву «С»?

― К чему такая спешка? ― спрашивает Себастьян с блеском в глазах. ― Мы с Гвен собирались выпить кофе и наверстать упущенное.

Собирались? Не то чтобы я возражала, но я вот-вот рухну. Бессонница, стресс, тревога и чрезмерные размышления могут привести к этому. При других обстоятельствах я бы сходила на свидание с Себастьяном, но не думаю, что в данный момент это физически возможно.

― Гвинет нужно отдохнуть, а у тебя есть работа.

Мне кажется, или его голос стал резче, решительнее?

Как он узнал, что я на пределе своих физических возможностей? Он понял это по моей болезненно-бледной коже или расфокусированным глазам? Из-за темных кругов, да? Они появляются после бессонных ночей.

― В таком случае, в другой раз.

Себастьян похлопывает меня по руке, которая все еще находится на его руке, потому что я отвлеклась на Нэйта.

― Подвези меня, Себастьян, ― говорит Аспен с нижней ступеньки.

Я почти забыла о ней. Почти.

Нэйт хватает меня за локоть и оттаскивает от своего племянника. Движение настолько легкое, что я чувствую, будто парю в воздухе, когда мы уходим, не сказав больше ни слова.

Аспен бросает на меня взгляд, который я не могу расшифровать. Жалость? Извинение? Но зачем ей жалеть меня или извиняться передо мной? Это не свойственно ей. Она ведьма.

Правда, пап?

― Куда мы направляемся? ― спрашиваю Нэйта, когда немного выхожу из оцепенения.

Правда, совсем немного, потому что, кажется, те таблетки, которые я проглотила, словно конфеты, начинают действовать.

― Я отвезу тебя домой.

― Зачем?

― Затем что ты в нескольких минутах от того, чтобы грохнуться в обморок.

Значит, ему известно о моем истощении. Ух ты. Неужели я настолько очевидна для всех остальных?

― Я могу вызвать такси. Ты сказал, что собираешься вернуться к работе.

― Поскольку ты опоздала, мне пришлось перенести утренние встречи, так что до обеда я свободен.

Он отпирает машину и подходит к водительской стороне.

Я закатываю глаза.

― Прости, что нарушила твои утренние планы, муж.

Он замирает, положив ладонь на дверную ручку.

― Как ты меня назвала?

― Муж. Знаешь, когда люди сочетаются браком, они становятся мужем и женой.

― Забудь.

― Что забыть?

― Это слово. Забудь.

― Нет. ― Скрещиваю руки на груди. ― То, как я тебя называю, мое дело. Кроме того, нам нужно сохранить видимость настоящих отношений, чтобы Сьюзан поверила. Ты же знаешь, она хитрая. Не случайно папа всю жизнь судится с ней.

― Гвинет, ― предостерегает он.

― Ты должен называть меня Гвен или как-то еще, чтобы все было правдоподобно.

Снисходительная улыбка появляется на его губах, и я знаю, что мне не понравятся его следующие слова еще до того, как он их произнесет. Он жесток и абсолютно не считается с чувствами других.

― Как насчет мелкая?

― Я не ребенок.

― Как скажешь.

― В твоих глазах я такая? Ребенок? ― Я срываюсь со своего места, чтобы встать перед ним. ― Разве ребенок смог бы женить тебя на себе?

― Это ― фиктивный брак.

― Фикция ― это иллюзия, а это реально, ощутимо, осязаемо.

Я не упускаю из виду, как сжимается его челюсть при этом слове. Осязаемо. Он так ясно дал понять, что не хочет быть частью этих отношениях.

― Отойди.

Мои щеки, должно быть, стали пунцовыми, потому что только тогда я поняла, что нахожусь близко к нему. Настолько близко, что ощущаю его вкус на своем языке, так близко, что его тепло окутывает меня, словно одеяло. Или скорее петля, потому что она душит меня с каждой секундой.

В обычной ситуации я бы непременно предоставила требуемое им пространство и укрылась в своем собственном, потому что так должно быть, верно?

Однако я также думаю, что папа должен очнуться, и быть в безопасности пока не станет старым и седым. Но это не так, и все, что я принимала как должное, меняется, закручивается и выходит из-под контроля.

Поэтому я не следую приказу Нэйта.

Я стою под пристальным взглядом темных глаз, в тени его тела, провоцируя надвигающийся гнев.

Не двигаюсь.

Не отвожу взгляд.

И напоминаю себе о необходимости дышать.

― Гвинет, я сказал тебе отойти.

― А я, очевидно, отказываюсь.

― Ты только что сказала, что отказываешься?

― Да. А что? Ты чего-то боишься?

Он делает шаг вперед, и я вздрагиваю, отпрыгивая в сторону так неожиданно, что спиной ударяюсь о твердый металл. Понимаю, что это машина. Я прижата к двери, вернее сказать, приклеена к ней, словно это мой спасательный круг, потому что мне необходима опора, когда он так близко.

Почти так же близко, как тогда, когда я поцеловала его. Когда встала на цыпочки и просто сделала это. И теперь я пялюсь на его греховно пропорциональные губы. Они находятся всего лишь в паре сантиметров... он нависает надо мной и загораживает солнце, воздух и все природные элементы.

Он же бог, в конце концов. А боги могут управлять стихиями и оставлять меня бездыханной, лишая кислорода.

Он не прикасается ко мне, но мое тело покалывает, словно острыми иглами, и я ничего не могу с этим поделать. Точно так же, как не могла ничего поделать с кровью, выступившей после пореза стеклом. Это естественно.

Это химия.

Так и должно быть.

― Ты так думаешь, Гвинет? Что я боюсь?

― А разве нет?

― Я кажусь напуганным?

Я изучаю его, смотрю на него, на сильные и безумно красивые линии его лица, потому что он соответствует образу бога. Ухожен до совершенства, красив до такой степени, что это ранит мое нечувствительное сердце. Потому что я не добавила это слово в блокнот негатива.

Сердце.

Но да, он определенно не выглядит испуганным. Я никогда не видела Нэйта испуганным, встревоженным или чем-то подобным, что свойственно нам, людям. Но на его лице также не застыло жесткое отстраненное выражение.

Его тело напряжено, челюсть подергивается, а в глазах появляется выражение, которое мне незнакомо. Я никогда не видела ничего подобного. Никогда не видела, чтобы у него опускались веки или расширялись зрачки.

И это немного пугает.

Или, возможно, очень пугает, потому что я дрожу от страха. Он пытается напугать меня? Пытается выставить преступником, которого необходимо сломить только потому, что посмела дать ему отпор?

― Ответь на вопрос, Гвинет.

― Нет.

― Что нет?

― Нет, ты не выглядишь напуганным.

― А как я выгляжу?

Пугающим. Но я так не говорю, потому что это означает, что я не могу отстоять свою позицию, а я вполне могу это сделать. Отстоять свою позицию. Теперь мне нужно убедить в этом свой неблагонадежный мозг.

― Не знаю, ― говорю вместо этого.

― Не знаешь, да?

Я качаю головой.

― Тогда позволь просветить тебя. Именно так я выгляжу, когда сдерживаюсь. Когда не действую в соответствии со своими мыслями и не ставлю тебя в затруднительное положение, чтобы никто не увидел, как ты вздрагиваешь, и не услышал те незначительные звуки, которые ты издаешь, когда находишься не в своей тарелке. Так что это ты должна быть напугана, а не я.

Такое ощущение, что я больше не дышу.

Иначе, почему я хриплю, и у меня в горле так сухо, что, кажется, что я застряла в пустыне?

Я сглатываю.

Глубоко вдыхаю.

Но это все равно не возвращает мне рассудок. Здравомыслие, которое он конфисковал своими знойными, сильными словами.

― Почему я должна бояться?

Я ничего не могу с этим поделать, ясно? Я хочу знать, почему, и, возможно, ответ на этот вопрос вернет мне воздух, которого он лишил меня, находясь так близко.

Раздается хлопок оттого, что он бьет ладонью о крышу машины рядом с моей головой, и я подпрыгиваю, мое сердце совершает странный кульбит, и я замираю.

Нэйт сжимает челюсть, его глаза темнеют, а затем он направляет их на меня, словно кинжалы.

Твою мать. Почему он становится таким чертовски сексуальным, когда злится? Разве это не противоречит его цели?

― Ты слышала хоть слово из того, что я сказал?

― Да, и именно поэтому я задала вопрос. Почему я должна бояться?

Его рука тянется ко мне ― ну, не ко мне, а к моим волосам, к непослушной рыжей пряди, которая мотается у меня перед лицом последние двадцать лет. Я не могу уложить ее как надо, как бы ни старалась.

Нэйт хватает эту прядь, и мое горло пульсирует, а затем что-то между бедер тоже начинает пульсировать, потому что другие части начинают завидовать этой пряди. Но они никогда не признаются в этом.

Я ревную к этой пряди, к тому, что ей досталось пристальное внимание его темных глаз. Но мне не приходится долго испытывать это чувство, потому что он заправляет ее мне за ухо, медленно, но не чувственно. Его лицо ― холодная маска, челюсть все еще сильно сжата, вены на шее напряжены.

― Ты должна бояться, потому что... ― Его большой палец скользит от моего уха к впадине горла, к безумному пульсу, который в данный момент разрушает меня. ― Если ты не перестанешь вести себя подобным образом, если продолжишь провоцировать меня и маячить у меня перед глазами, я буду вынужден принять меры. Я поглощу тебя так быстро, что от тебя ничего не останется, не говоря уже о твоем сарказме и наивности. Ты посмотришь в зеркало и не узнаешь себя. Это последнее предупреждение и единственная любезность, которую я тебе окажу. Остановись, Гвинет. Ты не знаешь, с чем имеешь дело. Так что возвращайся в колледж, к своим безопасным мальчикам, ванильным молочным коктейлям и скучной маленькой жизни.

Возможно ли, чтобы сердце покинуло грудную клетку и продолжало биться? Потому что мне кажется, что его вырывали из моей груди с каждым словом, слетающим с его уст.

Наверное, мне следует прислушаться. Нэйт выглядит устрашающе, и не знаю, смогу ли справиться, когда он начнет действовать в подобном ключе.

Но какой в этом смысл, если я не узнаю на собственном опыте? Если не сделаю шаг и не увижу это лично. Все это.

И хотя у меня уже сердечный приступ и я все еще не могу нормально дышать, говорю:

― Но я не хочу, чтобы было безопасно и скучно.

Я хочу тебя.

Я почти сказала это. Почти, но не успела, потому что его следующие слова лишили меня кислорода.

― Ты в полной заднице, деточка.

ГЛАВА 11

Натаниэль

Когда отец сказал, что мой мозг подобен поезду, это не имело абсолютно никакого отношения к тому, как сильно мне нравились поезда.

Мой скоростной мозг не дает обратного хода. Никогда. Как только он набирает скорость, то работает без остановки. Никаких сожалений. Нет пути назад, и уж точно нельзя отказываться от того, что я, бл*дь, сказал или сделал.

Так что теперь моя жизнь сплошная череда событий, сосредоточенных только на том, чтобы завершить одно дело и перейти к следующему, затем к следующему и так далее. Так работает мой мозг.

Двигается вперёд.

Внешне.

Ничто не хранится внутри. Иначе все сгниет и станет причиной моей гибели.

Настоящее ничем не отличается от прошлого. Настоящее и прошлое ― лишь ступень для будущего. Остановка, станция. Это не то, на чем я должен быть сосредоточен, и уж точно не должен задумываться о её долбанных словах. Словах, которые она не должна была произносить тем страстным голосом, который я хочу слышать, когда она говорит х*евые вещи

Я не хочу безопасности и скуки.

С этого всё и началось. Именно это привело нас к тому моменту, когда она смотрит на меня так, словно я большой злой волк из её любимой сказки. Несмотря на то, что раньше эта сказка пугала её, она хотела слушать эту историю снова и снова, потому что именно так поступает Гвинет. Вместо того чтобы убегать, как делают нормальные люди, она смотрит на то, что её пугает ― или кто, ― глазами хамелеона.

Я хочу понять, что заставляет их быть такими, говорила она. У каждого своя причина, верно?

И теперь я тот, на ком она сосредоточена. Тот, кого она явно боится — или, по крайней мере, опасается. Но по-прежнему добровольно стоит на пути моего уничтожения.

Всю дорогу до дома она не переставала разглядывать меня. Её пытливые глаза продолжали следить, наблюдать, словно ожидая какого-то знака.

Понятия не имею какого.

Сейчас мы находимся перед домом Кинга. Мы договорились, что я перееду к ней не только потому, что не можем оставить это место пустым, но мне также не хочется, чтобы она была одна после всего произошедшего.

Однако Гвинет не знает об этом, и, надеюсь, никогда не узнает.

― Иди немного поспи, ― говорю я ей.

Она смотрит на меня, слегка нахмурив брови.

― Откуда ты знаешь, что я не спала прошлой ночью? Я посмотрела на себя в зеркало заднего вида, и у меня нет темных кругов под глазами.

― Ты дрожишь.

― Дрожу?

Я наклоняю подбородок к её рукам. Её пальцы слегка дрожат, хотя они лежат без движения по обе стороны от неё.

Она поднимает их и смотрит на них под солнцем, ее губы слегка приоткрыты. И мне хочется засунуть туда свои пальцы, широко раскрыть ими её рот и приказать ей пососать их.

Я сжимаю руку в кулак.

О чем, бл*дь, я думаю? В доме Кинга? О его дочери?

Это из-за её проклятых слов. Она не должна была их произносить. Не должна была признаваться, что не хочет спокойствия и скуки. Этого должны хотеть такие девушки, как она. Долбанной безопасности и гребной скуки. Потому что это предсказуемо и имеет известный результат.

А все эти новые желания ― нет.

― Ой. Я не заметила. ― Она опускает руки вниз. ― А как ты?

― Как я что?

― Заметил мою дрожь, когда я не обратила на неё внимание.

― Потому что тебя трясло, когда мы были в мэрии.

Ложь. Это едва заметно, если не присматриваться ― очень, бл*дь, пристально.

― Правда?

Я киваю, но больше ничего не говорю. Она продолжает наблюдать за мной, словно ожидая, что я заговорю. Когда тишина затягивается, Гвинет вытирает ладони о джинсовые шорты.

― И что теперь? ― спрашивает она таким охренительно ярким, живым и чертовски любопытным тоном.

― Ты пойдёшь спать, а я вернусь на работу.

― А после?

― После ты проснёшься и что-нибудь съешь. На самом деле, сделай это сейчас. Поешь перед сном.

― Ты отдаёшь слишком много приказов, тебе известно об этом?

― А ты много оговариваешься.

― Потому что ты такой непреклонный. Кто-то должен разрядить обстановку.

― Это должно было быть смешно?

― На твоё усмотрение.

― Видишь, что я смеюсь?

Она пренебрежительно вскидывает руку.

― Я никогда не видела, чтобы ты смеялся, Нэйт. Так что проблема в тебе, а не во мне. В любом случае, что произойдет после того, как я проснусь, поем и навещу папу, а ты вернешься с работы?

― А ты как думаешь? ― Я ступаю по тонкому льду, но не могу игнорировать свет, сияющий в зеленоватой части ее глаз, игривость в них. Но всё тускнеет, потому что она громко сглатывает, и звук разносится по воздуху.

― Я... не знаю.

― Ты не знаешь, да?

― Нет.

― Это должно означать, что ничего не произойдет.

― Но ты сказал что-то о том, что я... в беде. Я слышала. И не только это.

― Что ещё ты слышала?

Она прикусывает нижнюю губу. Сильно. Удивлен, что она не начинает кровоточить.

― Ты знаешь.

― Скажи.

― Я... не могу.

― Видишь. Вот почему я сказал, чтобы ты вернулась к безопасности и скуке.

― А я сказала, что не хочу. Если бы хотела, то не поцеловала тебя два года назад.

При упоминании об этом, воспоминание о её губах, прижатых к моим, нахлынуло снова. Это мириады размытых образов, таких как её тело, прижатое к моему, её запах, проникающий под мою плоть.

Я вообще не люблю целоваться, но сейчас не могу перестать пялиться на её чертовы губы. Губы, с которых всё началось, не стоило ей этого делать.

― Это не тот момент, которым можно гордиться, Гвинет.

― Знаю. Я должна была схватить тебя покрепче, чтобы ты не смог меня оттолкнуть. Но ты сильный. Я видела, как ты занимаешься с папой, поэтому не думаю, что у меня был шанс.

Я чувствую, как сжимаются мышцы на моей челюсти и верхней части груди. С каждым словом, слетающим с ее губ, она вонзает нож в места, которые не следует трогать.

― В кои-то веки ты сказала что-то путное.

― Ты о чем?

― О том, что у тебя не было ни единого шанса. Не было. И не будет. Так что перестань играть с огнём.

― Или... что?

Я подкрадываюсь к ней словно хищник, намеренно не торопясь. Она стоит на месте, глядя на меня постоянно меняющимися глазами. И чем дольше я смотрю в них, тем сильнее меня притягивает ближе. Это гребаный транс, от которого нет шансов избавиться.

Когда я оказываюсь на расстоянии прикосновения, она отступает, одна нога за другой, подстраиваясь под мой темп, но недостаточно быстра и поэтому спотыкается. Я ловлю её за локоть и притягиваю к себе.

Гвинет врезается в мою грудь. И это гребаное столкновение всем телом, когда ее мягкие изгибы прижимаются ко мне, ее бедра касаются моих, а голова прижимается к моей рубашке.

Это её сердцебиение или моё вот-вот разорвет плоть и кости?

Она смотрит на меня снизу вверх, слыша тот же ритм ― пульсирующий, тянущий, дергающий, ― её губы снова раздвигаются. На щеках появился румянец, розовый цвет распространяется на впадину горла и раковины ушей.

Ничего не могу с этим поделать, поднимаю её подбородок большим и указательным пальцами, откидывая её голову назад. Я делаю это, потому что хочу видеть её мистические глаза, наблюдать за тем, как они меняются за смесью эмоций, бурлящих в них. Ну, возможно, я делаю это еще и потому, что хочу прикоснуться к ней.

Наложить на неё руки.

Она нежная и маленькая, и это хреново действует на меня.

Так не должно быть.

Этого не может произойти.

Но хрен его знает, понимаю ли я это сейчас.

Потому что прямо здесь и прямо сейчас этот момент неизвестности кажется самым правдивым из всего, что я пережил за очень долгое, мать его, время.

Но затем кое-что происходит.

Её тело охватывает дрожь.

И это не просто побочный эффект её бессонницы ― это бурная реакция, словно она вот-вот воспламенится. Её подбородок дрожит, как при испуге.

Точно так же, как перед тем, когда она отправляется прятаться.

Какого хрена я делаю?

Я отпускаю её и отступаю назад. Мне необходимо уйти от нее, прежде чем сделаю что-то, о чем потом буду жалеть.

Под гребаной крышей дома Кинга.

ГЛАВА 12

Гвинет

Две недели спустя я вынуждена вернуться к реальности.

Вынуждена отпустить надежду, за которую так крепко держалась, когда с папой произошел несчастный случай. Потому что правда в том, что он не очнулся и, скорее всего, не выйдет из комы. Доктор сказал, что чем больше времени он проводит в таком состоянии, тем меньше у него шансов на выздоровление.

И хотя я навещаю его каждый день, я чувствую мрачное облако, которое нависло над его больничной койкой. Думаю, папы здесь больше нет, сколько бы я с ним ни разговаривала, сколько бы ни читала ему и всё в таком духе.

И об этом слишком больно думать, поэтому я отвлекала себя учебой перед летними каникулами. И уборкой. Я часто прибираюсь, когда испытываю тревогу или стресс. Мою полы, полки, посуду, ванную.

Мысленно очищаю разум. Это помогает? На какое-то время, возможно, но не в долгосрочной перспективе. Потому что проблем гораздо больше, чем решений. Я считала себя достаточно сильной, чтобы выдержать все это ― осознать и принять, но, думаю, это разрушало меня изнутри.

Мысль о том, что с папой может случиться слово на букву «С», заставляет меня неудержимо трястись в шкафу.

Вот почему мне нужно отвлечься. Летние каникулы начались, и если я не займу себя чем-нибудь, то сойду с ума. Я буду жить в своём шкафу, драить полы и есть мороженое, пока не сорвусь.

Психический срыв. Распад. Или что-то, что заканчивается так же плохо.

Не помогает и то, что Сьюзан не отступает. Ни на дюйм. Она забрасывает нас постоянными исками, пытаясь вернуть дом, утверждая, что он принадлежал её мужу и соответственно теперь должен принадлежать ей, но мой папа «украл» его.

Несмотря на моё желание помочь, Нэйт не рассказывает многого.

― Я всё улажу, ― таков его фирменный ответ, когда спрашиваю о чем-либо.

Он заботится об юридических делах, о фирме и о больничных процедурах папы.

Обо всём.

Кроме меня, конечно.

С того дня, как мы поженились, он не прикасался ко мне. Вообще. Как и два года назад все повторялось. Я понимаю, что он отдаляется от меня. Он говорит со мной только по необходимости, односложно, и надолго не остается со мной наедине.

Он выбрал комнату для гостей на первом этаже, которая находится настолько далеко от моей, насколько это физически возможно, и при этом живет в том же доме.

Но на этот раз все по-другому.

Я не целовала его. Я вообще ничего не делала. Это он дотронулся до меня, взбудоражил меня, черт возьми, сказал, что я в полной заднице, и назвал меня малышкой.

Он назвал меня малышкой.

Каким бы живым ни было моё воображение, оно не могло бы даже в самой дикой форме придумать подобное.

А затем он вернулся к своей жизни трудоголика и оставил меня в раздумьях, может быть, я схожу с ума, и всего того напряжения, которое чувствовала в день свадьбы, не было. Может быть, я слишком плохо спала, чтобы здраво мыслить. Может, из-за таблеток я сошла с ума?

Но нет, этого не может быть, потому что после я ощущала его вкус. Напряжение, я имею в виду. Оно было плотным, осязаемым и просачивалось в мои легкие с каждым вдохом.

И это еще одна причина, почему я нахожусь на грани. Я чувствую, когда это происходит. Мне не доставляет удовольствия то, что делаю. Я прячусь в шкафу, и даже моё ванильное мороженое и молочный коктейль не имеют прежнего вкуса

О, и я чувствую, как пустота просачивается в мой разум.

Я не могу быть на грани. Именно из-за этого начинаются все катастрофы. Такие как бессонница, депрессивные мысли и каждое негативное слово в моем блокноте.

Поэтому я пришла сюда.

В юридическую фирму «Уивер & Шоу».

Главный престижный филиал, расположенный в Нью-Йорке. Наверное, было бы лучше отправиться в один из других бесчисленных филиалов, разбросанных по Штатам и Европе. Управляющие партнеры звонили и спрашивали о состоянии папы, и я им нравлюсь. Чего нельзя сказать о здешнем управляющем.

Но это означало бы оставить папу, а этого не произойдет.

Я бывала внутри здания бесчисленное количество раз, но впервые оно показалось мне огромным и пугающим. Наверное, точно так же чувствуют себя стажеры, когда идут по длинным коридорам и поднимаются на лифте высотки.

Кристально чистые белые полы и стены, безупречные стеклянные двери и окна придают помещению опрятный, деловой вид. Окружающая обстановка напоминает психологический кабинет, все располагает к доверию. Если бы я была клиентом и прошла через этот коридор, то обрела бы уверенность.

Но это не так, и уверенность ― последнее, что я сейчас чувствую.

Я мельком вижу своё отражение в одной из стеклянных дверей, и немного спотыкаюсь. На мне черная юбка-карандаш и белая рубашка. Рыжие волосы собраны в хвост, макияж легкий, профессиональный.

Меня удручает то, что пришлось сменить джинсовые шорты, но, по крайней мере, я надела белые кроссовки. Я выбрала самые простые из имеющихся у меня, которые более-менее подходят к наряду.

А еще у меня с собой коробка с подкупом.

Дело в том, что Нэйт не знает, что я приду сюда сегодня. И он, вероятно, будет зол. Но как бы там ни было, он всегда злится ― надеюсь, к тому времени, как я получу то, зачем пришла, будет слишком поздно, чтобы он меня выгнал.

Потому что он придурок. Несколько дней назад я попросила его позволить мне пройти летнюю практику в фирме, но он отказался. Наотрез. Когда я спросила, почему, он проигнорировал меня.

Мудак.

Поэтому беру ситуацию в свои руки. Я буду стажироваться здесь, несмотря на него и его говняное поведение. Это единственный способ отвлечь себя летом.

Кроме того, он не единственный крутой адвокат здесь. Я много лет наблюдаю за работой «У&Ш» и знаю лучших адвокатов, способных отвлечь меня и занять настолько, что я перестану думать.

― Ты сможешь это сделать, ― бормочу я себе под нос и иду по коридору к открытому пространству, где стоят столы младших ассистентов и стажеров.

Но я не охочусь за ними. Они ― мелкая рыбёшка, которая ни за что на свете не сможет противостоять Нэйту.

Те, за кем я охочусь, сидят в зоне отдыха, пьют кофе и болтают между собой. Партнеры.

У них достаточно сил, чтобы противостоять Нэйту и не потерять работу ― надеюсь.

Себастьян ― один из них.

Но он занимается корпоративным правом, а мне это не очень нравится. Поэтому меня больше интересуют два других партнера. Нокс Ван Дорен и Дэниел Стерлинг. Уголовное и международное право, соответственно.

Они оба ― британцы, имеют звездную репутацию и являются признанными плейбоями.

Я стараюсь не афишировать свой приход, направляясь к месту, где они сидят. Обычно в это время они устраивают перерыв на кофе, у Нэйта утром административные совещания, поэтому я и пришла сейчас.

Я так все рассчитала, чтобы у моего плана было больше шансов на успех. Я беру все в свои руки, и все будет хорошо.

― Привет! ― говорю я слишком радостно, заставляя три пары глаз посмотреть на меня. Себастьян и Дэниел улыбаются. Дэниел очарователен и легкомыслен, очень похож на Себастьяна, когда тот учился в колледже ― племянник Нэйта сейчас немного серьезнее.

Дэниел красив словно модель с его пронзительными бирюзовыми глазами, светлыми волосами и подтянутым телосложением. Это одна из причин, почему журналы любят помещать его на свои обложки. Это и его проницательность в юридической сфере.

― Гвен! Ты принесла кексы?

― Да, ― ухмыляюсь, размахивая коробкой с подкупом. ― Я не спала всю ночь, делая их.

― Ты просто куколка. ― Дэниел берет коробку, открывает ее, но делает паузу перед тем, как взять кекс. ― Сожалею о Кингсли. Тебе должно быть тяжело.

― Я в порядке.

Можно так сказать. Словно я не на грани душевного расстройства.

И я всегда считала, что нужно говорить, что со мной все в порядке, даже если это не так. По крайней мере, люди оставят меня в покое и не будут жалеть.

― Что ты здесь делаешь? ― спрашивает Себастьян. ― Ты пришла к Нэйту?

― Нет.

― Тогда зачем? ― спрашивает Нокс, глядя на меня поверх ободка своей чашки.

Не знаю, связано ли это с тем, что он имеет дело с опасными преступниками, но у него такой взгляд, который может заставить грешника признаться в самых серьезных, самых темных секретах.

Что противоречит его образу прекрасного принца. Но опять же, папа всегда говорил, что Нокс никогда не был прекрасным принцем. От него просто исходят такие флюиды.

― Я хочу пройти здесь летнюю практику.

Наступает тишина, и у меня возникает искушение заполнить её, но не делаю этого. Я не могу болтать в профессиональной обстановке. Эти люди больше не папины коллеги. Они адвокаты, на которых мне нужно произвести впечатление.

― Что сказал Нэйт? ― спрашивает Себастьян.

Я знаю, что он не рассказал им о свадьбе, но ему известно, а это значит, что он будет постоянно ссылаться на него. В конце концов, Нэйт ― его дядя.

― Он не знает. ― Я сделала паузу. ― Технически, он отказался.

― Технически? ― Дэниел ухмыляется, и от этого на его щеках появляются великолепные ямочки. ― Расскажи подробнее.

― Нэйт считает, что я не должна проходить практику, но это ведь бессмысленно, правда? Я учусь на юридических курсах и мне нужен опыт для поступления в юридический колледж, поэтому я не могу ничего не делать летом.

― Можешь. ― Нокс берет кекс и вертит его между пальцами, но не откусывает. ― Мы с Дэном не проходили предюридической практики, и у нас все отлично.

― Это потому, что вы, ребята, гении. А я нет. Но я очень трудолюбива, быстро учусь и не ленива, так что могу выполнять самые разные вещи.

― Прекрасно. ― Себастьян поднимает кружку в мою сторону. ― Продолжай в том же духе и у тебя все получится.

― Прислушайся к нашему принцу Уиверу. Он работал со многими корпорациями, чтобы знать, что такое маркетинг, ― говорит Нокс, имея в виду Себастьяна ― так они его называют, принц, потому что Нэйт ― его дядя, а он ― король.

Когда они меня впервые встретили, то прозвали принцессой Шоу, но я попросила называть меня Гвен. Иногда трудно жить в тени такого сверхъестественного человека, как мой папа, и восприниматься как его продолжение.

― Означает ли это, что я в деле? ― с надеждой спрашиваю я.

― Мы не занимаемся отбором стажеров, милая. ― Дэниел берет третий кекс. ― Этим занимается отдел кадров, а мы просто выбираем.

― Я не могу подать заявление в отдел кадров.

― Почему?

― Из-за Нэйта, верно? ― спрашивает Себастьян.

― Да. ― Я щелкаю ногтями. ― Он узнает, что я пошла против его воли, а я бы предпочла, чтобы он ничего не знал до того, как я устроюсь.

― Теперь, когда ты упомянула об этом, я хочу увидеть выражение его лица, так что мы должны помочь тебе устроиться, ― ухмыляясь, сказал Себастьян.

― Принц Уивер. Это восстание? ― ухмыляется Дэниел.

― Вам двоим это нравится.

― Я, бл*дь, добропорядочный гражданин. ― Дэниел жует свой кекс. ― Однако Нокс...

Последний делает глоток кофе, его глаза сверкают.

― Если мы это сделаем, будет ли весело, Себастьян?

― Уверяю тебя в этом. ― Он бросает на меня знающий взгляд, и я изо всех сил стараюсь не покраснеть. ― Но я не могу взять тебя к себе, Гвен. У меня достаточно стажеров. Как насчет тебя, Дэн?

― Боюсь, у меня тоже. У Аспен нет стажеров.

― Только не она. ― Я кривлю губы.

― Почему нет?

Нокс отталкивает свою кружку и сосредотачивает внимание на мне. Ну, блин. Я не могу ругать старшего партнера в присутствии адвоката, с которым хочу работать больше всего.

― Она подруга Нэйта, и ей не нравится папа. ― Я делаю шаг в сторону Нокса. ― Ты ― всё, что у меня есть.

― Ты просишь меня пойти против Нэйта ради тебя, это очень плохая идея, Гвен.

― Знаю, но обещаю загладить свою вину упорным трудом. Уголовное право ― моя страсть.

Дэниел усмехается, качая головой.

― Ты не слушаешь его, любимая.

― А?

― Он сказал, что это плохая идея.

― Да... знаю.

Нокс встает и улыбается мне сверху вниз, черты его лица становятся жесткими.

― Чего ты не знаешь, так это того, что я обожаю плохие идеи.

― Значит, ты возьмешь меня к себе?

Я жду кивка или согласия, чтобы исполнить свой счастливый танец, но Нокс замолкает, и атмосфера меняется с легкой и игривой на удушливую.

Мне хорошо это известно, поскольку именно такой была моя жизнь в последние пару недель. Дыхание ― это рутина, а всё остальное слишком заряжено и удушающе.

Моё сердце гулко стучит, когда я медленно поворачиваюсь и вдалеке вижу человека, который мучил меня днями и ночами.

Человека, которого сейчас не должно быть здесь.

Он держит руку в кармане, когда направляется к нам среди зевак. Это то, что делает Нэйт ― привлекает внимание.

Он ― похититель.

Потому что каждый раз, когда он появляется в поле зрения, у меня перехватывает дыхание, и происходят вещи, которым я не хочу давать названия.

И сейчас я чувствую, что он отнимет у меня кое-что еще. То, что я не хочу отдавать.

И не буду.

Потому что теперь я беру всё в свои руки.

ГЛАВА 13

Натаниэль

Мое рабочее место священно.

В конце концов, именно здесь процветают мои амбиции. Здесь строятся планы и реализуются мои стратегии.

Здесь я прихожу в себя и забываю о девочке, которую оставляю и возвращаюсь поздно, чтобы не видеть ее. Только ведь она не девочка, верно?

Я хочу называть ее так, чтобы у моего члена не возникало идей, но она никогда не была... девочкой. По крайней мере, не в последнее время.

Теперь она женщина. Взрослая, мать ее, женщина с длиннющими ногами и крошечной талией, которая может уместиться в моей ладони.

И сейчас она находится в том месте, где я должен быть сосредоточен, а не отвлекаться.

Гвинет здесь, в «У&Ш», это не первый раз, но обычно она не одевается так, словно пришла на деловую встречу.

И уж точно она не должна находиться рядом с этими тремя ублюдками ― включая моего племянника. Кингсли сделал все возможное, чтобы держать ее подальше от них и их распутных привычек. Так что я обязан позаботиться об этом вместо него. Как я ему и обещал.

Это точно не из-за того, что я хочу впечатать их лица в стол. Я не должен думать о том, чтобы причинить боль трем моим лучшим адвокатам. Не должен, и всё же это единственное гребаное желание.

― Кто кого принимает? ― спрашиваю их всех, не утруждая себя смягчить тон.

У меня нет на это сил, потому что она здесь. В зоне моего внимания. И она должна исчезнуть.

― Я. ― Нокс кладет руку ей на плечо. ― Гвен будет стажироваться со мной.

Она улыбается ему, глядя на него своими яркими, очень яркими глазами, совсем зелеными, с едва заметным оттенком серого или даже голубого. Она счастлива, в экстазе, и мысль об убийстве становится все более и более привлекательной.

И это аномалия для адвоката. Гребаная ошибка в матрице, которой не должно быть.

Но это так, и чем больше она улыбается ему, чем больше он прикасается, тем кровожаднее и горячее становится эта мысль.

― Убери руки, если не хочешь получить иск о домогательстве, Ван Дорен, ― говорю я достаточно бесстрастно, чтобы не выдать своих тревожных внутренних мыслей.

Себастьян ухмыляется, я свирепо смотрю на него, поэтому он делает вид, что копается в телефоне, отпивая кофе. Дэниел встает, прижимая к груди кондитерскую коробку, затем хватает моего племянника за плечо и тащит его к выходу.

― Мы уходим, но болеем за тебя, Гвен. ― Добро пожаловать на темную сторону.

Он подмигивает ей, а Себастьян бросает на меня знающий, дразнящий взгляд, прежде чем они оба покидают зону отдыха.

Нас осталось трое. Я, Гвинет и Нокс, который все еще держит свою гребаную руку на ее плече.

― Нет, она бы так не поступила со мной. Да, Гвен? ― Нокс мечтательно ей улыбается, именно так он очаровывает женщин. ― Мы ладим, правда?

― Да, ― отвечает она быстро, весело, с той энергией, которая мне не нравится, когда направлена на других. Я не хочу, чтобы другие что-то видели в ней. Точка.

― Нет.

От моего вкрадчивого тона ее улыбка спадает, губы поджимаются, она отходит от Нокса и направляется ко мне твердым, решительным шагом.

И это все для меня. Ее внимание и эти постоянно меняющиеся глаза сосредоточены на мне и только на мне.

― Я имею право подать заявление на стажировку.

― А я имею право отклонить твое несуществующее заявление.

― Но почему? У меня хорошие оценки. Это дискриминация.

― И ты можешь подать на него в суд, ― говорит ей Нокс. ― С правильными аргументами.

― Заткнись, пока я не созвал заседание совета директоров по поводу твоих злоупотреблений.

― Слышишь, Гвен? ― Он встает рядом с ней. ― Я тоже могу подать на него в суд за эту угрозу. Ты ведь будешь моим свидетелем?

― Если он не позволит мне пройти стажировку, буду.

Она разговаривает с Ноксом, но все ее внимание приковано ко мне, она не отводит взгляд от моего лица.

У меня было бесчисленное количество противников, и большинство из них не смели даже взглянуть на меня, но Гвинет не только смотрит, она также свирепо сверкает глазами, оговаривается и много чего еще.

― Ты не сможешь выиграть у меня в суде, Ван Дорен. Может быть, через пару десятилетий, и только если я буду страдать от какой-то формы слабоумия. А ты, Гвинет, на самом деле считаешь, что угрожать мне ― правильный способ разобраться с этим?

― Ну, я вежливо попросила, а ты не послушал.

― Потому что не хотел.

― Он не твой начальник, Гвен, ― говорит Нокс. ― Если ты хочешь пройти стажировку в фирме своего отца, ты должна ее пройти.

Она расправляет плечи.

― Точно. Ты мне не начальник, дядя Нэйт.

Я скрежещу зубами, и не только потому, что она назвала меня так спустя столько времени, но и потому, что она сказала это в издевательской манере. Типа «ты лучший друг моего отца, поэтому должен давать мне то, что я хочу».

Мне требуется все самообладание, чтобы не запихнуть обратно эти слова в ее горло, чтобы она больше их не произносила. Возможно, в то же время заставить ее подавиться моими пальцами. Или другой частью моего тела.

― Пока, ― говорю я.

― Что?

― Я пока не твой начальник, учитывая, что ты хочешь стажироваться у меня.

― Не у тебя, ― медленно произносит она. ― У Нокса.

― Этого не произойдет, так что либо со мной, либо ты убираешься отсюда.

Ее губы раскрываются, она сглатывает, затем смыкает их, прежде чем снова раскрыть.

Нокс издает цокающий звук.

― Что дядя, что племянник, вы с Себастьяном постоянно крадете моих стажеров.

― Но... я хочу стажироваться у Нокса, ― говорит она с еще большей убежденностью.

― Тогда уходи.

Она снова поджимает губы, ее тело напрягается, а ноздри раздуваются. Она начинает стучать ногтями друг о друга.

Щелк. Щелк. Щелк.

― Или следуй за мной.

Я поворачиваюсь, не дожидаясь, последует ли она за мной.

Она следует.

Она не только приехала сюда с определенным намерением, но и не из тех, кто сдается, даже если приходится идти на компромиссы.

Я должен был выгнать ее, а не предлагать стажировку или приглашать в свой кабинет.

В конце концов, это моя зона внимания, и её присутствие в ней всё испортит. Но она же не исчезает из моих мыслей, когда пропадает из виду.

Тот, кто это сказал ― долбаный кретин.

Кроме того, либо она со мной, либо с кем-то другим. А я ни за что на свете не позволю ей быть с Ноксом, Дэниелом или даже Себастьяном.

Меня охватило то же оцепенение, что и тогда, когда Аспен сказала, что моя «жена» принесла кексы и разговаривает с тремя ублюдками. Логические мысли были последним, что пришло мне в голову, когда я помчался туда. Я знал, что она была недовольна тем, что я отказал ей в стажировке, но не думал, что она появится и начнет вести переговоры.

За моей спиной.

Знаю, что Гвинет трусцой бежит за мной, пока я направляюсь в свой офис, но не смотрю на нее. Я и так достаточно заряжен, чтобы ещё смотреть на неё.

Если бы у меня было достаточно порядочности, я бы притормозил и позволил ей догнать себя, но этого долбаного термина нет в моем словаре.

Как только мы оказываемся внутри, я закрываю дверь, прислоняюсь к ней и смотрю на нее.

Гвинет стоит посреди кабинета, переводя дыхание. Но затем пристально смотрит на меня, скрестив руки на груди.

― Я не хочу стажироваться с тобой.

― Хорошо, что ты не имеешь права голоса.

― Но в прошлый раз ты отказал. Что заставило тебя передумать?

Её уход к другому.

Рука Нокса на ней.

Еб*ные кексы, которые она принесла.

Всё. Это.

― Почему ты хочешь пройти здесь практику? ― спрашиваю я, вместо того чтобы ответить на ее вопрос.

― Мне нужен опыт.

― Почему именно сейчас?

― Сейчас лето, а студенты юридического факультета проходят практику летом.

― Это единственная причина?

― И…чтобы занять себя, ясно? Я не могу позволить себе чувствовать опустошение сейчас, так что не мешай мне.

Из-за Кингсли. Бл*дь.

Я должен был догадаться что жизнерадостность, которую она демонстрирует Марте и всему миру, ― это всего лишь маска. Маскировка, чтобы скрыть то, что она чувствует на самом деле.

У нее это отлично получается. Прятаться. Будь то физически или эмоционально. Особенно когда речь идет об эмоциональной боли, потому что в других областях она гораздо более открыта.

Отталкиваюсь от двери и медленно подхожу к ней. Не упускаю из виду, что её глаза слегка расширяются или то, что она следит за каждым моим движением. Дома она постоянно наблюдает за мной, и это еще одна причина, почему я держусь на гребаной дистанции.

― Почему ты не сказала об этом, когда впервые заговорила со мной о стажировке? Когда просишь о чем-то, ты должна подкрепить это всевозможными аргументами.

― Ты не дал мне шанса. Сказал: Нет. Это окончательно. Дискуссия окончена. Три твоих любимых выражения, помнишь?

― Следи за своим тоном, Гвинет.

― Уверена, Нокс не будет возражать, если ты позволишь мне стажироваться с ним.

― Об этом не может быть и речи, и это окончательно.

― Видишь? Ты снова это сказал! Это окончательно, то окончательно. Я не робот, знаешь ли. Есть такая крохотная штука, как эмоции, и я не лишена чувствительности к нему. Этого слова нет в моем негативном списке.

― Где?

― Не суть. Тебе не нужно об этом знать. ― Затем пробормотала себе под нос: ― Может быть, мне стоит добавить тебя в список.

― Ты придумываешь мне клички, Гвинет?

Она притворно невинно улыбается.

― Я не могу так поступить со своим боссом.

― А с мужем?

Её губы снова приоткрываются, и я наслаждаюсь этим, возможно, больше, чем следовало.

Обожаю заставать её врасплох, заставлять волноваться. Это лишь малая часть того, что она делает постоянно.

― Я могу называть тебя по имени, ― шепчет она.

― Ты имеешь в виду дядя Нэйт?

― Я так сказала, потому что...

― Почему? Чтобы привлечь внимание? Спровоцировать меня? О чём именно ты думала?

― Не знаю.

― Тогда я буду называть тебя мелкой, пока ты не разберешься с этим.

― Не надо! Я... хотела спровоцировать тебя.

― Ты собираешься повторять это?

― Нет.

― Хорошо, иначе ты снова станешь мелкой.

Её губы снова разошлись, и в её глазах засиял яркий гребаный свет. Но вместо того, чтобы сосредоточиться на счастье, которое она излучает волнами, на её радости от того, что она больше не является ребенком, я иду к своему столу, достаю толстую папку с делом и прижимаю к её груди.

― Просмотри предыдущие дела и найди что-нибудь, что я могу использовать.

Она не двигается с места, пальцами обхватив папку.

― И это всё?

― А чего ещё ты хочешь? Ты хотела стажировку, вот она. Я не буду делать тебе поблажки, Гвинет. Дальше будет только сложнее. Так что, если у тебя нет силы воли пройти через это, уходи сейчас.

― Я могу и сделаю.

― Как скажешь.

― Ты не веришь в меня?

― Я не верю в то, чего не вижу.

― Тебе известно, что ты циник?

― А ты все ещё стоишь здесь. Иди работай и веди себя хорошо.

Её хватка на папке ослабевает, и я наклоняюсь вперед на случай, если она выронит ее.

Она прикусывает нижнюю губу, и я не могу оторвать от нее глаз, наблюдая, как она смачивает ее, как зубы покусывают пухлую плоть прежде, чем она, наконец, отпускает её.

― В-вести себя хорошо?

Мы словно играем в кошки-мышки, и не думаю, что у меня хватит воли остановить эту игру.

Или, может быть, я потерял контроль над ней уже давно и только сейчас признаю это.

В любом случае, это движется в чертовски опасном направлении, и я позволяю этому случиться.

Потому что к черту это. К черту все, что осталось от моей совести. У меня её все равно никогда не было, так что можно перестать притворяться, что она есть.

― Да, Гвинет. Веди себя хорошо или поплатишься.

ГЛАВА 14

Гвинет

Веди себя хорошо или поплатишься.

Веди. Себя. Хорошо. Или. Поплатишься.

Он не может говорить такие вещи, а потом уйти или, скорее, выгнать меня, потому что у меня есть вопросы. Много вопросов. Как я буду платить? Почему? Где? Когда?

Очень много вопросов.

Как и всегда, когда дело касается Нэйта. И я не знаю, почему хочу поплатиться, или знаю. Потому что я мазохистка в некотором смысле, а мазохисты любят боль, особенно когда она является результатом чего-то, сделанного самим собой.

Думаю, именно поэтому я поцеловала его тогда, потому что мои мазохистские наклонности овладели мной, и я не могла от них избавиться. И боже упаси меня рассказать о них папе, потому что бы я сказала? Папа, думаю, что у меня есть извращенные наклонности по отношению к твоему другу, и я не могу преодолеть их. После этого я бы не смогла снова смотреть ему в глаза.

Итак, из-за того, что сказал Нэйт, я не могу сосредоточиться на файле. Читаю несколько строк, а затем возвращаюсь к мыслям обо всем, что он мне сказал.

Малышка.

Веди себя хорошо.

Поплатишься.

Ой, и то, что я в полной заднице. Это самое важное.

Это всего лишь ничтожные слова, но они проникают вглубь меня. Может быть, стоит составить список и для них, как для негативных слов, потому что они вызывают нечто гораздо худшее, чем сочувственные реакции.

― Привет, новенькая.

Я резко поднимаю голову и при этом прикусываю губу. Ой.

Но дело не в этом. Дело в том, что кто-то позвал меня. Я единственная новенькая среди практикантов, и все остальные избегают меня, как чумы. Вот что происходит, когда люди узнают, что я дочь Кингсли Шоу. Имеется в виду, Шоу из «Уивер и Шоу». Они либо целуют меня в задницу, либо избегают.

Теперь, когда они стали стажерами, а мой папа вне игры, в целовании задницы нет необходимости. Впервые я рада, что никому неизвестно о моем браке с Нэйтом. Все могло усложниться еще больше.

Короче говоря, партнерам я нравлюсь, стажерам ― нет. Думаю, они ненавидят меня, потому что считают, что я не так усердно работала, как они, чтобы получить стажировку.

Попробуйте впечатлить Нэйта, придурки.

Поэтому то, что меня ни с того ни с сего окликнули и назвали «новенькой» вместо мисс Шоу, ― из ряда вон выходящее событие. Я поднимаю глаза и вижу человека, который окликнул меня. Это невысокая женщина, одетая в брюки цвета хаки и рубашку, которые, судя по всему, на несколько размеров велики. Густые черные волосы обрамляют маленькое лицо, на носу очки в черной оправе. Наверное, у нее плохое зрение, потому что я едва могу разглядеть ее глаза ― они похожи на крошечные коричневые точки.

И она нависает над моим столом, хотя ее рост не позволяет ей такой роскоши. А вот аура ― да. Она темная, словно смола. И ее непроницаемое лицо не помогает.

― Ты мне? ― спрашиваю я.

― Да. Пошли со мной.

― Куда?

― Меньше болтать, больше работать, да?

Хочу спросить ее, кто она вообще такая, но она уходит, и мне ничего не остается, как пойти за ней. Сегодня что, день людей, которые указывают мне следовать за ними?

Мы поднимаемся на лифте в отдел информационных технологий. Я прищуриваюсь, абсолютно ничего не понимая во всех машинах и вещах, валяющихся вокруг. Боже. Если я заблужусь в этом месте, то никогда не найду выход.

Несколько парней печатают на клавиатуре и смотрят на огромное количество экранов. Думаю, такой крупной фирме, как «У&Ш», просто необходима подобная защита. Я поражена их работой по поддержке. Все лавры получают адвокаты, но без ИТ-специалистов фирма развалится.

Невысокая девушка подводит меня к компьютеру в стороне и садится перед ним, затем указывает на стул рядом с ней.

― Садись.

Я так и делаю, все еще не понимая, что происходит. Теперь, когда мне удается рассмотреть ее поближе, она выглядит моложе, чем я изначально думала. Возможно, на несколько лет старше меня, но ей определенно за двадцать.

Она достает журнал и бросает его на стол передо мной. Несмотря на поведение, у нее очень мягкий, женственный голос.

― Помоги мне разобраться с датами этих дел. Я создаю таблицу.

― Э-э, думаю, ты обратилась не к тому человеку. Я прохожу практику...

Она быстро печатает, полностью сосредоточив внимание на экране.

― Мне плевать, у кого ты проходишь практику. Ты стажер, и значит должна помогать, а не витать в облаках.

Она заметила, что я грезила. Ух ты. Наверное, поэтому она выбрала меня.

― Я изучаю право. Я не разбираюсь в программировании.

― Тебя ведь учили читать, верно? Время, которое ты потратила на жалобы, можно было использовать для работы.

― Ладно, тебе не обязательно быть такой язвительной. ― Открываю журнал. ― Меня зовут Гвен. А тебя?

― Джейн. Теперь за работу.

На самом деле это интереснее, чем я думала. Я помогаю ей составлять списки дел по годам, а она составляет для них таблицы, которые можно сортировать по алфавиту, адвокатам, характеру, номеру дела и судьям.

И она делает это так быстро, что мне немного стыдно, что у меня ушло несколько часов на то, чтобы просмотреть файлы, которые дал Нэйт. Возможно, все дело во враждебных взглядах других стажеров. Джейн, однако, мотивирует мою работоспособность.

― Это потрясающе, ― говорю я, показывая на результат на экране, но Джейн даже не улыбается, продолжает, словно ее пальцы приклеены к клавиатуре.

― Опять занимаешься ерундой, Простушка Джейн? (прим. пер.: Простушка (Plain Jane) ― реалити шоу, предоставляющее возможность любой женщине стать настоящей красавицей и встретить любовь. Профессиональные стилисты кардинально меняют облик женщины, после чего она признается в любви мужчине своей мечты), ― спрашивает парень в очках без оправы, остановившись рядом с нами. Это один из специалистов, которые сидели перед экранами раньше.

Его друг, одетый в безвкусную фланелевую рубашку, начинает смеяться вместе с ним.

― Я начинаю скучать, когда заканчиваю работу раньше вас, мальчики, ― говорит она, не глядя на них, и я вижу, что это их злит, потому что они перестают улыбаться.

― Да пошла ты, ― говорит парень во фланелевой рубашке.

― Прежде чем говорить о чем-то подобном, тебе лучше поднять своё достоинство с пола, ― говорю я.

Отстаивать несправедливость ― инстинкт для меня. Понятия не имею, с кого я беру пример. Но это точно не с папы, потому что он верит только в безжалостное правосудие. Обычное правосудие он считает слабым и бесполезным.

― А ты кто такая? ― спрашивает парень в очках без оправы.

Думаю, никто в ИТ отделе не знает, что происходит в остальной части «У&Ш». Потому что все младшие сотрудники и стажеры знают, кто я такая. По крайней мере, большинство из них.

Я поднимаю подбородок.

― Подруга Джейн.

― Неважно.

Он закатывает глаза и уходит.

― Мудаки.

Я рассекаю рукой воздух вслед за ним.

Маниакальное постукивание Джейн по клавиатуре прекращается, она наклоняет голову, рассматривая меня. Это немного жутко, так как ее волосы тоже спадают на одну сторону.

― Почему ты это сказала?

― Что?

― То, что я твоя подруга.

― Потому что они вели себя как придурки. Меня раздражают такие, как они. ― Даже несмотря на то, что я вышла замуж за одного из них.

― Мне не нужно, чтобы ты за меня заступалась.

― Извини, но я не могу молчать, когда происходят подобные вещи.

― Если ты будешь продолжать в том же духе, однажды тебе причиняет вред.

― Однажды ― это не сегодня. ― Я встаю и разминаю шею, затем двигаю ногами, чтобы начала циркулировать кровь. ― Пойдем пообедаем.

Она открывает ящик стола и достает сэндвичи, которые продаются в магазине.

― У меня с собой обед.

― Это не обед. Давай поедим нормальной еды. ― Тянусь в ее сторону, но она так быстро перехватывает мою руку, что я вздрагиваю.

― Не прикасайся к моему компьютеру.

― Я собиралась забрать твой сэндвич.

Ее хватка вокруг моего запястья ослабевает. Я массирую кожу, так как она быстро краснеет.

― Вау, вы, ребята, очень дорожите своими компьютерами, да?

Ладонью она сдвигает очки.

― Извини. Я не хотела причинять тебе боль.

― Все в порядке. ― Я улыбаюсь, хотя мне на самом деле больно. Она словно обученный ниндзя. ― Пообедаем?

Она нажимает кнопку на экране, отключая его, и нехотя встает. Я буру её за руку,

она смотрит на меня, ухмыляясь, но не отстраняется, пока мы направляемся к лифту и поднимаемся в зону практикантов.

― Тебе нравится домашняя еда? Я умею готовить. Иногда мне нравится готовить, но выпечку я люблю больше. Сегодня утром я принесла кексы, но думаю, что их не осталось, потому что Дэниел забрал их все. Ты его знаешь? Он забавный, у него фантастический акцент и ямочки. Боже, они должны быть вне закона. Неважно, я принесу тебе новые кексы завтра...

― Эй.

― Да?

― Обычно адвокаты не такие болтливые.

― Но мы должны быть такими. Разговоры ― это то, благодаря чему выигрываются дела, Джейн.

― А я-то думала, что их выигрывают благодаря знаниям.

― Эй! Это грубо.

Она пожимает плечом, словно ей все равно.

Я не могу сдержать улыбку.

― Ты забавная.

― Я саркастичная. Есть разница.

― Я останусь при своём мнении, что ты забавная.

Беру сумочку со стола, стараясь не обращать внимания на прищуренные взгляды стажеров. Джейн не обращает на них внимания, продолжая изучать свои выкрашенные в чёрный цвет ногти.

Вскоре после этого мы спускаемся на лифте в гараж.

― Эй, Джейн.

― Что?

― Ты правда не знаешь, кто я?

― Ты же сказала, что тебя зовут Гвен.

― Ох, точно.

Не знаю, почему у меня кружится голова из-за того, что кто-то не ассоциирует меня с папой, фирмой или чем-то еще.

Я просто Гвен. И это освобождает.

В тот момент, когда открываются двери лифта, моя улыбка исчезает, а сердце замирает. Потому что Аспен садится в машину Нэйта, и она улыбается. Нет, она смеется, а он улыбается.

Аспен в машине Нэйта, она счастлива, и сейчас время обеда.

Но так не должно быть.

Да, я знаю, что они близки, но она не должна быть с ним во время обеда и радоваться этому. Или, может быть, это нормально, но моя голова не понимает этой логики.

Я не думаю в тот момент, когда направляюсь к машине. Той самой машине, на которой он забрал меня в день нашей свадьбы. Та самая машина, в которую Аспен не должна садиться, так улыбаясь.

Но я не успеваю, машина уже выехала с парковки. Они уехали, а я стою здесь и смотрю им вслед под шум шин и смех Аспен, эхом отдающийся в моих ушах.

И я хочу отрезать себе уши и скормить их ближайшей собаке.

― Гвен?

Я медленно отвожу взгляд от выезда и смотрю на Джейн. На какое-то мгновение я забыла об ее присутствии, и она чуть не стала свидетелем того, как я выставляю себя идиоткой.

Я не должна так реагировать. Со мной все в порядке, верно? Неважно, с кем Нэйт проводит обеденное время или что он улыбается ей в ответ, а она смеется только с ним.

― Ты в порядке? ― Джейн машет рукой перед моим лицом. ― Ты выглядишь так, словно у тебя сердечный приступ.

― Все нормально. Нормааааально. Полный порядок.

― Ты не выглядишь нормально. Если бы ты была компьютером, я бы провела проверку на вредоносное ПО. Но не могу, поэтому я в тупике.

Ее слова вызывают у меня улыбку.

― Не думаю, что проверки могут исправить меня или то, что я видела.

― Что ты видела? Ты имеешь в виду Аспен?

― Ты знаешь её?

― А кто не знает? Она здесь единственная женщина, у которой яйца больше, чем у некоторых мужчин.

― Так она тебе нравится?

― Не совсем. Но мне нравится то, что она делает. Таких женщин, как она, должно быть больше.

― Я слышала, что Кингсли Шоу недолюбливает её, вернее ненавидит и презирает, потому что она ведьма.

Боже, я так низко пала, используя папу подобным образом ― прости, папа, но из-за увиденного ничего не могу с собой поделать.

― Я слышала, что он эгоистичный придурок.

― Эй!

Мой голос срывается от обиды за папу.

Она пожимает плечами.

― Все, что я хочу сказать, это то, что в каждой истории всегда есть две стороны. То, что Кингсли ее ненавидит, не значит, что она плохая. Кроме того, Натаниэль главнее, а она ему нравится.

― Она не...

― Конечно, нравится. Я недавно пришла сюда, но даже мне известно, что все делают ставки на то, когда они поженятся.

Никогда, потому что он женат на мне. Хочу крикнуть я, но не могу. Да и какой в этом смысл? Все в фирме считают, что Нэйт и Аспен подходят друг другу.

Мое мнение никого не интересует.

Почему у меня такое ощущение, что моё сердце вот-вот расколется на миллион кусочков?

Это портит мне настроение на целый день.

Вместо того чтобы работать за своим столом среди враждебно настроенных коллег, беру папки с делами и зависаю с Джейн. Это подразумевает, что я работаю, а она печатает на клавиатуре.

Все это время я не могу перестать думать о сцене, представшей передо мной на парковке. Их взаимодействие, смех, улыбки, я так сильно стучу ногтями друг о друга, что один ломается.

Затем я случайно порезалась бумагой, у меня пошла кровь из большого пальца, это должно быть больно, но я не чувствую боли. Потому что настоящая боль у меня в грудной клетке.

Итак, я изучаю материалы дела. Все. Вот что я делаю, когда у меня стресс. Я вхожу в режим повышенной работоспособности.

И мне нужно было закончить его поручение, чтобы снова увидеться с ним. Я не могла просто прийти к нему в офис, не закончив работу. Но теперь я это сделала.

Поэтому реорганизую файлы и заметки, которые в дальнейшем можно использовать как слабые места, а также мои наблюдения, сделанные в ходе некоторых исследований, которые я провела, и более глубокие исследования, с которыми просила Джейн помочь.

Я чувствую себя уверенно, когда несу их в его кабинет. Я отлично поработала.

Мой телефон вибрирует, придерживая папки одной рукой, другой проверяю сообщение.

Крис: Привет, незнакомка.

Постукиваю ногтями по бумагам. После всего, что произошло за последние пару недель, я отстранилась от своих друзей по учебе, в том числе и от Криса. Он приходил ко мне после несчастного случая произошедшего с папой, я попросила его дать мне время, чтобы прийти в себя.

И я это сделала.

Я не могу больше втягивать его в свои проблемы. Наверное, я была слишком самоуверенной, когда думала, что он поможет забыть.

Теперь я понимаю, что никому это не под силу.

Поэтому печатаю одной рукой.

Я: Привет! Прости, что пропала.

Крис: А я думал, что ты забыла обо мне.

Я: Нет. Нам нужно поговорить.

Крис: Сейчас?

Я: Немного погодя.

Крис: Где ты? Я заеду за тобой.

Я: Пришлю тебе адрес.

На самом деле ему не обязательно заезжать за мной, так как у меня есть машина, но это вылетает у меня из головы, потому что я нахожусь перед офисом Нэйта с выполненным заданием.

Поэтому отправляю адрес и убираю телефон.

― Мисс Шоу, ― приветствует меня помощница Нэйта, Грейс.

Женщина средних лет с добродушной улыбкой, которую я всегда считала очаровательной.

― Нэйт у себя? Я закончила с материалами дела и думаю, что нашла, как укрепить слабые места в деле.

― Его не будет сегодня, он уехал в обед.

― Он... что?

― Он ушел на обед и сказал, что сегодня не вернется. Я передам ему документы завтра утром.

Мир начинает вращаться, и требуются сверхчеловеческие усилия, чтобы положить папки на стол Грейс.

Я не ослышалась.

Нэйт ушёл на обед и на этом закончил рабочий день.

С Аспен.

Все это время он был с Аспен.

Осколки, расколовшиеся в моей груди ранее, пробивают путь в сердце, и я не могу, черт возьми, дышать.

Но я должна. Мне нужно дышать.

Поэтому выхожу на улицу, чтобы сделать именно это.

ГЛАВА 15

Гвинет

― Ты меня слушаешь, Гвен?

Переключаю внимание с ванильного молочного коктейля, в который вставляла и вынимала соломинку, на хмуро смотрящего на меня Криса.

Он заехал за мной, мы сидели в кафе и разговаривали. В итоге все разговоры вел он, а я думала о других вещах.

Например, о том, что Нэйт делал с Аспен весь день?

Несколько часов.

Наедине.

Она даже не воспользовалась своей машиной.

По логике вещей, я не должна так переживать, потому что это не имеет ко мне никакого отношения, верно? За исключением, может быть, одного. Как ни крути, есть свидетельство о браке, в котором говорится, что он женат на мне и, само собой разумеется, что он не может уходить с женщиной, которая не я.

Это только на бумаге. Брак не настоящий.

― Ты все еще расстроена из-за своего отца? ― снова пытается Крис.

Какой же он джентльмен. Лучший из всех и очень сексуальный в кожаной куртке, с волосами средней длины и пухлыми губами, созданными для поцелуев.

Но не думаю, что поцелуи должны быть нежными. В них должно быть что-то сокрушительное. Может быть, что-то вроде чувства, которое сейчас поселилось у меня в груди.

Это должно быть больно. Разрывать изнутри и заставлять истекать кровью.

Но разве быть раненным и разорванным на куски ― это правильно?

Возможно, Нэйт прав. Может быть, безопасность ― это то, что мне нужно. Потому что кто захочет быть разорванным на части без надежды когда-либо снова стать цельным?

Я, очевидно, потому что чем дольше смотрю на Криса, тем больше убеждаюсь, что он не тот, кто даст мне то, чего желаю.

― Дело не в папе. ― Смотрю на свой молочный коктейль, следя за вихрем, поднимаемым соломинкой, прежде чем поднять на него глаза. ― Прости, Крис.

― За что?

― За то, что ввела тебя в заблуждение. Я не хотела, честное слово, но...

― Я просто тебе не нравлюсь, да?

Я вздрагиваю.

― Все в порядке, хотя моя гордость немного уязвлена. Теперь я начинаю думать, что Джен права, и ты использовала меня из-за «Харлея».

― Если тебя это утешит, я думаю, ты идеален.

― Просто не твой идеал?

― Да, наверное. Если бы я не была чокнутой, то выбрала бы тебя.

― Именно потому, что ты немного сумасшедшая, ты мне нравишься, Гвен. Люди, которые не ценят в тебе этого, не заслуживают тебя.

― Не заслуживают?

― Нет, и тебе нужно вычеркнуть их из своей жизни.

― А что, если я не могу? Что, если они уже незаметно устроили себе уютное местечко в моей жизни и от них невозможно избавиться?

Он расслабленно откидывается в кресле, перекрещивая ноги в лодыжках, и делает глоток кофе со льдом. Его любимый напиток похож на его личность ― прохладный, вкусный и определенно успокаивающий.

― Думаю, это значит, что ты слишком глубоко увязла.

― Нет, нет. Ты должен убеждать меня оттолкнуть их, даже если в процессе мне будет больно.

Он склоняет голову набок.

― Почему ты должна страдать? Если кому-то и должно быть больно, так это им.

― Мне не нравится... причинять боль людям. Я чувствую себя ужасно, поступая так с тобой.

― Не бери в голову. Воспринимай меня, как свой опыт, детка. А теперь скажи, кто этот засранец?

― Ты... его не знаешь.

Конечно знает.

Всем в стране известно об Уиверах и их силе. Кроме того, Крис учится на юридическом факультете, так что он более чем осведомлен о «У&Ш».

Но я трусиха, ясно? Не хочу, чтобы он осуждал меня за то, что я так безнадежно и глупо увлеклась лучшим другом папы. Я бы не придавала этому особое значение, но Крис особенный. Ему нравится моя странность, а таких людей, как он... необходимо удерживать. Не хочу, чтобы он сбежал без оглядки, потому что я расстроена тем, что кто-то, кто намного старше меня, встречается с кем-то более подходящим. С кем-то, кто близок ему по возрасту, и кто работает с ним.

Я выпиваю половину молочного коктейля без соломинки, чтобы успокоить пылающее горло.

― Кем бы он ни был, он придурок, не заслуживающий твоего внимания.

― Да, он гребаный мудак.

― Ублюдок.

― Хладнокровный, бесчувственный мерзавец.

― Выскажись, Гвен

― И… и он никогда не пытался поговорить со мной, чтобы узнать получше, понимаешь, несмотря на то, что я знаю о нем все. Он считает меня ребенком, и ему нравится напоминать мне, что я слишком молода. Ему нравится напоминать о возрасте, потому что я не могу этого изменить. Так что он типа самый большой придурок, который когда-либо существовал, и иногда я его ненавижу. Я бы хотела постоянно его ненавидеть.

Крис слегка улыбается.

― Потребуется практика, но у тебя все получится.

Я вздыхаю, чувствуя некоторое облегчение после выброса адреналина.

― Спасибо, что выслушал меня, хоть я и была сукой по отношению к тебе.

― Ты никогда не была сукой, Гвен. Ты подавала достаточно знаков, чтобы оттолкнуть меня, но я хотел быть рядом. Это мой выбор, и я остаюсь при своём мнении.

― Ты все еще хочешь быть моим другом?

― Конечно. Кроме того, ты застряла со мной на все лето.

― Что?

― Меня приняли на стажировку в «У&Ш».

― Боже мой, Крис! Почему ты не сказал?

― Только что это сделал.

Он улыбается своей очаровательной, беззаботной улыбкой, и я так рада этому. Я счастлива, что не обидела его до такой степени, чтобы стереть его прекрасную улыбку.

― Я так рада, что мы проводим вместе время.

― А я-то думал, ты уже готова избавиться от меня.

― Конечно, нет! Мы можем быть друзьями, правда?

Он чокается своим кофе со льдом с моим стаканом.

― Безусловно.

Мы непринуждённо болтали, в чем нет ничего нового. Мы с Крисом всегда ладили, поэтому он пригласил меня на свидание, сказав, что хочет перейти на новый уровень. У нас ничего не вышло, и я счастлива, что мы по-прежнему поддерживаем дружеские отношения.

Мы говорим о колледже, экзаменах и о том, где наши сокурсники проходят практику. Он рассказывает о собеседовании в «У&Ш», о том, как было трудно, но ему удалось их впечатлить, потому что он гений.

Приятно знать, что я буду не одна среди враждебно настроенных стажеров. С Крисом у меня будет более терпимое лето.

Мы ходим по магазинам, так как нам необходимо купить парочку костюмов, поскольку он не может прийти в кожаной куртке, даже несмотря на то, что он в ней неотразим. Я тоже покупаю несколько вещей. И теряю счет времени.

Отвлечение ― это хорошо. Мне нельзя давать слишком много свободного времени, потому что я начну его тратить на размышления, пока не сведу себя с ума.

Когда Крис подвозит меня домой, уже поздно. Мне требуется несколько минут, чтобы натянуть юбку-карандаш на бедра. Пришлось немного задрать ее, чтобы я могла забраться на мотоцикл, и использовать сумки, чтобы прикрыться. Очевидно, узкие юбки и «Харлеи» несовместимы.

Как и мои волосы со шлемом, потому что они застревают в нем. Третий раз за сегодня.

― Дурацкие волосы, ― вздыхаю, пытаясь распутать волосы, не вырвав их с корнем.

Крис усмехается и слезает с мотоцикла, чтобы помочь. Он нежнее, чем я, ему удается снять шлем, не вырывая волосы.

― Ты должна быть терпеливой, Гвен.

― Разве это не синоним слова скука?

Он качает головой, приглаживая мои волосы.

― Спасибо, Крис. За все.

Он обнимает меня.

― Я рядом.

Я обнимаю его в ответ.

― Теперь я чувствую, что использую тебя.

― Это я использую тебя, чтобы ты дала мне постоянную работу, когда будешь владеть «У&Ш».

Я отталкиваю его, смеясь.

― Им повезет, если ты будешь их сотрудником.

― Ловлю тебя на слове.

Он взъерошивает мои волосы, затем запрыгивает на мотоцикл. Рев двигателя эхом отдается в воздухе, когда он уезжает, а я остаюсь на месте, машу рукой, пока он не исчезает из виду.

Затем на цыпочках иду ко входу, потому что папа точно надерет мне задницу за опоздание и езду на мотоцикле.

Когда открываю входную дверь, мои плечи опускаются от осознания.

Точно. Папы здесь больше нет. Думаю, я все еще отрицаю это, потому что каждый день, просыпаясь, надеюсь, что обнаружу его на кухне, или он постучит в мою дверь, сообщая, что я опоздала на учебу.

В моем сознании папа все еще здесь. Он вернется, потому что так поступают папы. Они остаются.

Они не уходят, как мамы.

Папа не бросит меня, как это сделала она.

― Который час?

Я подпрыгиваю, пакеты выпадают из моих рук и ударяются о пол с гулким стуком.

В прихожей темно, если не считать проникающего в помещение света от садовых фонарей. Но часть окна загораживает высокая широкая фигура, стоящая там, создавая на стенах тень.

Я не могу ясно видеть его черты, но чувствую в них суровость. Напряжение витает в воздухе, посылая воображаемые кинжалы мне в грудь.

― Я спросил, который час, Гвинет.

Выпрямляюсь от резкости и грубой властности в его голосе. Он всегда был строгим, суровым, но впервые в его голосе звучит такая злость, и это заставляет меня говорить.

― Ох, одиннадцать, кажется.

― Кажется? Это лучший ответ, который ты можешь придумать после того, как исчезла, не отвечала на звонки и вернулась на заднем сиденье гребаного мотоцикла?

― Ты мне звонил?

Я тянусь к своей сумочке, которая лежит посреди пакетов с покупками, и роюсь в ней до тех пор, пока не нахожу телефон.

Как и следовало ожидать, три пропущенных звонка от Нэйта.

― Он был в беззвучном режиме, ― медленно говорю я, и это звучит словно жалкое оправдание.

― Что я говорил насчет телефона?

― Я работала и забыла включить его...

― Ответь на гребаный вопрос, Гвинет.

Сила его ярости обрушивается на мой гнев, вытягивая его во всей хаотической красе.

Знаете что? Пошел он на х*й.

Он не имеет права разговаривать со мной подобным образом после того, как причинил боль. И что такого в том, что я хотела забыть о нем на несколько часов, потусовавшись с другом? Почему он пытается заставить меня чувствовать себя виноватой?

Я поднимаю подбородок.

― Ты не имеешь права указывать мне, что делать, ясно? Я могу не отвечать на звонки, уехать на мотоцикле и вернуться поздно, а ты не имеешь права голоса. Ты не мой отец, Нэйт!

Тишина между нами оглушительна, и это заставляет меня обратить внимание на звук собственного дыхания, пульсацию в шее и грохот в груди.

Пауза затягивается так, что мне кажется, она никогда не закончится. Или, может, это моё воображение, и прошло всего пару секунд.

Нэйт направляется ко мне, звук его шагов уверенный и сильный, такое ощущение, что он топает по моим внутренностям. Непроизвольно отступаю, мои кроссовки скользят по полу, потому что, черт возьми, как можно быть в равной степени напуганной и одновременно взволнованной?

Думаю, страх преобладает, потому что тени на его лице множатся с каждым мгновением.

Я ударяюсь обо что-то спиной. Это всего лишь стена, но я так взволнована, делаю глубокий вдох и ощущаю его пряный, древесный аромат.

Он близко.

Так близко, что я вынуждена смотреть в его темные глаза.

― Ч-что ты делаешь?

Я не хочу заикаться или говорить таким неестественным голосом, правда, не хочу, но он словно лишил меня воли.

Потому что он настоящий злодей. Нэйт только и делает, что лишает меня важных вещей.

Сначала уважение.

Затем девичьи мечты.

А теперь он охотится за моим телом.

― С этого момента я буду иметь право голоса.

― В... чем?

― Комендантский час. Отвечаешь на свой чертов телефон. Не садишься на заднее сиденье еб*чего детского мотоцикла.

― Ты... не можешь. Ты не мой отец.

― Нет, но я ― твой муж.

― На бумаге, помнишь? Никаких прикосновений, помнишь? Все закончится, когда мне исполнится двадцать один год. Ты помнишь все это? Потому что я помню. И этот брак ничего не значит.

Его челюсть подрагивает. Едва заметно, но я замечаю, потому что замечаю в нем все. Это моя единственная суперсила.

― Ничего не значит, да?

Он растягивает слова, говорит медленно, но очень зловеще.

― Да, ничего.

― Поэтому ты задрала юбку и запрыгнула на заднее сиденье мотоцикла с ребенком? Потому что это ничего не значит?

― Крис не ребенок, ясно? И он может управлять «Харлеем» как никто другой. Кстати, он именно так и называется ― «Харлей», а не какой-то обычный мотоцикл.

― И зачем ты залезла на этот не совсем обычный мотоцикл?

Я скрещиваю руки на груди.

― Не твое дело.

― Следи за своим гребаным языком. Не переходи в оборону в моем присутствии, или клянусь, что это плохо закончится ― для тебя, не для меня. Так что сбавь тон и убери свои гребаные руки.

Я не хочу, правда, не хочу, но мои руки, кажется, сами по себе, опускаются по швам.

― Не понимаю, почему тебя волнует, кто меня подвозит или с кем я провожу время.

― Он твой парень?

Вопрос застает меня врасплох, вернее, его тон. Он спокойный, но с глубоким зловещим подтекстом, который заставляет меня поджать пальцы ног в белых кроссовках.

― А что, если и так? ― Я изображаю безразличие.

― Ответь на вопрос. Он твой парень?

― А что, нельзя? Мне двадцать, знаешь ли, а это значит, что у меня есть увлечения, парни и желания. Это значит, что я гуляю, гоняю на мотоциклах и делаю все, что захочу.

― Какие желания?

― А?

― Ты сказала, что у тебя есть увлечения, парни и желания. Какие желания?

Дерьмо. Конечно же, он сконцентрировался на этой части моего «словесного поноса». Я должна пойти на попятную, притвориться, что это ничего не значит, но чувствую себя очень дерзкой. Мне хочется быть плохой.

Может, потом будет больнее, но мне все равно. Иногда боль стоит того.

― Сексуальные желания, ― шепчу я хриплым голосом, который меня удивляет.

Очевидно, Нэйта это тоже удивляет, или, может быть, мои слова, потому что он напрягается, словно собирается взорваться или что-то в этом роде.

Голос у него жесткий, как и все остальное.

― Какого рода сексуальные желания?

― Ну, ты знаешь.

― Нет, не знаю. Скажи, Гвинет, для каких сексуальных желаний тебе нужен не-совсем-обычный парень на мотоцикле?

― Для начала, п-поцелуи.

― Поцелуи.

― Да, с языком и тисканьем.

― И?

Я чувствую, как жар распространяется по моей шее и ушам, но не останавливаюсь. Не могу.

― И чтобы он ласкал меня.

― Как?

― А?

― Как он должен это делать? Погрузить пальцы глубоко внутрь тебя, возбуждая?

Твою мать. Да. Я возбуждена, и для этого ему потребовалось произнести лишь пару слов. Но ведь это не совсем слова. Они получили новое измерение и теперь живут во мне, ласкают, зачаровывают.

― Да... и они ощущаются очень хорошо.

― Да?

Все во мне сжимается ― грудь, живот и киска. Она сжимается так сильно, словно я пытаюсь удержать его пальцы внутри себя.

― Насколько хорошо?

Жесткость в его голосе и позе не проходит. Похоже, он на грани. Только не знаю чего.

― Очень.

― Опиши.

― Я... не могу.

― Почему?

― Потому что могу только чувствовать. И это происходит только в момент.

В этот момент, очевидно, потому что я так разгорячена и возбуждена, что достаточно лишь прикосновения, чтобы получить столь необходимое облегчение.

― Тогда покажи мне.

Я так резко поднимаю голову, что ударяюсь о стену

― Что ты имеешь в виду?

Не успеваю рассмотреть его лицо или сосредоточиться на его реакции, потому что мои ноги подкашиваются, и мир переворачивается с ног на голову. Нет, не мои ноги и мир. Это Нэйт подхватывает меня и перекидывает через плечо.

― Ты покажешь мне все эти сексуальные желания. Прямо сейчас.

ГЛАВА 16

Гвинет

Гравитация, похоже, покинула здание.

А может быть, мое здравомыслие.

Может, и то, и другое.

Потому что я не чувствую ни того, ни другого ― ни гравитации, ни своего рассудка. Я парю в воздухе и не могу приземлиться.

Вернее, я приземляюсь на плечо Нэйта. Его широкое плечо, на которое всегда смотрела и, возможно, мечтала дотронуться, но не животом. Я же не настолько сумасшедшая.

Хотя, вероятно, настолько, потому что все, о чем я могу думать ― мой живот на его плече. Ладно, это ложь. Я думаю о многом, например, о том, как его сильная рука обхватывает мои икры и как моя голова ударяется о его мощную спину при каждом шаге по лестнице.

Он несет меня, словно невесомое перышко. Непринужденность этого действия благотворно сказывается на мне. Его сила. Грубость. Господство.

Всё.

И я наслаждаюсь этим, позволяю ему разрывать меня и просачиваться внутрь. Разве не так поступают мазохисты? Мы не только жаждем боли, но и погрязаем в ней, позволяя ей пустить корни так глубоко, что от неё невозможно избавиться.

Я не беспокоюсь о том, что кровь приливает к голове, или о том, что мои глаза, кажется, вот-вот выскочат из черепа. Наверное, следует закрыть их, но если сделаю это, то пропущу всё самое интересное. Нет, спасибо.

Однако вскоре я вынуждена выйти из короткой фазы зависания между потерей гравитации и здравомыслием.

И в этом его вина.

Точно так же, как и несколько минут назад, когда выбил почву у меня из-под ног.

Он швыряет меня на кровать не очень нежно, потому что нежность не его конёк. Нэйт очень далёк от нежности. Он грубый, суровый и требовательный.

Такой чертовски требовательный, что мои бедра сжимаются при воспоминании о его, не терпящих возражений, слов, похотливых вопросах, когда он прижимал меня к стене.

Сейчас он снова заманивает меня в ловушку, но не своим телом. С этой задачей отлично справляются его глаза, ещё более суровые, чем раньше.

Они очень тёмные.

В них такой мрак, думаю, они превратятся в бездну и поглотят меня.

Меня должны приводить в ужас мысли о том, что застряну в бездонном колодце, учитывая то, что мой пустой разум иногда проделывает со мной необъяснимые трюки. Но, как и сказал Крис, я немного сумасшедшая, и всё, о чем могу думать, это как все будет происходить. Как это выглядит в глазах Нэйта, таких же строгих, как он сам. Таких же властных, как его голос, и ему даже не нужно ничего говорить.

Мне также интересно, что он будет делать. Возможно, это будет не очень нежно, как тогда, когда он бросил меня на кровать, а может быть, это будет непринуждённо и неожиданно, как тогда когда он закинул меня на плечо.

И я думаю, что как только Нэйт прикоснется ко мне, произойдёт именно это. Думаю, что своим прикосновением он затянет меня в свою тьму. Но он этого не делает. Он убирает руку в карман и прислоняется к стене. Мои ванильно-розовые обои выглядят настолько девчачьими, когда его широкие плечи упираются в них.

Моя комната, с мохнатыми покрывалами и огромным количеством подушек, вдруг стала маленькой и удушливой. Он здесь впервые, и ему удалось украсть всю атмосферу.

Так же, как он украл все остальное.

― Покажи.

― Ч-что?

― То, о чем ты упоминала ранее, Гвинет. Хочу посмотреть, каково это, когда у тебя возникают сексуальные желания.

Мои щеки, должно быть, стали пунцовыми, а может быть, и все тело. Говорить об этом ― одно, а демонстрировать ― совсем другое.

Кроме того, это Нэйт. Я... я никогда не была обнаженной или в таком положении рядом с Нэйтом.

Опираюсь на локти, вытянув ноги перед собой, ― прямо перед ним, ― и это чувствуется по-другому, новым и запретным.

И в тоже время чувствую, что так должно быть.

Это самое правильное, что я чувствовала за последнее время.

― Разве ты не говорила, что у тебя есть желания, множество желаний, и что тебе необходимы пальцы внутри, чтобы почувствовать себя наполненной?

Я сглатываю. Чёрт.

Думаю, что от грязных разговорчиков Нэйта у меня случится сердечный приступ, и на надгробии причиной смерти укажут его имя.

― Отвечай на вопрос, Гвинет. Разве ты не это говорила?

― Да.

― Ты также сказала, что это происходит в момент, и тебе сложно это описать.

― Да.

― Тогда раздвинь ноги и покажи.

Локти едва удерживают меня из-за того, как сильно они дрожат, мою киску покалывает от его слов и командного тона.

Но я беспомощна перед его доминированием, поэтому, оставаясь на одном локте, тянусь другой рукой к молнии юбки и тяну ее вниз, неконтролируемо дрожа. Затем пытаюсь спустить ее по ногам, которые так горячи и чувствительны, что я чувствую холод простыни, скользящей по ним.

Я раздвигаю бедра, обнажая трусики ванильного цвета. Они кружевные, прозрачные и настолько мокрые, что еще одна волна жара охватывает моё тело, когда понимаю, что он может это видеть.

Нэйт может видеть возбуждение и липкость.

Это отличается от всего, что я испытывала раньше. Потому что он смотрит на меня.

Он смотрит на мои мокрые трусики, на дрожащие ноги, на пальцы, пробирающиеся под кружево. Он не просто смотрит. Его ноздри раздуваются, а вены на руке, которая находится сбоку, кажутся более четкими и мужественными. Мысль о том, что эта же рука окажется на моем теле, будет прикасаться ко мне, практически доводит меня до предела.

Соски твердеют и упираются в лифчик и рубашку, заставляя их болеть, но не так сильно, как там, куда скользят мои пальцы. Там больнее всего, потому что туда направлен его взгляд.

Поэтому я погружаю пальцы между складок, используя его как якорь. И это совсем другое ощущение, когда он смотрит, мне кажется, я взорвусь, а не испытаю оргазм.

Но моей руке не хватает твёрдости, и этого недостаточно, даже несмотря на то, что я кручу клитор и двигаю бедрами.

Думаю, это потому, что он здесь, смотрит на меня, крепко сжав челюсть. Но я хочу, чтобы он смотрел на меня, видел меня, так в чем же проблема?

Я не могу достичь желаемого пика, как бы ни старалась, и не из-за отсутствия возбуждения, потому что я настолько промокла, что на простыне наверняка остались мокрые пятна.

― Что такое, малышка? Проблемы?

От его слов мои пальцы замирают. Малышка.

Кажется, я стала более влажной, но, возможно, это из-за того, что он оттолкнулся от стены и направился в мою сторону. Он прямо-таки крадется, его плечи расправлены, а шаги медленные и размеренные.

И не могу избавиться от ощущения, что я добыча, привлекшая внимание большого злого волка, но, в отличие от сказки, не смогу убежать.

Черт возьми, как он красив. И дело не только в его лице, которое словно высечено из цельного мрамора, или в телосложении, и он мог бы без особого усилия раздавить меня так же легко, как закинул на плечо. Это касается всего остального. Дело в мужественности, которая сочится из каждого его движения. В восхитительной властности, которой я не могу насытиться.

Прежде чем успеваю что-то сказать, чтобы он снова назвал меня «малышкой», Нэйт кое-что делает.

Встает на колени. У изножья кровати. Перед его глазами ― вершина моих бедер.

Моя рука замирает, и я не осознаю этого, пока он не указывает на нее.

― Не получается?

― Я... могу.

― Не похоже.

― Я... обычно получается.

― Не сегодня, очевидно.

Нэйт протягивает руку к тому месту, где мои трусики соприкасаются с бедрами, и я перестаю дышать, когда чувствую его прикосновение. Его кожа на краткое мгновение контактирует с моей, а затем он проводит пальцами вниз по моим бедрам, снимая трусики.

Теперь они в его руках, мои кружевные трусики, хвала небесам, что я выбрала их сегодня утром.

А затем они оказываются в его кармане. Не на полу, выброшенные и никому не нужные. Они у него.

― Раздвинь ноги пошире. Дай мне посмотреть.

Мои пальцы трепещут на складках, и я делаю то, что он говорит, раздвигаю бедра, позволяя ему наблюдать, как я намокла, потому что он наблюдал за мной.

Нэйт хватает меня за лодыжку и тянет. Мой локоть подкашивается, и я визжу, ударяясь спиной о матрас, пока он тащит меня к изножью кровати. Но на этом все не заканчивается.

Мои ноги оказываются на его плечах. Они свободно болтаются на широких, крепких плечах, и он так близко, что я опьянела от его запаха. Чувствую себя сейчас как специи из его аромата, разгоряченной и пульсирующей, и даже если бы меня окатили водой, это не смогло охладить.

― Разве я сказал, что ты можешь убрать руку со своей киски, Гвинет?

И тут я понимаю, что моя рука упала в сторону.

― Нет.

― Нет, не говорил, а это значит, что ты вернешь её обратно и не уберешь, пока не разрешу.

Боже. Какого черта он так сексуален, когда отдает приказы, и почему я беспрекословно слушаю его?

Потому что его приказы кое-что делают со мной. Безумно возбуждают, и я могу растаять под его взглядом.

Когда я не спеша выполняю его приказ, он хватает мою руку и снова кладет на мою киску. Я словно в огне пылаю от его прикосновений. Но на этом все не заканчивается, потому что он вводит мой средний палец внутрь.

С лёгкостью.

Так, словно я принадлежу ему. Моя спина выгибается дугой, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы не застонать и не закричать, словно шлюха.

Но, возможно, именно ей я и являюсь в данный момент.

Я шлюха в его руках и нуждаюсь в большем.

― Это то, что ты чувствовала? С его пальцами, заполняющими тебя?

― Нужно добавить еще один, чтобы это были пальцы. Сейчас только один палец, ― выдохнула я, стараясь говорить как можно более связно, чтобы не выставить себя дурой.

― Эти еб*ные разговорчики в ответ.

Он хватает меня за другой палец, и я готова к вторжению. Это единственный способ, которым я могу кончить. Двумя пальцами и поглаживанием клитора.

Я не могу не смотреть вниз, туда, где его полуприкрытые глаза сосредоточены на том, как он все еще держит меня за руку.

Но в меня входит не мой палец. Этот толще, тверже и заставляет меня задыхаться.

Теперь он внутри меня, его средний палец, и Нэйт поглаживает мой, который тоже там. Трение странное, невыносимое и такое чертовски новое, что я практически теряю сознание.

― О, боже...

― Так вот как ты себя чувствовала, малышка?

Разрыв.

Вверх.

Вниз.

Удар.

― Или это было менее приятно, потому что ты не чувствовала его вялых пальцев?

Его голос звучит сердито, но я не могу сосредоточиться на этом, потому что огонь поглощает меня изнутри, такой дикий и огромный, что я не могу дышать.

Любые попытки сделать вдох исчезают, когда он вводит еще один палец ― свой, не мой ― в мой тугой канал. Оба его пальца обхватывают мой, и он двигает ими, тремя, в безумном ритме. Трение становится жестким, быстрым и грубым. Я чувствую его глубоко внутри себя, и меня начинает подташнивать, или, может быть, я хочу кончить, потому что, наверное, именно это означает охватившая меня дрожь.

― Или, может быть, ты была заполнена, как сейчас. Так переполнена, что хочется лопнуть.

― Да, ох, бл*дь...

― Тсс. Следи за своим языком.

― О, пожалуйста. Как будто ты сам этого не говоришь.

― Уверена, что хочешь поболтать со мной, когда я могу оставить тебя неудовлетворенной?

― Нет, нет... пожалуйста... пожалуйста...

Я практически кончаю, чувствуя его глубоко внутри себя. Чем больше он поглаживает и загибает пальцы, тем больше распределяет мои соки по нашим пальцам.

Он вводит их в меня, и я сжимаю его ― нас ― в удушающем захвате.

― Бл*дь. Чувствуешь, как твоя киска душит меня?

― Да...

Он стонет глубоко в горле, и это что-то делает со мной, заставляя сильнее сжиматься вокруг него, засасывая его глубже.

И я не могу удержаться от стона. У меня не хватает силы воли, чтобы контролировать его или остальные звуки, выходящие из меня.

Во мне царит хаос эмоций и ощущений, и я никак не могу заглушить себя.

― Ты чувствуешь себя заполненной?

― Да, заполненной и пресыщенной и... и... я...

― Что?

Он двигает рукой сильнее быстрее, прижимая основание моей ладони к клитору.

Уверенность в его движениях, чистое доминирование в них затягивает меня в одном быстром движении.

― Кончаю.

Я сжимаюсь вокруг него ещё сильнее, когда очередная волна обрушивается на меня. Оргазм не нежный, не легкий. А безжалостный и требовательный, как он. Мои ноги дрожат на его плечах, а в голове ― туман из смешанных эмоций ― эмоций, которые не могу контролировать, поэтому позволяю им оседать вокруг меня, словно ореол.

Или, может быть, это я в ореоле, парю в стране грёз, где все прекрасно.

Спустя, казалось бы, вечность, меня возвращают в настоящее, внезапно и без предупреждения, Нэйт убирает пальцы изнутри меня ― свои и мои. И я цепляюсь за него, не желая отпускать ни его, ни это чувство.

Что, если это сон, и я никогда больше не буду чувствовать себя подобным образом? Что, если я проснусь и никогда не смогу вернуться к прежней жизни?

Но его следующие слова стирают неправильные представления о реальности происходящего.

― С этого момента, если у тебя возникнут какие-либо сексуальные желания, я буду единственным, кто их удовлетворит.

ГЛАВА 17

Натаниэль

Ошибка.

Все произошедшее.

С того момента, как она вошла внутрь, и я потерял долбаное спокойствие, до момента, когда она взорвалась в моих объятиях, словно всю жизнь ждала только меня.

Такое ощущение, что она жаждала только моих прикосновений, готовилась к моменту, когда взорвется вокруг меня, сожмет мои пальцы и откажется их отпускать.

Все началось с того, что я увидел, как она спрыгнула с мотоцикла мальчишки. Её губы раскраснелись, волосы растрепались на ветру, и она улыбалась. Широко.

Мне не следовало обращать на это внимание и держаться на расстоянии, как обычно ― так, как поступал с тех пор, как переехал. Я слежу за тем, чтобы у неё было всё необходимое, издалека. Слежу за запасами ванильного мороженого и молочных коктейлей ― также ванильных, и её любимых фруктов ― бананов, потому что ванильных фруктов не существует.

У Марты особое распоряжение: сообщать мне, когда эти запасы заканчиваются, чтобы один из нас мог их восполнить.

Это все из-за Кингсли, убеждаю сам себя. Если бы он был здесь, то лично бы заботился о том, чтобы у Гвинет была любимая еда для поднятия настроения в моменты грусти.

Мысленно я снова использовал это оправдание, когда стоял посреди гребаной темной комнаты и наблюдал за тем, как её юбка до колен едва прикрывает задницу, потому что она залезла на не совсем обычный мотоцикл, прильнув к парню.

Безопасный, скучный мальчишка, который, по её словам, был ей на хрен не нужен, но она все равно была с ним.

Затем он потянулся к ней, коснулся её волос, притянул к себе и обнял. Я намеривался выскочить наружу, снова используя Кинга как предлог, поскольку знаю, что он ненавидит, когда она ездит на мотоцикле. Он дотошно следил за тем, чтобы исключить из её жизни всё опасное.

Но, к черту, это не из-за Кинга.

Это всё из-за меня.

Взрослый мужчина мечтал избить ребенка. Это настолько плохо, что мне пришлось взять себя в руки и не воплотить в жизнь эту мысль.

И именно в тот момент она вошла в дом. Все последующее было цепью событий. Какими бы нелогичными они ни были, все сложилось естественным образом.

Мне никогда не нравилось что-то столь нелогичное, как когда она стонала на весь дом, потому что ее тугая киска едва могла принять мои пальцы. Мысль о моем члене в этом узком отверстии, не давала мне покоя с тех пор, как вышел из её комнаты под пристальным взглядом поникших глаз-хамелеонов, в которых преобладал зеленый цвет.

Её глаза приобретают такой оттенок, когда она возбуждается. Когда говорит о пальцах, о том, что полна, и о гребаном желании.

Сексуальном. Во множественном числе.

И в данный момент у меня тоже возникают желания, но не сексуальные. Скорее насильственного характера, как в тот момент, когда увидел её слезающей с мотоцикла ублюдка.

Потому что сейчас она с ним.

Причина, по которой она ушла рано утром, не позавтракав, заключается в том, что ей не терпелось попасть на работу и встретиться с ним.

Ему каким-то образом удалось получить стажировку. Каким-то образом, потому что я даже не знал, что он подавал документы в «У&Ш». Хотя должен был предвидеть это и пресечь в корне.

Его зовут Кристоф. И нет, я не знаю имен всех стажеров, но мне было необходимо получить личное дело этого Кристофа.

И да, возможно, я хотел найти лазейку, чтобы выгнать его.

Я изучаю файлы, присланные отделом кадров, и в тоже время, со своей позиции за углом, наблюдаю за территорией, предназначенной практикантам.

Гвинет и парень на не совсем обычном мотоцикле сидят рядом, плечо к плечу и смеются.

Я свирепо пялюсь на помощника адвоката, который должен был сделать им выговор за безделье. Затем перевожу взгляд на Нокса, у которого стажируется Кристоф, что неудивительно ― чтобы он сказал своему помощнику вернуться к работе.

Ни того, ни другого, разумеется, не происходит.

Снова смотрю на досье Кристофа, и с каждой прочитанной строчкой моя челюсть сжимается. Оценки, вопросы на собеседовании и посещаемость ― всё отмечено наивысшим баллом. К делу прикреплена записка от отдела кадров: чрезвычайно перспективный.

Возможно, мне удастся отправить его в другой филиал и избавиться от него раз и навсегда.

Мои заговоры прерывает вибрация звонка, закрывая обзор электронной почты, на экране телефона появляется ― миссис Уивер.

Так мы с Себастьяном называем мою мать, естественно, за глаза. Она ― последний человек, с которым хочу разговаривать в данный момент. Если начистоту, я вообще не желаю с ней разговаривать.

Как только нажимаю «Отклонить», она присылает сообщение.

Миссис Уивер: Ты отклонил мой звонок, Натаниэль?

Миссис очевидность.

Миссис Уивер: Можешь дурачиться сколько угодно, но я услышала нечто тревожное, и мне нужно подтверждение, прежде чем я выйду из себя. Перезвони немедленно.

Под тревожным она имеет в виду, что кто-то поинтересовался, не гей ли я. Эти слухи распространяют её светские подруги, когда я отказываюсь встречаться с их чопорными и правильными дочерями. По их мнению ― я гей.

Я игнорирую мать и её недалекое окружение. Мысль о них с отцом вызывает тошноту, от которой пытаюсь избавиться на протяжении целых десятилетий.

Тем временем Гвинет и парень на не совсем обычном мотоцикле продолжают разговаривать и смеяться. Они по-прежнему находятся в своем собственном мире, словно окружающих не существует.

Поэтому я звоню ей.

Её улыбка исчезает, когда она видит моё имя на экране, сглотнув несколько раз, наконец, отвечает на звонок:

― Алло?

― Ты закончила отчет, который я отправил сегодня утром?

― Осталось совсем чуть-чуть.

― Чуть-чуть ― не значит готово, Гвинет.

― Я закончу через несколько минут.

― В мой кабинет. Живо.

Завершаю вызов и поднимаюсь на лифте на последний этаж, затем иду в свой кабинет и сажусь за стол.

Вскоре раздается стук в дверь, и Гвинет входит внутрь.

На ее лице появился легкий румянец, вероятно, от смеха с Кристофом. Мысль о том, что он слышал мелодичность её голоса и веселье в нём, заставляет сжать челюсть, и меня внезапно переполняет ярость.

Она останавливается посреди кабинета, проводя руками по юбке. Сегодня она короче, а на рубашке расстегнуты две верхние пуговицы. Но на ней неизменно белые кроссовки, словно она не может с ними расстаться.

И думаю, в некотором смысле так и есть. С тех пор, как у неё появился определенный вкус, постепенно начала формироваться и её одержимость вещами. Помню, когда ей было три года или около того, она впервые попробовала молочный коктейль.

Мы с Кингом готовились к экзаменам для поступления в колледж в крошечной квартирке, в которую он переехал после окончания школы. В то время он совершил очередную глупость, уволив миллионную няню, потому что не мог доверить её им ― если честно он вообще никому не доверял, когда дело касалось Гвинет. В результате ему приходилось готовиться к экзаменам, кормить её, переодевать и играть с ней.

Нет необходимости говорить, что я был втянут в это и должен был потакать ей, чтобы она перестала капризничать и раздражаться. Она была не только требовательна, но и отказалась вздремнуть и дать нам передышку.

― Перестань ныть и иди спать, Гвинет, ― отругал я, когда она продолжала цепляться за ногу Кинга.

Её подбородок задрожал, и она начала плакать так сильно, словно наступил конец света. Кинг бросил на меня взгляд, не суливший ничего хорошего, и ударил меня в подбородок, затем обнял свою маленькую принцессу и начал утешать.

Но она не успокаивалась. Потому что ей необходимо было поспать, а она отказывалась. Всякий раз, когда я смотрел на неё, она прятала лицо в шею отца и прижималась к нему, словно он был щитом.

В поисках решения я вспомнил, что когда Себастьян был маленьким, он обожал молоко, поэтому отправился на кухню и подогрел молоко, но затем замер. Ранее Кинг подогрел бутылочку, но от этого не было толку.

Поэтому я сымпровизировал и приготовил молочный коктейль, а затем добавил первый попавшийся и единственный доступный вкус ― ваниль.

Когда я протянул ей непроливашку, она прижалась к Кингу, фыркая, словно самый обиженный человек на свете.

― Не бойся, Гвен, можешь взять, ― сказал Кинг нежным голосом, который он использовал только в общении со своей дочерью. ― Если дядя Нэйт будет кричать на тебя, я разобью ему лицо.

― Нет, папочка, ― прошептала она. ― Не делай ему больно.

Я улыбнулся, и она ответила мне взаимностью, а затем осторожно взяла бутылочку. Сделав первый глоток, она замерла, ее глаза засверкали всеми тремя оттенками, прежде чем она широко улыбнулась и допила напиток в рекордно короткое время.

Через три минуты она наконец-то вырубилась и позволила нам позаниматься.

Безумие, но сейчас она студентка, примерно нашего тогдашнего возраста.

Она смотрит мне в глаза, её взгляд все такой же яркий и невинный, как в детстве, хотя сейчас в них больше грусти.

― Ты звал меня?

― Как думаешь, почему?

― Из-за отчёта?

― Правильно. Почему ты не закончила?

― Я работаю над ним.

― Уверена, что занимаешься именно этим или ты кокетничаешь в рабочее время?

― Я не кокетничаю.

Я встаю и направляюсь к ней. Она заметно вздрагивает, её щеки приобретают глубокий красный оттенок.

― Что я сказал вчера?

― Ч-что?

― После того, как ты кончила мне на пальцы, что я сказал?

Я протягиваю руку, она закрывает глаза, её губы дрожат, прежде чем она их сжимает, я обвиваю вокруг неё руку и захлопываю дверь.

После моих слов Гвинет вздрагивает, открывает глаза и смотрит на меня. На её изящном лице запечатлено ожидание, смешанное с неуверенностью. Она всегда была спектром диких, не сдерживаемых эмоций.

― Что я сказал, Гвинет.

― Что ты... позаботишься о моих сексуальных желаниях.

― И ты знаешь, что это означает?

Она медленно качает головой.

― Это значит, что ты порвешь с этим парнем, причем немедленно. Перестанешь флиртовать с ним или садиться на его мотоцикл.

Её губы дрожат, но в глазах горит огонь, синий цвет пытается затмить зеленый и поглотить серый.

― Нет.

Я хватаю ее за подбородок и поднимаю голову.

― Что ты, бл*дь, сказала?

― Мне нравится кататься на заднем сиденье «Харлея» Криса, и ты не можешь мне этого запретить

― Ты покончишь с этим, и это окончательно.

― Нет.

― Бл*дь, не вынуждай меня принимать решительные меры, Гвинет.

По тому, как она слегка вздрагивает, можно сказать, что она в равной степени напугана и взволнована.

― Ты хочешь, чтобы я заставил тебя? Верно?

Я понижаю голос, окидывая взглядом её скромные изгибы и ноги, которые не далее как двадцать четыре часа назад были у меня на плечах.

Гвинет пристально смотрит на меня, но ничего не говорит, поэтому я продолжаю:

― Хочешь, чтобы я снова вогнал свои пальцы в твою тугую киску до тех пор, пока ты не закричишь? Или, может быть, на этот раз я воспользуюсь членом и трахну тебя так тщательно, что у тебя не останется места для мыслей о каком-то ребенке?

Её губы приоткрываются, и она резко вдыхает, прежде чем сказать:

― Если ты хочешь, чтобы я остановилась, тогда остановись и ты.

― Что ты имеешь в виду?

― Твои тусовки с Аспен. ― Она щелкает ногтями друг о друга, звук нарастает с каждой секундой. ― Перестань улыбаться ей, флиртовать с ней, всё это.

― Какого черта ты несешь?

― Я видела вас вчера. Вы вместе ушли на обед и не вернулись.

― Потому что у нас были назначены встречи с судьями.

Она морщит нос, как делала раньше, когда Марта забывала подать к еде её любимый напиток.

― Мне все равно это не нравится... имею в виду, её пребывание в твоей машине. Так что, если тебе не хочется, чтобы я ездила на «Харлее», не пускай её в свой «Мерседес».

Не могу удержаться от улыбки, наблюдая за тем, как она ведет переговоры. Вся такая напряженная и серьезная, делая из мухи слона. Все её предположения обо мне и Аспен беспочвенны, но я не поправляю её, потому что сейчас она выглядит до странности очаровательно.

― И что потом?

Это застает её врасплох, заставляя нахмуриться.

― Потом?

― Что будет после того, как Аспен не будет ездить в моей машине, а ты перестанешь запрыгивать на заднее сиденье мотоцикла?

― Я... не знаю.

― Ты будешь хорошо себя вести?

Я слышу, как она сглатывает, продолжая смотреть на меня диким взглядом.

― А должна?

― Так поступают хорошие девочки.

― Я не такая.

― Не такая?

― Да, я немного сумасшедшая. Знаешь, как в тот день, когда поцеловала тебя. Так что не уверена, что смогу быть хорошей девочкой.

― Нет, не сможешь.

― Сейчас я плохая девочка.

Еб*ть, то, как она говорит таким возбужденным тоном, делает мой член настолько твердым, что это причиняет боль.

― Правда?

― Да.

― Нам необходимо это исправить. Я не могу допустить, чтобы моя жена и стажер были плохой девочкой.

― Согласна. Тебе нужно это исправить.

Я отпускаю её, и она сутулится в разочаровании, ну, я так полагаю, потому что она не имеет ни малейшего представления о том, что я задумал.

Потому что я избавился от чувства вины, одолевавшего меня ранее, и теперь собираюсь заявить на неё права, пока она не поймет, что ей не стоило связываться со мной.

Пока она не пожалеет о том, что не выбрала безопасность и скуку.

Я возвращаюсь к своему столу, Гвинет провожает меня взглядом, сев, подзываю её к себе.

― Иди сюда.

Она не спеша подходит ко мне, словно испуганный котенок, но это не так. Она не напугана. Нисколько.

Её глаза стали ярче, все встало на свои места.

Я раздвигаю ноги и указываю подбородком на пространство между ними, и она подчиняется, её щеки впадают от того, что она прикусывает их изнутри.

― Что ты задумал?

― Я собираюсь научить тебя хорошим манерам.

ГЛАВА 18

Гвинет

Нэйт собирается научить меня хорошим манерам.

Он так сказал. Я это слышала, но не могу в это поверить.

Если уж на то пошло, я не могу поверить во многие вещи со вчерашнего вечера.

Проснувшись сегодня утром, я подумала, что, возможно, это был сон, и я еще не проснулась, но затем почувствовала его аромат. Нотки пряностей и древесины оставались на простынях и на мне еще долгое время после того, как он покинул спальню.

Это не мог быть сон, потому что Нэйт никогда не заходил в мою комнату. Никогда.

О, и мои трусики пропали. Ага. Я спала всю ночь без нижнего белья и все время терлась бедрами друг о друга в отчаянной попытке воссоздать трение, но потерпела фиаско.

Я ушла рано утром, потому что не знала, что делать, если он окажется рядом со мной за завтраком. Так он иногда делает с тех пор, как переехал. Нэйт стоит, прислонившись к стойке, скрестив ноги в лодыжках, и пьет кофе, пока не убедится, что я что-то съела. Потому что, по-видимому, молочный коктейль не считается завтраком.

Я не хотела, чтобы он нянчился со мной. Мне также не хотелось видеть его хмурое лицо и карающие глаза, и не хотелось, чтобы он притворялся, что ничего не произошло.

Это бы медленно убивало меня, а я еще не готова к слову на букву «С». Но вот я здесь. Снова под его пристальным взглядом, и он не притворяется, что ничего не произошло.

Черт, он даже назвал меня своей женой. В офисе. В рабочее время. И почему это так возбуждает? Я чувствую, что вот-вот задохнусь, когда встаю у него между ног. Его сильные, мощные бедра могут с легкостью сжать и согнуть меня.

― И что теперь? ― с придыханием спрашиваю я.

Таким становится мой голос, когда он так близко, что я могу почувствовать его тепло настолько близко, что могу видеть линию его челюсти и прослеживать контуры лица, правда только взглядом, потому что я не настолько смелая, чтобы прикоснуться к нему. И не уверена, что мне позволено это делать. Поэтому хватаюсь за край стола позади себя и опираюсь на руки, чтобы у меня не было возможности прикоснуться к нему.

― Ни единого слова, Гвинет.

― Почему?

― Ты ведь плохая девочка, верно?

― Да. Очень, очень плохая.

― Плохие девочки не разговаривают, поэтому, когда я говорю тебе заткнуться, ты это делаешь.

― Ладненько.

― Ты все еще болтаешь.

Я поджимаю губы, опираясь на руки, пока костяшки пальцев не упираются в ложбинку на спине. Что-то начинает покалывать, спина или позвоночник, не уверена. Взрыв ощущений ― это больше, чем я могу принять или осознать.

― Теперь садись на стол.

Приказ в его голосе сочетается с постепенным потемнением радужных оболочек.

Мои конечности дрожат, когда я с помощью рук залезаю на стол до тех пор, пока мои ноги свободно не свисают, и я смотрю вниз, наслаждаясь видом его эрекции.

Твою. Мать.

Я не заметила ее раньше ― не было возможности, потому что смотрела на его лицо, ― но теперь выпуклость в темных брюках невозможно игнорировать. И я не могу отвести взгляд. Не могу сосредоточиться ни на чем, кроме этого зрелища, даже мои дрожащие конечности отходят на второй план.

― Нравится то, что видишь?

― Да... ― рассеянно говорю я.

― Почему?

― Потому что ты хочешь меня.

Слова мгновенно вылетают из моего рта, и вскоре я начинаю прерывисто дышать, когда наши взгляды, наконец, встречаются.

Тень пересекает его лицо, а челюсть напрягается. Жесткость его выражения лишает меня воздуха, мне тяжело дышать.

― Не думала, что ты когда-нибудь захочешь меня, ― признаюсь я низким голосом, надеясь, что всё, что его расстроило, исчезнет.

Но становится только хуже. Вены на его шее напрягаются и вздуваются, а грудные мышцы настолько расширяются, что мне кажется, они могут прорвать рубашку и пиджак.

― Кто сказал, что я хочу тебя? Возможно, мне хочется просто поиграть с тобой.

― Чтобы у тебя возникло желание поиграть со мной, ты должен хотеть меня, Нэйт.

Сузив глаза, он смотрит на меня.

― Тебе следовало сказать, что ты не игрушка, и я не должен хотеть играть с тобой.

Я пожимаю плечами.

― Мне плевать.

― Серьезно?

― Нормальный человек, наверное, так бы и сделал, но я немного странная и очень плохая девочка, так что можешь играть со мной сколько захочешь. Я буду твоей игрушкой.

По крайней мере, так он не воздвигнет множество стен между нами.

Таким образом, мы сможем немного сблизиться, пусть даже только через секс. Я не против секса. Мне нравятся чувства, которые он приносит, и капитуляция перед ним. И если произошедшее прошлой ночью является хоть каким-то признаком, секс с Нэйтом, вероятно, перечеркнет все мои мысли и ожидания.

Словно в доказательство того, что всё пойдет совсем не так, как я себе представляла, Нэйт тянется рукой к поясу юбки и играет с молнией, его большой палец касается моей тазовой кости под материалом.

― Ты будешь моей игрушкой, да?

― Да.

― Я могу поиграть с тобой?

― Можешь.

― Ты часто позволяешь парням играть с тобой, Гвинет?

― Иногда...

Ему это не нравится. Ему это очень не нравится, это проявляется в напряжении его плеч и в том, как его прикосновения превращаются из исследовательских в откровенно доминирующие. Нэйт крепко сжимает мое бедро, но его тон остается спокойным.

― Правда?

― Э-м...

― Отвечай на вопрос.

― Да.

Он ищет подтверждения моим предыдущим словам, его хватка становится сильней.

― И что же ты позволяешь им делать?

― Я позволяю им прикасаться ко мне, ласкать и брать в рот мои соски. ― Не знаю, почему сказала это, но мне нравится, как это пробуждает в нем жесткое доминирование, поэтому не останавливаюсь. ― Мне нравится, когда мои соски находятся между их зубами, когда они теребят, тянут и покусывают их.

Всё ещё держа меня за бедра, Нэйт выдергивает мою рубашку из-под юбки, я дергаюсь от этого движения, скользя по столу. Вскрикиваю, когда его рука скользит по моему голому животу и забирается под лифчик.

Когда его большой и указательный пальцы захватывают сосок, мой рот раскрывается в беззвучном стоне. Он сжимает его, надавливая большим пальцем на тугой бутон, ноющий с тех пор, как он прикоснулся ко мне вчера.

― Когда мальчишки играли с ними, тебе нравилось?

― Ага. Так и было.

Он давит сильнее, пока удовольствие не растекается между моих бедер, и я сжимаю их в беспомощной попытке удержать вытекающую влагу.

― Раздвинь ноги, Гвинет.

― Но...

― Раздвинь.

Мой пульс гулко бьется в ушах от его неоспоримого приказа, и я делаю, как он сказал. Раздвигаю ноги, лишаясь трения, которое пыталась сохранить.

― Теперь поставь ноги на стол, согни колени и держи их широко раздвинутыми.

С каждым приказом он гладит и сжимает мой сосок, в то время пока я хватаю ртом воздух.

Но я делаю то, что он говорит, задираю юбку и раздвигаю ноги.

― Шире. Позволь мне полюбоваться этой киской.

Твою мать.

Я никогда не чувствовала себя настолько незащищенной, как в данный момент, когда он пристально смотрит на меня, словно не видел меня обнаженной прошлой ночью. Словно его пальцы не посеяли во мне хаос и не лишили сил.

Продолжая терзать мой сосок, Нэйт протягивает руку и прикасается ко мне через трусики, и я вздрагиваю, откидывая голову набок, потому что хочу видеть, как он смотрит на меня.

― Ммм. Ты мокрая, малышка.

― Да?

― Да. Очень, очень мокрая.

Он скользит пальцами вверх и вниз по моим складочкам, и, хотя трение только через материал, моя киска пульсирует от потребности.

― Нэйт...

― Что?

― Мне нужно... нужно...

― Что тебе нужно? Скажи мне.

― Больше... больше.

― Но ты плохая девочка. Ты позволяешь парням трогать себя, лапать, прикасаться к соскам и киске, верно?

― Я... больше не буду...

― Не будешь?

― Нет.

― Почему?

― Потому что они мне не нужны... Я хочу тебя.

При этих словах он замирает, обе его руки на долю секунды прекращают атаку, а я смотрю на него.

Лучше бы я этого не делала.

Выражение его лица, словно удар в солнечное сплетение.

Его челюсть плотно сжата, но не от неудовольствия, а от эмоции на его лице, которую я никогда не видела, или, возможно, он никогда не позволял мне видеть.

Обладание. Суровое, глубокое и чертовски опасное.

Но вместо того, чтобы убегать от него, я устремляюсь прямо к нему. Обнажаю свою душу и тело ради него. Я хочу этого. Его обладания.

Хочу получить все до последней капли.

― Бл*дь, Гвинет. Когда ты научилась говорить подобную чушь?

― Когда появился ты.

― Я?

― Ага. Потому что из-за тебя я захотела стать женщиной.

― Из-за меня ты захотела стать женщиной?

― Да.

― Почему?

― Потому что ты бы прикоснулся ко мне. Захотел меня.

― Это означает, что эти соски принадлежат мне, верно? ― Нэйт грубо сжимает сосок, и я хнычу, но это переходит в стон, когда он так же сильно сжимает киску. ― И киска тоже моя. Эта киска принадлежит мне, да?

― Ох, бл*дь...

― Не выражайся.

― Ммм.

― Ответь, Гвинет. Чья это киска?

― Твоя.

― Верно. Моя. Так почему же ты позволяешь прикасаться к ней кому-то другому? Почему этот ублюдок смотрел на мою киску, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ней?

Боже. Если он и дальше будет говорить так вульгарно, я незамедлительно кончу.

― Потому что тебя не было рядом... ты не прикасался ко мне, и мне пришлось позволить парням сделать это, но знаешь что?

― Что?

Он стягивает мои трусики вниз по ногам, я стараюсь не обращать внимания на мокрые следы, покрывающие мои бедра. Не заостряю внимание на том, как бесстыдно намочила его пальцы, потому что мои мысли заняты кое-чем другим.

Его лицо захватило меня в плен. Прекрасное, неземное лицо, которое завладело моими мечтами с тех пор, как я начала видеть в нем мужчину.

Я понижаю голос, глядя на него из-под ресниц.

― Я думала о тебе всё время, пока они трогали меня. Представляла, как твои пальцы входят в меня, а твой язык облизывает меня. Твои руки на мне, такие сильные и мужественные, что я не могу перестать думать о них.

Он замирает с моими трусиками в руке, его глаза приобретают восхитительно яростный оттенок коричневого.

― Бл*дь. Ты будешь моей погибелью.

― Это плохо?

― Это гребаная катастрофа.

― За это мне тоже придется расплачиваться?

― Так, бл*дь, и будет.

Он отпускает мой сосок, и я издаю шумный, разочарованный звук из-за потери контакта.

Но мне не приходится долго ждать его следующего шага, потому что он запихивает мои трусики в карман ― снова ― и раздвигает мои ноги всё, ещё стоящие на столе, шире, я не могла себе и представить, что такое возможно. Затем задирает подол моей юбки и засовывает его мне в рот.

― Прикуси и не отпускай.

Я делаю, как он говорит, мои зубы впиваются в черный материал, но не могу понять, почему он сказал не отпускать материал, ну, до тех пор, пока он не опускает голову.

Пока его рот не оказывается на моей пульсирующей киске. И, черт возьми, если раньше я думала, что его пальцы ― оружие массового удовольствия, то его рот вывел его в совершенно другую лигу.

Он проводит языком по моим влажным складочкам, делая их ещё более влажными, слякотными, и моя голова непроизвольно откидывается назад, удивительно, что я не сломала шею. Наслаждение такое чертовски сильное, что не могу сосредоточиться ни на чем, кроме как на том месте, где он соприкасается со мной.

Он плотнее прижимается ко мне ртом и сильно сосет. Так сильно, что я начинаю дрожать, и складывается впечатление, что он изгоняет мою душу.

Юбка выскальзывает из моего рта. Ничего не могу с этим поделать. Она выскальзывает.

― Твою... мать... ох*уительно...

― Что я говорил о выражениях? ― он говорит, не отрываясь от меня, и это дополнительная стимуляция моей сверхчувствительной кожи.

― Я не... не могу это контролировать.

― Потому что ты на грани?

― Да.

И потому что это Нэйт. Но я не могу этого сказать, потому что он начинает посасывать кое-что другое.

Мой клитор.

Твою мать. Дерьмо.

Спазмы охватывают меня без предупреждения, и я взрываюсь. Я взрываюсь так сильно, что, кажется, это никогда не прекратится.

Падение.

Наслаждение.

Порочность ситуации.

Однако, я словно в тумане, думаю, что всё кончено. Но его щетина скользит по чувствительной плоти моих бедер, и он продолжает меня ласкать, сосет, покусывает, мучает мой чувствительный клитор.

По какой-то причине сейчас я гораздо нежнее, чем когда он ласкал меня пальцами. И это причиняет боль. Приятную боль.

― Нэйт... я не могу... принять это… ― Протягиваю руку к его волосам в попытке коснуться прядей, чтобы оттолкнуть.

― Руки и ноги на стол, Гвинет.

Я возвращаюсь в исходное положение, мои бедра сжимаются, и я чувствую себя так, будто горю.

― Это слишком. Не думаю, что смогу выдержать.

Он поднимает голову между моих бедер, и я немного разочарована, не знаю почему.

― Мне остановиться, малышка?

Не задумываясь, качаю головой.

― Отлично, потому что я этого не планировал. Теперь прикуси юбку, пока на твои крики не сбежался весь этаж.

Боже. Я забыла, что мы на работе и кто-то может услышать. Пожалуйста, пусть у него окажется какая-то звуконепроницаемая система, потому что не могу контролировать издаваемые мною звуки ― даже с юбкой во рту, ― когда он возвращается к сосанию и облизыванию. Но в этот раз все по-другому. На этот раз он преподает мне урок, учит меня, как правильно себя вести.

И когда его рот скользит к моему отверстию, я снова на грани. Но он не останавливается на этом. Он проникает языком в мое тугое отверстие, оно такое узкое, что не могу поверить, что прошлой ночью в него поместилось три пальца.

Я что-то бормочу, слюна стекает по юбке, когда Нэйт трахает меня своим языком, входя и выходя в ритме, от которого у меня перехватывает дыхание, и я в полном восторге.

Если он так трахается ртом, то каково будет с его членом? И мысль о его члене внутри заставляет меня кончить.

Я корчусь на столе, ноги подкашиваются, а сердце колотится в груди.

Нэйт продолжает сосать, лизать, трахать, вытягивая оргазм за оргазмом, пока я не оказываюсь на грани обморока.

Когда он, наконец, поднимает голову от моих ног, превратившихся в желе, я не обращаю на это внимания, потому что он облизывает свои губы. Те губы, которые сосали, покусывали и трахали мою киску.

Я заворожена этим видом, тем, как он демонстрирует то, как поглощал меня, как смакует меня на своем языке. Не могу отвести взгляд. Не могу даже сделать вдох.

― Ты на вкус как очень плохая девочка.

Ну, бл*дь.

Кажется, что-то покинуло меня и перешло к нему. Не знаю, что именно, но, думаю, что-то важное.

Жизненно важное.

И я не смогу это вернуть.

ГЛАВА 19

Натаниэль

Я никогда не любил играть в игры.

Это пустая трата времени и не имеет цели ― этим занимаются глупцы, чтобы почувствовать себя хитрыми или важными. Такого рода утверждения абсолютно ничего не значат для меня.

Если уж на то пошло, я тот, кто создает игры и устанавливает правила, которым все должны следовать.

Так что представьте моё чертово удивление, когда я обнаружил, что меня втянули в игру, на которую я не соглашался. В игру, которой вообще не должно было существовать.

Сейчас я нахожусь в самом эпицентре. Прямо здесь, в игре под названием Гвинет.

Ты можешь играть со мной сколько захочешь. Я буду твоей игрушкой.

Эти слова превратили меня в чертовски ненасытного зверя. Я не только завоевал её в середине игры, но и имел полное право играть с ней, мучить, терзать.

Неделя. Прошла неделя с того дня, когда я нарушил свой собственный регламент и привнес секс на рабочее место. Когда поглощал и смаковал её сладкую п*зду.

Я не смешиваю бизнес с удовольствием. Никогда. Это непрофессионально, хлопотно и чертовски отвлекает.

Вернее так я думал до неё, Гвинет, моей нежданной игрушки. Потому что когда сказал ей раздвинуть ноги, а затем принялся лакомиться ею, я точно не думал о риске.

И словно у наркомана, потребность в большем множилась с каждым днем.

Теперь я ищу это гребаное отвлечение.

Я говорю ей вести себя хорошо, но она этого не делает. На самом деле Гвинет не знает как. Она либо роняет что-то и наклоняется, чтобы поднять, выставляя свою задницу напоказ, либо флиртует с Кристофом.

Мы всего лишь разговариваем, говорит она мне. Мы друзья и мы разговариваем. Я не флиртовала с ним. Но, бл*дь, если она смеется с ним, и он единственный стажер, с которым она разговаривает, то это ― бл*дь, флирт.

Поэтому я вызываю её в свой кабинет, перегибаю через стол и вылизываю киску. Иногда ласкаю пальцами до тех пор, пока она не начинает кричать, извиваться и умолять. Мне нравится, когда она умоляет, когда её маленькое тело настолько в моей власти, что, если она не начнет умолять, то не сможет избежать моего гнева, и ей это известно.

Затем, когда прихожу домой, поднимаюсь в её комнату и приглашаю на ужин. Я учу её, как она должна вести себя на работе, что она должна быть сосредоточена на своей работе, а не на чем-то другом. Ей нельзя обедать с Себастьяном, Дэниелом и Ноксом. Да, один из них ― мой племянник, но все же. Она слишком непринужденно общается с ними, слишком жизнерадостна, слишком чуткая, и я, бл*дь, ненавижу это.

Меня также бесит, что теперь все, похоже, ждут от неё кексов. Она постоянно угощает ими всех, особенно IT-девушку и еб*анного Кристофа.

Она либо засиживается допоздна, либо просыпается рано, чтобы испечь их, подпевая, не попадая в ноты, когда Алекса воспроизводит её любимую группу Twenty One Pilots. Она никогда не говорила мне, что это её любимая группа, но она постоянно слушает их в ду́ше, когда выпекает или помогает Марте на кухне. Постоянно, вне зависимости от времени и места. Теперь я понимаю, что они словно её слуховые ванильные молочные коктейли и мороженое. Это то, что помогает ей сохранять покой, даже несмотря на то, что её покой достаточно громкий.

Это перебор. Все это: она, музыка, язык её тела. Потому что она не просто поет, слушает музыку и печет, она еще и танцует, также невпопад, как и поет.

Гвинет ― громкий человек, когда она одна. Она настолько громкая, что её трудно заглушить. Настолько громкая, что прерывает мою яростную тишину. Раньше я предпочитал небытие, отсутствие звуков и ясность ума, помогающие мне сосредоточиться и работать, но она нарушила мой покой, и каждый раз, когда я слышу её чертово: «Алекса, включи плейлист Гвен», я не могу удержаться и выхожу насладиться шоу.

Например, как сейчас.

Я прислоняюсь к кухонной двери и скрещиваю ноги в лодыжках. Вернувшись домой некоторое время назад, я принял душ, а затем спустился вниз за водой, завернувшись в полотенце. Это заставило Гвен уставиться на меня, выпучив глаза, а её щеки, уши и шея стали пунцовыми. Поэтому пришлось переодеться в треники и серую футболку. Иногда я забываю, что теперь живу не один, и что существует женщина, которая смотрит на меня так, словно я самый прекрасный и разочаровывающий человек, которого она когда-либо видела.

Раньше мне было наплевать на то, как меня воспринимают женщины. Да, мы с Кингом часто привлекали внимание своей внешностью и атлетическими телами, но это была игра. Поверхностная, бессмысленная игра, которая никак не влияла на мою жизнь. Так какого хрена я чувствую прилив гордости всякий раз, когда Гвинет смотрит на меня так, будто я единственный на свете мужчина?

Но вернемся к настоящему ― обычно я остаюсь снаружи, чтобы она меня не заметила, но, черт возьми, сегодня я наблюдаю за ней вблизи.

Держа лопаточку в качестве микрофона, она изображает из себя бэк-вокалистку того, кто в данный момент читает рэп. Энергичная музыка наполняет кухню, а она покачивает бедрами и дрыгает ногой, очевидно, потерявшись в песне.

Мне необходимо просмотреть материалы дела, но я сделаю это позже, когда она уснет. Когда вокруг будет тишина, и я смогу сконцентрироваться на работе.

Однако это гребаная ложь, потому что с тех пор, как эта суматошная девушка стала моей женой, я перестал понимать слово «концентрация».

Я постоянно думаю о ней. Всякий раз, когда работаю, на совещании или даже в суде, я думаю о ней, лежащей на моем столе с широко раздвинутыми ногами, стонущей мое имя и говорящей, что была очень плохой девочкой, и желающей, чтобы я научил ее быть хорошей. Хотя на самом деле она не имеет этого в виду, учитывая, что она всегда, так или иначе, непослушна.

И я не могу перестать думать об этом, о её скрытых наклонностях и сладком вкусе. Не могу остановиться с самого первого раза.

С тех пор, как прикоснулся к ней, и у меня появился стояк из-за еб*нной дочери моего друга.

Я закрываю глаза, чтобы отогнать эти мысли.

Когда снова открываю их, Гвинет прыгает под музыку, крича вместе с певицей о тишине. Той самой тишине, которую она в данный момент нарушает.

Исполняя очередное па, она поворачивается в мою сторону и замирает, её глаза расширяются, а микрофон в виде лопаточки всё ещё находится у ее рта.

― Нэйт. ― Мое имя вырывается взволнованным звуком посреди громкой музыки, прежде чем она прочищает горло и кричит: ― Алекса, стоп.

Музыка обрывается, и она морщится.

― Я была слишком громкой?

― Думаешь?

― Извини. Я думала, у тебя есть наушники с шумоподавлением или что-то в этом роде, поскольку ты никогда раньше не жаловался на музыку.

Потому что я всегда выхожу посмотреть. Но я не говорю этого, продолжая наблюдать за ней. У неё на щеках мука, она раскраснелась от пения и танцев. Чепчик прикрывает её рыжие волосы, но несколько непослушных прядей выбились, и она дует на них, когда они попадают ей в глаза.

― Я пеку, ― объявляет Гвинет, указывая на миски, муку, масло и беспорядок на столе.

― Вижу. Кексы, полагаю?

― Ага. Мне приходится печь больше, чем обычно, потому что Дэниел их крадет. О, и я экспериментирую со вкусами, потому что, как выяснилось, не все любят ваниль.

Я улыбаюсь, наблюдая за тем, как она дуется. Она на самом деле выглядит обиженной. Очень. Надеюсь, Кристоф не любитель гребаной ванили.

― Это богохульство, полагаю?

― Да! ― Она смешивает то, что находится в миске, мягкими, изящными движениями. ― Как можно не любить ваниль? Она успокаивает, вкусная и хорошо пахнет.

― И скучная.

Она резко вскидывает голову, её подбородок слегка дрожит. Когда она говорит, её голос звучит сдавлено, так, словно она вот-вот заплачет:

― Думаешь, ваниль ― это скучно?

― Временами.

― Но почему? Есть много вещей, в которые можно добавить ваниль, например, шампуни, гели для душа, эфирные масла и... и... торты, молочные коктейли и мороженое.

― Да, на самом деле много.

― И это лишь малая часть, ещё есть множество вариантов, например, ванильный соус, сливки, йогурт и смузи. Ты знал, что ее используют и во многих алкогольных напитках? Потому что она сглаживает резкость алкоголя.

― Это важно?

― Конечно! Должен быть баланс, и ваниль идеально подходит для этого.

― Ясно.

― Это значит, что ты передумал?

― Чтобы изменить моё мнение нужно нечто большее.

― Тогда я продолжу убеждать тебя. Однажды ты полюбишь ваниль и не сможешь без нее жить.

― Думаешь?

Она отрывисто кивает.

― Уверена.

― Это отлично и всё такое, но где ужин?

― А?

― Только не говори, что забыла.

Между её бровей залегла небольшая морщинка.

― О чем?

― Когда Марта попросила на сегодняшний день выходной, что ты ей ответила?

― Что я приберусь, приготовлю ужин и обо всем позабочусь.

Я приподнимаю бровь, и ее губы вытягиваются буквой «О».

― Точно.

― Я... увлеклась выпечкой. Ужин вылетел у меня из головы.

― С тобой такое часто происходит? Увлекаешься чем-то настолько, что забываешь обо всем остальном?

― Да, это сводило папу с ума. Иногда я читала книгу или убиралась, а он звал меня по имени, но не получал ответа. Тогда он находил меня и произносил второе имя (прим. пер.: Как правило, в англоязычных странах полное имя состоит из трех компонентов: первое имя, второе имя и фамилия), потому что думал, что так звучит строже, это не так, кстати. ― Она собирается улыбнуться, но замирает, и я вижу тот самый момент, когда она прогоняет воспоминания, словно этого никогда не было.

Гвинет не из тех, кто забудет об отце только потому, что он в коме. Но в последнее время, похоже, именно это и происходит. Она перестала заходить в его комнату, убрала их общую фотографию из прихожей и больше не говорит о нем. Только сейчас вскользь упомянула.

― Я что-нибудь придумаю, ― сказал я.

― Не надо. Я приготовлю пасту, когда закончу.

― Будет быстрее, если ты будешь печь, а я начну готовить.

Я открываю кухонные ящики в поисках того, что мне понадобится.

― Я не знала, что ты умеешь готовить.

Она смотрит на меня через плечо.

― Я жил один достаточно долго, чтобы научиться.

― Так ты готовишь только по необходимости? Ты не получаешь от этого удовольствия?

― Не особо.

― А что же доставляет тебе удовольствие?

― Работа.

Она закатывает глаза, укладывая тесто в маленькие формочки для кексов.

― Работа ― это не хобби.

― Может быть.

Я быстро нарезаю помидоры, а она смотрит на меня со странным восхищением.

― Вау, ты хорошо владеешь ножом, ― говорит она, потому что её легко отвлечь, и ей необходимо высказать все, что у неё на уме, затем она качает головой. ― В любом случае, должно быть что-то еще, что тебе нравится помимо работы.

― Нет.

Гвинет заталкивает противень в духовку, и когда прислоняется к грязной стойке, её топ задирается по бледному животу, а мука пачкает ее джинсовые шорты, бедра и даже кроссовки. Она не обрадуется, когда, наконец, заметит это.

― А чем... а когда ты с Аспен? Чем вы занимаетесь?

― Работаем.

― Правда? И больше ничем?

― Помимо работы ― нет.

Она слегка улыбается, затем говорит:

― Это печально.

Я выкладываю ингредиенты на сковороду, добавляю оливковое масло и немного чеснока.

― То, что мы трудоголики и не интересуемся ничем, что отнимает у нас время?

― Что у тебя нет хобби. Я найду тебе занятие по душе.

― Не стоит.

― Нет, это просто необходимо. Хобби ― важная составляющая. У всех, кого я знаю, есть хобби, а у некоторых ― несколько.

― Все, кого ты знаешь ― дети. Детей мало что интересует помимо развлечений.

― Неправда. Дэниелу и Ноксу многое нравится, например, спорт и клубы.

― Они тебе об этом сказали?

― Ага.

Несмотря на мои попытки сохранить спокойствие, я резко выпрямился. Дело в том, что я не могу перестать думать о том, как весело она болтает с этими двумя ублюдками. Да, она общительна, особенно с теми, кто хорошо к ней относится. И это, вероятно, ничего не значит, но не отменяет того факта, что эта мысль наполняет меня необузданным чувством, которого я никогда раньше не испытывал.

Безрассудное чувство, причину которого я не хочу знать.

― О чём ты с ними разговариваешь?

― О разном.

― Например?

― Ничего важного.

― Если это не важно, тогда не разговаривай с ними.

― Но они мне нравятся.

― Ты прекратишь общаться с ними и это окончательно.

― Нет.

― Гвинет.

― Я же не говорю тебе прекратить общаться с Аспен. Я веду себя как взрослый человек, хотя она мне и не нравится, так что ты не можешь мне указывать.

Я прищуриваюсь. Она становится всё более искусной в ведении переговоров и отстаивании своей позиции. Но я разберусь с этими двумя ублюдками и любой информацией о клубах, которую они ей скармливают.

Я наливаю в кастрюлю горячую воду и довожу её до кипения, пока Гвинет наблюдает за каждым моим движением.

― Почему тебе не нравится Аспен?

― Потому что... потому что она злая.

― Она была груба с тобой?

― Она вообще не разговаривает со мной.

― Именно. Так почему ты думаешь, что она злая?

― Все в «У&Ш» так думают.

― Мне не интересно, что думают о ней другие. Я спросил тебя.

― Ну... папа её ненавидит.

― Ты ― не твой отец, Гвинет.

― Все очень просто. Кто не нравится папе, не нравится и мне. Мы единое целое.

― Именно поэтому ты не навещаешь его уже неделю?

Она вздрагивает, её губы смыкаются. Значит, я прав. Она избегает его или своих чувств по поводу произошедшего с ним.

Тишина затягивается, слышится только звук кипящей воды.

Она щелкает ногтями в той быстрой, маниакальной манере, которая выдает её внутреннее смятение.

― Отвечай, Гвинет.

― Я... я была занята стажировкой. Я навещу его позже.

― Насколько позже? Завтра? На следующей неделе?

― Просто позже.

Она поворачивается, чтобы уйти, вероятно, чтобы спрятаться в ближайшем шкафу.

― Стой.

Она вздрагивает, её ногти все еще стучат друг о друга, но она не смотрит на меня.

― Повернись, Гвинет.

Она так сильно трясет головой, что сотрясается всё тело.

― Малышка, посмотри на меня.

Она очень медленно поворачивается, пока её прекрасные глаза не смотрят в мои. Они приглушены, серый заглушает другие цвета, перекрывая их, пока из каждого глаза не исчезает радость, и они становятся слишком безжизненными.

― Почему ты больше не хочешь навещать Кинга?

Если это из-за меня, потому что она чувствует себя слишком виноватой, что мы делаем это, пока он в коме, черт, я не смогу с этим справиться.

С моей совестью всё в порядке, я могу с ней справиться, но не могу смириться с мыслью, что её это тяготит.

Я старше и у меня есть жизненный опыт, и я смогу с этим справиться. А она нет. Она слишком молода и неопытна.

Несмотря на то, что Гвинет иногда не может заснуть и утверждает, что у неё опустошенный разум, она всё ещё невинна.

И чиста.

И я не должен, черт возьми, так стремиться очернить ее.

Она берет тряпку, смачивает её и начинает драить стойку. Сильно, быстро и целеустремленно. Но она трет один и тот же участок, задерживаясь на одном месте, продолжая оттирать его дочиста снова и снова.

― Потому что не хочу думать о том, что его больше нет. Потому что когда приду в больницу, почувствую ужасную вонь антисептика и войду в его палату, я знаю, что он не улыбнется мне, не обнимет и не назовет своим ангелом. Потому что он там, но на самом деле его нет. Потому что когда читаю для него, касаюсь его руки и плачу, не думаю, что он слышит меня. Если бы слышал, он бы вернулся. Он сказал, что не оставит меня, что он ― не мама. Но он не сдержал обещания. Бросил меня, как и она, и теперь его нет рядом со мной. И мне причиняют боль мысли о нем или о том, что мои родители ненавидят меня до такой степени, что бросили меня на разных этапах моей жизни. Так что нет, я не поеду ни завтра, ни на следующей неделе, ни в следующем месяце. А если и поеду увидеть его, то не буду с ним разговаривать, потому что злюсь на него из-за того, что он не сдержал своего слова. Поэтому буду думать, что он отправился в длительную командировку и скоро вернется. Только так я смогу держать себя в руках.

Гвинет замолкает, тяжело дыша, по её щеке течет слеза, которая попадает в рот, но она не обращает на это внимания, так как трет, трет и трет, быстрее, жестче, дольше.

Медленно подхожу к ней и беру её за руку. Она мокрая и покраснела. Она так сильно скребла поверхность, что стерла пальцы до крови.

Она все еще крепко сжимает тряпку, как сжимала кусок стекла в тот день, когда я рассказал ей о несчастном случае с Кингом.

― Отпусти.

Она качает головой, всё её внимание по-прежнему приковано к стойке.

― Прекрати, Гвинет.

Я сжимаю её запястье достаточно сильно, чтобы она ослабила смертельную хватку и выпустила влажную, окровавленную тряпку.

― А теперь посмотри на меня.

Она выполняет мою просьбу, хотя и нерешительно. Бл*дь. То, как она смотрит на меня настолько невинно и, бл*дь, с таким доверием, что у меня покалывает в груди.

― Кинг не бросал тебя, поняла? Это был несчастный случай. Если бы это зависело от него, он бы очнулся и вернулся к тебе. Он бы никогда добровольно не оставил тебя. Если не хочешь его навещать, я не буду заставлять, но думаю, что у него будет больше шансов очнуться, если ты продолжишь с ним разговаривать.

― Правда?

― Да.

Она покорно кивает.

― Мы все прояснили? Ты выбросила из головы мысли о том, что он тебя бросил? Он не такой, как твоя мать. Он ненавидел ту женщину. Нах*й ее. Ты слышишь? Пошла она на х*й за то, что оставила тебя на улице и свалила, словно гребаная трусиха.

― Да, нах*й ее.

― Отлично.

Она улыбается сквозь слезы, и мне очень нравится это зрелище ― то, как зеленый цвет вырывается на поверхность, поглощая серый. Гвинет никогда не расстраивается подолгу. Всегда стремится вперед и изо всех сил старается удержаться на плаву.

Потому что она особенная.

― Нэйт.

― Что?

― Ты не отругал меня за то, что я выражаюсь.

― У тебя есть поблажка.

― Да, бл*дь.

― Гвинет.

― Что? Ты сказал, что у меня есть поблажка.

― На один раз. ― Я осматриваю ее палец, и, к счастью, он больше не кровоточит. ― И прекрати причинять себе боль, или, клянусь гребаным богом...

― Что? ― произносит она с таким придыханием, что едва слышно.

У неё есть привычка ― знать о последствиях. Иногда я думаю, что она делает это специально, чтобы увидеть мою реакцию.

― Или я снова начну наслаждаться твоей сладкой киской, доведу до края, но не позволю кончить.

― О нет... только не это.

― Тогда перестань причинять себе боль.

― Это происходит на подсознательном уровне.

― Тогда измени настройки.

― И как мне это сделать.

― Практикуя самоконтроль и дисциплину, чтобы не выходить за рамки ожидаемого.

Она качает головой, но не убирает свою руку из моей. Словно для неё это также естественно, как и для меня.

― Это нереально, Нэйт. Люди иногда теряют контроль. Именно это делает нас людьми. Если бы все были идеальны, это было бы похоже на научно-фантастические фильмы, которые мне не особо нравятся. Я предпочитаю ужасы.

― Даже несмотря на то, что они тебя пугают?

― Мне нравится жить на грани... подожди. Откуда ты знаешь, что они меня пугают? Я не говорила тебе об этом.

― Кинг говорил.

На её лице появляется улыбка.

― И ты запомнил.

― У меня хорошая память.

― Неважно.

Она все ещё улыбается, когда встает на цыпочки. При её приближении в памяти всплывают образы двухлетней давности.

Но теперь все по-другому. Совершенно по-другому.

Мне не кажется странным или чертовски тревожным то, что она рядом. В отличие от тех времен, я не сомневаюсь в морали или гребаной человечности. Они могут отвалить.

Гвинет не целует меня, во всяком случае, не в губы. Её губы быстро касаются моей щетины, и она снова встает на подошвы ног.

― Спасибо, что поговорил со мной о папе. Не знаю, как бы справилась без тебя, Нэйт.

Бл*дь.

Бл*дь. Бл*дь!

Меня захлестывает невообразимое собственническое чувство, которое выкачивает из меня гребаную жизнь.

И на этот раз всё, о чем я могу думать, ― это слова, которые сказал своему лучшему другу в тот день, когда навестил его сразу после того, как выпустил своего зверя и завладел его дочерью.

Я забираю твоего ангелочка, Кинг, и она больше не будет чистой и невинной, потому что я заберу и это. Я должен чувствовать сожаление, но это не так. Я не буду извиняться за то, что собираюсь сделать. Не знаю, что именно она для меня значит и куда это нас заведет. Но одно я знаю точно.

Теперь Гвинет моя.

ГЛАВА 20

Гвинет

Вам знакомо чувство, когда вы счастливы, но предчувствуете, что, в конце концов, все превратится в эпическую катастрофу?

Да, сейчас это происходит со мной.

Потому что последние пару дней все было так спокойно, наполнено счастьем одним словом ― прекрасно. Папа положил свою руку на мою, когда я пришла к нему на следующий день после разговора с Нэйтом. Он сжал ее, совсем чуть-чуть, и я чуть не упала в обморок от счастья.

Врач не дал мне особой надежды и сказал, что, скорее всего, это подсознательная двигательная реакция и ничего не значит, но я не верю в это. Уверена, что папа хочет очнуться. И я думаю, таким образом он приветствовал мое возвращение, потому что прошло некоторое время с тех пор, как я навещала его в последний раз.

Я извинилась за то, что предала его забвению, пока он еще жив. Сказала ему, что не хотела этого и просто испугалась того, что он бросил меня, как это сделала мама, и именно в тот самый момент он сжал мою руку.

Поэтому я больше чем уверенна, что доктор ошибается, потому что папа слушал и отвечал мне, поэтому теперь я знаю, что он рядом и никогда не оставит меня.

Он не моя мать.

После этого у меня поднялось настроение, и я продолжаю навещать его при каждом удобном случае, рассказывая о том, как прошёл мой день, а затем работаю над поручениями, которые дает мне Нэйт.

Боже, какой же он строгий придурок.

Великолепный, но все же придурок. У него отсутствует хладнокровие, когда дело касается работы ― хотя он совершенно не возражает прерваться, чтобы приказать мне сесть на его стол или диван и полакомиться «своей» киской, по его словам. Она перестала быть моей в тот момент, как только он назвал ее своей.

Но в остальном, он не делает мне поблажек. Черт, он может быть требовательным специально, потому что он засранец.

Я достаточно хорошо знаю Нэйта, чтобы не иметь никаких иллюзий относительно привилегированного отношения с его стороны, но, по крайней мере, он мог бы относиться ко мне так же, как другие партнеры относятся к своим стажерам. Не думаю, чтобы кому-то из них было так тяжело, как мне.

Когда мы дома одни, все по-другому. Теперь он приходит посмотреть, как я пеку, и, по-моему, не возражает против громкой музыки. И у меня была миссия найти ему занятие по душе, так что за последнюю неделю мы играли в карточные, настольные и все игры, которые я только могла придумать. И каждый раз я проигрывала, и Нэйт говорил: дальше. Мы смотрели различные фильмы и активно отдыхали, устраивали пикники и ходили в парк. Не думаю, что ему было интересно что-то из этого, но он потакал мне. И при этом говорил, чтобы я бросила эту затею.

Но я не собиралась этого делать.

Это ненормально, что он ничем не наслаждается. Поэтому я обязательно найду что-нибудь в знак благодарности за все то счастье, которое он приносит мне в эти дни.

И оргазмы.

Развратные, очень развратные оргазмы.

Если бы мне удалось избавиться от чувства, что что-то не так, мне стало бы спокойнее. Но с каждым мгновением становится только хуже. Возможно, это потому что сегодня я не видела Нэйта.

Прошлой ночью я заснула у него на коленях, пока мы смотрели фильм ужасов. Как и говорила Нэйту, я никогда не бегу от своих страхов.

Я все еще иногда прячусь в шкафу с блокнотом, но в последнее время делаю это нечасто.

В последнее время не страдаю от бессонницы, потому что сплю словно младенец, используя его бедро в качестве подушки.

Я проснулась в своей постели одна, и нет, я не была разочарована. Ну, возможно, чуть-чуть.

Как бы то ни было, когда я спустилась вниз, его уже не было. Марта сказала, что рано утром он ушел на работу, и когда обнаружила, что он оставил мне записку с одним словом: «Позавтракай», спрятала ее в карман. Не то чтобы я коллекционировала его записки. Ладно, именно так я и делаю.

Когда я пришла в «У&Ш», его не было. Грейс сказала, что сегодня у него выездные встречи.

Так что, возможно, именно поэтому у меня плохое предчувствие. Потому что я не видела его сегодня. Это безумие, ведь до этого я как-то жила, хотя видела его очень редко, но в данный момент то, что я не видела его целый день... нарушает мое равновесие.

― Земля вызывает Гвен, ― раздается мужской голос.

Я выхожу из оцепенения и обращаю внимание на Криса и Джейн. Мы обедаем вместе в отделе информационных технологий, потому что мы крутые ребята и нам плевать на толпу в кафетерии. И потому что Джейн не любит, когда вокруг слишком много людей. Из-за этого она становится нервной и неуклюжей, поэтому мы с Крисом присоединяемся к ней.

― Наконец-то вернулась в мир живых? ― спросил он.

― Я все время была здесь, ― вру сквозь зубы.

― Нет, это не так.

― Да, он прав, ― поддерживает его Джейн, жуя сэндвич.

― Эй! Ты на чьей стороне, Джейн?

― Ни на чьей?

Я пихаю ее плечо своим.

― Ты же помнишь, что я первая появилась в твоей жизни. Крис что-то типа дополнения.

― Кого ты называешь дополнением?

Он крадет мою картошку фри и закидывает ее в свой рот, прежде чем я успеваю его остановить.

― Ты!

― Лгунья. Ты любишь меня, Гвен.

― Что-то мне подсказывает, что в данный момент я не прочь тебе вмазать.

― Э... мне стоит уйти? ― говорит Джейн с невозмутимым лицом. ― Может, вам снять комнату или что-то в этом роде?

― Не в этом смысле, ― говорю я.

― Да, мы не вместе. ― Крис постукивает себя по груди. ― Она разбила мое бедное маленькое сердечко, поэтому я пытался заполнить его и пустился во все тяжкие.

― Ты имеешь в виду, что шатаешься по клубам? ― спросила я.

― Ты не имеешь права осуждать, детка.

― Погодите, между вами что-то было? ― Джейн переводит взгляд с одного на другого.

― Крошечная искорка, которую Гвен безжалостно растоптала. Не ведись на ее внешнюю невинность. Она разбивает сердца.

Он притворяется грустным и приподнимает брови, глядя на меня. Придурок.

― Да, я поняла, что Крис слишком хорош для меня. Но, эй, я могу свести вас, ребята.

― Какого хрена? Я ранен, Гвен. Думаешь, мне нужна твоя помощь, чтобы подкатить к Джейн?

― Возможно, тебе нужна поддержка или что-то в этом роде.

― Спасибо, ребята, но... у меня другие предпочтения.

Мы одновременно поворачиваемся к ней, а она продолжает невозмутимо пить воду.

― Ты играешь за другую команду? ― спрашиваю я, а затем говорю: ― Извини, я не должна была спрашивать об этом. Ты не должна отвечать.

― Я не лесбиянка. Мне просто... нравятся мужчины постарше.

― Оу, ― одновременно воскликнули мы с Крисом.

На самом деле Джейн моя ровесница, хотя изначально я думала, что ей за двадцать. Она гений ― рано окончила колледж и начала работать здесь незадолго до меня.

Но все эти детали отходят на второй план. Только одно важно и не выходит у меня из головы: тот факт, что ей нравятся мужчины постарше. Я знала, что она привлекла мое внимание не просто так.

― Я слегка ранен, ― выдохнул Крис. ― Мне срочно нужно постареть, чтобы заинтересовать вас, дамы.

― А я-то тут при чем? ― шепчу я, откусывая большой кусок от своего бургера.

― Ой, да ладно, ты же запала на Натаниэля.

Я давлюсь едой, и Джейн протягивает мне бутылку с водой. Я выпиваю ее, но это не избавляет от жжения в горле. Смотрю на Криса так, словно у него две головы.

― Почему, черт возьми, ты так считаешь?

― Ты смотришь на него так, как будто он ― сотворенный по твоему заказу бог, и ты не выживешь, если не будешь поклоняться ему.

― Я... это неправда.

― Да, это правда, ― подтверждает Джейн.

― Вы знали это все время? ― Я опускаю голову. ― Не могу поверить, что настолько очевидна. Интересно, многим ли это известно?

― Они не так хорошо знают тебя, как мы, поэтому, скорее всего, не догадываются, ― объясняет Крис.

― Не думаю, что Натаниэль что-то подозревает, ― говорит Джейн.

― Да, он вызывает ее при любой возможности. ― Крис крадет еще картошку фри, и у меня не возникает желания остановить его. ― Однако он отлично контролирует себя, чтобы сказать наверняка. Так что я бы сказал, что все тяготы выпадают на ее плечи.

― И ей не удается искусно действовать. Она в депрессии из-за того, что не видела его все утро.

― Серьезно?

― Эй! Может, перестанете говорить обо мне, так словно меня здесь нет?

― Только при условии, если ты расскажешь нам, когда это началось. ― Крис сужает глаза. ― До того, как ты порвала со мной, верно?

― Не знаю.

― Не знаешь? ― спрашивает Крис, пока Джейн открывает новую бутылку воды и пьет из нее через соломинку.

Иногда она ведет себя словно принцесса.

― Да, не знаю. Это просто произошло. Не уверена, как это развивалось, быстро или постепенно, но знаю, что все стало очевидно, когда мне исполнилось пятнадцать лет. И с этим невозможно бороться. Поначалу я старалась. Очень, очень старалась. Он лучший друг и партнер папы, он его ровесник, и мне казалось, что это неправильно. И именно поэтому я изо всех сил пыталась его забыть. Но у меня не получилось.

И иногда это причиняет боль. Как сейчас, когда его нет рядом, и я не могу позвонить или написать, потому что он на встрече, и я не должна его беспокоить.

― А он? ― спрашивает Крис. ― Он разделяет твои чувства?

― Он... он присматривает за мной, пока мне не исполнится двадцать один год.

Крис крадет у меня еще картошку фри.

― Так твои чувства безответны?

― Наверное.

Ну, касаемо влюбленности и глупых чувств точно. Физически ― нет, потому что я знаю, что он хочет меня так же сильно, как и я его.

― Это зависимость, ― внезапно объявляет Джейн. ― Он тебе нравится, но он всего лишь опекает тебя. Это ненормально.

― Это не так.

― В каком-то смысле так и есть, ― подхватывает Крис. ― Я имею в виду, что было бы жутко, если бы он начал трахать дочь своего лучшего друга.

― Почему ты считаешь, что это жутко? ― практически закричала я. ― Я думала, ты не будешь осуждать, Крис.

― Конечно, нет. Я просто рассуждал об этом с точки зрения твоего отца. Как думаешь, он бы сиял от счастья, если бы узнал, что лучший друг воспользовался его дочерью, когда он должен был заботиться о ней? Он же старше. Ему следует думать о последствиях.

― Он не воспользовался мной. Это мой выбор. Мне двадцать, и я могу сама принимать решения.

― Эй, успокойся. ― Голос Криса смягчается. ― Я просто хотел, чтобы ты взглянула на ситуацию с другой точки зрения. Садись.

И тут я понимаю, что стою, зажав бургер в кулаке. И меня бесит, что я так быстро вышла из себя и чуть не сорвалась. Если бы на моем месте был Нэйт, он бы так себя не вел. Потому что он старше и мудрее, и, возможно, Крис в чем-то прав. Возможно, я не думаю о последствиях.

Я сажусь, откидываюсь на спинку стула, глаза щиплет, сердце замирает в груди. Если люди, которые знают меня лучше других, втайне осуждают, то как к этому отнесутся другие? Нэйт был прав, когда решил держать брак в секрете.

Он думал о будущем, в то время как я застряла в настоящем. Он понимал, что если новость о нашем браке станет достоянием общественности, и люди начнут осуждать меня, тогда я отреагирую слишком остро и все испорчу.

― Если ты ему нравишься, то это меняет дело, ― тихо говорит Джейн. ― Это значит, что ваши чувства взаимны, и ты не гоняешься за мечтой.

Я нравлюсь ему.

Ну, я так думаю.

Да?

Я имею в виду, зачем ему говорить все эти вещи о моем папе, если я ему не нравлюсь?

Но, возможно, он просто играет роль опекуна.

Но опекун не стал бы так прикасаться ко мне. Не стал бы говорить пошлости при одном воспоминании, о которых мне необходим холодный душ.

Хотя это могло быть только для этого. Для секса.

― Так вот где ты пропадаешь.

Мы смотрим на дверной проем, где стоит Нокс, прищурившись глядя на Криса ― своего стажера.

Но от звука его голоса, словно статуя, замирает Джейн.

Она перестает потягивать воду через соломинку. Пялится на Нокса, стоящего в дверном проеме с расправленными плечами. Его поза агрессивна ― что необычно для такого человека, как он.

Крис встает, на его лице появляется очаровательная улыбка.

― Я обедал. Но уже закончил.

― Тогда почему ты по-прежнему здесь?

Голос Нокса звучит очень серьезно, я не часто слышу подобные интонации в его тоне. Обычно он игривый рядом со мной, но сейчас он похож на британского злодея.

Мой друг, должно быть, тоже это чувствует, потому что ускоряет шаг и выходит из комнаты информационных технологий. Нокс не уходит. Он продолжает смотреть в нашу сторону. Раньше я думала, что он смотрит на Криса, но он смотрит на компьютер. Или на Джейн, но зачем ему на нее пялиться? Никто не знает о ее существовании. Нэйт называет ее IT-девушкой, и только потому, что я говорю о ней. Для всех она невидимка, и ей это нравится.

― Аспен ищет тебя, Гвен, ― говорит он мне, медленно разрывая зрительный контакт с Джейн, переводя на меня взгляд.

― Зачем?

― Понятия не имею. Но тебе не следует задерживаться. Она не любит ждать.

Я встаю, сопротивляясь желанию закатить глаза. Аспен ― последний человек, которого я хочу видеть. Но я стажер, а стажеры не должны вести себя как упрямые маленькие сучки по отношению к старшим партнерам.

Джейн так резко и крепко хватает меня за рукав рубашки, что я чуть не грохнулась. Я смотрю на нее сверху вниз, и даже, несмотря на толстые стекла очков, в ее глазах отражается тревога.

― Гвинет.

В голосе Нокса слышны нотки нетерпения. Раньше я не видела его таким, и мне бы не хотелось портить с ним отношения. Никогда.

― Один момент. ― Я наклоняюсь к Джейн и шепчу: ― Что случилось?

На долю секунды она крепче сжимает мою рубашку, а затем отпускает и бурчит в ответ:

― Ничего.

Ее ответ не убеждает меня, учитывая тот факт, что только что она выглядела так, словно увидела привидение. Но в тоже время я не хочу злить Нокса, поэтому бросаю остатки бургера в мусорное ведро и протискиваюсь мимо него. Ожидаю, что он последует за мной, но он не двигается с места.

Странно.

Поднимаюсь на лифте и направляюсь в офис Аспен. Я здесь не впервые, ранее мне приходилось приносить ей файлы, и мне здесь не нравится.

Ее секретарь говорит, что я могу пройти к ее кабинету, стучу в дверь, дожидаясь позволения войти, а затем захожу внутрь.

У нее огромный кабинет, аккуратный и немного в мужском стиле, хотя она самая элегантная женщина из известных мне. И если честно, то я понимаю, почему такие люди, как Джейн или Крис, уважают ее. Она очень трудолюбива и добилась успеха в мире, где доминируют мужчины. Наверное, следует отдать ей должное, но это выше моих сил.

Мало того, что папа всегда отзывался о ней, как о ведьме, так еще единственный мужчина, с которым она близка ― Нэйт.

Это мог быть любой мужчина, но почему именно Нэйт?

― Ты вызывала меня? ― спрашиваю я, как только оказываюсь внутри.

Аспен поднимает взгляд от стопок папок, сложенных перед ней.

― Нет.

― Нокс сказал, что... Должно быть, это какая-то ошибка. Тогда...

― Подожди.

Она встает из-за стола и направляется в мою сторону, возвышаясь надо мной. Клянусь, она сделала это специально. Ей нравится быть выше, красивее и старше меня. Ей нравится иметь преимущество во всем.

Ведьма.

Она скрещивает руки на груди, и я делаю то же самое. Что? Она не единственная, кто обороняется.

― Вероятно, Нэйт не говорил тебе, но я считаю, что ты должна знать.

В горле словно застрял ком размером с кулак. Что мне следует знать? Что он состоит с ней в отношениях, и они поженятся, как только я достигну совершеннолетия, и он разведется со мной?

Успокойся, Гвен, успокойся.

― Что я должна знать?

― Несчастный случай с Кингсли, возможно, не был несчастным случаем.

Значит, дело не в ее отношениях с Нэйтом. Фьюх.

― Подожди. Что?

― Эксперты обнаружили, что у его машины проблемы с тормозами. Незначительные, их можно было обнаружить во время техосмотра. Но Кингсли давно не проводил диагностику своей машины, поэтому полиция решила, что это несчастный случай.

― Ага, и что?

― И что? Неужели ты думаешь, что Кингсли упустил из виду проблемы с машиной? Этот человек ничего не упускает.

― Хочешь сказать?.. ― Меня словно кто-то душит, нечем дышать. ― Хочешь сказать, что кто-то испортил тормоза?

― Даже не знаю. А ты как думаешь?

― Конечно, нет! Кто мог желать ему зла?

― Ты сейчас серьезно, Шоу? У него больше врагов, чем денег. Для тебя он мог быть любящим папочкой, но для всех остальных он беспощадный дьявол.

― Нэйту известно об этом? Он знает о подозрениях и не сказал мне?

― Он считает, что это ерунда. У нас нет доказательств, а значит, мы не можем запросить повторное расследование.

― Тогда зачем ты говоришь мне об этом?

― Чтобы ты была начеку, порождение Шоу. Ты слишком наивна. Если это правда, и кто-то пытался убить Кингсли, возможно, ты будешь следующей.

― Не знала, что ты беспокоишься обо мне.

― Конечно, нет. ― Она прочищает горло. ― Я беспокоюсь о фирме, и о Нэйте, который будет втянут в твои проблемы.

― Он мой муж.

― Фиктивный.

Я поджимаю губы.

― Возможно, и не особо фиктивный.

― Что?

― Н-ничего.

Черт, я чуть не выдала ей наш секрет. И снова мое самообладание чуть не взяло верх. Клянусь, все дело в ее лице. Оно слишком красивое, слишком ухоженное, и я ненавижу это.

Ненавижу её.

Но ее слова не выходят у меня из головы весь день. Кто хочет причинить боль папе?

Решаю провести самостоятельное расследование. Крис соглашается помочь в нерабочее время и извиняется за то, что ранее осуждал меня.

Мы едем на его «Харлее» в полицейский участок, где я требую предъявить документы об аварии папы, но меня отшивают.

Однако я не двигаюсь с места до тех пор, пока детектив полиции Нью-Йорка, который знаком с папой, не впускает меня в свой кабинет и не закрывает дверь.

Я сажусь на стул из искусственной кожи и смотрю на детектива Форда. Он высокий, худощавый, лысый и чернокожий. Я бы не назвала его папиным другом, так как он иногда идет против него. Серьезно, Нэйт ― единственный друг папы. Все остальные ― просто знакомые. О, и у детектива Форда повышенное чувство справедливости, так что в этом мы с ним похожи, потому что папа определенно не такой.

― Вы не должны здесь находиться, мисс Шоу.

― Мне нужна информация об аварии папы.

― Информация, ― повторяет он, слегка прищурившись.

― Да. С кем он разговаривал и все такое.

― Зачем?

― Потому что до меня дошли слухи о том, что его авария могла быть подстроена.

― У вас есть доказательства?

― В то утро у него был выходной.

― Выходной?

― Он вел себя не как обычно, был очень взвинчен.

― Почему вы не упомянули об этом раньше?

― Раньше я не думала, что это важно. Пожалуйста, я хочу знать, что произошло.

― У нас ничего нет, мисс Шоу, поскольку мы не считаем, что на вашего отца было совершенно покушение. Вам следует вернуться домой, и в следующий раз, возможно, вам стоит прислать Натаниэля.

― Это касается моего папы. Мне не нужно никого присылать.

Детектив Форд все равно выпроваживает меня, поскольку я отняла у него очень много времени. Я выхожу из участка с поникшими плечами.

― Не повезло? ― спрашивает Крис, когда замечает меня.

― Нет.

― Возможно, тебе стоит обратиться к Нэйту. Он ведь адвокат твоего отца, верно? Он сможет найти подход к копам.

― Он скрыл это от меня. И сейчас волшебным образом не решит мне помогать. Я должна докопаться до истины и найти способ... о, камера наблюдения! Видео больше не является уликой, и я могу попросить компанию прислать запись.

― Если их не приобщили к доказательствам, то, вероятно, там ничего нет.

― Не узнаю, пока не попытаюсь.

К тому времени, как Крис высаживает меня у дома, я чувствую головокружение. Мне нужно связаться с автомобильной компанией, у которой сейчас находится поврежденный автомобиль, и получить отснятый материал. Наверное, мне следует умерить надежды, но я ничего не могу с собой поделать.

С тех пор как папа впал в кому, я чувствовала себя беспомощной, словно ничего не могла сделать, что отчасти и стало причиной того, что я позволила мрачным мыслям о том, что он бросил меня, зародиться во мне.

Но сейчас я могу свернуть горы.

Сейчас я могу докопаться до истины. Если есть кто-то, кто пытался причинить вред папе, я уничтожу его.

Я машу Крису, когда звук его «Харлея» наполняет окрестности. Соседи определенно ненавидят его ― и, вероятно, меня за то, что стала причиной его появления.

Я бегу к лестнице, чтобы добраться до папиного кабинета и узнать контакты автомобильной компании.

И застываю на месте, когда пространство наполняет зловещий голос.

― Что я говорил о езде на гребаном мотоцикле, Гвинет?

ГЛАВА 21

Гвинет

Моё тело покрывается мурашками, и я готова грохнуться в обморок от потрясения, услышав его голос.

Я прижимаюсь спиной к стене, моё тело оживает. Мне не хватает кислорода, пальцы ног сжимаются в белых кроссовках, грудь вздымается в бешенном ритме. Соски напрягаются, киска сжимается.

Это всего лишь голос, черт возьми, голос среди миллиардов других, однако это не просто какой-то голос. Это его голос. Человека, в которого я не должна влюбляться, потому что это одна из форм зависимости.

Это вредно для здоровья.

И папа убьет его, когда узнает об этом.

Но все эти мысли испаряются, всё это не имеет значения, потому что то, что я чувствую, в моём сознании кажется нормальным, и папы здесь нет. Он всё ещё не желает приходить в себя, так что обо всем остальном я подумаю, когда он очнется.

В данный момент существую только я и строгий голос Нэйта, в котором можно различить гнев. В нём есть легкая вибрация, и хоть он и звучит спокойно, я знаю, что это не так. О, и ругательства. Он ругается только когда злится или возбужден. Не думаю, что прямо сейчас он возбужден.

В любом случае, голос Нэйта, вероятно, следует занести в список, чтобы я могла снизить чувствительность и не нервничать каждый раз, когда слышу его. Потому что, хоть, очевидно, он в плохом настроении, все, о чем я могу думать, ― это неприличные слова, которые он шептал, рычал и приказывал этим голосом.

― Отвечай, ― настаивает он, всё ещё злой, всё ещё на грани.

Я смотрю на него и думаю, что лицо Нэйта тоже должно быть в списке. И тело Нэйта тоже, и, если уж на то пошло, само присутствие Нэйта. Потому что он превращает меня в комок нервов. Он словно вор, крадущий мое дыхание и рассудок.

Но я не могу перестать пялиться на него, на его силуэт, залитый послеполуденным солнцем, на великолепные волосы, настолько идеальные, что мне хочется запустить в них пальцы и немного взъерошить, возможно, это и его немного растормошит, потому что он идеален, и я ненавижу это.

Ненавижу эту зависимость.

― Мы с Крисом решили прогуляться.

Не могу рассказать ему о полиции, потому что он позаботится о том, чтобы я ничего не нашла. Прекратит моё расследование, и если я буду настаивать на его продолжении, он займётся им.

И это зависимость, верно? Оставлять всё в его руках и позволять ему со всем справляться. И поскольку мне противна сама мысль об этом, я исправлю это. К черту это слово. К черту зависимость. Я больше не буду зависеть от него. Отныне я буду заботиться обо всём сама, чтобы никто больше не мог произнести это слово.

Я добавляю зависимость к глупому списку, который продолжает расти.

― Вы с Кристофом решили прогуляться, ― повторяет он медленно, угрожающе, и у меня начинают дрожать руки. Они сотрясаются так сильно, что, уверена, он видит, какой эффект производит на меня. Он видит, как сильно выводит меня из себя. И я не скрываю этого, потому что в его глазах бушует тьма, от которой у меня перехватывает дыхание.

Его реакция на мою дрожь ― неправильная. Моя реакция на него ― ещё более неправильная.

Мы оба неправы.

― Да. Мы решили прогуляться.

― Где?

― Неподалёку.

― Неподалёку ― это, бл*дь, не ответ, Гвинет. Куда вы ходили?

― В... э-э... парк. ― Только я могла выбрать такое глупое, отстойное место, но я совершенно не умею врать, и это первое, что пришло мне на ум. Я должна была сказать ему, что мы были дома у Криса или что-то в этом роде, чтобы оценить реакцию Нэйта.

Но мне не нужно ничего оценивать, потому что в данный момент он приближается ко мне, на самом деле крадется, стиснув зубы, а его широкие плечи закрывают горизонт, по крайней мере, для меня.

― Ты поехала в парк на заднем сиденье мотоцикла Кристофа, верно?

― Ага.

― И что же вы там делали?

― Да всяко разное.

― Что это значит?

― Ну, мы разговаривали и...

Я замолкаю, потому что Нэйт прямо передо мной, и я опьянена запахом и теплом, исходящим от его груди.

― И?

Я резко вскидываю голову, и ударяюсь ею о стену, но это не имеет значения. Я теряю ощущение боли и реальности, когда он так нависает надо мной. Из-за его огромных размеров чувствую себя крошечной, сжимаю бедра, потому что уверена, он чувствует моё возбуждение, реакцию, на разницу в размерах.

― Продолжай. Что ещё он делал? Он прикасался к тебе?

― Ч-что?

― Он прикасался к твоему лицу? ― Он гладит меня по щеке, его кожа горячая. Или, возможно, моя, поскольку я готова воспламениться.

― Нет.

Он проводит ладонью по моему горлу, по точке пульса, которая вот-вот лопнет, и прольется моя кровь.

― А здесь? Этот ублюдок трогал тебя здесь?

― Нет...

Рука, которая только что касалась моего лица, обхватила горло. Крепко. Не настолько плотно, чтобы перекрыть кислород, но достаточно сильно, чтобы моё внимание было сосредоточено на нём и на нервных окончаниях челюсти в том месте, где её касается его большой палец.

Другой рукой Нэйт хватает мою рубашку и тянет, с легкостью разрывая её. Я не вижу разлетающихся пуговиц, но слышу их звук, когда они рассыпаются по лестнице.

Моя грудь выпячивается, она прикрыта лифчиком, но это ненадолго. Он дёргает его вниз, разрывая бретельки на моих плечах, я ахаю, звук настолько возбужденный, что не сразу понимаю, что он исходит от меня.

Нэйт обнажает мою бледную грудь с двумя твердыми розовыми сосками, которые ноют и твердеют с каждой секундой.

И воздух, попадающий на них, не имеет к этому никакого отношения.

Он обхватывает мою грудь огромными ладонями, сильными, жилистыми руками, и сжимает кончики вместе с такой силой, что я хныкаю.

― Он трогал эти сиськи? Щупал их, Гвинет?

― Нет... он этого не делал.

― А пытался? Ты бы позволила ему?

― Нет…

Не могу перестать хныкать и в тоже время стонать, потому что Нэйт сжимает мою грудь, сдавливает соски, и они становятся более тугими и чувствительными, чем когда-либо раньше.

Волны удовольствия захлестывают меня, мои трусики промокли от возбуждения, я знаю, что вскоре он тоже это почувствует. Он собирается выяснить, как сильно влияет на меня, когда отпускает моё горло и расстегивает молнию на юбке, позволяя ей упасть вокруг лодыжек.

Нэйт обхватывает меня руками поверх трусиков, впиваясь длинными пальцами в жаждущую сердцевину с неистовой собственнической силой, которая заставляет меня приподняться на цыпочки.

― А здесь?

Я борюсь за глоток кислорода, потому что не могу говорить. Даже думать не могу. Его мощь слишком грубая и плотная, обволакивает моё горло, которое всё ещё покалывает от его хватки.

― Ответь, малышка. Он прикасался к этой гребаной киске?

― Нет...

― Не прикасался, да?

Он сжимает мои соски, затем скользит пальцами по влажным складочкам и дразнит чувствительную плоть, и хотя это происходит через материал, я приближаюсь к той грани, до которого может довести меня только Нэйт.

Я нахожусь в том состоянии, где ничто и никто другой не имеет значения. Где есть только я и он, без осуждения, навешивания ярлыков и прочего дерьма.

― Он не может прикасаться ко мне там, ― выдыхаю я.

― И почему же?

― Потому что это принадлежит тебе.

Его челюсть сжимается, сейчас он очень сильно возбужден, его ноздри раздуваются, и чувство собственничества волнами накрывает меня. Вот почему я говорю подобные вещи: знаю, что они заставляют его потерять контроль и превратиться в могущественного доминанта, способного разнести мой мир на куски.

А потом Нэйт ругается, и я становлюсь ещё более влажной от мысли, что он хочет меня так сильно, что не может сдержаться. Другие мужчины звучат грубо, когда ругаются, а он безумно сексуален, когда сквернословит.

― Что принадлежит мне? ― Его голос становится гуще, глубже.

― Моя киска. Она твоя.

― Еб*ть.

― Да, пожалуйста, трахни меня.

Он закрывает глаза, и даже при том, что его челюсть сжата в жесткую линию, думаю, он пытается вызвать в себе некую форму терпения, но когда снова открывает глаза, он далёк от спокойствия. Напротив, его глаза практически черные из-за теней, покрывающих его мужественное лицо.

― Что ты только что сказала, малышка?

― Трахни меня.

Теперь это едва слышное бормотание, немного неуверенное, поскольку он сильно сдавливает мои соски и клитор, играя с тугими кончиками, дразня и перекатывая их между большим и указательным пальцами. И давление усиливается, и вот-вот поглотит меня.

И я позволяю этому случиться.

Конечности расслабляются, когда оргазм захлестывает меня. Он долгий, плавный и естественный, точно такой же, как и всё в нём.

Затем Нэйт приподнимает меня и снимает трусики, осознаю я в тумане удовольствия, поэтому поднимаю дрожащие ноги по одной, чтобы помочь.

Теперь я полностью обнажена ― если не считать порванной рубашки и лифчика, ― в то время, как на нём всё ещё деловой костюм, и по какой-то причине это немного повышает градус. Чтобы сделать ситуацию ещё более невыносимой, он засовывает мои трусики себе в карман. У него, должно быть, уже целая коллекция моего нижнего белья ванильного цвета, но я продолжаю покупать их, одного и того же цвета, снова и снова.

И затем его руки снова на мне, одной обхватывает мою талию, а другая скользит в меня.

― Ты дрожишь словно осиновый лист после простого клиторального оргазма и думаешь, что сможешь принять мой член в эту тугую п*зду?

― Я... попробую.

― Что, если не сможешь? Что, если начнешь плакать, потому что это больно?

― Всё будет хорошо. ― Мои губы дрожат, а в горле так пересохло, что трудно глотать. ― Потому что после ты заставишь меня чувствовать себя хорошо. Ты заставишь меня улыбаться после того, как я заплачу.

― Ты уверена, что так и будет, да?

― Да.

― Но ты сказала, что будешь моей игрушкой, а игрушки ломаются.

― Только не я.

Странное выражение появляется на его лице, когда он отпускает моё бедро и расстегивает свои брюки. Я не могу сдержать тихий вздох, вырывающийся из меня.

Он огромен.

Я чувствовала его эрекцию на животе, заднице, киске — везде — и предполагала, что он, вероятно, большой, но ничто не могло подготовить меня к зрелищу, открывшемуся передо мной.

Его член не только длинный и толстый, но жилистый и твердый, настолько твердый, что у меня текут слюнки, а киска сжимается вокруг его пальцев.

Капля прозрачной жидкости скатывается по бокам и прилипает к его руке, которая поглаживает член по всей длине. Нэйт не нежен, хотя и медлителен, и я впадаю в транс от того, как он прикасается к себе. Это настолько гармонично, что мне хочется заменить его руку своей, а еще лучше ― своим ртом.

― Он такой большой, ― бормочу я, затаив дыхание.

― Ты передумала? Боишься, что мой большой член порвет твою крошечную киску?

Боже. Ему нужно перестать говорить такие вещи, иначе я не смогу сосредоточиться. К черту, я и так не могу сосредоточиться.

Или, может быть, я слишком сосредоточена на нём, на этом моменте и на том, как его член поместится внутри меня.

― Я передумала. Думаю, он может порвать меня.

Я прикусываю губу.

― Так и есть.

― Все в порядке. ― Я протягиваю руку к его лицу, а не к стволу, и глажу холодными, потными пальцами щетину. ― Потому что это ты.

Чувствую, как напрягаются мышцы его челюсти под моей ладонью, и знаю, что он на пределе, возможно, даже больше, чем я, потому что он стонет. Его стон глубокий, грубый и одновременно со стоном он вытаскивает свои пальцы из меня.

― Теперь я тебя по-настоящему трахну, малышка.

Я вскрикиваю, когда он поднимает меня в воздух, одной рукой подхватив под задницу. Для него это так легко, словно он не держит человека, и я вынуждена отпустить его лицо, чтобы обвить руками шею.

Затем оказываюсь в ловушке между твердыми выступами его живота и стеной. Я немного возвышаюсь над ним, впервые смотрю на него сверху вниз, мои ноги болтаются в воздухе.

― Обхвати меня ногами и держись крепче.

Обхватываю ногами его узкую, мускулистую талию, пока он скользит головкой члена вверх и вниз по моим чувствительным складочкам. Ощущение мучительное, и я инстинктивно начинаю раскачивать бедрами.

― Чувствуешь? Это ты смазываешь мой член, чтобы я мог трахнуть тебя позже. Чувствуешь, как пропитываешь меня?

― Да...

От смущения мои щеки и шея пылают, но я ничего не могу поделать с выделениями моего тела, возбуждение покрывает мои бедра и его рубашку. Кажется, ему это доставляет удовольствие, потому что он продолжает размазывать мои соки по нам.

― Моя Гвинет, такая чертовски сексуальная.

Я чуть не кончила от того, как он назвал меня своей Гвинет. Толчки члена о мои складки становятся интенсивнее и ритмичнее, я на грани. И именно в тот момент, когда я думаю, что взорвусь, он проскальзывает внутрь. Не резко и не бурно, но одним махом.

Одним. Махом.

Каждый дюйм его огромного члена входит в меня сразу и глубоко. Так глубоко, что я хнычу и задыхаюсь, а мои внутренности словно разрываются на части.

По крайней мере, мне так кажется.

Твою мать. Его проникновение причиняет такую приятную боль. Больнее, чем я себе представляла. Рассказы, которые слышала об этом моменте, бессмысленны. Они говорили, что будет так больно, что захочется умереть или заплакать, и я на самом деле хочу плакать, но совсем по другой причине.

Ощущения неземные, я наполнена, он так глубоко, словно так и должно быть.

Нэйт, похоже, не разделяет моих мыслей, потому что он замирает полностью, хотя дышит тяжело и резко. Его темные глаза немного расширяются, когда он смотрит в мои.

― Бл*дь, бл*дь, бл*дь! ― Его проклятия тихие, но становятся все громче. ― Ты девственница?

― Уже нет.

― Какого хрена ты мне не сказала, Гвинет?

― Не думала, что это важно.

― Конечно, это чертовски важно. Я бы не стал в твой первый раз трахать тебя у стены. Я был бы нежен.

― Мне не нравится нежность. ― Я убираю прядь волос, упавшую ему на лоб. ― Мне нравится это именно так, как делаешь ты, ― грубо и беззастенчиво.

― Ты понятия не имеешь, что, бл*дь, значит грубо.

Он слегка покачивает бедрами, медленно толкается, и, святая мать всего сущего, всплески удовольствия, проносящиеся сквозь меня, слишком интенсивны, чтобы с ними справиться.

― Ты можешь научить меня. Мне нравится, когда ты это делаешь.

Я тоже покачиваю бедрами, и это заставляет его немного ускорить темп.

― Больно?

Одной рукой он проникает мне за спину, а другой обхватывает бедро так крепко, что его пальцы впиваются в мою кожу. Думаю, он призывает всё своё терпение, чтобы не трахать меня так сильно, как жаждет.

― Нет. ― Опускаюсь на его член еще несколько раз. ― Так что не осторожничай со мной и даже не думай о том, чтобы сдерживаться. Отдайся мне.

― Нах*й всё это.

И в этот момент он перестает сдерживаться. Отдается во власть желания.

Сначала он двигается внутри меня глубокими, медленными толчками, и я вскрикиваю от того, как это приятно, как чертовски по́лно.

А затем он ускоряется, и я бы рухнула, если бы не крепкая хватка, приковывающая меня к нему.

Каждый толчок восхитителен и чувственен, и я не хочу, чтобы это прекращалось. Его толчки, твердость хватки, и даже мои протяжные стоны и медленное поскуливание.

Но я не могу долго сдерживаться, потому что чувствую, как дикое нарастание кульминации вот-вот поглотит меня.

― Девственница. Бл*дь, ― ворчит он у моей груди, берет сосок в рот и посасывает его, затем покусывает, пока я не начинаю содрогаться. ― Почему ты чертова девственница, Гвинет?

― Я не хотела... заниматься сексом...

Не знаю, как мне удается говорить со всем тем, что происходит внутри меня. Все слишком чувственно и обостренно.

― Почему?

― Не встретила подходящего человека.

― Нет?

― Нет.

Но в глубине души думаю, что берегла девственность для него. Я хотела, чтобы он был первым мужчиной, который исследует эту часть меня, но не признаюсь в этом. Не могу.

― А я пришел и забрал твою девственность.

― Да.

― Потому что это моя киска, и она должна быть только моей, верно?

― Да...

Мне больше нечего сказать, потому что я кончаю. Кульминация поглощает меня, и я кричу от её интенсивности.

Нэйт позволяет мне, он позволяет выкрикивать его имя и то, как мне нравится то, что он делает со мной. Обычно он засовывает что-нибудь мне в рот, чтобы я не кричала, свои пальцы или клочки одежды, но сейчас он не пытается заглушить мои крики.

Вскоре после этого слышу его низкий, глубокий стон и чувствую, как он напрягается и становится еще толще внутри меня. Стенки моей киски сжимаются вокруг его члена, желая, чтобы он остался там навсегда.

А затем чувствую тепло. На груди. Потому что в последнюю секунду он выходит из меня, опускает вниз и кончает мне на грудь.

Не знаю, почему мрачное чувство, похожее на разочарование, одолевает меня.

Но разочарование длится недолго. Стоя на нетвердых ногах, не могу отвести взгляд от его спермы на моей бледной груди, прилипшей к кончикам сосков и стекающей вниз по животу и на рубашку, которую он порвал.

Однако взгляд Нэйта устремлен в другую сторону. Он хмуро смотрит на мои ноги. Я перевожу взгляд вниз и, сквозь расфокусированное зрение, вижу кровавый след, прослеживающийся по ноге к лодыжке, а затем пропитывающий мои белые кроссовки.

Между нами повисает долгое молчание, пока мы наблюдаем за тем, как я стала женщиной.

― Бл*дь. ― Его ругательство звучит тихо, почти шепотом, он поднимает меня и несёт на руках, словно невесту.

Я обвиваюсь вокруг него, вздыхая его аромат, а затем целую впадинку на его шее и погружаюсь в глубокий сон.

ГЛАВА 22

Натаниэль

Гвинет крепко спит.

Не могу перестать смотреть на неё. На нежные линии её лица, на легкий трепет длинных густых ресниц над щеками. На то, как её огненные волосы обрамляют лицо.

Но в первую очередь не могу отвести взгляд от крови.

Её девственной крови, потому что раньше у неё не было секса. Она не впускала в себя член, а я поступил, словно животное, и прижал её к стене.

Если бы у меня была хоть капля самообладания, хоть капля, я бы остановился и отнес её на кровать. Надел бы гребаный презерватив, как обычно делаю. Но все эти мысли улетучились из моей головы в тот момент, когда она обхватила меня ногами, прижимаясь ко мне, словно ждала этого момента так же долго, как и я.

Не было никаких мыслей, и точка.

Этого следовало ожидать. Серьезно, я, бл*дь, должен был ожидать чего-то подобного.

Я оставляю её на кровати принцессы, с муслиновыми занавесками и пушистыми подушками, и направляюсь в её ванную, чтобы вымыть член.

Он покрыт остатками моей спермы и её крови. Я не могу отвести взгляд от этого зрелища. От доказательства того, что она принадлежит мне. Передо мной доказательство того, что она не выбрала никого другого. Только меня.

Волна ослепляющей одержимости охватывает меня. Это жестче, чем в другие разы, и чертовски неистово, потому что испорченной части меня это нравится.

Да ну нах*й. Мне не только нравится, мой член становится твердым при воспоминании о том, как я разрывал её девственную киску, пока она говорила эти слова. Что она не хотела отдаваться никому.

Никому, кроме меня.

Медленно качаю головой и вытираюсь влажным полотенцем, сопротивляясь желанию кончить при воспоминании о том, как она сжимала меня, словно тиски.

Кто я, бл*дь, такой? Подросток?

Какого хрена я думаю о сексе сразу после того, как закончил?

Обычно со мной такого не происходит. Для меня главное ― получить удовольствие. Ни больше, ни меньше. Я всегда заранее проясняю с женщинами подобные детали, чтобы они ни на что не надеялись после ночи траха и оргазмов.

Но обычно я не довольствуюсь оральным сексом. Мне важен сам акт. Трахаться. Однако часть меня сопротивлялась этому с Гвинет более десяти дней. Я мучил свой член и себя в бесплодных попытках убрать её с моего гребаного радара.

Но с каждым словом, слетающим с её уст, с каждым оргазмом, с каждым сексуальным звуком моя решимость рушилась. Последней каплей стало то, что я увидел её на том не совсем обычном мотоцикле с ублюдком Кристофом и узнал, что она была с ним наедине.

Поэтому мне пришлось заявить о своих правах самым примитивным, животным способом, какой только возможен. Даже сейчас, спустя время, я всё ещё не знаю, что на меня нашло.

Это несвойственно мне

Я не трахаюсь у стен. Не трахаю девственниц. И уж точно не трахаюсь без презерватива.

Гвинет разрушила все мои правила в пух и прах. Она рушит выстроенные годами правила, и я должен это прекратить. Должен, бл*дь. Но это последнее, о чем я сейчас думаю.

Приведя себя в порядок, беру несколько полотенец, смачиваю их теплой водой и возвращаюсь в её комнату. Она лежит на спине, руки беззаботно закинуты над головой, и только рваная рубашка и лифчик прикрывают ее плечи и торс.

И кровь. Она засохла у неё между бедер и спустилась по ногам до гребаных белых кроссовок, которые теперь все в красных пятнах.

Сажусь на край кровати, кладу полотенца на тумбочку и затем снимаю с неё обрывки одежды, которые разорвал не так давно. Она словно кукла в моих руках, погруженная в сон, не реагирует, сколько бы я ни маневрировал и ни передвигал её.

Странно видеть её в такой глубокой дремоте. Она страдает от бессонницы, поэтому по ночам печет или смотрит фильмы ужасов. Я часто застаю её спящей вверх ногами на диване: ноги подняты вверх, а голова откинута в сторону. Каждую ночь я отношу её в комнату, чтобы она не повредила шею в таком положении.

После того, как снимаю с неё кроссовки, кладу теплое полотенце на её розовую, набухшую киску. Гвинет вздыхает, бормоча что-то бессвязное. В детстве она разговаривала во сне, и Кингсли очень пугало, когда она звала маму.

Ему было ненавистно это. То, что Гвинет нужна мама, или женщина. Он ненавидит мать Гвинет с таким пылом, я никогда не видел, чтобы он испытывал подобные чувства к кому-то другому.

Он думает, что его дочь нуждается только в нём, что его присутствия достаточно, но он ошибается. Гвинет скучает по маме, хотя никогда её не видела. Я убедился в этом после того, как она упомянула о том, что её бросили. Её всё ещё ранит это, и Кингу не следовало замалчивать её переживания по этому поводу. Ей необходимо было разобраться с этим давным-давно ― когда она была ребенком и разговаривала во сне.

Я вытираю кровь, и её не так много, как казалось. Слава яйцам, потому что ранее это зрелище заставило меня задуматься о том, чтобы отвезти её в неотложку.

Затем я не спеша вытираю засохшую сперму с её сисек, сосков и живота. Хочу запечатлеть это зрелище в памяти, чтобы потом представлять это.

Закончив, натягиваю одеяло ей до подбородка, хотя чертовски жаль скрывать соблазнительную бледную кожу и великолепные сиськи.

― Мороженое... ― бормочет она, и я не могу сдержать улыбку.

У неё нездоровая одержимость мороженым. И молочными коктейлями. И вообще всем со вкусом ванили. Она подмешивает её во все, что я ем или пью, пытаясь склонить меня на свою сторону.

Я протягиваю руку и убираю непослушную рыжую прядь с её лба, моя рука задерживается там, а затем медленно опускается к её раскрасневшейся щеке.

Знаю, я должен испытывать чувство вины. Должен постоянно каяться в том, что трахал дочь лучшего друга и мне это нравилось. И за то, что мечтал повторить это. За то, что я ненормальный и обожаю тот факт, что я у неё первый.

Но я не испытываю чувства вины.

Потому что я больной ублюдок и не собираюсь извиняться за это.

Какой смысл каяться, если не собираюсь прекращать это? И нет, я совершенно точно не собираюсь прекращать.

Не сейчас, когда попробовал её.

Не сейчас, когда она официально стала моей.

Бл*дь. Мне нужно пресечь эти гребаные мысли, потому что мой член встает по стойке смирно от желания действовать в соответствии.

Я убираю руку, но Гвинет ловит её своей маленькой ладонью и кладет под щеку, словно я её новая подушка.

Обычно я бы отстранился и ушел в свою комнату. Занялся бы спортом, чтобы решить проблемы со сном, но в этот раз я этого не делаю.

В этот раз я ложусь на бок, лицом к ней, к её нежному лицу с мечтательным выражением. Затем мои руки оказываются на её лице, и я убираю выбившиеся пряди ей за ухо.

― Не уходи... ― бормочет она, и речь, вероятно, идет о её отце или, возможно, матери.

Но за них отвечаю я:

― Я никуда не уйду, малышка.

Я просыпаюсь от боли.

Мой член. Он такой оху*нно твердый, что мне больно.

Я издаю глубокий горловой стон и открываю глаза. Обычно я сплю обнаженным, потому что любое трение от одежды вызывает гребаный дискомфорт.

Я уже собираюсь протянуть руку вниз и поправить член, когда мой взгляд останавливается на глазах-хамелеонах. Они такие яркие и блестящие, зелёный цвет поглотил все остальные цвета.

― Ты спал здесь, ― выпаливает она, словно ждала моего пробуждения, чтобы задать этот вопрос.

Бл*дь. Я на самом деле спал здесь, а сейчас уже раннее утро. Обычно я не засыпаю с такой легкостью. Я вообще не сплю, если сначала не изнуряю свое тело в спортзале.

Но это произошло. Прошлой ночью. В одежде.

― У меня не было выбора. Ты вцепилась в мою руку мертвой хваткой.

Киваю подбородком в сторону своей ладони, которая по-прежнему находится под её щекой, и, вдобавок ко всему, она обхватила рукой моё запястье.

― Плевать. Это все равно считается.

Гвинет придвигается ближе, и я стону, когда её бедро касается моей бушующей эрекции.

Она смотрит вниз, её глаза расширяются.

― Выглядит болезненно.

― Как думаешь, чья это вина?

Она садится, и простыня спадает, обнажая её сиськи, на которые автоматически падает мой взгляд. Мне нравится, что она не стесняется находиться в обнаженном виде в моём присутствии. Она больше не пытается прикрываться от меня.

― Моя?

―Да. И знаешь, что это значит?

Она качает головой, хотя её глаза сияют, взрываясь ярко-зеленым цветом.

― Это значит, что ты позаботишься об этом.

Зубами она впивается в уголок губ.

― Я?

― Достань мой член, Гвинет.

Она пробирается между моих ног, её маленькие руки шарят по молнии, затем по боксерам, пока не обхватывает ладонью мою толстую эрекцию.

― Что мне теперь делать?

Она переводит взгляд с члена на моё лицо, и в её взгляде снова безоговорочное доверие. Она верит в то, что я скажу, что делать, и ей нужно просто это выполнить. Без вопросов.

― А теперь обхвати его своими красивыми губами и пососи.

Гвинет скользит рукой по моей длине снизу вверх, и я стону. Мой член становится тверже после каждого её невинного движения. Но в её взгляде нет невинности.

― Я всегда хотела это сделать. ― Она облизывает губы. ― Я практиковалась.

Красный туман застилает моё зрение при мысли о том, как она отсасывает у кого-то другого. Картина того, как она открывает эти губы перед тем пареньком, на не совсем обычном мотоцикле, вызывает во мне гребаную ярость.

Это нелогично, не имеет никакого гребаного смысла, но я ничего не могу с этим поделать, и в моей груди разжигается огонь.

― Практиковалась? ― спрашиваю я со спокойствием, которого не ощущаю.

― Ага, а почему, по-твоему, бананы ― мой любимый фрукт? Но ты больше... и... не думаю, что смогу принять тебя всего. Но я хочу.

Она склоняет голову и облизывает головку члена и каплю предэкулята.

Я резко вдыхаю, когда она пытается всосать как можно больше моей длины в рот, сосёт и втягивает щеки. Её движения неопытны, но само по себе это чертовски заводит. Отсутствие опыта она компенсирует энтузиазмом.

Её голова покачивается вверх-вниз, когда она сосёт и лижет, я хватаю её за волосы, сжимая их в кулак.

Словно мой захват подстегивает её, движения становятся более продолжительными и в то же время неуправляемыми. Она не сбавляет темп, снова и снова лаская пальцами мои яйца.

― Бл*дь, ― ворчу я. ― Обожаю твой рот, Гвинет.

Она ускоряется, и я использую её волосы, чтобы удержать на месте, пока толкаюсь бедрами, ударяя по задней стенке её горла.

Она брызжет слюной и задыхается, но не пытается оттолкнуть меня. Более того, поощряет. Гвинет раскрывает рот как можно шире, позволяя трахать его.

И я делаю это. Подаюсь вперед, пока трение не становится невыносимым, пока моя кровь не приливает к тому месту, где её кожа встречается с моей, где она передает мне бразды правления, чтобы я использовал её рот так, как сочту нужным.

Мышцы спины напрягаются при каждом толчке бедер, и я чувствую, как оргазм пронизывает яйца.

Прежде чем осознаю, рычание эхом разносится в воздухе, и я опустошаюсь в её горло.

― Не глотай, ― приказываю я, вытаскивая член из её теплого рта.

Она смотрит на меня своими прекрасными глазами, по которым я всегда могу определить её настроение.

― Держи мою сперму во рту.

Она плотно сжимает губы, и струйка спермы стекает по подбородку. Я сажусь и за руку притягиваю её к себе, а затем мои губы прикасаются к её.

Проникаю языком в её рот и внутри ощущаю свою сперму. Теперь она смешалась с её вкусом, и могу поклясться, что ощущаю ваниль. Не задумывался об этом раньше, но это еще одна вещь, которая присуща только ей.

Девушка, которая в данный момент извивается напротив меня, её голые сиськи прижаты к моей груди, целует меня в ответ и позволяет пить себя из неё.

Она позволила мне попробовать то, что я излил в неё.

Я целую её крепче, быстрее, долгое время после того, как мой вкус исчез и остался только её неповторимый аромат. Чертова ваниль, мороженое и кексы.

Я отстраняюсь, она сопит, её шея красная, пульс учащенный. Бл*дь. Я был так поглощен процессом, что забыл дать нам дышать.

Она смотрит на меня, её губы припухли и приоткрыты, и такие чертовски соблазнительные.

― Ты поцеловал меня.

― А?

― Я думала, ты никогда этого не сделаешь. Я имею в виду поцелуй.

― Это был не поцелуй. Это был обмен спермой после минета.

― Мне понравилось. Обмен спермой. Давай делать это чаще.

― По ходу дела ты не ванилька.

― Не в вопросах секса.

― Откуда ты знаешь?

― Мне нравится всё, что мы делаем.

― Всё?

― Да, всё.

Я трахну её снова. Я чувствую это. И сделаю.

Но сначала я должен её накормить.

Я нехотя встаю и привожу себя в порядок, пряча член в штаны.

― Прими душ, и встретимся внизу.

― Разве мы не можем ещё немного понежиться в постели?

― Нет, Гвинет. У нас есть работа, и, между прочим, ты не закончила то, что я поручил вчера.

― Диктатор, ― бормочет она себе под нос.

― Как ты меня назвала?

Она скрещивает руки на груди, сжимая сиськи и подчеркивая их.

― Ты диктатор, Нэйт. Невыносимый.

― Поднимайся. У тебя пятнадцать минут.

― А если я этого не сделаю?

― Лучше не выясняй. Веди себя хорошо

При этих словах её губы приоткрываются, я выхожу из комнаты, чтобы не схватить её и не трахнуть, пока у неё все еще болит.

Я иду в свою комнату и, приняв душ и одевшись, иду готовить завтрак. Когда я появляюсь на кухне, Марта бросает на меня подозрительный взгляд. Она, вероятно, догадалась о том, что между нами что-то происходит, но ничего не говорит.

Кинг умеет нанимать сотрудников, которые знают, что не стоит вмешиваться в дела, которые их не касаются.

Она предлагает помощь, но я говорю, что справлюсь сам, и она уходит, чтобы заняться другими делами.

К тому времени, как Гвинет приходит на кухню, я почти закончил.

― Садись, ― говорю ей, не оборачиваясь. ― Я скоро закончу.

Её руки обвиваются вокруг моей талии сзади, и она кладет подбородок мне на спину.

Я отвлекаюсь от приготовления яичницы.

― Что ты делаешь?

― Обнимаю тебя, потому что ты выглядишь чертовски сексуально, готовя завтрак в костюме и фартуке.

Два полярно противоположных чувства пронзают меня одновременно. Одно из них ― гордость и странное чувство радости, которого я никогда не испытывал раньше. Но другое ― это ошеломляющая, мать её, тревога.

Возможно, я в чем-то просчитался.

Например, в привычке Гвинет претендовать на все, когда она за чем-то охотится.

И я должен прояснить всё между нами. Чтобы у неё не возникало иллюзий по поводу наших отношений.

Я выключаю плиту и поворачиваюсь к ней.

― У тебя возникают неуместные мысли обо мне?

― Да, это проблема?

― Это ведь только непристойные мысли, верно?

Между её бровями появляется тоненькая морщинка.

― Что ты имеешь в виду?

― Испытываешь ли ты ко мне какие-то чувства, о которых я должен знать?

― Нет, ― быстро отвечает она, не задумываясь, и что-то клокочет в моей чертовой груди. Это тот ответ, который я хотел услышать. Так какого хрена мне хочется схватить её за плечи и встряхнуть?

― Хорошо, потому что мне не свойственно подобное.

― Тебе чужды чувства или привязанности?

― И то, и другое, и ты это знаешь.

― Да. ― Её невинная улыбка на мгновение спадает, но затем снова расцветает. ― Мне не нужны чувства, я просто использую тебя для секса, дядя Нэйт.

Я скрежещу зубами.

― Какого хрена ты меня так назвала?

Она отступает назад, одаривая меня милой улыбкой.

― Разве это не так? Дядя Нэйт.

― Прекрати.

― Но мне нравится, как это звучит.

― Гвинет.

― Что, дядя Нэйт?

Я хватаю её за горло, и её фальшивая милая улыбка исчезает.

― Произнесешь это ещё раз, и я, бл*дь, накажу тебя.

Она замирает, но губы дрожат, а в глазах больше синего, чем неземной зелени, преобладавшей этим утром. В них также присутствует неестественная яркость, словно в них собирается влага.

Я свирепо смотрю на неё, она смотрит в ответ, в её взгляде вызов и столько невысказанного.

Суматоха в доме прерывает нашу игру в гляделки.

Сначала до нас доносится голос Марты.

― Мадам, вы не можете войти.

Прежде чем успеваю понять, что происходит, на кухню врывается женщина, которую я бы не хотел никогда видеть. Женщина, которая не должна знать о нашей с Гвинет сделке.

Когда она сжимает свой драгоценный жемчуг, на её лице высокомерное выражение лица.

― О, боже мой, Натаниэль! Что ты творишь?

Со вздохом я отпускаю Гвинет.

― И тебе привет, мам.

ГЛАВА 23

Гвинет

Я никогда не задумывалась о знакомстве с его родителями, потому что у нас с Нэйтом не такие отношения.

Наш союз для удобства. Не должно быть чувств, о которых он должен знать, и я использую его только для секса.

Придурок.

Гребаный придурок.

Иногда я так сильно его ненавижу, и, согласна, называть его дядей Нэйтом не лучший способ отомстить, но он причинил мне боль. Он разорвал меня в клочья после того, как подарил лучшие ночь и утро в моей жизни. Он превратил меня в женщину, заботился обо мне и спал рядом со мной. И он не ушел, как обычно.

Он остался.

Не говоря уже о том, что Нэйт был милым и игривым и вознес меня на такие высоты, о которых я и не подозревала. А затем спустил с небес на землю.

И мне пришлось причинить ему боль в ответ. Этому меня учил папа: если кто-то бьет, ты не должна стоять и принимать это. Ты наносишь ответный удар как можно сильнее, изо всех сил и с удвоенной агрессией.

И я так и сделала, заявила, что использовала его, а потом назвала дядей Нэйтом, потому что знаю, что его это бесит. Возможно, он хотел, чтобы я называла его так раньше, но определенно не сейчас. У нас есть негласное правило, он не называет меня мелкой, а я не буду называть его дядей.

Я сказала это, чтобы причинить ему боль, но не думаю, что это сработало. Он не чувствует того, что чувствуем мы, простые смертные, потому что он бог, чье сердце сделано из камня. Я могу прикоснуться к нему, но не смогу вдохнуть в него жизнь.

А сейчас с нами еще один человек, и я не могу смягчить его окаменевшее сердце, потому что кажется, что между нами образовались стены. Нет, это не просто стены.

Это настоящая крепость.

Высокая, прочная, через которую не может прорваться даже армия.

Причина ― человек. Незваный гость. Дебра Уивер. Я знаю ее, видела много раз на мероприятиях, которые посещала с папой. Не говоря уже о телевидении. Она ― вторая половинка властной пары Уиверов, жена сенатора Брайана Уивера и просто потрясающая женщина.

По крайней мере, так я думала раньше.

Прежде я чувствовала, как Нэйт напрягается в ее присутствии. Словно он ждал, что она нападет на него в любую минуту.

Она не похожа на того, кто будет нападать. Она выглядит стильной и элегантной в бежевом платье и черных туфлях на высоком каблуке. Ее золотистые волосы собраны в аккуратный пучок, а в светлых глазах невозмутимость. Она выглядит намного моложе своего возраста. Старший брат Нэйта, умерший давным-давно, был намного старше его, лет на десять или больше ― если я правильно помню. Таким образом, Дебре примерно около шестидесяти, но на вид ей около пятидесяти.

Сейчас ей, похоже, не до смеха, она переводит взгляд с одного на другого, словно безжалостная учительница, а мы двое наглых детей в ее классе.

― Мне очень жаль, ― говорит Марта Нэйту, но смотрит на меня. ― Я не смогла ее остановить.

Почему Марта смотрит на меня так, словно ей меня жалко? Со мной все хорошо. Мне больше не хочется идти к папе и рыдать у его кровати, потому что внезапно меня настигает одиночество.

Я не слышу звенящей пустоты в своем наполовину заполненном мозгу и не чувствую необходимости записать еще миллион слов в свой блокнот.

Нет.

― Остановить меня? ― Дебра прищелкивает языком. ― Это дом моего сына, и я могу приходить, когда захочу.

― Все в порядке, Марта, ― говорит Нэйт своим обычным спокойным тоном, и она уходит, склонив голову.

― Это дом не вашего сына, а моего отца, ― поправляю я.

Потому что это так, и я никому не позволю отнять у папы что-либо. Даже на словах.

Дебра, прищурившись, смотрит на меня, и, черт возьми, с каких пор ее взгляд такой осуждающий? По телевизору и на мероприятиях она выглядит такой спокойной.

― Что ты только что сказала, девочка?

― Я не девочка. Мне двадцать. И я сказала, что это папин дом.

― Иди на работу, Гвинет, ― холодно приказывает Нэйт, и я внутренне содрогаюсь от безразличия в его тоне.

Так вот как он теперь собирается со мной обращаться? Словно может мне приказывать?

В таком случае его ждет еще одна неприятность.

― Нет, у нас гость, поэтому я бы хотела остаться. ― Я опускаюсь на стул у стойки, где разложены мои кексы, ванильный молочный коктейль и вареные яйца, потому что Нэйт помнит о том, что мне нравится. Он знает, что я люблю есть, пить и даже смотреть. Он не знает, как быть гребаным человеком, но без труда распознал мои вкусы.

― Если хотите, можете присоединиться к нам.

Я не имею в виду того, что говорю, запихиваю кекс себе в рот, но Дебра подходит к нам, или, скорее, она направляется к Нэйту, который все еще стоит позади меня.

― Не могу поверить. Это, должно быть, отвратительная шутка.

Дебра в ужасе.

― Что ты здесь делаешь, мама?

Нэйт все еще находится в своем обычном режиме, но в его словах чувствуется напряжение.

― Ты не отвечал на мои звонки и не перезванивал, поэтому мне пришлось приехать и убедиться во всем самой.

Нэйт не отвечает на звонки матери? Если подумать, он редко появляется на публике со своими родителями, хотя теперь он их единственный ребенок.

― Когда Сьюзан сообщила мне, что ты женился, я подумала, речь идет о той, другой. Как ее звали? Точно, Аспен. Даже если у нее нет происхождения, она, по крайней мере, заработала себе имя, и я могла бы поработать над ее образом для общественности. Но ты женился на этой... этой... девочке? На дочери Кингсли? О чем ты думал?

Я выпиваю свой молочный коктейль, не используя соломинку, но это не гасит огонь, разгорающийся в моем горле. Ее слова разжигают во мне гнев. Она была не против его женитьбы на Аспен. Аспен ― правильный выбор для него. А я девочка.

Боже, ненавижу это и свой возраст, и, думаю, Дебру я тоже ненавижу.

Оо ― и, Сьюзан. Ее я просто презираю. Конечно, она пошла и настучала Дебре, потому что не получила желаемого.

― Это все для защиты фирмы и имущества Кинга, ― говорит Нэйт, такое ощущение, что он на грани.

― Вы женаты, Натаниэль. Люди узнают об этом, и мне придется позаботиться о слухах и домыслах. Знаешь, что они будут говорить о тебе? Они скажут, что ты вожделел ребенка, что тебя влекло к ней, когда она была несовершеннолетней и росла на твоих глазах. Они будут называть тебя ненормальным, педофилом и проклятым животным!

Я вздрагиваю от каждого ее слова. Вздрагиваю так сильно, что проливаю немного молочного коктейля на стойку, впиваясь в нее ногтями. Сильно. Быстро.

О, боже мой. Она права. Именно так и напишет пресса. Они разорвут на части либо меня, либо Нэйта. Они скажут, что я соблазнила его или он соблазнил меня.

И они определенно выберут его, потому что он ― Натаниэль Уивер. Принц империи Уивер и сын сенатора. Так что они захотят его уничтожить и попытаются использовать для этого все возможные уловки.

Каждую мерзкую уловку.

Пресса любит его семью. Они преследуют их. Постоянно пишут о них статьи.

Однажды Себастьян привел на мероприятие свою девушку японского происхождения, и они сошли с ума из-за этой пары. Они писали отвратительные статьи, утверждая, что он с ней встречается для рекламы, потому что наличие подружки-азиатки заставляет его хорошо выглядеть.

Но каждый, кто видел их наедине, знает, как Себастьян боготворит эту женщину. Он любит ее со страстью, которую можно почувствовать и ощутить, когда он прикасается к ней.

Они ― одна из самых офигенных пар на земле, и никто не убедит меня в обратном. И уж точно не гнилые СМИ, которые изрыгают ложь ради собственной выгоды.

Так что Уиверы все время в центре внимания. И пресса не упустит шанса унизить Нэйта и его семью. Его родителям придется отречься от него, чтобы сохранить свой имидж и...

― Ей двадцать лет, и она не ребенок. Перестань смотреть на нее или относиться к ней, как к несмышленому ребенку, и знаешь что? Нах*й прессу.

Резко выдыхаю, я не осознавала, что не дышала. У меня пересохло в горле.

Я с благодарностью смотрю на Нэйта. Ему не нужно было говорить эти слова, но он сказал, и теперь я наконец-то могу дышать.

― Натаниэль! ― Дебра сжимает в руках свой жемчуг. ― Это серьезно. Я не позволю тебе подвергать опасности нашу с твоим отцом репутацию, мы слишком много усилий приложили, чтобы добиться подобного статуса.

― И я серьезно, мама. Если ты видишь в этом проблему, предотврати ее заранее или после, с помощью обычных уловок для СМИ. В противном случае, мне плевать. Гвинет достаточно взрослая, чтобы принимать решения, и ни ты, ни кто-либо другой не имеет права голоса.

Дебра поджимает губы.

А я? Я хочу обнять его, но не могу, потому что он мудак, и у меня не может быть к нему чувств.

Потому что, несмотря на то, что он заступается за меня, он делает это, как опекун. В каком-то смысле я нахожусь под его опекой.

Я завишу от него.

― Я не одобряю этого, и Брайан тоже, ― объявляет Дебра. ― Ты должен развестись с ней.

― При всем уважении, мне глубоко наплевать на то, что думает каждый из вас.

― Натаниэль! Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне?

Я чувствую, как укрепляются его стены. С каждой секундой Нэйт отдаляется, и мне хочется подойти к нему и убедиться, все ли с ним в порядке, но его поведение останавливает меня. Этот Нэйт немного пугает, и это не тот страх, который я могу проигнорировать. Этот страх более темный и заставляет меня напрячься.

― Уходи, мам, ― процедил он сквозь зубы. ― И больше сюда не возвращайся.

― Я не сдвинусь с места, пока ты не пообещаешь, что поступишь, как подобает.

― Как подобает? Это как, мама? Спихнуть меня на воспитание нянькам? Или, возможно, использовать все возможные уловки, чтобы избавиться от меня во время беременности. Ты даже принимала наркотики, на которые сейчас смотришь, задрав нос, верно? Но я был достаточно упрям и нагл, чтобы все-таки появиться на свет. И ты решила, что пренебрежение ― это отличный способ, чтобы избавиться от меня. У вас был Ник, так что мое присутствие было лишним, но я жил, а он, черт возьми, умер, и это испортило все ваши планы. Все должно было быть наоборот. Я должен был погибнуть в той аварии. Разве не это ты сказала тогда отцу? Почему умер Николас? Почему не Натаниэль? Почему это был Николас?

Пощечина.

Звук эхом разносится по кухне после того, как Дебра бьет Нэйта по щеке.

И в этот момент я теряю контроль. Мысль о том, что его родители так с ним обращались, приводит меня в бешенство, и я хочу, чтобы Дебра ушла. Я хочу, чтобы она перестала отдалять его от меня и превращать в камень.

Несмотря на то, что его тон спокоен, я чувствую в нем ледяной холод.

Поэтому я вскакиваю со своего места и встаю перед ним, лицом к ней.

― Убирайтесь из нашего дома. Сейчас же.

― Ты, заткнись.

― Нет, вы заткнитесь. И убирайтесь, пока я не вызвала полицию, чтобы арестовать вас за незаконное проникновение. Не припомню, чтобы приглашала вас. И поверьте, обвинение в незаконном проникновении не самый лучший пиар в прессе.

Она сжимает свои тонкие губы, затем разжимает их. Я не отвожу от нее взгляда все это время, скрестив руки на груди и постукивая мыском кроссовки по полу.

― Это еще не конец, ― объявляет она, прежде чем развернуться и уйти, стук ее каблуков эхом разносится по коридору.

Я выдыхаю и опускаю руки, медленно поворачиваясь к Нэйту. Я не ожидаю, что он будет гордиться мной, но я также не думала, что он злобно нахмурится.

― Никогда, слышишь меня, никогда, не разговаривай с ней больше.

― Ну уж нет. Я никому не позволю причинить тебе боль

― Это не твое гребаное дело, Гвинет. Мои отношения с матерью или с кем-то еще ― не твое дело.

― Какой же ты придурок.

― Теперь, когда ты это знаешь, перестань вмешиваться и отправляйся на работу.

― Если ты и дальше будешь отталкивать меня, у тебя никого не останется.

― Меня это вполне устраивает.

― Сейчас я тебя ненавижу.

― Мне пох*й. А теперь тащи свою задницу в машину и отправляйся на работу.

Он тяжело дышит, его грудные мышцы натягивают рубашку и фартук при каждом движении. И он словно на грани чего-то ― чего, я не знаю. Мне должно быть все равно, потому что его слова пробили глубокую, темную дыру в моей груди.

Не слишком ли поздно добавить его имя в список негативных слов?

Потому что мне отчаянно нужно стать менее чувствительной к нему. Мне нужно перестать страдать из-за того, что ему причинили боль его родители. Мне нужно перестать испытывать боль, потому что он холодный, фригидный, и воздвигнутые им стены могут раздавить меня.

Поэтому хватаю свою сумку и выбегаю из дома, я управляю машиной так безрассудно, что это меня пугает. Возможно, именно так себя чувствовал папа в тот день. Он узнал, что что-то не так, и попал в аварию.

Эта зловещая мысль заставляет меня сглотнуть, и я замедляюсь, включаю плейлист, состоящий из Twenty One Pilots и NF, потому что они успокаивают меня. Они особенные, как и я.

Особенных людей не понимают, и это нормально. Особым людям бывает больно, и это тоже нормально. Потому что мы особенные. Никакие крепости не уничтожат нас и не удержат снаружи.

После некоторого погружения в музыку я готова заняться чем-то другим, отличным от суматохи сегодняшнего утра. По пути в офис я направляюсь в автомобильную компанию, где мне нужно подписать кое-какие документы и предъявить удостоверение личности, чтобы доказать, что я ближайший родственник папы, чтобы получить файлы с видеорегистратора.

Затем еду на работу и направляюсь к Джейн в ИТ-отдел, чтобы насладиться покоем вдали от зорких глаз Нэйта. У него встреча с партнерами, так что некоторое время я в безопасности.

Джейн предлагает помочь разобраться с файлами со дня аварии.

Мы обе сидим в наушниках, слушаем записи и смотрим видео. Я постоянно плачу. Видя, как папа разговаривает, ведет машину, живой, в моей груди образуется ком. Он расширяется с каждой секундой, и не уверена, что он когда-нибудь сдуется. Возможно, у меня случится сердечный приступ. Паническая атака. Или любой другой приступ.

Я замираю, когда вижу, как последний человек, которого я ожидала увидеть, садится в папину машину. Аспен. Она распахивает дверь и садится на пассажирское сиденье.

― Убирайся на х*й, ― рявкает на нее папа, и даже я вздрагиваю от его тона.

Я часто забываю, что с другими людьми он совсем не такой, как рядом со мной.

«Возможно, для тебя он был любящим отцом, но для всех остальных он был безжалостным дьяволом».

Я снова вспоминаю сказанные ею слова.

― Тебе нужно перестать вести себя неадекватно без причины, Кингсли, ― говорит она ему, ее тон такой же жесткий, как и его.

― У меня есть условия, и они окончательные.

― Бессмысленные условия. Ты не можешь ожидать, что они примут эти условия.

― Они сделают это мирно и договорятся, или мы обратимся в суд и заставим их. В любом случае, я выиграю.

― Ты не хочешь решать это мирным путем, верно?

― Мирные пути скучны. А теперь убирайся. Я наговорился с тобой на десятилетия вперед.

Выходя из машины, она показывает ему средний палец.

― Чертова ведьма, ― бормочет папа себе под нос и уезжает.

Я скептически отношусь к своему занятию, но продолжаю слушать его телефонные разговоры, которые в основном касаются работы и суда. Многие звонки мне, он спрашивает, что я хочу на ужин.

Слезы собираются в моих глазах, когда я наблюдаю за тем, как смягчается его лицо, когда он разговаривает со мной. Я принимала все как должное. Его любовь, внимание, присутствие. А теперь у меня нет ничего из этого.

Джейн похлопывает меня по плечу, и я смотрю на нее, снимая наушники. Она указывает на свой ноутбук.

― Думаю, тебе стоит это послушать.

Я подключаю наушники и воспроизвожу запись. На экране появляется изображение папы за рулем. Он одет в костюм, который был на нем в день аварии, и у него темные круги под глазами.

На приборной панели мигает незнакомый номер, и папа отвечает:

― Скажи, что ты нашел ее.

Я наклоняюсь ближе к ноутбуку, но не слышу, что говорит собеседник, потому что папа разговаривает через наушник. Однако я вижу, как меняется выражение его лица, как оно становится словно высеченным из камня, а костяшки его пальцев сжимаются на рулевом колесе.

― Этого не может быть... ― Его голос низкий, словно шепот. ― Она не может быть матерью Гвен. Проверь еще раз.

Он заканчивает разговор, бросает наушник, затем несколько раз подряд бьет по рулю. Я почти чувствую, как дребезжит приборная панель перед ним, потому что мне кажется, что я нахожусь рядом с ним.

Я ведь не ослышалась? Он сказал про мать Гвен, так? Значит ли это, что папа искал ее?

Согласно тому, что я только что услышала, он нашел ее. Нашел, а потом произошел несчастный случай.

Все это не может быть совпадением, правда?

ГЛАВА 24

Натаниэль

― Думал, ты не переживешь встречу с миссис Уивер.

Я свирепо смотрю на своего племянника, когда он садится на стол для совещаний лицом ко мне. Остальные партнеры ушли, но он остался, чтобы сыграть роль засранца.

― Ты знал, что она приедет, и не сказал мне?

Он поднимает руки вверх.

― Эй. Мне позвонили только после того, как она ушла. Яростная, во всей снобистской красе миссис Уивер. Она постоянно спрашивала, знаю ли я, а потом сама же ответила на свой вопрос, что, конечно, знаю, и я должен буду понести последствия, если это станет достоянием общественности, и все такое прочее. Но больше всего ее бесило, что «маленькая девочка» выгнала ее. Гвен выгнала ее?

― Гвинет. Ее зовут Гвинет.

И она именно так и сделала. Выгнала мою мать, хотя ей несвойственна грубость без причины. Несмотря на ее острый язычок и нахальство, она не любитель вступать в противоборство. Но у нее сильное чувство справедливости, и именно поэтому она так разговаривала с миссис Уивер.

У меня отвратительное настроение с тех пор, как она ушла сегодня утром. Удивительно, что я смог провести эту встречу достаточно продуктивно.

Так не должно быть. Не должно быть ощущения пустоты, горечи, словно что-то внутри меня безжизненно. Словно ее пустота теперь со мной, и я не смогу избавиться от нее, даже если попытаюсь, потому что эта пустота стесняет мое дыхание, сколько бы я ни ослаблял галстук.

И поскольку Гвинет передала свою пустоту мне, возникает желание найти ее, чтобы, бл*дь, вразумить и заставить перестать грезить наяву. Потому что это гребаные девичьи мечты, заблуждения и ничего больше.

Но даже если я поговорю с ней, она сделает все возможное, чтобы воплотить эти мечты в реальность. Гвинет относится к тому типу людей, которые преуспевают в маленьких жестах, прикладывая всевозможные усилия. И я не могу позволить ей идти по этому пути.

― Она больше похожа на Кинга, чем я думал.

Себастьян ухмыляется, и мне хочется стереть эту улыбочку с его лица. Не хочу, чтобы она вызывала подобную улыбку у него или кого-либо еще. Я единственный, кому позволена такая роскошь.

Несколько месяцев назад он бы не улыбался и не стал изображать веселье. Но с тех пор как он вернулся к своей девушке, Наоми, я вижу, что к нему вернулось прежнее очарование, и это радует. Ненавижу ворчливого, сварливого человека, которым он стал после ее ухода. Но это не значит, что я позволю ему веселиться за мой счет.

― Если ты закончил, возвращайся к работе.

― Я не закончил. Ты так и не сказал, что будешь делать.

― О чем ты?

― О миссис Уивер.

― Меня не волнует ни она, ни подобные ей.

― Но она может оказаться права. Вся ситуация может иметь неприятные последствия.

― И если это произойдет, я позабочусь об этом соответствующим образом.

― Это на тебя не похоже, Нэйт.

Я пристально смотрю на него, хотя понимаю, о чем он говорит. Я не из тех, кто двигается, не просчитывая свои шаги и возможные последствия. Несмотря на поспешное решение жениться на Гвинет, я проанализировал ситуацию. Я знал, что могут возникнуть осложнения, потому что не доверяю Сьюзан и ее сокрушительным методам. Несмотря на то, что отец Кинга был достаточно умен, чтобы заставить Сьюзан подписать соглашение о неразглашении, запрещающее ей клеветать на его семью, включая Кинга и Гвинет, в прессе, иначе она потеряет все права на его деньги, знаю, это не гарантия. У меня подготовлено заявление для прессы на всякий случай.

Но эти меры предосторожности вдруг стали казаться недостаточными. Потому что в тот момент я не рассчитывал зайти с Гвинет настолько далеко.

Я не рассчитывал на то, что попробую ее и стану зависимым. Я не думал, что буду так чертовски привязан к ней, что уже не смогу мыслить здраво.

― Я разберусь, когда это станет проблемой, ― отвечаю Себастьяну, ожидавшему моего ответа.

― Ты уже что-то подготовил?

― Конечно.

― Что насчет Гвен?

― Ее это не касается.

― Алё? Она твоя жена. Конечно, это ее касается.

Мне это нравится. Она твоя жена. Однако все остальное, что он сказал, не оказывает такого же воздействия.

― Ее не вмешиваем, и это окончательно, Себастьян. Даже не думай рассказать ей об этом, если дела пойдут плохо. Я не хочу, чтобы она была вовлечена. Понял?

Он медленно кивает, но смотрит на меня так, словно видит впервые.

― Ты изменился.

― Что значит изменился?

― Клянусь, несколько недель назад, ты бы заставил ее предстать перед прессой с тщательно состряпанным заявлением и подготовил бы ее к тому, чтобы она произнесла все с правильными эмоциями и языком тела, ты бы рассчитал все до мелочей, чтобы она предстала в образе самой невинности. Ты бы превратил все это в душещипательную историю, ведь именно это у тебя получается лучше всего, верно? Ты используешь цели своих клиентов в качестве мотиватора, превращая их в актеров и выигрывая дела. Именно благодаря этому ты добился таких успехов.

Это правда.

Вот насколько велики и безграничны мои амбиции. Я выигрываю дела, используя их как ступеньки. Я выигрываю дела не из чувства справедливости, а потому, что меня мучает неутолимая потребность двигаться.

Куда угодно.

Как поезд.

― Она не моя клиентка. Она дочь моего лучшего друга.

― И это все? ― Он снова улыбается.

― Что это, бл*дь, значит?

― Не надо так защищаться, дядя. Я задал невинный вопрос. Она для тебя всего лишь дочь Кинга?

― Отъ*бись.

― Иииии, я получил нужный ответ.

― Почему ты так счастлив? Я думал, ты против этого брака.

― Потому что тогда я думал, что она попалась в твои сети и станет очередной ступенькой, но оказалось, что это не так. Возможно, это было не так с самого начала. ― Он спрыгивает со стола и сжимает мое плечо. ― Удачи, Нэйт.

― В чем?

― Хоть раз попасться в чьи-то сети.

И после этого он вышел, насвистывая счастливую мелодию.

Его слова звучали в моей голове на протяжении всего дня, я не мог выбросить их из головы.

Когда подходит время ехать домой, я готов прекратить попытки игнорировать присутствие Гвинет. По словам Грейс, она провела весь день с айтишницей, я знаю, что это одно из ее спокойных мест, поэтому не стал ее звать. Она передала моей помощнице всю выполненную работу, которую я ей поручил, так что у меня не было причин.

А теперь ― да.

Теперь мне нужно, черт возьми, усадить ее и обсудить все варианты. Те, о которых я говорю со своими клиентами, чтобы у них не было радужных мыслей о том, что их ждет в реальном мире.

Я не хотел, чтобы Гвинет пострадала от этого, но мне нужно, чтобы она была готова. Мне нужно, чтобы она была готова, даже если станет мишенью.

Однако Гвинет не в отделе информационных технологий. И ее молчаливой подружки там тоже нет. Я сжимаю челюсть, когда один из стажеров говорит, что она ушла с Джейн и Кристофом.

Конечно, снова долбанный Кристоф.

Достаю телефон и звоню ей, направляясь к своей машине, но она не берет трубку.

Я так сильно сжимаю руль, что он едва не распадается.

Затем снова набираю ее номер и выезжаю из «У&Ш». По-прежнему не отвечает.

Ослабляю галстук, жму на газ и добираюсь до дома в рекордно короткие сроки. Ей нужно научиться отвечать на свой гребаный телефон.

Однако когда захожу в дом, помещение не наполняет громкая музыка, и не слышно ее фальшивого пения и хаотичных танцев.

Тишина.

Безжизненность.

Пустота.

Как и яма, в которой она меня, бл*дь, оставила.

Марта отпросилась на целый день, и это просто огромный тихий дом. Не так давно это было моим убежищем. Это то, что я предпочитаю, ― тишину, порядок и безоговорочную дисциплину.

Это то, ради чего я работаю, то, к чему мне нравится возвращаться домой. Но теперь та же тишина звучит жестоко и чертовски неправильно.

Я звоню ей снова и дергаю галстук, когда она не берет трубку.

Моя голова переполняется образами ее с Кристофом, и я чуть не разбиваю телефон, слушая гудки.

Я на грани того, чтобы сломать и другие вещи.

Мой разум наполняется уродливыми образами того, как он прикасается к ней, его руки на ее гребаном теле. Том самом теле, которое принадлежит мне и к которому не должен прикасаться никто, кроме меня.

Но что меня на самом деле выводит из себя, так это то, что он прикасается к ней не только физически, но и эмоционально. Что он находится там, где я, бл*дь, никогда не окажусь.

Это приводит меня к навязчивому мыслительному процессу, в который я бы не позволил себе втянуться при обычных обстоятельствах.

Но в этом нет ничего обычного.

Я решаю сосредоточиться на работе, поскольку она обычно проясняет мои мысли.

Но только не сегодня.

Потому что я постоянно пялюсь на часы, на минуты, сменяющиеся часами.

Я вспоминаю о том, как она ворвалась в мой кабинет, чтобы конфисковать кофе и заменить его зеленым чаем со вкусом ванили. По ее словам, чай полезнее для моего здоровья, и она не может допустить, чтобы я заболел.

― В данный момент я, типа, защитница «У&Ш». Представь, если могучий Нэйт Уивер заболеет? Не-а, этого нельзя допустить, ― сказала она как-то вечером, ставя чай на мой стол.

На ней была одна из ее бесчисленных пар крошечных джинсовых шорт и майка, спадающая с бледных плеч, а влажные волосы рассыпались по спине. Из-за своей нетерпеливости она никогда не сушит волосы.

― В очередной раз повторяю, я предпочитаю кофе, Гвинет.

― Кофе не дает спать по ночам. Поверь, чай лучше.

― И я должен поверить тебе на слово?

― Ага. Как твоя персональная сиделка, я знаю, что делаю.

― Персональная сиделка?

Она ухмыльнулась, поправила волосы, затем откашлялась.

― Да. Это я.

― Не помню, чтобы нанимал тебя на эту должность.

― Я вызвалась добровольцем. Дело не в тебе, Нэйт. Речь идет о наследии «У&Ш» и папы.

― Понятно.

― Да, поэтому тебе придется смириться с этим.

― Неужели?

― Угу.

― Скажи, пожалуйста, моя персональная сиделка должна носить нечто подобное? ― Указываю подбородком на ее футболку, где большими буквами было написано: ох*ительная девочка.

Не прерывая зрительного контакта, она хватается за край футболки и тянет вниз, пока она вплотную не прижимается к ее груди. На ней нет лифчика, потому что один из ее розовых сосков торчит и просвечивается сквозь материал. Мой член напрягается в штанах от этого дразнящего зрелища.

― Разве я не такая?

― Какая?

― Хорошая девочка

― Ты гребаное отвлечение, вот кто ты. ― Я постучал по своему столу. ― Иди сюда.

― Зачем? ― Она натянула майку так, что я смог увидеть вершинку другого соска. ― Ты собираешься сделать из меня хорошую девочку?

― Все будет с точностью до наоборот. Иди сюда. Живо.

Она так и сделала, и я показал ей, насколько она плоха, пока на ней была только эта майка. Затем она заснула на диване в моем кабинете, еще больше отвлекая меня.

Но это не идет ни в какое сравнение с тем, как я сейчас отвлечен. Уже поздно, а Гвинет еще не вернулась домой, не говоря уже о том, что она до сих пор не отвечает на звонки.

Как раз когда я думаю о том, чтобы вернуться в офис и взять номер Кристофа в отделе кадров, телефон вибрирует у меня в руке.

Мои надежды рушатся, когда на экране отображается имя Нокса.

Я отвечаю:

― Чего тебе?

С его стороны доносится негромкая музыка, словно он находится на улице, рядом с шумным местом.

― И тебе привет, Нэйт.

― Сейчас нерабочее время, если ты не заметил.

― Я хотел кое-что сказать, поэтому и звоню. ― Затем слышится шорох одежды и шарканье ног. ― Подожди.

― Мммм... ― Женское бормотание или стон рядом с ним, не могу сказать точно.

― Только не говори, что ты с кем-то трахаешься и звонишь мне?

― Я более профессионален, чем ты думаешь. Просто... проверяю кое-что... А теперь помолчи ради меня, красавица.

― Я все еще жду причины твоего звонка, Нокс.

― Ох, точно. Разве ты не опекун Гвен, или диктатор, или как там? Я подумал, ты должен знать, что она настолько пьяна, что не может стоять на ногах.

Я вскакиваю на ноги так быстро, что кресло на колесиках ударяется о стену.

― Она с тобой?

― Не совсем.

― Нокс, скажи, что это не ее голос я только что слышал, или клянусь, бл*дь...

― Это не она. Господи, успокойся, Нэйт. Я столкнулся с ней, когда заходил в клуб.

Так вот где она была все это время. В гребаном клубе.

Я рявкаю Ноксу, чтобы он прислал мне адрес, не могу сохранить спокойствие, потому что весь сегодняшний гнев и напряжение готовы вырваться наружу.

И она будет единственной, на кого изольется мой гнев.

ГЛАВА 25

Гвинет

Я не пьяна.

Да, я покачиваюсь и чувствую невесомость и жар, но это только благодаря музыке.

И танцам.

Обычно я не люблю электронную музыку, но этот прилив энергии поднимает мне настроение. Я притащила с собой Кристофа и Джейн и позвала Джен и Алекса. Джен не смогла, но Алекс ― любитель вечеринок, появился вскоре после приглашения.

Вообще-то они все тусовщики. Обычно я ― кайфоломщица. Та, у кого фобия слов и вообще боязнь внешнего мира.

Но, возможно, я все-таки пьяна, так что это не имеет значения.

Алекс в нескольких шагах позади меня, подпрыгивает под бодрящую музыку. Он немного выше меня, стройный и подтянутый из-за того, что много ездит на велосипеде. Крис танцует со мной, позволяя использовать его руку, чтобы кружиться, хотя еще час назад он сказал, что мы должны идти домой.

Он повторяет это снова, крича сквозь музыку:

― Ты слишком много выпила, Гвен. Я тебя подвезу.

― Нет! Я не пьянаааааа, ― говорю невнятно.

Ладно, может, и так. Но только совсем чуть-чуть.

― Гвен, пойдем.

Крис пытается схватить меня за руку, но я вырываюсь и прижимаюсь спиной к Алексу.

― Иди домой. А я остаююююююсь. ― Прижимаюсь задницей к Алексу, он обхватывает меня за талию, и мы вместе покачиваемся под музыку. ― С Алексом так весело.

С ним весело, потому что он отрешенный и любит травку, и он ни о ком особо не заботится. Именно поэтому я предпочитаю проводить время с Крисом. Редко можно встретить таких людей, как Крис, которые ценят, что я немного сумасшедшая и не такая, как все. Но в том-то и дело, что сегодня я не хочу быть сумасшедшей или отличаться от других. Я хочу быть как Алекс. Хочу забыть о том, что видела и слышала сегодня.

От Дебры, Нэйта и папы. Хочу забыть, что папа искал маму, а когда нашел её, попал в страшную аварию.

Ей было недостаточно того, что она бросила меня, она вознамерилась лишить меня и папы.

В моих глазах выступили слезы, и я вытираю их тыльной стороной ладони. Я счастлива оттого, что здесь достаточно темно, и никто не видит моей слабости.

Тьма иногда успокаивает.

Сегодняшний вечер предназначен для того, чтобы забыть. Вот для чего я купила слишком обтягивающее платье, едва прикрывающее задницу и оголяющее половину спины, и выпила больше, чем следовало.

Но я словно парю в другом месте, а не на танцполе. Да, я нахожусь посреди извивающихся тел, оптимистичной музыки и ультрафиолетовых огней, но это не так. Я снова блуждаю внутри пустоты, позволяя ей гноиться и пронизывать меня до костей.

Обычно мне удается заполнить её, каким-то образом избавиться от неё, повторяя про себя слова пустота, пустота и пустота. Но не сегодня. Сегодня я испытываю такую боль, что не в состоянии ничего вытеснить.

― Где Джейн? ― спрашиваю я Криса, пока мы с Алексом двигаемся в такт музыке.

Несмотря на то, что я убедила её надеть платье и пойти с нами, она безумно волновалась, потому что здесь много людей, а она не любит их больше, чем я в свои пустые дни.

Она отказывалась танцевать, пить или что-то еще, просто сидела с энергетическим напитком в углу нашей кабинки, но сейчас её там нет.

― Она, наверное, ушла, ― кричит Крис сквозь музыку. ― Тебе тоже пришло время уходить, Гвен.

― Почему ты такой зануда? ― Я провожу пальцами по его подбородку.

― Да, чувак. ― Алекс двигает руками вверх и вниз по моим бокам, ощупывая меня. ― Расслабься.

― Может, нам стоит научить его? ― я ухмыляюсь и, покачиваясь в объятиях Алекса, хватаю Криса за щеки и притягиваю его к себе так, чтобы он вплотную прижался ко мне спереди.

Затем начинаю тереться задницей и животом об их эрегированные члены, чувствуя, что они становятся еще более твердыми. Я слышу их ворчание и стоны, облизываю губы, опьяненная ощущением того, что они оба так сильно возбудились.

― Это не ты, Гвен, ― шепчет Крис мне на ухо, в его тоне слышится возбуждение.

Я скольжу грудью по его груди, а задницей по растущей эрекции Алекса.

― Может и так.

Мы больше не танцуем. За несколько мгновений происходящее превращается в сплошное мельтешение, и мне нравится это. Происходящее поглощает меня, потому что они хотят меня, и если я позволю, они смогут иметь меня одновременно.

Но когда закрываю глаза, то рядом с собой представляю не Криса и Алекса, а его, он так глубоко выгравирован в моей душе.

Он хмурится, сжимает челюсть, потому что ему это не нравится. Ему не нравится, что я прижимаюсь к двум парням. Поэтому стараюсь усерднее, перехожу на новый уровень, пока их твердые члены не упираются в мое платье, и это единственное, что я чувствую.

Ты первый причинил мне боль. Вот каково это, когда тебе больно, придурок.

Неважно, что я хочу верить этим словам, верить, что могу причинить ему боль, отдавшись кому-то другому, потому что моё тело, душа и разум ненавидят эту идею.

И моё сердце. Сейчас оно сжимается, разжимается и требует, чтобы я остановилась.

Это не то, чего я хочу. Не эти руки помогают мне чувствовать себя в безопасности, как будто я могу отпустить их в любой момент и всё равно не рухну на землю.

― Что за...

Я слышу ошеломленный возглас Алекса, а затем та самая сильная рука, о которой я только что мечтала, обхватывает моё запястье, и меня дергают с такой силой, что перехватывает дыхание.

Пожалуйста, не говорите мне, что моё воображение настолько разбушевалось, что я придумала то, чего нет на самом деле.

Открываю глаза, и у меня перехватывает дыхание от представшего передо мной зрелища.

Я прижата к телу, но это не Алекс и не Крис. Этот человек крепче, выше, шире и настолько мужественный, что это должно быть вне закона.

Он должен быть вне закона.

Потому что у меня всегда есть искушение сделать тот шаг, который столкнет меня с края, даже несмотря на то, что знаю, что в какой-то момент мне будет больно. Даже если я уверена, что это будет последний шаг, который сделаю.

Думаю, именно это чувствуют нарушители закона. Они знают, что их могут поймать, и они будут наказаны, но все равно идут на преступление. Потому что это того стоит.

И в данный момент я смотрю на него. На свое преступление, и пустота уже не кажется мне ни проклятой, ни смертоносной. Она затаилась на заднем плане, не в силах проявиться в чем-либо.

Нэйт всегда оказывал на меня такое влияние. Его присутствие настолько острое и внушительное, что поглощает любую пустоту.

― Отпусти её, ― говорит Алекс, и его голос звучит пьянее, чем у меня.

Я не особо сосредоточена на них, потому что мое запястье находится в заложниках у Нэйта, я прижата к его твердым мышцам, и он сверлит меня взглядом.

Боже, даже то, как он смотрит, возбуждает. Мои бедра сжимаются, а соски твердеют, и это не имеет никакого отношения к не совсем реальным танцам, которые я только что танцевала.

Боковым зрением вижу, как Крис качает головой Алексу, потирая затылок.

Алекс, однако, шагает к нам ― точнее, пошатывается.

― Кто ты, бл*дь, такой?

― Я её муж. Ещё раз прикоснешься к моей жене, и я переломаю твои конечности.

И после этого Нэйт тянет меня за собой и проталкивается сквозь толпу.

За ним невозможно угнаться. Во-первых, я пьяна ― настолько пьяна, что у меня двоится в глазах, и я не чувствую ног. Во-вторых, думаю, Нэйт только что сказал им, что он мой муж. Он нарушил собственное правило и сказал моим друзьям, что мы женаты.

Твою мать.

Кажется, я пьянее, чем думала, потому что не в состоянии разобраться во всех этих вещах.

Когда я продолжаю спотыкаться о собственные ноги, Нэйт подхватывает меня, словно невесту. Мои руки автоматически обвиваются вокруг его шеи, и я визжу, но не слышу этого сквозь шум и хаос.

И снова я впадаю в транс от того, как легко он несет меня, без усилий, словно он поднял на руки не человека. Не обычного человека. Меня. Его жену. Он ведь так сказал, верно?

«Ещё раз прикоснешься к моей жене, и я переломаю твои конечности».

Я извиваюсь в его объятиях, но не для того, чтобы он отпустил меня, просто чтобы лучше чувствовать его. Почувствовать силу его крепких рук, обвившихся вокруг моей спины и под ногами. Впитать твердость его груди, прижимающейся к моему боку, и вдыхать его запах, который опьяняет сильнее алкоголя.

Однако он не обращает на меня внимания.

Нэйт никогда не наблюдает за мной так, как я наблюдаю за ним. Он не останавливается, чтобы посмотреть на меня так, как я смотрю на него.

Пустота, которую я задвинула на задний план, толкается и поднимает свою уродливую голову, и у меня нет сил загнать её обратно.

У меня нет сил, чтобы бороться с этим.

Ночной воздух обдает нас, и я дрожу, пока Нэйт идет к парковке. Я не обращаю внимания на зрителей, которые наблюдают за нами.

Это не имеет значения.

Они никогда не имели значения. Люди не понимают. Люди осуждают.

Он не осуждает. Нэйт никогда не осуждал меня, даже когда вел себя как мудак с многочисленными наклонностями придурка. Он строг, но никогда не осуждает.

Он практичен, но никогда не бывает узколобым.

― Нэйт...

Я шепчу его имя в тишине ночи, и мой голос звучит так пьяно и эмоционально, потому что он всё ещё не смотрит на меня.

― Заткнись на хрен, Гвинет. Я не хочу слышать твой голос сейчас.

Резкий гнев в его словах ― словно пощечина по лицу, сильная пощечина, которая вызывает слезы. Они собираются на моих веках, и я не успеваю их вытереть, он открывает дверь своей машины и усаживает меня на пассажирское сиденье.

После того, как пристегнул меня ремнем безопасности, снимает свою куртку и бросает её на меня. Она пахнет им ― специями, лесом и проклятием. Таким он был и всегда будет.

Моё правонарушение и худшее проклятие.

Ещё одно слово в моем списке.

К тому времени, как он оказывается на водительском сиденье, я крепче прижимаю куртку к своей колотящейся груди.

Мы выезжаем с парковки и едем по улицам в тишине. Ни радио, ни разговоров, и чем больше времени проходит, тем крепче я прижимаю к себе его куртку.

― Разве ты не собираешься что-нибудь сказать? Хоть что-нибудь?

Я стараюсь не говорить невнятно, но все равно делаю это.

― Я сказал, заткнись, Гвинет.

― Я не хочу молчать. Я хочу поговорить, ясно? ― Возможно, во мне говорит алкоголь, или глупость, или что угодно, но я беру быка за рога. ― Если не заметил, ты испортил мне вечер.

― Что, бл*дь, ты сказала? ― Он пялится на мой профиль, и это приковывает меня к сиденью с такой силой, что я икаю.

Или может, в этом виноват алкоголь.

― Мой вечер, Нэйт. Я веселилась, пока ты не появился.

Я притворяюсь беззаботной и вру сквозь зубы.

Нет, мне было совсем не весело. Я была несчастна даже в опьяненном состоянии.

― Ты веселилась, шлифуясь об этих детей, а я все испортил, ты это хочешь сказать?

― Мы... танцевали.

― Я видел, как твоя задница и живот терлись об их гребаные члены, Гвинет. Ничего, бл*дь, общего с танцами.

― Возмооооожно.

― Тебе понравилось?

Его голос спокоен, но всё тело напряжено, особенно рука на руле. Эта сильная, покрытая венами рука, о которой я мечтала, когда его не было рядом.

― Что мне понравилось?

― Тереться о них, скользить телом по их членам, ты завела их так, что они сходили с ума от возбуждения и готовы были трахнуть тебя на танцполе. Тебе понравилось?

― Может и так. Возможно, я шлюха.

Отбрасываю его пиджак в сторону, всё ещё под воздействием адреналина, вызванного алкоголем.

Я отстегиваю ремень безопасности и сокращаю разделяющее нас расстояние, прижимаясь грудью к его обтянутой рубашкой руке.

― Что ты делаешь, Гвинет?

― Показываю, какая я шлюха.

Я прижимаюсь губами к горячей шее и провожу рукой от его груди до эрекции. Член оживает под моим прикосновением, и я сжимаю его, продолжая целовать ключицы.

― Вернись на место. Живо.

Он приказывает, но я слишком далеко зашла, чтобы слушать. Его тело прижимается к моему, и я трусь грудью о его руку, соски напрягаются до боли.

― Знаешь, раньше мои соски не были такими твердыми. ― Беру его руку и просовываю её себе под платье, пока он не погружает пальцы в мои складки. ― И я не была такой мокрой. Знаешь, что это значит?

Он не смотрит на меня, все его внимание на дороге, но он не убирает руку с моей киски.

― Что?

Прижимаю губы к его уху, и шепчу:

― Это значит, что я только твоя шлюха, Нэйт.

Перемена едва заметна, но она присутствует в его раздувающихся ноздрях и сжатой челюсти. Его пальцы сжимаются, и я стону, чувствуя, как моя влага заливает трусики его руку и мои бедра. Это то, чем была моя жизнь долгих пять лет.

Полный беспорядок.

И это один из самых прекрасных беспорядков, которые когда-либо были созданы.

Созданный им. Который он продолжает взращивать.

― Нет, это неправда.

Нэйт убирает от меня руку, и машина останавливается. Мы уже дома, но меня это не волнует, потому что он перестал прикасаться ко мне.

― Что? Почему?

Его глаза встречаются с моими, и думаю, что мне больше нравилось, когда он не смотрел на меня, потому что в них сильная стихия, которая вот-вот унесет меня под воду и похоронит в своих глубинах.

― Ты не моя шлюха, если позволяешь другим трогать то, что принадлежит мне. Отъ*бись от меня.

Я делаю все наоборот и неловко плюхаюсь вперед, пока не оказываюсь у него на коленях. Мои ноги широко расставлены по обе стороны от него, так что я могу сесть. Но я не сажусь. Я поднимаю платье и опускаюсь на его эрекцию, так что его член упирается в мои намокшие трусики.

Моя киска сжимается при воспоминании о нём внутри меня, и этот образ доводит до исступления, когда я скольжу по его выпуклости.

― Гвинет, остановись.

Я неистово трясу головой.

― Я солгала. Мне не понравилось.

― Что тебе не понравилось?

― Тереться об Алекса и Криса.

― Тогда какого х*я ты это делала?

― Потому что... ― Я облизываю губы. ― Потому что хотела забыть.

― Что забыть?

― Тебя... среди прочего. Но это не сработало. Всё, о чём я могла думать, это ты.

Я прикусываю нижнюю губу, потому что его стояк упирается в мои набухшие складочки, и я не могу удержаться и не начать покачиваться. Туда-сюда, пока не становлюсь такой мокрой, что мои бедра пропитываются доказательствами моего желания.

Его сильная рука обхватывает мою талию под платьем, которое теперь сбилось на животе. Он дергает бедрами вверх, когда я опускаюсь, и хнычу.

― Ты думала обо мне, да?

― Да.

― О чем ты думала?

― О твоих сильных руках и твердой груди. Я думала о твоем члене и о том, какой он большой.

Теперь я судорожно трахаю его сквозь одежду, мои движения стали неистовыми от его толчков.

― Что ещё?

― Я думала о том, как сильно моя киска жаждет тебя. Не кого-то другого, а тебя.

― Потому что эта киска принадлежит мне?

― Да. Так и есть.

― И ты шлюха. Моя шлюха.

― Да.

Нэйт не спрашивал, но я всё равно отвечаю. Скольжу вверх и вниз, трахая себя его выпуклостью, и я уже близко, так близко, что мои ноги дрожат.

― Неужели моя шлюха позволит кому-то, кроме меня, снова прикасаться к ней?

― Нет... нет... я не...

― Правильно, потому что если ты это сделаешь, я испорчу им жизнь, Гвинет. Я серьезно.

И тут я кончаю. Так резко и интенсивно, что кричу. Кричу громко и нецензурно, не заботясь о том, что кто-то может пройти мимо и увидеть, как превращаюсь в его шлюху.

Каждый может увидеть, как я кричу, задыхаюсь и стону, произнося имя Нэйта.

На самом деле это вполне возможно.

Я бы очень хотела, чтобы кто-нибудь увидел, как я кончаю, сидя на нем.

Его слова не должны были так возбуждать меня. Я не должна кончать от обещания, что он причинит боль людям, если они прикоснутся ко мне, но я кончаю так интенсивно, что не думаю, что когда-нибудь успокоюсь.

От алкоголя в крови у меня гудит голова, я смотрю на него из-под ресниц, всё ещё раскачиваясь взад-вперед на нем. В какой-то момент обе его руки обхватывают мою талию, и теперь кажется, что всё завершено.

Что-то есть в его темном взгляде. Не знаю, что, но это наполняет меня столькими эмоциями одновременно.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Мой рот находится в нескольких сантиметрах от его губ, тех самых губ, о которых я фантазировала с пятнадцати лет и впервые попробовала, когда мне исполнилось восемнадцать.

Запретные губы, которые я не должна была целовать, но не смогла удержаться.

Но прежде чем успеваю дотронуться до них, он отстраняется и открывает дверь, и я отшатываюсь назад, мои действия замедленные из-за алкоголя в крови.

Я не слышу, но чувствую, когда мое сердце разлетается на куски.

О чем я думала? Мужчины не целуют своих шлюх. Даже если делают их своими женами.

Я отстраняюсь от него, так же неловко, как и села к нему на колени, и он выходит.

Нэйт ждет меня перед машиной, вероятно, чтобы занести меня в помещение, но я бегу впереди него к дому. Мне жарко.

Слишком жарко.

Мои шаги неустойчивы и непоследовательны. Я горю, и это необходимо исправить. Это и гребаный разрыв, который сейчас происходит в моей груди.

Останавливаюсь на краю светящегося бассейна. Вода.

Расстегиваю молнию и спускаю платье вниз по телу, затем сдергиваю трусики, так что я полностью обнажена.

― Гвинет, не надо, ― кричит Нэйт вдалеке, но я не слушаю.

Потому что он ― причина этого жжения. Из-за него я должна это сделать.

Сделав глубокий вдох, прыгаю.

Меня охватывает потрясение, но жжение не проходит. Можно ли остудить внутренний огонь? Потому что я вот-вот взорвусь от него.

Легкие горят, и я понимаю, что не дышала. И после этого понимаю кое-что еще.

Я не могу двигаться.

ГЛАВА 26

Натаниэль

― Бл*дь!

Я скидываю обувь и бегу к бассейну.

Гвинет прыгнула в воду, потому что не думала и была в стельку пьяна. Если бы у неё был доступ к мозгу, она бы вспомнила, что не умеет плавать.

Она из тех, у кого всегда есть что-то вроде опоры, даже когда она находится на мелководье бассейна. Сколько бы Кинг ни пытался научить её, она так и не научилась плавать.

Секунды пролетают, словно целая жизнь, а она все не всплывает. Она даже не машет руками, как обычно, когда её лишают опоры.

Чертыхаюсь себе под нос, ныряя вслед за ней, глубоко погружаясь в холодную воду.

Чем больше времени я трачу на то, чтобы добраться до неё, тем сильнее бьется мое гребаное сердце. Оно не успокаивается даже после того, как я хватаю её за руку и вытягиваю на поверхность. Она хрипло дышит, кашляет и захлебывается водой.

Её ноги обхватывают мою талию, и она использует меня как спасательный круг. Её тело обвивается вокруг меня, пока плыву туда, где могу встать.

Хватаю её за плечи и трясу.

― О чем, бл*дь, ты только думала?

― Я... не думала...

― Какого хрена ты не подумала? Ты хочешь умереть? В этом причина, Гвинет?

― Нет, просто...

― Просто что?

― Всё пылало. Я хотела остудить этот жар, ― пролепетала она, смаргивая воду из этих чертовых глаз. Теперь они голубые, отражая поверхность воды.

― Что пылало?

― Всё. ― Её плечи опускаются в моих руках. ― Я думала, вода все исправит.

― Вода, в которой ты не умеешь плавать.

― Оу.

― Точно. Бл*дь «оу». Чтобы случилось, если бы меня здесь не было?

Она вздрагивает, но не отвечает.

― Отвечай. Что бы, бл*дь, случилось, если бы ты была одна, Гвинет?

― Я бы... утонула.

Её тихо произнесенные слова вонзаются мне в грудь, и мне приходится на секунду закрыть глаза, чтобы прогнать их воздействие. Мысль о том, что она тонет, задыхается и захлебывается водой, и некому её спасти, напоминает монстра, которого я боялся в детстве.

Оказывается, монстры могут появиться в любой момент вашей жизни. Я просто никогда не думал, что эта проклятая женщина станет их причиной.

А потом, когда открываю глаза и смотрю на её налитые кровью глаза и пряди волос, прилипшие к лицу и шее, я понимаю, что дело не только в том, что она могла утонуть.

Речь идет о том, что ей каким-то образом причинят боль, а меня не будет рядом.

Это убьет меня.

Даже несмотря на то, что я зол на неё, даже несмотря на то, что у меня перед глазами красная пелена из-за того, что я застал её пьяной и трущейся о двух парней.

Двух, бл*дь, парней.

В тот момент весь мой самоконтроль был истрачен, потому что, если бы это зависело от меня, я бы заявил на неё права у них на глазах и показал всему миру, кому она принадлежит.

Я бы трахнул её у них на глазах, а потом вырвал бы их гребаные глаза.

Но этот гнев и неистовое чувство собственничества ― ничто по сравнению со страхом, что она могла бы умереть, если бы была здесь совсем одна.

Что её безрассудное поведение, которое я когда-то считал восхитительным, могло отнять её у меня.

― Правильно. Ты бы, бл*дь, утонула. ― Подушечками пальцев впиваюсь ей в плечи. ― Эта глупость никогда не повторится. Поняла?

― Хорошо.

― И ты больше не будешь пить, пока тебе не исполнится двадцать один год, и ты поймешь, что значит пить ответственно.

Она хмурится и невнятно произносит:

― Перестань разговаривать со мной, как с ребенком. Я ненавижу это.

― Тогда не веди себя так. И предупреждаю в последний раз, черт возьми, отвечай на звонок, когда я звоню.

Она прикусила нижнюю губу, но не ответила.

― Я серьезно, Гвинет. Ты не можешь снова исчезнуть без предупреждения.

― Почему?

― Что значит почему?

― Почему тебя волнует, исчезну я или нет? Отвечаю я на твои звонки или нет?

Я стискиваю челюсть, но прежде чем успеваю что-то сказать, она крепче сжимает свои ноги вокруг моей талии.

― Потому что ты мой муж?

― Да.

― Ты сказал об этом Крису и Алексу. Ты сказал, что ты мой муж, а я твоя жена.

― Так и есть.

Никогда не думал, что мне понравится произносить эти слова вслух, но в тот момент, когда это заявление слетело с моих уст, у меня словно гора с плеч свалилась.

― И ты заботишься обо мне.

― Да.

― Как о жене или о дочери твоего лучшего друга?

― И то, и другое.

Она морщит нос при этих словах, но обхватывает ладонью мою щеку.

― Но это всего лишь секс, так что я, типа, твоя трофейная жена.

― Гвинет, ты не можешь быть моей трофейной женой, потому что мы с тобой на равных.

― Верно. Но это все равно просто секс.

Я ничего не говорю, но мне это и не нужно, потому что в её взгляде блестит что-то еще помимо воды, серый цвет воюет с зеленым и голубым, поглощая их, захватывая контроль.

Она отпускает мою талию, и я думаю, что она совершит короткое путешествие к краю бассейна, но она ныряет под воду.

Неужели она снова собирается вести себя безрассудно? Гвинет и алкоголь явно не лучшие друзья, и мне нужно держать её подальше от этого в будущем.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь погрузиться под воду и вытрясти из неё всю дурь к чертовой матери, она хватает меня за бедра обеими руками и расстегивает ремень.

Что за?..

Мой член, который был полутвердым с тех пор, как она через одежду трахнула меня в машине, утолщается и твердеет, когда она освобождает его своими маленькими ручками. Затем снова оказывается на поверхности, держась за мою рубашку.

Вода контрастирует с её бледной кожей, розовые кончики сосков твердеют. Я хватаю грудь и сжимаю, заставляя её стонать.

― Что ты делаешь, Гвинет?

Она обхватывает меня руками за шею, используя воду, чтобы приподняться, оказавшись на уровне моих глаз.

― Трахни меня, муж.

Мои мышцы напряглись, а ноздри раздулись от её уверенного, но игривого тона.

― Ты пьяна, жена

― Я смогу удовлетворить тебя.

― Уверена, что сможешь вставить мой член в свою тугую киску? В прошлый раз ты сказала, что он слишком большой.

― Не страшно, если будет немного больно. Мне это нравится. ― Она извивается, прижимая сиськи к моей груди. ― Трахни меня и сделай так, чтобы было больно.

― Почему ты хочешь, чтобы было больно?

― Потому что это значит, что ты полностью отдаешь мне. И я приму это.

В ее глазах вызов, чистый гребаный огонь, пылающий посреди воды.

― Что ты примешь?

― Всё, что ты можешь предложить, и всё, чего не можешь.

Мои пальцы впиваются в плоть её бедра, и это не нежно и не мягко. Это грубо и не подлежит возражению, потому что вызов в её словах всё ещё горит и должен быть потушен.

― Тебе нужно знать своё гребаное место, Гвинет.

Она запускает пальцы в мои волосы и шепчет мне на ухо:

― Покажи, где мое место.

Я прижимаю её спиной к стенке бассейна, и она ахает, когда ударяется об неё.

― Мы собираемся заняться сексом? ― Её голос немного низкий, страстный и хрипловатый.

― Мы не будем заниматься сексом. Я собираюсь трахнуть тебя, жена.

Положив обе руки под ягодицы, раздвигаю их и приподнимаю её, затем опускаю вниз, пока полностью не оказываюсь внутри неё. За один гребаный раз.

Она хнычет, дрожа вокруг моей длины, п*зда сжимается, поглощая меня.

― Видишь? Ты не можешь взять меня.

― Могу… ― шепчет она.

― Как насчет этого?

Начинаю раскачиваться и вхожу с минимальной смазкой из-за воды. Затем раздвигаю её попку шире, предоставляя члену больший доступ, так что погружаюсь глубже, чем раньше.

― Ох, бл*дь...

Она откидывает голову назад.

― Язык.

― Но я... э... так приятно.

Она покачивает бедрами, выставляя сиськи к моему лицу, и я втягиваю сосок в рот, покусывая его, пока она не начинает дрожать, и бессвязные звуки удовольствия эхом отдаются в воздухе.

Видеть её такой удовлетворенной, потерянной и неспособной выдержать натиск ощущений ― самое приятное, что я когда-либо испытывал.

Её ногти впиваются в мои лопатки, и она держится за меня изо всех сил, когда я увеличиваю темп. Отпускаю сосок и кусаю кремовую кожу груди, заставляя Гвинет вскрикнуть и упереться пятками в мою задницу.

Мои губы, язык и зубы путешествуют по её груди и шее, оставляя за собой огромные красные следы. Затем держу её за задницу одной рукой и захватываю в кулак волосы, оттягивая назад, чтобы насладиться чувствительной плотью точки пульса. Засасываю кожу и оставляю самый большой след из всех. Тот, который увидят люди и поймут, что она, бл*дь, принадлежит мне.

Я пометил её. Заявил на неё права. Она моя.

Отпустив волосы, хватаю двумя руками её попку и сжимаю.

― Достаточно ли это жестко для тебя, малышка?

― Ещё. ― Она тяжело дышит, двигает бедрами навстречу моим и частично терпит неудачу. ― Пожалуйста… Я хочу большего.

Я толкаюсь в её узкий канал, выхожу почти полностью и снова вхожу обратно. Затем приподнимаю так, что почти выскальзываю полностью, и снова опускаю на свою длину. Она стонет, всхлипывает и изо всех сил прижимается ко мне.

― Это значит, что я не должен быть с тобой помягче?

― Нет. Не должен. Ты нравишься мне таким.

― Каким?

― Грубым. Неуправляемым. ― Её глаза блестят от слез. ― Мне нравится, что ты неуправляемый.

Это заставляет меня забыть все мои запреты, и я вхожу в неё со скоростью, от которой она подпрыгивает, сиськи соблазнительно близко, и я беру одну из них в рот, покусывая и посасывая. Я заставляю её извиваться и трястись так сильно, что вокруг возникают волны от нашего взрывного соединения.

Всё ещё раздвигая ягодицы, просовываю большой палец внутрь отверстия и говорю, прижимаясь к её соску.

― Скоро я возьму эту попку, малышка, и это будет грязно и пошло. И больно. Хуже, чем когда мой член заставил твою киску кровоточить.

― Да... пожалуйста...

Гвнет душит меня, её п*зда душит меня, когда она кончает.

Есть шедевры, и есть лицо Гвинет, когда она испытывает оргазм. Её голова запрокидывается назад, темно-зеленые глаза переполняют радужку, глаза затуманиваются, а кожа краснеет. Она дрожит, всё её тело впадает в шоковую реакцию, что является отражением ощущений, охвативших тело.

Губы приоткрываются, умоляя о том, чтобы что-то было в них или на них. Например, мои губы.

Требуется всё мужество, чтобы не поддаться этому порыву. Это чертовски опасно, и поэтому вместо этого я трахаю её сильнее, проталкивая большой палец в задницу, пока тугое кольцо мышц не поглощает его, и она не заполняется мной со всех сторон.

Пока я не становлюсь единственным, кого она может видеть, думать или чувствовать.

Только я.

― Ты больше не будешь слоняться, где попало с парнями, поняла?

― Да, да... ― повторяет она, её ногти скользят по моей спине и мышцам бицепса.

― Никто, кроме меня, не прикоснется к тебе.

― Ммм... да!

― А теперь повтори.

― Никто не прикоснется ко мне, кроме тебя.

― Потому что ты моя.

― Я твоя.

Эти слова и ошеломляющий жар вызывают мой оргазм, и я прижимаю её к себе, пытаясь выйти.

Потому что я не использовал гребаный презерватив. Опять.

Часть меня хочет наполнить её своей спермой и ребенком, но эта часть ― гребаный мудак. Она ещё очень молода, и я ни за что на свете не заставлю её пережить историю её матери.

― Я... я на... таблетках... ― выдыхает она, впиваясь ногтями в мои плечи и ногами в мою задницу. ― Н-не выходи. Я хочу почувствовать это.

― Бл*дь, бл*дь, бл*дь, ― ругаюсь я, входя в неё до упора, до тех пор, пока мои яйца не опустошаются.

Мы оба тяжело дышим, мой большой палец и член внутри нее, а рот на соске.

Гвинет смотрит на меня сверху вниз, и огонь, который я хотел погасить, всё ещё там, живой и чертовски решительный.

Её огонь невозможно потушить водой. Если что и происходит, так это испарение воды.

И теперь этот огонь направлен на меня.

Я отпускаю сосок, прикусывая его, это вызывает у нее стон. Затем ее пальцы скользят вверх и вниз по моей шее.

― Эй, муж.

― Что, жена?

― Думаю, мы должны снова заняться сексом в душе.

― Ты хочешь сказать, что я должен тебя трахнуть?

― Да. ― Она зарывается пальцами в мои волосы. ― Мне нравится, когда ты это делаешь. Трахаешь меня.

― Тогда я буду делать это до тех пор, пока ты не будешь удовлетворена.

― Что, если этого никогда не случится?

― Тогда я буду стараться вдвойне.

После моих слов её глаза ярко сияют.

― Правда?

― Все, что пожелаешь, жена.

― Не думаю, что ты сделаешь то, что я пожелаю. ― Она немного поникла, но одаривает меня озорной, созерцательной улыбкой, наполненной прежним огнем, огнем, который отказывается гаснуть. ― Но всё же.

Бл*дь.

Эта женщина станет причиной моей смерти, да?

Из-за неё я не только допустил исключения, но теперь мой разум поднимает вопросы, на которые никогда не хотел получать ответы.

А что, если...

ГЛАВА 27

Гвинет

Я в здании суда.

Не то, что это в первый раз, раньше я бывала в здании суда, когда папа выступал в роли адвоката. Он остроумный, проницательный адвокат, из тех, на кого все обращают внимание, когда он говорит.

Но с тех пор, как я стала стажером Нэйта, я не была в суде. Он говорил, что я не была готова, но сегодня он остановился рядом с моим столом и сказал:

― Ты пойдешь со мной, Шоу.

Когда он называет меня по фамилии на работе, это немного возбуждает. Здесь никто не знает, что мы женаты, потому что я вроде как умоляла Криса после того, как извинилась за то, как вела себя с ним и Алексом той ночью неделю назад.

Однако, он все разболтал Джейн, хотя и случайно. Она странно на меня посмотрела, но пообещала хранить секрет. Теперь я чувствую себя спокойнее потому что могу свободно говорить с ними, не чувствуя вину из-за того, что у меня есть от них секреты.

Крис до сих пор не понимает, почему у меня возникли чувства к Нэйту, но Джейн понимает, и это нормально. Если никто не поймет, то это нормально, Нэйт предупреждал меня об этом.

На следующее утро после жаркого пьяного секса в бассейне он усадил меня, поставил передо мной утешительный напиток ― ванильный молочный коктейль ― и сказал, что его мать, возможно, права и всё происходящее может привести к неприятным последствиям. Он сказал, что я должна быть готова к этому и что он не позволит мне взять вину на себя.

Нэйт сказал, что он позволит им выставить его так, как они захотят, потому что ему нет дела до того, что они о нём думают.

Но я услышала то, что он не сказал. Что его волнует то, что они говорят обо мне. Он не хочет, чтобы они приближались ко мне, и даже подготовил заявление для прессы, очень жесткое ― как и он сам, ― но при этом ни капли не затрагивает меня.

Нэйт не в курсе, но всё пойдет не по его сценарию, если ― когда ― наши отношения станут достоянием общественности. В миллионный раз он и все остальные узнают, что я сама выбрала этот путь и я достаточно взрослая, чтобы принимать решения.

Есть много вещей, о которых я хочу кричать во всеуслышание. Например, о том, насколько мы с Нэйтом совместимы и как легко мы можем заниматься вместе каким-либо делом, не конфликтуя. Хочу, чтобы все видели, что я принадлежу ему, я никогда не чувствовала себя так спокойно, как когда лежу в его объятиях.

Я никогда не чувствовала себя такой красивой, как тогда, когда он трахает меня, словно одержимый.

Иногда я тайком фотографирую его: его обнаженную спину, когда он готовит голым ― да, он иногда так делает, и спит он тоже голым, потому что одежда мешает ему, точнее, его члену. Извращенка во мне жалеет, что не знала об этом раньше.

Но я отвлеклась. Слегка.

Но это не единственные фотографии, которые я делаю. Я коллекционирую всё, что связано с Нэйтом, помните? Это значит, что у меня есть целая коллекция, которая делает меня живой и счастливой. Поэтому я тайком делаю селфи, когда лежу у него на коленях, и другие, когда сплю у него на груди.

Но больше всего мне понравилось, когда я проснулась, а его рука обхватывала моё горло. Я была настолько мокрой, что мои пальцы дрожали, когда делала снимок.

― Ты публикуешь что-нибудь из этого? ― спросил он полусонным голосом, его глаза были закрыты.

Я вздрогнула, засовывая телефон под подушку.

― Ч-что?

Его глаза встретились с моими, и в них было так много света, учитывая, какие они темные.

― Фотографии, которые ты делаешь с такой скрупулезностью, Гвинет. Ты их публикуешь?

― Ты... знал?

― Конечно, знал. Ты не отличаешься особой деликатностью.

Мои щеки и уши горели.

― А я-то думала, что довольно проворна.

― Недостаточно. ― Его рука крепче сжалась на моем горле. ― Ты всё ещё не ответила на мой вопрос. Ты публикуешь что-нибудь из этого?

― Возможно, тебе стоит завести аккаунт в социальных сетях и проверить всё самому.

― Гвинет. ― Его голос стал жестче, в нём появились предупреждающие нотки. ― Если я где-нибудь найду твою неподобающую фотографию…

― Я бы не стала этого делать. Кроме того, есть кое-что, чем мы занимаемся сейчас, что гораздо веселее, чем неподобающие фотографии.

Он прищурился, и по тому, как сжимал руку у меня на горле, я поняла, что он теряет терпение.

― И что же это?

― Провокационные фотографии.

― Единственное провокационное фото, которое у тебя будет, это моя рука на твоём гребаном горле.

Остальную часть разговора я не помню, потому что он оседлал меня и трахал жестко и быстро, не отпуская горло.

Несмотря на мои громкие заявления, я так и не опубликовала ни одной нашей совместной фотографии. Я не только боюсь, что пресса каким-то образом навредит ему, но я еще и эгоистка. Не хочу делиться со всем миром чем-то, что связано с Нэйтом.

Подайте на меня в суд.

Как бы то ни было, сейчас я на слушании, где он является адвокатом по гражданскому иску, сижу на несколько мест позади него, потому что рядом с ним сидит один из его помощников. Это нормально. Я здесь и наблюдаю, как Нэйт выступает в роли адвоката. В наши дни это такой редкий случай, поскольку обычно он имеет дело с крупными корпорациями.

Поэтому, когда я вижу его в строгом костюме посреди зала суда, у меня немного дух захватывает. Ладно, сильно. Я помогла ему надеть этот костюм сегодня утром ― галстук, если быть точным. Возможно, у меня нездоровая одержимость его галстуками.

Да и всем им, вообще-то.

Он трахал меня больше, чем следовало бы, и в таких позах, о существовании которых я даже не подозревала. Иногда это происходит на кухонном столе, когда я пытаюсь испечь кексы. Иногда ― в душе, куда он заходит без предупреждения и прижимает меня к стене. Часто это происходит в его кабинете, на его столе, на его диване. В общем, где угодно.

Я так же ненасытна, как и он, потому что, когда Нэйт не прикасается ко мне, я веду себя как грубиянка, только чтобы он приказал мне сесть к нему на колени или нагнуться к его столу.

Это кайф, и я не хочу достигать вершины. Но дело не только в сексе. Я кайфую от того, как мы вместе едим, готовим, и он предается всем занятиям, которые я придумываю, чтобы найти ему хобби.

Он больше не говорит, что музыка слишком громкая. Он просто стоит и смотрит, как я танцую, а потом хватает меня и трахает.

И это несправедливо, что моя любимая группа теперь ассоциируется с ним. Всякий раз, когда слушаю свой плейлист, я думаю о том, что Нэйт трахает меня. Когда ем мороженое или пью молочный коктейль, думаю о том, что он принес их мне.

Он не только завладел моим телом и душой, но и охотится за моим сердцем. Моё глупое ванильное сердце становится безжизненным каждый раз, когда он не целует меня.

Я стараюсь делать вид, что меня это не беспокоит и что меня полностью устраивает только секс и дружеское общение.

Это не имеет значения, ясно? Я использую его так же, как он использует меня.

Врушка.

Ты долбаная врушка, Гвен.

Я прекращаю внутренний диалог и фокусируюсь на Нэйте, потому что сейчас выступает он, и, черт возьми, как ему удается звучать ещё более авторитетно, чем обычно? Внимание всех приковано к нему, и я определенно не единственная, кто практически не моргает. Никто не хочет пропустить ни одного момента его шоу ― вот что я чувствую сейчас. Шоу одного человека, а мы все свидетели.

Он всегда обладал такой ослепительной харизмой, от которой трудно отвести взгляд.

Тем не менее, я заставляю себя открыть блокнот и делать заметки. Я записываю моменты его речи, то, как он ведет перекрестный допрос свидетеля. Однажды я буду там, на его месте, а он будет здесь, наблюдать за мной. Вместе с папой. Когда он очнется.

Потому что так и будет.

Мне все равно, что говорят врачи, он сжимает мою руку, когда я с ним разговариваю. Папа обязательно вернется и расскажет мне, почему он искал маму.

После того, что я узнала благодаря видеорегистратору, я попыталась затронуть эту тему с Нэйтом.

― Как думаешь, папа искал маму? ― спросила я его однажды, когда мы вместе смотрели фильм ужасов.

Мы часто так делаем, смотрим фильмы и зависаем вместе ― или он смотрит, а я держусь за него. Думаю, Нэйт настаивает на том, чтобы мы занимались чем-то вместе, поскольку секс всегда является частью уравнения.

Но в тот момент мы не занимались сексом. Мы смотрели фильм и смеялись над тем, насколько он банален, моя голова лежала на его коленях, а ноги я закинула вверх, на спинку дивана.

Мгновение он пристально смотрел на меня сверху вниз, затем прищурился.

― Почему ты спрашиваешь об этом?

― Просто любопытно.

― Не лезь в это. Что бы ни происходило у Кинга с твоей матерью, это касается только их.

― Эмм, привет? Я ― то, что вышло из их союза, так что, думаю, у меня есть право голоса, спасибо большое.

― У тебя нет на это права, и брось сарказм, пока я его из тебя не вы*бал.

Он так и поступил, трахнул меня, но сарказм никуда не делся.

Так что да, Нэйт не мой союзник в этом деле. Единственный человек, который может мне помочь, это Аспен, поскольку именно она рассказала мне о возможности истинной причины папиного несчастного случая. Но я ещё не набралась смелости, чтобы поговорить с ней. Кроме того, она не знает о моей маме. На самом деле Аспен и папа не болтают, делясь жизненными историями.

Судья сообщает всем присутствующим, что судебное разбирательство продолжится на следующей неделе, а на сегодня все.

Я ухожу с Нэйтом и другими сотрудниками фирмы, но остаюсь на заднем плане, пока они говорят в лифте о пресс-конференции и так далее и тому подобное.

Когда мы находимся на парковке, Нэйт говорит своим помощникам, что они свободны.

Я опускаю голову и иду к пассажирскому сиденью его машины. Я могла бы добраться сюда самостоятельно, но он сказал, что я должна поехать с ним.

Нэйт садится в машину, и я смотрю на него.

―Ты был великолепен.

― А ты, бл*дь, слишком отвлекала.

Он наклоняется и натягивает ремень безопасности на мою грудь.

― Я... что?

Он ни разу не посмотрел на меня. Как я могла его отвлекать?

― Отвлекала. Очень.

Нэйт не отстраняется, склонился надо мной, так что его лицо находится в нескольких дюймах от моего, и я вдыхаю его аромат. Боже, когда же я перестану быть настолько чувствительной по отношению к нему? Обычно я бы уже перестала реагировать на некоторые слова, но, похоже, когда речь идет о нём, все усугубляется.

Но опять же, Нэйт никогда не был чем-то обычным. Он целая вселенная.

― Это значит, что я была плохой девочкой, муж?

― Очень, жена.

Это наша игра, которая обычно означает, что он будет трахать меня, пока я не кончу, а затем начнет всё сначала.

― Предлагаю пойти домой. Сегодня днем у тебя ничего не запланировано. Я узнала у Грейс.

― Ты хочешь, чтобы я ушел домой пораньше, чтобы слушать твою громкую музыку и смотреть, как ты танцуешь?

― Ты можешь присоединиться или что угодно. И не называй любовь всей моей жизни громкой музыкой.

― Любовь всей твоей жизни? ― Он приподнимает бровь.

― Да. Не ревнуй.

Он. Очень. Ревнив. И собственник. Он обычно на грани потери самообладания, когда я веду себя тактично или дружелюбно с любым мужчиной, особенно с Крисом. Но даже Себастьян, его родной племянник, который состоит в серьезных отношениях, тоже становится мишенью.

Я никогда не скажу этого Нэйту, но мне нравится эта его сторона. Это значит, что он по-своему заботится обо мне.

― Почему я должен ревновать, когда ты трахаешься только со мной, жена? ― Его рука опускается ниже, и он обхватывает меня спереди через брюки. ― Моя киска согласна.

Я выпучиваю глаза и смотрю по сторонам.

― Нэйт! Мы в общественном месте.

― И?

― Мы... мы не можем. Если они узнают, то у них появится компромат, и тогда... тогда они нападут на тебя и моего отца. Я не смогу этого вынести... я не смогу...

― Эй... ― Его рука больше не сжимает мою киску, потому что он обхватывает мои щеки. ― Нах*й их, хорошо? Теперь дыши. Расслабься. Я не буду прикасаться к тебе на людях, если тебя это пугает.

Я глубоко вдыхаю, обхватывая его руку своей.

― Тебя это не пугает?

― Нет.

― Я бы хотела быть такой же уверенной и напористой, как ты.

― Ты такая и есть, малышка. Ты сильная. Если кто-то скажет тебе обратное, я ему въ*бу.

Я не могу не улыбаться на его заявление.

― Это значит, что ты мой личный опекун?

― Разве это не само собой разумеется?

― Ты мой опекун?

― Я твой гребаный муж, Гвинет.

Прикусываю нижнюю губу, затем отпускаю ее.

― Хорошо.

― Хорошо?

― Ага, хорошо.

― Клянешься?

Я снова улыбаюсь. Для человека, у которого гены мудака, он может быть милым.

― Клянусь. А теперь поехали домой.

― У меня планы получше.

Моё сердце учащенно забилось, потому что у Нэйта редко бывают планы относительно нас. Да, мы живем вместе, готовим, едим, трахаемся, спим и снова трахаемся, но это всё в домашней обстановке.

И я не смею думать, что он пригласит меня куда-нибудь. Иначе нас поймают.

Но сейчас у него есть планы.

― Какие планы?

― Я собираюсь поразить тебя, жена.

ГЛАВА 28

Гвинет

Нэйт отвез меня в глушь.

Ну, не в буквальном смысле, но близко к этому. Мы направляемся в уютный коттедж, которым владеет Нэйт, расположенный в горах за пределами штата. Чтобы добраться сюда, мы ехали целый час, и остаток пути нам предстоит проделать пешком, именно поэтому поводу я ворчу последние полчаса.

Несмотря на то, что мы оба одеты в походную одежду и ботинки, каждый шаг кажется пыткой. Я не очень сильна в физических нагрузках, ясно?

Нэйту, должно быть, это тоже известно, потому что он вздыхает, подхватывает меня и несет на своей спине. Дискомфорт забыт, и я издаю негромкий визг, когда моё тело прижимается к его. Меня всегда будет восхищать легкость, с которой он поднимает меня, словно я ничего не вешу.

― Чувствую себя принцессой, ― говорю я ему на ухо, заставляя мышцы на его челюсти подрагивать.

― Серьезно?

― Посмотри, меня несут на руках. Мне повезло или нет?

Я трусь грудью о его спину.

Он крепче сжимает мою ногу.

― Прекрати.

― Что прекратить?

Я притворяюсь безразличной.

― Прекрати тереться об меня, или я трахну тебя, прижав к дереву, и остаток пути тебе придется идти пешком.

Трахаться ― заманчиво, а вот идти пешком ― не очень. В качестве компромисса обхватываю ногами его талию, хотя он держал их в своих руках, пока нёс нашу сумку. Нэйт силен. Он может поднять и меня, и сумку, и при этом идти как ни в чем ни бывало.

Я глажу его по лицу, обхватив рукой за шею. Обычно он останавливал меня ― вернее останавливал в прошлом. Но теперь сдался. Точно так же, как отказался от попыток заставить меня спать в моей собственной постели. Я засыпаю либо у него на коленях, либо в его постели. Он также перестал ненавидеть громкую музыку ― постепенно я превращаю его в фаната Twenty One Pilots. и NF (прим. пер.: NF ― Нэйтан Джон Файерштейн, более известный по сценическому псевдониму NF ― американский рэпер, певец и автор песен). Однажды я даже сказала ему, что считаю очень милым совпадением, что у него и NF одно и то же имя, но он только нахмурился. Он ревнует даже к певцам, и, возможно, мне это слишком нравится.

Как бы то ни было, кофе тоже входит в список того, от чего он отказался. Да, теперь он больше любит мой зелёный ванильный чай. Скоро он полюбит и ваниль.

Я медленно, но верно меняю его взгляды на вещи. Всякий раз, когда он говорит: «Нет, это окончательно и не обсуждается», я просто откладываю тему до тех пор, пока он не будет готов выслушать меня.

Как в случае со Сьюзан. Скоро состоится суд, и он сказал, что я не должна давать показаний, но я настояла на своём. Аспен вроде как согласилась со мной, что было впервые, и сейчас нас двое против одного, так что я даю показания.

Возможно, если буду достаточно решительна, я изменю и его правило «никаких чувств», хотя у меня нет никаких заблуждений на этот счет. В глубине души он жесткий, хладнокровный человек, и не думаю, что у меня хватит выносливости преодолеть барьеры воздвигнутые им.

Но я могу развить в себе выносливость.

Да, я ненавижу физические нагрузки, но я за выносливость.

Наконец мы добираемся до коттеджа. Снаружи он выглядит как из фильма ужасов со старыми деревянными колоннами и прочим, но внутри... уютно.

Деревянный пол блестит под лучами послеполуденного солнца, а шторы отбрасывают желтоватый отблеск на небольшую гостиную. Здесь есть красочный диван и стулья. Даже ковёр представляет собой мозаику ярких цветов и форм.

Нэйт помогает мне соскользнуть с его тела, и на его великолепном лице нет ни капли пота. В костюме мой муж выглядит строгим и красивым, но в походной одежде, обтягивающей его грудь и крепкие бицепсы, словно вторая кожа, он просто сногсшибательный.

Он мог бы быть немного менее совершенным, но, с другой стороны, у таких богов, как он, нет недостатков.

Мы снимаем походные ботинки у входа.

― Это ведь не ты все здесь обставил? ― спрашиваю я.

― Как ты узнала?

― Это не в твоем стиле.

― А ты знаешь мой стиль?

― Конечно. Я бывала у тебя раньше, и там все серое и все такое прочее. Ты бы не прикоснулся к красочный вещам и десятифутовым шестом.

Он обхватывает меня руками, притягивая к себе.

― Я прикасаюсь к тебе, не так ли?

― Я не красочная.

― Ты, бл*дь, самое красочное создание, которое я когда-либо встречал, Гвинет.

От его слов я заикаюсь и снова превращаюсь в пятнадцатилетнюю девочку, которая пряталась, когда видела его, потому что он был слишком ослепительным, чтобы смотреть на него.

Ему нужно перестать говорить такие вещи, потому что моё сердце начнет понимать их неправильно, и тогда у нас возникнет огромная проблема. Я влюблюсь в него.

Как будто ты этого уже не сделала, Гвен.

Я отгоняю эту мысль и отхожу от него, потому что у меня повышенная чувствительность к его рукам. Я не внесла их в список и не хочу этого делать.

Прохаживаясь по коттеджу, прикасаюсь к маленьким фигуркам героев аниме, выстроившимся у телевизора.

― У тебя бы таких точно не было.

― Раньше это было наше с Николасом убежище. Он привозил меня сюда летом, чтобы на какое-то время уехать от наших родителей и городской жизни.

Я беру фигурку розоволосой девочки и поворачиваюсь к нему. При упоминании о брате на его лице отражается печаль, и он снова замыкается в себе.

О, боже. Как я могла не подумать об этом после визита Дебры? Дело ведь не только в его родителях?

― Вы были близки?

Он неопределенно кивает, затем направляется в кухонную зону и исчезает за стойкой.

― Я приготовлю ужин. Иди прими душ.

― Я помогу.

Я подхожу к нему ближе.

Ни за что на свете не позволю ему снова строить между нами стены. Я ненавижу их. Его отстраненность, его холодность, его незаживающие раны, на которые никто никогда не обращал внимания. Он слишком неприступен, чтобы впустить кого-либо, а люди обычно слишком боятся его, чтобы пытаться это изменить.

Только не я.

Ну, может, я и была немного напугана в прошлом, когда была молода и неопытна, но не сейчас.

Я достаю овощи, которые мы принесли, и начинаю мыть их под краном.

― Каким был Николас?

― Наследник клана Уивер.

― Не братом?

― Это тоже, но его главная роль заключалась в том, чтобы быть наследным принцем, и к нему относились как к таковому.

― А ты?

― Что я?

― Ты тоже член семьи Уивер.

― Чисто номинально. Я никогда не был так хорош, как Ник, ни в чем, будь то учеба, спорт или само существование. Он преуспел во всём, а мне суждено было быть номером два.

― Ты не номер два, Нэйт. ― Ты мой номер один. Но я не говорю этого, потому что это будет эмоционально и беспорядочно. Вот что такое чувства. Беспорядок. ― Ты ненавидел его за то, что он был любимчиком родителей?

― Иногда мне так казалось, но я никогда по-настоящему не смог бы возненавидеть Ника.

― Почему?

На его лице появляется едва заметная улыбка, когда он нарезает овощи.

― Потому что он заменил мне родителей. Будучи на десять лет старше, он очень легко вжился в эту роль. Он единственный, кто беспокоился о том, чтобы обо мне заботились, чтобы я хорошо ел и спал. Он спал рядом со мной, когда я заболевал, потому что моей матери было наплевать. Он научил меня тому, чему отец должен учить своего сына. Опять же, потому что мой отец был слишком занят, чтобы обращать на меня внимание. Благодаря ему я узнал, что такое мир.

― Судя по твоим словам, он был крутым.

― Так и есть. Ник был прирожденным лидером, поэтому для него было самым разумным пойти по стопам родителей. У них были большие планы на него, его политическая карьера была расписана с раннего детства. Но он все бросил, женился на женщине из среднего класса, которую не одобряла наша мать. Они устроили из-за этого чертову драму, особенно мать. Она была злобной и обижала Джулию, жену Ника, и требовала, чтобы он с ней развелся.

Боже. Дебра ― стерва, которой нравятся, когда её сыновья разводятся. Или, полагаю, когда они женаты на женщинах, которых она не выбирает.

― Так же, как она поступила с тобой?

― Её реакция по отношению ко мне была ничем по сравнению с тем, как она вела себя с Ником и Джулией. Она была сущим кошмаром и использовала всё своё влияние, чтобы Джулию уволили с работы и, по сути, внесла её в черный список работодателей в Нью-Йорке.

― Что сделал Ник?

Я перестаю делать вид, что помогаю ему в подготовке ингредиентов, и прислоняюсь к стойке, чтобы наблюдать за его лицом.

― Сначала он пытался бороться, но это было слишком драматично и сопровождалось ежедневной борьбой, и он оказался в самом эпицентре. В конце концов, он поставил моих родителей перед выбором ― либо они оставляют Джулию в покое, либо он сожжет все мосты и разрушит все их планы относительно его карьеры. Они пригрозили, что отрекутся от него, и я никогда не видел, чтобы мой брат испытывал такое облегчение, какое он испытал в тот момент. Словно он нёс на себе тяжкий груз и наконец-то смог от него избавиться. Он предпочел, чтобы от него отреклись, забрал Джулию и уехал из страны. Вот и всё. Спустя несколько лет он и его жена погибли в результате несчастного случая, и Себастьян переехал жить к нам.

И именно тогда я вижу это. Боль. Это видно по тому, как сутулятся его плечи, и по скованности движений.

Он строит стены не из-за холодности, а из-за боли.

― Ты ненавидишь его за это, правда? Ненавидишь за то, что он оставил тебя одного с родителями, которые никогда не заботились о тебе. Он бросил тебя.

― Я был достаточно взрослым. Он не бросал меня.

― Сколько тебе было лет, когда он ушел? Десять? Ты не был достаточно взрослым, Нэйт.

― Он поступил так, как должен был. Я не виню его за то, что он хотел вырваться из лап моих родителей. Я бы на его месте поступил точно так же.

― Нет, ты бы так не поступил. Ты заботился о Себастьяне после смерти его родителей и не оставил его в лапах бабушки и дедушки. Ты ни разу не отвернулся от него, даже когда он пару лет назад начал шалить, так сказать. Потому что ты не хотел, чтобы у него была такая жизнь, как у его отца и тебя, верно? Ты хотел предоставить ему все возможности, чтобы он мог сам выбирать своё будущее.

― Он достоин этого.

― И ты был достоин того, чтобы тебя не бросали родители и брат. Они засранцы.

Он молчит некоторое время.

― Не называй Ника засранцем.

― Но это правда. Он знал, что ты останешься один, но всё равно ушел, потому что он эгоист. Как и моя мать. Таким людям, как они, плевать на остальных, они просто продолжают жить своей жизнью, словно нас никогда и не было в их жизни, а это неправильно, понимаешь? Это неправильно и причиняет боль в пустые дни, потому что я продолжаю думать, может проблема во мне, и это я была недостаточно хороша? Я была настолько ей не нужна, что она просто отбросила меня, словно ненужный камень и продолжила свою жизнь? Я была лишней?

― Эй.

Он хватает меня за плечи, и тепло его больших, сильных рук проникает мне под кожу. Его прикосновение словно страховочный трос, за который я могу держаться не испытывая страх из-за того, что рухну вниз.

― Ты, черт возьми, не лишняя, Гвинет. Слышишь меня?

― Ты тоже не лишний, ясно? К черту твоих родителей за то, что они осознали твою ценность только после потери твоего брата. Я хочу врезать им. Особенно твоей матери. Она хуже всех. По крайней мере, моя мать решила исчезнуть из моей жизни, Дебра была рядом, но не сделала ничего, чтобы заслужить звание матери. Я собираюсь высказать ей все это, когда увижу в следующий раз.

― Да?

― Да, и я, образно говоря, вмажу ей. Я не могу сделать это физически, иначе она подаст на меня в суд за нападение, а потом расскажет слезливую историю средствам массовой информации, и они ей поверят. Черт.

― Умно. ― Он проводит большим пальцем под моим глазом, и я понимаю, что у меня текут слезы, и он вытирает их. ― Хотя у неё не будет шансов, когда я стану твоим адвокатом.

― Черт, да, в этом случае у неё не будет шансов. Ты лучший адвокат, которого я знаю. Не считая папы.

― Правда?

― Ты лучший, Нэйт. Ты должен слышать это от всех каждый день.

― От тебя.

― Это важно?

― Да.

― Так же важно, как мне ― когда ты меня хвалишь?

― Так же важно, как то, что ты ведешь себя хорошо, что случается редко.

― Ох, пожалуйста. Тебе нравится, когда я плохая девочка.

― Правда, жена?

― Угу.

Я обхватываю его руками, потому что мне это нравится. Мне нравится, как он смотрит на меня, словно я его еда, и мне нравятся его прикосновения. Мне нравится, как его жилистые руки гладят моё лицо и сжимают меня так крепко, что я кажусь очень маленькой по сравнению с ним.

Но больше всего мне нравится он, и я хочу запечатлеть его в каждой клеточке своего тела, взять всё, что он может предложить, и сделать его своим.

Смертный пытается заманить бога в ловушку.

Разве не все подобные истории заканчиваются трагедиями? Все говорят, что столкновение двух разных миров невозможно. Они должны оставаться порознь, наблюдая друг за другом издалека.

Но я уже прикоснулась к нему, а он ― ко мне. Не только физически. Сейчас в наших отношениях существует какая-то легкость, они кажутся спокойными, нормальными и в то же время захватывающими и веселыми.

Я цельная. Именно такой эффект Нэйт оказывает на меня ― он делает меня цельной, и я хочу этого.

И это не потому, что я завишу от него. Не потому, что выросла, наблюдая, как он был богом среди людей.

Это не те причины, по которым он заполняет меня. Всё потому, что он Нэйт. Хладнокровный, суровый Нэйт с изломанной душой. Он выстраивает высокие стены, но иногда разрушает их, чтобы я могла заглянуть внутрь.

Защитник, собственник, Нэйт, который не позволяет никому и ничему причинить мне боль.

Даже если иногда он делает это сам.

Даже если изо дня в день причиняет неимоверную боль, отказываясь целовать меня.

Когда-то давно я думала, что забыла его.

Оказывается, я всё ещё жду, когда он поцелует меня.

ГЛАВА 29

Натаниэль

Гвинет сказала, что ей не нравятся походы.

Затем она просыпается рано утром, одевается и говорит:

― Отведи меня в поход, муж.

Так что я сделал именно это, а потом трахнул у дерева, чтобы научить её, как себя вести и не флиртовать. Хотя, в её случае, это только заставляет вести себя ещё более развязно.

За выходные пешие прогулки так приглянулись ей, что она уже даже не просила, чтобы я таскал её на спине. Но я всё равно это делаю, потому что её крошечное тело обвивается вокруг меня, и она играет с моими волосами, лицом, шеей и везде, куда могут дотянуться руки.

Она любитель обнимашек. Ей нужен физический контакт, чтобы почувствовать связь. Но она не прикасается ко всем подряд, а только к ближнему кругу, который она считает безопасным.

В данный момент я нахожусь в центре этого круга, и это охренительно безумные времена.

Любое время, проведенное в её присутствии, очень ценно. Даже когда спит, она прижимается ко мне всем телом, утыкаясь лицом в мою шею. Или кладет голову мне на колени и задирает ноги вверх.

Как сейчас.

Она читала список негативных слов и рассказывала мне, как упорно работала над тем, чтобы снизить чувствительность к ним. Гвинет не только отличная рассказчица, но и веселая девушка, поэтому уверен, что из неё получится отличный адвокат, особенно по гражданским делам. Она сможет сочинить историю и захватить аудиторию, а именно в этом основа успеха лучших адвокатов. Даже те, кто выбрал юриспруденцию только из-за неприязни к системе, такие, как Нокс, могут добиться успеха, если у них хорошо подвешен язык.

― Папа не знал об этом, ― говорит она сонным голосом, затем закрывает глаза.

Как будто есть что-то, чего о ней не знает Кинг.

Он отправил её на терапию, потому что безумно внимателен к ней и её потребностям. Гвинет думала, что он сделал это из-за того, что она разговаривает во сне, но в основном всё из-за признаков депрессии. Они начали проявляться у неё после того, как она случайно узнала, что мать бросила их.

Я медленно вынимаю блокнот из ее пальцев, не желая будить. В последнее время она меньше страдает от бессонницы и иногда спит на протяжении всей ночи.

Всё ещё держа в руках блокнот, медленно опускаю её ноги вниз. Не открывая глаз, она забирается ко мне на колени, обхватывает руками мои плечи и зарывается лицом в изгиб моей шеи.

Её дыхание медленно выравнивается, и она вздыхает в ложбинку моего горла. От небольшого потока воздуха мой член становится чертовски твердым, и я выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

Гвинет превращает меня в сексуального наркомана, неспособного насытиться, сколько бы ни брал её. Сколько бы я ни чувствовал её тепло и ни слышал её стоны, мне нужно больше. Это потребность. Я, черт возьми, не могу ни остановить, ни обуздать себя.

Я уже собираюсь закрыть блокнот и отнести ее в постель, когда страница перевернулась на букву «М».

У меня сдавливает грудь, когда вижу первое слово. Гвинет говорит, что классифицирует их по цветам. Красным выделены те слова, с которыми ей труднее всего справиться.

И первое слово под буквой «М» написано толстым красным маркером. Слово, которого вообще не должно быть в списке негативных слов.

Мама.

Под этим словом несколько красных линий ― жирных, неаккуратных, резких, и могу представить её нахмуренные брови и скованные движения, когда она чертила их. Когда она решила, что мама ― самое страшное слово на букву «М». Так же, как она считает, что смерть ― самое страшное слово на букву «С».

― Ты так и не смогла забыть её, хотя никогда не встречалась с ней, не так ли? ― спрашиваю её спящую фигурку, поглаживая рыжие пряди, зачесанные назад.

Должно быть, поэтому она спрашивала, ищет ли её Кинг. Она хочет найти её? Она никогда не говорила об этом раньше, ни мне, ни своему отцу.

В случае с Кингом это вполне объяснимо, поскольку он является основателем антифанатского клуба матери Гвинет, но она никогда не говорила со мной об этом.

Или, возможно, я не слушал.

Она шевелится, тихо стонет мне в шею, затем отстраняется и смотрит на меня, переводит взгляд на блокнот, который всё ещё открыт на букве «М».

Сна как и не бывало, она вздрагивает и выхватывает блокнот из моих пальцев. Пошатываясь, отползает на другую сторону дивана, прижимая его к груди.

― Это ничего не значит.

Она улыбается, но с усилием и едва заметно. Эта женщина не умеет фальшиво улыбаться, даже ради спасения собственной жизни, и это странно радует.

― Ты хочешь её найти?

― Нет! ― говорит она слишком быстро, слишком оборонительно.

― Эй, это я, а не Кинг. Ты не должна лгать или таиться, чтобы защитить его чувства.

Она вздрагивает.

― Неужели я настолько очевидна?

― Вроде того.

― Я хочу этого не потому что хочу отношений с ней, как думает папа. Я просто хочу спросить её, почему она так поступила, понимаешь? Хочу знать, почему была настолько незначительна, что выбросила меня и не заботилась о том, жива я или умерла.

― Понимаю.

― Правда?

― Уверен, что Кинг тоже понимает, даже если не хочет признать это и не может стереть её из твоей жизни.

― Он хотел этого?

― Это одна из его целей, помимо уничтожения Сьюзан.

Она встает на колени и наклоняется ко мне.

― Пожалуйста, скажи, Нэйт. Он искал её?

― Да.

Не думаю, что ей нужно было знать об этом раньше, но если она всё ещё так зациклена на истории своей матери, то заслуживает знать правду. Или столько правды, сколько я могу дать, не заставляя её ненавидеть своего отца.

― Зачем?

― Чтобы держать её подальше от тебя, чтобы вы никогда не встретились, даже случайно.

― Оу.

― Я же говорил. Он безумно заботится о тебе.

― Ему удалось её найти?

― Он был очень близок к этому, но не думаю, что у него получилось.

― Не... получилось.

― Откуда ты знаешь?

― Я... э-э...

― Что ты сделала, Гвинет?

― Я достала записи видеорегистратора его машины и просмотрела кое-какие из них. Думаю, он разговаривал с частным детективом, но мне не удалось узнать его номер, чтобы позвонить. Как бы то ни было, папа сказал: она не может быть матерью Гвинет. Проверь ещё раз. Так что, должно быть, он нашёл её. И все это произошло в день несчастного случая. Не слишком ли много совпадений?

Боже. Стоит на мгновение выпустить её из виду, и она начинает играть в детектива. Иногда у неё нет чувства самосохранения.

― Какого х*я ты вообще взяла записи?

― Почему это так важно сейчас?

― Ответь на вопрос. Что подтолкнуло тебя к просмотру записей?

Она молчит, прикусив нижнюю губу и глядя на меня сквозь ресницы. Под моим суровым взглядом она пролепетала:

― Аспен сказала, что подозревает, что папин несчастный случай не такой уж и случайный.

Гребаная Аспен. Я собираюсь поговорить с ней о том, что она вбила ненужные мысли в голову Гвинет, когда у нас нет конкретных доказательств.

Я практически уверен, что это был несчастный случай. Если бы это было не так, детективы сказали бы мне об этом, или я бы почувствовал.

― С каких это пор вы с Аспен стали дружны?

― Мы не дружны, но после того, как она сказала об этом, я решила проверить и увидела, что папа нашел маму в день аварии, а что, если это она стоит за этим?

― Это уже перебор.

― А что, если это правда?

― Такая вероятность ничтожно мала, тем более что мы не уверены на сто процентов, что несчастный случай был преднамеренным. Тебе необходимо остановить этот поток мыслей.

― Пока есть такая возможность, я не сдамся.

― Гвинет, тебе нужно двигаться дальше.

― Я сделаю это после того, как доведу дело до конца. Но я смогу двигаться дальше быстрее, если ты мне поможешь.

― Отличные навыки ведения переговоров.

― Училась у лучших. Ты многому меня научил, муж.

Её голос становится хриплым, блокнот выпадает из рук на диван, когда она приближается ко мне.

Бретелька безразмерной майки спадает с кремового плеча. Сегодня на ней нет шорт, только майка.

― Например?

Мой голос хриплый, тело напрягается, реагируя на её жгучий взгляд и то, как она продолжает приближаться ко мне, пока её тепло не смешивается с моим.

― Например, как быть цельной.

― Цельной?

― Да, в этом что-то есть. Мне нравится быть цельной.

― Что еще тебе нравится?

― Быть твоей шлюхой.

Я хмыкаю, но не только из-за её слов, но и из-за того, что она заползает ко мне на колени, раздвигая ноги, пока майка не задирается до бедер.

Я обхватываю её крошечную талию, и она извивается на моём твердом, словно камень, члене.

― Так ты моя шлюха?

― Да.

― Только моя?

― На данный момент.

В моей груди разгорается пламя от её слов, меня так бесит это ощущение, что я впиваюсь пальцами в её бока. Она стонет, когда я проникаю рукой под майку, и это сопровождается моим ворчанием, когда обхватываю обнаженную п*зду.

― Ты готова меня принять, жена?

― А ты как думаешь?

Я сжимаю в кулак майку и поднимаю её над головой. Она без лифчика, моя плохая девочка.

Вместо того чтобы стянуть одежду, укладываю её на диван и связываю запястья майкой.

― Что… что ты делаешь?

― Не двигайся.

― Почему?

― Не задавай вопросов, ясно?

― Я-ясно.

Дрожь в её тоне заставляет мой член вжаться в ширинку шорт.

Поэтому я встаю, спускаю их и снимаю футболку, пока Гвинет наблюдает за мной огромными глазами, которые превратились в мириады ярких цветов, которые смешиваются и смешиваются по мере того, как она наблюдает за мной.

Я не должен чувствовать себя таким чертовски гордым от того, что она смотрит на меня подобным образом, словно я единственный в её мире.

И это вызывает гребаную эйфорию.

― А теперь я хочу, чтобы ты раскрыла свои ножки и подняла их вверх, малышка, как делаешь, когда спишь на диване.

Её лицо приобретает глубокий оттенок красного, но она делает, как я сказал, ― поднимает ноги и раздвигает их, предоставляя мне прекрасный вид на её влажную киску.

Я становлюсь перед ней на колени и скольжу членом вверх и вниз по её влажным складочкам.

Её ноги дрожат в воздухе, она стонет, потом охает.

― Нэйт...

― Что?

― Разве ты не собираешься меня трахнуть?

Ввожу член на пару сантиметров в её киску, затем вытаскиваю, снова ввожу и снова вытаскиваю, я покрыт её соками.

― Не в эту дырочку, нет. Сегодня я завладею твоей задницей.

Она начинает дрожать, её глаза увеличиваются вдвое.

― Кто-нибудь прикасался к этой заднице, Гвинет?

Она неистово трясёт головой.

― Используй голос.

― Нет...

― Потому что ты и её берегла для меня? Как берегла свою девственную киску?

Её влагалище сжимается вокруг моего члена, заглатывая меня, и она делает глубокий выдох.

― Да... для тебя. Я всегда была твоей, Нэйт.

Резкий поток собственничества хватает меня за яйца, и мне требуются все силы, чтобы не трахнуть её так жестоко, как жаждет мой член.

― После сегодняшней ночи каждый сантиметр твоего тела будет принадлежать только мне.

Её губы приоткрываются, а нога опускается.

― Не опускай ноги, Гвинет.

Раздвигаю её ягодицы и просовываю внутрь большой палец. Всегда, трахая киску, я подготавливал её, заполняя задницу одним или двумя пальцами, но она чертовски тугая.

Поэтому собираю её естественную смазку и размазываю по задней дырочке, одновременно дразня клитор до тех пор, пока она не начинает извиваться, впиваясь ногтями в тыльные стороны ладоней

Затем ввожу пару сантиметров члена внутрь и останавливаюсь. Она закрывает глаза и сдавливает меня.

― Расслабься, малышка. Я с тобой.

Её глаза медленно открываются, и она начинает расслабляться, дыхание немного замедляется. Я покачиваюсь несколько мгновений, затем продвигаюсь ещё на один сантиметр, одновременно засовывая палец в киску.

Она стонет и раскрывается для меня, поэтому толкаюсь сильнее и погружаю еще один палец в её манящее тепло.

К тому времени, как я полностью оказываюсь внутри задницы, мы оба тяжело дышим.

― Ты такая чертовски тугая, жена.

― Ммм.

― Больно?

― Да, но это приятная боль. О, и... и я наполнена, очень сильно...

Она раздвигает ноги ещё шире, давая мне больше доступа, и я начинаю двигаться в ней, сначала медленно, в тоже время вгоняя пальцы в киску.

Она извивается на диване, спина выгибается, а ноги не могут оставаться неподвижными.

Поэтому я сгибаю их и отодвигаю назад, пока колени не оказываются по обе стороны от тела, а моё лицо не оказывается в паре сантиметров от её шеи.

Эта поза дает мне больше глубины, как в её заднице, так и в киске, и мои толчки становятся глубже. Она тоже это чувствует, потому что стоны становятся громче.

― Чувствуешь, как мой член заявляет права на твою тугую попку, жена?

Она снова неистово кивает.

― Теперь и эта задница моя, да?

― Да!

Она испускает вздох, сжимаясь вокруг меня, и начинает дрожать. Мои пальцы намокают от её возбуждения, когда она кончает, конечности дрожат, а губы приоткрываются.

Мои толчки становятся ещё глубже и резче, но она принимает всё, продолжая хныкать и дрожать.

Невозможно контролировать темп, когда он нарастает и выходит из-под контроля. Обычно я могу, но когда дело касается Гвинет, я становлюсь гребаным животным.

Это та самая неспособность насытиться. Неспособность остановиться, даже когда знаю, что должен.

Прижимаюсь губами к её шее, всасываю мягкую кожу, пока мои яйца напрягаются, и я выпускаю сперму в её задницу.

Киска сжимается вокруг моих пальцев, и я двигаю ими сильнее, заставляя её течь от возбуждения и кричать от очередного оргазма.

К тому времени, когда я выхожу из неё, она ошеломлена, глаза полуприкрыты, хотя на губах играет лёгкая улыбка.

Убираю мокрые от пота пряди со лба.

― Больно?

― Немного, но приятно.

― Правда?

― Да, так что, может быть, тебе стоит почаще трахать меня в задницу.

― Серьезно?

― Ага.

― Уверена, что сможешь вынести?

― Я смогу вынести всё, что ты предложишь, Нэйт.

Она улыбается, и не могу не улыбнуться в ответ. В последнее время я заметил, что постоянно улыбаюсь рядом с ней.

― Позволь позаботиться о тебе.

― Мне это нравится. Я имею в виду, когда ты заботишься обо мне.

Беру её на руки и несу в душ, где медленно трахаю в п*зду, пока мо́ю. Затем начинаю мыть волосы ванильным шампунем. Она целует меня в шею за то, что не забыл упаковать его с собой.

Мы проводим в душе больше часа, трахаемся, моем друг друга и снова пачкаемся, она встает на колени, чтобы очистить мой член, и в итоге высасывает мои яйца досуха.

Как только мы заканчиваем, заворачиваю её в полотенце и несу обратно в спальню, чтобы высушить волосы.

― Они высохнут сами по себе, ― ворчит она, глядя на меня в зеркало.

― Это плохо для тебя. Перестань лениться.

Провожу пальцами по прядям и вдыхаю аромат. Запах, который должен быть скучным, но сейчас он нравится мне больше всего. Затем включаю фен и зачесываю пряди назад.

― Эй, Нэйт?

― Что? ― рассеянно спрашиваю я, слишком сосредоточенный на ее волосах.

― Почему ты никогда не целуешь меня?

Я делаю паузу, встречаясь с её взглядом в зеркале. Он настороженный, ожидающий и на грани серого.

― Почему ты спрашиваешь об этом?

― Ты никогда не целовал меня. Я просто подумала, что это странно.

― Я не целуюсь.

― Только трахаешься?

― Правильно. Только трахаюсь.

― А если я захочу поцеловаться?

― Гвинет, я же говорил...

― Это только секс, никаких чувств, ― повторяет она, передразнивая мой тон, прежде чем снова заговорит своим голосом. ― Знаю. Но речь идет о поцелуях, а не о чувствах.

― Поцелуи связаны с чувствами. Вот почему я этого не делаю.

Она резко встает и поворачивается ко мне. Вокруг её лица мягкий ореол, шея напряжена, и она снова и снова щелкает ногтями друг о друга, словно не может удержать их на одном месте.

― Даже сейчас? ― спрашивает она низким, преследующим голосом, который, бл*дь, выводит меня из себя.

Хотя, нет. Меня выводит из себя не голос, а ожидание в нём, на её лице. Оно практически светится сквозь зелень глаз.

Но я не могу позволить ей иметь радужные мечты. Не могу позволить ей строить жизнь на ожиданиях.

Она сказала, что я заставляю её чувствовать себя цельной, но это фальшивка, в которой нет никакого смысла.

В конце концов, как я могу вылечить её пустоту, если сам пуст?

― Даже сейчас, ― говорю я.

Она вздрагивает, словно я дал ей пощечину. Её подбородок дрожит, а затем дрожь распространяется на все тело.

― Да пошел ты, ― шепчет она и выбегает из комнаты.

Я не следую за ней, потому что это может привести к неприятным последствиям. Возможно, ей нужно немного остыть, прежде чем мы снова поговорим.

Я трачу некоторое время на проверку электронной почты, затем иду в гостиную и застаю ее спящей с головой на столе и с блокнотом между пальцами.

Он открыт на букве «Н», которую она обвела несколько раз красными чернилами.

Нэйт.

Моя челюсть сжимается, и мне требуются все силы, чтобы не разорвать эту штуку. Неужели она думает, что избавится от меня, просто записав моё имя в блокнот?

Очевидно, она не знает, каких высот я готов достичь, чтобы убедиться, что она, черт возьми, останется моей. Я предупреждал её, но она не послушалась, так что всё, что ей остается, ― это нести ответственность за последствия

Я несу её в кровать, и когда укрываю, мой телефон вибрирует на тумбочке. Звонок из больницы.

Мои пальцы сжимаются. Они не стали бы звонить в такой час, если бы это не было что-то важное. Я беру телефон и выхожу из комнаты, чтобы ответить.

― Натаниэль Уивер. С Кингсли всё в порядке?

― Да. ― В голосе медсестры слышится ликование. ― Мистер Шоу только что пришёл в себя.

ГЛАВА 30

Гвинет

Папа очнулся.

Папа. Очнулся.

До сих пор не могу поверить в это и мысленно бью себя по щекам во время поездки в больницу.

Мне кажется, я сплю.

То же самое я делала, когда с ним произошел несчастный случай, я спала, задрав ноги вверх, и мне снилось, как папа наклоняется ко мне и говорит, что спать в таком положении вредно для здоровья.

Потом я проснулась, его не было, а в моих глазах стояли слезы.

Вот о чем я думаю всю дорогу до больницы. Я думаю, что это сон, ― в конце концов, я проснусь, а папа всё ещё будет в коме.

Мои ногти лязгают друг о друга, и я впиваюсь ими в кожу. Боль означает, что это не сон, и звонок, который получил Нэйт, был реальным.

Папа вернулся.

Мы не разговариваем всю дорогу. Я слушаю свой плейлист NF и Twenty One Pilots и считаю минуты до приезда в больницу.

Каждый раз, когда он открывает рот, я повышаю громкость, и, в конце концов, Нэйт перестаёт пытаться. Я не хочу с ним разговаривать, не хочу слышать его голос, который наверняка причинит мне боль. Потому что, знаете, что? Да пошел он.

К черту его холодность.

Пошел он в задницу.

К черту всё.

Я знаю его историю и о том, что превратило его в жестокого человека, и понимаю это. Я понимаю. Меня тоже бросили, так что в этом мы похожи. Мы понимаем, каково это ― быть брошенным теми людьми, которые должны быть рядом. Мы понимаем, как эти чувства формируют нас. У меня опустошенный разум, блокнот, я использую нездоровые навязчивые идеи, чтобы справиться с ситуацией, но я не позволяю себе причинять боль другим.

Я не говорю им, что, как бы они ни старались, я ничего к ним не почувствую.

То, что его обидели, не дает ему права обижать меня.

Раньше я не торопилась и глупо верила, что он одумается. Что однажды он почувствует хоть малую толику того, что чувствую к нему я, но я гналась лишь за пустотой.

Это невозможно.

Так что да, пошел он. Теперь, когда его имя официально занесено в блокнот, я буду к нему невосприимчива.

По крайней мере, я себя в этом убеждаю.

В любом случае, мне нужно сосредоточиться на папе и на том, что он пришёл в себя.

Однако когда мы приехали в больницу, врач, пожилой мужчина с чисто выбритым лицом и ямочкой на подбородке, сказал, что папа снова без сознания.

Мои ноги не слушаются, и я вытираю потные ладони о свои шорты.

― Но... но... медсестра сказала, что он пришёл в себя.

― Так и есть, ― говорит врач. ― Он реагировал на мои команды, бодрствовал в течение двадцати минут и пытался говорить. Выход из комы происходит постепенно, а это значит, что со временем он начнет осознавать происходящее.

― Значит, в ближайшее время он снова может очнуться?

― Мы считаем, что да. У мистера Шоу не было серьезных отклонений по шкале комы Глазго, и мы уверены, что он полностью поправится. Ваш отец ― очень волевой человек.

― Знаю. Он такой. ― Слезы снова собираются на моих веках, и я вытираю их тыльной стороной ладони. ― Могу я его увидеть?

― Конечно.

Я бегу к папиной палате, хотя конечности едва слушаются меня. Нэйт не следует за мной, думаю, он хочет поговорить с доктором.

Медсестра двигает папину руку, чтобы у него не образовались пролежни. С тех пор, как зажили синяки и сломанные кости, он выглядит так, словно просто спит.

Когда мне становилось слишком тяжело, и я сильно по нему скучала, я садилась рядом с ним и шутила, что он не подходит на роль Спящей красавицы. Когда я приходила сюда, я либо шутила, либо плакала.

― Позвольте мне, ― говорю я медсестре, и она разрешает, хотя и остается наблюдать.

Я научилась перемещать папу, мыть без достаточного количества воды его волосы, очищать тело и делать так, чтобы ему было максимально комфортно.

― Папа... это я, Гвен, ― объявляю я о своем присутствии, прежде чем поднять его руку и вытянуть ее.

Он издает звук, ворчание или стон, не могу точно определить, что именно.

Я уставилась на медсестру, выпучив глаза, и она кивнула.

― Это потому, что вы растягиваете его руку.

― Я причиняю ему боль?

― Нет. Думаю, он реагирует на ваш голос. Продолжайте с ним разговаривать.

Я снова сосредотачиваюсь на нем.

― Папа... Я пришла, как только узнала. Мне жаль, что меня не было здесь, когда ты открыл глаза. Но я не оставлю тебя, ясно? Мы вдвоём против всего мира, верно? Я не могу идти против всего мира, если тебя в нём нет. И ещё, ещё... Я усердно стажируюсь и уверена, что надеру всем задницу в колледже этой осенью. Я говорила, что у меня появились новые друзья? Можешь в это поверить? У меня есть друзья? Джейн вначале не знала, что ты мой папа, и, думаю, считала тебя эгоистом, но я изменила её мнение, и теперь она состоит в твоем фан-клубе. Я хочу познакомить вас, так как она пришла в отдел информационных технологий после несчастного случая. Коллеги называли её Простушка Джейн, мне пришлось поставить их на место. Пришлось воспользоваться твоим именем для этого ― прости, ― но клянусь, что это ради благого дела.

Я глажу его руку, находящуюся в моей и вздыхаю.

― Также моё сердце разбито, потому что я отдала его тому, кому оно не нужно. Думаю, мне снятся ванильные сны, и мне необходимо от них избавиться, так что, папочка, пожалуйста, очнись и скажи, как это сделать.

Он сжимает мои пальцы, и прежде чем я успеваю испугаться, его ресницы трепещут, а глаза медленно открываются.

У меня чуть не случился сердечный приступ, мои пальцы замирают на его руке, когда сине-серый цвет его радужек сияет в свете ламп. Цвет, которого я не видела уже несколько недель. Сейчас он приглушен, измучен, но смотрит прямо на меня.

Он медленно моргает, но не отводит от меня пристального взгляд.

― О, боже, папа...

Его пальцы сжимаются вокруг моих, и он что-то бормочет. Сначала бессвязно, но потом я подхожу ближе, и слово, которое он произносит, наполняет мои веки влагой.

― ...Ангел...

― Да, это я, папа. Я здесь.

Он снова моргает, произносит что-то неразборчивое и медленно закрывает глаза.

― Что... что случилось? ― спрашиваю медсестру.

― Это нормально. Он будет часто приходить в сознание и терять его, прежде чем полностью придет в себя. Сейчас он просто спит.

― Ты спал достаточно долго, папа. Образ Спящей красавицы тебе не идет, так что пора просыпаться.

Я пытаюсь отругать его, но мой голос звучит слезливо.

Он снова сжимает мою руку, но не открывает глаза. Я остаюсь рядом с ним ещё долгое время после того, как заканчиваю его перекладывать. Сейчас очень раннее утро, и мне следует спать, но я не могу. Что, если он проснется, когда я буду спать?

Дверь открывается, и я думаю, что это медсестра, но заходит Нэйт с ванильным молочным коктейлем в руке.

Он зажимает чашку между моими пальцами.

― Тебе следует пойти домой и отдохнуть, но полагаю, что теперь ты не отойдешь от него ни на шаг.

Я впиваюсь ногтями в чашку. Почему он так хорошо понимает меня, но не понимает, насколько болезненны его действия?

Нэйт не должен быть таким внимательным ко мне, если это ничего не значит.

Он не должен ничего знать обо мне и приносить мне то, что я хочу, потому что это не дает мне покоя.

― Медсестра сказала, что он открыл глаза и заговорил с тобой? ― спрашивает он.

Я делаю глоток молочного коктейля. Да, этот придурок купил его, но это не его вина, и мне следует его выпить.

― Гвинет.

В его тоне слышится предупреждение, потому что он бог, а боги не любят, когда их игнорируют.

Им не нравится, когда бросают вызов.

Что ж, очень плохо для него, потому что я настроена на анархию.

― Посмотри на меня.

Я этого не делаю.

― Гвинет, я сказал, посмотри на меня.

Когда я снова не выполняю его приказ, он встает передо мной и хватает меня за подбородок двумя пальцами. Они сильные, властные и такие теплые, что мне кажется, будто я пылаю.

Его размер преграждает горизонт, он смотрит на меня с неодобрением. Словно у него есть право смотреть на меня подобным образом.

Я резко отворачиваю от него голову.

― Не прикасайся ко мне.

Мускул на его челюсти подергивается, а карие глаза становятся яростными, тёмными.

― Что ты сказала?

― Я сказала, не прикасайся ко мне, Нэйт.

― Ты моя гребаная жена. Я буду прикасаться к тебе, когда захочу.

― Не тогда, когда ты намереваешься сохранить только физические отношения.

― Раньше у тебя не было с этим проблем. Что изменилось?

― Я. Я изменилась, Нэйт, и я не позволю тебе причинять мне боль каждый раз, когда захочу, чтобы ты меня поцеловал, а ты этого не делаешь.

― Так вот в чем все дело? В гребаном поцелуе?

Я вздрагиваю и чуть не расплескиваю молочный коктейль.

― Дело не в поцелуе, а в том, что приходит вместе с ним. Чувства, которых ты не хочешь.

― Ты тоже их не хотела.

― Ты серьезно? Ты на самом деле веришь, что мне не нужны чувства? Тогда почему, черт возьми, ты думаешь, я поцеловала тебя два года назад? Я влюблена в тебя с пятнадцати лет, Нэйт! С тех пор, как ты сказал, что пустота ― не моя реальность, и я не могу её заполнить, но это нормально ― иногда чувствовать себя пустой. Сейчас я понимаю, что ты так сказал потому, что понимаешь, что значит быть пустым. Тебя тоже бросили, оставили, и в тебе осталась пустота, такая же, как та, которую оставила во мне мама. Я не знала этого раньше, но в глубине души понимала. Вот почему смогла установить с тобой связь, вот почему, когда я нахожусь рядом с тобой, мне становится всё больнее и больнее. Знаешь, сначала я боролась с этим. Я на самом деле боролась, потому что это было неправильно, верно? Ты старше меня на восемнадцать лет и лучший друг папы, и меня убивало то, что я могу причинить ему боль или стать причиной ваших разногласий. Поэтому я пряталась, когда ты был рядом. Я бежала в кладовку и закрывала дверь. Использовала деревья в качестве камуфляжа, чтобы быть незаметной. Но знаешь что? Я продолжала наблюдать за тобой через дверной проем и из-за деревьев. Потому что огонь внутри меня не прекращался. Если уж на то пошло, он разгорался до тех про, пока не превратился в вулкан. Вот почему я поцеловала тебя в свой восемнадцатый день рождения ― вулкан извергся, и я не смогла его сдержать. Но ты превратил его в пепел, когда отверг меня, и я сдалась. Во всяком случае, пыталась. Но дело в том, что этот вулкан не засыпал. Он медленно возрождался, особенно с тех пор, как я стала твоей женой. А теперь он вот-вот извергнется снова, и ты снова превращаешь его в пепел. Снова, черт возьми. Так что нет, Нэйт, дело не в том, что мне не нужны чувства. Чувства ― это всё, что у меня есть. Я сопереживаю. Я чувствую, и мои чувства глубоки и сильны. Я согласилась с твоим дурацким правилом «никаких чувств», чтобы получить от тебя всё, что смогу. Я верила, что со временем ты изменишься, но это не так, верно? Ты всегда будешь превращать мой вулкан в пепел, да?

Его тело напрягается во время моей гневной вспышки. Его ноздри раздуваются, а грудь словно разрывается от тяжелого дыхания. Когда он говорит, его голос спокоен, но напряжен:

― Что ты имеешь в виду, Гвинет?

― Я имею в виду, что ты не сможешь прикасаться ко мне до тех пор, пока не захочешь дать мне больше.

― Я не испытываю чувств, и это, бл*дь, окончательно.

― Тогда я не буду заниматься с тобой сексом. И это тоже окончательное решение.

― Гвинет, ― рычит он.

― Что, Нэйт? Что? Если тебе нужна шлюха, пойди и подбери её на улице.

Он крепко хватает меня за плечи и трясет.

― Не смей никогда, слышишь, никогда думать о себе как о шлюхе, поняла?

― Вот что ты заставляешь меня чувствовать!

Мой голос повышается, и я ненавижу это, потому что это неправда. Он не заставляет меня чувствовать себя шлюхой, он всегда заботится обо мне и следит за тем, чтобы мой комфорт был превыше его.

Но ведь именно так я и должна думать, верно? Если он не испытывает ко мне чувств и не собирается, то чем я отличаюсь от шлюхи?

Нэйт отпускает меня, толкнув, и я вздрагиваю от уничтожающей суровости в выражении его лица.

― Понял. ― Он отворачивается. ― Я буду снаружи, если тебе что-нибудь понадобится.

И выходит из палаты.

Я плюхаюсь на стул, молочный коктейль падает на пол и проливается на него. А вместе с ним и мои слезы.

Потому что я знаю, знаю, что между нами что-то сломалось, и, вероятно, ничто не сможет это исправить.

ГЛАВА 31

Гвинет

― Добро пожаловать домой.

Папа улыбается, входя в гостиную. Он больше не нуждается ни во мне, ни в костылях. Он нуждался только в физической реабилитации, но не в психической.

Спустя десять дней он смог ходить, говорить, а когда Дэниел и Нокс пришли его навестить, он отругал их за дела, которые они чуть не проиграли за несколько дней до его аварии.

Он всё помнит.

Врач сказал, что у него не было серьезных повреждений мозга, поэтому он смог быстро восстановиться.

И вот так ко мне вернулся папа.

Я всё ещё не могу поверить в это, когда мы вместе входим в наш дом. Рубашка и брюки болтаются на нем. Он похудел и часто выглядит настороженным, словно у него на плечах тяжёлая ноша. Поэтому, время от времени, я подпрыгиваю и разминаю его плечи, потому что папа очень высокий.

Его критический взгляд блуждает по помещению, осматривая каждый уголок и каждую поверхность, словно он что-то ищет.

Или кого-то.

Я прекращаю прыгать и делаю шаг перед ним, пытаясь отвлечь его.

― Каково это ― вернуться домой?

― По-другому.

― Как по-другому?

― Здесь пахнет по-другому.

В горле собирается ком размером с мой кулак. Черт. У папы странно чувствительный нос.

Я предвидела, что он унюхает всё необычное, поэтому мы с Мартой вычистили дом после отъезда Нэйта. Он уехал несколько дней назад, когда врач подтвердил, что папа сможет вернуться домой. Черт, я перестирала кое-что из папиного гардероба и везде распылила свои духи и папин одеколон. Он не может чувствовать его запах.

Я просто параноик, верно?

Потому что если папа узнает о нас с Нэйтом так быстро, это будет катастрофой. Ситуация и так не очень. Не хочу, чтобы стало ещё хуже.

― Наверное, это из-за кексов, которые я вчера пекла.

― Дело не в них.

Я сглатываю и беру его за руку.

― Хочешь попробовать?

― Конечно, я скучал по твоим кексам.

Мы идем на кухню, он садится на табурет, пока я хлопочу за стойкой, выкладывая кексы на тарелку.

― Говорю тебе, папа. Эти кексы стали хитом в «У&Ш». Последние пару дней я получала навязчивые сообщения, потому что была с тобой и не приносила их в офис.

― Кто эти придурки, которые осмеливаются приставать к моему Ангелу? ― Папа откусывает кусочек кекса, и легкая улыбка изгибает его губы. ― Шоколад. Я думал, что любой вкус, кроме ванили, ― богохульство.

― Это правда, но, очевидно, шоколад популярнее.

― Очевидно. Самонадеянный шоколад.

― Вот уж точно.

Я облокачиваюсь на стойку, чтобы внимательно за ним понаблюдать.

В последнее время я часто так делаю, наблюдаю за ним, убеждаюсь, что он на самом деле пришёл в себя и находится прямо передо мной.

Мысль о том, что я снова могу потерять его, не дает мне спать по ночам.

Доев кекс, он нюхает воздух, или, скорее, меня.

― Опять этот запах.

― К-какой запах?

Черт. Черт.

Папа прищуривается, как только я начинаю заикаться. Моё сердце колотится, ком в горле увеличивается, пока не перекрывает дыхание.

О, боже.

О, боже.

Он знает. Не знаю, что именно он знает, но это видно по морщине на его лбу и по тому, как он сгибает пальцы на столе, словно не давая им сжаться в кулак.

― Ты не хочешь мне ничего сказать, Гвен?

― Нет.

― Уверена?

О, боже. Он ещё больше хмурится и, кажется, вот-вот сорвётся с катушек.

Когда я вышла замуж за Нэйта, я не боялась реакции папы, потому что делала это ради него, чтобы защитить наш дом и его имущество. Однако это было до того, как я отдала Нэйту свою девственность и своё глупое сердце, которое сейчас практически не бьется.

Это было до того, как я по-настоящему захотела быть его женой.

Так что я не знаю, как об этом сказать. Нэйт сказал ничего не говорить, он позаботится об этом. Это было сказано в тех редких случаях, когда мы разговаривали после того, как папа пришёл в себя.

Он снова вернулся к жизни трудоголика, а я забочусь о папе. Он приносит мне всё, в чем я нуждаюсь, оставляет молочные коктейли по утрам, загружает морозилку мороженным и спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь.

И на этом всё.

Нэйт не пытался дотронуться до меня, даже случайно, и держался на расстоянии, даже в то время, когда жил здесь до возвращения папы.

И тут меня осенило. Кажется, он доволен тем, как я оборвала наши физические отношения.

Кажется, он доволен тем, что снова превратился в дядю Нэйта.

Эти мысли не давали мне спать по ночам ― помимо беспокойства о папе, ― и лежание вверх ногами не помогало мне заснуть.

Потому что даже сейчас, когда поглощена суровым взглядом папы, я чувствую, как осколки моего разбитого сердца впиваются в грудную клетку, когда выдыхаю:

― Да, уверена.

― Тогда почему ты щелкаешь ногтями?

Я опускаю свои потные ладони на стойку, но это заставляет его щуриться ещё сильнее.

― Ничего не произошло, папа. Правда.

― Когда я был в коме, я слышал голоса.

― Голоса?

Вот дерьмо. Неужели он помнит всё, о чём я говорила, пока он был в коме? Я не упоминала имя Нэйта, боясь его взволновать, я говорила о нас, о том, какой он придурок и как мне нравится находиться в его компании. Не говоря уже о нашем с Нэйтом разговоре в ночь, когда он пришёл в себя.

― Здесь всё ещё царит хаос. ― Он постукивает себя по виску. ― Но я всё упорядочиваю.

― Тебе не нужно этого делать. Вероятно, они ничего не значили.

― Напротив, я считаю, что они важны. Так что если ты хочешь мне что-то сказать, сделай это сейчас, пока я сам не узнал. А я узнаю, Гвен. Я всегда узнаю.

Черт. Черт.

Я тянусь к браслету, и словно через него чувствую присутствие Нэйта. Как будто он рядом со мной. Он сказал, что позаботится об этом, и я ему верю. Даже если сейчас я его ненавижу.

― На самом деле мне нечего рассказывать, папа. Пойдем, прогуляемся.

Он не протестует, но в его плечах чувствуется напряжение, а в шагах ― скованность.

После обеда он идет вздремнуть в свою комнату. Сейчас он так часто делает ― дремлет, врач сказал, что это нормально.

Я целую его в лоб, а затем спешу вниз, чтобы не допустить эпического срыва у него на глазах.

Ком в горле становится всё больше и больше, пока я вышагиваю по краю бассейна, шлепая кроссовками по бетону.

Я снова щелкаю ногтями, мои ладони потные и холодные. Множество мыслей о том, какая это будет катастрофа, оседают в моей голове, одна мрачнее другой.

Что, если папа никогда не простит меня? Что, если я потеряю его из-за своей глупой влюбленности, которая закончилась, даже не начавшись?

― Только не говори, что снова подумываешь прыгнуть?

Я резко останавливаюсь и разворачиваюсь так быстро, что чуть не падаю навзничь. Сильная рука обхватывает моё запястье и тянет вперед.

Мои кроссовки издают скрипящий звук, когда я ударяюсь головой о твердую грудь. Ту самую грудь, в которую утыкалась, когда спала. Та самая грудь, о которой думаю, когда пытаюсь заснуть и терплю неудачу.

Его аромат поражает меня, мужские ноты специй и древесины кружат голову и проникают в кровь так, что это единственное, что пульсирует в моём сердце.

Наверное, это потому, что я уже давно не чувствовала его или его запах. Прошло много времени с тех пор, как он находился так близко, окружал меня своим теплом или прикасался ко мне.

Боже. Его рука на моем запястье. И это похоже на пылающий огонь, который вот-вот распространится по моей коже.

Однако этого не происходит, потому что, как только я могу стоять, он отпускает моё запястье и отступает назад. Теперь между нами всегда существует безопасная дистанция.

Ненавижу расстояние.

Ненавижу пространство.

Но что я ненавижу больше всего, так это мужчину, стоящего передо мной, выглядящего таким же красивым, как всегда, в темном костюме, с уложенными волосами и твердым, словно гранит, лицом.

Из-за него я рискнула своим сердцем и потерпела неудачу.

А может, в этом виновато глупое ванильное сердечко, которое всё ещё пытается возродиться к жизни при его появлении. Сердца не понимают, верно? Всё, о чём они заботятся, ― это остаться в живых, даже если это причиняет боль.

Даже если в процессе его вскрывают и всё, что остается, ― это кровь с примесью его аромата.

И тут до меня доходит.

Нэйт здесь.

Папа тоже здесь.

Ох, дерьмо.

― Что ты здесь делаешь? Папа наверху, ты должен уйти, пока он не проснулся. Он спросил меня, есть ли что-то, о чём он должен знать, и он сказал, что здесь пахнет по-другому. Не знаю, почему у него такой чувствительный нос, но так и есть, и я чуть всё не испортила, и он знает, Нэйт. Он знает, что что-то не так, потому что он папа. Он всё знает, и я не могу ему лгать. Я не могу сделать это...

― Эй, сделай глубокий вдох.

Я вдыхаю, затем резко выдыхаю, глядя на него из-под ресниц.

― Я... я боюсь. Боюсь разозлить его или потерять после того, как, наконец, вернула. Это чудо, что он дома и так быстро поправился, и я не могу... я не могу думать о том, что снова потеряю его.

― Этого не произойдёт. Я позабочусь об этом.

― Правда?

― Давал ли я когда-нибудь обещание, которое не выполнял?

― Нет.

― Тогда доверься мне в последний раз.

― Ты... собираешься поговорить с ним?

― Самое подходящее время. Я ждал, пока он поправится, но он должен всё узнать от меня, прежде чем вернется к борьбе со Сьюзан и узнает сам.

― Да, хорошо. Я понимаю.

― Будем реалистами, Гвинет. Он, вероятно, не воспримет это хорошо.

― О, боже. Он... он будет в бешенстве.

― Да. Но я возьму всю вину на себя.

― Как... как ты собираешься это сделать?

― Я скажу, что убедил тебя в необходимости этого брака, а ты лишь согласилась с моим планом.

― Но это неправда. Я согласилась на это и могу взять на себя ответственность. Я сказала тебе перестать относиться ко мне, как к ребенку, Нэйт.

― Дело не в этом.

― Тогда в чем же дело?

― Ты не можешь позволить себе потерять его. Он твой отец и твоя единственная семья.

У меня на глаза наворачиваются слезы, потому что смысл, стоящий за его словами, поражает меня в едва бьющееся сердце. Он знает, как много папа значит для меня, поэтому, чтобы я не потеряла его, он рискнет их дружбой.

Он рискнет быть отвергнутым ради меня.

Нэйт предпочел бы, чтобы его снова бросили, чем чтобы я прошла через это.

И это причиняет боль. Потому что он не должен брать на себя вину за меня, когда не проявляет чувств. Когда вместо того, чтобы бороться за меня, перестал прикасаться ко мне.

― Я буду отвечать за свои поступки, Нэйт. Тебе не обязательно жертвовать собой ради приятеля по траху.

На его щеке дёргается мускул, и он сжимает челюсть. Очевидно, ему не хватает терпения, потому что он тяжело дышит, прежде чем заговорить.

― Это не то, кем ты являешься, так что перестань использовать эти гребаные термины, Гвинет.

― Мои ровесники называют это сексуальными отношениями. Приятелями по траху. Разве это не так?

― Если бы ты была моим приятелем по траху, я бы не выполнял твои требования. Я бы поставил тебя на четвереньки и трахнул. Так что нет, ты не приятель по траху.

Моя киска сжимается от образа, который он только что описал. Я сглатываю, потому что сердце воспринимает это как фальшивый знак, чтобы вернуться к жизни.

Моё тело определенно присоединяется к сердцу, потому что я скучала по нему. Я скучала по тому, как он трахал меня и как я спала в его объятиях.

Но мой мозг умнее, потому что он контролирует ситуацию и больше не идет на компромисс.

― Тогда кто же я, Нэйт?

― Самый бесящий человек на земле, вот кто ты.

― Я бешу тебя, потому что не позволяю прикасаться к себе?

― Потому что тебе нужны гребаные чувства. Зачем тебе это? От меня? Ты знаешь, как я сломлен. Я тоже пуст. Как ты сказала, я не люблю, когда люди сближаются со мной, потому что они уходят. Они уходят, Гвинет. Вот почему я не испытываю чувств. Так что ты не должна хотеть их от меня.

― Ты что, не понимаешь? Они мне нужны именно потому, что это ты, идиот. Мы одинаковые, ты и я. Вот почему нам важно мнение друг друга. Вот почему мы спим в обществе друг друга, несмотря на бессонницу. Потому что этой пустоте больше не позволено шуметь, когда мы вместе, всё спокойно и правильно. Ты спал в последнее время? Нет. Пустота была настолько громкой и резкой, и я скучала по тебе, но я ненавидела себя за это, потому что ты не скучаешь по мне.

― Скучаю.

Его голос низкий, едва слышный.

― Что ты...

Слова исчезают, когда он хватает меня за голову, его сильные руки обхватывают мои щеки, и он прижимается своими губами к моим.

Поцелуй.

Он целует меня.

Я настолько ошеломлена, что не могу мыслить здраво. Не могу думать ни о чем, кроме того, что его губы на моих. Они твердые и требовательные, и я со стоном приоткрываю рот, потому что он пирует на мне, его язык требует моего, в то время как одна рука находится у моего горла, а другая запуталась в моих волосах, оттягивая голову назад, чтобы он мог углубить поцелуй. Чтобы он мог добраться до тех мест в моей душе, о существовании которых я раньше и не подозревала.

Вот каково это ― быть поцелованной Нэйтом. Он тот, кто извергает вулкан, но не позволяет ему превратиться в пепел.

Он тот, кто оживляет моё ванильное сердце и позволяет ему дышать.

Свободно.

Без каких-либо ограничений.

Он прикусывает мою нижнюю губу, и я хнычу, когда он снова погружает свой язык внутрь и притягивает моё тело так, что оно прижимается к нему спереди.

И я думаю, что могу умереть в этот момент.

Он целовал меня, заявлял на меня права, прикасался ко мне так, как я всегда мечтала.

Как будто ему не всё равно.

Как будто он тоже не хочет, чтобы это закончилось.

Раздаются стоны, и я не знаю, чьи они, но мне все равно, потому что я зашла слишком далеко, чтобы вернуться в мир живых.

Мои руки на нем, сжимают его рубашку и волосы. Я целую его так же неистово, как он меня, совсем не так, как та чистая, невинная девушка, которой я была два года назад.

Той девушки с жалкой влюбленностью больше нет. Она превратилась в женщину, которая не боится добиваться того, чего хочет.

И теперь я безумно хочу этого человека.

Я показываю ему это, целуя его в ответ с тем же пылом, с которым он заявляет на меня права.

И тут Нэйта внезапно отталкивают от меня, и я вскрикиваю, когда папа бьёт его, отправляя в бассейн.

ГЛАВА 32

Натаниэль

Плеск воды громкий, но не громче крика Гвинет.

Я впервые слышу подобный крик от неё. Ужас, заключенный в нём, разрывает мою грудь и пробирает до костей.

Бл*дь.

Я не хочу, чтобы она боялась, испытывала ужас или любые другие негативные эмоции, которые внесла в свой список.

Но это случилось, и, оглядываясь назад, я понимаю, что не должен был прикасаться к ней, когда Кинг находился поблизости. Даже если он дремал, потому что он еб*ная гиена, и если что-то заподозрит, он не заснет. Он будет бродить и все вынюхивать, словно гребаный лунатик, пока не выяснит то, что хочет.

Но я не смог остановиться. И не потому, что не пытался.

Я предоставил ей пространство, которого она требовала, хотя мне это и не нравилось, но ей это было необходимо. Я не собирался втягивать её в свои проблемы или давать ей надежду, которой не существует.

Но каждый день, проведенный без неё, был сущим адом. Концентрация? Ноль. Сон? Отсутствует.

И дело не в её теле или в том, как идеально она чувствуется в моих объятиях. Дело в мелочах, например, в том, как она спит, уткнувшись лицом мне в шею, или как мы вместе готовили, пока она танцевала под свой плейлист.

Дело в ней самой и присущему ей свету.

В её энергии и жизнерадостности. Всё это придало чертовски важный смысл моей жизни, когда я думал, что мне это не нужно.

И я не мог перестать думать об этом. О её присутствии, о том значении, о котором не просил, но всё равно получил, это вскрыло раны, которые я считал давно зажившими.

Так что мне пришлось поцеловать её.

Я должен был заявить на неё права за все те разы, когда мне хотелось поцеловать её с тех пор, как она украла поцелуй на свой восемнадцатый день рождения.

В тот самый момент она перестала быть дочерью моего лучшего друга и стала собой.

Гвинет.

Просто Гвинет.

И теперь упомянутый лучший друг убьет меня за это. Потому что он прыгнул за мной в воду, и в тот момент, когда я выныриваю, хватает меня за лацкан пиджака и бьет по лицу.

От силы удара моя голова откидывается в сторону. Бл*дь. Его удар всё ещё такой же сильный, как в юности, если не сильнее. А я-то думал, что он восстанавливается, и у него нет сил.

― Папа, прекрати!

Её крики со стороны бассейна пробуждают гнев, таящийся внутри меня.

Да, я был готов к реакции и гневу Кинга, но не в её присутствии. Я не хочу, чтобы она видела его неприглядную сторону ― или мою.

Потому что всё идет именно в этом направлении.

― Я убью тебя нах*й! Твоя жизнь закончится сегодня, у*бок.

Он произносит каждое слово, нанося удары по моему лицу, шее, груди, везде.

Я не останавливаю его и не бью в ответ, даже когда кровь запеклась у меня на губах или когда ребра ноют при каждом вдохе.

― Папа, пожалуйста!

Теперь она плачет навзрыд, сидя на краю бассейна.

― Кинг, прекрати, ― выдавливаю я. ― Гвинет...

Он затыкает мне рот ударом кулака, от которого у меня чуть не вылетают зубы. Мудак.

― Не произноси её имя. Это моя дочь. Моя гребаная дочь, Нэйт!!! Ты хотел сдохнуть ,раз решил прикоснулся к моей дочери? ― Удар! ― Тебе недостаточно остальных женщин, поэтому ты выбрал её? ― Удар! ― Ты фантазировал о ней с тех пор, как она была маленькой? Ты прикасался к ней за моей гребаной спиной?

Я поднимаю кулак в огромных брызгах воды и направляю его ему в лицо. Я не хотел бить его, но делаю это, потому что он несет х*йню, которую не должен говорить.

― Я бы никогда этого не сделал, и ты это знаешь, но сейчас ведешь себя как долбаный мудак. Она не была для меня женщиной до недавнего времени.

― Она не женщина. Она моя маленькая дочь, ты, ублюдок!

Он хватает меня за волосы и окунает лицом в воду, затем фиксирует мои ноги своими, чтобы я не мог двигаться.

Он собирается утопить меня.

Этот ублюдок на самом деле намерен утопить меня.

Я хватаю его за руки и толкаю, пытаясь ослабить хватку на своей голове, но он чертовски, мать его, силен, и не позволяет мне вырваться. Как такое возможно, ведь этот сумасшедший мудак был в коме и до сих пор проходит реабилитацию?

Гребаный идиот. Если он убьет меня, он отправится в тюрьму, и рядом с Гвинет никого не будет.

В этот момент я слышу её истерические крики, призывающие отца остановиться, но он слишком взбешен, чтобы слушать её.

Или кого-нибудь ещё... кроме своих демонов.

Мои легкие жжет, я глотаю хлорированную воду, пытаясь отдышаться. Моя хватка на его руках ослабевает, черные точки заполонили зрение.

Ах, бл*дь.

Я подозревал, что он попытается убить меня. Но не думал, что ему это удастся.

Тем не менее, всё, о чем я могу думать, ― это залитое слезами лицо Гвинет и то, что она, вероятно, потеряет нас обоих.

Я умру.

А Кинг окажется в тюрьме.

И она снова останется совсем одна.

Давление руки Кинга исчезает с моей головы, и я думаю, что перехожу в другое измерение, но тут нежные ладони хватают меня за щеки и поднимают из воды.

Я резко втягиваю воздух и выплевываю воду, откашливая всё, что проглотил. Жжение в горле не исчезает, но сейчас это не имеет значения.

Потому что Гвинет держит моё лицо, мокрые пряди её растрепанных волос прилипли к вискам, а слезы текут по щекам.

― Нэйт? Ты меня слышишь? Ты в порядке?

Я не могу говорить, и не только из-за першения в горле. Как, бл*дь, она сюда попала? Она не умеет плавать.

Я смотрю ей за спину и обнаруживаю Кинга, держащего её за талию, чтобы она оставалась на плаву, даже несмотря на то, что его лицо напряжено и кровожадно, и он определенно всё ещё планирует убить меня.

Еб*ть. Эта храбрая женщина прыгнула в воду, несмотря на то, что не умела плавать, потому что знала, что её безопасность для Кинга превыше всего на свете. Она рисковала своей жизнью, чтобы спасти меня, моя Гвинет.

― Он будет мёртв через секунду.

Кинг пытается оттащить её к краю бассейна, но она обхватывает ногами мою талию, её кроссовки впиваются мне в спину. Руки обхватывают мою шею, и из-за этого Кинг вынужден подтащить нас обоих к борту бассейна.

Затем он вылазит из воды и протягивает ей руку.

― Иди сюда.

― Нет, пока не пообещаешь, что не причинишь ему вреда.

― Не смей говорить о нем, Гвен. Отпусти его на хрен.

Она смотрит мне в глаза, и я киваю, прежде чем говорю хриплым голосом:

― Со мной все в порядке. Вылезай из воды.

Но Гвинет не подчиняется. Вместо этого она вытирает тыльной стороной ладони моё лицо, вероятно, от крови, и шмыгает носом. Я вздрагиваю, когда она прикасается к синякам, оставленным её отцом, и от этого по её щекам скатываются слезы.

С раннего детства Гвинет начала чувствовать чужую боль и дискомфорт раньше, чем свою. Когда Кинг заметил эти признаки, он пресек их, чтобы она не стала угождать людям, но он был не в силах укротить её дикие эмоции.

Это то, что делает её уникальным человеком, не похожим на своего отца. Она особенная в этом плане, даже несмотря на то, что ей легко причинить боль, как сейчас.

Быть причиной ее боли ― последнее, чего я хочу, поэтому стараюсь максимально сдерживать свою реакцию.

Кинг, однако, смотрит на нас сверху вниз, его челюсть напряжена.

― Гвен. Выходи. Сейчас же.

Она вздрагивает и начинает неконтролируемо дрожать. Он мой лучший друг и её отец, но я собираюсь вмазать ему так сильно, что он снова окажется в коме.

В данный момент он пугает её. Я знаю это. Вижу это в её глазах, где преобладает серый цвет.

Поскольку она его дочь, она не знает, что он жестокий и агрессивный. Она не знает, каким жестоким он может быть, но видит это сейчас, и с уверенность могу сказать, что она не хочет идти к нему.

Гвинет не хочет сталкиваться с этой его тиранической чертой.

Но я снова киваю, потому что, если она этого не сделает, он еще больше взбесится.

Она нерешительно вкладывает свою руку в его, и он одним движением вытаскивает её из воды.

Я делаю вдох и начинаю выбираться. Когда я уже на полпути, он упирается ногой мне в грудь и снова толкает в бассейн.

Ублюдок.

― Папа!

Я слышу крик Гвинет, когда выныриваю на поверхность, снова кашляя от воды. Такими темпами я отсюда не выберусь. Но, эй, это лучше, чем утонуть.

Я снова подплываю к краю, он ждет наверху с мрачным выражением лица, вероятно, чтобы снова толкнуть меня.

Но я все равно вылезаю.

Однако прежде чем он успевает приступить к осуществлению своих планов, Гвинет встает перед ним, широко расставив руки.

― Прекрати, папа. Пожалуйста, остановись.

― Не вмешивайся. Я разберусь с тобой позже.

Он пытается оттолкнуть её, но она не двигается с места даже после того, как я вылезаю из бассейна.

― Я не могу не вмешиваться, потому что это касается и меня тоже. Я приняла решение быть с ним. Я решила выйти за него замуж. Никто меня не заставлял.

― Что, бл*дь? ― Он отталкивает её и наступает на меня. ― Ты женился на ней? Ты, бл*дь, женился на моей дочери, больной ублюдок?

Я готов к тому, что он швырнет меня в бассейн и на этот раз утопит, но он останавливается на полпути, потому что хрупкие руки обхватывают его сзади.

― Папа, пожалуйста... пожалуйста, остановись. Мне страшно. Остановись.

Он очень тяжело дышит, в его глазах полопалось несколько кровяных сосудов. Его кулаки сжаты по бокам, но он не делает ни шагу в мою сторону.

Причина буквально повисла на нём. Он чувствует, как она дрожит, прижимаясь к нему, и слышит страх в её голосе, тот самый страх, от которого он всю жизнь защищал ее. И теперь он ― причина этого.

Он резко выдыхает через ноздри.

― Убирайся на хрен из моего дома.

― Нет. Мы должны поговорить.

― Нэйт... уйди пока я не убил тебя.

― Нет.

Должно быть, он почувствовал решимость в моём тоне и увидел её на моем лице, потому что бросил последний взгляд в мою сторону и потянул Гвинет внутрь.

Я жду несколько минут у бассейна, вытирая воду с лица и морщась, когда дотрагиваюсь до пореза. Этот сумасшедший ублюдок подпортил мою внешность, хотя у нас есть правило, запрещающее это. Не то чтобы я его виню, но всё же.

Спустя некоторое время я вхожу через черный ход на кухню и беру полотенце и сухую одежду из прачечной. Это одежда Кинга. Гвинет была в приподнятом настроении с тех пор, как он пришёл в себя и постирала кое-что из его одежды, так что она чистая.

Он убьет меня и за это, но ему не следовало портить мой итальянский костюм.

Я быстро вытираюсь, затем натягиваю шорты цвета хаки. Просовываю руки в рукава рубашки и морщусь от боли в ребрах. Смотрю на свою грудь и обнаруживаю, что там образовалось фиолетовое пятно. Гребаный Кинг и его кулаки.

Иногда мне кажется, что он всё ещё тот школьный хулиган, который во всем разбирался с помощью кулаков.

Я уже собираюсь застегнуть рубашку, когда слышу тихий стук шаркающих ног. Кроссовки.

Конечно же, Гвинет проскальзывает внутрь, словно всё время знала, что я здесь. Она переоделась в одну из своих длинных рубашек, волосы ещё растрепаны и мокрые, едва высушенные полотенцем. На её лице запечатлена печаль, и это подчеркивается сочетанием серого и голубого в глазах.

Она подбегает ко мне и останавливается, затаив дыхание.

― Ты в порядке?

― Жить буду.

Пальцами она касается пореза у меня на лбу, и я вздрагиваю. В её глазах блестят слезы, и Гвинет начинает убирать руку, но я хватаю её, прижимая ладонь к своей щеке.

― Я в порядке. Я ожидал этого.

― Ненавижу это. Ненавижу папу таким. Он чуть не утопил тебя… Ты чуть не умер, Нэйт.

― Я бы сделал то же самое на его месте, за исключением убийства, потому что за это его посадят в тюрьму.

― Нэйт!

Она толкает меня в грудь, прямо в синяк, и я стону.

― Что случилось? ― Она начинает осматривать мою грудь и охает от открывшегося вида. ― О, боже.

― Ничего страшного. ― Я застегиваю рубашку, и она помогает мне, ее пальцы дрожат, когда достигают верха. ― Эй, это ерунда. Когда мы были моложе, у нас были драки и похуже этой.

― Думаю, тебе стоит уйти, Нэйт. Уходи, а я поговорю с ним...

― Нет, ты не будешь с ним разговаривать. Я поговорю с ним.

― Но...

― Я знаю его дольше, чем ты, и могу с ним справиться.

― Что, если он снова причинит тебе боль?

― Он этого не сделает. Я могу защитить себя.

― Клянешься?

― Клянусь. Итак, где он?

― Наверное, у себя в кабинете.

Она впивается ногтями в мою рубашку, не желая отпускать.

Поэтому я опускаю голову и завладеваю её ртом. Я посасываю нижнюю губу, пока она не приоткрывает рот со стоном. Запускаю руку во влажные волосы и наслаждаюсь её вкусом, смесью ванили и того, что она чувствует в данный момент. Сейчас это отчаяние. С помощью поцелуя я пытаюсь забрать это себе, чтобы она больше не испытывала этих негативных эмоций.

Я никогда не любил целоваться. И никогда не занимался этим, но хочу продолжать целовать её, пока у меня не кончится воздух, и она будет единственным кислородом, которым я дышу.

Я хочу продолжать чувствовать, как её тело прижимается к моему, как её мягкость прижимается к моей твердости, и её стоны наполняют воздух.

Эти стоны и звуки предназначены для меня.

Только для меня.

Я едва не отдал богу душу из-за того, что не так давно поцеловал ее, но я все равно повторю это. Рискну жизнью ради нее.

Но я не хочу, чтобы она чем-то рисковала на случай, если Кинг снова увидит нас.

Поэтому неохотно отстраняюсь, отрываясь от ее сладких губ.

Она тяжело дышит, в ее глазах преобладает ярко-зеленый цвета, и не похоже, что она на грани срыва, как раньше.

― Будь осторожен, ― шепчет она и отпускает меня, когда я уговариваю ее отступить.

― Со мной все будет хорошо, ― говорю я ей и выхожу из кухни, не оглядываясь.

Потому что если оглянусь, у меня возникнет искушение не покидать ее.

А если я это сделаю, то заберу ее отсюда, послав Кинга на х*й.

Но это не особо разумно в данной ситуации.

Я медленно поднимаюсь по лестнице, потому что с каждым шагом у меня болят ребра. Этот сумасшедший ублюдок, вероятно, повредил некоторые из них.

Я врываюсь в кабинет этого мудилы без стука. Потому что нах*й его и его безумие.

Когда мы были подростками, и я решил сразиться с ним, все говорили мне, что не стоит бросать вызов королю (прим. пер.: King (англ.) ― король). Это глупо и безрассудно, и в итоге мне надерут задницу.

Но я никого не слушал. Лучший способ стать королем ― свергнуть его.

И именно это я и собирался сделать.

Да, первые несколько раз он использовал меня, как боксерскую грушу, но я не сдавался, пока король не пал к моим ногам.

Пока я не стал его худшим другом и лучшим врагом.

И сейчас мне кажется, что мы вернулись в былые времена, когда он ― король, а я претендую на его трон.

Кинг сидит в кресле у окна, выходящего на бассейн перед домом. Вероятно, именно здесь он находился, когда я целовал Гвинет ранее и решил пустить в ход кулаки.

Но теперь, похоже, он не собирается ко мне прикасаться, потому что у него в руке пистолет.

― Это разумнее, ― говорю я, закрывая за собой дверь, чтобы у Гвинет не было возможности войти. ― Лучше, чем твоя явная зависть к моей внешности, которую ты пытался испортить.

― Объяснись, прежде чем я прикончу тебя к чертовой матери.

Возможно, я только что солгал Гвинет. Не думаю, что со мной все будет хорошо.

ГЛАВА 33

Кингсли

Люди всю жизнь избегают преступлений ― или пытаются это сделать.

Только не я.

Я знал, что однажды сделаю это. Что в какой-то момент сумасшедшие гены, как называли их мой отец и его стерва-жена, настигнут меня, и я сорвусь.

Вот почему я выбрал юриспруденцию. Это определенно не из-за извращенного чувства справедливости. Мне нужно было изучить право, чтобы обойти некоторые моменты и применить самоограничение, чтобы кого-то случайно не убить.

Или преднамеренно.

Когда Гвен находилась рядом, было легче, потому что мне было на ком сосредоточиться, из-за кого не попасться. Я должен был вырастить ее, быть тем родителем, которым не были мои родители. Я должен был быть человеком, который защитит ее от всего мира.

Но я не смог защитить ее от своего долбаного друга.

Бывшего друга, потому что собираюсь вышибить ему мозги через пять минут.

Я всегда знал, что, в конце концов, совершу убийство. Я просто не знал, что это будет человек, которого я считал гребаным братом.

Наша дружба с Нэйтом началась не совсем обычно. Мы долгое время были соперниками, но со временем поняли, что слишком похожи друг на друга. Поэтому ради амбиций решили отложить наши разногласия и стать партнерами.

И со временем я понял, что он был единственным человеком, которого я могу назвать другом.

Но больше нет. Потому что он умрет.

Упомянутый мудак плюхается на стул перед моим столом, проводит рукой по своему побитому лицу ― лицу, которое я должен был ударить еще несколько раз, чтобы стереть его выражение. Он осмеливается вздыхать, словно обижен, и его ударили ножом в чертову спину.

Нэйт кладет оба локтя на колени и опирается подбородком на тыльную сторону ладоней.

― Знаю, ты расстроен...

― Расстроен? ― Я кидаюсь к нему и крепче сжимаю пистолет. ― Здесь больше подходит разъярен. Готов, бл*дь, убить. Эта девочка ― моя дочь, моя плоть и кровь, мой гребаный второй шанс на жизнь. Я отлучился на одно мгновение, на одно гребаное мгновение, а ты ворвался и погубил ее. Она стала незнакомкой, которая противостоит мне как никогда раньше.

Он поджимает губы, а его темные глаза пристально смотрят на меня.

― Она никогда не противостояла тебе, потому что уважала тебя. Теперь она боится тебя, Кинг. Она видит в тебе человека, которого не узнает. Что, черт возьми, с тобой не так? Травма головы заставляет тебя вести себя как чудовище?

― Чудовище? Это говорит мне гребаный хищник, набросившийся на свеженький кусок мяса.

Он встает и хватает меня за воротник рубашки-поло.

― Никогда, слышишь, никогда, не повторяй этого. Уважай свою дочь.

Я бросаю пистолет на стол и хватаю его за ворот рубашки.

― Ты уважал ее? Когда ты лапал ее, ты думал об уважении? Обо мне?

― Конечно, я думал о тебе. Как ты думаешь, почему последние два года я избегал твой дом, как чумы? Это из-за нее, Кинг. Потому что она поцеловала меня в свой восемнадцатый день рождения, и после этого я не мог видеть в ней твою маленькую девочку. Ты был ее отцом, и я больше не мог с этим мириться. Потому что ты мой гребаный партнер и лучший друг, и я не хотел тебя потерять.

― Она... что?

Красная дымка застилает мое зрение, и все, что я могу сделать, это попытаться не взорваться. Неужели он только что сказал, что моя Гвен поцеловала его ― то есть, она сделала первый шаг? Нет, он, должно быть, чертов лжец и придумывает себе оправдания. Если бы она была к нему неравнодушна, я бы это заметил...

Образы того, как она краснеет при каждом упоминании о нем или его появлении, проносятся в моем сознании. Она почти всегда пряталась, когда он был рядом. Это началось около пяти лет назад, и тогда я не придавал этому значения, потому что это ничего не значило.

Это ничего не значит, а Нэйт ― гребаный лжец.

Я разглядываю его избитое лицо.

― Так очевидно, что ты не хотел терять меня, потому что как только я исчез из поля зрения, ты набросился на нее.

― Следи за своим поганым языком. Я на нее не набрасывался.

― Ах, да. Ты женился на ней. Это делает все намного лучше.

― Мы были вынуждены пожениться, из-за всех этих чертовых тяжб, которые ты ведешь со Сьюзан. Она бы отсудила этот дом, за который ты боролся до последнего, заметь. Она подала в суд, чтобы завладеть акциями фирмы и превратить нашу жизнь в ад. Мы не знали, очнешься ли ты когда-нибудь, и Гвинет хотела защитить твои активы. Она сделала это ради тебя, оплакивая твою потерю, потому что думала, что ты бросил ее, как и ее мать.

Он отталкивает меня, и я ударяюсь о край стола. Сжимаю руки в кулаки, дыхание становится резким и учащенным. Я не переставал думать о том, что, должно быть, пережила Гвен из-за несчастного случая, произошедшего со мной.

Я ― ее единственная семья, и она знает, как много этот дом значит для меня. Она бы, не задумываясь, защитила то, что я оставил, потому что, делая это, она защищает и меня.

Потому что мой Ангелочек уже не такой маленький.

Но я не хочу думать об этом. Не хочу верить, что теперь она совсем взрослая и больше во мне не нуждается.

― Допустим, ты женился на ней ради меня и фирмы. Но ваш брак должен был существовать только на бумаге.

― Так и было.

― Ох, правда? Должно быть, мне только что привиделся твой язык у нее в горле?

― Ты можешь ругаться, бить меня сколько угодно, но тебе нужно следить за своим гребаным языком, когда ты говоришь о ней. И да, вначале мы заключили фиктивный брак. Чтобы защитить ее, фирму и тебя, но со временем это стало чем-то большим.

― Что значит большим? Ты начал трахать ее в моем доме? Возможно, ты делал это в этом самом кабинете? Это была твоя фантазия, которую ты вынашивал годами, больной ублюдок?

Он замахивается и бьет меня кулаком по лицу. Он не сдерживается, и от силы удара моя голова резко поворачивается в сторону.

― Я просил тебя следить за своим языком, Кинг.

Я вгоняю кулак в центр его рта и наслаждаюсь видом крови, хлынувшей из его губ, когда хватаю его за воротник.

― Думаешь, мне приятно так говорить о своей собственной дочери? Меня тошнит от мысли, что ты прикасался к ней, что ты держал Гвен в своих гребаных объятиях и использовал ее.

― Я не использовал ее, Кинг. Никогда.

― О, да ладно, мы знакомы более двух десятилетий, и мне известно, что ты используешь женщин только лишь для секса.

― Не ее. Она другая.

― Скорее небеса обрушатся, чем ты изменишься, Нэйт. Это в твоих поганых генах, верно? Потому что тебя не любили родители, потому что ты всегда был вторым после брата, которого не мог ненавидеть, потому что он заботился о тебе. Но даже ему ты не очень-то нравился, разве нет? Иначе он бы не бросил тебя, не задумываясь. Ты завидовал, что у меня есть жизнь, семья, и ты решил сделать все возможное, чтобы ее разрушить. Ты запятнал моего Ангелочка своей тьмой, потому что хотел забрать единственное, что имело смысл в моей долбаной жизни.

Тут он теряет самообладание и начинает бить меня. Я бью его в ответ, и мы валимся на пол, нанося удары руками и ногами, пока оба не истекаем кровью, причем он больше, чем я. Я вижу, что он сдерживается.

В прошлом Нэйт никогда не сдерживался, ни по какой причине. Но сейчас он ослабляет удары, как бы сильно я его ни бил, и не думаю, что это потому, что я все еще восстанавливаюсь после аварии.

Той самой чертовой аварии, из-за которой оставил Гвен наедине с ним и гребаной женщиной, которая ее родила.

Когда мы, наконец, выдохлись, я перекатываюсь, пытаясь сесть на стул, в то время как Нэйт морщится и прислоняется к стене, вытянув ноги перед собой.

Он вытирает лицо рукой и ворчит.

― Пошел ты, Кинг. Пошел на х*й за то, что ты чертов долбоеб.

― А ты иди на х*й за то, что нанес удар мне в спину. Она гребаный ребенок. Она еще не жила, а ты все испортил.

― Она, черт возьми, не ребенок. Она давно перестала им быть, но ты продолжаешь чрезмерно опекать ее, чтобы она всегда была с тобой. Она сильная и знает, как позаботиться о себе, и ты должен начать привыкать к этому.

― Заткнись на хрен. Ты не имеешь права указывать мне, как обращаться с собственной дочерью. Ты будешь держаться от нее подальше, слышишь меня? Я собираюсь подать судебный запрет.

― Ты не можешь сделать это от ее имени. И перестань быть долбанутым мудаком. Я забочусь о ней, ясно? Я забочусь о ней так, как никогда не заботился ни об одной женщине в своей жизни. Черт, я так не заботился ни об одном человеке. Это серьезно. Я серьезно отношусь к ней, Кинг.

В моих венах разгорается такой огонь, какого не было никогда прежде, и образы его с моим прекрасным Ангелочком, моей Гвен, разрывают меня на части. Тошнота подступает к горлу, и я хочу убить его на хрен.

Поэтому я, шатаясь, встаю, хватаю пистолет и направляю его на него.

― Тебе не следовало прикасаться к ней, Нэйт. Лучшие друзья не трогают детей своих друзей.

― Думаешь, я не пытался?

― Ты должен был, мать твою, пытаться усерднее.

Я подхожу к нему с пистолетом и приставляю его ко лбу.

― Убери его, идиот. Если я умру, а ты сядешь в тюрьму, у нее никого не останется.

Когда я не подчиняюсь, он хватает пистолет и бросает его на диван.

― Тогда я найду способ убить тебя так, чтобы меня не поймали. А теперь убирайся из моего дома и никогда больше не показывайся мне или моей дочери на глаза.

― Это невозможно, так как ты мой партнер, а она моя жена.

― Ненадолго, черт побери. Ты с ней разведешься.

― Нет.

― Что, бл*дь?

― Если она не захочет развода, этого не произойдет.

Он, шатаясь, поднимается на ноги, хватаясь за ребра, которые я повредил ― хорошо, может быть, так он сможет почувствовать хоть малую толику боли, которую я испытываю от его предательства.

Может быть, таким образом, он сможет понять, каково это ― чувствовать себя ужасным отцом, оставляющим свою единственную дочь одну.

Если бы я не попал в ту гребаную аварию, если бы я не сделал тот звонок, всего этого бы не случилось. Я бы не позволил ему завладеть своей дочерью.

И не позволил бы ему быть рядом с ней.

Я бы предотвратил весь этот бардак.

Он похлопывает меня по плечу.

― Отдохни немного. Мы поговорим позже.

― Нет, это ты отдохни немного и разберись со своим завещанием, потому что позже я тебя убью.

Он ничего не говорит, открывает дверь, а затем выходит. Я следую за ним, потому что Гвен ждет за дверью. Я видел тень от ее ног, когда она вышагивала взад-вперед.

Как только она видит его, у нее перехватывает дыхание, она прикрывает рот руками, и в ее разноцветных глазах блестят слезы.

― О боже, Нэйт.

Ее голос тихий, подбородок дрожит, она протягивает к нему руку.

― Гвинет, иди сюда. Сейчас же.

Обычно я не приказываю ей так резко, и она это знает, потому что она вздрагивает, ее рука опускается вдоль тела.

Нэйт кивает ей и ждет, пока она подойдет ко мне, а сам опирается на стену, чтобы удержаться на ногах.

Гвен продолжает пялиться на него, но я втаскиваю ее внутрь и захлопываю дверь у него перед носом.

Ее взгляд мечется из стороны в сторону, и она маниакально постукивает ногтями. Дети избегают взгляда родителей, когда делают что-то не так, но Гвен никогда не была такой. Она без утайки рассказывает мне о своих проступках. Она избегает зрительного контакта только тогда, когда ей больно, и она не хочет этого показывать.

Потому что это причинит боль и мне, а она сказала, что никогда не хочет быть источником моей боли.

Пока этот ублюдок Нэйт не начал играть с ее разумом.

― Прости, папа.

― За что ты извиняешься?

― За то, что причинила тебе боль. Я не хотела, не хотела, но я не могла выбирать, понимаешь?

― Это не твоя вина. Он использовал тебя.

Она вскидывает голову, в ее глазах преобладает зелень.

― Нет, папа. Нет. Он не использовал меня. Никогда. Если уж на то пошло, я сделала первый шаг, ясно? Я поцеловала его, когда мне исполнилось восемнадцать, потому что была очень сильно влюблена в него, и это чувство не проходило, сколько бы я ни твердила себе, что это неправильно. Я даже внесла слово «влюбленность» в свой список, но я не смогла перестать воспринимать его. Я пыталась, я правда пыталась, папа. Я ходила на свидания. Заставляла себя думать о нем меньше, но не получалось. Мои чувства были безответными так долго, что я ненавидела себя за то, что они у меня есть. Но знаешь что? Я не собираюсь извиняться ни перед тобой, ни перед ним за то, что чувствую. Я люблю его, и это никого не касается. Это мое дело, и я выбрала эти чувства, папа. Я приняла решение любить его. Никто не заставлял меня.

Она тяжело дышит, грудь поднимается и опускается в бешеном ритме, по щеке скатывается слеза.

Бл*дь. Бл*дь. Бл*дь.

Она по уши влюблена в этого ублюдка, чью смерть я сделаю максимально болезненной.

― Гвен, Ангел, послушай. Эти чувства могли быть просто проявлением чувств твоей зависимости, потому что он был рядом с тобой тогда, когда меня не было.

― Может, всем перестать употреблять это слово? Это не было зависимостью, или нуждой, или сиюминутной уловкой. Он нравился мне с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать, и гормональные чувства маленькой девочки переросли в нечто большее. Он нравился мне с тех пор, как я узнала, что значит нравиться кому-то, и со временем это чувство становилось только глубже. Я знаю, что чувствую, больше, чем кто-либо другой, больше, чем вы с ним, потому что, в отличие от вас обоих, я не боюсь своих чувств. Независимо от того, насколько они сильны, независимо от того, насколько подавляющими они становятся, я владею ими и не скрываю, чтобы их увидел весь мир. Так что не говори мне, что я что-то путаю.

Я сжимаю кулаки, и мне хочется ударить кого-нибудь, желательно Нэйта. Но я разжимаю их, потому что она смотрит на мои руки безумными глазами.

Ублюдок был прав. Она боится меня.

― Я никогда не причиню тебе вреда, Ангел.

Я стараюсь смягчить свой голос.

― Ты уже сделал это, причинив ему боль, папа.

― Так ты теперь на его стороне? Сначала он предал меня, потом прикоснулся к тебе, а теперь настраивает против меня? Что будет дальше?

― Нет, папочка. ― Она оборачивает свои липкие, дрожащие руки вокруг моих. ― Я на твоей и на его стороне. Меня убивает то, что вы ссоритесь. Я не могу этого вынести.

― Ты не можешь быть и на его и на моей стороне одновременно.

― Папа...

― Ты не будешь с ним, Гвен. Это не обсуждается.

― Но почему? Разве ты не говорил, что позволишь мне быть только с тем, кого я полюблю всем сердцем? Это Нэйт, папа.

― Ты думаешь, что это так, но ты слишком молода, чтобы знать наверняка. Ты еще не встретила подходящего человека.

― Он тот самый. Я знаю это. Мне известно это с восемнадцати лет, и перестань использовать мой возраст как определяющий фактор. Это всего лишь цифра. Я достаточно взрослая, чтобы принимать решения.

― Я никогда не одобрю ваши с Нэйтом отношения, Гвен. Либо он, либо я.

Она всхлипывает и отчаянно трясет головой.

― Папа... не делай этого, пожалуйста. Пожалуйста, не заставляй меня выбирать.

― Он или я. Ты не можешь иметь и то, и другое.

― Я думала, ты никогда не причинишь мне вреда, папа.

― Это не так. Я защищаю тебя. Я не хочу потерять тебя, Ангел.

― Нет, ты ставишь меня перед выбором. Я никогда не буду счастлива ни с одним из вариантов. Если я выберу его, я буду несчастна и, в конце концов, возненавижу его за то, что он встал между нами. А если выберу тебя, буду ненавидеть тебя за то, что ты отнял у меня единственного человека, который не только принимает меня такой, какая я есть, но и понимает меня и любит за это. Так что поздравляю, папа. Ты потеряешь меня в любом случае.

Она возится с дверной ручкой и выбегает из комнаты, но ее слова, произнесенные сквозь слезы, остаются со мной еще долго после ее ухода.

Я провожу рукой по лицу и делаю глубокий вдох. Видеть, как она плачет, ― все равно что быть вспоротым.

Когда она была маленькой и время от времени плакала, я делал все возможное, чтобы остановить поток ее слез. Теперь, когда она стала взрослой, меня это бесит еще больше.

Когда я пришел в себя, она сказала, что никому не позволяла забрать то, что принадлежит мне, но позволила Нэйту забрать самое главное.

Ее.

Так что, несмотря на то, что ей больно, я не собираюсь утешать ее, как обычно. Не собираюсь приносить ей чай и шутить до тех пор, пока она снова не начнет улыбаться. Это по необходимости. Чтобы защитить ее.

Это напомнило мне, что я должен защитить ее от ее гребаной матери.

Змеи, которая не могла просто исчезнуть, как в ту ночь, когда избавилась от собственной дочери.

ГЛАВА 34

Гвинет

У папы появился план.

Или, скорее, изгнание.

Он посоветовал Нэйту обратиться в филиал «У&Ш» в Сиэтле, существующий несколько лет и стремительно развивающийся. Так будет он держаться подальше от меня.

Дело не в том, что папа особо заботится о филиале в Сиэтле, а в том, что он хочет разлучить нас с ним, и приложит для этого все силы.

В течение последней недели он готовился к разделу имущества и угрожал Нэйту аннулировать доверенность. Нэйт терпел это, потому что в основном хотел, чтобы папа успокоился. Кроме того, теперь ему не нужна доверенность, все имущество юридически принадлежит папе.

Затем папа настоял на разводе, и тогда Нэйт решительно отказался. Он также отказался уезжать, потому что: пошел ты, Кинг.

Это его точные слова.

Теперь мы нечасто с ним видимся, потому что папа усилил свою чрезмерную опеку. Совершенно очевидно, что сейчас я стажируюсь у него, и он таскает меня с собой повсюду, в том числе и на свои безжалостные разборки со Сьюзан, свидетелем которых он обычно не хочет, чтобы я была. Затем мы вместе идем домой, и он продолжает смотреть на меня холодным взглядом.

Что-то изменилось в папе после комы.

Сначала я подумала, что это потому, что он узнал обо мне и Нэйте и потерял самообладание, но тут что-то еще.

В его взгляде ― тревога, а в душе ― волнение, которое, кажется, поглощает его. Сейчас он более суров, более безжалостен, чем когда-либо раньше. Хотя он, вероятно, и раньше был таким по отношению к внешнему миру, но он никогда не обращался со мной подобным образом. Дело не в том, что он суров со мной ― в каком-то смысле он всё ещё мой папа, но он стал безжалостным.

Его странное обоняние так же вышло на новый уровень. На днях я пересеклась с Нэйтом в коридоре, мы коснулись друг друга руками, поскольку это всё, что мы теперь можем делать, и папа почувствовал на мне его запах. Без шуток, он сказал:

― Какого хрена на тебе одеколон этого ублюдка?

Так что да, что-то случилось.

Он ведёт себя как перед аварией, когда был взъерошен и не в духе. Страх, что события повторятся снова, не дает мне спать по ночам, я брожу по дому, словно призрак. Особенно учитывая то, что он отверг предположение о том, что его авария была подстроена.

Он сказал, что давно не проводил техобслуживание своей машины, но его тон был странным.

Сейчас все не так.

Не только между мной и папой образовалась пропасть, но и мы с Нэйтом продолжаем отдаляться друг от друга.

С каждым днем пустота внутри меня становится всё больше и глубже, и довольно скоро она поглотит меня целиком.

― Возможно, им просто нужно время, ― говорит Джейн, пока мы обедаем с Крисом в ИТ-отделе.

― Не думаю, что время это исправит. ― Я обмакиваю жареную картошку в кетчуп, но не ем. В последнее время у меня пропал аппетит.

― Он попросил меня подать судебный запрет в отношении Нэйта. Он не остановится.

Крис крадет у меня картошку фри и отправляет себе в рот.

― Это не должно было быть для тебя сюрпризом.

― Не смей говорить: я же тебе говорил.

Я бросаю на него злобный взгляд.

― Просто говорю, Гвен. Отцы не любят, когда кто-то трахает их дочерей, особенно такие заботливые, как твой.

Джейн сглатывает при этих словах и прочищает горло.

― Думаю, со временем все наладится. Они лучшие друзья, верно? Это должно что-то значить.

― Если под чем-то ты имеешь в виду, что он продолжает угрожать убить Нэйта, то, конечно, это что-то значит. Знаете, я постоянно слышала истории о холодности папы, но впервые она направлена на меня, и это ужасно. Я хочу вернуть своего папу.

Крис крадет ещё картошку фри.

― Ты же знаешь, что единственный способ сделать это ― расстаться с Нэйтом, верно?

На глазах выступают слезы, я киваю. Потому что папа все равно заставляет меня выбирать. Сколько бы я ни умоляла его и ни говорила о своих чувствах к Нэйту, он не верит.

Мысль о расставании с Нэйтом лишает меня дыхания, мучает бессонницей, и я чувствую такую пустоту, что иногда слышу ее треск.

Я двигаю картошку в сторону Криса и встаю.

― Пойду подышу воздухом.

― Я с тобой.

Джейн встает и берет меня за руку.

Крис забирает мою картошку и говорит, чтобы мы шли без него.

― Ты сильная, Гвен. Правда. ― Джейн поглаживает мою руку, когда мы едем в лифте, направляясь в гараж. ― Хотела бы я иметь твою силу и не быть такой трусихой.

― Ты не трусиха, Джейн. Ты просто ненавидишь людей, и это нормально. Не переживай.

Она смотрит в никуда.

― Я не ненавижу людей. Я не знаю, как с ними общаться, поэтому предпочитаю держаться подальше, потому что... у меня это хорошо получается. Бежать. Оставаться в стороне. Так я выживаю. Правда...

Лифт звенит, двери открываются на втором этаже, и я чувствую, как Джейн напрягается еще до того, как поднимаю голову и вижу стоящего там Нокса. Рука в кармане, а на лице совершенно пустое выражение.

― Выходи, ― приказывает он, его акцент становится еще заметнее.

Я думала, что он обращается ко мне, но Джейн вздрагивает, и ее ногти впиваются мне в руку. Она уже второй раз ведёт себя так в его присутствии. Или третий? Кажется, я видела его в ту ночь в клубе, когда Джейн исчезла.

― Я сказал, выходи, Джейн.

Она медленно отпускает мою руку и выходит из лифта. Поворачивается ко мне и бормочет:

― Поговорим позже.

― Э-э, хорошо.

Я вижу, как губы Нокса кривятся в жестокой ухмылке, когда двери лифта закрываются.

Это было странно.

Я все еще думаю об этой сцене, когда выхожу на парковке. Чья-то рука зажимает мне рот, и я кричу в нее, но звук получается приглушенным, но затем я затихаю, потому что узнаю его тепло. Тепло, смешанное со специями, древесиной и чувством принадлежности.

Нэйт тащит меня в комнату снабжения и прижимает к закрытой двери.

Мы оба тяжело дышим, наши грудные клетки прижаты друг к другу так, что мы чувствуем биение сердец друг друга. Синяки, которые нанес ему папа, пожелтели, а порезы медленно заживают, но он по-прежнему самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Единственный мужчина, которому принадлежит моё сердце.

Я провожу кончиками пальцев по линии его подбородка и порезу на губе. Он закрывает глаза, эти прекрасные, очень красивые темные глаза, от взгляда которых я больше не просыпаюсь. И, вероятно, никогда больше не проснусь.

― Ты в порядке?

Мой голос звучит эмоционально, и Нэйт, должно быть, чувствует это, потому что открывает глаза.

― Помимо того, что я чертовски скучаю по тебе, я в порядке.

― Я тоже скучаю по тебе. Мне... мне больно, Нэйт. Всё болит.

― Я всё исправлю. Обещаю.

― Но папа... ― Слова резко обрываются, когда он прикладывает палец к моему рту.

― Не упоминай его, когда я собираюсь трахнуть тебя.

Внизу моего живота вспыхивает дикий огонь, и я сглатываю, когда он медленно убирает палец с моих губ и заменяет его своими губами. Я приоткрываю рот со стоном, наслаждаясь тем, как оживают мои нервные окончания.

Я так долго была мертва, и моё воскрешение причиняет горько-сладкую боль.

Для человека, который не любит целоваться, Нэйт слишком увлекается этим актом, поглощая меня. Нет ни одного сантиметра во мне, который бы не принадлежал ему. А то, с каким доминированием он хватает меня за волосы и шею, чтобы углубить поцелуй, доводит меня до исступления.

Словно этого недостаточно, он проводит губами по моей шее и посасывает кожу на ключице. Я шиплю, резко втягивая воздух, чувствуя, как образуется засос.

― Я безумно скучал по твоему ванильному аромату.

― Я думала, ваниль ― скучна, ― выдыхаю я.

― Не на тебе.

Я настолько в бреду, что едва замечаю, как он обхватывает руками мою задницу и приподнимает, сажает на поверхность после того, как все с неё смахивает.

Мою кожу покалывает, он задирает мою юбку и ласкает меня через трусики.

― Вижу, ты влажная для меня, малышка.

― Только для тебя.

― Бл*дь. Повтори еще раз.

― Я становлюсь влажной только из-за тебя, муж.

Я тянусь к его ремню, но он качает головой.

― Не так быстро. Позволь мне насытиться тобой.

― Нэйт... пожалуйста… Разве ты не скучал по мне?

― О, я безумно скучал. Но ты будешь моей хорошей девочкой, правда, жена?

Он стягивает с меня трусики и засовывает их себе в карман. Я зажимаю губу между зубами, наблюдая за ним. Я скучала по тому, что он забирал мои трусики.

― Не слышу ответа.

― Я буду твоей плохой девочкой.

― Правда?

― Ммм.

Он обхватывает меня за талию и тянет к краю. Я скольжу пальцами по его плечам, а затем снова целую, потому что мне это нравится. Мне нравится, как его язык играет с моим, и как он покусывает мои губы, показывая, кто контролирует ситуацию.

В его объятиях я чувствую себя сильной, как никогда. Он дарит мне неземное удовольствие, боготворит мое тело, скользит руками по моей груди, талии и бедрам, словно не может насытиться мной.

Он заставляет меня чувствовать себя сильной, желая меня со свирепостью, которая превращает его в животное, и меня это заводит.

Я получаю удовольствие от того, как он хочет меня, не заботясь о последствиях или о том, что подумают о нас окружающие.

Продолжая целовать меня, Нэйт высвобождает свой член и слегка приподнимает меня над столом, чтобы войти в меня.

― О, боже, ― бормочу я ему в губы, медленно закрывая глаза.

― Нет. Смотри на меня, пока я трахаю тебя, жена.

Я открываю глаза, и наши взгляды встречаются, он медленно и глубоко входит в меня. Так глубоко, что попадает в место, о существовании которого я и не подозревала.

Каждым движением бедер он не только заполняет пустоту, но и запечатлевает себя в огромное пространство в моем сердце, которое занимал в течение многих лет.

Пространство, которое продолжало расширяться без моего разрешения, не желая останавливаться.

Его губы скользят по моему лбу, щеке, носу, ключице, когда он шепчет:

― Ты так чертовски красива. Такая чертовски привлекательная. Такая, бл*дь, моя.

А затем завладевает моим ртом, его язык повторяет движения его члена. Они набирают скорость, его язык и член, стол ударяется о стену с каждым мощным толчком его бедер.

Он целует, трахает со сводящей с ума настойчивостью и безупречным контролем. Нэйт целует так, будто никогда не хочет отрывать свои губы и язык от моих. И я не могу оторваться от его властного обладания, от того, как он уверенно управляет мной и знает каждый сантиметр моего тела.

Я долго не выдерживаю такого натиска.

Откидываю голову, зрение затуманивается, но я не закрываю глаза, рассыпаясь вокруг него. Я хочу, чтобы он видел меня, видел чувства, которые вызывает во мне, и то, насколько они неконтролируемы. Я хочу, чтобы он видел меня, не дочь своего друга, не девушку, которая на восемнадцать лет моложе его, а женщину, которая настолько бесповоротно влюблена в него, что медленно умирает при мысли о том, что может его потерять.

Стон срывается с его губ, когда он изливается в меня, тепло заставляет меня стонать ему в рот.

Он снова целует меня. Грубо и непреклонно, словно хочет что-то донести до меня.

Что именно, не знаю.

Когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, между нами образуется струйка слюны, и он слизывает ее с моих губ, вызывая во мне дрожь.

― Не хочу выходить туда, ― шепчу я, извиваясь, чтобы почувствовать его внутри себя.

― Мы можем остаться здесь.

― Навсегда?

― Если хочешь.

Мы на пару минут замираем в этом положении, а затем он выходит из меня и использует салфетки, чтобы привести меня в порядок. Затем оказывается между моих ног, и мы поправляем друг другу одежду, словно старая супружеская пара. Это вызывает улыбку на моём лице, когда я поправляю его галстук.

― Почему ты улыбаешься?

― Из-за нас. Когда мы вместе, всё так спокойно.

― Так было всегда, когда мы жили вместе.

― Да. Я скучаю по тем дням.

Он приподнимает мой подбородок двумя пальцами.

― Скоро мы вернемся к былым временам.

― Почему ты так в этом уверен?

― У меня есть компромат на Кинга.

― Ты… ты собираешься причинить ему вред?

Да, с ним трудно, и в последнее время у нас были разногласия, но я никогда никому не позволю причинить вред папе. Даже Нэйту.

― Конечно, нет. Он твой отец. Я никогда не причиню ему вреда, даже если он этого заслуживает.

― Тогда что?

― Я скажу, когда у меня будут неопровержимые доказательства.

― Почему бы тебе не сказать сейчас?

― Не хочу напрасно обнадеживать тебя. ― Он целует меня в макушку. ― Выходи первая, а я после тебя на случай, если снаружи кто-то есть.

Я обхватываю его руками, зарываясь лицом в шею. Вдыхаю его запах, и это так успокаивающе и хорошо. Почему папа и весь мир не видят, насколько мы дополняем друг друга?

Почему они не могут понять, что я никогда не хотела и не нуждалась в ком-то так сильно, как в Нэйте?

― Гвинет.

― Минутку. Дай мне подзарядиться.

Я чувствую вибрацию в его груди, когда он стонет, прежде чем его сильная рука обхватывает мою голову.

Мы стоим так несколько минут, просто обнимаясь и чувствуя биение сердец друг друга. Между нами умиротворение, но, как и всему хорошему, этому должен прийти конец.

Потому что плохое должно происходить. Потому что беды более постоянны, чем мир, как бы мне ни хотелось думать иначе.

Нэйт с неохотой отпускает меня.

― Иди, пока он не заметил, что ты слишком долго отсутствуешь. Не хочу, чтобы он дулся на тебя.

― Ты снова похитишь меня вот так, муж?

― Абсолютно верно, жена.

Я улыбаюсь, целую его в губы и осторожно выскальзываю из помещения.

Я крадусь к лифту ― слава богу, мои кроссовки не издают ни звука, ― наблюдая за окружающей обстановкой.

Парковка вселяет страх, её слепящие белые огни заставляют меня тревожиться. Затем кое-что ещё заставляет меня испытать невообразимый ужас.

Очень знакомый голос, звучащий где-то рядом.

Папа.

Черт. Черт.

Если он почувствовал на мне запах Нэйта после простого соприкосновения рук, то после нашего контакта сейчас у него может случиться сердечный приступ.

Я прячусь за одной из машин и наблюдаю через окна. Когда вижу, с кем разговаривает папа, начинаю хмуриться.

Это... Аспен.

Папа разговаривает с Аспен, и впервые с тех пор, как я её знаю, она дрожит.

Меня начинает трясти, словно вот-вот случится нервный срыв.

Наверное, мне следовало уйти, умыться и нанести духи на всё тело, но любопытство берет верх. Используя машины в качестве прикрытия, пригнувшись, медленно направляюсь к ним.

Чёрт. Это сложнее, чем я думала.

Наконец-то я на расстоянии машины и могу слышать их ― или, вернее папу. Его голос звучит холодно, а не разъяренно, как тогда, когда он разговаривал с Нэйтом, но в нем всё ещё слышатся те пугающие нотки. Он быстро щелкает зажигалкой.

― Ты уйдешь. Мне все равно куда, но ты уберешься отсюда.

Она качает головой.

― Нет... я не…Я не могу уйти…

Он хватает ее за локоть.

― Послушай меня, ты, чертова ведьма. Ты лишилась родительских прав в тот момент, когда оставила её у моей двери двадцать лет назад и ушла без оглядки. Ты никогда не была её матерью. Ты для неё никто. А теперь ты молча исчезнешь, как тогда, пока я тебя не уничтожил нах*й.

Мой подбородок начинает дрожать, когда я перевожу взгляд с него на Аспен. Та, о ком он говорит, ― это я, верно? Двадцать лет назад только меня оставили у его двери.

И... он сказал мать?

Аспен?

Мама?

Мои пальцы впиваются в металл машины, за которой я прячусь, и он обжигает.

Он обжигает так сильно, что я резко отталкиваюсь от машины и вскакиваю. Я делаю это так внезапно и яростно, что их внимание переключается на меня.

Жизнь, какой я её знала до сих пор, кажется большой, гигантской ложью.

И всё это время я была посмешищем.

ГЛАВА 35

Натаниэль

Я понял, что что-то не так, как только увидел Гвинет, притаившуюся за машиной.

Затем раздался чертовски громкий голос Кинга, потому что он не умеет быть тихим.

И Аспен вздрагивает всем телом, едва удерживаясь на ногах.

Но единственный человек, о котором я беспокоюсь, ― это девушка, которая стоит перед ними, её рот открыт, а ногти быстро щелкают друг о друга, словно она задалась целью причинить себе боль.

Я подхожу к ней, придерживаю её за локоть, потому что она на грани чего-то не очень хорошего.

Ее взгляд скользит ко мне, и это мириады запутанных, приглушенных цветов.

― Нэйт... они сказали... папа... назвал её моей мамой. Это ведь не правда, да?

Я сжимаю челюсть, затем смотрю на Кинга, сжимающего кулаки, потому что он знает, что облажался. Он не мог просто заткнуться. Нет, он должен был устроить сцену, чтобы она узнала об этом таким образом.

С тех пор как он вышел из комы, он не был особо деликатным. Даже я вижу, что его враждебность к Аспен необоснованна. Она отбивалась изо всех сил, но он дошел до того, что стал срывать её дела, что на него не похоже. Кинг никогда не делал этого в прошлом, как бы сильно ни ненавидел.

Но после травмы головы, он начал преследовать её, как Сьюзан, безжалостно и без перерыва, а это означает, что это личная неприязнь, а не просто разница в идеологиях.

Вот тогда я решил копнуть глубже ― встретился с частным детективом, которого нанял Кинг, напоил его, после задал парочку вопросов, на которые он ответил, словно попугай. И мои подозрения оказались верны. Он нашел мать Гвинет для Кинга и рассказал ему об этом в день аварии, и, вероятно, именно поэтому он потерял контроль над своей машиной.

― Можешь в это поверить, он искал её годами, а она все это время была у него под носом?

Частный детектив рассмеялся, а затем продолжил свою грандиозную речь, чтобы показать, насколько он грамотно соединил точки временных линий, в которых они встретились. Он даже провел скрытный тест ДНК, украв зубную щетку Аспен из одного из отелей, где она останавливалась, и использовав образец Гвинет, который Кинг охотно предоставил ему.

Это то, что я выяснил и без колебаний использовал бы, чтобы Кинг перестал пытаться разлучить нас. Но теперь, когда Гвинет узнала, я не смогу использовать эту информацию.

― Правда? ― повторяет она, теперь пристально глядя на своего отца. ― Скажи, что это неправда, папа.

― Ангел…

Он делает шаг к ней, но в тот момент, когда он тянется к ней, она кидается в мои объятия.

Он замолкает, щелкая зажигалкой, но не в том медленном, размеренном темпе, к которому привык. Он делает это так же маниакально, как она щелкает ногтями.

― Это бессмысленно. ― Гвинет медленно качает головой. ― Она не может быть моей матерью, ей всего тридцать пять. Когда она успела меня родить?

― Мне было четырнадцать, когда я узнала, что беременна, ― тихо говорит Аспен, и впервые за все годы, что мы знаем друг друга, её голос дрожит.

Она не из тех, кто показывает эмоции. Как и я, она не поддается эмоциям. Вот почему мы сблизились, в основном.

Однако прямо сейчас от её собранности и отчужденности не осталось и следа. Может быть, это тоже было притворством, как и в случае со мной, потому что она скрещивает руки на груди, чтобы они перестали дрожать.

Так иногда делает Гвинет. Теперь, когда знаю, что они мать и дочь, я вижу сходство. У неё такой же нос и волосы, но более темного оттенка.

А её гетерохромия? Это смесь серо-голубых глаз Кинга и карих глаз Аспен.

― Тебе следовало указать свой возраст в записке, когда подбросила меня к порогу папиного дома. Тогда бы я не чувствовала себя покинутой женщиной, которая меня родила.

В её голосе столько яда, что она начинает дрожать.

Аспен вздрагивает, но вместо того, чтобы отступить, она направляется к нам.

― Позволь объяснить.

― Нет, нет, нет! У тебя было двадцать лет для этого. Двадцать чертовых лет я плакала в свои дни рождения, потому что они напоминали мне о матери, которая выбросила меня в тот же день.

― Просто выслушай меня. Пяти минут, нет, трех вполне достаточно.

Кинг преграждает Аспен путь.

― Она сказала, что не хочет с тобой разговаривать. Так что исчезни к чертовой матери.

― Заткнись, заткнись! Ты разрушил мою жизнь, гребаный мудак, и ты даже не помнишь об этом, так что не стой здесь, думая, что ты лучше меня. Это не так.

― Ох, я не просто думаю, что лучше тебя, а это так и есть. Это гребаный факт. Я не выбрасывал на мороз младенца нескольких часов от роду, не заботясь о том, выживет она или умрет. Я вырастил её, заботился о ней. Я стал ей и отцом, и матерью, в то время как ты жила своей жизнью, не заботясь ни о чем на свете. Так возвращайся к той жизни и оставь нас в покое. Однажды ты исчезла. Уверен, сможешь сделать это снова.

― Я не исчезла. И кто ты, черт возьми, такой, чтобы судить меня? Ты был рядом, когда я вынашивала её в себе, в то время как сама была ребенком? Когда я не могла спать по ночам, боясь, что с ней что-то случится?

― Нет, но я был рядом с ней в течение следующих двадцати лет, когда тебя, черт возьми, не было, ведьма. И продолжу быть рядом, когда ты уйдешь.

― Я не собираюсь никуда уходить.

― Уйдешь.

― Ты не можешь заставить меня, Кингсли.

― Давай, бл*дь, поспорим.

Слезы текут по щекам Гвинет, и я вытираю их большим пальцем. Чем дольше она наблюдает за тем, как они спорят и готовы ударить друг друга, тем сильнее плачет.

Я привык к подобному с их стороны ― не до такой степени жестоко, но, похоже, Гвинет подобное в новинку.

― Прекратите, ― прорычал я, заставляя их замолчать, крепче прижимая Гвинет к себе. ― Хватит вести себя, как гребаные эгоисты, это не касается вас. Это касается её.

― Ангел, тебе не о чем беспокоиться. ― Кинг берет ее за руку. ― Я собираюсь убедить правление уволить ее, и она исчезнет, словно никогда и не существовала.

― У правления нет причин увольнять меня, и, клянусь богом, Кингсли, если ты попытаешься применить какие-либо скрытые методы, я подам на тебя в суд и заберу твои деньги. И ещё, если меня уберут из «У&Ш», я не уеду из города.

― Не слушай ее, Ангел. Я избавлюсь от нее, и мы снова будем вдвоём.

― Нет, папа. Нет. Я не могу забыть о ее существовании, потому что ты мне так сказал. У меня есть чувства, и они переполняют меня. Я не могу избавиться от них или притвориться, что их не существует, как это делаешь ты.

― Гвинет... ― Аспен останавливается рядом с Кингом. ― Я...

― Это не значит, что я хочу с тобой разговаривать. Не после того, как ты меня бросила.

― Я не делала этого. Я бы никогда не бросила тебя.

― Прошедшие годы свидетельствуют об обратном.

― Я думала, ты умерла! ― прерывает её Аспен, голос ломается, она делает резкий вдох. ― Они положили мне в руки мертвого ребенка и сказали, что это моя дочь. Они... сказали мне, что она не пережила роды, и я подумала... я подумала, что это ты. Всё это время я оплакивала тебя.

― Тогда как же я оказалась у порога папиного дома?

― Это сделал мой дядя и его жена. Они хотели, чтобы я избавилась от тебя с тех пор, как узнали, что я беременна, но когда они узнали, было слишком поздно что-то предпринимать и ни одна клиника не согласилась сделать аборт. Они издевались надо мной, били, сталкивали с лестницы и все время пинали, делая всё возможное, чтобы ты умерла. Но этого не произошло, ты была бойцом. До тех пор пока тебя не стало, по крайней мере, я так думала. В течение двадцати лет я верила, что ты умерла, потому что не смогла должным образом защитить тебя. Потому что была очень молода и невежественна и не знала, как обезопасить тебя.

Гвинет шмыгает носом, словно чувствует боль, стоящую за словами Аспен. Она эмпат, поэтому, несмотря на то, что ненавидит ее, позволяет эмоциям просачиваться внутрь нее. Через мгновение она бормочет:

― Почему ты не пошла к папе?

Аспен усмехается и свирепо смотрит на него.

― Мы не были знакомы.

― Боже. ― Кинг проводит рукой по лицу.

― Что это значит? ― спрашивает Гвинет, и когда он избегает ее взгляда, она сжимает его руку. ― Папа, скажи мне. Не скрывай от меня ничего.

― Я не помню ее, а она не помнит меня. В ту ночь... когда мы зачали тебя, я был пьян в стельку, и она тоже. Было темно, и я почти ничего не помню ни об этом, ни о ней, я проснулся в доме своего друга, зная, что у меня был секс.

― Я пошла на вечеринку с подругой, ― продолжает Аспен. ― И я не знала о своей норме, поэтому выпила больше, чем следовало. Я помню, как ко мне подошел спортсмен, и мы разговорились. Он сказал, что ему семнадцать, а я соврала и сказала, что мне шестнадцать, затем мы вместе выпили и... и все. Я не очень хорошо помню ни его, ни ту ночь. Я помню, что ушла, пока было темно, потому что на следующий день у меня были экзамены, и я всё ещё была немного навеселе.

― Девять месяцев спустя ты оказалась у моей двери, Ангел.

― Но как? ― Гвинет смотрит на Аспен. ― Ты сказала, что не помнишь моего папу.

― Это правда. Я пыталась найти его, когда поняла, что беременна, главным образом, чтобы он защитил тебя от моих тети и дяди. Тетя и дядя, должно быть, копнули глубже и начали расспрашивать всех о вечеринке, потому что явно планировали оставить тебя с Кингсли. Ты должна мне поверить, я бы никогда... никогда не оставила тебя вот так, если бы у меня был выбор.

― Но ты бросила меня. ― Гвинет вытирает глаза. ― Я провела двадцать лет без мамы, и это нельзя стереть просто потому, что ты снова появилась в моей жизни.

Плечи Аспен опускаются, а Кинг не скрывает своей садистской улыбки.

― Я... хочу побыть одна.

Гвинет гладит меня по руке, и я медленно отпускаю её.

Она не смотрит ни на кого из нас, пока бежит к своей машине.

Я хочу последовать за ней, но не делаю этого, по крайней мере, пока, потому что сначала мне нужно образумить этих двух идиотов.

Кинг открывает свою зажигалку, затем закрывает.

― Поезжай в Сиэтл и возьми ведьму с собой, Нэйт. Вы двое можете продолжать свои дружеские отношения и оставить меня и мою дочь в покое. Кстати, ты трахал и мать, и дочь, больной ублюдок.

Прежде чем я успеваю ударить его, Аспен поднимает руку и сильно бьет его по лицу. Так сильно, что он отшатывается.

Она собирается продолжить, но я беру её за руку и оттаскиваю от него, сам едва сдерживаясь.

― Тебе нужно следить за своим поганым языком, Кинг. У нас с Аспен не было секса.

Он проводит рукой по щеке, по которой она ударила, но улыбается в своей гребаной маниакальной манере.

― Ты заплатишь за это.

Она пытается вырваться из моих рук, и когда ей это удаётся, указывает на него пальцем.

― Я не уйду.

― Ты ей не нужна. Ты никому не нужна.

― Возможно, ты говоришь о себе, Кингсли. Твоя дочь больше не уважает тебя, и ты потерял своего лучшего друга. Поздравляю с победой в номинации «Дерьмовый человек года».

И после этого она уходит.

― Я собираюсь уничтожить её к чертовой матери, ― говорит он низким, мрачным тоном.

― Оставь её в покое.

― Что? Защищаешь свою подружку по сексу?

― Я же говорил, что у нас никогда не было секса. И тебе нужно немного снизить уровень психоза, если не хочешь, чтобы все стало еще хуже. Аспен ― мать Гвинет, нравится тебе это или нет. Решение о том, развивать им отношения или оставить всё, как есть, остается только за ними. Держись, черт возьми, подальше от этого.

― Или что?

― Или ты потеряешь Гвинет. Она и так боится тебя из-за ситуации со мной. Перестань управлять ею, перестань быть ее боссом, просто прекрати все эти безумства и оставь их для разборок со Сьюзан. Не заставляй свою дочь потерять к тебе всякое уважение, придурок.

Он щелкает зажигалкой, открывает, затем закрывает, и мне не нравится выражение его лица.

― Ты всё ещё заботишься о Гвен?

― Никогда не прекращал.

― Хорошо. В таком случае, ты кое-что сделаешь для меня.

ГЛАВА 36

Гвинет

Нэйт ушел.

Он исчез в тот же день, когда моя жизнь разлетелась на куски после того, как я узнала, что у меня всё это время была мама, которая не знала о моем существовании.

В тот же день папа снова пригрозил, что сделает все возможное, чтобы убрать ее из моей жизни.

В тот день я плакала до тех пор, пока не осталось слез, а потом вместо того, чтобы пойти домой, пошла в квартиру Нэйта, потому что он был мне нужен. Ни кто-то другой, только он.

Он единственный, кто способен прогнать хаос и заставить меня почувствовать умиротворение.

Он единственный, о ком я думаю, когда мой мир разлетается на куски. Не то чтобы он собирал его воедино ― он не мой фиксатор. Он моя вторая половинка, которая помогает мне быть собой.

В борьбе с пустотой.

Но его там не оказалось, и телефон был выключен.

Я позвонила Себастьяну, но он сказал, что понятия не имеет, где его дядя. И до сих пор не знает. Потому что Нэйт не оставил следов, и в этом нужно винить моего папу.

В глубине души я чувствовала, что папа имеет к этому какое-то отношение. Он не только заставил Нэйта уйти, но и сделал его дьяволом и сказал, что он мне не подходит.

― Люди, подобные Нэйту, всегда так поступают, Ангел. Как только они получают то, что хотят, они уходят, не сказав ни слова.

Я не хотела ему верить. Я и не верю, но прошло уже две недели. Целых две недели я не спала и не ела нормально, потому что каждый раз, когда я это делаю, в памяти всплывает его лицо. Ванильные молочные коктейли, мороженое и кексы без него не имеют прежнего вкуса.

Они безвкусные.

Как и моя жизнь.

Папа отрицает, что отослал его, говоря, что это был его выбор, и он не может заставить Нэйта что-либо сделать. Я согласна, он не может. Ему не удалось заставить его развестись со мной, так как же он заставил его бросить меня?

Именно сейчас. Когда я нуждалась в нем больше всего на свете.

Сначала я в это не поверила, поэтому искала повсюду. Я проверила все филиалы «У&Ш» на случай, если он сменил местоположение, но его нет ни в одном из них. Потом я разозлилась на него за то, что он ушел, не предупредив, потом меня поглотила пустота, из которой нет выхода. Сейчас я нахожусь в этой фазе.

Печаль. Проклятая печаль, которой не видно конца.

Ничто больше не имеет смысла, и я жду перемен, которые не произойдут. Конца, который не наступит.

Каждый день я прихожу в офис и смотрю на закрытую дверь его кабинета, а иногда просто пробираюсь туда и дремлю на его диване. На том самом диване, где он трахал меня и шептал непристойные слова.

Том самом диване, на котором он велел мне сидеть и вести себя прилично, чтобы не отвлекать его, но в итоге я всё равно вела себя как негодница.

Вот где я сейчас лежу. На его диване, прижав колени к груди и вдыхая его запах, потому что он начинает выветриваться из моего сознания. Его запах выветривается со временем и скоро исчезнет так же, как и он.

Скоро я вернусь в эту пустоту, и никаких перемен не предвидится.

Дверь со щелчком открывается, и я вскакиваю в сидячее положение, думая, что это папа. Могу поклясться, что он видел, как я выходила отсюда много раз, но никак это не комментировал. Возможно, его терпение кончилось, и на этот раз он не оставит это без внимания.

Я не хочу с ним ссориться. Мы почти не разговариваем дома, и это достаточно болезненно.

Но заходит не он. Аспен.

Моя мама, Аспен. Я до сих пор не могу взять в толк, как это возможно. Думаю, со временем привыкну к этой мысли, мне бы хотелось в это верить.

Каждый раз, когда она видит меня, то пытается поговорить со мной, но я убегаю или прячусь, потому что не могу смотреть ей в глаза. Потому что ненавидела её, ревновала к ней по очень нелогичным причинам.

И теперь, когда я узнала о наших биологических отношениях, мне ещё труднее примириться со своими прежними чувствами к ней.

Несмотря на то, что я знаю причины, и то, что она на самом деле не бросила меня, она была очень молода, когда родила меня, я не могу вбить эти факты в свой мозг.

Поэтому решаю снова убежать, снова избегать ее. Возможно, папа был прав, и я могу притвориться, что её не существует.

Но это ведь неправда, верно?

Она всегда была рядом, на задворках моего сознания и во время каждого дня рождения, когда я плакала, потому что думала, что она не хотела меня.

Оказывается, это не так.

Я оплакивала тебя, сказала она, каждый год я оплакивала тебя.

Она выглядит безупречно в темно-синем брючном костюме, её рыжие волосы ниспадают на плечи. Как всегда. Она самая элегантная, стильная женщина, которую я когда-либо видела.

― Пожалуйста, не уходи. ― Она останавливается на безопасном расстоянии. ― Я просто... хочу поговорить с тобой.

― Мы никогда не разговаривали в прошлом. Ты ненавидела меня, а я тебя.

― Я никогда не ненавидела тебя. Я просто... ненавижу твоего отца, а ты была его продолжением в каком-то смысле, но не больше. Ты и моё продолжение.

― Нет, это не так. Я же сказала тебе, что не хочу иметь с тобой ничего общего.

― Знаю и понимаю, но я хочу получить шанс, неважно, насколько мизерный, всего один шанс доказать, что мне не все равно, и так было всегда. Несколько месяцев назад я напилась, посещая могилу, которая, как я думала, принадлежит моей дочери, но теперь я знаю, что это не так, и безумно благодарна за то, что могу наблюдать издалека и убедиться, что с тобой все хорошо. Это все, о чем я прошу. Но если ты не хочешь дать мне шанс, ничего страшного. Я пойму. Я просто хочу попросить прощения.

Глупые чувства, которые я не могу остановить, переполняют меня изнутри, и я начинаю щелкать ногтями.

― За что?

― За то, что меня не было рядом все эти годы. Мне очень жаль.

― Ты не знала.

― Я потеряла тебя на двадцать лет. Ты чувствовала себя покинутой и плакала на своих днях рождения, а я напивалась в эти дни.

― Ты оплакивала меня двадцать лет?

― Да.

― Думаю, я тоже оплакивала тебя, даже несмотря на то, что ты бросила меня, я все равно оплакивала тебя.

― Мне жаль. Очень, очень жаль.

Прочистив горло, я стараюсь не дать волю слезам и приподнимаю плечо.

― У меня был папа. Хотя иногда он может перегибать палку.

― Мне жаль, что твой отец доставляет тебе неприятности из-за Нэйта. Он придурок.

Я резко вскакиваю.

― Ты... знаешь, где Нэйт?

Папа намекает, что между Нэйтом и Аспен что-то было, и, возможно он прав. Он пытается заставить меня поверить, что Нэйт выбрал бы ее вместо меня, потому что она больше подходит ему.

Он знал, что у меня возникали подобные мысли, и в типичной для адвоката Кингсли Шоу манере преподносит все так, чтобы я сдалась. И ему это почти удалось.

Однако Аспен не ушла с Нэйтом. Она осталась, и думаю, что отчасти это из-за меня. И в любом случае, Нэйт никогда бы не причинил мне такой боли, и она тоже. Я только что прочувствовала ее слова. Боль в них настолько схожа с моей, что я чувствую, как она пронзает мою грудь.

Её плечи немного опускаются.

― Нет, не знаю.

― Знаешь. Ты всегда все знаешь. Если хочешь, чтобы я дала тебе шанс, скажи, где он.

― Я бы сказала, если бы знала, но я не знаю. Но одно мне известно точно.

― Что?

― Он никогда бы не отказался от тебя. Я знакома с ним достаточно долго, чтобы знать, что он не позволяет себе привязываться. Он не из тех, кто заботится о ком-то, и ты ему небезразлична. Он смотрит на тебя так, словно никогда не хочет отворачиваться.

― Но он отказался. ― Я борюсь с эмоциями в своем голосе и терплю неудачу. ― Он ушел.

― Из-за Кинга.

― Папа сказал, что он ушел по собственной воле.

― Твой отец искажает истину ложью. Он делает это постоянно. Поверь мне, он стоит за всем этим, так что, если хочешь найти Нэйта, тебе нужно нанести ответный удар.

― Он не скажет, где Нэйт, если я спрошу.

― Согласна. Не скажет. Нам нужно придумать план. ― Какое-то время она кажется задумчивой, ее глаза блестят и слишком сосредоточенные.

― Почему… почему ты помогаешь мне?

― Потому что ты моя дочь, ― она произносит это с легкостью, словно это само собой разумеющееся.

― Разве ты не должна меня ненавидеть? Все думают, что между тобой и Нэйтом что-то есть. Может, так и было, или до сих пор есть.

― Между нами с Нэйтом никогда ничего не было. Если бы мы занимались сексом, то давно бы не были друзьями. Если ты не в курсе, он перестал встречаться с женщинами, с которыми спит, потому что они ― осложнение, с которым он не хочет иметь дело. Вот откуда я знаю, что ты другая.

― И ты не против? Я имею в виду, что мы вместе.

Меня не должно волновать ее мнение, но волнует. Где-то глубоко внутри.

― Почему я должна быть против?

― Потому что он на восемнадцать лет старше, и я слишком молода.

― Ты не молода, ты женщина. А женщины имеют право делать собственный выбор.

― Папа думает иначе.

― Твой отец ― придурок.

Я вздрагиваю.

Она морщится и прочищает горло.

― Прости. Иногда я забываю, что он твой отец.

― Знаешь, он не так уж плох.

― Каждый останется при своём мнении. ― Блеск застилает ее глаза, и они темнеют, прежде чем она моргает. ― Итак, ты хочешь вернуть Нэйта?

― Конечно.

― В таком случае, у меня есть идея.

ГЛАВА 37

Кингсли

― Я беременна, папа.

Я подавился водой, которую пил, и брызги разлетелись по столу.

Есть только несколько вещей, которые могут заставить отца потерять голову. Когда моя дочь, мой маленький Ангел, сообщает мне эту новость, я почти снова впадаю в кому.

Мы ужинаем, и она просто выпаливает это так, словно говорит о том, сколько ванильного мороженого ей необходимо на этой неделе. Нет, все гораздо хуже. Когда она говорит о ванильном мороженом, она абсолютно серьезна. Сейчас она апатичная, кроткая.

Моя маленькая Гвен исчезла, и от нее осталась лишь тень. Она плохо ест и спит, и постоянно находится в этом оцепенении, в которое я не могу проникнуть.

И это не из-за отсутствия попыток.

Я готовил ее любимый зеленый чай с ванилью, но у нее на глаза наворачиваются слезы всякий раз, когда она его видит. Она больше не притрагивается к своим ванильным штучкам.

Она даже не ела мороженое в течение недели. И тогда я понял, что что-то не так. Можно заставить наркомана с многолетней зависимостью бросить наркотики, но невозможно отделить Гвен от ее ванильной одержимости.

Когда кашель утихает, я прочищаю горло.

― Что?

― Я беременна. Внутри меня ребенок. Ты скоро станешь дедушкой.

Вау. Ладно.

Когда мне говорили, что лучше всего я умею работать под давлением, никто, черт возьми, не упоминал об этом.

Как можно совладать с тем, что моя маленькая дочь беременна. В двадцать лет. От моего ничтожного бывшего друга.

Я со стуком ставлю стакан на стол.

― Это конец. Я убью этого еб*ного ублюдка.

На самом деле, я должен был убить его, когда мы впервые встретились. Тогда бы этого не случилось.

Обычно, когда я угрожаю убить Нэйта, Гвен встаёт на его защиту и пытается остановить меня. Она обнимает меня, берет за руку, потому что знает, что это успокаивает меня, но сейчас она не двигается с места и продолжает ковырять ветчину в своей тарелке.

― Тогда я стану вдовой и матерью-одиночкой. Не говоря уже о том, что твой внук останется без отца.

Мои кулаки сжимаются на краю стола, и я жалею, что у меня нет с собой зажигалки, потому что сейчас она бы мне пригодилась.

― Нэйт ― отец ребенка?

Она смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах загорается огонь. Мне всегда нравилось это в ней ― решительность и борьба. Я думал, она унаследовала это от меня, но теперь, когда приглядываюсь повнимательнее, мне кажется, что я смотрю в глаза ее матери.

Чертова Аспен.

К черту ее за то, что она мать самого дорогого в моей жизни.

Не могу поверить, что когда-то трахал ее. В юности я был чертовым идиотом, потому что влюбился в эту ведьму.

Сексуальную ведьму, но я отвлёкся.

― Конечно, он отец ребенка. Ты думаешь, я изменяла ему или что-то в этом роде? Ты воспитал меня лучше.

― Я не это имел в виду.

Хотя я, черт возьми, хотел бы, чтобы она именно так и сделала. По крайней мере, тогда я мог бы уделать его приятным и простым способом.

Теперь все усложнилось.

Моя жизнь во второй раз совершает крутой поворот из-за незапланированной беременности.

Или, может, запланированной.

Я прищуриваюсь, глядя на Гвен.

― Какой срок?

― Пять недель.

― Когда у тебя были последние месячные?

― Около шести недель назад.

― У тебя была противозачаточная инъекция. Почему она не сработала?

― Срок действия истек, и я забыла сделать новую.

― Обычно ты не забываешь о подобных вещах. Ты не из забывчивых.

― На меня столько всего свалилось: твой несчастный случай, то, что ты чуть не умер, Сьюзан, преследующая меня. Я забыла о противозачаточной инъекции.

― Сколько тестов ты сделала?

― Три.

― Ты была у доктора?

― Я ходила к акушеру-гинекологу.

― Можешь повторить то, что он или она сделали и сказали?

― Он сделал анализ крови и сказал, что я на пятой неделе беременности, в моей крови обнаружили гормон беременности, но я забыла его название. ― Она вздыхает. ― А теперь ты прекратить допрашивать меня, словно я свидетель в суде?

Я покачиваюсь на своём месте, всё ещё сузив глаза. Обычно люди не выдерживают моего быстрого допроса. Так я сокрушаю своих оппонентов, поскольку у нормальных людей уходит много времени на то, чтобы придумать ложь.

Я никогда раньше не допрашивал Гвен, но она могла знать об этом. Она пришла подготовленной к моей реакции?

― И? ― спрашивает она, вздернув подбородок.

― Что и?

― Ты собираешься поступить правильно?

― Правильным было бы сделать аборт и развестись с Нэйтом, чтобы ты могла жить своей жизнью.

― Нет!

― Гвен, послушай...

― Нет, ты послушай. Если бы мама сделала аборт, меня бы здесь не было, я бы не знала тебя и не стала бы твоей дочерью. Ей было четырнадцать, и она имела полное право избавиться от меня. Она была младше меня, чертов ребенок, и посмотри, каких высот она достигла. Это моя жизнь, мое тело, и я имею право решать, хочу я иметь ребенка сейчас, через десять лет или никогда. Я решаю, что правильно для меня, а не ты или кто-то еще, папа.

― Хорошо, иди сюда.

Я подхожу к ней и обнимаю ее, она дрожит. Черт. Нэйт был прав. Я пугаю ее, пугаю единственного человека, который когда-либо что-то значил для меня.

Она начинает плакать, прижимаясь ко мне, и снова появляется это дерьмовое чувство.

Чувство, что я, возможно, облажался как отец. Что когда нужно было, меня не было рядом.

― Ангел, перестань плакать. Ты же знаешь, я это ненавижу.

― Я не могу.

― Гвен... Я хочу для тебя только самого лучшего.

― Папа, разве ты не видишь?

Она поднимает голову и смотрит на меня своими выразительными глазами, которые пронзают мою душу.

Я так долго заботился о ней, что не понял, что она уже не ребенок.

Теперь она женщина, моя Гвен, и у нее есть чувства ― много чувств, как она сказала.

Бл*дь.

Когда она успела вырасти? Когда она была маленькой, было проще. Когда она цеплялась за меня и говорила, что ей не нужны супергерои, потому что у нее уже есть я ― ее супергерой, которого ей не нужно делить с кем-то еще.

И долгое время я искренне верил, что я единственный, кто ей нужен, но сейчас понимаю, что у нее появился другой супергерой. Тот, которого я не ожидал увидеть в этой роли, хотя должен был.

Я должен был что-то заподозрить, когда она начала прятаться и краснеть рядом с ним, а он тактично отказывался приходить ко мне домой.

Я должен был что-то заподозрить, когда она начала собирать его вещи и запрещать кому-либо прикасаться к ним. Я думал, что она боготворит Нэйта, и не мог предположить, что ее чувства к нему станут настолько глубокими, что она будет испытывать физическую боль из-за разлуки с ним.

― Что я должен увидеть? ― спрашиваю я.

― Он ― лучшее, что когда-либо случалось со мной после тебя, и если бы ты не был так ослеплен своим гневом, ты бы тоже это увидел.

― Так теперь ты меня заменяешь?

― Ты мой папа. Он мой муж. Ни один из вас не может заменить другого. Так что, пожалуйста, пожалуйста, перестань причинять мне боль, папа. Умоляю.

Ну, бл*дь.

ГЛАВА 38

Натаниэль

Я знал, что это будет трудно, но не думал, что будет настолько невыносимо.

Во мне всегда была пустота ― она пришла вместе с багажом нежеланного ребенка. Но на протяжении многих лет, я успешно с этим справлялся.

Или, по крайней мере, думал так.

Оказалось, что я только заглушал ее, не имея возможности эффективно справиться с ней. Вот почему я здесь, в глуши.

В горах.

Я много гулял и думал, в основном о ней.

Девушке, которую бросил, не сказав ни слова, потому что ее придурок-отец испытывает меня.

― Побудь некоторое время вдали от нее и воспринимай это время как неиспользованный отпуск, ― сказал он мне в тот день. ― Если она серьезно к тебе относится, то не будет двигаться дальше. Но если она все-таки двинется дальше, ты исчезнешь из ее жизни.

Он также потребовал десять процентов моих акций, что даст ему контрольный пакет в «У&Ш». Мы договорились никогда не продавать наши акции посторонним лицам или друг другу, чтобы сохранить равный баланс сил. Но он использует обстоятельства, чтобы выкрутить мне руку.

Я согласился. К черту акции и фирму, они не имеют значения по сравнению с ней.

Среди других его условий ― не говорить ей, где я нахожусь, не разговаривать с ней и никаких оправданий. Этот ублюдок хочет, чтобы она злилась на меня за то, что я ее бросил, и надеется, что это заставит ее забыть обо мне.

Но он забывает, что она такая же упрямая, как и он сам.

Если Гвинет захочет уйти от меня, она сделает это по собственной воле, а не из-за того, что он так хочет.

Но это не оспаривает того, что нынешняя ситуация ― чистая гребаная пытка. Быть отлученным от ее ярких улыбок, тихого смеха и присутствия ― все равно что медленно умирать. После того, как Кинг узнал о нас, все совсем по-другому. По крайней мере, до его ультиматума я мог видеть ее в офисе и убедиться, что с ней все в порядке.

Теперь ничего, пустота.

Теперь я цепляюсь за обрывки воспоминаний о ней и о том, как она ощущалась в моих объятиях. Я думаю о красках, которые она вливает в мою жизнь, и стараюсь не позволить им потемнеть, как моя душа.

Но это чертовски трудно. А в плохие дни, как сегодня, становится практически невозможно. Тьма, которую я тщательно хранил внутри, поглощает меня.

Я делаю глоток воды, спускаясь с вершины. В последнее время я только этим и занимаюсь: гуляю и думаю о ней. Затем возбуждаюсь и трахаю свою руку, вспоминая ее тугое тепло.

И я просматриваю ее социальные сети, как какой-то долбанутый сталкер, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Но она ничего не писала и не выкладывала уже две недели. Даже никаких фанатских новостей о её любимых Twenty One Pilots или NF. Нет даже фотографии, когда Кинг водил её на их концерты на шестнадцатилетие.

Ничего.

Молчание.

И, возможно, именно это омрачало мое настроение еще сильнее, чем разлука с ней.

Я останавливаюсь перед коттеджем. На ступеньках сидит человек, которого я ожидал увидеть в последнюю очередь, и щелкает зажигалкой. Он выделяется на фоне умиротворенной обстановки своим черным костюмом и грозным взглядом.

― Что ты здесь делаешь, Кинг?

Я снимаю рюкзак и отбрасываю его в сторону.

― Гвен сказала, что она беременна.

Я направился к нему, мои мышцы напряглись.

― Это правда?

― Нет, она солгала, чтобы я вернул тебя. Я убедился в этом, после того, как увидел поддельную справку от доктора. Это идея этой ведьмы Аспен, так как Гвен никогда бы не солгала мне. Эта женщина начинает развращать моего Ангелочка.

Я прислоняюсь к перилам деревянной лестницы.

― Если ты здесь не из-за этого, тогда зачем?

― Потому что она плачет непрерывно, и это выводило меня из себя. Я не хочу быть причиной ее слез, даже если я все еще хочу убить тебя на хрен.

― Это значит, что ты одобряешь?

Он встает на лестнице так, что возвышается надо мной, и щелкает зажигалкой.

― Она сказала, что ты ― лучшее, что случилось с ней после меня, что ты нужен ей так же, как и я. У меня нет права голоса в этом вопросе теперь, когда ты наложил свой отпечаток на всю ее жизнь. Кроме того, ты мой лучший друг. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, и прекрасно понимаю, что когда ты заботишься о ком-то, это на всю жизнь.

― Всё серьезно, Кинг. Я бы никогда не причинил ей вреда.

― Конечно же, ты не причинишь ей вреда. Если ты станешь причиной её слез, я убью тебя. Серьезно. Это место, на мой взгляд, отлично подходит для захоронения.

― Вижу, травма головы не уменьшила безумия.

― Отвали.

Он снова садится на ступеньки, щелкая зажигалкой, и я опускаюсь рядом с ним. Он не ударил меня по яйцам, так что это хороший знак.

― Как она? ― спрашиваю я.

― Подавлена. Я понял, что дело дрянь, когда она целую неделю не ела ванильное мороженое. Можешь в это поверить?

― Это рекорд.

― Знаю. ― Он опирается на ладони и смотрит в небо. ― Не могу поверить, что отдаю тебе свою дочь, ублюдок.

― Лучше я, чем дети, которые не знают, как по достоинству ее оценить.

― Это правда... И все же, черт возьми. Мысли о тебе с ней приводят меня в бешенство.

― Со временем все наладится.

― Пошел ты. Клянусь, Нэйт, я убью тебя, если ты обидишь мою маленькую девочку. Я серьезно.

― Спасибо.

Он склоняет голову набок и сужает глаза.

― Я угрожаю тебе, а ты благодаришь меня?

― Я благодарю тебя, потому что ты поставил ее выше себя. Ты чертовски эгоистичен, но не с ней.

― Либо так, либо потеряю ее. И иди на х*й, придурок. Я не эгоист. Это ты эгоист.

― Возможно, когда-то я и был таким, но я не эгоист, когда дело касается ее. Даже когда я был засранцем, все, чего хотел, это защитить ее.

― О, нет. Мы не собираемся разговаривать по душам и красить друг другу ногти.

Я смеюсь, и это первый настоящий смех с ним за долгое время.

― Вместо того чтобы красить ногти, как насчет настоящего боя, а не одностороннего, как в тот раз.

― Готовься к поражению.

― Я не собираюсь сдерживаться только потому, что все изменилось.

― Я все равно надеру тебе задницу.

― Ой, да ни п*зди.

― Эй, разве можно так разговаривать со своим тестем?

― Это единственный способ поговорить с придурком.

Он слегка улыбается, и я улыбаюсь в ответ. Мы сидим несколько минут, глядя в небо и слушая птиц.

Это наш метод общения. Молчание ― значит больше, чем слова. Он может быть шумным и в целом засранцем, но Кинг также знает, как использовать и ценить тишину.

Несмотря на его резкие слова, он дает мне шанс. И хотя он серьезно говорит о том, что убьет меня, если я причиню вред Гвинет, я точно знаю, что он также испытывает некоторое облегчение.

Возможно, он никогда мне этого не скажет, но в глубине души он рад, что это я. Кинг никогда не думал, что кто-то может быть достаточно хорош для дочери, ради которой он пожертвовал своей молодостью.

― Оставь акции себе, Нэйт. Я всего лишь проверял тебя с их помощью. ― Он щелкает зажигалкой. ― Но у меня есть одно условие.

― Какое?

― Ты должен что-нибудь придумать и заставить совет исключить Аспен из «У&Ш». Если это сделаю я, Гвен меня возненавидит.

― Ты думаешь, она не возненавидит меня? Кроме того, Аспен не уберут. Она старший партнер и лучшая из всех, кто у нас есть. Хватит думать членом.

― Я не думаю членом.

― Думаешь. Я с тобой более двух десятилетий и знаю, как ты был одержим поиском матери Гвинет. Конечно, ты не хотел, чтобы ею оказалась Аспен, но это так, и ты должен смириться.

― Черт возьми, нет.

Я качаю головой, но ничего не говорю.

Кинг и Аспен ― не в центре моего внимания. Все, о чем я могу думать, ― это как вернуть Гвинет.

Она, наверное, очень зла на меня.

ГЛАВА 39

Гвинет

Когда Нэйт вернулся, я почувствовала это.

В субботу я встала пораньше и испекла кучу кексов, которые не буду есть, а потом сказала папе, чтобы он шел на пробежку без меня.

Я села на край бассейна, сжимая в руках ванильный молочный коктейль, сняла кроссовки и погрузила ноги в воду.

Иногда это успокаивает, потому что я вспоминаю, как мы с Нэйтом занимались здесь необузданным сексом. Но иногда все, о чем я могу думать, ― это когда папа пытался его утопить.

Я отгоняю этот образ и беру молочный коктейль, затем поднимаю его к солнцу и смотрю на него.

― Что с тобой не так, приятель? Почему ты такой безвкусный?

― Разговариваешь с молочным коктейлем?

С тех пор как я встала сегодня утром, у меня было какое-то предчувствие, но это ощущение и реальная действительность ― совершенно разные вещи.

Потому что звук его голоса после такого долгого времени подобен ударной волне, которая сейчас распространяется по мне, зажигая мои нервные окончания.

Боже. Его голос, эта насыщенная глубина в нем, закручивает меня в тугую петлю.

Когда Нэйт смотрит на меня сверху вниз, его лицо закрывает солнце. Если звук его голоса вводил меня в ступор, то вид его сильных черт лица практически воспламенил меня ― бассейн не смог бы меня остудить.

Прошло всего пару недель с тех пор, как я видела его в последний раз, но мне кажется, что мы не виделись годы. Может, даже десятилетия.

Я вглядываюсь в его лицо ― в его черты, красоту. Его щетина стала гуще, а плечи шире. Они настолько широки, что скрывают солнце и мир за ними. Они закрывают все, кроме него.

Человек, который однажды растоптал мое ванильное сердце, но все равно заставил его чувствовать себя любимым и ценным.

Человек, без которого я не могу спать, потому что он ― покой, усмиряющий мой разум.

― Ты здесь.

― Похоже на то.

― Почему… Где ты был?

― В коттедже в обязательном отпуске по приказу Кинга.

Тот факт, что он вернулся, что он на самом деле здесь, и я не сплю, вызывает дрожь возбуждения. Мне хочется вскочить, обнять и целовать его до тех пор, пока не перестану дышать.

Но я этого не делаю.

Вулкан, который был превращен в пепел после его исчезновения, снова оживает, и огонь поглощает меня.

И его.

Я резко встаю, оставив молочный коктейль на бортике бассейна.

― И ты не мог сказать мне об этом? Как ты мог просто уйти?

― Кинг не позволил. Он испытывал меня.

― Тогда почему ты сейчас здесь?

― Потому что он наконец-то одобрил.

― Он... одобрил?

О, боже. Так вот почему он улыбнулся мне и обнял перед тем, как уйти сегодня утром? Потому что знал, что Нэйт вернулся, и он одобряет это?

Я знаю, что должна быть счастлива, и я счастлива, но это омрачено горечью, которая подкатывает к горлу.

― А что, если бы он никогда не одобрил? Ты бы держалась в стороне долгие годы?

― Нет, бл*дь. Я просто дал ему немного остыть, установив между нами некоторую дистанцию.

― Мне не нравится это слово. Дистанция.

Он обхватывает мои щеки ладонями.

― Я бы никогда не оставил тебя по доброй воле, Гвинет. Ты тот человек, который, как мне казалось, никогда не был мне нужен, но с тех пор, как мы сблизились, моя жизнь без тебя кажется неполноценной.

― Потому что я немного чокнутая?

― Потому что ты особенная. И потому что ты понимаешь меня так, как никто и никогда. Я имел в виду то, что сказал. Я не испытываю чувств, никогда в них не верил, это сложно, ведь собственные родители не хотели меня. Как и ты, я презираю свои дни рождения, потому что они напоминают мне, что мое существование не имеет значения. Но все изменилось с тех пор, как ты встала на цыпочки и поцеловала меня в свой восемнадцатый день рождения. Я хотел схватить тебя за талию и поцеловать в ответ, хотя никогда не целуюсь.

Мое сердце колотится, а глаза увеличиваются в размерах, не верю своим ушам. Не верю в то, что только что сказал Нэйт.

― Ты хотел поцеловать меня?

― Больше, чем когда-либо хотел чего-либо, но я не мог, потому что все, о чем я мог думать, это то, что ты ― дочь Кинга. Вот почему я избегал тебя последние пару лет. Я хотел оттолкнуть тебя, но ты не сдавалась.

― Да, папа учил меня никогда не сдаваться. Особенно в отношении тех, кто мне дорог.

― Тогда я должен быть благодарен ему.

― За то, что научил меня не сдаваться?

― И за то, что он был пьяным идиотом и зачал тебя в столь юном возрасте.

― Да, я тоже.

― Мне повезло, что я нашел тебя.

― Даже если я иногда пуста?

― Я тоже иногда бываю пуст.

― Это не проблема. ― Я протягиваю руку и провожу ею по его щетине. ― Мы можем наполнить друг друга, потому что это и есть любовь, Нэйт. Бывают плохие дни и хорошие. Да, плохие дни могут быть тяжелыми и сопровождаться множеством пустых всплесков, красных меток и негативных чувств. Но это тоже нормально, потому что мы рядом, чтобы подхватить друг друга, когда падаем. Мы здесь для того, чтобы превратить плохие дни в хорошие, потому что нам это под силу. Не знаю, как насчет остального мира, но мы с тобой вполне можем это сделать. Знаешь почему?

Он хватает мою руку, лежащую на его щеке, и проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони, вызывая у меня легкую дрожь.

― Почему?

― Потому что мы команда, Нэйт. Только ты и я.

― Ты чертово сокровище, ты знала об этом?

― Нет, так что тебе придется говорить мне об этом каждый день.

― Я, черт возьми, так и сделаю. Помнишь, ты пыталась найти мне хобби?

― Да.

― Тебе больше не нужно искать. Я нашел.

― Правда? И что же это? О, настольные игры?

― Нет.

― Тогда что же?

― Ты.

― Я-я?

― Как думаешь, почему я соглашался делать все то, что ты планировала?

― Я думала, ты просто пытался меня успокоить.

― Я не настолько бескорыстен. Я делал это, чтобы проводить с тобой больше времени, и чем дольше я это делал, тем сильнее ты привлекала меня.

― Я рада, что была настойчива.

― Я тоже рад. ― Он подносит мою руку к своим губам и целует ладонь так нежно, что я таю. ― Я знаю, мы договорились развестись, когда тебе исполнится двадцать один год, но мне невыносима мысль о том, что я буду вдали от тебя. Последних двух недель было достаточно, чтобы хватило мучений на всю жизнь.

― Я тоже не могу быть вдали от тебя, даже если папа против.

― Значит, ты останешься моей женой?

Я прикусываю нижнюю губу.

― Люди начнут болтать.

― К черту их.

― Значит, я могу называть тебя своим мужем на людях?

― Всегда. ― Он тяжело дышит, его рубашка натягивается от глубины вдохов и выдохов.

― Я люблю тебя, малышка. Я влюблен в твою красочность так же сильно, как и в твою пустоту.

― Я тоже люблю тебя, Нэйт. Мне кажется, я люблю тебя уже много лет.

― Мне кажется, я люблю тебя с тех пор, как ты меня поцеловала, и буду показывать, как сильно тебя люблю, до конца наших дней.

― О, Нэйт.

Я встаю на цыпочки, и точно так же, как в тот день два года назад, когда он влюбился в меня, мои губы прижимается к его.

ЭПИЛОГ 1

Натаниэль

Три года спустя

Что-то не так.

Потому что Гвинет избегает меня.

Она никогда не избегает меня.

Даже когда говорит, что я веду себя как придурок и иногда вывожу ее из себя. Вместо того чтобы повернуться ко мне спиной или дуться, она запрыгивает ко мне на колени и заставляет учить ее, как себя вести.

Но теперь она избегает меня.

На протяжении двух дней.

Она также просматривала список негативных слов перед сном, что делала редко. За последние три года она стала больше работать над собой и лучше справляется со своими эмоциями. У нее даже появился список позитивных слов, которые заставляют ее улыбаться, смеяться и поднимают ей настроение.

Однако список, который она просматривала, ― негативный. И она делала это два вечера подряд.

― Мой Ангел наконец-то поняла, что быть с тобой ― это ошибка, ― сказал Кинг, когда я спросил его, рассказывала ли она ему что-нибудь. ― Теперь она разведется с тобой и вернется ко мне.

― Иди на х*й, Кинг.

― Эй, разве можно так разговаривать со своим тестем, ублюдок?

Нет нужды говорить, что от него нет никакой пользы. Несмотря на то, что он уже не так против наших отношений, как когда мы только сошлись, он продолжает действовать мне на нервы, за что, конечно, я отплачиваю ему сполна.

Я спросил Аспен, не упоминала ли Гвинет о чем-нибудь, но и она ничем не помогла.

Я даже подумываю позвонить Себастьяну, но к черту этого маленького негодяя, он только и делает, что дразнит меня при каждом удобном случае.

Мы с племянником теперь в основном вне влияния моих родителей, как бы они ни пытались заманить нас обратно в клан Уиверов.

Когда впервые появилась новость о нашем с Гвинет браке, пресса была во всеоружии, но у Кинга, Аспен и меня был план. Как только Кинг объявил, что он одобряет наш союз, история стала скучной, и они перешли к следующей горячей теме.

Я рад, что Гвинет не втянули в это, потому что моя чертова сумасшедшая жена стояла бы рядом со мной и говорила им: да, я люблю его. Какого хрена вы вообще суете в это нос?

Она сама сказала мне об этом. Что она покажет средний палец любому, кто нас осудит.

Иногда на нас все еще косятся, но на самом деле это не имеет для нас значения, поскольку мы всегда жили в мире, изолированном от остальных.

Выходные мы проводим в походах или выводим Кинга из себя. Мы редко работаем вместе, потому что она сосредоточена на семейном праве, но мы постоянно обсуждаем дела. Она страстная, моя Гвинет, и я мог бы провести остаток своей жизни, слушая, как она говорит о вещах, которые ее интересуют, а это, как правило, юриспруденция, я и секс.

Ей никогда не бывает достаточно, и мой член обожает ее за это. Я никогда ни с кем не был так сексуально совместим, как со своей прекрасной женой. Дело даже не в самом акте, а в чувствах, которые связаны с ним. Речь идет о гребаной принадлежности, которую я, счастливый ублюдок, нашел.

Каждый день я стараюсь, чтобы она это чувствовала. Я стараюсь не словами, а делом доказать, как много значит для меня ее присутствие.

А поскольку мы ― мир друг друга, меня бесит, когда она весь день избегает меня.

Поэтому, когда возвращаюсь в тот самый дом, который мы купили вместе после того, как три года назад провели настоящую свадебную церемонию, я готов докопаться до сути.

Я ставлю свой портфель на столик.

― Гвинет? Где ты, малышка?

― Сюрприз!

Она выпрыгивает передо мной, ее глаза переливаются всеми цветами радуги, и широкая улыбка озаряет лицо.

Я отслеживаю каждое ее движением, начиная с того, как платье обтягивает грудь и ниспадает до колен, и заканчивая тем, что ее белые кроссовки расшнурованы.

― Что за сюрприз?

Она прыгает на меня, руками обвивая мою шею, а ногами обхватывает мою талию. От неожиданности я на шаг отступаю, а затем обхватываю руками ее за спину.

― Я. Я ― сюрприз

― Хмм. Значит, ты расскажешь, почему избегала меня?

― Я не избегала тебя, я планировала вечеринку по случаю твоего дня рождения, и да, знаю, что тебе не нравятся твои дни рождения, но ты заставил меня снова полюбить мои дни рождения, и я планирую сделать то же самое. Я собираюсь сделать что-нибудь хорошее во время твоего праздника, чтобы ты забыл, что твои родители не хотели тебя, и вместо этого будешь вспоминать обо мне. Точно так же, как я вспоминаю тот поцелуй, когда мне исполнилось восемнадцать.

Эта гребаная женщина сведет меня с ума.

― Тогда почему ты пялилась в свой список?

― Из-за слова «беспокойство». Я была уверена, что ты догадаешься о готовящемся сюрпризе.

― Я не догадался, но ты вроде как только что рассказала мне все.

― Потому что я твой ранний подарок на день рождения.

― Хм, правда?

― Да, я буду твоей хорошей и плохой девочкой сегодня вечером.

― Что, если я скажу тебе вести себя прилично?

― Слишком поздно. ― Она прикусывает нижнюю губу и бормочет: ― Под этим на мне ничего нет, муж.

Я стону, крепче обхватывая ее руками.

― Я собираюсь трахнуть тебя так, как ты того заслуживаешь, жена.

― Да, пожалуйста.

А потом мои губы касаются ее, я несу ее в спальню, и когда опускаю ее на пол, она смотрит на меня яркими разноцветными глазами, которые заглядывают прямо в мою душу.

Раньше я думал, что мне нравится ее взгляд, но оказалось, что я обожаю, когда эти завораживающие глаза смотрят только на меня.

ЭПИЛОГ 2

Гвинет

Год спустя

― Не плачь… Я здесь... ― хриплю я, похлопывая рукой по пухлой груди, а другой придерживаю другую пухлую попку, чтобы она могла пососать мою грудь.

Только... в моих руках ничего нет. И я лежу, хватаясь за матрас.

Я вздрагиваю, открываю глаза.

В поле зрения попадает наша спальня с задернутыми шторами, благодаря которым в комнате темно, хотя часы на стене показывают десять утра. Нащупываю радио няню, мое сердце бьется так громко, что слышно в ушах.

Вот черт.

Дерьмо.

Где мои малыши? Я отчетливо помню, как заснула, кормя грудью Лили и укачивая Логана, около двух часов ночи.

Я потеряла их? Нэйт одну ночь в неделю проводит в офисе, работая допоздна, одну ночь, и я теряю наших близнецов?

Им три месяца ― думаю, я забеременела за день до дня рождения Нэйта год назад. Как только мы узнали новость, я была в экстазе, чего нельзя сказать обо всех остальных. Папа спрашивал, справлюсь ли я с учебой в юридическом колледже и всем остальным, но я сказала, что если он смог, то и я смогу.

Кроме того, Нэйт не позволял мне делать ничего самой. Он заботился обо мне больше, чем раньше, и терпел мое взбалмошное поведение. В первом триместре я была в эмоциональном раздрае и плакала из-за самых глупых вещей, но Нэйт вытирал мои слезы и просто обнимал.

А затем трахал, потому что это помогало справиться с гормонами ― по крайней мере, так я ему говорила.

Он растирал мои распухшие ноги и держал меня за руку на протяжении всего процесса родов. Хотя уверена, что и он, и папа угрожали подать в суд на врача и больницу, потому что они не облегчили мою боль.

Одно дело, когда тебя опекает один заботливый мужчина, но когда их два, и папа и Нэйт ― иногда это просто кошмар.

Но только иногда, потому что мне повезло, что у меня самый лучший папа и самый лучший муж в мире.

Муж, который помогает мне во всем. То, что я решила, что хочу детей сейчас, не значит, что он позволил мне бросить учёбу в юридическом колледже или отодвинуть ее на второй план. Он знает, что это моя мечта, и это важно.

Именно поэтому он заботится о наших новорожденных большую часть времени, даже несмотря на наличие няни. Нэйт напоминает мне папу, который не доверял меня няням, когда я была маленькой, и всегда наблюдал за ними через камеры и тому подобное. Он часто напоминал им о судебных исках, которые может подать против них, потому что он слишком дотошный.

Нэйт ведет себя так же с нашими детьми, но его методы более изящные. Он никому не угрожает, а доносит свою точку зрения только с помощью обычной манеры речи. Эта восхитительная строгая манера, которой я не могу насытиться.

Наши близнецы, Логан и Лили, мягко говоря, капризны, но Нэйт успешно укладывает их спать. Прошлая ночь была единственной, когда он собирался провести всю ночь в офисе с момента их рождения.

И я, очевидно, все испортила, потому что они пропали.

Слезы застилают мне глаза, и я готова устроить истерику эпических масштабов, но тут замечаю возле своей руки записку.

Я приказываю Алексе включить свет, и, наконец, выдыхаю, читая записку, написанную красивым характерным почерком Нэйта.

Близнецы со мной и Кингом в саду. Спи спокойно и ни о чем не беспокойся.

P.S. С днем рождения, малышка. У меня есть планы на нас, как только выгоню твоего папашу. А пока я оставил тебе подарок на прикроватной тумбочке.

Страх за безопасность моих детей исчезает, и на смену ему приходит яростная привязанность к их отцу. Как, черт возьми, я оказалась с этим мужчиной? Каждый день я просыпаюсь с еще большим благоговением перед ним, чем накануне.

Я беру коробку с прикроватной тумбочки, и, открыв ее, обнаруживаю внутри фотоальбом. На первой странице ― фотография, на которой папа запечатлел нас с Нэйтом и близнецами. Мое лицо залито счастливыми слезами, а Нэйт целует меня в лоб.

Наша первая семейная фотография.

Прежде чем успеваю расчувствоваться, замечаю сложенный листок бумаги на обложке альбома. Мои пальцы немного дрожат, когда я открываю его и узнаю почерк Нэйта.

Гвинет,

Я встретил тебя в день твоего рождения.

Кинг испугался, обнаружив на пороге своего дома младенца, и решил, что это хорошая идея ― позвать своего заклятого врага для урегулирования кризисной ситуации.

По правде говоря, я планировал посмеяться над ним и его беспечностью, но когда добрался до его дома, ты плакала навзрыд, а он был взволнован, и я предположил, что ты, вероятно, голодна.

Он пихнул тебя в мои руки и, как сумасшедший, помчался на кухню. Это был первый раз, когда я держал ребенка на руках, и в лучшем случае это было довольно неловко, но затем кое-что случилось.

Ты перестала плакать.

Просто перестала плакать.

Ты смотрела на меня своими разноцветными любознательными глазами, которые каким-то образом пронзили мою грудь.

С тех пор ты всегда занимала особое место в моей жизни. Возможно, я не был любящим дядей, но я верил, что забочусь о тебе не меньше, чем Кинг. Именно поэтому следил за тем, чтобы никто не издевался над тобой и не доставлял неприятностей. Точно так я поступал со своим племянником.

Но шесть лет назад ты все разрушила.

Когда поцеловала меня на свой восемнадцатый день рождения.

Когда встала на цыпочки, проигнорировав весь здравый смысл и прильнула своими губами к моим, словно ждала этого всю жизнь.

В тот момент ты разрушила все мои представления о тебе. Вместо того чтобы быть похожей на моего племянника, ты посеяла в моей голове другие образы. Образы, которые я не должен был создавать о гораздо более молодой дочери моего лучшего друга.

Я не должен был думать о том, чтобы поднять тебя на руки, прижать к ближайшему предмету и целовать до тех пор, пока ты не сможешь дышать.

Я правда хотел это сделать.

И ненавидел тебя за это.

Не только потому, что это испортило наши беззаботные отношения, но и потому, что, как бы ни старался, я больше не мог думать о тебе, как о дочери Кинга.

Те два года были чистой пыткой, малышка. Я так долго колебался между тем, чтобы поступить правильно, и тем, чтобы заявить на тебя права. Вот почему я избегал тебя и не мог находиться с тобой в одной комнате, я не доверял себе и боялся все испортить и тем самым причинить боль Кингу. Тем более я понятия не имел, насколько глубоки мои чувства к тебе.

Однако, как только ты стала моей женой, моя выдержка пошла под откос. Я виню в этом твою живую энергию, которой мне всегда не хватало, и твою решимость, способную раздробить камень.

Даже такой крепкий, как я.

Ты не только разрушила стены, построенные мной, но и соединила все разрушенные части воедино. Ты сделала это аккуратно и с такой любовью, что я уже не могу представить своего существования без тебя.

Без твоей жизнерадостности.

Без твоего сочувствия.

Ты добавила красок в мою жизнь, таких же ярких, как твои глаза. Каждый день, просыпаясь и глядя в эти глаза, видя твою заразительную улыбку, я чувствую себя самым счастливым ублюдком на свете.

Спасибо, что выбрала меня.

Спасибо, что не бросила меня.

Спасибо, что стала моей женой и матерью моих детей.

Люблю,

Натаниэль.

К тому времени, как я заканчиваю читать, по моей щеке скатывается слеза.

Можно ли влюбиться в кого-то заново? Потому что, думаю, это только что произошло. Я так бесповоротно влюбилась в этого человека, что иногда это пугает меня до чертиков.

Он сказал, что не может представить свою жизнь без меня, но для меня это немного по-другому. Я не могу представить себе мир, в центре которого нет его.

Не могу представить себе мир, в котором он не был бы моим мужем и отцом моих детей.

Аккуратно убрав письмо в фотоальбом, кладу его на тумбочку и встаю с кровати. Быстро привожу себя в порядок и надеваю первые попавшиеся шорты, майку и кроссовки, а затем выбегаю на улицу.

Нэйт стоит, держа Лили на руках, а папа сидит и укачивает Логана, пока тот сосет бутылочку.

Вид моих малышей никогда не надоедает. Мне кажется, каждый раз, когда их вижу, я влюбляюсь в них все больше и больше. Они такие маленькие и невинные, и я готова отдать за них свою жизнь.

И причина, по которой они у меня есть, находится прямо здесь, как всегда, важнее, чем весь мир.

Нэйт одет в черные брюки и белую рубашку, подчеркивающую его мускулистую фигуру. Клянусь, с годами этот мужчина становится красивее. Это должно быть незаконно, чтобы кто-то в сорок лет выглядел так восхитительно привлекательно, но я не жалуюсь.

Он по-прежнему самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, и всегда будет таким.

Я подбегаю к нему, обвиваю руками его талию, обнимая его и Лили, затем встаю на цыпочки и целую его. Одной рукой он держит нашу дочь, а другой притягивает меня к себе, углубляя поцелуй.

Мои чувства обостряются, я таю в его объятиях и теряюсь в притягательном вкусе. Сколько бы он ни целовал меня, интенсивность поцелуев не исчезает. На самом деле, это потрясающие ощущения, как в тот первый раз, когда он поцеловал меня у бортика бассейна.

Он целует меня уже на протяжении многих лет, но все еще кажется, что он целует меня в ответ за то, что не поцеловал в мой восемнадцатый день рождения.

Он целует меня уже много лет, и я не могу насытиться.

И, наверное, никогда не смогу.

― Доброе утро, муж, ― выдыхаю я, когда мы отрываемся друг от друга.

Темный отблеск желания светится в его глазах, когда он негромко говорит:

― Доброе утро, жена.

― Спасибо за подарок на день рождения. Я в восторге от него и от тебя.

Позади меня раздается покашливание, прежде чем рядом с нами появляется папа, неся Логана и озираясь по сторонам.

― Я здесь, если никто не заметил.

― Привет, папа. ― Я целую его в щеку.

― Значит, теперь у тебя есть папа?

― Твоя ревность слишком очевидна, Кинг, ― ухмыляясь, говорит Нэйт.

― Заткнись, похититель дочери.

― Папа.

Я хватаю его за руку, смеясь, а он только качает головой. Поскольку он слишком опекает меня, невозможно заставить его перестать подкалывать моего мужа при каждом удобном случае.

Даже несмотря на то, что ему нравится, как Нэйт заботится обо мне.

― И прекрати ППЧ (прим. пер.: ППЧ ― Публичное проявление чувств ― акты физической близости, которые могут расцениваться как непристойные действия) в присутствии моих внуков. Дай мне Лили. ― Папа практически выхватывает ее и держит в каждой руке по близнецу, начиная разговаривать с ними. ― Вы двое все равно предпочитаете своего дедушку, да?

Я улыбаюсь, когда он разворачивается и направляется с ними в дом, но улыбка прерывается, когда Нэйт обхватывает меня за талию сзади и кладет подбородок мне на плечо.

― Хорошо поспала?

Его слова, сказанные мне в шею, вызывают дрожь.

― Да, и у меня только что было самое лучшее утро. ― Я поворачиваюсь к нему лицом и прижимаю ладони к его груди. ― Спасибо за фотоальбом и письмо. Я буду бережно хранить их до самой смерти.

― Это не обязательно.

― Слишком поздно. Я уже выучила его наизусть.

Он улыбается, и я оказываюсь в ловушке. С какой легкостью он улыбается рядом со мной. Иногда кажется, что я ― единственная причина его улыбки, и мне это эгоистично нравится.

Мне нравится, что я ― его мир в той же степени, что и он ― мой.

― С днем рождения, жена.

― С годовщиной, муж.

Между его бровями появляется небольшая морщинка.

― С годовщиной?

― День, когда ты влюбился в меня. ― Я глажу его по щеке. ― Это было через несколько лет после меня, но все в порядке. Теперь ты застрял со мной.

― Вот тут ты ошибаешься, малышка. Ты единственная, кто застрял со мной.

И тогда он прижимает меня к себе и целует со страстью, которая предрешила мою судьбу.

Нашу судьбу.

Я принадлежу ему, а он ― мне.

Наверное, с моего рождения.

КОНЕЦ